/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy

Заря над Скаргиаром

Ирина Ивахненко

Этот роман был закончен в 1998 году. Тогда не было интернетов, а распространенные штампы фэнтези еще не сформировались. Может, поэтому у меня нет эльфов, попаданцев, мифологическая система не взята у скандинавов или кельтов.

Ивахненко Ирина Анатольевна

Заря над Скаргиаром

Пролог

Сначала несколько слов о месте действия. Все события этой книги происходят в Скаргиаре, который представляет собой полуостров, расположенный к юго-западу от некоего материка и соединенный с этим материком узким перешейком. Поперек перешейка расположен Алагер, или Белая Степь. Климат Алагера суров: холодная снежная зима сменяется сухим знойным летом, к тому же в степи постоянно дуют сильные ветры. С юга Алагер окаймляют горные хребты: Баяр-Хенгор, Броглон и Фалькатар, отгораживая перешеек от основной части Скаргиара, так что Скаргиар относительно изолирован.

К юго-западу от горной страны Баяр-Хенгор расположено внутреннее море Асфариг. Благодаря притоку воды из главных рек Скаргиара — Ривалона, Амалькаделира, Юнграй и Эрердуна, берущих свое начало в ледниках горных хребтов, вода в море слабосоленая и пригодна для питья. С внешними морями море Асфариг соединяется Гуаранским проливом.

Климат Скаргиара разнообразен. Помимо упомянутых горных стран с типичным для них холодным и сухим климатом, на юго-востоке и крайнем западе Скаргиара расположены целинные и солончаковые степи. Восточное побережье моря Асфариг в дельте рек Амалькаделир и Ривалон покрыто лесами, а в нижнем течении Ривалона раскинулись плодородные луга, покрытые редколесьем.

Фауна Скаргиара представлена множеством видов, начиная с простейших и заканчивая млекопитающими. Но для нашего повествования особый интерес представляет один любопытный вид, который занимает в иерархии живых существ этого мира высшую ступень. Речь идет об авринах.

Аврины в некотором отношении похожи на людей: у них, как и у нас, одна голова, две руки и две ноги. Они обладают развитым речевым аппаратом и способностью к абстрактному мышлению. Но, в отличие от Homo sapiens, их наследственность гораздо более подвижна и допускает такие мелкие отклонения анатомии, как различное число пальцев на руках и ногах, наличие или отсутствие роговых выростов на определенных частях головы, разную длину хвоста, а также прочие различия в строении скелета. Количество пальцев на руках у них колеблется от трех до шести, на ногах — от одного до четырех.

Тела авринов покрыты шерстью. В основном шерсть гладкая и короткая, плотно прилегающая, но бывает, что на разных участках тела и в особенности на голове шерсть длиннее. Цвет шерсти может быть самый разный, но в основном преобладают светлые тона.

Все эти особенности объясняются тем, что аврины произошли от различных предков. Эти предки, принадлежавшие к разным видам, могли свободно скрещиваться между собой, поскольку понятия не имели о теории Дарвина. В результате оказалось, что аврины вобрали в себя понемногу от всех зверей, населявших Скаргиар. Но, произойдя от зверей и обретя способность мыслить и говорить, аврины осознали свою звериную сущность и поспешили отмежеваться от нее, гордо назвавшись мыслящими (что в переводе и означает «аврины»). Они стали отрезать себе хвосты, чтобы на всю жизнь поставить на своих телах знак принадлежности к высшей породе.

Аврины чувствовали, как зыбка и непрочна та грань, которая отделяет их от животных. Немало было в истории примеров, когда потомство авринов и животных становилось авринами и занимало в обществе подобающее место. Но этого старались не допускать, ограждая всевозможными табу. Еще больше было примеров, когда дети авринов в силу своей недоразвитости не могли говорить или не обнаруживали достаточных умственных способностей, чтобы считаться авринами. Таких детей без сожаления выкидывали, и они по большей части погибали. Этим сравнительно простым, хотя и жестоким путем общество избавлялось от умственно отсталых.

Сначала аврины жили небольшими группами, питались кореньями и ловили всякую живность. Но впоследствии, развиваясь, они стали объединяться в поселения, строить себе жилища, а затем приручать диких животных.

Первыми одомашненными животными стали гропалы. Их разводили ради мяса и шкур, а когда аврины изобрели ткачество — и ради нежного тонкого пуха, растущего у них на шее и животе, из которого получали пряжу.

Осев на земле, аврины стали выращивать данар — род злака, а также овощи — гильян и пину. Вблизи гор, где залегали руды, аврины научились выплавлять металлы, а на реках — строить лодки. Те же, кто жил в степях, приручили берке.

Берке были намного норовистее гропалов. Ели они растительную пищу, но если на них нападал хищник, равный им по силам, они терзали его зубами. До этого, правда, дело доходило редко: берке были очень резвы и могли бежать много часов подряд без устали. Именно это и побудило авринов приручить их, чтобы ездить на них верхом и перевозить разные грузы.

Ко времени приручения берке общество авринов уже начинало утрачивать свою однородность: одни становились богаче и брали других к себе в услужение. Многие аврины сами выбирали себе управителей, которые должны были заботиться о делах общины и за это получали от нее плату. Сначала управителей выбирали на определенный срок, но потом они стали избираться пожизненно и получили право передавать свою власть и обязанности по собственному усмотрению. Управители отдельных общин также выбирали себе начальников, и это привело к образованию княжеств.

Князья начали спорить между собой за лучшие земли и воевали из-за этого. Одни князья побеждали других и брали их народ под свою опеку. Те, кому удавалось установить свою власть на возможно большей территории, становились королями.

Были у авринов также культы и религии. В их пантеоне были крупные божества, в которых верили все, боги средние — покровители какой-нибудь местности, и мелкие божки, вплоть до фетишей, которые могли принадлежать семье или даже одному аврину.

Главных божеств было три: Матена, Нур и Ранатра. Первые два бога принадлежали свету и олицетворяли женское и мужское начала. Ранатра же считалась божеством тьмы и была двуполой, но об этом редко вспоминали и приписывали ей женскую суть.

Все три божества произошли из первозданной серой пустоты и долго делили сферы влияния. В результате Матена стала богиней неба, Нур — богом земли и воды, а Ранатра — богиней подземного мрака, который, как считали в Скаргиаре, отделен от земной поверхности скритом, представляющим собой очень прочный каменный щит.

Соответственно своей стихии каждое божество имело свою магию и свой характер. Матена, как богиня верхнего мира, управляла луной, звездами, облаками, дождями, ветрами и радугой, покровительствовала искусствам, будила в авринах стремление ко всему неземному и возвышенному, развивала интуицию и мечтательность.

Нур, как покровитель среднего мира, был богом земледельцев, ремесленников и всех, кто занимался науками. Солнце, единственное из всех небесных светил, принадлежало к его стихии, поскольку считалось связанным с землей. Нур благоволил земным радостям и бесхитростным утехам, в отличие от вычурной Матены.

Культ Ранатры возник позже первых двух. Ранатра издревле считалась злым божеством, которое имело под своим началом легион чертей и демонов и несло с собой несчастья и болезни. Но впоследствии аврины стали обращаться к Ранатре для наведения порчи на своих недругов.

Каждый аврин от рождения подпадал под покровительство одного из божеств в соответствии с временем суток, когда он родился. Рожденные днем считались детьми Нура, рожденные ночью — детьми Матены, ну а детьми Ранатры становились те, кто появился на свет во время солнечных и лунных затмений. Считалось, что божество-покровитель влияет на характер своих детей и передает им свои черты.

Религиозные догмы и положения были изложены во многих источниках, но главным из них по праву считается книга Нагана-Сурра. Эту книгу признают представители всех культов Скаргиара.

Помимо главных богов существовали также боги — покровители городов (обычно это были духи их основателей), духи гор, степей, лесов, рек, озер, охранители отдельных домов и индивидуальные божки. Им поклонялись, особенно те, чья жизнь была тесно связана с природой: земледельцы, охотники, скотоводы, а также путешественники.

До некоторого времени у авринов не существовало единого летосчисления, и они пользовались самыми разнообразными системами, если вообще пользовались какими-либо системами. За точку отсчета бралось какое-нибудь заметное событие, вроде засухи или землетрясения. Зачастую аврин отсчитывал годы от собственного дня рождения. Впоследствии за точку отсчета был принят год начала записей в Первой Летописи, которую начали вести в Вишере — большом культурном и религиозном центре на озере Лагват. Оттуда эта система отсчета распространилась по всему Скаргиару.

Кроме системы Первой Летописи, в Скаргиаре существуют и другие системы, например, системы отсчета лет с момента образования какого-то государства. Но этими системами пользуются только для архивов и в особо торжественных случаях, потому что при согласовании систем возникают определенные неудобства. К тому же, такие древние королевства Скаргиара, как Гедрайн и Буистан, не могут пользоваться этими системами по той простой причине, что никто не знает, когда они были основаны.

Год у авринов делится на двенадцать месяцев, в каждом месяце у них двадцать четыре дня — по шесть дней в каждой из четырех недель; итого — 288 дней. Всего в году 292 дня, и четыре оставшихся дня называются Первым Днем весны, лета, осени и зимы соответственно. Год начинается весной, и Первый День весны значит для авринов то же самое, что для нас — Новый год.

В скаргиарских сутках двадцать четыре часа, в часе — шестьдесят минут. Вся система счисления у авринов связана с числом 12: это объясняется тем, что именно двенадцати кратно количество пальцев на руках у большинства авринов. Так и в авринском веке не сто, а сто сорок четыре года — двенадцать раз по двенадцать.

Все аврины принадлежат либо к мужскому, либо к женскому полу. Различия между полами не так заметны, как у людей; главное внешнее отличие заключается в том, что у самок на груди находятся развитые молочные железы. Непосредственно же половой аппарат у особей обоего пола заключен в брюшной полости и снаружи не виден. У большинства авринов внизу живота и в области промежности шерсть не так густа, как на других участках тела. Появление первой набедренной повязки связано прежде всего со стремлением защититься от холода, а не с сексуальными табу, призванными ограничить рост популяции, как полагают некоторые. Первоначально нагота не была для авринов чем-то запретным и неприличным; только впоследствии, когда одежда обрела функции сословных различий, нагота постепенно перешла в разряд табу. До сих пор в Скаргиаре во многих социальных группах этому не придают большого значения, и даже в среде аристократии неприличной считается не сама нагота, а только подчеркнуто сексуальное поведение, ее сопровождающее. Если такое поведение отсутствует, отсутствует и табу.

Язык у авринов сначала был общий, но впоследствии отдельные группы авринов обособились, и возникли различные диалекты. Ко времени нашего повествования аврины разделились на отдельные народы, каждый из которых пользовался своим языком. В разные периоды своей истории аврины пользовались различными алфавитными системами, однако все они были несовершенны и не отвечали требованиям языка. Со временем был найден наилучший вариант, ставший общеупотребительным для всего Скаргиара. Этот алфавит был составлен в Валиравине — монастыре в Баяр-Хенгоре.

Вот те немногие сведения, которые необходимо знать о Скаргиаре и его обитателях, прежде чем проникнуть за завесу времени и пространства, что скрывает от нас славные деяния героев других миров и эпох. Загадочный мир, такой далекий и в то же время неуловимо близкий, раскроет свои тайны перед каждым, кто осмелится стереть черту, отделяющую реальность от фантазии, и погрузиться в пучины неизведанного.

ЧАСТЬ 1 О культах, явных и тайных

Глава 1

Горы стоят, седые и безмолвные. Ветер, только ветер овевает их заснеженные вершины, разгоняя утренний туман. Взошедшее солнце золотит неприступные пики, что гордо вздымаются к самому небу. Баяр-Хенгор… Вершина мира, обитель вечных тайн и небесного покоя. Строгие и величавые стоят горы, взирая на проходящие мимо века, и словно бросают вызов времени, неспособному их изменить.

Да, не таким спокойным был Баяр-Хенгор в морозную зимнюю ночь, когда разразилась та гроза. Любая гроза зимой в горах — большая редкость, а уж такой грозы, как эта, не упомнят и старожилы. Даже в летописях Валиравинского монастыря за всю историю его существования — а существует он уже более двух тысяч лет — такого случая не записано.

Гроза пришла с запада. Вечер накануне был тих и ясен, по небу скользили легкие розовые облачка, подсвеченные заходящим солнцем, а воздух был так прозрачен, что далекие сизые горы, казалось, можно достать рукой. Но вот сгустились сумерки, и когда последний отблеск зари погас на небосклоне, из-за гор налетел ураган. Небо потемнело в один миг, и звезды проступили на нем, повиснув редкими огнями в черной пустоте. Клочковатые разорванные тучи, принесенные ураганом, проносились по небу и повисали над головой, постепенно заслоняя белесой пеленой и звезды, и небо до самого горизонта. На горы опустилась кромешная тьма, воздух стал спертым и влажным, как в подземелье. И вот среди этой кромешной тьмы на западе, сначала очень далеко, затем ближе, пробежала огненная зарница, слегка осветив края зубчатых пиков.

И тут разразилось. Первая молния, прорезав тучи, ударила наискось в гребень ближайшей горы, и вслед за нею грянул гром, рокоча и отдаваясь стоголосым эхом во всех ущельях и пропастях. Ударила вторая молния, за ней третья, а потом уж было и не разобрать, где кончается одна вспышка света и начинается другая. Гром гремел, сотрясая горы, камни сыпались вниз, белый пляшущий огонь молний озарял все вокруг. От вершин откалывались целые скалы и медленно катились по склонам, исчезая в пропастях.

Гроза ходила кругами, тучи все плотней сбивались в кучу, с непонятным упорством посылая молнии в одно и то же место. На вершине одной горы огонь плясал непрерывно, и молнии с грохотом вонзались в ее макушку, словно стремясь разрушить ее до основания. Но гора стойко выдерживала бешеный натиск, поглощая все молнии своими бездонными недрами.

Огненная вакханалия продолжалась до утра. Лишь только первый луч солнца сверкнул с востока, все вмиг прекратилось. Ветер разметал по небу тучи, очистив место восходящему светилу. Солнце озарило картину разгрома: везде на прежде девственно гладком снегу виднелись борозды от падавших камней, растущие там и сям суковатые деревья были опалены небесным огнем, и сами вершины гор словно стали ниже. Только та гора, в которую молнии били с особенной силой, стояла незыблемо, словно и не было ничего.

И тут на самой вершине горы что-то зашевелилось. Странное, невиданное дотоле существо подняло голову и открыло свои огромные глаза. Они казались почти черными, но первый луч солнца проник в них и высветил их бездонную глубину, синюю, как воды горных озер. Существо оглянулось вокруг, вдохнуло морозный воздух и попыталось встать, но, поскольку оно лежало на самом гребне пика, то тут же съехало вниз, пропахав снег. Скатившись на уступ скалы, существо осторожно встало на четыре конечности и начало спускаться с вершины, едва нарушая гладкую поверхность снега неглубокими следами. Оно спускалось по восточному склону горы, не зная, что ждет его впереди.

А впереди, за перевалом, окруженный со всех сторон пропастями и ущельями, стоял Валиравинский монастырь. К нему вела одна дорога, достаточно широкая, чтобы по ней могли пройти вьючные животные, но слишком узкая даже для двуколки. Валиравина считалась обителью мудрости и находилась на краю света, вдали от мирских соблазнов. Туда отправлялись либо ища уединения, либо в поисках убежища, либо в ссылку. Валиравинский монастырь был посвящен богине Матене, одному из главных божеств Скаргиара. В монастыре в свое время нашли приют многие выдающиеся личности, и почти все они изложили свой жизненный опыт в книгах. Валиравинская библиотека считалась одной из лучших: в ней хранились книги из всех отраслей знаний.

Нынешним настоятелем монастыря был Абакар Норло. В молодости он был большим идеалистом и отправился в Валиравину простым послушником, чтобы найти здесь высшую мудрость. Его религиозное рвение было так велико, что уже через год он стал монахом, через пять лет был посвящен в таинства, а вскоре по единодушному решению совета стал настоятелем, сменив умершего предшественника. Но, достигнув столь высокого сана, он не обрел покоя в душе: по долгу службы обмениваясь письмами с настоятелями других храмов, он с ужасом обнаружил, что их помыслы направлены вовсе не на приумножение духовных сокровищ, а на стяжание мирских благ.

Поиски высшей мудрости Норло продолжал еще некоторое время, пока не понял, что это ему не по силам (может, это и есть высшая мудрость?) Потеряв смысл жизни, он разочаровался во всем. Ему хотелось покинуть горы и этот монастырь, где произошло крушение его идеалов, и окунуться в мир, прожить оставшуюся жизнь в гуще событий. Но в то же время Норло боялся, что жизненный поток сметет его в сторону, выкинув на обочину жизни: за эти годы он привык жить с уверенностью в завтрашнем дне. И он ждал какого-нибудь знака свыше, какого-то события, которое позволило бы ему стать кем-то большим, чем просто настоятель монастыря, затерянного на краю света, не завоевавший себе ни громкого имени, ни авторитета в религиозной среде.

Такое событие произошло на третий день после памятной грозы, а именно 23-го вендуарат 2166 года Первой Летописи, в предпоследний день зимы. Монах, стоявший сегодня на дежурстве у ворот монастыря, поднялся на крепостную стену, чтобы посмотреть, все ли спокойно вокруг. Утреннее небо розовело, легкий ветерок шевелил полы рясы монаха. Он потянулся и сладко зевнул, прикрывая рот рукавицей.

Сзади раздался смешок.

— Смотри, Грало, как бы молния в рот не залетела, — это был другой дежурный.

— Ничего, небось не залетит. Утро ясное, — невозмутимо ответил Грало. — А ничего тогда гроза была, правда?

— Да, верно. Натерпелись мы страху. Блеск, грохот, — прямо светопреставление. И хоть бы капелька, хоть бы снежинка, — удивительно.

— Это еще что! Ты тогда убежал, испугался, а я до самого утра тут сидел, пока не стихло. Так я тебе скажу: сначала молнии эти лупили куда попало, а потом тучи как стали над горой Аскер, и — точнехонько в вершину.

— Врешь!

— Не вру, Матеной клянусь.

Монахи некоторое время постояли в молчании, обдумывая сказанное. Вдруг один из них вскрикнул, указывая куда-то вниз.

— Смотри! Пока мы тут зевали, к нам подвалили гости.

— Какие такие гости? Никого не вижу.

— Да ты не туда смотришь, вон — левее!

И точно, внизу, на дороге, что-то двигалось. Пик горы затенял эту часть дороги, и потому нельзя было разглядеть, что там движется. Монахи, сколько ни напрягали зрение, не могли пока ничего разобрать. Грало сделал шаг назад от края стены и веско сказал:

— Одно ясно: это не из авринов. Ни тебе берке, ни котомки за плечами, и двигается как-то странно.

Между тем нечто, шедшее по дороге, вышло из тени, и монахи смогли его как следует рассмотреть. Ничего подобного они в своей жизни не видели. Животное (а монахи решили, что это было именно животное) отличалось удивительным изяществом. Его короткая нежная шерсть была белой, но не просто белой, а имела голубовато-молочный оттенок; на голове красовалась пара причудливо загнутых рогов с четырьмя отростками; на задних ногах было по одному копыту, а на передних были пальцы, но монахи не могли сказать, сколько их было.

Животное шло пошатываясь и время от времени падало в снег. Силы его, похоже, были на исходе, а подобранный живот наводил на мысли о том, что оно давно ничего не ело. Перемигнувшись, монахи решили забрать диковинку в монастырь. Они спустились со стены, открыли ворота и, вооружившись хорошей сетью, направились к зверю. Словить его было совсем не трудно; набросив сеть, они потащили животное внутрь. Оно так обессилело, что даже не предпринимало никаких попыток освободиться.

Монахи втащили свою добычу в главный зал монастыря, называемый Молитвенным, и пододвинули поближе к огню. Все, кто был в монастыре, сбежались посмотреть на зверя. Пришел и настоятель. Наиболее старые и уважаемые монахи разместились на скамьях вокруг и стали судить да рядить, что же это такое. Мнений было много; все, однако, сошлись на том, что это не аврин, как они сами, а простое животное, потому что никакой мыслящий не отправится в путь по горам без одежды и провианта. Однако Норло сказал:

— Пусть оно сперва очнется, а там посмотрим, может оно говорить или нет.

Грало подошел к животному и принялся выпутывать его из сетки. Вытряхнутое, животное растянулось на полу, бессильно откинув назад голову. Грало пнул его ногой в надежде, что это приведет его в чувство, но его усилия были напрасны: животное не подавало никаких признаков жизни.

— Околело, никак! — охнул он, наклоняясь над ним. — И не дышит вроде…

— Жалко, если подохнет, — зашумели монахи. — Братья, дадим ему имя! Как сказано в Нагана-Сурра, «да наречется именем земным и да останется на земле сей», и пусть будет по словам нашим. Скорее, дадим ему имя! Отец Абакар, вы — наш глава, и вам мы предоставляем это почетное право.

Настоятель принял глубокомысленный вид, но, не долго думая, сказал первое, что пришло в голову:

— Наречем его Лио. По-моему, неплохое имя.

— Точно, неплохое! — тут же согласились монахи, которым годилось хоть какое-нибудь имя, лишь бы животное не подохло раньше времени.

И в самом деле, помогло ли имя или же тепло огня наконец разогнало застывшую кровь, но животное зашевелилось. Подняв голову, оно взглянуло на монахов, и взгляд этот поразил их в самое сердце. Темно-синие бездонные глаза смотрели так, словно пронзали душу насквозь и могли проникнуть в ее самые сокровенные глубины.

— Фархан, — прошептали монахи в смятении, опустив головы.

И животное запечатлело в своей памяти это слово, которое на хенгорском языке означает «Остроглазый».

Настоятель не выдержал первым.

— Ну что ты все смотришь? — раздраженно спросил он. — Заберите его куда-нибудь, что ли. Грало, пристрой его в сарай к прочей скотине.

— Пошли, Лио, — сказал Грало, — отведу-ка я тебя к нашим монастырским берке.

Зверь встал на задние лапы, качнулся несколько раз из стороны в сторону, затем расправил плечи, выпрямился и пошел, как ни в чем не бывало. Монахи беззвучно ахнули, покачали головами, но ничего не сказали.

Грало и Лио вышли из Молитвенного зала, прошли комнату поменьше, миновали коридор, кладовые, кухню и вышли в маленький внутренний дворик, где обычно разгружали берке. С левой стороны двора и напротив выхода из коридора, по которому они прошли, размещались сараи, где стояли берке, а направо был спуск к монастырским воротам.

Грало открыл дверь в сарай. Оттуда вылетело облачко пара, повеяло сеном и навозом. Берке стояли хвостами к проходу и жевали зерна данара. Грало провел Лио к крайнему стойлу слева, в самом конце прохода, набросал на пол сена, положил зерна в кормушку и ушел.

Над кормушкой было маленькое окошко, выходившее во двор. Лио сразу занял позицию у этого окошка. Во двор выбежали поварята; один держал в руке стянутый на кухне пирожок, а другие с веселыми криками гонялись за ним. Потом вышла рослая и толстая бабка в засаленном переднике, схватила воришку за ухо, дала ему по шее и увела на кухню.

Один из ребятишек увидел нос Лио в окне.

— Эй, малявки, чей это там нос торчит из окна? Совсем как у старого Эбаса!

— Да чего это Эбас будет делать в сарае? Он, как обычно, корпит над своими скляночками, — сказал кто-то из ребят: Эбас был химиком.

Детей разбирало любопытство, и они, открыв дверь сарая, просочились внутрь, стараясь производить поменьше шума. Когда они увидели Лио, возгласам не было конца. Дети наперебой обсуждали его внешность, тараторя без умолку. Кто-то из ребят показал язык, и Лио сделал то же самое.

— Смотрите, да он дрессированный! — завопили они.

Это было даже интереснее, чем приезд каравана с провизией. Откуда-то появился мяч, и дети стали перебрасывать его между собой, а затем кинули к Лио. Он поймал мяч в правую руку (о том, что это руки, у детей сомнений не было, так как на каждой было по четыре пальца и большой палец отстоял вбок от остальных). Лио кинул мячик назад. Одна девочка водрузила мяч себе на нос и сделала с ним пару шагов, а потом бросила его Лио. Тот поймал мяч носом и, продолжая удерживать его на носу, сначала сел на пол, а затем и лег. Мотнув головой, он кинул мяч обратно детям. Игры с мячом его не интересовали: он внимательно прислушивался к разговору детей, которые, словно нарочно, не умолкали ни на минуту.

Толстая кухарка опять вышла во двор и позвала детей есть. Они тут же убежали, и Лио остался один. Он был этому только рад: такое обилие слов, интонаций, выражений требовало тщательного осмысления и сопоставления, к чему Лио и приступил. Ничто не мешало ему работать. Берке тихо хрупали зерном, изредка переступая с ноги на ногу. Лишь однажды вечером зашел Грало, чтобы проверить, все ли в порядке, нашел зерно нетронутым, покачал головой и ушел.

Лио закончил свои размышления далеко заполночь, остался ими, видимо, удовлетворен, зарылся в сено и уснул.

Проснулся Лио засветло. В окошко с улицы пробивался седой предутренний свет. В воздухе витал запах сена и пар от дыхания берке. Лио почувствовал голод и съел немного зерна, потом подошел к дверце своего стойла, повертел запор так и сяк, открыл и вышел на улицу. Серели сумерки поздней зимы, монастырь еще спал. Лио походил по двору, спустился к воротам, поднялся обратно. Взошло солнце. Некоторое время он любовался рассветом, потом вернулся в сарай и стал разглядывать берке.

Берке аврины называли степных непарнокопытных животных. Берке стояли ближе к хищникам и не гнушались мясом и рыбой, хотя охотнее всего ели зерно и овощи. Их хвост, хотя и достаточно длинный, не был покрыт волосами до самого корня, а имел лишь кисточку на конце. Гривы берке не имели, зато имели тонкую, высоко поставленную, изящно выгнутую шею. Положение глаз, как и пищеварение, более всего говорило о родстве берке с хищниками, поскольку глаза у них располагались в двух пересекающихся плоскостях, как у хищников, а не в параллельных, как у травоядных, отчего зрение берке было бинокулярным.

Приручены берке были давно и использовались как вьючные и верховые животные. Их разводили также ради мяса и шкур, но не в такой степени, как гропалов. Берке были умными, хитрыми и своенравными животными и оттого часто бывали непокорны. В те времена, когда всадник управлял берке с помощью хлыста и команд, подаваемых голосом, совладать со строптивыми берке было очень непросто. Впоследствии были придуманы удила, продеваемые в дыру в щеке в углу рта. Теперь, если берке проявлял непослушание, достаточно было дернуть за повод, чтобы наставить его на путь истинный, потому что берке боялся дергать головой, чтобы не оторвать себе вместе с удилами полщеки. Удила делались раздельные на каждую щеку и покрывались толстым слоем позолоты, а то были и целиком золотые. Это делалось для того, чтобы они во рту не ржавели и не причиняли берке неудобств. Вставлялись удила подросшим жеребятам и оставались в щеке на всю жизнь. Снять их можно было, только перекусив проволоку, закреплявшую удило на щеке. Кстати, по удилам или хотя бы по дыркам от удил всегда можно было определить, дикий ли это берке или он когда-то был приручен. Те, кто занимался отловом диких берке, всегда обращали на это внимание и предпочитали отлавливать уже прирученных.

Но вернемся к Лио. Рассмотрев берке, он опять хотел выйти на улицу, но столкнулся в дверях с Грало. Тот всплеснул руками:

— Куда это ты навострил лыжи в такую рань?

Разумеется, Грало не ожидал ответа на свой вопрос, и тем не менее услышал в ответ:

— Хочу пройтись хоть куда-нибудь. Скукотища!

Толстые щеки Грало отвисли от удивления. Он схватил Лио за руку и потащил за собой, сказав:

— Сейчас прогуляешься!

Настоятель сидел в постели и протирал глаза. При виде влетевшего к нему в спальню Грало он зевнул и спросил:

— Чего это ты, братец Грало, мечешься с утра пораньше?

— А вот вы послушайте, отец Абакар! Вот этот вот, — Грало ткнул пальцем в Лио, — говорит! Он, говорит, хочет пройтись!

Грало возбужденно размахивал руками и то и дело переводил дух.

— Хм, интересно, — задумчиво сказал настоятель. — Спасибо, Грало, можешь идти. А ты, Лио, присаживайся.

Тут он спохватился: то, что все приняли за животное, могло оказаться кем угодно.

— Или, возможно, мне следует говорить вам «вы»? — сказал он уже без покровительственных ноток.

— Не знаю, — просто ответил Лио. — Как вам будет удобнее.

Норло перешел на привычное «ты» и продолжал:

— Расскажи мне о себе: кто ты, откуда, как попал к нам?

Лио подкатил глаза к потолку, помолчал с минуту и сказал:

— Кто я и куда иду, не знаю, а расскажу, что помню. Первое — это горы. Я лежал на вершине одной и смотрел, как встает солнце. Потом я спустился вниз и шел на восход, — день, второй, третий… Кругом был снег, камни, было очень холодно. Я часто падал и все время куда-то проваливался. Потом я увидел перед собой свет и шел на него. Вставало солнце. У меня подгибались ноги, и я стал ползти. Что-то черное навалилось на меня, и я снова куда-то провалился, а потом сразу оказался в большом зале, где сидели вы и еще другие. Тот… Грало… отвел меня в сарай. Пришли дети и очень много говорили. Я запомнил слова и многое другое из их разговора, чего назвать не могу. Теперь я говорю. Вот и все.

Норло слушал — и не знал, верить ему или нет. Получалось так, что Лио помнит себя с тех пор, как кончилась гроза, и пришел откуда-то оттуда. Настоятель вышел в другую комнату, взял из ящика шкафа подзорную трубу, прошел по коридору и поднялся по винтовой лестнице на дозорную башню, стоявшую посреди монастыря и выходившую окнами на все четыре стороны света. Подойдя к западному окну, он направил трубу вдаль. Долго искать ему не пришлось: от самой вершины горы Аскер шла вниз борозда в снегу, еще не совсем занесенная ветром, а дальше на восток вела цепочка следов. Похоже было на то, что кто-то перевалил через гору, поднявшись с западной стороны и спустившись с восточной. Но кто полезет на гору, если можно ее обойти? Да еще в такую грозу, когда расти там травинка — и ту бы сожгло. Хотя почему на вершине столько снега? Молнии обязательно расплавили бы его. Снегопада с тех пор не было, так откуда же взялся снег? Норло вернулся в глубокой задумчивости.

Лио сидел в той же позе, в какой оставил его настоятель, и смотрел в окно.

«Совсем как аврин! — невольно подумал Норло. — До чего же осмысленный взгляд… И какой редкий цвет… У большинства авринов глаза или карие, или желтые, или зеленые, а у этого — подумать только — синие! Был бы тут Эбас — сказал бы, что эти глаза цвета медного купороса. А какие ресницы! В жизни не видел таких ресниц: вполне годятся на то, чтобы обмахиваться в жару. А шерсть! Ну что это за шерсть — белая, да еще с каким-то непонятным оттенком. Уродец, одним словом. Правда, те два франта, что приезжали недавно из Уэрлериона, говорят — теперь такая мода. Но я им не верю: не бывает такой моды. И сами, как чучела: брови вымазаны углем, шерсть напудрена мукой, патлы свои завивают колечками, — и хотят, чтобы и остальные выглядели точно так же, расписывая, как это красиво. Одно у этого Лио хорошо: шерсть такая короткая и гладкая, словно полированная. А я вот к весне всегда облезаю…»

Норло словил себя на том, что начинает завидовать этому, как он его назвал, уродцу, который, тем не менее, идеально вписывался в последние требования моды. Справедливо решив, что зависть — не особенно плодотворное чувство, он придал своим мыслям иное направление. Неважно, откуда этот Лио появился, — важно, что его можно использовать.

Заложив руки за спину, Норло принялся ходить по комнате. Он пока смутно представлял себе, на что годится это странное существо, но что-то подсказывало ему, что из этого может получиться очень неплохая интрига.

— Скажи-ка мне, Лио, — начал он, — когда ты впервые увидел солнце, оно висело над самым горизонтом или уже поднялось над горами?

— Я открыл глаза в тот миг, когда блеснул первый луч, — ответил Лио. — Я видел уже четыре восхода и могу быть уверенным в своих словах.

— Вот как? — покачал головой настоятель. — В таком случае тебе крупно повезло, потому что у тебя…

Норло осекся, кляня себя в душе за неосмотрительность: кто знает, что у этого создания на уме. А между тем слова, едва не сорвавшиеся у него с языка, значили буквально следующее: у того, кто родился в момент восхода или захода солнца, на грани дня и ночи, было два божества-покровителя.

Норло почувствовал, что у него дрожат колени. Вот он, тот счастливый случай, которого он так долго ждал и который позволит ему вырваться из рамок привычного существования и начать новую жизнь! Эта тварь, сидящая здесь на стуле, настолько необычна, что охочие до зрелищ бездельники заплатили бы немалые деньги, чтобы только поглядеть на нее. Но он, Норло, сделает больше, — о, гораздо больше! Это полуживотное-полуаврин, похоже, на редкость сообразительно, и его можно будет научить всяким штукам вроде… вроде…

И тут на Норло снизошло озарение. Он будет проповедовать! Неважно, кто из двух покровителей этого создания — Нур или Матена — наделил его даром речи, но только это — величайший дар, и он, Норло, не даст ему пропасть. Он вложит в его уста пламенные речи о спасении душ, на которые священники никогда не скупятся, и отправится с ним в более обжитые места Скаргиара, чем эта Валиравина. Толпы любопытных ринутся поглазеть на удивительное создание, сошедшее с небес, чтобы провозглашать волю богов на земле, и многие, увлеченные его словами, будут каяться в своих грехах и приносить богатые пожертвования. Этот Лио станет кумиром, посланцем высших сил, а он, Абакар Норло, — его скромным помощником и первым почитателем, но — только для посторонних. На самом деле именно он будет хозяином, и все дары и подношения будут попадать прямехонько в его карман, ну а слава — без славы он тоже не останется. Правда, надо будет очень внимательно следить, чтобы его «божество» не вышло из повиновения и чтобы никто посторонний не надоумил его сделать это, — ну да разве он, Норло, с этим не справится? Он так воспитает Лио, что тот будет верить любому его слову и сделает все, что он только ему прикажет.

Настоятель удовлетворенно потер руки. Теперь следовало расположить Лио к себе и аккуратно посвятить в свой план, — так, чтобы это не показалось ему оскорбительным. Присев на край постели напротив Лио, он значительно посмотрел на него и сказал:

— Лио, расскажи мне, как ты думаешь устроиться в этом мире, в который ты попал волею судеб?

Этот вопрос поставил Лио в тупик. Он не мог понять, что имеет ввиду настоятель, да и планов на будущее у него пока не было никаких, поэтому он просто ответил:

— Не знаю, отец Абакар.

«До чего же он сообразителен! — с невольным трепетом подумал настоятель. — Стоило Грало назвать меня при нем однажды отцом Абакаром, как он тут же запомнил!»

— Значит, не знаешь, Лио? — сказал он вслух. — Что же мне с тобой делать? У нас в монастыре и так много народу, свободных келий нет, все продукты привозные… Но ведь не могу же я просто выставить тебя за ворота, уповая на милость богов? Придется мне, видно, взять тебя под свою опеку.

Норло умолк, ожидая, что Лио станет благодарить его, но тот с невозмутимым видом продолжал сидеть на стуле, как ни в чем не бывало.

«Совершенно не испорчен цивилизацией, — подумал настоятель. — Ничего, еще пообтешем.»

— Так что будешь теперь жить у нас, Лио, — сказал он. — Наш монастырь называется Валиравинским и посвящен богине Матене.

— Кому? — переспросил Лио.

Норло решил, что, раз его подопечный так любопытен, можно начать претворение своего плана в жизнь, не откладывая. И он начал рассказывать ему о культе Матены и о том, как счастливы те смертные, кто соблюдает божественные законы, установленные высшими силами. Рассказал он также, что многие не соблюдают этих законов, увлеченные силами зла в пучину греха. Беда в том, что эти заблудшие аврины сами не осознают греховности своего бытия, и требуется наставник, который вывел бы их на праведный путь.

Заронив в душу Лио каплю религиозного зелья, Норло решил, что для начала достаточно. Он пока не сказал, что тому самому предстоит, по его замыслу, стать наставником для заблудших авринов — чтобы Лио не зазнался с самого начала.

— А теперь иди, — сказал настоятель. — Можешь побродить по монастырю и осмотреть наше хозяйство, а потом Грало тебя пристроит.

Отправив Лио, настоятель приказал кликнуть Грало, чтобы дать ему распоряжения относительно своего подопечного. Он был совершенно спокоен, отпуская Лио без надзора, так как был уверен, что никто не сделает ему ничего плохого, а сам Лио уж точно никуда из монастыря не денется. Он и предположить не мог, что главная опасность для его плана таилась в самом монастыре.

Между тем Лио, толком не зная, с чего ему начать осмотр монастыря, пошел в сторону сарая, рассчитывая оттуда спуститься к воротам. Путь его лежал мимо библиотеки. Оттуда раздавалось монотонное гудение, и Лио зашел полюбопытствовать, что же там происходит. В библиотеке за огромной книгой сидел монах и читал, водя пальцем по строчкам. Лио подошел поближе. Монах даже не пошевельнулся: он был так увлечен чтением, что ничего вокруг себя не видел. К тому же, читал он плохо, разбирал слова по буквам и бормотал их себе под нос, так что это трудное занятие поглощало его внимание целиком. Тогда Лио зашел сзади и заглянул в книгу. Там были только какие-то непонятные значки и закорючки, и Лио не мог понять, как монах из них составляет слова. Но постепенно, следя за буквами и вслушиваясь в невнятные звуки, которые произносил монах, он заметил между ними подозрительное соответствие. В считанные минуты цепкая память Лио уловила эту взаимосвязь, и он молча, чтобы не спугнуть монаха, принялся сам составлять слова. Быстренько дочитав страницу, он стал ждать, пока дочитает и монах, но тот с таким сопением и кряхтением полз вниз по странице, что через полчаса у Лио лопнуло терпение. Он решил, что дочитает эту книгу как-нибудь потом, а пока возьмет другую книгу, благо в библиотеке ими были забиты все полки снизу доверху.

Подойдя к полкам, Лио тут же положил глаз на самую толстую книгу в кожаном переплете, окованную по углам серебром. Сняв ее с полки и сгибаясь под ее тяжестью, он потащился к подоконнику и, примостившись в углу за шторой, открыл первую страницу.

Это была «История Скаргиара», составленная и обобщенная монахом Крализом, в миру — придворным летописцем при гедрайнском дворе. Ее автор в свое время объездил все государства Скаргиара, везде добился чести быть допущенным в архивы, провел собственные исследования, свел воедино часто противоречивые материалы и написал сей великий труд. В его книге были даны сведения обо всех важнейших событиях в истории Скаргиара, отраженных в летописях, а также о науке, культуре, нравах и обычаях. У автора не хватило духу давать свои комментарии по поводу отдельных исторических событий и путей развития целых государств, но позволяло читателю самому поразмыслить над книгой.

Лио склонился над книгой и стал читать. Полотно истории, словно наяву, развернулось перед его глазами: государства возникали, воевали между собой, заключали мир, снова воевали, завоевывали друг друга и уходили со сцены истории. Перед ним проносился вихрь событий, дат, имен, и все шире и глубже раскрывалась панорама истории. Память Лио жадно впитывала все это многообразие, и все, про что он читал, врезалось в его сознание, чтобы запечатлеться там на всю жизнь.

Он как раз дочитал до истории падения королевства Заль-Фхар, как в библиотеке раздался посторонний шорох. Монах, читавший книгу, сидел в той же позе, зато другой заглядывал в двери и озирался по сторонам. Это был Грало. Лио бесшумно прокрался к полке, водрузил книгу на место и только потом, уже громко стуча копытами по полу, вышел на середину зала.

Грало заметил Лио.

— О! А я как раз за тобой, — сказал он. — Тебя по всему монастырю ищут. Пойдем за мной: ты зачем-то понадобился настоятелю.

Норло стоял в дозорной башне, заложив руки за спину. Он с улыбкой повернулся к вошедшему Лио и сказал:

— Видишь, Лио, эта башня выходит своими окнами на все четыре стороны света. Мы видим только горы, но на самом деле по ту сторону гор расположен целый мир. Вот это все, — он сделал широкий жест рукой, — это Скаргиар. В нем много удивительных вещей, которые ты когда-нибудь увидишь. В Скаргиаре есть пять великих королевств, а также княжества и вассальные владения.

Норло стал рассказывать ему о королевствах, но Лио слушал не очень внимательно: он уже успел обо всем этом прочитать.

— Теперь о тебе, — сказал настоятель. — Ты появился в этом мире по воле богов, чтобы нести свет божественных откровений заблудшим авринам, проповедуя им священные истины. Твой удел предначертан тебе свыше, и ты всегда должен помнить об этом.

— Какие священные истины я должен проповедовать? — спросил Лио, плохо понимавший, о чем идет речь.

Норло, уже составивший себе методический план обучения Лио, сказал:

— В мире творится много беззаконий, неугодных богам. Аврины погрязли в гордыне, распутстве, лени и роскоши. Тот, кто хочет встать на путь истины, должен очистить свои помыслы, смирить свою душу и плоть и исполниться благоговения перед величием божественного провидения. Тот же, кому выпал удел нести свет в другие души, должен быть вдвойне смиренен и преисполнен благости, чтобы другие могли иметь пример перед своими очами.

Закончив эту напыщенную речь, от которой его самого затошнило, Норло строго взглянул на Лио и назидательно изрек:

— Итак, смирение, смирение и еще раз смирение! Запомни это, Лио, и благость божья снизойдет на тебя.

Лио не совсем понял, зачем нужна такая благость, но пока промолчал.

— И еще одно, — сказал настоятель. — В нашем мире каждый аврин имеет по два имени: собственное и родовое. Собственное имя у тебя уже есть, а родового нет… да, впрочем, и быть не может, поскольку ты не из этого мира. Поэтому я предлагаю тебе называться Аскер — по имени той самой горы, на вершине которой ты появился на свет. Теперь ты для всех — Аскер, потому что по имени называют только близких родственников, друзей и, кроме того, королей.

У Лио, которого мы теперь тоже будем называть Аскером, поскольку он нам ни близкий родственник, ни друг, ни, тем более, король, по этому поводу возражений не нашлось, и он вежливо поклонился, как это делали монахи.

«До чего сообразителен! — восхищенно подумал Норло. — Все схватывает прямо на лету!»

Норло не знал, что его подопечный слишком сообразителен.

— А теперь можешь идти, Аскер, — сказал настоятель. — Грало покажет тебе твою келью и познакомит с нашим распорядком дня.

Аскер поклонился еще раз и направился вслед за Грало. У него накопилось множество вопросов, требовавших ответа, но задать их настоятелю он не решался: какая-то сила удерживала его.

Грало привел его в ту часть монастыря, где находились кельи монахов. Аскер очень обрадовался, заметив, что коридор, по которому они шли, соединялся с коридором, ведущим в библиотеку, так что он без труда мог туда попасть. Именно в библиотеке он надеялся найти ответы на интересующие его вопросы.

Комната была маленькая, тесная, с низким потолком. В углу стояла кровать, на которой лежали набитые сеном тюфяк и подушка, и Аскер тут же подумал, что монахи спят немногим лучше своих берке. Рядом с кроватью стоял трехногий табурет, и на этом убранство комнаты заканчивалось.

Грало описал Аскеру монастырский распорядок дня, употребляя непередаваемую смесь покровительственно-почтительных интонаций, учитывая особое положение Аскера в монастыре. В восемь утра в монастыре был завтрак, в два часа дня — обед и в восемь вечера — ужин. В остальное время Аскер мог делать что захочет, если только настоятель не пожелает его видеть. Сказав это, Грало ушел.

Еле дождавшись его ухода, Аскер пошел в библиотеку, благо там никого не было, и снова засел за «Историю Скаргиара». Он читал, не отрываясь, пропустил ужин, вечером принес фонарь и читал до тех пор, пока в фонаре не выгорело масло.

Глава 2

Наступил Первый День весны. С этого дня в Скаргиаре отсчитывали начало нового года, и в монастыре с самого утра витал тот особенный дух обновления, какой бывает только в первый день года.

С ночи порошило мелким снежком, но к утру развеялось и из-за туч выглянуло бледное солнце. По случаю нового года на крыше монастыря в каменном очаге развели огонь, прочитали специальную Весеннюю молитву и возблагодарили Матену за то, что она помогла пережить монахам зиму.

Когда закончили читать молитву, кто-то посмотрел вниз и увидел, что по дороге к монастырю движется странник. Утренний ветер развевал его лохмотья, рваные кожаные чувяки оставляли в снегу глубокие борозды. Странник подошел к воротам монастыря и постучал в них суковатой палкой. Ему тут же открыли: в Валиравину гости захаживали редко, и, к тому же, появление гостя в Первый День весны расценивалось как добрый знак. Странника сразу повели к костру на крыше, где уже собрались все обитатели монастыря — от настоятеля до ребят из кухни. Не было только Аскера, потому что он с самого утра сидел в библиотеке. Норло собирался за ним послать, но приход странника помешал этому.

По обычаю все, кто был в доме, в первый день нового года должны были поцеловать гостя: считалось, что это приносит счастье. Странник перелобызался со всеми, начиная с настоятеля. Затем все сели вокруг костра и стали кидать в него священные палочки дерева, посаженного весной в полнолуние, и загадывать желания на будущий год.

Вдруг странник, дико вскрикнув, повалился на пол в приступе удушья. Лицо у него почернело, глаза вылезли из орбит, и он стал кататься по полу в страшных судорогах. Все оцепенели, никто не решался подойти к нему, и несчастный странник в конвульсиях скатился в костер. Пламя охватило его всего как-то сразу; он вспыхнул, как факел, и сгорел в мгновение ока.

— Это черная пошесть, — сказала толстая кухарка. Она была родом из северных предгорий Баяр-Хенгора, граничащих с Алагером, и не раз видела эту страшную болезнь, разносимую ветром по степи.

Болели по-разному. Детей болезнь пощадила; многие были на ногах и только изредка заходились сухим, затяжным кашлем. Те же, кто заболел серьезно, валялись пластом на своих кроватях, поминутно кашляя и мучаясь приступами судорог. Лекарств от этой болезни не знали, кроме усердных молитв Матене и проклятий Ранатре, считавшейся матерью всех болезней.

Заболел и Норло. Он бился на кровати в жару, изнуряемый приступами кашля, корчась от судорог и все время в бреду твердя о приходе великого проповедника. Он никого не узнавал и был совсем плох, об Аскере же не вспоминал и подавно.

Аскера болезнь не коснулась. Еду он брал прямо на кухне, около больных не вертелся, а просиживал дни и ночи напролет в библиотеке. Книги стали его страстью, и он задался целью прочитать их все. Закончив «Историю Скаргиара», он принялся за трактаты по сельскому хозяйству, горному делу, химии, оптике, затем перешел к философии, религии, магии, литературе и политике. Большинство книг были написаны на хенгорском языке — на том, на котором говорили в Валиравине, но попадались и на других языках. Близкородственное хенгорскому северошергизское наречие Аскер еще кое-как понимал, но остальные языки были для него тайной за семью печатями. Книги составляли пока единственные впечатления его жизни, не считая того немногого, что он успел увидеть, и потому отлично запоминались. Этих знаний Аскеру во многом хватило на всю будущую жизнь.

Аскер искал в книгах ответ на самый главный вопрос: кто он и какое место занимает в этом мире? По словам Норло выходило, что он — мессия, попавший в этот мир по прихоти богов и для исполнения их воли. Он должен был прогреметь в этом мире, вернув погрязших во грехе авринов на праведную дорогу пламенными речами и личным примером. Это Аскеру не очень понравилось: он уже достаточно прочитал, чтобы знать, как расправляются с инакомыслящими сильные мира сего. Ему хотелось войти в этот мир исподволь, сперва узнать его изнутри, стать его частью, а потом уж можно было бы вынырнуть где-нибудь для великих дел. Аскер хотел занять в обществе прочное положение, и желание это было сильнее еще от того, что он сейчас был никем и ничем, не имел ни имущества, ни связей, без чего в Скаргиаре было никак нельзя.

Аскер зачитывался рассказами о королях, об их советниках, о жрецах, которые имели власть и славу, и власть прельщала его больше, чем слава. Все в этом мире стремились к власти, — остальное было лишь ступенькой к ней. Богатство давало власть, знания давали власть, слава давала власть, любовь — и та давала власть.

За всем этим чтением Аскер совсем не замечал того, что делалось в монастыре. А дела обстояли следующим образом: половина монахов перемерла, зато те, кому посчастливилось выжить, выздоравливали. Шел на поправку и Норло. В один прекрасный день он вспомнил об Аскере и велел привести его.

Настоятель лежал на постели, бледный и худой, шерсть на его лице местами вылиняла, местами свалялась в комки. Он поднял голову и слабо улыбнулся.

— Ну что, Лио, как дела? — спросил он.

— Спасибо, ничего. Только ведь вы, господин настоятель, сами говорили, что я теперь должен называться Аскером, поскольку я не близкий родственник, не друг и не король.

Норло хмыкнул, втайне посмеявшись над попыткой Аскера возвести между ними стену. «Ты целиком зависишь от меня, — злорадно подумал он. — Еще пообтешем». Вслух же сказал:

— Ну хорошо, Аскер. Чем же ты занимался все то время, пока я болел? Надеюсь, ты не очень скучал?

У Аскера загорелись глаза.

— О, я изучал содержание вашей библиотеки. Это настоящая школа жизни!

Трудно передать, какое впечатление произвели слова Аскера на Норло. Он-то рассчитывал, что сам расскажет ему обо всем, причем со своей точки зрения, а Аскер будет слушать, согласно кивать и безоговорочно верить каждому слову Норло. Все планы рушились в один миг.

— Ты полез в библиотеку?! — закричал настоятель. — Кто тебя туда пустил?!

— Да там, собственно говоря, было открыто, — ответил Аскер, равнодушно глядя на негодующего настоятеля.

Норло осенило.

— Но ведь ты же тогда не умел читать, — растерянно пробормотал он. — Кто посмел научить тебя этому, отвечай!

Аскер недоуменно посмотрел на настоятеля.

— Разве уметь читать — такой великий грех? — спросил он. — Матена поощряет занятия литературой, а также любую тягу к знаниям. А читать я научился сам. — И Аскер описал Норло тот способ, с помощью которого он освоил грамоту.

— Будь проклята твоя тяга к знаниям! — воскликнул Норло и со стоном повалился на подушки.

Аскер выходил от него со смешанным чувством. Теперь ему было ясно, что настоятель имел относительно него какие-то планы и что его умение читать их нарушило. Аскер рассудил так: если Норло не посвятил его в свои планы, значит, эти планы могли ему не понравиться. Он уже довольно начитался о коварстве и об интригах, процветавших при королевских дворах Скаргиара, и теперь решил, что именно это и есть коварство. В любом случае, свои интересы надо было защищать самому. Аскер особенно остро почувствовал свою зависимость от Норло и твердо решил от нее избавиться.

Норло, со своей стороны, терзался размышлениями иного рода. Очевидно, что Аскер теперь знал гораздо больше, чем следовало, и хотел знать еще больше. Настоятеля ужасала та скорость и легкость, с которой Аскер поглощал информацию. Ах, эта горячая молодежь! Все-то ей хочется знать, все она стремится сделать сама и никогда не слушает мудрого совета! Норло решил предпринять еще одну попытку прибрать Аскера к рукам. Отдышавшись немного, он велел снова позвать его.

Когда Аскер снова появился в комнате настоятеля, Норло принял самый любезный вид и сказал:

— Послушай, Аскер… Ты читал книги и имеешь представление о нашем мире. Этот мир насквозь прогнил, и каждый думает только о своей личной выгоде.

На самом деле все было не так, любовь и дружба никуда не делись, но ведь Норло судил по себе.

— Я вижу, — продолжал он, — что ты принял этот мир таким, какой он есть, и желаешь занять в нем неплохое местечко. Не думаю, что кто-то усомнится в том, что я опытнее и старше тебя, — тут Норло хмыкнул, — и знаю жизнь лучше, чем ты. Так вот, я хочу предложить тебе вступить в мое предприятие на правах партнера. Без меня ты ничего не стоишь, а вместе мы могли бы заработать деньги и славу. Мы могли бы изменить мир! Мы бы смогли…

— Спасибо, господин настоятель, — перебил его Аскер, — за то, что вы изменили свое отношение ко мне и предлагаете мне участие в вашем деле на правах партнера, а не бестолковой покладистой скотины. Спасибо за то, что обещаете мне горы денег, однако деньги — лишь средство достичь власти, и притом не единственное. И все же я вынужден отказаться от вашего заманчивого предложения по причине — как сказала одна принцесса одному принцу — несходства характеров.

По мере того, как Аскер говорил, у Норло от удивления и гнева рот раскрывался все шире и шире, и он наконец не выдержал:

— Ах ты, скотина! Бестолковая наглая скотина! Тебе хотят добра, а ты еще и оскорбляешь своих благодетелей! Показываешь свой паршивый характер, хочешь всего добиться сам? Ну, если ты такой самостоятельный, то выметайся из монастыря, и чтобы глаза мои больше тебя не видели!

Явились два дюжих монаха, схватили Аскера под руки, отвели к воротам и вытолкали наружу.

«Вот я снова здесь, — подумал Аскер. — Назад дороги нет, — значит, надо идти вперед, пока хватит сил.»

Положение Аскера было незавидно: ни берке, ни одежды, ни провизии. К тому же, изучив карты, он знал, что вокруг на сотни гин простираются только горы, и неизвестно, сколько надо идти, чтобы добраться до какого-нибудь жилья. Правда, из Валиравины на юг вела дорога на Вилозию, но какая разница — замерзнуть на торной дороге или среди диких гор?

И Аскер пошел на восток. В сущности, ему было все равно, куда идти, но несколько строк, прочитанные в одной из книг, не давали ему покоя. Всего несколько строк в одной старой книге — химера, и не более того, но то, о чем в них говорилось, глубоко запало в душу Аскера.

Он натолкнулся на это место, читая «Религии и культы Скаргиара». Там упоминалось о некоем культе, оставшемся от древней цивилизации, великом и могущественном, но впоследствии запрещенном. Этот культ назывался Сиа — по имени силы, которой поклонялись его адепты. Аскера с самого начала несказанно удивили место и стиль изложения, которые автор употребил к этому описанию. Оно помещалось в самом конце книги, среди ссылок, пояснений и примечаний, словно автор надеялся, что у читателя не хватит духу осилить книгу до конца. Да и само изложение, в отличие от чрезвычайно подробных и обстоятельных рассказов о других культах, поражало лаконичностью, неполнотой и обилием туманных намеков и недомолвок. Создавалось впечатление, что предмет изложения был чем-то не совсем приличным, но, однако, таким, о котором нельзя совсем умолчать.

Но, несмотря на намеки и недомолвки, Аскер все же составил себе представление об этом таинственном культе. Его адепты обладали сверхъестественными способностями, намного превосходящими всякое воображение и не идущими ни в какое сравнение с жалкой магией прочих культов. И еще об одном упоминалось в этом маленьком отрывке: якобы где-то в Баяр-Хенгоре к северу от Шергиза, высоко в горах, в строгом уединении, находится обитель мудреца, владеющего тайнами культа и сохранившего знания в первозданном виде.

Именно это и толкнуло Аскера идти на восток. Тайное знание, оставшееся от древней цивилизации, о которой не упоминалось ни в одном труде по истории, будило фантазию, а «сверхъестественные способности, превосходящие всякое воображение», окончательно покорили Аскера. К тому же в книге содержалась бесценная ссылка на местонахождение жилища мудреца, владеющего культом. Хотя Аскер трезво оценивал свои возможности добраться куда бы то ни было, но ему было приятно думать, что он приближается к заветной цели. Поскольку результат был практически недостижим, на первое место выступал сам процесс.

…Шла последняя неделя месяца немлирен. Солнце вставало раньше и уже начинало припекать, снег кое-где подтаивал, и часто целые его глыбы с шорохом скатывались со склонов, обнажая скалы. Показался зимовавший под снегом мох; его зеленые жесткие шишечки тянулись к солнцу и расцветали желтыми звездочками. В воздухе пахло сыростью, и ветер, прилетавший с юга, приносил запах земли.

Аскер, чудом до сих пор живой, шел все дальше на восток. Путь его был трудным и извилистым: бесчисленные пропасти и трещины преграждали ему дорогу, и он тратил целые часы на обход. Чтобы не сбиться с пути, он каждое утро просыпался до восхода солнца, чтобы успеть заметить гору, над которой оно вставало, и весь день двигался к ней. По дороге он собирал мох со скал и ел его. Мох часто рос на крутых, отвесных склонах, и Аскер по двенадцати раз падал со скал, обдирая локти и колени, прежде чем ему удавалось сорвать хоть стебелек. А ночью с севера налетал порывами холодный ветер, и жестокий мороз сковывал горы. Аскер с вечера зарывался в снег с головой, каждый раз рискуя наутро не выбраться из-под ледяной корки, намерзавшей за ночь, и ждал солнца и тепла, чтобы продолжить свой путь. И каждое утро, просыпаясь для новых испытаний, он вспоминал изречение из Нагана-Сурра: «Жизнь есть цепь страданий, и не каждая смерть прервет ее».

Однажды ночью Аскер лежал в сугробе и пытался заснуть. Сон не шел, какой-то смутный страх одолевал его. С самого начала своего путешествия он был совершенно один, но теперь чье-то постороннее присутствие не давало ему покоя. Дул ледяной ветер, полная луна лила на землю свой холодный свет. Звезды мерцали в вышине, и на востоке над горизонтом сиял Сар-Сиргит. Аскер высунул голову наружу и огляделся.

На гребне горы, под которой он лежал, светились две зеленых точки. Аскер чуть приподнялся, чтобы разглядеть их получше. Точки висели над самым гребнем, словно две звезды. Но звезды были далеко, а эти огоньки, казалось, протяни руку — и достанешь. Аскер в недоумении смотрел на них с полминуты. Он хотел подойти поближе, но его словно что-то удерживало.

Вдруг огоньки исчезли. Одного короткого движения головой было достаточно, чтобы светло-серый зверь, до тех пор совершенно сливавшийся со скалой, теперь стал полностью виден. Неосторожное движение разрушило всю маскировку, и Аскер смог рассмотреть зверя.

С первого же взгляда было ясно, что зверь наделен большой силой и ловкостью. Длинные ноги с широкими подушечками лап, вооруженных острыми когтями, были приспособлены как для бега, так и для прыжков. Чуткие уши и зоркие глаза помогали находить добычу даже в темноте, и то, что они находили, неизбежно попадало в пасть, усаженную острыми зубами. Все сильное, мускулистое тело зверя было хорошо тренировано и готово к действию. Зверь сжался за уступом в тугой клубок и мучительно думал: нападать или не нападать. Он рассчитывал застать добычу спящей, но это ему не удалось. Подкравшись с подветренной стороны, зверь терпеливо ждал, когда она уснет, но вместо этого добыча сама вылезла из своего укрытия, да еще осмелилась смотреть ему в глаза. Хищники привыкли видеть в глазах добычи страх, ужас перед грядущей смертью, но никак не недоумение. Зверь не выдержал пристального взгляда и отвел глаза.

Аскер наконец понял, кто перед ним. Путешественники с содроганием описывали этих зверей, называемых ларганами, и с ужасом — встречи с ними. Эти звери были живым орудием убийства: они были сильны, выносливы, неприхотливы, на редкость свирепы и всегда голодны. Жили они стаями по пять-десять особей, нападали на гропалов, берке, а также на все остальное, что движется. Они могли преследовать жертву неделями, но обычно этого не случалось: мало кто надеялся выжить, если за ним охотился ларган.

Зверь стоял на гребне, весь освещаемый луной, всего в нескольких шагах от Аскера.

«Почему он не прыгает? — подумал Аскер. — Неужели он не видит, что я гораздо слабее его? Прыгай же, звериная морда, и прикончи меня побыстрее, раз уж ты здесь!»

Ларган не прыгал. Его одолевали тяжкие раздумья. Обычно ларганы, завидев добычу, преследуют ее и нападают, не задумываясь. Но эта добыча была особенной. Еще два дня назад стая заметила Аскера, и ларган отделился от стаи, пустившись по его следам и выжидая удобного момента для нападения. При преследовании ларганы пользуются зрением и слухом, а обоняние используют нечасто. Но, преследуя добычу, ларган с удивлением обнаружил, что следы, по которым он шел, совсем не пахнут. Жертва была далеко, и уловить ее чутьем ларган не мог, хотя отлично видел. Тогда ему ничего не оставалось, как допустить, что животное, за которым он гонится, просто так устроено, что слабо пахнет. Ларган думал, что учует добычу, когда подкрадется поближе.

И вот, когда ему наконец удалось подкрасться достаточно близко, притом с подветренной стороны, так что даже одного хорошего прыжка хватит, чтобы настигнуть добычу, эта самая добыча, живое мясо, не издает ни единого запаха. Ни единого! И при том не то чтобы нет запаха живой плоти, а вообще нет никакого постороннего запаха, — от этой твари совершенно ничем не пахнет! Что это за животное, в конце концов? Почему оно не отводит взгляд, когда на него смотрят два раскаленных угля? Как оно поведет себя, если на него напасть? Возможно, его реакция быстрее, и именно его клыки сомкнутся на длинной мускулистой шее ларгана, а не наоборот?

Ларган решил не рисковать. Широким прыжком он соскочил с гребня, взмахнул длинным хвостом и скачками понесся прочь.

«Вот идиот!» — подумал Аскер. После такого переживания он зарылся в сугроб и заснул как убитый.

Дни шли за днями. Аскер все шел на восток. Он давно уже не знал, где находится, и старался только не потерять направление. Два раза он видел диких гропалов: они резвились, радуясь весне, прыгали со скалы на скалу и чесали рога о камни, а потом уносились прочь, но долго еще в горах раздавался их призывный свист.

Весна вступала в свои права. Снег остался лишь в выемках, пропастях, на северных склонах да на вершинах самых высоких гор, где не таял даже летом. С юга прилетали птицы, проснувшиеся от зимней спячки грызуны вылезали из своих нор, в воздухе звенели первые мошки.

Аскер шел вперед. На смену мху пришла сочная молодая трава, ночи были уже не так холодны, все вокруг расцветало и радовало глаз. Но Аскеру было не до красот природы. Чем дальше он шел, тем отчетливее понимал, что погнался за химерой. Было начало месяца вендлирен, а цель его путешествия казалась не ближе, чем вначале. Все чаще Аскеру казалось, что он уже прошел нужное место — не пропустил, а просто обошел стороной. Такие мысли приводили его в отчаяние, несмотря на то, что в начале своего пути он даже не надеялся выжить — а не то, что найти мудреца. Он шел вперед скорее по инерции, просто потому, что уже привык идти на восток.

Однажды, преодолев очередной перевал, Аскер увидел перед собой реку. Она текла по глубокому ущелью, шипела и пенилась, обдавая острые камни брызгами. До сих пор Аскер видел лишь ручейки и речушки, которые он без труда преодолевал; эту же реку нельзя было ни перепрыгнуть — слишком широка, ни переплыть — слишком стремительно было течение и глубоко каменистое дно.

Это была Юнграй. Многие гины петляла она по горам, пробиваясь через камень, пока не выносила свои ледяные воды в море. Здесь был положен конец дороге Аскера на восток. Забравшись на гору, он увидел, что река в этом месте заворачивает к северу, а потом к западу. Если подниматься по реке вверх, то можно было попасть в Алагер, где только степи да дикие звери. Понятно, что Аскер решил идти на юг. Он уже отчаялся найти своего мудреца и хотел попасть хоть куда-нибудь, где есть аврины.

Было одиннадцатое вендлирен, хотя Аскер об этом и не знал. Проснулся он, как обычно, с рассветом и пустился в свой бесконечный путь. Кругом были одни горы, и только слева шумела река. Хотя нет… Что это за звуки? Впереди послышались чьи-то голоса, бормочущие молитву. Аскер прибавил ходу. В горах слышно далеко, и прошло больше часа, пока Аскер добрался до них.

Действительно, в долине между гор стоял каменный домик, за ним прилепились сараи, а вокруг росло несколько деревьев. Но самое главное — там были аврины. На пороге хижины сидел сгорбленный старик в сером мешковатом балахоне; его редкая седая борода развевалась на ветру, а изборожденное морщинами лицо было повернуто к небу. Перед стариком на коленях сидели шесть молодых авринов и молились, время от времени воздевая руки вверх. За домом паслись один берке и два гропала.

Аскер спустился в долину и направился к дому. За полтора месяца лазания по горам его походка утратила легкость и прямизну, а шерсть пожелтела и местами свалялась. Тем не менее он с достоинством подошел к старику и по обычаю гостя сказал:

— Мир этому дому и счастье его хозяевам.

— Мир и тебе, странник, — отозвался старик, подозрительно оглядывая Аскера. — Издалека?

— Из Валиравины.

Старик не ожидал такого ответа. Спросил он скорее ради шутки, думая, что Аскер пришел из деревни, находившейся ниже по течению реки. Тамошние жители иногда приходили к нему за лекарствами, которые он сам составлял из трав. У Аскера же, как мы знаем, не было при себе даже котомки, и это показалось старику очень странным.

— Из Валиравины, говоришь? Далековато… — покачал головой старик, но для проверки спросил:

— И что же ты там делал, в Валиравине?

— Учился, если это можно так назвать, — сказал Аскер. — А потом меня оттуда выгнали, потому что мы с настоятелем не сошлись характерами. Теперь я хочу учиться дальше и для этого ищу знаменитого мудреца, который мог бы посвятить меня в тайны культа Сиа.

Шестеро авринов, сидевших возле старика, на минуту прервали чтение молитв и посмотрели на Аскера.

— Не отвлекайтесь, дети мои, — сказал старик. — А ты, чужестранец, скажи мне, где же твои вещи и одежда, если ты действительно пришел из Валиравины?

— Вещей у меня сроду не было, господин, — пожал плечами Аскер.

— Что-то ты темнишь. Что же ты ел тогда по дороге? Может, траву? — прищурился старик.

— То, что служит для вас предметом насмешек, для меня служило пищей в течение полутора месяцев, господин, — строго сказал Аскер. — И не из праздного любопытства нарушил я ваше уединение, а по причине, вам уже известной. Я проделал долгий и трудный путь, чтобы найти этого мудреца, и больше месяца не видел ни одного мыслящего существа. Если вы не знаете, где живет мудрец Сиа, или же не хотите мне этого сказать, то я поищу в другом месте.

С этими словами Аскер поклонился и хотел было идти, но старик остановил его.

— Погоди, как хоть тебя зовут-то?

— Лио Аскер. Лио Фархан Аскер, — тут же поправился Аскер, не без гордости произнеся собственное имя.

Старик задумался, подперев голову сухой рукой, а потом вскинул на Аскера пронзительный взгляд.

— Фархан, говоришь? Стало быть, остроглазый?

— Остроглазый, — кивнул Аскер, ответив старику таким взглядом, что тот поневоле отвел глаза.

— Ну что ж, — сказал старик, зачем-то теребя полу своего одеяния, — я скажу тебе, где находится обитель мудреца, которого ты ищешь. Но ты уверен, что хочешь посвятить себя культу Сиа? Тебе известно, что обучение связано со многими лишениями?

— Что вы имеете ввиду под лишениями, господин?

— Воздержание во всем: грубую еду, жесткую постель, холод, тяжелый физический труд.

— Ах, господин! Эти лишения меня не пугают, — улыбнулся Аскер, а про себя добавил: «За полтора месяца скитаний я и не к тому привык».

— Ну хорошо, — торжественно сказал старик. — Если ты тверд в своем решении, то я скажу тебе, что я и есть Кено, учитель Сиа.

Аскер, у которого этот разговор уже вызвал смутные подозрения, согласно кивнул. Он сделал шаг назад, поклонился и сказал:

— О великий мудрец и учитель Кено! Позвольте мне просить вас быть моим наставником в постижении тайн культа Сиа.

Кено улыбнулся, заложив большие пальцы рук за пояс своего балахона.

— А это еще неизвестно, мой дорогой. Видишь ли, я проверяю каждого, кто приходит ко мне. А приходит немного. Вот, посмотри на этих шестерых. Это все, кто пришел за последние три года, да еще одного я отправил восвояси. Я проверил их — и увидел Сиа, проверил того седьмого — и не увидел ничего.

— Проверьте меня, господин Кено, — попросил Аскер.

— Хорошо, пойдем. А вы молитесь, — кинул старик своим ученикам, которые поднялись было с колен, чтобы посмотреть на действо.

Кено завел Аскера в дом. Они прошли первую комнату, жилую, и зашли во вторую, в которой было только маленькое окошко под потолком, а по углам валялся всякий хлам. Кено прикрыл за собой двери, завесил их рогожей, зажег свечу, а потом тщательно заткнул окошко тряпкой.

— Должна быть полная темнота, — пояснил он. — Светит только свечка. Смотри на нее.

Аскер сел на поставленный табурет и стал смотреть на свечу. Маленький огонек горел ровно, слегка чадя. От свечи по комнате распространялся странный терпкий запах. Старик встал за спиной у Аскера и положил ладони ему на виски, а большие пальцы на лоб.

— Теперь закрой глаза, — сказал он, — и сиди смирно.

Кено застыл в полной неподвижности, Аскер — тоже, как ему велели. Сначала он ничего не почувствовал, но потом возникло легкое головокружение, и в его мозгу словно стало теснее. Постороннее сознание проникло в него и постепенно заполнило всю голову, начиная с затылка. Оно сделало попытку слиться с его сознанием, мягко ударяясь о какую-то невидимую преграду и пытаясь пробить ее. Аскер почувствовал, как оно напрягается в бесплодном усилии преодолеть незримый барьер и как его силы утекают в никуда. Совсем ослабев, оно заворочалось, как зверь в берлоге, заметалось, панически ища выхода, и, найдя какую-то лазейку, вылетело прочь.

Наконец Кено убрал руки со лба Аскера, и тот открыл глаза. От свечки остался только маленький огарок, который вот-вот должен был погаснуть.

Учитель, не говоря ни слова, вышел на улицу. Его шатало из стороны в сторону, и он схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Сев на порог хижины, он вытер со лба холодный пот и устало сгорбился, уронив голову на руки. Ученики успели сменить род занятий и теперь вместо чтения молитв делали специальные упражнения. Кено с отсутствующим видом следил за ними, изредка отирая пот со лба. Аскер наконец решил нарушить это созерцание и спросил:

— Так каковы результаты вашего исследования, господин Кено?

Кено ответил не сразу, а сначала уселся поудобнее на пороге и в который раз смахнул со лба пот.

— Стар я стал что-то… Ничего не вижу, ничего не разберу… Затягивает, засасывает… Если бы свеча погасла… ох, боги, простите мне мои прегрешения!

Он поднял глаза на Аскера и досадливо поморщился.

— Да что ты на меня так смотришь? Отрицательный результат твой, понимаешь?

— Спасибо, господин Кено, я все понимаю, — довольно бодро ответил Аскер и направился прочь. Он оглянулся только раз, когда уже дошел до конца долины. Старый учитель все так же сидел на пороге и бормотал что-то себе под нос, недовольно разглядывая свои руки.

Аскер шел все дальше и дальше. В душе у него росло возмущение и недоумение.

«Как же так, — думал он, — эти шестеро, читая молитвы и размахивая руками, могут чему-нибудь научиться, а я — нет? Неужели чтение молитв и махание руками — такая великая премудрость? Это же абсурд! Хорошо же, дорогой учитель, если вы не можете учить меня, то я буду учиться сам. Видно и слышно здесь далеко, и я буду незримо присутствовать на всех ваших занятиях».

Глава 3

Отныне жизнь Аскера стала сплошным созерцанием. Он с самого утра занимал пост за скалой и внимательно вслушивался и всматривался в то, что происходило в долине у каменной халупы. Он занимался и тогда, когда ученики ходили за дровами по окрестностям или за водой к реке Юнграй. Аскеру от них почти не приходилось прятаться, потому что за дровами они ходили через реку по висячему мосту. К тому же, Аскеру повезло: он нашел небольшую пещеру поблизости от долины. В пещере можно было стоять во весь рост только у входа, а сам вход был низкий, очень узкий и снаружи казался просто трещиной в скале. Аскер навалил возле входа камней, чтобы еще лучше скрыть его, а внутрь пещеры наносил травы, так что устроился он с удобствами.

Шло время. Ночевал Аскер в пещере, ел по-прежнему траву, подглядывал за занятиями учеников Кено и делал все то же, что и они. Двое из шести учеников делали более сложные упражнения, и Аскер следил только за остальными четырьмя, соблюдая последовательность в обучении.

Наступило лето. Эти четверо с горем пополам преодолели первую ступень мастерства и приступили ко второй. Упражнения заметно усложнились и теперь были направлены не на общее развитие, а на самосовершенствование, достижение внутренней гармонии. Почти все учебное время теперь занимали медитации, и ученики часами сидели на коленях со сложенными вместе ладонями. Кено говорил, что вторая ступень будет пройдена, когда вокруг головы учеников появится сияние.

Аскер медитировал дни и ночи напролет, лишь иногда наведываясь в долину посмотреть, не прибавил ли Кено своим ученикам новых упражнений. Убедившись, что все идет по-старому, он возвращался в свою пещеру и возобновлял занятия. Медитировать следовало с закрытыми глазами, и потому Аскер не знал, насколько успешны его занятия, а спросить было не у кого: он твердо решил не соваться в долину.

Однажды берке, жившему в сарае при хижине, пришла в голову фантазия прогуляться по горам. Не долго думая, он залез на ближайшую скалу, оттуда перепрыгнул на следующую, и Кено успел заметить только его хвост, мелькнувший между скал. Он тут же послал двоих учеников найти его, и они, прихватив с собой веревку, кинулись за ним. Берке словно дразнился и, весело прыгая с камня на камень, подпускал к себе совсем близко, но в руки не давался. Ученики гнались за ним, чертыхаясь в сердцах, потому что на горизонте собирались тучи, предвещавшие первую в этом сезоне грозу.

Берке еще немного порезвился, но когда упали первые капли дождя, дал себя поймать и, как ни в чем не бывало, поплелся за учениками. Сверкнула молния, и полило, как из ведра. Ученики припустили к дому, спеша укрыться от дождя. В пять минут они вымокли до нитки, и ледяные струи текли им за шиворот, а мокрые камни скользили под ногами. Берке то и дело спотыкался и тянул назад. В одном месте он уперся всеми четырьмя ногами в землю и фыркнул. Ученики обернулись, чтобы дернуть за повод как следует, и обомлели: они увидели трещину в скале, из которой лился мягкий голубоватый свет. Они заглянули внутрь — и увидели Аскера, сидящего на полу пещеры в позе медитации. Вокруг его головы сияла аура такой интенсивности, что ученики тотчас закрыли глаза руками, чтобы не ослепнуть.

Они тут же забыли о ливне, о мокрых камнях и о непослушном берке. Один из них остался сторожить пещеру, а другой со всех ног кинулся к хижине Кено. Гроза еще не прошла, когда он ввалился в хижину, оставляя за собой на полу целые озера воды.

— Учитель! — начал он с порога, не успев и дух перевести. — Помните, к нам приходил аврин, такой странный — без котомки, без одежды, который хотел у вас учиться и которого вы завернули?

— Ну, помню, — сказал Кено, откладывая в сторону ступку с каким-то месивом, которое он перед этим усердно толок. — А что такое?

— Мы с Ригалом лазили по горам за этим берке, — принялся объяснять ученик, размахивая руками, — как тут налетела гроза, и мы таки поймали его и повели домой, но он стал — и ни в какую! Тут Ригал смотрит — а в скале щель, и из щели — свет. Ну, мы заглянули, а там этот аврин сидит и медитирует, а вокруг его головы — такое свечение, такое… Мы чуть не ослепли! Так Ригал и берке там остались, сторожат его, а я — за вами.

— Гм… Чертовщина, — покачал головой Кено. — Что ж, — пойдем, посмотрим.

Он кряхтя поднялся со стула, надел плащ с капюшоном, взял палку и вышел вслед за своим учеником. Оставшиеся четверо, как только за ними закрылась дверь, принялись наперебой обсуждать эту новость.

Когда Кено и его ученик добрались до места, дождь уже закончился. Из вечерних сумерек им навстречу вынырнул другой ученик.

— А, вот и вы, — сказал он. — Этот, в пещере, все еще медитирует.

Кено заглянул в пещеру — и точно, там сидел Аскер и усердно занимался самосовершенствованием. Кено поскреб в затылке, а затем решительно влез внутрь, прикрывая глаза ладонью, и хлопнул Аскера по плечу. Синее пламя погасло в тот же миг, и в пещере стало так темно, что хоть глаз выколи. Аскер встрепенулся и, дико озираясь по сторонам, прижался к задней стенке пещеры.

— Аскер, не бойтесь, это я — Кено, — сказал старый учитель, делая шаг назад. — Мы бы ни за что вас не нашли, если бы вы не преодолели вторую ступень.

Аскер сразу понял, в чем дело. Только свет мог привлечь постороннее внимание, и при том только сильный свет. Значит, ему наконец удалось сделать то, что пока не могли сделать остальные, да и преувеличенно вежливое обращение Кено, перешедшего на «вы», тоже говорило об этом.

— Удивительные дела творятся нынче, — подумал вслух Кено. — Аскер, я хочу предложить вам учиться у меня, и думаю, что вы не откажетесь.

— Разумеется, нет, учитель, — улыбнулся Аскер, — и я надеюсь, что под вашим чутким руководством обучение пойдет быстрее.

— Куда уж быстрее, — смущенно пробормотал Кено, у которого в свое время на постижение первых двух ступеней ушло полтора года.

— И прошу вас, учитель, обращайтесь ко мне на «ты», — попросил Аскер, — а то мне будет неудобно перед остальными учениками.

Сказав это, Аскер окончательно вылез из пещеры, и все пятеро (считая берке), направились в долину.

Заведя Аскера в дом, Кено познакомил его со своими учениками. Как уже неоднократно упоминалось, их было шестеро: четверо мужчин и две женщины. Все они были молоды, сильны — да и как иначе? До хижины Кено им приходилось добираться звериными тропами, испытав все тяготы пути по горам. Все шестеро были дети равнин, все были из небогатых семей, все поехали искать счастья на край света, поверив древним легендам о мудрецах Сиа. Да, только сильный духом и телом мог добраться до Кено. Ехали наугад, а потому берке с собой не брали: ведь неизвестно, какие кручи и пропасти ждут впереди, а берке, не приученный к горным дорогам, может стать обузой, если не знаешь пути. Добавим, что у многих просто не было денег на берке. Весь провиант приходилось тащить на себе, изредка пробавляясь охотой. Так что нынешние ученики Кено были теми немногими счастливцами, которым удалось доехать, а сколько их возвращалось назад, не одолев трудного пути, или погибло по дороге — и не сосчитать.

На следующий день Кено дал своим ученикам задание, а с Аскером пошел прогуляться по долине, чтобы остальные ученики не слышали их беседы. Он попросил Аскера рассказать о себе, что тот с готовностью и исполнил. Дослушав до конца, Кено задумчиво сказал:

— Очень, очень странная история… Ничего подобного я никогда не слышал, а слышал я немало. Посмею утверждать, что за всю историю Скаргиара такое случается впервые.

— Что именно? — спросил Аскер.

— Пришествие в мир живого существа извне. Это тебя ко многому обязывает, Лио.

— Ни к чему это меня не обязывает, — возразил Аскер. — В Валиравине я узнал много всякой всячины, и то, что я узнал, убедило меня в том, что обязательность — не самая популярная добродетель в этом мире.

— Увы, это так, но… Неужели в книгах, которые ты прочел, не было рассказов о верности, о бескорыстии, о служении высшим идеалам?

— Были, мой учитель, были. Прекрасные сказки, читая которые, невольно забываешь о прочитанных перед этим книгах по истории, а вот там-то все как раз наоборот. Ни одно выдающееся деяние, достойное памяти потомков, не обходилось без компромисса с совестью. К тому же, я склонен думать, что исторические сведения все же более достоверны и реальны, чем саги и баллады.

Кено понуро опустил голову.

— К сожалению, ты прав, Лио. У тебя острый ум, и ты, я вижу, неплохо разобрался в ситуации. Этот твой Норло своим поступком по отношению к тебе наиболее ярко показал все прелести нашего общества. Я долгое время боролся с существующими порядками, пока не понял, что изменить их невозможно. Только теперь, удалившись от мира, я наконец обрел желанный душевный покой.

От Аскера не укрылось, что последние слова Кено прозвучали как-то неуверенно. Укрыться от мира можно, от своей совести — никогда.

— Ты должен знать, Лио, прежде чем ты станешь у меня учиться, — продолжал Кено, — что адепты Сиа высшей ступени, — а ты, я верю, доберешься до самого верха, — становятся слишком чисты и благородны, чтобы жить среди прочих авринов, и вынуждены бежать прочь, пока грязь мира не затянула их с головой, если они хотят остаться адептами Сиа.

— Меня это не устраивает, — заявил Аскер. — Я хочу жить, а не сохнуть где-то на обочине жизни, постоянно опасаясь, чтобы кто-нибудь не запятнал мою первозданную чистоту. Я не верю в то, что вы говорите, учитель.

— Ты еще не знаешь, что дает Сиа и чего она требует взамен, — нахмурился Кено. — Узнай сперва, а потом и суди.

— Так расскажите, учитель.

— Ну, слушай. Первая ступень предполагает физическую закалку и сведение своих потребностей до минимума. Тому, кто прошел первую ступень, достаточно поесть один раз в сутки и поспать четыре часа, чтобы восстановить силы. Аврин становится крепок и вынослив, как скала.

Аскер усмехнулся про себя: после бесчисленных прыжков и падений со скал его шкура поистине приобрела крепость гранита, оставшись, тем не менее, такой же тонкой.

— Вторая ступень, — продолжал Кено, — предполагает достижение внутренней гармонии, душевного мира с самим собой, помогает управлять своими эмоциями. Аврин сможет обуздывать в себе гнев, страх, зависть, горе, а также чрезмерную радость, если только этого пожелает. Он становится так же крепок духом, как и телом.

Третья ступень помогает найти единение с силами природы: предсказывать погоду, выбирать места для посева растений, для пастьбы скота, для строительства домов. Природа раскроется перед ним, позволяя читать свои письмена, дикие звери будут обходить его стороной, а ручные — покорно исполнять его волю.

Четвертая ступень позволяет входить во внутреннюю природу вещей и познавать их суть, а познав, изменять их по своему желанию. Аврин сможет врачевать болезни прикосновением рук, заставлять деревья расти, а зерно — дозревать. Он подчинит себе огонь и воду, землю и воздух.

Пятая ступень — наивысшая. Тот, кому удастся пройти ее, может считать себя и наисчастливейшим, и наинесчастнейшим созданием на земле, ибо откроются ему бездны духа собратьев его — авринов. Он будет проникать в сердца и распоряжаться там, как в собственном доме. Он сможет внушать другим любые мысли и чувства, заражать их самыми низкими пороками или очищать их души до белизны нетающих снегов на горных вершинах. Овладевший всеми пятью ступенями сможет стать в этом мире всем, чем захочет, и ответственность за свои поступки он всегда будет нести один. И всю жизнь его будет преследовать один, но всеобъемлющий запрет: никаких физических удовольствий. Тот, кто нарушит это правило, постепенно утратит свою силу, скатившись с высших ступеней на низшие. Впрочем, чем ниже ступень, тем менее строги ограничения.

В этом месте Кено перевел дух и добавил:

— Разумеется, я прошел все пять ступеней и потому живу вдали от мира в этой каменной халупке, чтобы не поддавать себя искушениям плоти.

— Замечательно… — пробормотал Аскер. — Вы просто храните древнее знание, учитель, запихав его в эти горы, как скупец — свое золото в сундук. Чтобы знание приносило пользу, его нужно применять.

— Это очень тяжело — применять такое знание, — сказал Кено. — Я в свое время сунулся в мир со своими пятью ступенями, а потом пришлось вернуться. Не выдержал. Потому я и учу других, что надеюсь принести своим знанием пользу, — пусть не сам, но через своих учеников. — Кено сокрушенно вздохнул. — Я уже наперед вижу, что из этих шестерых никто не дойдет до пятой ступени, да и до третьей дойдут, разве что, двое из них. Очень, очень тяжело учиться, если нет выдающихся способностей. Я сам не понимаю, откуда они у тебя, — ты же помнишь, как я ошибся. Но, честно говоря, твой мозг для меня — тайна, покрытая мраком. Возможно, потом, когда ты станешь больше похож на аврина, чем на небожителя…

И началась учеба. Кено учил Аскера всему, что знал, и гораздо большему, чем то, что он обычно открывал другим ученикам. Кроме Сиа, он рассказывал ему об обычаях тех мест, где ему удалось побывать, выучил его эсторейскому и корвельскому языкам. Кено был родом из Эстореи — королевства, расположенного на юге Скаргиара, восточнее Гедрайна. По его рассказам выходило, что Эсторея — самое лучшее место на земле, а особенно ее столица Паорела, где все дворцы — из белого мрамора, а храмы — один прекраснее другого. В Паореле у Кено остался младший брат, который предпочел совершенствованию своей души светскую карьеру, и Кено много рассказывал Аскеру о жизни при королевском дворе в Паореле, где его брат надеялся проявить себя.

— Обязательно побывай в Эсторее, Лио, — говорил Кено, мечтательно закрывая глаза. — Это чудесная страна. Корвела, правда, тоже ничего, но Эсторея лучше.

Аскер впитывал все, чему его учил Кено, как губка. Его тяга к знаниям была просто поразительна. Учитель не мог на него нахвалиться и всегда ставил в пример остальным. Остальные завидовали Аскеру, — правда, зависть эта была добрая. Учеба давалась им гораздо труднее, и вскоре некоторые из нихпокинули долину, чтобы вернуться домой и начать новую жизнь уже при помощи новых способностей.

Аскер был чрезвычайно любознателен. Он хотел знать о Сиа все, что было известно самому Кено, а потому однажды попросил его:

— Учитель, расскажите мне о Сиа. Откуда она пришла в наш мир?

Был хмурый вечер, за окном завывал ветер и лил дождь, — словом, погода была как раз такая, когда на улицу и носа не высунешь, и не остается ничего другого, как сидеть у камелька и рассказывать разные истории.

Кено закрыл глаза и выпрямился на табурете.

— Сиа? — переспросил он. — В свое время я задал своему учителю тот же вопрос и услышал вот что. Давным-давно далеко отсюда жили мыслящие. Это не были аврины, но многое у них было так, как у нас. Это был великий народ, могучий народ. Дети этого народа рождались с мыслью, что они — цари мира сего. И верно, ни в чем им не было преград, потому что у них была Сиа. Словом «Сиа» они называли некую субстанцию, всепроникающую и всепоглощающую, связывающую вещи воедино. Они считали, что Сиа везде: и в звездах на небе, и в самой малой травинке у них под ногами. Эти мыслящие владели Сиа так, как владею я, и даже намного лучше. На основе Сиа они построили всю свою цивилизацию — и науку, и культуру, и философию. Они возвели сооружения, которые, быть может, стоят и поныне. Они много ездили по миру, и следы их есть даже у нас, в Скаргиаре, — это знаменитые Каменный Путь и Великий Мост через Глерин. Тогда еще на этих землях не было ни наших народов, ни их предков. Так вот, эти мыслящие, видя, как покорна им природа, возгордились и стали все вокруг переделывать на свой лад. Там, где плескались моря, они воздвигали сушу, а на месте гор стали рыть пропасти, чтобы добраться до драгоценных камней. Ведь физические удовольствия им были заказаны, и им ничего не оставалось, как тешить свое самолюбие таким способом. Кроме этого, у них было еще одно занятие: игра во власть. Перепакостив всю свою природу, они принялись друг за друга. Степеней Сиа у них тогда было гораздо больше, чем пять, и вот они соревновались, у кого же Сиа сильнее. Они развивали свои способности и в результате дошли до того, что могли двигать взглядом горы и одним дыханием насылать смерчи. И родились среди них двое мыслящих — близнецы, брат и сестра. С самого детства они соперничали между собой, и всегда их силы были равны. Люто возненавидели они друг друга, и сама мысль о том, что другой живет, ходит по той же земле и дышит тем же воздухом, отравляла жизнь каждому из них. Они были очень сильны, эти двое. И стали они искать себе сторонников, что с их силой было нетрудно. Общество раскололось пополам, и после ряда мелких стычек разразилась великая битва. Все, от мала до велика, принимали в ней участие. Два лагеря расположились друг против друга и стали посылать противнику мысли о самоубийстве. Слабые умерли тотчас: кто зарезался, кто повесился, кто разбился, упав с высоты, а сильные продолжали борьбу и, истощив свой нервный запас, тоже падали замертво. Последними умерли близнецы. Так Сиа наказывает тех, кто использует ее во зло.

— А если бы силы оказались неравны?

— Ну, тогда бы горстка мыслящих выжила, но ненадолго. Вся их цивилизация была порочной и неминуемо должна была привести к краху.

— Это ужасно. Жаль, что Сиа не учит, как находить гармонию со всем миром, а не только с самим собой. Но неужели общество так отвратительно, как вы все время повторяете, учитель?

— Увидишь сам… — сказал Кено, сочувственно глядя на Аскера.

Аскеру не терпелось увидеть, и он тратил на учебу почти все время, кроме тех трех часов, в течение которых он спал. Наступил месяц кутлирен, и четвертая ступень была преодолена. Уехали последние из тех шестерых учеников, что были у Кено год назад, а новые не приехали. Аскер удивлялся: как же так, разве никто не хочет получить могущество? Кено смеялся и говорил: получить могущество хотят все, да не все могут. Удивительно скорее то, что он учил семь учеников одновременно, считая Аскера, потому что обычно бывает не больше трех.

Но не одна лишь Сиа занимала мысли Аскера. Однажды Кено застал его за таким занятием: Аскер, укрывшись от нескромных взглядов за сараем, ходил взад-вперед, заложив руки за спину, и говорил сам с собой, придавая своему голосу самые невероятные интонации.

— Аскер, что это с тобой? — спросил удивленный Кено. — Что за блажь на тебя нашла, что ты, вместо того, чтобы совершенствовать свое мастерство в упорных трудах, вышагиваешь тут, задравши подбородок в небо, и болтаешь сам с собой?

Аскер оторвался от своего занятия и пояснил:

— Учитель, уверяю вас, с головой у меня пока все в порядке. Это всего лишь еще одна слабая попытка стать чуточку совершеннее. Возможно, это все бабушкины сказки и преувеличения, но в одной книге в Валиравине я читал, что некий господин Соогран обладал настолько завораживающим голосом, что ухитрился стать правой рукой для трех королей Гедрайна подряд.

— Ах, вот в чем дело, мой любезный ученик! Ты про эту историю… — насмешливо протянул Кено. — Хотел бы я знать, хватило ли у тебя терпения дочитать до того места, где его казнили по повелению четвертого короля, которого он тоже пытался охмурить, но который был умнее своих предшественников?

— Подумаешь! — не смутился Аскер. — Господин Соогран интриговал напропалую и сам же себя и погубил, а я не собираюсь повторять его ошибки.

И, неуловимо и плавно изменив интонацию, глубоким воркующим голосом он сказал, сопроводив свои слова красноречивым взглядом:

— По-моему, любому аврину приятно, когда с ним так разговаривают.

— Да, я вижу, ты времени зря не терял, — улыбнулся Кено. — Что ж, удачи тебе, и смотри мне, не зарвись, когда придет время.

Весь следующий год Аскер чувствовал себя волшебником, заключенным в запечатанный сосуд: силы бурлили в нем, а применить их было негде. В самом деле, не начать же ему двигать скалы или поворачивать Юнграй вспять. Кено видел мучения своего подопечного, но только качал головой: у него самого на весь курс ушло восемь лет без малого, из которых на достижение пятой ступени — три года.

Но, как говорится, терпение и труд все перетрут. Рвение Аскера было вознаграждено в середине месяца вендуарат 2168 года, когда Кено сказал ему, что наука постигнута, Сиа торжествует и выпускник может лететь на все четыре стороны. Он настоял только, чтобы Аскер, прежде чем пускаться в путь, дождался весны: как-никак, дорога зимой через горы была очень опасной. Аскер согласился, но не столько потому, что его просил об этом Кено, сколько в надежде, что с приходом весны у него появятся новые ученики: он не хотел оставлять учителя одного.

Его ожидания оправдались: в конце месяца немлирен в хижине на берегу Юнграй появились два неофита, и Аскер, сдав им Кено с рук на руки, двинулся на юг. Кено проводил его до моста и долго смотрел ему вслед, а в душе у него шевелилась надежда…

С тех пор, как Аскер начал свою учебу у Кено, он сильно изменился. Его шерсть восстановила прежний белый цвет, а движения стали плавными, как движения кошки или змеи. Вся его манера поведения обрела неуловимый налет аристократизма, но эта неуловимость была достигнута долгими и упорными стараниями. Но больше, чем благородством манер, Аскер гордился своим голосом. Его голос стал глубоким, гибким и с легкостью принимал любые интонации, которые желал ему придать его хозяин. Казалось бы, зачем все это адепту Сиа? Но рассказы Кено о придворной жизни запали в его душу глубже, чем, пожалуй, того хотелось его учителю. Зная, что внешность зачастую играет важную роль, Аскер уделял совершенствованию своего внешнего вида большое внимание и часто, глядясь в свое отражение в воде, говорил себе:

— Лио, друг мой, ты — лучшее, что я видел в этой жизни.

Теперь-то уж точно никто из авринов не перепутал бы его с животным!

Кено дал Аскеру в дорогу кое-какую одежду, котомку с сухарями да суковатую палку. Если бы кто-нибудь увидел, как изящный аврин, который может поспорить красотой с холеными щеголями самых блестящих дворов Скаргиара, в латаном балахоне штурмует перевалы и преодолевает пропасти, он бы очень удивился. Но Аскера это пока не смущало. Вокруг него были только скалы и небо над головой. Кругом лежал снег; для травы было еще рано, а звери пока не вернулись из предгорий, куда они уходили зимовать.

Но так не могло продолжаться вечно. На пятый день пути Аскер услышал впереди шум. Подойдя ближе, он различил рычание и приглушенные стоны. Аскер осторожно подкрался, выглянул из-за каменного уступа — и разглядел следующую картину: с дюжину ларганов возились около трупа аврина, отдирая от него исходившие паром куски мяса, а рядом, под скалой, стоял оседланный берке. Его передняя левая нога попала в ледяную расселину, и он судорожно пытался высвободить ее оттуда.

Аскер оценил обстановку и решил, что здесь можно использовать свои способности. Отложив в сторону котомку и палку, он выскочил из-за скалы и издал звериный рык. Ларганы оставили труп в покое и оглянулись.

Перед ними стоял зверь, какого они в своей жизни еще не видели. Вид его был ужасен: глаза метали синие молнии, острые загнутые крюками отростки рогов сверкали на солнце, два ряда безупречно ровных перламутровых зубов щерились в диком оскале. Зверь стоял, изготовившись к нападению. Все его тело было натянуто, словно тетива, готовая послать стрелу в смертельный полет.

Ларганы почувствовали ужас. Он нахлынул внезапно, волной, и был совсем не похож на обычный страх перед неизвестной опасностью: истоки его крылись гораздо глубже. Это был первобытный, первозданный ужас мрака и небытия, высасывающий из души всю силу и саму жизнь. Волна накатилась и откатилась, и ларганы на секунду вздохнули с облегчением, готовясь к бою. Но новая волна уже настигала их, и передний от ее натиска покачнулся, вдруг обнаружив, что ноги отказываются ему служить. Ледяная рука сдавила сердце, пытаясь растереть в пыль комочек трепещущей плоти. С диким воем ларган развернулся и побежал без оглядки, а за ним — его товарищи, будучи больше не в силах сопротивляться. Они со всех ног кинулись наутек, даже не рискуя жалобно выть о потерянном обеде, и были счастливы, что унесли ноги.

А Аскер вернул своему лицу нормальное выражение и подошел ко всаднику. Тот был мертв: лицо и руки были изодраны в клочья, голова плавала в луже крови. Богатая кольчуга и внушительных размеров меч не смогли защитить своего хозяина. Следы на снегу говорили о том, что ларганы окружили всадника, когда его берке застрял, а один из них бросился на всадника сверху, свалив его с берке, так что тот даже не успел воспользоваться мечом. Причиной смерти аврина стала роковая ошибка: он ехал по горам верхом, в то время как ему следовало вести берке в поводу. Тот потерял равновесие, поскользнулся и застрял, что и дало ларганам возможность напасть.

Все это Аскер выяснил, осмотрев место происшествия, а мы добавим то, чего он знать не мог. Незадачливым всадником был буистанский принц Халисар, младший сын короля Игерсина Истилиса. С детства он ненавидел придворную жизнь с ее коварством, интригами, необходимостью скрывать свои мысли и чувства. Поверив древним легендам, он пустился искать носителей культа Сиа, взяв с собой только самое необходимое и едучи инкогнито. Собственная неосмотрительность погубила его, когда он почти достиг цели.

Убедившись, что всадник мертв и что ему уже ничем не поможешь, Аскер подошел к берке. Ему достаточно было всунуть свою палку в трещину, чтобы лед раздался и освободил ногу скакуна. Берке дико всхрапывал и косил медового цвета глазами, но Аскер быстро его успокоил. Результаты осмотра ноги обнадеживали: кости были целы, только на внутренней стороне пута кожа была содрана. Аскер оторвал от плаща мертвого всадника кусок ткани и забинтовал ногу, а затем занялся содержимым сумки, притороченной к седлу. В сумке были лепешки, сушеное мясо и орехи, с луки седла свешивалась фляга с вином, а в особом кармане, пришитом к спинке седла, лежало изрядное количество золотых леризов (видимо, всадник рассчитывал платить за свое обучение). Сбруя берке была более чем скромной, из черной лакированной кожи, зато сам скакун был хоть куда. Он был поистине великолепен — стройный, тонконогий, с высоко поставленной шеей и изящной легкой головой. Масти берке был очень редкой, вороной, с золотым подшерстком, и до настоящего момента на его атласной шкуре не было ни единой белой, рыжей или бурой шерстинки. В Буистане и Сайроле, в степях, водились лучшие берке во всем Скаргиаре, а так как этот жеребец был из племенных королевских стад Буистана, то он был лучшим из лучших.

Аскер пока не знал, какое сокровище попало к нему в руки. Он переложил свои сухари в сумку всадника, отстегнул от пояса всадника меч, привязал его за седлом поперек чепрака, взял свою палку и, ведя берке, как и положено, в поводу, двинулся дальше на юг.

Чем дальше Аскер шел, тем ниже становились горы, тем чаще попадались по пути деревья и меньше было наметено в долинах снега. Благодаря умелому лечению рана скакуна быстро затягивалась, и после четвертого или пятого сеанса врачевания на месте содранной кожи появилась новая, розовая. Лед приморозил рану, и кожа утратила свой прежний черный цвет. Стало ясно, что когда рана окончательно заживет, у берке на путе будет белое пятно.

Горы на пути Аскера мельчали, острые пики уступили место пологим склонам, поросшим густым кустарником. Горы сбегали на юг широкими грядами, увлекая за собой, и в один прекрасный миг расступились, открыв взору плодородную равнину, окаймленную рощами молодых деревьев. Здесь заканчивался Баяр-Хенгор и начинался Шергиз.

Аскер впервые видел столько ровного пространства в одном месте. Молодая травка пробивалась из-под земли, деревья простирали ветви с набухшими почками навстречу солнцу, из поднебесья раздавались звонкие трели птиц. Начиналась весна, третья весна в жизни Аскера. Воздух, какой бывает только весной, вливался в легкие, кружил голову, отчего хотелось лететь куда глаза глядят, все равно — куда, лишь бы только вперед. Одним махом вскочив в седло, Аскер хлопнул своего берке по крупу, и тот понесся, уминая копытами жирную землю и раскидывая во все стороны комья грязи. Солнце еще не высушило землю после таяния снегов, и она липла к копытам, делая ноги берке тяжелее. Но, несмотря на эти затруднения, скакун, вырвавшись наконец из гор на свободное пространство, показал все, на что был способен. Он несся над землей длинными скачками, едва касаясь ее кончиками копыт. Казалось, расстояние для него — ничто, и, как огонь пожирает сухую траву в степях, так этот берке пожирал своим летящим галопом гину за гиной, унося своего седока на край света.

Мысли о крае света или, скорее, о чертовых куличках, пришли, видимо, и в голову Аскеру, потому что он поспешил остановить своего скакуна. В глазах рябило, дышалось с трудом, а горы маячили уже где-то за спиной, у самого горизонта. Да, впору было перевести дух после такой скачки, к тому же надо признать, что наш герой держался в седле довольно нетвердо и не свалился с берке просто чудом.

«Не берке — огонь! — восхищенно подумал Аскер. — Как там его… Ах, я ведь даже не спросил, как его зовут!»

Аскер соскочил с берке и, взяв его за морду, положил ладонь ему на лоб. Его сознание коснулось сознания скакуна, и он, медленно и осторожно раздвигая его пласты, проник в самую середину. Берке еще не оправился от трагической гибели своего прежнего хозяина, постоянно возвращаясь мыслями к схватке под скалой, но наряду с этим в его душе росло чувство благодарности к своему спасителю, который не оставил его в горах одного.

«Как тебя зовут?» — спросил Аскер.

«Огненогий, — был ответ. — Так меня прозвали за стремительный бег, равного которому нет во всей округе».

Берке не уточнил, что под округой он подразумевает пол-Скаргиара.

Итак, скакуна звали Огненогим. Аскер стал называть его Сельфэром, потому что именно так образ, увиденный им в мозгу берке, звучит на хенгорском языке.

Познакомившись со своим скакуном, Аскер собрался снова сесть в седло, чтобы ехать дальше. Он положил руку на холку берке, собираясь вскочить к нему на спину, но тот, увидев это, подогнул передние ноги.

— Ах, Сельфэр, ты меня позоришь! — покачал головой Аскер.

Берке только мотнул головой в направлении своей спины, словно говоря: «Какие тут могут быть церемонии!» Они оба отлично знали, что Аскер совершенно не умеет ездить верхом.

Улыбнувшись, Аскер сел в седло, и Сельфэр, поднявшись с колен, двинулся вперед осторожной рысцой. Убедившись, что Аскер достаточно уверенно сидит в седле на этом аллюре, берке прибавил ходу, и так до тех пор, пока его седок не начинал сползать с седла. Тогда Сельфэр делал движение в ту же сторону и восстанавливал утраченное равновесие.

Ехать было одно удовольствие. Кругом расстилались луга да перелески, которые, отдалившись от гор, начинали образовывать леса. Все чаще на пути среди зеленеющих деревьев попадались настоящие исполины, дорогу преграждали поваленные бурей стволы, ощетинившиеся частоколом острых сучьев. В конце концов Сельфэру это надоело, и он, как следует потянув носом влажный воздух, решительно свернул вправо, не обращая внимания на попытки Аскера вернуть его на прежнее направление. Его упорство было вознаграждено: через полчаса в просвете деревьев показалась тропа, достаточно широкая, чтобы по ней могла проехать телега.

По этой дороге Аскер доехал до небольшой деревни. Деревеньки были и в горах, но аврины селились все поближе к дороге на Валиравину и в низовьях реки Юнграй, а Аскер в тех краях не проезжал. Деревню он видел впервые и потому смотрел во все глаза. Дома в деревне были деревянные, сложенные из толстых бревен, и низкие, словно вросшие в землю. Маленькие окошки виднелись над самой землей, и те, в которых горел свет, щурились, словно глаза какого-нибудь лесного нелюдима, глядящего из-под своей лохматой шапки. Крыши были крыты бревнами, а поверх них — корой, большими пластами лежавшей по скатам и сплошь заросшей мхом, который зелеными лохмотьями свисал с кровли, еще больше затеняя подслеповатые окошки. Дворы по краю были обнесены высоким частоколом, чтобы оградить хозяев от непрошеных лесных гостей. В целом деревня имела вид мрачный и таинственный, чего нельзя было сказать о ее обитателях. Посреди улицы резвились дети, тягая за уши маленького ларганчика, которого им, видимо, принес с горной охоты отец. При виде Аскера на берке дети разбежались кто куда, по дворам, но уже через минуту в дверях своих домов стали появляться взрослые. Они кидали на Аскера любопытные взгляды и провожали его глазами: путники были здесь редкостью. Аскер понял их любопытство по-своему.

«Может, я делаю что-нибудь не то или как-то не так выгляжу?» — подумал он.

Тут ему в голову пришла счастливая мысль: он вспомнил, что все путешественники останавливаются на постоялых дворах. Аскер желал поступать во всем так, как положено, и подъехал к одному двору, где на завалинке сидел дед и зашивал суровой ниткой прохудившийся сапог.

— Скажите, где тут у вас постоялый двор? — обратился он к деду.

Усы деда вздрогнули, он оторвался от своего занятия и внимательно посмотрел на Аскера.

— Проедете семь домов и по правой стороне увидите дом с вывеской. Это и есть постоялый двор.

Аскер поблагодарил деда и, проехав семь домов, точно увидел постоялый двор. От соседних домов его отличала только вывеска, на которой было витиевато выведено: «Три ларгана». Тут же висели черепа трех этих зверей, один из которых поражал огромными размерами. Во дворе квохтали упитанные дрилины, роясь клювами в навозе.

Аскер въехал во двор. Услышав цокот копыт берке, из дома вышла хозяйка, деловито вытирая руки о передник.

— Никак, постоялец? — окинула она Аскера испытующим взглядом.

— Да, госпожа, — кивнул Аскер. — Мне бы переночевать у вас.

Хозяйка, услышав, что ее назвали госпожой, заулыбалась. От настороженности, обычной в этом глухом краю перед чужаком, не осталось и следа.

— Заходите, господин, милости просим, — пригласила она Аскера в дом и, словно оправдываясь, добавила:

— Проезжие у нас редко бывают, все больше свои ездят.

Хозяйка кликнула своего сынишку, чтобы он отвел Сельфэра в сарай и задал ему корму, а сама усадила Аскера за стол, который тут же и накрыла.

Столько еды сразу Аскеру видеть не доводилось. Он подумал, что сейчас придут другие постояльцы, по крайней мере авринов десять-двенадцать, но быстро понял, что это все предназначено ему одному. На столе уже стояло с дюжину посудин, наполненных доверху, и каждое блюдо источало густой аромат. Сделав последний рейд на кухню, хозяйка принесла бутыль с прозрачной жидкостью, которую Аскер принял за воду. Увидев удивление на лице гостя, хозяйка гордо подбоченилась и с улыбкой сказала:

— Что, господин, не ожидали в нашей глухомани таких разносолов? Вот, возьмите супчику, нигде такой не варят! А вот жаркое из гропала. Мой муж охотник, вот и сейчас он в горы пошел, говорит — в горах только и промысел. Постояльцев у нас мало, а жить-то надо, вот он и охотится. Мой муж — лучший охотник на всю округу, у кого хотите спросите, он даже на ларганов ходит. Вон на улице три черепа висят — то всё его трофеи. И давеча убил самку, а детеныша принес ребятишкам на потеху. Да что ж вы ничего не кушаете, господин? — спохватилась вдруг она, заметив, что Аскер отложил ложку в сторону и только слушает ее болтовню.

Она заставила Аскера перепробовать и суп, и жаркое, и пирожки с грибами, и рыбу, и варенье, и все остальное, что только было на столе, пока Аскер не стал ее клятвенно уверять, что больше не может.

— Ну как же это? — всплеснула руками хозяйка. — Да вы посмотрите на себя: живот — как доска!

Это была правда. По сравнению с жителями деревни, гордо носившими животы впереди себя, Аскер выглядел, словно тростинка по сравнению с вековым дубом. На его талию могли налезть иные браслеты, которые сельчане носили выше локтя для защиты от злых духов.

— Хоть водочки выпейте! — взмолилась хозяйка.

Аскер решил, что такие настойчивые просьбы не должны остаться без внимания, и, к тому же, жирные и пряные блюда не мешало бы запить. То, что хозяйка говорила «водочка» вместо «водичка», его не смутило: он решил, что сказывается разница между хенгорским и северошергизским диалектами. Аскер, думая, что в бутылке вода, налил себе сразу полкружки и осушил единым махом.

Глаза у хозяйки полезли на лоб. Аскер недоуменно посмотрел на нее. Что-то явно было не так, да и «водичка» оказалась очень горькая.

— Водичка у вас горьковата, — сказал Аскер.

— Водичка… — пробормотала хозяйка, постепенно приходя в себя. — Сами гнали из данара, думали — крепкая… Деда Алима со второй рюмки развезло, а уж он — выпивоха хоть куда…

Аскер встал из-за стола, поблагодарил хозяйку за сытный обед и направился к дверям, ведущим на улицу. Затылком он почувствовал, как хозяйка смотрит на его ноги: не заплетаются ли. Но его походка была более чем ровной, и хозяйка отвернулась, что-то бормоча себе под нос.

Аскер прошелся по деревне, полюбовался закатом сквозь деревья, заглянул в сарай к Сельфэру. Начинало темнеть. Спать в деревне ложились рано, и хозяйка поспешила показать Аскеру его комнату. Не зная, чем заняться, он посидел немного у окна, а потом лег спать.

Проспав положенные четыре часа, он проснулся. В окно заглядывала взошедшая луна, и деревья как-то странно чернели в лунном свете. Кругом раздавались шорохи, постукивания и поскрипывания. Лес словно обступил деревню, придвигаясь все ближе и ближе, норовя навалиться своей первобытной мощью и раздавить. Аскеру стало страшно. Он совсем не знал леса, и его дыхание казалось ему чужим и враждебным.

Выкарабкавшись из необъятной перины, Аскер открыл окно и выглянул наружу. Шум леса усилился, к скрипам и шорохам добавились чьи-то завывания, доносившиеся из-за стены деревьев. Аскер потянул носом ночной воздух. Пахло прелой листвой, сыростью и смолой. Каждая веточка и каждый листик пахли по-своему, словно дразня Аскера, заставляя его запутаться в этом обилии запахов.

Где-то с ветки скатилась капля. Снова издалека донесся протяжный тоскующий вой. Луна освещала вековые шершавые стволы и корявые сучья. Над лесом нависала жуть.

«Как они тут живут?» — подумал Аскер о деревенских обитателях. Вспомнилась молитва Духу Леса, вычитанная в книге «Молитвы, заговоры и заклятия».

«О Дух Леса, зеленый исполин! Велики владения твои, несметны богатства твои. Деревья в твоих лесах могучи, звери сильны, птицы быстры. Ты простираешь длань свою над ними, и все вершится по воле твоей. Закон твой нерушим.

О Дух Леса! Мы — малые из меньших травинок твоих, и наши судьбы в твоих руках. Окажи нам милость и покровительство, пошли удачную охоту, урожай грибов и ягод, охрани нас от напастей, от зверей диких, от невзгод лесных. Вверяемся в руки твои и творим тебе жертвы».

Прочитав молитву, Аскер прислушался. Шорохи стихли, деревья словно отступили назад. Лунный свет стал мягче и теплее, и ветви уже не чернели так сурово. Аскер снова забрался в перину и проспал до рассвета.

Глава 4

Проснулся Аскер вместе с солнцем. Хмурое, заспанное, оно вставало над лесом, разгоняя предутренний туман. Деревья трещали, потягиваясь, отряхивали с ветвей капельки росы.

Аскер стоял, облокотившись о забор, и поверх домов смотрел, как просыпается лес. Хозяйка вышла во двор, зевая и ежась со сна, и вопросительно посмотрела на Аскера.

— Куда поедете, господин?

Этот же вопрос волновал и Аскера. Деревню он уже посмотрел и нашел ее неподходящей для своих планов: слишком тихо, сонно, одни и те же лица вокруг.

— Какие тут у вас поблизости есть города, хозяйка? — поинтересовался Аскер.

— Да поблизости у нас городов и нету, — отозвалась она. — Край наш лесистый, дикий, а горожане — они дикости не любят. Есть города — Вилозия к западу, Отера к югу, да до них гин полтораста будет, а до Уэрлериона — и все двести.

— Спасибо, хозяйка. Вижу, путь неблизкий, а значит, нужно мне собираться, — сказал Аскер.

Хозяйка собрала на стол — уже не столько, сколько вчера, усадила Аскера за стол и только качала головой, глядя, как он мало ест. Мальчишки вывели из сарая Сельфэра, уже вычищенного и оседланного, хозяйка налила во флягу водки и положила в сумку пирогов.

Аскер встал из-за стола.

— Спасибо за заботу, хозяйка. Сколько с меня?

Хозяйка замялась. Приняла-то она гостя как положено, но совсем не знала, сколько с него причитается. В такой глуши, как у них, деньги почти не водились, за всё местные жители платили продуктами, даже подати князю отдавали мехами, мясом, грибами да орехами.

— Сколько вам будет угодно, господин, столько и дайте, — сказала наконец она.

Аскер запустил руку под седло и вытащил оттуда золотой достоинством в пол-лериза.

— Спасибо вам, господин, — поклонилась хозяйка, удивленно поглядывая на золотую монету: очень уж не соответствовал вид гостя его финансовому положению. Тем не менее, она была очень довольна: на эти деньги можно было купить одного рабочего берке или двух молодых гропалов.

Аскер попрощался с хлебосольной хозяйкой и поскакал по дороге на юг.

Погода стояла хорошая, лучи утреннего солнца косо просвечивали сквозь сплетение ветвей, бросая на дорогу золотые пятна. Птицы пели, радуясь утру, и первые цветы распускались на полянах. Копыта берке звонко стучали по дороге, поглощая расстояния.

Солнце еще не взошло высоко, когда в просвете деревьев показались поля, а за ними — дома. Это тоже была деревня, но она была больше предыдущей и стояла на открытом пространстве, отмежевавшись от леса полосой освобожденной от деревьев земли. В центре деревни стояли двухэтажные хоромы, обнесенные высоким забором: здесь жил князь. Владения его были невелики, на каких-нибудь семьдесят гин в округе. Таких князей в Шергизе насчитывалось с дюжину; они иногда враждовали между собой по поводу границ, но всё это были мелкие стычки, потому что князья были бедны. Народ их на войну шел очень неохотно, ограничивался уплатой податей, да и то старался увильнуть, ссылаясь на неурожаи и тяготы лесной жизни: кому охота отдавать свое добро, нажитое малыми или великими, но все же трудами.

Аскер не стал останавливаться в этой деревне, а только спросил, далеко ли до Отеры и как туда лучше проехать. Ему ответили, что до Отеры гин сто с хвостиком, и показали дорогу. Аскер мог бы и не спрашивать: дорога вела прямо на юг.

— Далековато, — пробормотал он, глядя на уходящее за горизонт полотно дороги.

— С вашим-то берке? — удивились деревенские жители. — Да вы еще до заката туда доберетесь.

За день Аскер проехал еще восемь деревень и в половине шестого вечера увидел предместья Отеры. Солнце стояло низко над горизонтом, подсвечивая крепостные валы. Здесь, южнее, лесов уже не было и вовсю зеленели травы. Пахло свежестью, и с горизонта доносился глухой рокот.

Аскер въехал в город через северную заставу. Внутри царили оживление и суета, обычные для больших городов. Маленькие домики окраины лепились друг к другу по сторонам узких улочек, озабоченные прохожие спешили куда-то, оборванные ребятишки то и дело шныряли под ногами Сельфэра. Поперек улиц были протянуты веревки, с которых хозяйки снимали сохнущее белье, свешиваясь по пояс из окон. Из дворов доносились запахи жареной рыбы и овощного супа, звон посуды и сердитые окрики: горожане готовились к ужину.

По мере продвижения к центру улицы становились шире, дома — больше и опрятнее. Здесь жили более зажиточные горожане, городская знать. Улицы выходили на главную площадь города, на которой стоял Дом Собраний. В этом доме жил городской старшина, а также собирались советы отцов города. Отцы выбирались всем населением каждый год и управляли от имени горожан.

Проехав площадь, Аскер снова проследил смену ширины улиц и богатства домов, но уже в обратном порядке. За окраиной его ожидал сюрприз: улицы выходили на набережную, а дальше плескалась вода, сколько достанет взгляд: Отера стояла на берегу моря Асфариг, или Капризного. Заходящее солнце золотило волны, касаясь лишь гребней, а дальше простиралась пучина, играя переливами цветов от изумрудного до черного. Ветер лениво гонял волны, и стоявшие на рейде парусные корабли плавно покачивались. С моря веяло сыростью, но не той, какая бывает в лесу, где воздух спертый и затхлый под сенью вековых деревьев, а влагой необъятных просторов водной глади, где ветер не знает преград.

Полюбовавшись морем, Аскер развернул Сельфэра и снова углубился в каменный лабиринт улиц, чтобы найти себе гостиницу — не богатую и не бедную, а как раз такую, чтобы не привлекать ничьего внимания. Поездив по городу, Аскер остановил свой выбор на гостинице под вывеской «Рыжий берке», где уговорился с хозяином за двадцать атр в сутки, — со столом и комнатой.

Занеся свои пожитки в номер, Аскер спустился в зал и сел за столик в углу. Он заказал бутылку водки и закуску, расставил все это перед собой и, словно из укрытия, стал наблюдать за публикой, сидевшей в зале. Посетителями «Рыжего берке» чаще всего были странствующие воины, или эсфрины, как они гордо себя именовали. У них никогда не водилось больших денег, но они не желали прослыть оборванцами, хотя чаще всего таковыми и являлись. Они рыскали по свету в поисках господина, который взял бы их наемниками на службу, и ноги всегда сами несли их туда, где намечалась какая-нибудь драка. Правда, не все эсфрины были таковы, но те, кто был побогаче и поблагороднее, в «Рыжем берке» не останавливались.

И сегодня в гостинице сидела ватага таких вот бравых парней. Они много пили, еще больше ели и орали на весь зал, хвастаясь своими подвигами в делах ратных и любовных. Аскер стал внимательно следить за их разговором: как гласит народная мудрость, успех всегда быстрее приходит там, где воюют.

Мелкие военные стычки происходили в Скаргиаре постоянно, но некоторое подобие настоящей войны было только между королевствами Эстореей и Аргеленом. Это был очень старый конфликт, и пламя войны неоднократно разгоралось по обе стороны Гуаранского пролива, разделявшего королевства. Теперь там наступило затишье, и оттуда не приходило никаких известий, стоящих внимания эсфринов. Поэтому разговор велся о событии, которое должно было произойти очень скоро.

Речь шла о турнире в городе Брегане, который проводился каждый год в последнюю неделю кутлирен. Этот турнир был учрежден в честь одного достопамятного события в истории Скаргиара, связанного с падением королевства Заль-Фхар. Аскер читал эту историю, но был не прочь послушать ее еще раз. Того же мнения были и эсфрины, сидящие в зале: они готовы были слушать что угодно, особенно если рассказывал какой-нибудь бывалый воин.

— Да, друзья мои, Бреганский турнир — это король всех турниров, — так начал седовласый эсфрин со шрамом на левой щеке, видимо, считавшийся среди воинов хорошим рассказчиком. — Было это давно, более трех веков назад. В этом году уж четыреста тридцать девять лет будет. Тогда было все не то, что теперь, и земля делилась по-другому между государями. И было тогда к северу от Глеринских болот королевство Заль-Фхар. Король того королевства родился при затмении, и его судьбой повелевала Ранатра. Злой был король, коварный, честолюбивый. Выпивал из подданных все соки, заставлял работать до седьмого пота, и все стонали под его властью — от простолюдина до министра. Жаден был тот король до чужих земель, готовил войска и воевал с соседями. То у одного землицы оттяпает, то у другого отрежет. Все соседние короли дрожали, заслышав тяжелую поступь его воинов. Сопротивлялись они как могли, и воины их бывали лучше вооружены, и числом они часто превосходили противника, но сокрушал их злой король, как коса сокрушает молодые травы. В любом деле сопутствовала ему удача, и повозки с золотом тянулись вереницами из завоеванных краев, а все потому, что Ранатра помогала своему чаду в его неправедных делах. Богатые жертвы приносил король богине, несметное число животных сжигалось на ее алтарях, и даже порой кости аврина горели там. В честь богини был воздвигнут огромный храм из алого камня, и казалось, что течет с вершин храма кровь невинных жертв короля.

Но любому беззаконию приходит конец. Короли всех земель Скаргиара, еще не покоренных дьявольской волей, поднялись и пошли войной на королевство Заль-Фхар. Они ударили с севера, с востока и с юга, а с запада было море, но и оттуда приплыли корабли с воинами. И должен был тот король разделить свои войска и вести битвы по всем своим границам. Короли уже надеялись на скорую победу, но Ранатра была сильна. Воины гибли от засухи, от болезней, от мелких раздоров внутри войска больше, чем от стрел и мечей противника. Страшные это были времена. По всей земле лились потоки крови, раздавался звон оружия и стоны раненых. Четыре года было так.

К исходу четвертого года силы короля понемногу стали истощаться. Он был окружен со всех сторон врагами и медленно отступал к столице, а столица стояла там, где теперь лежат Глеринские болота. Короли-союзники увидели это и поняли, что неприятель спрячется в своей твердыне и сможет еще долго продержаться. Они решили собрать свои силы вместе и разбить армию короля по частям. Сам король был со своей северной армией и стоял у Брегана. Союзники подошли с запада, севера и востока и ударили разом. Казалось, ничто не может сокрушить лавину движущихся тел, закованных в латы. Но они были отброшены. И второй раз ринулись они вперед, и третий, но отступили, оставив усеянное трупами поле. Солдатам Заль-Фхар нечего было терять, и каждый дрался за двенадцатерых. Силы им придавала вера во всемогущество Ранатры.

И поняли союзники, что победить злые чары можно только великой жертвой. В ту пору при войсках был верховный жрец из Вишера, жрец Нура, великий праведник. Он решил принести себя в жертву во имя великой победы над общим врагом. Прочитав молитву, он заколол себя кинжалом, который был освящен для ритуальных церемоний. И Нур явил свою силу. Солнце послало свой испепеляющий луч и поразило вражеского короля. Он сгорел, как свечка. Его солдаты в ужасе разбежались, побросав оружие. Они бежали в столицу, надеясь найти там укрытие, но месть Нура продолжалась. Воды реки Ривалон хлынули в столицу и затопили все вокруг, потопив дома и башни. Вода размыла землю, превратила ее в грязь и болото, и город осел на дно. Говорят, где-то в болотах торчит вершина Алого Храма Ранатры, да только места там гиблые и никто его не видел. Война закончилась, и слава богам. В память о той войне и собираются воины под Бреганом на месте последней битвы, меряются силами и вспоминают предания старины.

Старого воина поблагодарили за интересный рассказ и еще некоторое время сидели молча. Потом кто-то вспомнил какую-то Эймерию с соседней улицы, и разговор завертелся вокруг любовных похождений. Аскер этой Эймерии не знал, слушать ему было неинтересно, и он решил выйти на улицу подышать свежим воздухом. Было начало одиннадцатого, когда он, прицепив к поясу меч для пущей важности, верхом на Сельфэре выехал из двора гостиницы.

На улице горели фонари и толпилась масса народу. Все жили предвкушением будущего турнира. Отера была крупным портовым городом, и многие воины ехали на турнир именно через нее.

Проехавшись по улице, Аскер вздохнул полной грудью: после душного зала гостиницы воздух города показался ему на редкость чистым, хотя на самом деле это было не так. Тусклые фонари чадили, из каждого окна тянуло или жареным салом, или горелым маслом — в зависимости от того, что светилось в окне: сальная свеча или масляная лампа. Багровые блики играли на стенах домов, на оружии встречных эсфринов, на лицах прохожих, искажая их и делая зловещими. Чья-нибудь мимолетная улыбка вдруг преображалась в оскал, глаза светились потусторонним пламенем, а как выглядели пьяные морды — и не описать.

«И это аврины!» — подумал Аскер. Разве таковы были ученики Кено, жители деревень, монахи Валиравины? Ранатра показывала свое лицо, уродливое, огненное — недаром ее цветом считался красный цвет, цвет огня, вулканов и раскаленных недр.

Навстречу Аскеру ехала ватага изрядно подвыпивших эсфринов. Берке у них были породистые, оружие было начищено до блеска и поражало воображение своими размерами. Они были сильны, уверены в себе и задирали всех подряд. Особенно выделялся предводитель: высокий и крепкий, как дуб, он имел талию в три обхвата и каменные кулачищи, его маленькие заплывшие глазки смотрели на мир надменно и с вызовом. Подъехав к Аскеру вплотную, он с неудовольствием обнаружил, что, как бы ни был хорош его скакун и тяжел меч, у Аскера берке был лучше и меч тяжелее. Но если стройный жеребец был всаднику под стать, то меч совсем не соответствовал владельцу ни длиной, ни толщиной (вспомним, что меч достался Аскеру от буистанского принца, а принц был вояка что надо).

— Э-э-э, посмотрите, кто едет нам навстречу, — захохотал предводитель. — Какой славный меч! Вот это длина! Да только он что-то великоват своему хозяину, не правда ли?

Остальные эсфрины дружно захохотали. Предводитель продолжал:

— Хотя нет, этот меч господину как раз по росту, если вы понимаете, что я имею ввиду: если их поставить рядом, то оба окажутся одного роста!

Опять дружный хохот огласил улицу.

Аскера задело за живое, тем более, что меч и вправду был ему не по размеру.

— Какого бы я ни был роста, уважаемые господа, — ответил он, — но у меня хватит силенок, чтобы вытащить меч из ножен и подрезать вам ваши длинные языки.

Аскер сопроводил свои слова действиями, взмахнув мечом пару раз перед носом предводителя. Тот захохотал в ответ, хотя в глазах уже не было и следа прежней уверенности.

— Поехали, ребята, неохота руки марать, — сказал он с деланным равнодушием.

Воины объехали Аскера по одному и поскакали прочь.

«Они правы, — подумал Аскер, — надо сменить оружие, чтобы не выглядеть посмешищем. А сейчас лучше вернуться в гостиницу — от греха подальше». Он был очень осторожен в незнакомой обстановке.

Наступил новый день. От моря тянулся туман, и солнце плавало в нем, как ягода в сиропе, едва пробивая своими лучами плотную сизую завесу. Крыши домов выглядывали из тумана, как острова, покрытые черепицей, и узкие улицы казались проходами и туннелями, выточенными водой в толще скал.

Аскер с утра сидел в зале, дожидаясь, пока проснутся горожане. Когда на улице наконец появилось достаточно прохожих, он взял деньги и меч и пошел в торговую часть города, чтобы «приобрести более цивилизованный вид».

В торговой части города жили купцы. Лавки находились в их домах и выходили на одну улицу, а подъезды домов находились с другой стороны и выходили на другую улицу. Те улицы, куда выходили лавки, так и назывались: Посудная улица, Каретная улица, улица Ювелиров, Башмачный переулок и тому подобное.

Аскеру не терпелось поскорее сбыть с рук громоздкий меч, и он сразу направился в Оружейный ряд. Эту улицу не надо было долго искать: еще издалека прохожий слышал звон молота о наковальню и видел черные дымы, поднимавшиеся к небу из печных труб, выведенных высоко над крышами. Сейчас на улице толпилось много народу — и мужчин, и женщин: многие девы с воинственным характером оставляли родной дом и искали приключений наравне с мужчинами. В лавках каждый присматривал себе оружие по вкусу. Здесь были и мечи, и копья, и сабли, и топорики, и бердыши, и луки, и кинжалы — словом, все, чего только душа пожелает. По стенам висели кольчуги всех фасонов и размеров, в углах грудами были навалены щиты и шлемы, у стен стояли металлические доспехи, покрытые для прочности лаком из чешуи черной рыбы, которая водится только у берегов скалистого Броглона.

Аскер зашел в первую же лавку и обратился к хозяину, сгорбленному оружейнику с лицом, изрезанным морщинами и темным от въевшейся копоти.

— Не купите ли у меня меч, хозяин? — сказал он.

Сразу же все, кто был в лавке, обернулись. Слыханное ли дело: весь Скаргиар покупает оружие, готовясь к турниру, а этот продает!

— Хорош воин! — раздался из дверей чей-то бас. — Тебе, заморышу, только на завалинке сидеть да молиться Матене, чтобы ветром не сдуло!

Со всех сторон раздался одобрительный свист и улюлюканье. Говоривший вошел в лавку, свет лампы упал на его лицо, и Аскер узнал в нем того громилу, который вчера задел его на улице. Громила, в свою очередь, узнал Аскера.

— А-а, это вы, господин коротышка, — пробасил он. — Продавайте свой меч, продавайте, а то над вами всю жизнь будут смеяться. Такому храбрецу он явно не по размеру. Слава богам, в этом славном городе найдется немало достойных авринов, которым ваш меч придется впору.

— Уж не вам ли? — спросил Аскер, глядя на воина снизу вверх.

И, прежде чем громила успел произнести хоть слово, Аскер выхватил его меч из ножен, взялся одной рукой за рукоять, другой — за острие, и хотел сломать о свое колено. Но сталь была хорошо закаленная, вязкая, и меч, вместо того, чтобы сломаться, перегнулся пополам.

— Вот, — сказал Аскер, возвращая меч изумленному эсфрину, — теперь это поистине клинок храброго воина: он никогда больше не спрячется в ножны.

В лавке воцарилась гробовая тишина. Кто-то судорожно сглотнул, кто-то почесал в затылке.

Аскер повернулся к хозяину.

— Ну так как, господин, покупаете меч? Он у вас не залежится: как только что было справедливо подмечено, найдется немало достойных авринов… и не очень достойных… Один из них, кажется, все еще торчит у меня за спиной?

Аскер оглянулся, но громилу как ветром сдуло. Да и остальные покупатели боком пробирались к выходу, усердно делая вид, что они уже давно собирались уйти.

— Беру я у вас меч, беру, — кивнул продавец. — Сто двадцать леризов. Разогнали вы мне всех покупателей, господин.

— Урон невелик, — возразил Аскер. — Стоит мне выйти отсюда, как у вас в лавке снова станет тесно. Лучше скажите мне, не найдется ли у вас чего-нибудь на замену моему мечу? Он хоть и хорош, но все же великоват мне, не правда ли?

— Да нет, что вы, — робко возразил оружейник, — он вам как раз впору.

— И все же я хотел бы подобрать что-нибудь… поизящнее, что ли.

Аскер выжидательно посмотрел на продавца. Тот засуетился за прилавком, не зная, что ему предпринять, чтобы не навлечь на свою голову гнев своего посетителя. Он вытащил из груды несколько мечей, не таких больших, как тот, что продал ему Аскер.

— А подороже не найдется? — спросил Аскер, увидев, что мечи самые простые и не украшены даже насечкой.

Оружейник, недоверчиво смерив взглядом наряд Аскера, вытащил мечи подороже, решив, что проданный меч все равно покроет стоимость купленного взамен.

Но и эти мечи Аскера не удовлетворили. Такие мечи были предметом гордости многих, а ему хотелось чего-то особенного. Он так и заявил об этом оружейнику.

Тогда продавец сказал:

— Есть у меня одно особенное, и я его вам покажу, а вы решайте, подойдет оно вам или нет. Только это сабля, а теперь не жалуют сабель.

Аскер, которому было все равно, сабля это или меч, кивнул. Оружейник скрылся в дверях, ведущих в дом, и через минуту появился с запыленным свертком. Сдув с него пыль, он развернул ткань и извлек оттуда саблю.

— Эта сабля хранится у меня уже тридцать лет, — сказал он, вынимая ее из ножен. — Досталась она мне от одного моряка, частенько плававшего в Броглон. Как она попала к нему — не знаю, но думаю, что дело нечистое. Сабля, сами видите, редкая: у нее два лезвия. Вот эти синие камни, что вправлены в рукоять, имеют свойство темнеть перед началом бури. Этот моряк заслужил славу колдуна, потому что предсказывал любой шторм, даже самый внезапный. Но умер он нехорошо… доставал ее из сундука, а она возьми да и вывернись из рук, и — ему прямо в горло. Сабля вообще коварное оружие, а особенно — если она сделана в Броглоне. Но сделана, надо отдать должное, на совесть. Такую саблю не стыдно надеть и генералу.

— Почему же ее у вас до сих пор не купили? — спросил Аскер, любуясь камнями на эфесе и рукояти.

— Не жалуют теперь сабель, — уклончиво ответил старый оружейник. — Особенно сделанных в Броглоне.

— Я ее покупаю, — решительно сказал Аскер. — Сабля не должна лежать в сундуке, а то она и впрямь от безделья пырнет кого-нибудь.

— Ну, смотрите, — сказал оружейник, у которого на душе было неспокойно. — Ваш меч стоил сто двадцать леризов, да еще девяносто шесть, — итого для ровного счета двести шестнадцать леризов.

Цену за саблю продавец заломил немалую. Полторы сотни леризов — при том, что такой меч, как меч принца Халисара, был оценен в сто двадцать! Но Аскеру сабля так понравилась, что он заплатил оружейнику требуемые девяносто шесть леризов и, довольный, забрал саблю.

Выйдя из лавки, Аскер остановился и задумался. У него был лучший берке во всей округе, а теперь и лучшая сабля, но для достижения успеха этого было явно недостаточно. Как гласит народная мудрость, встречают по одежке, а часто и провожают по ней же. Аскер задумался, какую одежду ему выбрать: военную или гражданскую. Латы можно было купить, не выезжая из Оружейного ряда. Но, походив по лавкам, Аскер понял, что он только напрасно теряет время: уж очень хрупкого сложения он был, и ничего подходящего по размеру для него не нашлось бы. Тогда, не особенно огорчаясь, он поехал на улицу Суконщиков.

Не стоит думать, что на улице Суконщиков продается только сукно. Любой, кто будет там, убедится, что там продается и бархат, и шелк, и парча, и батист. Там же продается готовое платье и шьют на заказ.

На улице Суконщиков не было того оживления, какое наблюдалось в Оружейном ряду, хотя многие к турниру обновляли свой гардероб. Аскер походил по лавкам и посмотрел, что там продают. В одежде преобладали светлые тона и широкие ниспадающие фасоны, а из материй самыми модными были шелк и батист. Аскеру сразу пришла в голову мысль о ночных рубашках, которые он, правда, вживую никогда не видел, но зато видел на картинках в хрониках, и еще тогда они не пришлись ему по душе.

«Великолепная одежда, если нужно скрыть большой живот, — подумал он. — Интересно, кто положил начало этой милой тенденции?»

Но спрашивать об этом Аскер все равно не решился бы, и он продолжал ходить по лавкам в поисках чего-нибудь подходящего. Зайдя внутрь, он обращался к продавцам с одним и тем же вопросом:

— У вас нет чего-нибудь потемнее?

Продавцы недоуменно пожимали плечами и отвечали:

— Но зачем вам потемнее? Сейчас в моде светлые цвета. Вот, посмотрите, какой замечательный шелк! Чистое золото! Как он блестит на солнце!

И они разворачивали перед Аскером рулоны бежевых, лимонных, розовых и голубых материй, расхваливая свой товар на все лады и утверждая, что в одежде такого цвета он будет просто неотразим.

В конце концов Аскер не выдержал. Зайдя в очередную лавку, он спросил:

— Скажите, нет ли у вас чего-нибудь для траура?

Продавцы дружно сплюнули через левое плечо и принесли Аскеру свои соболезнования. Один спросил:

— Позвольте узнать, когда будут проходить похороны?

Дело в том, что в Скаргиаре умершего хоронят в то время суток, когда он родился, чтобы он сразу попал в чертоги своего божества-покровителя. Детей Нура хоронили в белом, детей Матены — в черном, и всем присутствующим на церемонии полагалось быть в одежде того же цвета.

— Похороны состоятся ночью, — сказал Аскер, скорбно вздохнув.

— У нас есть то, что вам нужно, — сказал продавец. — Черный бархатный хофтар. Правда, он не совсем черный, а, скорее, темно-синий, но вы ведь знаете, что при теперешней моде очень сложно найти что-либо по-настоящему черное.

— Да, я понимаю, — кивнул Аскер, который сам в этом только что убедился.

Продавец вынес ему хофтар.

— Здесь, правда, на полы и на отвороты рукавов нашиты полосы из золотого шелка, но мы их вам спорем, — сказал он.

— Не надо! — воскликнул Аскер. — Оставьте так, как есть! Я их сам спорю.

Продавцы переглянулись между собой, решив, что их посетитель помешался от горя. Но Аскер, не обращая на них внимания, вцепился в хофтар, словно не веря, что он держит это в руках и что оно не исчезнет через пять минут. Это было как раз то, к чему он подсознательно стремился. Хофтар и в самом деле был почти черный, — такой цвет имеет вода в бездонных горных озерах или ночное небо перед восходом луны. Таинственную глубину бархата как нельзя лучше подчеркивали сверкающие золотые полосы шелка, которые услужливый продавец намеревался спороть. Для полного совершенства не хватало только одной детали — пояса. Аскер тут же купил широкий алый пояс и, заплатив за все сорок три лериза, направился в примерочную. Стащив с себя латаный балахон, в котором он был все это время, он надел хофтар и подпоясался так, что, казалось, он вот-вот переломится в талии пополам.

Став боком перед огромным, в авринский рост, зеркалом, он залюбовался плоским животом и тем, как хофтар расширяется от талии книзу, образуя колокол. Он взмахнул руками, чтобы посмотреть, как разлетятся в стороны широкие рукава, и удовлетворенно кивнул своему отражению. Прицепив саблю, он гордо вышел из примерочной, довольный своей покупкой, и сказал продавцам:

— Надеюсь, господа, что бархат еще войдет в моду.

Глядя на Аскера, похожего на картинку, с этим можно было согласиться. Один продавец тут же шепнул другому:

— Пойди в порт, и если корабль из Арморелины еще не отплыл, купи у них бархат, который они привозили.

Аскер вышел на улицу. От денег, найденных им в седле, оставалось полсотни, и он решил купить себе еще сапоги и перчатки. С этими предметами гардероба таких затруднений не возникло, и он приобрел черные лаковые перчатки и такие же сапоги на шпильках для верховой езды. После всех дел у него осталось около десяти леризов, но зато на улицах многие прохожие, особенно женщины, оглядывались ему вслед. Он шел, гордо выпрямив стан, совершенно уверенный в том, что теперь его никто не посмеет задеть.

Когда Аскер вернулся в гостиницу, уже перевалило за полдень. Он поднялся в номер и стал обдумывать, что ему дальше предпринять. Он обязательно хотел повидать Эсторею, и попасть туда поскорее можно было, сев на какое-нибудь судно из тех, что постоянно плавали между Отерой, островом Тарра и Маэркелом, портовым городом на северном побережье Эстореи. Но, с другой стороны, если добираться в Эсторею по суше, можно было, сделав небольшой крюк, заехать в Айлароллу, столицу Корвелы, побывать на Бреганском турнире, посмотреть на Каменный Путь и Большой Мост. Конечно же, Аскер выбрал второй вариант, тем более, что Бреганский турнир, к которому все так готовились, был только раз в году.

До начала турнира оставалось четыре дня, и Аскер решил выехать сегодня, чтобы, если удастся, занять место в гостинице. Расплатившись с хозяином «Рыжего берке», он купил провизии на дорогу и отправился в путь. За южными воротами Отеры начиналась широкая дорога, идущая по морскому побережью до устья реки Амалькаделир, а потом — вдоль реки до самой Айлароллы.

Солнце клонилось к закату, и Аскер погонял своего резвого скакуна, чтобы проехать за оставшуюся часть дня как можно большее расстояние. Дул свежий ветер, который то и дело менял направление, то неся песок с берега, то налетая порывами с моря. На водной глади, которая еще минуту назад была ровной, как зеркало, появлялась едва заметная рябь, в короткое время перераставшая в пенные буруны, а через минуту опять все стихало, и поверхность воды вновь казалась твердой и незыблемой.

Аскер смотрел, как алое солнце садится в зеленые воды, и это зрелище его не вдохновило. Теперь он с облегчением думал о том, что все-таки поехал по суше, потому что вид моря пробуждал в его душе смутный трепет. Море Асфариг не даром прозвали Капризным: его настроение было настолько непредсказуемо, что, отправляясь в плавание, каждый моряк, как бы небрежно он ни соблюдал божественные заповеди, считал своим долгом прочесть на ночь молитву Нуру, надеясь увидеть завтрашний рассвет на этом свете, а не на том. Если жители суши составили о погоде множество примет и с успехом пользовались ими, то на море Асфариг никто в приметы не верил.

Проехав гин сорок по дороге вдоль моря, Аскер обнаружил, что она сворачивает к западу, повторяя линию побережья. Особого желания ехать вдоль моря Аскер не испытывал, и потому решил свернуть с дороги и поехать напрямик, через луга и перелески. Отсутствие широкой дороги под ногами и авринского жилья поблизости его не пугало, в отличие от большинства авринов. Зато Сельфэру это было непривычно, и берке недоуменно оглядывался на своего хозяина, которому взбрело в голову проехаться лесом, где, как известно даже жеребенку, околачиваются разбойничьи шайки.

Да, в этих краях разбойники были настоящим бичом путешественников, выбравших дорогу через лес. В отличие от лесов северного Шергиза, темных, диких и полных буреломных завалов, леса южного Шергиза и Корвелы были светлые, просторные, с обширными полянами и проплешинами редколесья. Разбойники боялись заходить далеко на север, в глухомань, где шастает зверье и порядочной добычи, вроде богатого купца, днем с огнем не сыщешь. Зато в Корвеле им было раздолье: край обжитой, торговля процветает, денежки и товары снуют туда-сюда по дорогам, и лес не так густ, чтобы в нем заблудиться, но достаточно густ, чтобы устроить засаду.

Аскер не то чтобы не боялся разбойников — он о них просто ничего не знал, и потому без всякой опаски свернул со своего пути, когда услышал в стороне голоса. Другой путник на его месте пришпорил бы берке и мчался подальше от греха, бормоча молитву божеству-покровителю, ну а Аскер, в своем святом неведении, решил поехать и посмотреть, что там за деревьями. Подъехав поближе, он расслышал грубые окрики и звон металла, но и это его не остановило. Миновав последние деревья, скрывавшие от него картину происходящего, он выехал на поляну. Там его ожидания наконец оправдались.

Штук двенадцать дюжих молодцов дружно атаковали тринадцатого, нападая на него по двое и трое одновременно. Этот тринадцатый стоял, прислонившись к дереву, и отбивался что было сил. Несмотря на его атлетическое сложение, силы его были на исходе: сказывался численный перевес нападающих. Кольчуга, плотно облегавшая мощный торс, была цела, но руки были рассечены во многих местах и кровоточили, а на лбу красовался багровый шрам внушительных размеров. Удары эсфрина были все слабее, и в тот момент, когда Аскер выехал на поляну, он упал на колени. Разбойники уже были готовы ринуться на него и добить, но тут из-за их спин раздался окрик:

— Погодите, господа, это же в конце концов нечестно! Он один, а вас вон сколько!

Разбойники разом обернулись.

— А это что за птенчик? — загоготал один. — Да, нас много, так что и на тебя хватит!

— Покажем ему! — подхватили другие.

Двое разбойников поскакали к Аскеру с двух сторон, намереваясь схватить его за руки и стащить с седла, но Аскер вовремя пригнулся и дал Сельфэру шпоры, проскочив вперед. Оба разбойника схватили друг друга, а Аскер, быстро развернувшись, выхватил из ножен саблю и рубанул противников по рукам. Сабля издала дикий визг, вонзившись в живую плоть, и лес огласили два леденящих душу вопля: один разбойник лишился всех пальцев на руках, другой потерял правую кисть.

Аскер даже не успел осознать, то ли это он нанес такой удар, то ли это сама сабля постаралась, как на подмогу своим товарищам кинулись еще два разбойника. Аскер повернулся им навстречу и сделал саблей широкий взмах. Последствия этого удара были не менее сокрушительны: третьему разбойнику сабля снесла всю кожу на лбу, зацепив уши, а четвертому оставила полноса.

Увидев, что их дела плохи, разбойники потеряли весь свой задор и обратились в бегство. А Аскер, больше не обращая на них внимания, подъехал к их жертве. Эсфрин лежал под деревом без сознания, и кровь сочилась из многочисленных порезов на руках и раны на лбу. Его честное и открытое лицо было искажено страданием, но ни звука не было слышно из его уст.

«Уж не умер ли он?» — с тревогой подумал Аскер. Но беглый осмотр тела дал утешительные результаты: сердце билось ровно, хотя и учащенно. Торс был защищен кольчугой, и жизненно важные органы были невредимы; причиной обморока скорее всего была рана на голове.

При осмотре Аскер обнаружил за спиной у эсфрина кожаную сумку, набитую деньгами, и опять поступил вразрез с общепринятыми нормами. Другой бы на его месте взял сумку и скрылся восвояси, но Аскер, как мы знаем, считал деньги не главной ценностью в жизни, а потому отвязал сумку, положил раненого на спину и занялся его лечением. Первым делом он обмыл раны водой из своей фляги, затем порыскал по окрестностям в поисках нужных трав, усилием воли развел огонь (трута и огнива у него не было) и сварил отвар, которым надо было промывать раны.

Стемнело. У раненого началась лихорадка, и Аскер развел два больших костра, положив его посредине. Раны горели, и раненый метался в холодном поту, призывая на помощь богов. Сознание к нему не возвращалось.

Аскер рассердился сам на себя.

«Что бы подумал обо мне мой учитель, — подумал он, — если бы увидел, что я не могу залечить обычную рану: это ведь даже не болезнь, а простой порез, пусть он даже и пришелся на голову».

Аскер не делал скидки на то, что лоб был рассечен до самой кости, и «простой порез» тянулся через весь лоб от правого уха до левого виска.

Раненый затих. Лихорадка его отпускала, жар спал, и больной эсфрин заснул, едва дыша во сне. Аскер всполошился.

«Сейчас он умрет, и я никогда себе этого не прощу! — подумал он. — Выходит, даром учил меня учитель полтора года, я только жалкий трюкач, способный подавлять самую слабую волю и зажигать огоньки!»

Раненый лежал неподвижно, и Аскер решил применить последнее средство, которое предназначалось для самых безнадежных больных. Положив руки на виски раненого, Аскер сосредоточился и проник в его сознание, а оттуда — и во все тело. Защитные силы организма спали, и он пробудил их, заставил бороться с болезнью и победить смерть. Всю силу, какая только в нем была, Аскер перелил в тело больного, приказав этому телу исцелиться.

И случилось чудо. Последним усилием воли перекачав остатки силы в чужое тело и уже теряя сознание, Аскер успел заметить, как прямо на глазах зарастают раны и появляется свежая шерсть, ничем не отличимая от прежней. За каких-нибудь пять минут от страшного зияющего разреза на лбу не осталось и следа, и на руках теперь нельзя было найти и маленькой царапинки. Сиа, оказавшись в чужом теле, развернулась во всю свою ширь, восстановила его и исчезла так же быстро, улетучившись из тела точно так, как и была ввергнута в него. А раненый в это время мирно спал, не почувствовав и сотой доли тех сил, что бушевали в нем.

Аскеру было не до наблюдений. Отдав все свои силы больному, он повалился рядом на траву и лежал так — в состоянии, более всего напоминавшем состояние трупа. Кровь едва ползла по жилам, и сердце билось тихо-тихо, словно боясь, что его кто-нибудь услышит. В первые минуты сознание еще боролось, пытаясь понять, что происходит, но потом и оно затихло.

Глава 5

Солнце разбудило Аскера. Оно раздвинуло ветви и полоснуло по глазам, разодрав веки и влившись потоками света в опустевший мозг, прокатилось по всем извилинам, расправило их и заставило работать.

Аскер схватился за голову. В голове шумело, ломило виски, кругом плавал какой-то белесоватый туман. Аскер протер глаза и оглянулся.

Несомненно, он был жив. Кругом был лес, он лежал на траве посреди поляны между двух тлеющих костров. Рядом раздался радостный всхрап. Сельфэр? И точно, справа к нему тянулась черная атласная морда, а слева — еще одна, гнедая. Откуда здесь второй берке? Аскер попытался сесть, но силы ему изменили, и он снова повалился на траву. Шум в голове не давал сосредоточиться, несмотря на все его усилия вспомнить, что здесь вчера произошло.

— Боги милосердные! Он очнулся! — раздалось у него за спиной.

Над Аскером склонилось чье-то встревоженное лицо.

— Господин, как вы себя чувствуете?

— Спасибо, отвратительно… — пробормотал он, пытаясь вспомнить, где он видел этого аврина. — Кто вы?

— Эрлан Моори, эсфрин из Байора, — поспешил представиться тот. — Умоляю, объясните, что здесь вчера было? Я ехал через лес, и на меня напали разбойники. Их было чуть ли не с дюжину, и они едва не убили меня. Могу поклясться, что один из них рассек мне лоб, так что из-за крови, которая заливала мне глаза, я почти ничего не видел. Но сегодня, проснувшись, я не обнаружил раны на месте…

Теперь Аскер все вспомнил.

— Это вас так огорчает? — спросил он слабым голосом. — Дайте мне прийти в себя, и я вам ее верну. Честно говоря, я и подумать не мог, что она вам так дорога, иначе я бы не… Я об этом как-то не подумал… Некоторые гордятся рубцами, полученными в схватках… Но вы умирали, и у меня не было времени позаботиться о том, чтобы остался рубец…

Аскер устало прикрыл глаза, утомившись от такой длинной речи.

— Погодите, господин… господин… Не умирайте! — взмолился эсфрин. — О, боги всемогущие, он теряет сознание!

Губ Аскера коснулось горлышко фляги, и он почувствовал, что в его горло вливается какая-то горькая жидкость вроде той, что он пил в «Трех ларганах».

— Слава богам! — вздохнул с облегчением эсфрин. — Господин…

— Аскер… Лио Фархан Аскер.

— Господин Аскер, вы говорите невероятные вещи! Если я правильно вас понимаю, то вы исцелили меня — исцелили настолько хорошо, что я даже не понял, была ли рана на самом деле, или мне это просто пригрезилось! — рассмеялся эсфрин. — О, как я вам благодарен! Вы спасли мне жизнь! Но что с вами? Вы так бледны.

— Просто у меня шерсть белого цвета. Будьте так добры, господин Моори, помогите мне сесть… Благодарю вас. Мне уже лучше, просто я…

Аскер внимательно посмотрел на Моори. Открытое лицо эсфрина выражало неподдельное участие и желание помочь. У аврина с таким лицом просто не могло быть задних мыслей.

— …я немного перестарался со степенью воздействия и отдал все свои силы вам. Это пройдет.

— Господин Аскер, как я вам обязан! В наше время благородство не в почете, и встретить истинно благородного аврина — такая редкость! Позвольте мненазывать себя вашим другом — это будет такая честь для меня!

— О, пожалуйста…

— Не сочтите за дерзость, но куда вы едете? Вы еще слишком слабы, и я считаю своим долгом проводить вас, куда бы вы ни направлялись.

— О, не стоит так беспокоиться обо мне, господин Моори. Мое дело не срочное: я путешественник. Вы, кажется, везли какие-то деньги, и я не могу задерживать вас, потому что деньги любят оборот.

Как только речь зашла о деньгах, Моори тут же кинулся искать их, и они очень быстро обнаружились: вчера Аскер положил их возле одного из костров. Увидев, что деньги в целости, Моори всплеснул руками:

— Разве разбойники их не забрали?

— Думаю, что им этого очень хотелось, — сказал Аскер, — но я им помешал.

— Вы сражались с ними?! Со всеми сразу?!

— Ну, не со всеми… Они оказались достаточно благородны и нападали всего лишь по двое.

— О, негодяи! А вы — настоящий герой, господин Аскер. Все-таки я провожу вас, и пусть вас не беспокоят эти злополучные деньги: их вообще могли украсть, а меня убить, и тогда бы я точно никуда их не отвез.

— А вам не откажешь в логике, господин Моори. Хорошо. Я еду в Бреган через Айлароллу, чтобы посмотреть на знаменитый турнир, на котором я ни разу не был.

— Но это же великолепно! — воскликнул Моори. — Я вез деньги именно в Айлароллу, и сам потом собирался на турнир, так что нам по пути.

— Тогда — в путь, господин Моори.

Аскер с трудом поднялся с земли и сделал Сельфэру знак подойти поближе. Умный берке тут же подбежал к нему и встал на колени, чтобы хозяин мог сесть в седло.

— Чудеса! — проговорил Моори. — Такого я не видел даже при дворе короля Лиэрина Клавигера, а у него были самые что ни на есть дрессированные берке.

— Не повезло вашему королю. Берке — гордые животные, и перед каждым встречным кланяться не станут.

При этих словах Аскера Сельфэр согласно закивал головой.

— Но вы ведь родом не из Корвелы? — продолжал Аскер. — Насколько я помню, Байор — это в Гедрайне?

— Совершенно верно, господин Аскер. Если вы желаете узнать мою историю, то я с удовольствием вам ее расскажу. Надеюсь, что это развлечет вас, и дорога до Айлароллы покажется вам не такой длинной.

Аскер кивнул, и они, подхлестнув своих скакунов, поскакали в сторону Айлароллы.

Моори было двадцать семь лет, принадлежал он к странствующим воинам — эсфринам, но не тем, каких мы видели в «Рыжем берке», а к более солидным эсфринам, которые имеют голову на плечах и не хватаются за любое дело, а путешествуют скорее ради собственного удовольствия и желания увидеть мир. Родился Моори в королевстве Гедрайн, в Байоре. Отец его умер рано, и мальчика взял под свою опеку дядя по матери, богатый купец. Привнеся в ремесло купца долю авантюризма, дядя возил свои товары по всему восточному побережью моря Асфариг — и по суше, и по морю, не боясь разбойников и штормов, затевая рискованные предприятия и с успехом их осуществляя, часто не ради большого барыша, а ради интереса или из чистой любезности знакомым купцам где-нибудь в Вилозии. Подросший племянник часто ездил с дядей по миру, знакомясь с новыми странами и обычаями. Когда Моори было пятнадцать лет, умерла его мать, и юноша хотел оставить дом и отправиться путешествовать в одиночку, но дядя уговорил его остаться до совершеннолетия. Дядя был очень добр к нему и относился к своему племяннику, как к родному сыну, а Моори отвечал ему глубокой признательностью, но никогда не забывал, что дядя — не отец, и негоже сидеть у него на шее.

Когда Моори исполнилось двадцать лет, он покинул родной дом и отправился в Корвелу, поступив на службу к королю Лиэрину. Ему удалось занять место младшего объездчика берке благодаря силе, сообразительности и умелому обращению с оружием и берке, чему в свое время обучил его дядя. Прослужив три года, Моори ушел оттуда, решив, что жизнь при дворе не для него: без интриг невозможно было ступить и шагу, а интриговать Моори не умел, слишком уж прямая у него была натура. Первое время он даже не мог соврать без того, чтобы не покраснеть, а о мелкой подлости, столь обычной при дворах, и говорить нечего — он на нее был просто неспособен.

Покинув Айлароллу, Моори побывал при дворах Гедрайна, Эстореи и Буистана, разъезжал по миру, часто заезжал проведать дядю и выполнял его поручения. Вот и теперь он вез из Отеры в Айлароллу деньги, которые дядя должен был получить с одного купца в Отере и отдать другому в Айларолле, а остаток Моори должен был отвезти в Байор. Попутно он хотел заехать на турнир, потягаться силами с эсфринами из других краев.

Все то время, пока Моори рассказывал о себе, Аскер употребил на то, чтобы изучить его получше. Первое, что бросалось в глаза — это редкая честность Моори. Ни единого слова неправды не было в его рассказе, он весь словно раскрывался навстречу собеседнику, ничего не утаивая. Вторым полезным качеством Моори было знание нравов и обычаев всей восточной части Скаргиара, приобретенное в течение долгих путешествий и службы при одном из королевских дворов. Для Аскера эти знания и навыки были практически бесценны: это как раз то, чего нельзя найти ни в одной книге, какой бы современной она ни была. И, наконец, благодаря счастливой случайности Аскер спас жизнь Моори, за что тот был ему бесконечно благодарен и старался показать эту благодарность как можно полнее.

«В конце концов, — подумал Аскер, — в этом мире, полном неожиданностей, одному очень трудно, и было бы весьма кстати обзавестись спутником, качества которого так удачно дополняют мои собственные».

Между тем Моори закончил свой рассказ и выжидательно посмотрел на Аскера. Тот ехал в глубокой задумчивости, глядя Сельфэру под ноги, словно кроме дороги для него на свете ничего не существовало.

«О чем он думает? — подумал Моори, не решаясь нарушать глубокомысленное настроение своего спутника. — Должно быть, очень умные мысли должны посещать голову аврина, наделенного благородством, равного которому я еще не встречал. Кинуться защищать незнакомого путешественника в одиночку от целой банды — это редкостный поступок! И вполне справедливо, что всемогущие боги наделили столь благородного господина таким количеством добродетелей. Несомненно, он богат. Такого берке, как у него, я видел лишь однажды, в племенном стаде короля Игерсина, а его сабля — настоящее произведение искусства. Впрочем, при его способностях к врачеванию такое богатство вполне естественно: он и мертвого на ноги поставит. Должно быть, он очень скромен: сколько я ни ездил по Скаргиару, а о великом лекаре не слышал ни разу. Но его молодость… Возможно, он еще не успел прославиться? Ничего, за этим дело не станет. А как он красив! Словно нарисованный! Наверное, пользуется успехом у женщин. Для врача это очень важно. Ей-богу, я начинаю ему завидовать».

Моори досадливо встряхнул головой, отгоняя мысли о зависти. По его мнению, Аскер превосходил его буквально во всем, — да что там его, а многих и многих знаменитых вельмож и придворных. Моори всегда с пренебрежением относился к тому, как они пускались на самые разные ухищрения, чтобы придать себе важности, изящества или привлекательности. Ему, встававшему с солнцем и разъезжавшему по пыльным дорогам в дождь и зной, было чуждо усердие, с которым щеголихи и щеголи мазали лица кремами и мазями, чтобы придать шерсти мягкость или высветлить ее. А сколько сил и труда, достойных лучшего применения, тратилось на окраску бровей и ресниц! Придворные не могли появиться в свете, предварительно не потратив часа полтора на приведение себя в соответствие с требованиями капризной моды, которую сами же и придумали.

И тут, всего в двух шагах от него, едет аврин, которому достаточно плеснуть себе утром в лицо воды, вытереть его хорошенько — и он уже готов появиться в самом изысканном обществе.

«Повезло — так повезло, — подумал Моори. — Учись, Эрл, и если будешь умницей, то и у тебя когда-нибудь будет такое лицо. Мой дядя вечно говорит мне: «У тебя, Эрл, все на лице написано». К сожалению, он прав, и мне придется изрядно попотеть, пока у меня будет такое же непроницаемое лицо, как у господина Аскера».

Аскер и в самом деле несколько последних минут ехал с каменным лицом: отчасти со скуки, отчасти для тренировки он очень осторожно подобрался к самому краю сознания Моори, а так как все мысли Моори плавали на поверхности, то Аскер их с легкостью читал, но ему приходилось делать над собой усилие, чтобы не засмеяться.

«Не лицо, а маска! — продолжал думать Моори. — Никто не знает, что за ней скрывается: он улыбнется тебе — а на самом деле готов разорвать тебя в клочья, или, наоборот, сейчас расплачется».

— Неужели я кажусь вам таким плаксой? — вырвалось у Аскера.

— Да нет, я просто так подумал, — растерялся Моори.

И тут его кто-то словно по голове ударил.

— Но я же не произносил этого вслух! — вскричал он.

Аскер понял, что его тайна раскрыта. Но он в то же время понимал, что, раз он решил сделать Моори своим спутником, ему не удастся вечно скрывать от него свои способности.

— Что ж, чем раньше, тем лучше, — сказал он. — Но вы должны будете поклясться, господин Моори, что никому не расскажете о том, что вы сейчас услышите.

— Клянусь, господин Аскер, что ваша тайна, какова бы она ни была, не покинет моих уст, кроме как с вашего на то разрешения, — сказал Моори, страстно желавший узнать, благодаря чему Аскер может то, что он может.

— Тогда слушайте. Поскольку вы не можете прочесть мои мысли так, как я — ваши, то я вам их открою.

Моори сдавленно ахнул. Чтение мыслей, и то лишь частичное, было доступно только некоторым верховным жрецам, особо отличившимся в делах укрепления веры.

— Слыхали ли вы когда-нибудь о культе Сиа? — спросил Аскер.

— Кто ж не слышал? — прошептал Моори, сложив левую руку в кулак таким образом, что большой палец оказался зажатым внутри кулака остальными пальцами.

— Что еще за предрассудки? — удивился Аскер, увидев знак от нечистой силы.

— Как?! Это же тот самый культ! Об этом же неприлично говорить, или, скорее, опасно!

— Опасно? Забавно… Выходит, он был настолько опасен для прочих культов, что на него наложили табу? — Аскер посмотрел на Моори, чтобы убедиться в правильности своих выводов. — Они не выдерживали конкуренции… И как давно он запрещен?

— Понятия не имею, — пожал плечами Моори.

— Ну ладно. Так вот, Сиа… да не дергайтесь так, господин Моори: здесь же кругом лес, и нас никто не слышит. Кроме того, вам придется привыкнуть к тому, что я постоянно произношуего название. Я владею Сиа в известной степени, и лечение ран — только малая толика того, что я могу на самом деле. Вот, например, вас удручает то, что любая ваша мысль тотчас отображается на вашем лице. Я могу провести небольшую коррекцию, и у вас, господин Моори, будет такое же каменное лицо, как у меня.

— О, в самом деле? Я бы отдал за это…

— Вы также излишне щедры, господин Моори, как я вижу. Может быть, я хочу сделать вам этот подарок бесплатно. Дело в том, что я, как вы уже успели заметить, довольно… молод, и мне пока представилось очень мало случаев применить свои знания. Я совершенно не уверен в результате, но если получится, то вы сможете гордиться, потому что вы будете первый, кого я усовершенствую.

— Но я думаю, — сказал Моори, — что себя вы, несомненно, уже усовершенствовали, насколько это было возможно.

— Вы ошибаетесь, господин Моори. Всю свою жизнь я провел на краю света, в Баяр-Хенгоре: сначала в окрестностях Валиравины и в самом монастыре, а потом в горах, так что на самом деле я пока еще не представляю себе, к какому идеалу мне следует стремиться. Поэтому ваша дружба для меня особенно дорога: вы гораздо лучше знаете Скаргиар и авринов, в нем живущих. Если бы вы только согласились быть моим проводником в обществе, я был бы вам очень признателен.

— С превеликим удовольствием! После того, что вы сделали для меня, господин Аскер, я ни в чем не могу вам отказать.

«Неплохо для начала, — улыбнулся себе под нос Аскер. — Верный друг, да еще такой, который тебе ни в чем не может отказать — бесценное сокровище».

Они ехали по лесу, болтая о всякой всячине, и скоро чувствовали себя так, словно век были знакомы. Это была работа Аскера, который из кожи вон лез, чтобы создать непринужденную атмосферу беседы и развеять невольную настороженность Моори по отношению к себе. Тот ничего этого не замечал, сам себе удивляясь, как ему легко и просто беседуется с едва знакомым аврином.

— Господин Аскер, — сказал он, — у нас в Байоре существует обычай: если аврины — друзья и хотят упрочить свою дружбу, то они клянутся друг другу в верности и преданности и пьют вино из одной чаши. После этого они считаются связанными родственными узами и называют друг друга на «ты».

— Замечательный обычай! — сказал Аскер. — Я так понял, что нам пора сделать привал и поесть. Вы уж простите меня, господин Моори: нам, адептам Сиа, нельзя много есть, да и не хочется.

Моори покосился на Аскера, не понимая, шутит тот или говорит серьезно. Они спешились, пустили своих берке пастись, а сами сели на траву и совершили обряд побратимства по байорскому обычаю. Аскер едва отхлебнул из фляги Моори — только для того, чтобы совершить обряд.

— Не смотри на меня так, Эрл, — сказал он. — Если предметом гордости некоторых является выпиваемое ими количество спиртного, то они не умнее пустой винной бочки. Хозяйка постоялого двора в одной из деревень северного Шергиза выставила на стол водку, которую я по незнанию принял за воду. Теперь-то я понимаю разницу, но для меня водка — просто горькая вода, и не более того.

— Смотрю я на тебя, Лио, — сказал Моори, подперев голову рукой, — и глазам своим не верю. Главнокомандующий эсторейской армии Гильенор Дервиалис очень гордится тем, что может за один присест выпить графин водки. Будешь в Паореле — не вздумай при нем показывать свои способности. Он не любит соперников.

— Учту, — сказал Аскер. — Не пора ли нам ехать? Твой купец, небось, уже заждался тех денежек, что ты везешь в Айлароллу.

Когда солнце склонилось к западу, Аскер и Моори выехали к реке Амалькаделир. Тихая и сонная лесная река лениво несла свои воды мимо поросших травой берегов, и плакучие глионы полоскали в ее волнах свои ветви. Время от времени какая-нибудь пичужка срывалась с ветки и, пронесясь над самой водой, хватала на лету клопов, плававших по поверхности воды. Косые солнечные лучи пробивались сквозь ветви, кругом царили мир и покой.

Проехав по берегу Амалькаделира, наши путники выехали на дорогу, ведущую в Айлароллу, и к закату добрались до городских ворот. Крепостной вал, которым была обнесена столица Корвелы, во многих местах прохудился, а кое-где и вовсе был разрушен: здесь давно не воевали. Столица утопала в зелени, и каждый двор был засажен деревьями и вьющимися растениями, которые были здесь в большом почете. Улицы были шире, чем в Отере, в домах было чаще всего по два этажа, а трехэтажные сооружения, попадавшиеся в Отере на каждом шагу, здесь были редкостью. Во всем городе царила атмосфера веселья и легкомысленности, свойственной многим столицам. Если в Отере жили аврины, добывавшие себе хлеб купечеством и ремеслами, знающие цену деньгам, то в Айларолле жили вельможи, которые только о том и заботились, чтобы поменьше скучать, и выкачивали из своих имений все соки, тратя уйму денег на развлечения. В Айлароллу съезжались поэты, художники, ученые, а также разного рода прожигатели жизни, искатели славы и легкой поживы. Жизнь кипела ключом.

Моори с Аскером заехали к тому купцу, которому должны были отдать деньги, и он, узнав, что они еще не подыскали себе гостиницу, оставил их ночевать у себя. Купец был богат, и Аскер насмотрелся у него дома на настоящую роскошь: на каждом шагу радовали глаз изящные безделушки малопонятного назначения, но очень искусно выполненные, вроде шкафчика для писем, инкрустированного вставками красного дерева и самоцветными камнями, или огромной раздвижной ширмы с рамами из редкого дерева ила и парчовыми переборками.

Переночевав у купца, Аскер хотел было ехать дальше, но Моори сказал ему, что это бессмысленно: все гостиницы, какие только есть в Брегане, уже давно заняты, и даже квартиру невозможно снять, так что ночевать все равно придется под открытым небом. Моори предложил провести этот день в Айларолле и переночевать у купца еще одну ночь, а на следующий день ехать в Бреган.

Целый день Аскер и Моори ходили по городу, и Моори рассказывал Аскеру о секретах и обычаях королевского двора, о правилах светской жизни, об отдельных личностях, игравших весомую роль при дворе. Время от времени Моори замечал на улице кого-нибудь из своих старых знакомых, и они вежливо раскланивались друг с другом. Аскер видел, что все аврины, которым Моори его представлял, с интересом разглядывали его, проявляя любопытства даже больше, чем это позволяют правила хорошего тона.

«Как они все на меня пялятся! — думал Аскер со смешанным чувством гордости и досады. — От талии — так вообще оторваться не могут. Или им нравится моя сабля, или…»

После очередных раскланиваний с какой-то госпожой Аскер не выдержал и спросил Моори:

— Послушай-ка, Эрл, почему все твои знакомые так на меня смотрят? Я не понимаю: или это у тебя такие знакомые, или… Такое пристальное внимание выводит меня из душевного равновесия.

Моори со вздохом опустил глаза, тихонько посмеиваясь.

— Придется привыкнуть, Лио. Ты просто вызывающе красив и изящен, а те, кому этого не дано, очень тебе завидуют. Ты же еще и вырядился, что надо. У вас в Валиравине все так одеваются?

— Да нет, — пожал плечами Аскер. — Там все ходят в серых рясах, а по праздникам — в белых. На одном только настоятеле я видел что-то поприличнее, чем ряса, да и то оно висело на нем мешком. Я надеялся, что поближе к цивилизации аврины будут носить что-нибудь покрасивее, но меня ждало горькое разочарование. Я видел немало мешков из атласа, но от этого они не перестали быть мешками. Эрл, неужели весь Скаргиар носит такие балахоны?

— Да, мой друг… Кроме военных. Мы стараемся не одевать ничего лишнего, а то, что одеваем, должно быть удобно и практично. А эта мода, которая тебе так не нравится, пришла из Эстореи. Придумал ее сам король Аолан Валесиар. Как на его вкус, он бы всю жизнь одевался в ночные рубашки. Покойная королева Эгретта еще как-то держала его в узде, но с тех пор, как ее не стало, он совсем запаршивел. Он — тюфяк, каких мало. У него под носом почти что война, а он даже ни разу не выехал из столицы, не говоря уже о том, чтобы устроить своим войскам хороший смотр на случай внезапного нападения. Так нет — лазит по любовницам и в ус себе не дует. Если бы не советники, Эсторея давно превратилась бы в большую помойку, но они крепко держат ее в своих руках.

— Какие советники?

— Ринар, первый советник короля, Дервиалис — военный советник и главнокомандующий, и Сезирель, верховный жрец храма Матены в Паореле.

— Почему именно жрец Матены — третий министр?

— Король Аолан находится под покровительством Матены, и, соответственно, оказывает покровительство ее культу.

— А сколько всего министров у короля Аолана?

— Что-то около десяти. Их всегда то больше, то меньше: король имеет право по своему усмотрению создавать и ликвидировать министерские посты.

Моори поведал Аскеру еще много любопытных мелочей из жизни корвельского и эсторейского дворов. Они прошлись под окнами королевского дворца и зашли в загон, где держали королевских берке и куда Моори пустили по старой памяти. Погуляв еще немного, они вернулись под гостеприимный кров купца, который их приютил, и легли спать.

Проснувшись рано утром, Аскер и Моори покинули Айлароллу и поехали в Бреган. По дороге они обгоняли множество повозок и экипажей, хозяева которых тоже ехали на турнир. Накрапывал мелкий дождичек, с запада по небу плыли серые тучи, подгоняемые ветром, и многие опасались, не испортится ли праздник из-за неподходящей погоды. Но к вечеру тучи разошлись, в просвете показалось солнце и энергично принялось просушивать землю, чтобы успеть за недолгие отведенные ему до ночи часы. Зеленели травы, сверкая алмазными каплями росы в вечерних лучах, перелески сменялись полянами, изредка в просветах между деревьями проглядывали крыши домов какой-нибудь деревни. Дорога сама стелилась под ноги берке, утекая вдаль.

На горизонте показались башни Брегана. Этот город, как и Отера, рос ввысь в пределах своих крепостных стен, держа оборону от внешних врагов. А врагов у Брегана было куда больше, чем у Отеры: Отера стояла на берегу моря, имея своими соседями мелких князей Шергиза, слабых в военном отношении, а морские пираты большого вреда укрепленному городу нанести не могли. Бреган же лежал к северо-западу от обширных степей Сайрола, где жили воинственные кочевники, которые всегда были не прочь поживиться за чужой счет, а в нынешние времена — особенно. На своих быстрых, как ветер, берке они появлялись из степей, грабили, убивали и уносились прочь, недосягаемые, как миражи. Их главным козырем были быстрота и натиск, остановить их можно было только крепкими стенами.

Было также и еще одно обстоятельство, из-за которого дома Брегана стояли лишь в пределах крепостных стен, в то время как любой другой город имеет свое предместье. Бреган был единственным городом, стоящим на Каменном Пути.

Издавна повелось, что никто не строился поблизости от Пути. Это грандиозное сооружение, пересекавшее Скаргиар с севера на юг, уходя северным концом на материк, а южным теряясь в водах океана, было очень удобно для езды, и все, кому надо было ехать в этом направлении, предпочитали Путь другим дорогам. Движение на Пути было весьма оживленным, и часто запоздалый путник пускался в дорогу даже ночью. При таком движении какое раздолье было бы хозяевам харчевен и гостиниц, сколько деревень должно было бы прилепиться к Пути, чтобы жить за счет проезжающих, продавая им свои товары! Но ни деревни, ни гостиницы, ни даже маленькой хибарки нельзя было отыскать ближе, чем в восьми гинах от Пути. Любое сооружение — от замка до лачуги, будучи построено, сразу же начинало давать трещины, оседать и разваливаться. Предания гласят, что древние строители Пути наложили на свое творение запрет, получивший впоследствии название Проклятия Пути. Никто не знает, зачем им это понадобилось, точно так же как никто не знает, как снять проклятие. Лишь однажды легендарный основатель и дух-покровитель Брегана Брег разгадал эту загадку и основал город прямо возле Пути, очистив с помощью колдовства место, которое было потом ограждено стенами и навсегда определило границы Брегану. К сожалению, Брег унес свой секрет с собой в могилу, не передав его никому, и Бреган рос ввысь, громоздя этаж на этаж и устремляя к небу острые шпили башен.

К юго-западу от Брегана раскинулось большое поле, на котором уже были выстроены трибуны для знати и огорожена арена для состязаний. В городе все гостиницы и дома были доверху забиты приезжими, которые позаботились о ночлеге загодя, а те, кто приехал позже, расположились лагерем вокруг места турнира. Проклятие Пути срабатывало безукоризненно: то и дело падала чья-нибудь палатка, ломая подпорки и накрывая всех, кто в ней находился. Палатку устанавливали заново — до следующего раза. Те, кто повыносливее, расположились под открытым небом и со смехом следили за неумелыми барахтаниями владельцев палаток. Над полем стоял гомон и гул, то и дело раздавались призывные выкрики торговцев всякой снедью, тащивших с собой короба с провизией через все поле и ловко лавировавших в толпе.

— Сколько народу! — воскликнул Аскер, оглядывая поле взглядом полководца перед сражением.

— Ты бы видел, что здесь было семь лет назад, когда со дня Битвы исполнилось три века. На пять гин вокруг все было занято палатками, повозками и тому подобной дребеденью: плюнуть — и то было негде. У забора, которым огорожена арена, была страшная давка, и трибуну тогда чуть не снесли. Многие просто не успели выступить, потому что турнир длится только шесть дней: по одному дню на каждый вид соревнований, да еще день на пиршество.

— И что за соревнования?

— В понедельник — состязания на копьях верхом, во вторник — тоже верховые состязания на мечах и саблях, в среду — стрельба из лука по мишеням и метание дротиков, в четверг — пешие состязания на булавах и в пятницу — бои без оружия.

— И кто платит за все?

— Платит город. Но ты за них не волнуйся: они за этот турнир наживаются так, что на весь год хватает. Народ приехал сюда поразмяться и оставить свои денежки. Поехали, найдем себе место для ночлега.

Приятели спустились в долину, объехали шумное скопище по краю и остановились под раскидистым деревом. Солнце висело над самым горизонтом, и вся долина уже скрылась в тени, лишь восточный ее край еще был освещен. Там и сям заполыхали костры, распространяя вокруг себя едкий сизый дым и запах стряпни, которую тут же готовили на вертелах или в котелках.

Моори зевнул, ежась от вечерней прохлады.

— Поесть бы чего-нибудь, — мечтательно протянул он. — Вон там, кажется, готовят жаркое из гропала. Лио, принести тебе гропалятины?

— Нет, спасибо, это лишнее, — задумчиво сказал Аскер. Он размышлял над предстоящим завтра турниром, и желудок его безмолвствовал.

— Как так — лишнее? — удивился Моори. — Ты же с самого утра ничего не ел! Самое время перекусить.

— По мне — хоть перекусить, хоть нажраться до отвала, — сказал Аскер, глядя в огонь ближайшего костра. — Мне много есть не полагается.

— Ну, как хочешь.

И Моори, взяв деньги, пошел добывать себе ужин.

Аскер прилег, прислонившись к дереву. Небо вызвездило, и редкие облачка лениво проплывали в вышине, серея на фоне черноты ночи.

«Турнир удастся, — подумал Аскер, — погода не подкачает».

И, не дожидаясь, пока Моори вернется, он завернулся в свой хофтар и заснул.

Глава 6

Наступил первый день Бреганского турнира. Зов трубы разнесся над полем, и все разом зашевелились, протирая глаза и зевая со сна. Эсфрины прохаживались между палатками, разминая кости, и всадники проваживали мокрых от росы берке. У краев арены скапливался простой народ, стремясь занять места получше. Заполнялась и трибуна: городская и приезжая знать встала ни свет ни заря, чтобы не пропустить начала турнира.

Огороженное поле, где должны были проходить состязания, тщательно разровняли, вымели и посыпали песком. На одном конце поля, за оградой, где находились судьи, наиболее почетные и искусные в ратном деле бреганцы, была поставлена клепсидра, из которой размеренно и гулко капала вода, отмеряя время. Клепсидра была неотъемлемой частью этих соревнований: двое специально приставленных авринов отмеряли по ней, сколько каждый из участников находится на арене. Победителем считался тот, кто, побеждая своих противников одного за другим, продержится на поле дольше всех. Правила турнира разрешали выходить на поле три раза, и судьи строго следили за этим, ведя тщательный подсчет.

Судьи расселись по своим местам, и градоправитель Брегана подал знак рукой трубачам. Зазвучали фанфары, и гул голосов над полем разом стих.

На арену выехал Брианор, начальник войск Брегана и великий воин. Вот уже который год подряд он открывал турнир, исполняя почетную обязанность хозяина поля. Был он крепок и статен, но годы наложили свой след на его чело, отягченное заботами об обороне города. Подкрутив седой ус, Брианор оглядел выстроившихся за оградой всадников, выжидая, когда самый решительный примет вызов. Над полем нависла напряженная тишина.

И вот один всадник отделился от общей массы, подъехал к выставленным в ряд деревянным копьям, взял одно и решительно выехал на поле. Это был молодой, но подающий большие надежды бреганский эсфрин, уже имевший в своем распоряжении дюжину солдат.

Противники остановились друг против друга, примериваясь и прилаживая копья в руке поудобнее. Вдруг, разом тронув берке, они поскакали навстречу друг другу, выставив копья вперед и целясь в щит противника. Раздался глухой стук дерева о металл; толпа замерла. Удар был сделан, но оба эсфрина удержались в седле. Доскакав до краев поля, они развернулись и опять поскакали навстречу. Опять удар — на этот раз более удачный: Брианору удалось выбить щит из руки молодого эсфрина, но тот удержался в седле. Опять противники развернулись и пошли на третью попытку. Берке неслись по полю, копья в руках воинов слегка подрагивали от мертвой хватки пальцев. Опять удар! Брианор перелетел через круп берке и неуклюже, боком повалился на землю. Молодому эсфрину удалось попасть копьем между щитом и шеей берке, достав грудь противника. Вороненая кольчуга Брианора смягчила удар, и он кряхтя подымался с земли и ушел с поля, низко опустив голову. А победитель не знал, радоваться ему или огорчаться: не много чести скинуть с седла уважаемого и любимого начальника.

Но начало было положено. Следующий воин выехал на поле, был выбит из седла, на его место заступил другой, потом третий, и только четвертому удалось одолеть изрядно уставшего эсфрина.

Аскер и Моори стояли у самого забора и внимательно следили за поединками. Эсфрины быстро сменяли один другого, и мало кому удавалось выдержать больше шести поединков подряд. Моори по ходу действия комментировал Аскеру тонкости обращения с копьем; Аскер же, как мы знаем, усваивал все на лету. Понаблюдав за соревнующимися, он спросил Моори:

— Ты так хорошо разбираешься в соревнованиях, Эрл. Почему же ты не попробуешь и свои силы?

— Нет, еще рано, — улыбнулся Моори. — Надо, чтобы противники устали как следует. Когда слабые отсеются, тогда и пойдет настоящая потеха.

Действительно, чем дальше, тем интереснее становились схватки, и все более известные эсфрины выезжали на поле. Теперь мало кто выбивал противника из седла с первого раза, требовалось по четыре-пять заходов. Бить можно было куда угодно, не разрешалось только целиться в берке. Если же дрогнувшая рука всадника направляла копье скакуну противника в шею или в грудь, толпа разражалась свистом и презрительными воплями.

Наконец Моори решил, что пора и ему показать свои силы, и выехал на поле. Шесть всадников, шесть мастеров копья были выбиты им из седла. И когда Моори готовился сбить седьмого, то не удержался и кинул гордый взгляд в ту сторону, где стоял Аскер. Его копье скользнуло по щиту противника, и одновременно неумолимая сила вытолкнула его из седла и сбросила наземь.

— Впредь не будешь кидать по сторонам игривые взгляды, — такими словами приветствовал его Аскер, когда Моори подошел к нему, все еще отдуваясь. — Думаешь, я не видел, куда ты смотрел? Вон та рыжая красавица, затянутая в кожу с ног до головы, неплохо смотрится, правда?

Моори посмотрел туда, куда указывал ему Аскер.

— Ничего подобного, — сказал он. — Эта рыжая красавица — Терайн Галойр из Агаджарайна. Она — великий воин, жизнь ее посвящена войне, и все прочее ее не интересует, так что нечего и пытаться. А я на тебя смотрел.

— Весьма польщен! И в результате тебя выбили из седла.

— Ничего, — бодро сказал Моори. — У меня есть еще две попытки.

Соревнования шли своим ходом. Аскер сосредоточенно наблюдал за приемами сражающихся, которые становились все изощреннее. Но Аскер только качал головой.

— И долго будет продолжаться эта детская возня? — спросил он Моори, подошедшего к нему после второго поражения. На этот раз он сбил только четверых: сказывалась усталость.

— Ничего себе детская возня! — возмущенно воскликнул Моори. — Здесь собрались лучшие эсфрины Скаргиара! Сюда едут только те, кто хоть чего-нибудь достиг у себя дома.

Аскер задумчиво покачал головой.

— Может, они и хорошие эсфрины, но мозги свои подзапустили. Про все эти приемы я уже читал. Я тут придумал один приемчик… Безотказный приемчик…

— Безотказных приемчиков не бывает. Колдовство какое-нибудь, — буркнул Моори.

— Нет, все в пределах правил, и без всякого колдовства. Сейчас покажу, — и Аскер, сев на Сельфэра, направился к штабелю турнирных копий.

«Пусть едет, — сердито подумал Моори. — У него мускулов, как у пичуги под коленкой, а туда же. Здесь собрались лучшие воины, и собрались не в бирюльки играть. Пусть едет…»

Между тем Аскер и его противник заняли на поле исходную позицию. Аскер первым стронул своего берке с места и поскакал навстречу противнику. Когда до него оставалось несколько шагов, Аскер легким движением поводьев заставил Сельфэра взять немного левее. Волна хохота прокатилась над толпой. Моори в ужасе закрыл лицо руками.

«Ах, Нур! Он испугался! — пронеслось у него в мозгу. — Я не должен был пускать его на поле! Какой позор! Я же говорил ему…»

Но Аскер вовсе не испугался. На полном скаку, перехватив копье и положив его поперек седла, он просунул наконечник под локти противнику и, удерживая копье в таком положении, поскакал дальше. Всадник перелетел через круп берке и, описав широкую дугу, грохнулся спиной об землю. С поля его унесли.

Толпа ревела и бесновалась. За всю более чем трехсотлетнюю историю турнира такого еще не случалось. Мнение, что все приемы боя на копьях уже исчерпаны, так прочно укоренилось в мозгу, что многие теперь отказывались верить своим глазам. Что касается Моори, то он протирал их поминутно.

Аскер с горделивым видом прогарцевал вдоль поля несколько раз, дожидаясь, когда пройдет первое смятение. Его терпение было вознаграждено, и на поле выехал Бесалон, буистанский вельможа, весьма прославившийся в ратных делах. Это была его третья попытка, и поистине надо было обладать его самоуверенностью, чтобы в такой момент выехать на арену. Но Бесалон ни секунды не сомневался в своей победе: его знали все, Аскера не знал никто. Бесалон был полон решимости посбить спеси с безвестного выскочки и так и заявил об этом. Он пока не знал, что эта его фраза на некоторое время станет весьма употребительной.

Бесалон лихо выехал на поле и поскакал навстречу Аскеру, нацеливаясь копьем ему в грудь (надо сказать, что при Аскере даже щита не было). Но в последний момент Аскер опять совершил свой маневр, заставив Бесалона пролететь по той же дуге, что и предыдущего эсфрина. Бесалон также удалился с арены не своими ногами.

Витязи были взбешены. С криком «Наших бьют!» следующий претендент вылетел на поле. К его чести следует сказать, что он попытался повторить прием Аскера, но не совладал с копьем, перебрасывая его поперек седла, и так дал своему берке по затылку, что тот едва удержался на ногах. Задние ноги берке занесло, и всадник слетел с седла. По правилам турнира ему было засчитано поражение.

Дальше все происходило, как в бредовом сне после хорошей попойки. Всадники один за другим выезжали на поле и, будучи побиты, удалялись. Что они ни делали, как ни бились, но с Аскером совладать не могли. Все их приемы и уловки для такого случая не годились, а если они пытались следовать методу Аскера, то их постигала неудача: или они задевали копьем шею берке, или свою собственную, или просто роняли копье наземь.

Толпа уже не кричала, а следила за диким поединком, затаив дыхание. Над полем повисла тишина, раздавались только топот копыт, лязг лат и глухие удары падающих тел. Так продолжалось до тех пор, пока не осталось желающих помериться силами с неизвестным воином. Аскер остался один на опустевшем поле. За ним числилось три часа времени и двадцать четыре поверженных эсфрина.

Судьи советовались. Победа, бесспорно, была за Аскером, и приз следовало вручить ему, но судьи медлили. Не было еще в истории турнира таких сокрушительных побед, любой воин в конце концов уставал, истощался и уступал место другим. Соревнования обычно проходили до тех пор, пока все желающие не выступят по три раза, исчерпав тем самым свое право выйти на поле, и бои продолжались до вечера. Нынче же солнце едва пересекло зенит и стояло почти над самой головой, освещая слепящими белыми лучами многоголосое скопище. Судьи напряженно шептались между собой, и предметом их обсуждения было непревзойденное мастерство победителя. Наиболее выдающиеся витязи Брегана, объездившие в свое время весь Скаргиар и знавшие наперечет все школы военного искусства, дружно гадали о том, где Аскер мог научиться таким приемам боя на копьях, но напрасно. Разве они могли подумать, что Аскер изобрел свой трюк едва за полчаса до того, как вышел на поле? Разве они могли представить себе, что он держал копье первый раз в жизни?

Пауза затягивалась. Аскер уже несколько раз порывался уехать с арены, но Моори, лучше знавший протокол, каждый раз махал ему руками, давая понять, что нужно подождать еще немного.

Наконец возня за судейским столом прекратилась, и Брианор, на которого, кроме обязанности открывать турнир, возлагалась также обязанность награждать победителя, вышел на арену. В руке он держал приз состязаний копейщиков — великолепное копье с наконечником из вороненой стали и древком из дерева схет, древесина которого славилась своей легкостью и прочностью. Древко было покрыто искусной резьбой, в орнамент которой вплеталась надпись: «Победителю четыреста тридцать девятого турнира в Брегане». Вид соревнований не указывался, — это было видно по самому призу.

Подойдя к Аскеру, Брианор торжественно сказал:

— О доблестный воин! Прими это копье — знак нашего уважения твоему мастерству, которое ты показал нам сегодня. Пусть оно принесет тебе удачу в битве, и да будет рука твоя всегда так же победоносна, как сегодня на этом поле. А теперь скажи нам, как зовут тебя, чтобы мы вписали твое имя золотыми буквами в Книгу Побед Бреганского турнира.

— Лио Фархан Аскер из Валиравины, о глубокоуважаемый господин Брианор, — ответил Аскер.

— Да продлит твои дни Нур, покровитель всех воинов, о славный воин! — сказал Брианор так же напыщенно, как и первую часть своей речи.

После этих слов Аскер и Брианор раскланялись, и Аскер наконец смог покинуть поле, на котором он провел три часа в поединках и еще двадцать минут в ожидании награды.

— Ну ты даешь, Лио, — протянул Моори, как только Аскер подъехал к нему. — Такого я в своей жизни еще не видел.

— И больше не увидишь, — сказал Аскер, рассматривая копье, — по крайней мере, на турнире. Похоже, я перестарался… Не стоило мне выпендриваться и сшибать их всех подряд: эти эсфрины непременно затаят на меня обиду. Победить на поле боя — это еще далеко не все, существует немало других способов разделаться с противником. К тому же, теперь все будут тыкать в меня пальцами и приговаривать: «Вон, смотри, пошел этот… как его… ну, тот, который посшибал с седел весь цвет Скаргиара».

— Видно, такая у тебя судьба, — философски заметил Моори.

— Кстати, о судьбе. Господин Брианор пожелал мне всегда проявлять такую ловкость в обращении с копьем, как сегодня, и пожелал удачи в битве. Это традиционная формула награждения?

— Да нет, — Моори почесал в затылке, — каждый раз говорится что-нибудь другое. А почему ты спрашиваешь?

— Почему? Неужели господин Брианор так уверен, что я никогда не буду сражаться против него, что желает мне удачи наперед?

— Наверное, он просто не подумал об этом.

— Здесь, похоже, вообще не принято думать, — пренебрежительно сказал Аскер.

Толпа вокруг арены зашевелилась и стала понемногу расходиться. Все оживленно обсуждали первый день турнира, перипетии поединков и высказывали сожаление по поводу того, что соревнования закончились слишком рано. Многие эсфрины, знавшие Моори, порывались подъехать к нему, чтобы он познакомил их с Аскером. Их снедало любопытство, и было очень интересно наблюдать, как они разъезжают кругами вокруг Моори и Аскера, но никак не решаются подъехать: многие сегодня выезжали на поле и были побиты Аскером. Теперь они стыдились самих себя и опасались со стороны Аскера презрения и насмешек.

Терайн Галойр опередила их. В сегодняшних состязаниях она не участвовала, да и на насмешки могла ответить достойно: она за словом в карман никогда не лазила, а по части поединков могла многих заткнуть за пояс.

— Приветствую тебя, Моори, — сказала она, лихо подъехав на своем рыжем жеребце к приятелям и осадив его перед самым носом Сельфэра, отчего тот недовольно фыркнул. — Как поживает твой достойный дядюшка?

— Спасибо, жив-здоров и полон сил, — учтиво ответил Моори, — имеет дела по всему Скаргиару, да и меня вовлекает в них время от времени.

— О, а это кто рядом с тобой? — перебила его Терайн, кивая в сторону Аскера так, словно только что его заметила.

Брови Аскера удивленно взлетели вверх. После всего, что он сегодня совершил, такое обращение было более чем странным. Но Терайн вела себя так нарочно, желая посбить с Аскера спеси и показать ему, что он для нее — лишь один из многих.

— Ну-ка, познакомь меня, — сказала она Моори, устремив на Аскера насмешливый взгляд серых глаз.

— Это Лио Фархан Аскер, из Валиравины. Род его занятий… — тут Моори вопросительно посмотрел на Аскера, ища в его глазах подсказку, — он путешественник, как и я, без определенного места жительства и определенных занятий.

Терайн улыбнулась, откинув назад движением головы коротко остриженные темно-рыжие волосы.

— Скиталец? И где побывал скиталец, если не секрет?

«Она явно хочет надо мной поиздеваться, — подумал Аскер. — Будь я чуть погалантнее, я бы ей это позволил, но я всю жизнь прожил в бог весть какой глуши и об изящных манерах знаю мало». А вслух сказал:

— Да не так уж много мест повидал скиталец. Валиравина, Баяр-Хенгор, проездом Шергиз.

— Баяр-Хенгор? — переспросила Терайн. В ее памяти тут же всплыли годы, проведенные в самом сердце этой горной страны, на берегу ледяной Юнграй… И тут ее сознания коснулось нечто, мягкое и давящее, проникло в мозг и растеклось там серым облаком, а затем исчезло, уплыло, испарилось, оставив по себе лишь смутное воспоминание, ощущение скованности и неясности в мыслях.

— А вы, госпожа Галойр, были в Баяр-Хенгоре? — спросил Аскер. — Там очень красиво, там течет Юнграй, и на ее берегу стоит маленькая каменная халупка…

Сердце остановилось в груди Терайн. Она недоуменно посмотрела на Аскера, пытаясь заглянуть в бездонную глубину его глаз, но ничего не увидела в них, кроме своего крошечного отражения.

— Послушай, Моори, ничего, если я похищу у тебя твоего друга на полчаса? — спросила она. В голосе Терайн не было и следа прежней насмешливости. — Нам с господином Аскером надо поговорить.

— Пожалуйста, — пожал плечами Моори. — Приятной беседы.

Когда Терайн и Аскер проскакали достаточно далеко, так что гомон народа едва доносился до них, всадница остановила берке и посмотрела на Аскера. Она никогда не считала нужным скрывать свои эмоции, и теперь ее голос звенел тревогой:

— Господин Аскер, скажите мне, что вы знаете о моем пребывании в известной вам хижине на берегу Юнграй?

Аскера забавляла тревога Терайн.

«Роли переменились», — подумал он.

— Я знаю только то, что вы там были, и, похоже, не зря. Четвертая ступень?

Последние слова подействовали на Терайн, словно удар хлыста.

— Четвертая ступень чего? — спросила она, едва сдерживая безумное желание выхватить из ножен меч и изрубить Аскера в куски. Это была ее тайна, которую не следовало знать никому.

— Четвертая ступень Сиа, разумеется, — ответил Аскер, и голос его, дотоле бывший бесцветным и официально-вежливым, неуловимо изменился, обретя низкие бархатные нотки.

— Разумеется, — эхом повторила Терайн. Неожиданно для самой себя она успокоилась, узнав наверняка источник силы Аскера. — Так вот откуда такие успехи во владении копьем! Вы, наверное, добрались и до пятой ступени, господин Аскер?

— Ваша правда, госпожа Галойр, и это — первое, что я сделал в жизни хорошего.

— И как вы думаете распорядиться вашим знанием, господин Аскер? Надеюсь, вы направите Сиа во благо?

— Конечно, — улыбнулся Аскер, — себе во благо, а по поводу прочих благ я еще не определился.

— Адепт пятой ступени не должен использовать знания, порожденные злом: это приводит к разрушению Сиа, — назидательно сказала Терайн.

— Госпожа Галойр, никогда не существует истины в последней инстанции, даже если эта истина исходит от учителя Кено. Кстати, он жив и здоров.

— Ну смотрите, господин Аскер, — покачала головой Терайн. — Я служу благим целям, и если вы когда-нибудь перейдете мне дорогу, то я не посмотрю, что у вас на одну ступень больше.

— Благодарю за предупреждение, госпожа Галойр, но я надеюсь, что этого не случится. Я не хотел бы множить врагов, хотя уже и так, похоже, имею достаточно недоброжелателей после сегодняшнего турнира.

— Как, вы не рады победе, господин Аскер? Вот не ожидала! — К Терайн вернулся прежний насмешливый тон. — Да они все — младенцы, мне даже неинтересно было бы с ними состязаться!

— Ну разумеется, с четырьмя-то ступенями… — Аскер кинул на Терайн лукавый взгляд. Она смутилась и поспешила перевести разговор на другую тему.

— У вас великолепный берке, господин Аскер. Таких отличных берке держат только при буистанском королевском дворе. К тому же, у вашего такая редкая масть — вороная с золотом. Я видела похожего берке однажды в Буистане, на нем ездил младший принц… кстати, я слышала, что он собирался к учителю Кено. Вы его не встречали по дороге? Ну как же эти берке похожи, только у того не было пятна на левом путе.

«Вот черт! — подумал Аскер. — Эта отметина на ноге моего Сельфэра — единственное мое спасение на тот случай, если меня обвинят в убийстве его хозяина. Кто поверит, что я отбил его у ларганов?»

— Нет, принца я не встречал, — сказал он вслух, глядя под ноги своему берке и рассматривая белое промороженное пятно на левой ноге. — А берке действительно великолепный: сильный, быстрый, выносливый, но главное — умный и послушный.

— В самом деле? У нас в Гедрайне говорят, что послушный берке — это подарок судьбы и половина победы в бою. Вы будете завтра состязаться верхом на мечах, господин Аскер? С таким берке и с вашими способностями вы легко одержите победу.

— С моими способностями… — вздохнул Аскер, закатив глаза. — Если завтра получится то же, что и сегодня, то я предпочел бы смотреть на поединок со стороны: меня и так уже слишком заметно.

— Ну тогда уезжайте с турнира. Я тоже уеду. Я увидела всех, кого хотела, проведала славный город Бреган, и больше меня здесь ничто не удерживает. Да, этот турнир не прошел для меня даром: я познакомилась с вами. Нечасто теперь встретишь адепта Сиа пятой ступени.

— Нечасто — это как? — поинтересовался Аскер.

— А так, что вас всех можно пересчитать по пальцам. Из тех, кого я знаю, это, конечно же, учитель Кено. Потом двое в Вишере, но они редко общаются с простыми смертными. Вы же знаете от Кено, господин Аскер, по каким причинам адепты пятой ступени удаляются от мира. Еще один живет в Броглоне, но я о нем уже очень давно ничего не слышала. А вот пятый, Рамас Эргереб, состоит при дворе королевы Аргелена и играет там одну из ключевых ролей. Не знаю, как он себя чувствует, когда лазит по чужим грязным мозгам, но, судя по тому, что о нем говорят, то его собственные мозги — настоящая выгребная яма. Он заражен всеми пороками, какие только есть на свете, и это его не смущает.

— Приятная личность, ничего не скажешь…

— Это верно. Я посчитала нужным рассказать вам о нем, потому что чувствую, что вам придется с ним столкнуться.

— Спасибо вам, госпожа Галойр, — кивнул Аскер. — Когда это произойдет, я буду начеку.

— О, вон Моори машет нам рукой, — оглянулась Терайн. — Всего хорошего, господин Аскер. И еще. Не говорите Моори, о чем мы с вами беседовали. Он не знает о том, что я — адепт Сиа, и ему незачем знать.

— Хорошо, госпожа Галойр. Всего хорошего, — и Аскер махнул Терайн рукой. Она хлопнула своего берке по крупу и помчалась прочь, на юг.

Подъехал Моори.

— Куда это она? — спросил он, глядя ей вслед.

— Она не сказала, — пожал плечами Аскер.

— Вольная птица, — мечтательно сказал Моори. — В ней есть душевная свобода, которая позволяет ей ничего не бояться и одерживать победы.

Солнце клонилось к закату, и небеса на востоке потемнели.

— Ты будешь состязаться завтра, Лио? — спросил Моори.

— Что? Нет, пожалуй, я завтра поеду отсюда. Одного приза для начала вполне хватит.

— И куда ты поедешь?

— В Эсторею. Это именно то место, где стоит побывать.

Глава 7

Солнце еще и не собиралось вставать, когда Аскер уже был на ногах. Первой его заботой было растолкать спящего Моори, который мирно посапывал во сне.

— Эй, Эрл, друг мой, сколько можно спать! — заорал он ему в самое ухо. — Ну вставай же! Так ты себе все бока отоспишь!

— Ну что там еще… — заворочался Моори, даже не думая открывать глаза. — Дай мне поспать… — и перевернулся на другой бок.

— О пресвятая Матена! — закатил глаза Аскер. — У тебя была целая ночь, чтобы выспаться. Давно день на дворе, а ты дрыхнешь, как последний обыватель. Ну и дрыхни, если тебе так по душе, а я выезжаю. До встречи!

И, оседлав Сельфэра, Аскер вскочил в седло и помчался к Брегану, чтобы выехать на Каменный Путь.

Обогнув крепостные стены Брегана, серевшие в предутренней дымке, Аскер наконец увидел это чудо строительства, оставшееся от давно минувших эпох и пережившее тысячелетия разрушительного времени. Путь был редкостным сооружением даже для времен господства Сиа, а ныне и подавно. Он был выложен огромными каменными плитами сложной конфигурации со множеством выступов и пазов, так что плиты плотно смыкались друг с другом. За бессчетное количество лет дожди размывали почву под плитами, а ноги прохожих и колеса повозок втаптывали плиты все глубже, и теперь Путь представлял собой глубокую колею с земляным валом по краям, в которой пешеход среднего роста скрывался по плечи. Ширина Пути составляла восемь шагов, и четыре всадника могли свободно проехать по нему в ряд.

Прямой, как стрела, Путь уходил к югу, в сторону болот Глерина, через которые вел Великий Мост. До Моста был день пути хорошим ходом, и Аскер выехал засветло, чтобы к вечеру его достичь, а на следующий день ехать через болота. Съехав по вымощенному камнями спуску от главных ворот Брегана, Аскер ступил на Путь. Его внимательный взгляд сразу заметил разницу между камнями спуска и камнями Пути: камни спуска уже кое-где потрескались, кое-где разошлись, и в щели между ними пробивалась молодая трава, хотя этому спуску было каких-нибудь четыреста лет; над плитами же Пути, казалось, время не властно. Древние зодчие положили плиту к плите, не оставив между ними даже зазора, чтобы просунуть лезвие ножа. Трава, постепенно сокрушающая любые твердыни, отступала перед каменным полотном Пути.

Полюбовавшись Путем минут десять, Аскер вспомнил, что ему сегодня предстоит проделать сто восемьдесят пять гин, и поспешил вперед. Розовел восток, предвещая скорое появление солнца, таял предрассветный туман, и копыта Сельфэра звонко цокали по камням Пути. Было немного непривычно ехать все время в ложбине между двумя обрывистыми скатами земли, вдобавок поросшими поверху сорной травой, какая всегда растет при дорогах. Даже в густолесье северного Шергиза обзор был лучше, но то, что было видно из котловины Пути, успокаивало и усыпляло бдительность. Привставая в седле каждый раз, чтобы окинуть взглядом окрестности, Аскер видел лишь степь, расстилавшуюся вокруг, да кое-где редкие купы деревьев далеко от Пути. Иногда на горизонте вставали какие-то дымы, говорящие о том, что там находится деревня, да изредка над головой пролетал степной джилгар, высматривая добычу.

Под вечер пейзаж изменился. Все чаще стали попадаться перелески, больше стало влаголюбивых деревьев, и трава зеленела, налитая водой. С юга веяло сыростью, закатное солнце подернулось легкой дымкой испарений. Путь незаметно начал подыматься из ложбины, пока не оказался вровень с землей. В этом месте начинались Глеринские болота, и Аскер решил остановиться на ночлег.

Солнце скрылось за горизонтом, и ночь наступила как-то сразу, без сумерек. Звезды слабо мерцали сквозь туман, и даже Феарол, видимый иногда и сквозь тучи, утратил свое ясное сияние. Аскер не разжигал костра: искать сухих дров в таком месте, как это, было бы напрасным трудом. Сырость расползалась по земле, пронизывая до костей, и холодный липкий туман поднимался в небеса. Сельфэр то и дело подымал голову и прислушивался: кругом раздавались неясные шорохи, чье-то хлюпанье и бульканье. Аскер попытался дотянуться до этих тварей своей волей, но они были далеко. Уделом их было копошиться в грязи и болотной тине, и они никогда не посмели бы напасть. Выяснив это, Аскер успокоил берке, как мог, а сам выбрал место посуше, примостился поудобнее и закрыл глаза. Его одолел сон, и никакие испарения и шорохи не тревожили его до самого утра.

Звонкий протяжный визг Сельфэра разбудил его. Берке обрадовался восходу солнца и поспешил разбудить своего господина, сгорая от нетерпения выбраться из этих гиблых мест.

А гиблые места как раз были еще впереди. Наскоро позавтракав, Аскер оседлал берке и поскакал вперед, на юг, в самое сердце болот.

Путь, который еще накануне поднялся вровень с землей, не остановился на достигнутом и поднимался еще выше, взобравшись на насыпь. Едучи по этой насыпи, Аскер наблюдал, как по сторонам мокреет почва, образуя мелкие лужицы мутноватой воды, как цепляется за траву туман и как стекают с ветвей деревьев капли росы. И сами деревья изменились: ствол уже не начинался от земли, а взобрался на подпорки воздушных корней. Гибкие ветви, усаженные жесткими острыми листьями, опускались к воде, и концы их тонули в тумане. Эти деревья назывались карлиэн и имели дурную славу: если кто-нибудь обнаруживал на своей земле росток карлиэна, то земля заболачивалась, переставала родить, а скот, выпасаемый на ней, худел и болел.

Проехав с гину, Аскер вдруг понял, что уже находится на самом Великом Мосту. Рассветное солнце, с трудом пробивая своими косыми лучами плотный туман, осветило и насыпь, и Аскера, и берке, и арку под насыпью, первую арку Моста.

Мост был той же ширины, что и весь Путь. Плавно изгибаясь, он поднимался над болотами на семь ростов среднего аврина и вел через болота на протяжении ста восьми гин. Арки, служившие опорами Моста, опускались в болотную жижу, но камни колонн были столь же прочны, что и камни Пути, и разрушительное действие болот никак на них не отражалось. По бокам Мост ограждали невысокие каменные бортики, — берке по колено, но основной оградой служили заросли карлиэнов, которые взобрались на Мост с помощью своих корней и закрепились в наносном грунте, за долгие годы скопившемся под бортиками. Деревья придавали Мосту странный, нереальный вид, что усиливали клочья тумана, цеплявшиеся за ветви. Кругом расстилались болота, и солнце подсвечивало белесую жижу, кое-где покрытую зеленой плесенью, из воды торчали ходульные корни деревьев. Время от времени поверхность воды подергивалась рябью, в тине появлялись оконца, и оттуда раздавались тяжелые вздохи и стоны: это стонали сами болота. Из глубин вырывались пузыри, с шумом лопаясь у поверхности, и вокруг распространялось могильное зловоние.

Сельфэра не надо было и погонять: он несся вперед, стараясь не смотреть по сторонам и не прислушиваться к стонам болот. Поэтому он едва не свалился в дыру, и если бы Аскер вовремя не остановил его, то они оба упали бы в болото, и тогда бы им никто не позавидовал. Аскер остановился посмотреть, что это за дыра. Правый бортик в одном месте обвалился, потянув за собой камни дороги. Такая щербина не была результатом пагубного влияния болот: скорее всего, ее проделали во время войны Союза королей с королем Заль-Фхар. Какая-нибудь метательная машина послала свое ядро прямо в Мост, обрушив его край. Дыру пытались заделать, где камнями, где кирпичами, но камень Моста неизбежно отторгал чужую кладку, и дыра так и осталась навсегда. Тот, кто не раз ездил по Мосту, знал все дыры (а их на протяжении Моста было девять) и объезжал их своевременно, ну а Аскер сориентировался только в последний момент.

Путь на юг продолжался. Мост то понижался, то снова повышался, в одном месте взвившись на совсем уж головокружительную высоту. С вышины одиннадцати ростов открывался вид на все болота, и Аскеру показалось, что к западу он видит вершину Алого Храма Ранатры, который, как известно, был самым высоким зданием во всем королевстве Заль-Фхар. У Аскера возник вопрос: зачем Древние построили Мост, если до падения Заль-Фхар на этом месте не было болот? Ответов могло быть несколько. Например, река Ривалон, впадавшая в болота на востоке и вытекавшая у южного основания Моста, могла здесь некогда разливаться озером такой ширины, что Древние сочли нужным построить Мост. Они могли даже сами запрудить Ривалон, чтобы создать озеро для целей, известных лишь им самим. Возможно, что Мост был построен через болота, которые затем высохли. В любом случае, когда-то на этом месте была вода, а потом ее не стало, и о причинах этого теперь можно только гадать.

Все когда-нибудь заканчивается. К вящей радости Сельфэра, высота Моста пошла на убыль, и вскоре он вынес своего седока из карлиэновых зарослей и болотных туманов на свежий воздух.

Перед Аскером расстилался Сайрол. Кругом еще росли деревья, но сквозь них уже просматривалась необъятная степь, простирающаяся на сотни гин к югу и востоку. Путь уходил на юг, но Аскеру нужно было сворачивать к западу и следовать течению Ривалона, чтобы поскорее попасть в Эсторею. Шестое чувство подсказывало ему, что нужно спешить, и, хотя Аскер не мог осознать, почему дни становятся такими длинными и какая сила тянет его вперед, но зато он четко понимал, что чем раньше он будет в Паореле, тем для него будет лучше. Это срабатывал дар предвидения, неизменно проявляющийся у всех адептов Сиа независимо от их ступени. Способность к предвидению очень капризна и проявляется, когда захочет; развить ее с помощью Сиа невозможно.

Ривалон был совсем не похож на Амалькаделир. Ривалон часто называли Великим, потому что это была самая большая река в Скаргиаре. Она брала свое начало в восточных отрогах Баяр-Хенгора, пересекала Вальдер и, прорезав синей лентой каменистую пустыню Аларии, разливалась озером Лагват. Оттуда река, попетляв еще немного по степи, впадала в Глерин, а от Глерина текла через Гизен и всю Эсторею к морю Асфариг.

Следующие пять дней Аскер провел, словно в тумане. Своими мыслями он был уже в Паореле, а телом еще под Глерином, и это раздвоение отнимало у него все чувства. Беспокойное состояние хозяина передалось и Сельфэру, и верный берке неистово мчался вперед, едва касаясь земли кончиками копыт.

Ста двадцатью гинами ниже Глерина Ривалон образовывал широкую излучину. Аскер, разумеется, не стал следовать всем извивам и прихотям великой реки и поехал напрямик. К вечеру двадцать третьего кутлирен он проехал Гизенский мост, уплатив пять атр пошлины. У Гизенского моста раскинулось крупное поселение Болор, в котором было целых два постоялых двора, но Аскер здесь не остановился, только купил зерна для Сельфэра и поехал дальше. Останавливался он на ночлег только тогда, когда было уже совсем темно и ехать дальше было нельзя. Ночевки под открытым небом были для Аскера самым обычным делом, а горемычный Сельфэр, наверное, уже успел забыть, что такое теплое, уютное стойло. Но этот берке обладал редкой выносливостью, доставшейся ему по наследству от отца, который, прежде чем попасть в племенное стадо короля Игерсина, родился и прожил полжизни в горах Ман-Госар, окаймлявших Буистан с востока. Многодневная скачка пока никак не отражалась на Сельфэре, хотя надо сказать, что Аскер, если бы мог, скакал на нем и ночью.

Первого вендлирен в четыре часа дня Аскер проехал Хагелон. На городской заставе ему пришлось немного притормозить, чтобы сообщить страже свое имя. В мирное время это была пустая формальность, но в военное проверка всех проезжающих имела важное значение и помогала обнаруживать шпионов. Правда, в эту ловушку могли попасться только простофили, но статистика свидетельствует, что простофиль среди шпионов в наше время еще предостаточно.

Сейчас шпионов не предвиделось и не ожидалось, и город Хагелон мирно процветал. На самой высокой башне дворца наместника короля Эстореи красовался выкованный из стали позолоченный вымпел, выгнутый таким образом, что он, казалось, реял на ветру. Ворота Хагелона украшали гербы города и Эстореи. На гербе Хагелона был изображен всадник, привставший в седле и приложивший руку козырьком ко лбу, что символизировало бдительность и постоянную боевую готовность города. На гербе Эстореи размещались два главных символа рода Валесиаров, правящей династии: жезл власти с раздвоенным концом, символизирующий милость и гнев королей, и птицу гаэр, державшую жезл в правой лапе.

Кстати, о гаэрах. Птицы эти широко использовались в качестве почтовых, перенося адресатам записки и даже мелкие вещи. Они обладали хорошим зрением и памятью, неплохо переносили жару и холод. Своими длинными серповидными крыльями они рассекали воздух со скоростью до ста сорока гин в час, преодолевая за день расстояние от Паорелы до Исгенара, столицы Буистана, в то время как курьер тратил на ту же дорогу около десяти дней.

За Хагелоном луга и перелески часто перемежались пашнями, все чаще попадались деревни, движение на дороге заметно оживилось. Здесь аврины уже не боялись разных превратностей дороги: Эсторея надежно охраняла свои границы от всякого разбойного сброда. Правда, местные шайки иногда будоражили округу, но действовали всегда с оглядкой и под покровом ночи, тогда как в Гизене разбойники из Сайрола нападали чаще всего днем, пользуясь численным преимуществом и быстротой своих знаменитых берке. Аскер не встретил по дороге разбойников по счастливой случайности или, скорее всего, благодаря быстроте своего передвижения: он проносился по дороге, как призрак, и даже если кто-нибудь видел его, то уж наверняка посчитал невозможным и бессмысленным делом гнаться за ним.

Второй день вендлирен начался с грозы. Едва забрезживший рассвет потемнел, с севера налетела туча, и грянул ливень, вмиг вымочивший и Аскера, и его берке до костей. Но это не смутило Аскера: пустившись в путь под проливным дождем, он вскоре выехал из грозы, и солнце быстро высушило развевавшиеся полы его одежды и шерсть берке. Дорога неслась навстречу, ветер бил в лицо, редкие по утреннему времени проезжие недоуменно оглядывались всаднику вслед и, едва успев понять, что мимо них кто-то проехал, теряли его из виду.

Но, как ни спешил Аскер, Паорела показалась на горизонте лишь тогда, когда солнце уже садилось. Башни загородных дворцов знати чернели на фоне розового заката, и солнце подсвечивало крытые сталью платинированные крыши. Пели свои вечерние серенады сверчки, благоухали цветущие сады, отовсюду доносилась нежная мелодичная музыка. Цвела весна, и знать Паорелы развлекалась в свое удовольствие. А развлекаться в Паореле умели! Это было видно хотя бы по вычурной архитектуре белоснежных дворцов и изысканной планировке садов, в изобилии разбросанных вокруг. Жили широко: со всеми предместьями и пригородами Паорела занимала площадь около сорока квадратных гин. Самые богатые роды имели по несколько дворцов в разных частях города. Сама Паорела делилась на три части естественными рубежами: восточная часть находилась при слиянии Ривалона с рекой Брей, северная — на правом берегу Брей, и западная — на левом берегу Ривалона. Аскер сейчас находился в восточной части столицы. Сменив галоп на шаг, он ехал среди садов, вертя головой во все стороны и любуясь окружающим пейзажем.

Солнце село, а луна еще не взошла, и сады освещались фонарями, во множестве развешанными среди деревьев. Легкий теплый ветерок разносил вокруг ароматы цветов и покачивал ветви. Иногда в просветах между деревьями мелькала водная гладь пруда, и тогда слышался скрип весел и приглушенный говор. Большие лиловые бабочки порхали в кустах, лакомясь нектаром цветов, да иногда спросонья вскрикивала птица.

Аскер ехал дальше. Вскоре дорога вывела его к крепостной стене Паорелы, за которой, собственно, и начинался город. Толстые железные ворота были распахнуты, и створки их были притянуты цепями к стенам. Эти ворота, как и сам крепостной вал, были памятью минувших дней, когда Паорела была еще одиноким городом посреди враждебной земли и по своему статусу походила на Бреган. Теперь, когда все окрестные земли были объединены под одной рукой и вассальные города надежно охраняли границы Эстореи, крепостная стена превратилась в сплошное решето: в разное время в ней были проделаны десятки ворот и подворотен, ведущих во все главные улицы города. Это сделали сами добрейшие граждане Паорелы для собственного удобства, чтобы не обходить стену вдоль, если нужно попасть в предместье. Ходили туда-сюда по двенадцать раз на дню, и такая мера многим казалась естественной и необходимой, а если кто-либо заикался о безопасности, то его немедля называли параноиком.

За крепостной стеной зелени было гораздо меньше, чем снаружи, зато улицы были шире, чем в Отере или в Брегане. Здесь не было необходимости лепить дом на дом, и многие позволяли себе обширные внутренние дворы. Но дома были высокие, по три-четыре этажа, хотя не недостаток места был тому причиной, а стремление архитекторов похвастаться друг перед другом.

Фонарей на улицах не было, в нижних этажах домов на ночь закрывали окна, забирая их тяжелыми ставнями, и поэтому свет лился откуда-то сверху, либо из окон верхних этажей, либо от луны. Этой ночью луна должна была взойти только после часа ночи, и улицы были погружены во тьму. Тротуары были вымощены каменными плитами, пусть и не такими ровными, как на Пути, но все же достаточно ровными, чтобы прохожие не спотыкались во тьме. С этой стороны опасаться было нечего, но зато никто не мог вам гарантировать, что, выйдя поздно вечером или ночью погулять, вы не подвергнетесь нападению грабителей или просто праздных сынков богачей, которые вздумали поразвлечься, пугая прохожих.

У Аскера с собой была его знаменитая сабля, да к тому же он был еще и верхом, так что грабителей он мог не бояться. Честно говоря, он о них и не думал: встретив на своем пути разбойников лишь раз, он понятия не имел, что они встречаются гораздо чаще.

Так, едучи по улице и глядя по сторонам, Аскер вдруг заметил, как из подворотни вышла какая-то тень и двинулась в том же направлении, что и он. Тень пробиралась под самыми стенами домов, старательно обходя редкие пятна света и постоянно натягивая на нос край капюшона. Тень так плотно прижималась к краю дороги, что, проходя мимо забора, зацепилась за гвоздь, и тогда Аскер услышал приглушенное ругательство. Судя по голосу, это был мужчина, притом немолодой.

Отцепив от гвоздя свой темный плащ, мужчина двинулся дальше и за первым же домом свернул, видимо, не желая идти на виду у Аскера. Но не прошло и минуты, как за углом послышалась возня и шум борьбы: на незнакомца напали те самые ночные возмутители спокойствия, о которых мы упоминали раньше и которых Аскер не принял в расчет. Незнакомец сопротивлялся молча, не решаясь позвать на помощь: похоже, желание не быть узнанным было для него очень важно. Тогда Аскер, особенно не раздумывая, свернул в боковую улочку: им двигало желание спасти жизнь и кошелек незнакомцу, который так безрассудно ими распорядился.

Едва заслышав цокот копыт, четверо грабителей тотчас обернулись, продолжая, однако, крепко держать незнакомца, которого они уже успели схватить. Так же, как и он, грабители были закутаны в длинные плащи, из-под которых выглядывали мечи.

— Что я вижу, господа! — начал Аскер, обнажая саблю. — В славном городе Паореле безнаказанно промышляют разбойники! Как вам не стыдно, господа. Вы посмели напасть на безоружного! А ну-ка, уберите от него ваши грязные лапы, а не то…

Сабля описала в воздухе два изящных полукруга, и хотя света в переулке почти не было, но четверо все же разглядели грозное сверкание металла редкостной закалки. Аскер пошевелил поводьями, и Сельфэр сделал несколько шагов вперед, надвигаясь на грабителей.

Оценив ситуацию, эти четверо поняли, что перевес не на их стороне: незнакомый аврин был верхом, и притом очень уж ловко у него получалось вертеть в воздухе саблей. Настроен он был, похоже, решительно, и грабители предпочли не связываться. Перемигнувшись между собой, они расступились в разные стороны и, не издав ни единого звука, растворились во тьме.

Аскер подъехал к незнакомцу.

— С вами все в порядке? — осведомился он как можно участливее.

— Ох, спасибо вам, господин… господин…

— Аскер, — подсказал Аскер.

— Спасибо вам, господин Аскер! Если бы не вы… — незнакомец застонал, схватившись за сердце. — Да, в нашем городе ночью небезопасно… Вы спасли мне жизнь. Как я могу отблагодарить вас?

Аскер с любопытством слушал слабое бормотание незнакомца и его несколько преувеличенные стоны: судя по всему, на нем не было ни царапины. Хотя с уверенностью этого сказать нельзя было: незнакомец завернулся в свой плащ с головы до пят и не желал открывать свое инкогнито. Когда речь зашла о благодарности, Аскер улыбнулся:

— Как вы можете отблагодарить меня? Видите ли, я не знаю, какими возможностями вы для этого располагаете, господин… господин…

Но незнакомец предпочел не распространяться относительно своего имени. Он еще плотнее закутался в плащ и сказал:

— Мои возможности весьма обширны. Просите смело, господин Аскер: моя жизнь для меня дороже любых ценностей.

— Видите ли, господин… э-э, — начал Аскер, ожидая, что теперь-то незнакомец назовет себя. Но тот никак не отреагировал. — Так вот, я в вашем чудесном городе впервые и никого здесь не знаю, а когда я поспешил к вам на выручку, то, клянусь Матеной, не думал ни о какой награде.

— Так вы чужеземец! — заинтересовался незнакомец. — Это меняет дело. Позвольте узнать, как давно вы прибыли в Паорелу?

— Сегодня вечером, после захода солнца.

— И, разумеется, еще не успели найти себе гостиницу? Тогда первой частью моей благодарности будет пригласить вас, господин Аскер, ко мне домой.

— Видите ли, господин… — начал Аскер свое обращение уже в третий раз с «видите ли», отчего в его тоне явственно слышалась издевка, — господин… простите, не знаю, как вас зовут… ваше предложение чрезвычайно заманчиво, но не повредит ли это вашему инкогнито, которое вы так тщательно соблюдаете?

В самом деле, со стороны незнакомца было невежливо скрывать свое имя, в то время как Аскер свое назвал. Это обстоятельство и тон Аскера задели его за живое, и он, гордо выпрямившись, откинул капюшон с головы.

— К чертям мое инкогнито! От моего спасителя у меня нет секретов. Я — Аолан Валесиар, король Эстореи, сюзерен городов Фенестры, Маэркела, Артаринора и Хагелона, князь Даэры, командор крепостей Пилор и Акреол!

«А-а, — подумал Аскер, — это тот самый король Аолан, который Тюфяк, лазит ночью по любовницам и носит балахоны, больше похожие на мешок, чем на одежду».

Тем не менее, он с нарочитой поспешностью слез с берке и низко — в пояс — поклонился королю.

— Простите меня, государь, если я неумышленно допустил по отношению к вашей августейшей особе какую-либо бестактность, оскорбительную для вас, — сказал Аскер своим самым вкрадчивым голосом. Внутри у него все ликовало.

«Вот, кажется, мой шанс, ради которого я так спешил сюда, — думал он, — и я уж постараюсь его не упустить».

Король ласково посмотрел на Аскера и милостиво согласился проехаться до дворца на Сельфэре. При этом Аскеру стоило немалого труда подсадить короля в седло, соблюдая должную почтительность. Прозвище «Тюфяк», коим наградили короля Аолана острые на язык солдаты, вполне ему подходило: верхом он ездил очень редко, а если такое с ним все же случалось, то, чтобы сесть на берке, король пользовался специальной лестницей, у которой были даже перила. По поводу своих ничтожных способностей в верховой езде он не испытывал ни малейшего смущения, и потому, подойдя к Сельфэру, лишь положил руку на седло, предоставив Аскеру всю остальную часть работы.

Тем не менее, через четверть часа король надежно сидел в седле, и Аскер, взяв Сельфэра под уздцы и следуя указаниям короля, двинулся по лабиринту улиц.

Королевский дворец, или, как его называли, Виреон-Зор, Обитель Власти, находился в самом центре Паорелы. Аскер изрядно поплутал, пока они до него добрались, тем более что король указывал сворачивать в самые глухие проулки, какие только попадались на пути. Как только в поле зрения короля попадал какой-нибудь очень уж запоздалый прохожий, король пригибал голову едва ли не к самой холке Сельфэра и надвигал капюшон плаща на нос: здесь его всегда могли узнать, а он этого очень не хотел.

Прошло полтора часа бесконечных петляний по улицам, поворотов, объездов и возвратов, так что Аскер совершенно сбился с направления. Шумные и светлые дворцы они обходили стороной, и поэтому приближение к Виреон-Зору Аскер почувствовал за несколько кварталов. Дворец состоял из четырех этажей, и его башни гордо возвышались над окрестными домами. Пространство вокруг дворца пустовало, как бы отгораживая его от остальной части города. Построен был дворец из белого мрамора, как и все наиболее известные и богатые дворцы в Паореле, но имел одну редкую особенность: во многих местах стены Виреон-Зора были покрыты хрустальными пластинами, искусно отлитыми и ограненными. Бесчисленные зеркала, расставленные вокруг дворца, собирали свет солнца днем и светящихся окон вечером, фокусировали его и отражали на хрустальные фризы и панели. Благодаря этой хитрой выдумке дворец сверкал подобно огромному бриллианту, и свет от его искрящихся стен столбом подымался в ночное небо.

Выйдя к дворцу, Аскер на мгновение остановился и замер в немом восхищении перед этим дивным творением ума и рук авринов.

— Нравится? — спросил с улыбкой король.

— Неземное сияние, государь! — отозвался Аскер. — Оно напоминает мне сверкающие ледники Баяр-Хенгора.

— О, вы были в Баяр-Хенгоре, Аскер, — полувопросительно-полуутвердительно сказал король. — Завтра утром вы мне обязательно расскажете о своих приключениях.

— Как будет угодно королю, — учтиво ответил Аскер, сделав шаг вперед, но не в сторону главного входа во дворец, который выходил на Дворцовую площадь, а в противоположную сторону, вопросительно глядя на короля. Как он предполагал, у короля во дворце были свои тайные входы, откуда он мог выходить незамеченным в свои ночные похождения.

И верно, король указал на заднюю, неосвещенную часть дворца. Когда они подъехали к совершенно гладкой на вид стене, король слез с Сельфэра, воспользовавшись Аскеровой помощью, и постучал в стену условным стуком. Раздался тихий скрип, и часть стены отъехала вглубь. Из слабо освещенного проема вынырнул аврин и тут же почтительно склонил перед королем свои худые плечи. Это был Эдельрив, камердинер короля по должности и наперсник — по положению. Король часто спрашивал его совета по разным вопросам, и иногда именно мнение Эдельрива было решающим.

Заглянув в лицо королю, Эдельрив спросил:

— Как ваша прогулка, мой король? Все ли было благополучно?

Эдельрив всегда опасался, что король во время своих ночных похождений попадет в какую-нибудь передрягу, в которой его могут убить, и тогда сам Эдельрив лишится места. Некоторое время он даже упрашивал короля брать его с собой, чтобы охранять его по дороге, но король решительно отверг это предложение. И теперь Эдельрив частенько нервничал, сидя под потайной дверью среди ночи и ожидая возвращения короля.

— О мой верный Эдельрив! — воскликнул король. — Ты был прав: мне не следует одному ходить по ночам. На меня сегодня напали грабители, и если бы не господин Аскер, — король сделал жест в сторону Аскера, — то я не знаю, что бы со мной было. Будь так добр, мой Эдельрив, отведи берке господина Аскера в загон.

Эдельрив внимательно и настороженно посмотрел на Аскера, изучая, что за птица прилетела в Виреон-Зор и как ее появление отразится на дворцовой конъюнктуре. Завершив беглый осмотр, он принял поводья из рук Аскера и отправился выполнять поручение короля.

Между тем король был уже в дверях.

— Пойдемте со мной, Аскер, — обернулся он, — и я покажу вам, каков Виреон-Зор изнутри.

— Я нисколько не сомневаюсь, государь, что он так же прекрасен изнутри, как и снаружи, — ответил Аскер с улыбкой.

Галантное замечание Аскера оказалось сущей правдой. Миновав потайной коридор, они попали в комнату, отделанную розовым камнем, плиты из которого перемежались панелями розового дерева ила, и если бы не разная резьба по камню и по дереву, то отличить одно от другого было бы нелегкой задачей. Двери из этой комнаты вели во вторую, стены которой были обиты алой парчой с нитями золота, вплетенными в ткань. Третья комната была выложена перламутром морских раковин, водившихся у далеких берегов Аларии, четвертая сплошь завешана оружием и уставлена серебряными вазами, покрытыми богатейшей чеканкой. По всем комнатам стояла мебель, обтянутая атласом и парчой, полы были выложены фигурными каменными плитами и паркетом из ценных пород дерева.

Однако сейчас время для осмотра внутреннего великолепия Виреон-Зора было неподходящее. Король дошел до своей опочивальни и хлопнул в ладоши. Тут же перед ним возникли слуги, и он приказал им разместить Аскера со всеми удобствами.

Комната Аскера располагалась недалеко от покоев короля и выходила окнами на Дворцовую площадь, из чего Аскер заключил, что он желанный гость. Обстановка комнаты, как и всего дворца, вызывала лишь чувство восхищения. Аскер обвел комнату взглядом, поставил в угол копье и саблю, которые до сих пор все время таскал за собой, подошел к окну и, потянув за шелковый шнур, раздвинул парчовые шторы. Перед ним лежала грандиозная Дворцовая площадь, вымощенная массивными плитами из броглонского гранита, и блики от хрустальных стен королевского дворца ложились на камни радужными пятнами.

Сзади послышалось сдержанное кряхтение. Это трое слуг, посланных королем, топтались в дверях, ожидая приказаний. Аскер отослал их, поблагодарив за заботу, но заверив, что ему ничего не нужно. Когда слуги ушли, Аскер подошел к кровати, скинул с себя запыленную одежду и улегся прямо поверх батистовых одеял. Тщательно взбитая перина осела под ним, окутав его со всех сторон.

Несмотря на целый день, проведенный в дороге, и поздний час, спать Аскеру не хотелось. Происшедшее сегодня требовало тщательного обдумывания, и Аскер принялся за это ответственное дело. Правда, первая мысль, какая пришла ему в голову, была о том, что ему все равно, где спать — на скалах под открытым небом или во дворце на пуховой перине. Аскер даже обнаружил, что на перине спать хуже, потому что все время проваливаешься вниз.

Но, отбросив мысли о перинах и кроватях, Аскер задумался над тем, как произвести на короля хорошее впечатление. Король явно им заинтересовался, и Аскер подумал, что ему, быть может, удастся на какое-то время задержаться во дворце. Он решил извлечь из этого все возможные выгоды.

И Аскер пустился в размышления о сугубо технических деталях, понять которые может лишь адепт Сиа пятой ступени. Эти размышления длились до половины пятого утра, и только на рассвете Аскер решил, что стоит наконец и поспать.

ЧАСТЬ 2 Королевские гаэры

Глава 8

В семь часов утра по дворцу забегали слуги, и Аскер, обладавший чутким сном, немедленно проснулся. Умяв край перины кулаками, он выбрался из кровати, раздвинул тяжелые шторы и открыл окно. Дворцовая площадь была погружена во тьму, затененная громадой дворца. Легкие облачка на востоке алели, подсвечиваемые солнцем, и прозрачная дымка растекалась по темным закоулкам, прячась от рассвета.

«Отличное утро, — подумал Аскер. — Интересно, король еще спит?»

Вытряхнув и вычистив от пыли хофтар, Аскер оделся и вышел побродить по дворцу. Большинство комнат было открыто, и Аскер долго любовался их убранством, внимательно разглядывая каждый предмет. Слуги, занятые утренней уборкой, с интересом косили на него глазами и перешептывались между собой. Сделав вид, что он рассматривает хрустальную вазу, Аскер прислушался к разговору двух горничных и услышал следующее:

— Смотри, смотри, Лирна! Ой, какой красавчик! Откуда он взялся?

— Ух ты, лопни мои глаза! А вырядился-то как! Верно, из какой-нибудь дыры приехал: разве нормальный аврин перетянет себе все внутренности так, чтоб изо рта вылезали?

— Постой… Эдельрив мне давеча говорил про какого-то красавчика с бархатным голоском и змеиными манерами, которого притащил с собой король.

— Откуда это он его притащил, Зальта? Уж не от своей ли шлюхи? На нее это похоже: подберет, поиграет и выбросит.

— Да нет, Лирна. Эдельрив мне говорил, что дело тут нечисто. Король-то среди ночи один ходит, ну на него и…

В этот миг дверь распахнулась, и горничные разом умолкли, потому что в дверях появился Эдельрив собственной персоной. Увидев Аскера, он сказал:

— Король Аолан желает видеть вас, господин Аскер. Прошу, — и он сделал приглашающий жест своей тощей рукой.

Король сидел в постели, нечесаный и немытый, и уплетал обильный завтрак. При виде Аскера он перестал жевать и полным еды ртом проговорил:

— Как шпалошь, Ашкер?

— Спасибо, очень хорошо, — поклонился Аскер.

Король проглотил нажеванное, и его речь стала намного внятнее.

— Присаживайтесь, — сказал король, указывая на стул возле своей кровати, — я хочу побеседовать с вами. Аскер, вы уже завтракали?

— Да, конечно, — солгал Аскер, подумав о том, что свои минимальные потребности в еде надо будет как-то объяснять, не упоминая при этом Сиа.

— Очень хорошо. Плотный завтрак — залог хорошего настроения в течение дня, — и король назидательно поднял указательный палец.

— Разве что только до обеда, — заметил Аскер.

Это замечание так понравилось королю, любившему поесть, что он сказал:

— Великолепное изречение! Самая настоящая житейская мудрость.

— О мой король, какие мудрые мысли могут быть у уроженца такой глуши, как Валиравина… Истинно мудрые мысли приходят в голову королю Эстореи, — заворковал Аскер, памятуя о том, что лесть — хлеб придворных.

Король расцвел, но сделал вид, что не расслышал последних слов Аскера.

— Так вы родом из Валиравины? — спросил он, меняя тему разговора.

— Почти что, мой король. Я родился в ее окрестностях, — уточнил Аскер, употребив к себе без зазрения совести термин «родился».

— Кстати, как ваше полное имя, Аскер? — поинтересовался король.

— Лио Фархан Аскер, мой король.

— Узнаю вас, горцев: вечно что-нибудь вычурное придумаете. Так расскажите мне, Аскер, о вашей жизни: что повидали, что пережили?

И Аскер рассказал королю Аолану историю своей жизни. Сочинял он прямо на ходу. История получилась душещипательная: мать Аскера умерла при родах, а отец погиб на охоте, когда Аскеру едва исполнилось пять лет. Мальчика пристроили в Валиравинский монастырь, где он вдоволь натерпелся от монахов. Ему поручали самую грязную работу, придирались по пустякам, кормили впроголодь. Любознательный ребенок сам научился читать — и читал по ночам, потому что днем не было времени. Когда Аскеру было одиннадцать лет, настоятель узнал об этом ночном чтении и очень рассердился. Под горячую руку он выставил Аскера из монастыря, дав на дорогу лишь котомку с черствыми сухарями. Долгие годы Аскер скитался по Баяр-Хенгору, тяжким трудом зарабатывая себе на жизнь, а потом решил попытать счастья в другом месте. Приехав в Отеру…

— Какая печальная история, — не выдержал король, сдавленно вздохнув. — К одним жизнь милостива, а другие потом и кровью добывают хлеб насущный. Но, Аскер, ведь у вас, как я заметил, очень породистый берке. Почему бы вам было не продать его?

На секунду Аскеру показалось, что под ним проваливается пол. В самом деле, то, что он рассказал, никак не вязалось с его скакуном, да и с его саблей тоже, которую король, к счастью, в темноте не разглядел как следует. Но, собравшись с духом и призвав на помощь все свое воображение, Аскер сказал:

— Не знаю, мой король, насколько этот берке породистый, но я сам словил его, укротил и приручил. Он мне — как друг, а друзей продавать негоже.

— Это вы очень верно заметили, Аскер, — согласно кивнул король.

В это время на одной из башен дворца ударили в гонг. Был полдень. Король заметно засуетился и с удвоенными усилиями принялся доедать то, что еще не было доедено. Прервав на минуту это важное занятие, он кивнул Аскеру и сказал:

— Можете пока быть свободны, Аскер. Увидимся с вами на утреннем приеме.

Аскер поклонился и вышел из королевской спальни. Да, королю Аолану не позавидуешь: тратить на завтрак несколько часов, потом приводить себя в порядок, одеваться и идти на утренний прием, который, смешно сказать, начинается не раньше часа пополудни. Другие аврины к этому времени успевают не только позавтракать, но и пообедать, и даже изрядно поработать. Впрочем, если ложиться спать в три часа ночи, как король, то немудрено и проспать до десяти.

Аскер решил сходить к загону и проведать своего берке. Сельфэр устроился неплохо: в одном отделении кормушки лежало зерно, в другом — сочные корнеплоды пины. Сухое просторное помещение загона хорошо проветривалось и достаточно освещалось солнцем. У животных всегда была свежая вода, их ежедневно чистили.

При виде Аскера Сельфэр тут же оторвался от еды и просунул через прутья стойла голову, тихонько фыркнув в знак приветствия.

— Привет, друг мой, — обратился к нему Аскер. — Ну как тебе здешние условия? Ничего, а?

Сельфэр кивнул головой. Несколько месяцев, проведенные под открытым небом, заставили его ценить любые условия, а такие — в особенности.

Аскер побродил по загону, рассматривая прочих берке. В загоне было много пустых стойл, но вскоре лакеи стали приводить одного берке за другим: это съезжались во дворец придворные. Подходило время утреннего приема, и Аскер поспешил наверх.

Все приемы происходили во втором этаже дворца Виреон-Зор в анфиладе из пяти залов, которая называлась Церемониальной. Потолки этих залов были такие высокие, что анфилада занимала два этажа в высоту. Центральный зал анфилады назывался Тронным, поскольку в нем стоял трон короля. Этот зал был поистине огромен и занимал весь этаж в ширину, лишь вдоль задней стены дворца мимо зала проходил узкий коридор. Потолок Тронного Зала подпирали шесть мраморных колонн, и арочные крепления расходились от них по потолку лучами во все стороны. Следующий зал направо, если стоять лицом к трону, назывался Зал Совещаний, за ним находился Зал Протоколов, с другой стороны от Тронного Зала располагались Зал Доблести и Зал Бесед. Приезжая в королевский дворец к часу дня, придворные растекались по этим пяти залам и вели светские беседы, обмениваясь новостями, правдивыми или ложными, и плетя интриги.

Нынче в Виреон-Зор съехались самые сливки Эстореи: первый советник Кадиз Ринар, маршал армии Гильенор Дервиалис, министр финансов Менреэл Галор, ожидали также верховного жреца храма Матены Иктера Сезиреля. Все вышеперечисленные господа жен не имели, поскольку Дервиалис был убежденным холостяком, Галор — вдовцом, Сезирель — священником, и лишь у Ринара была жена, но она была так слаба и чужда светской жизни, что ее можно не брать в расчет. Но этот недостаток с лихвой восполнялся красавицами женами других аристократов, которые сами не были ничем славны, кроме как своими шустрыми супружницами. Немало было и куртизанок, живущих своим умом и за счет богатых подношений поклонников.

Среди всех этих достойных дам нужно особо сказать об Атларин Илезир и Фаэслер Сарголо. В будуарах этих двух дам зачастую обсуждались важнейшие политические вопросы и произносились вслух самые сокровенные государственные тайны. Влияние, какое эти две куртизанки оказывали на политическую жизнь Эстореи, трудно переоценить: обе красавицы обладали государственным умом и завидным честолюбием, а об их искусности в делах завоевания противоположного пола и говорить нечего. Правда, зачастую то, что созидала одна из них, тут же разрушала другая, потому что Фаэслер и Атларин были жестокими соперницами. Главной целью каждой из них было заполучить короля Аолана, и тут уж в ход пускались любые средства. Сначала борьба шла на равных, но потом Фаэслер Сарголо повезло больше, и именно к ней король пробирался ночами по темным улицам, пренебрегая опасностью. Теперь он мог делать это в любой день: королева Эгретта умерла три года назад, и ее грозный характер уже никак не мог отразиться на амурных делах короля.

Здесь же следует упомянуть и о наследнике трона, принце Лабеоне, и мы не скоро к нему возвратимся. Если король Аолан жил в Виреон-Зоре, министры бывали каждый день, а прочая знать — хотя бы раз в две недели, то принца Лабеона во дворце не видели месяцами. Когда еще была жива его мать, королева Эгретта, он спасался от ее деспотичного нрава в плавнях к востоку от Маэркела, развлекаясь там охотой. Охота была единственным делом в его жизни, которым он мог заниматься, не рискуя при этом умереть со скуки: принц Лабеон заслуживал прозвище Тюфяк едва ли не больше, чем его отец.

Итак, вот беглый очерк некоторых лиц, которые, за исключением принца, собрались сегодняшним утром (по меркам аристократов, разумеется) во дворце Виреон-Зор к традиционному утреннему приему. В целом придворных было около сотни, и в залах стоял неясный гул от их голосов, разносясь эхом по дворцу.

Стоило Аскеру появиться в дверях Зала Бесед, как с дюжину голов разом повернулись в его сторону. Придворные беззастенчиво принялись разглядывать новичка, а когда он проходил мимо них, отворачивались и начинали перемывать ему кости. Аскер шел, словно под перекрестным огнем: он вообще чувствовал себя неловко, если на него было направлено пристальное внимание, а враждебное внимание — тем более. Слухом Аскер старался уловить каждое слово, сказанное о нем, а боковым зрением пытался разглядеть и запомнить говорившего. Вслед ему неслись шепотки и подхихикивания, но он делал вид, что безразличен ко всему окружающему. Аскер искал короля.

Король расположился в одном из кресел, во множестве расставленных под стенами в Зале Совещаний. Окруженный министрами и куртизанками, он, казалось, был всецело поглощен беседой с ними. Увидев перед собой Аскера, он вздрогнул от неожиданности и, улыбнувшись, чтобы скрыть неловкость, сказал:

— Как вы бесшумно ходите, Аскер. Знакомьтесь, господа, — повернулся он к остальным, — господин Лио Фархан Аскер, из Валиравины. Я должен сказать, что государство в большом долгу перед господином Аскером: он оказал его главе неоценимую услугу.

О характере этой услуги король предпочел не распространяться: несмотря на то, что о его связи с Фаэслер Сарголо знала вся столица, приличия должны были быть соблюдены.

— Сегодня утром, Аскер, вы рассказывали мне вашу историю, — продолжал король, — но вы, по-моему, ее не закончили. Расскажите же нам продолжение.

Аскер внимательно окинул взглядом собравшихся. Пять пар глаз впились в него, ожидая, что же скажет эта новая королевская игрушка. Толстый Ринар вытирал платком вспотевший лоб, Галор сложил губы трубочкой и скрестил руки на груди — как делал всегда, приготовившись слушать. Дервиалис с высоты своего роста смотрел лениво и презрительно, скрывая внутреннее напряжение. Фаэслер придвинулась поближе к королю, положив изящную ручку ему на плечо. Атларин улыбнулась Аскеру, желая ободрить его, но он в этом не нуждался.

Рассказав о своем приезде в Отеру, Аскер пустился подробно расписывать, где какая улица находится, что за дома там стоят и кто в них живет. Ни словом не упомянув о своем визите в оружейную лавку, он долго распространялся о модах и о своей точке зрения на них, причем обе дамы в продолжение всего рассказа смотрели ему прямо в рот. Покончив со своим пребыванием в Отере, Аскер пропустил встречу с разбойниками и сразу перешел к описанию Бреганского турнира.

— Вы были на Бреганском турнире? Любопытно послушать, — сразу отозвался Дервиалис. Ему, как военному, было интересно все, связанное с такими состязаниями; к тому же, у него была мечта: получить призы во всех состязаниях. Но, хотя он неоднократно участвовал в турнирах, это пока была только мечта.

Аскер рассказал, как много народу съехалось на турнир в этом году, а потом перешел к описанию правил турнира. Но правила знали все, включая дам, и его попросили перейти к поединкам.

Все было ничего, пока Аскер не дошел до той части своего повествования, в которой он сам выехал на арену. По мере развития событий глаза слушателей раскрывались все шире, пока не стали похожи на чайные блюдца.

— Этого не может быть! Вы лжете! — зарычал Дервиалис, не выдержав. Среди тех призов, которые ему так и не удалось заполучить, копье тоже было.

— Да вы, господин Аскер, — кричал он, нависнув над Аскером всем своим телом, — с вашей-то комплекцией копья и в руках не удержите, я уже не говорю о том, чтобы сшибить им кого-нибудь с седла!

Два других министра реагировали спокойнее, потому что не были военными и за ратной славой не гнались.

— Не знаю, что побудило вас ко лжи, господин Аскер, — спокойно сказал Ринар, — но, в любом случае, вы сильно ухудшили то благоприятное мнение, какое у нас сложилось.

Фаэслер кинула на Аскера взгляд, полный презрения, и отвернулась.

— Мой король, позвольте мне оправдаться, — сдержанно сказал Аскер. — Прикажите принести копье из моей комнаты.

Король был признателен Аскеру за этот маленький скандал, несколько разогнавший придворную скуку. Хлопнув в ладоши, он подозвал к себе лакея и отослал его в комнату Аскера за копьем. Пока лакей бегал, во всем Зале Совещаний стояла напряженная тишина: все придворные забросили свои разговоры и ожидали, чем закончится эта перепалка.

Но вот запыхавшийся лакей появился в дверях, подбежал к королю и с поклоном подал ему копье.

— Гм… «Победителю четыреста тридцать девятого турнира в Брегане», — прочитал король вьющуюся по спирали вокруг древка надпись. — Настоящее… — он недоуменно оглянул собеседников. — Нет, в самом деле, настоящее! Господа, посмотрите, вот копье с Бреганского турнира!

Придворных не надо было просить дважды. Они все разом ринулись поглазеть на приз, и вокруг короля возникла изрядная давка. Аскер отошел в сторону и теперь стоял в углу зала, иронично улыбаясь. К нему подошла Атларин. Она была привычна к таким сценам, но, перехватив взгляд Аскера, сказала:

— Нур Пресветлый, ну и свалка! Каждый лезет вперед, каждый хочет быть первым!

— Но это не всем удается, — заметил Аскер.

Атларин с удивлением обернулась. Ей было непонятно, относилось ли заявление Аскера к толпе придворных вокруг копья или, возможно, к ней самой, которой в борьбе с Фаэслер тоже не удалось стать первой.

«А он совсем не прост», — подумала Атларин.

«А она неплохо понимает намеки», — подумал Аскер.

К ним подошел Дервиалис, которому только теперь удалось выбраться из толпы. Задрав подбородок вверх и уперев руки в боки, он стал перед Аскером и посмотрел на него сверху вниз.

— Поздравляю, господин Аскер, — процедил он сквозь зубы, едва сдерживая поток брани, рвущийся наружу. — Ну и шуму вы тут наделали!

— Только благодаря вам, господин Дервиалис, — парировал Аскер, — это не моя заслуга. Именно вы изволили обратить свое благосклонное внимание на то, что я… как бы это сказать… несколько привираю, и только благодаря этому обстоятельству на свет божий выплыло копье, которое сейчас с таким усердием рассматривают господа придворные…

В течение всей этой длинной фразы, произнесенной самым бархатным тоном, Дервиалис закипал, как медный чайник. У себя в армии он привык к беспрекословному подчинению, при дворе его уважали и боялись. Единицы могли говорить с ним в таком тоне, для прочих же был один исход — дуэль.

Атларин всполошилась. Она видела, к чему идет дело, и желала помешать поединку всей душой. Дервиалис был редкостным противником и не стеснялся в средствах, а Аскер… Какие бы у него ни были заслуги в ратных делах, но на таком красивом лице не должно появиться ни одного шрама! Атларин открыла рот, но Дервиалис уже закипел.

— Господин Аскер! — выпалил он. — Вы оскорбили меня, и я вызываю вас на поединок!

— За вами право выбирать оружие, — раздался сзади глуховатый старческий голос.

Аскер обернулся. Перед ним стоял старик в одежде, показывающей его принадлежность к культу Матены. В глаза Аскеру сразу бросилось сходство между ним и учителем Кено, причем не столько внешнее, сколько сходство манер поведения.

— Это Иктер Сезирель, советник короля по делам религии, — сказала Аскеру на ухо Атларин.

Аскер поклонился.

— Раз я могу выбирать оружие, тогда я завтра и продемонстрирую господину Дервиалису тот прием, с помощью которого мне удалось завоевать копье на Бреганском турнире, — сказал он.

Сезирель, который не слышал всей этой истории, удивленно поднял левую бровь и более внимательно посмотрел на Аскера.

— Неплохо, господин…

— Аскер.

— Неплохо, господин Аскер, — улыбнулся Сезирель. — Я вижу, вы при дворе совсем недавно, а уже обрели известную популярность. Правда, популярность преходяща…

— Зато есть непреходящие вещи. Я учился в Валиравине, господин Сезирель.

— О-о-о, неплохая школа, господин Аскер. Я и сам там побывал и многому научился. Нам стоит поговорить с вами. Приходите в храм Матены, я вас приму в любое время. До свидания, господа.

Сезирель сделал общий поклон и, сославшись на занятость делами культа, удалился. Зато подошел Ринар. Он уже краем уха слышал о назначенной дуэли и подошел узнать подробности.

— Господа, кто с кем дерется? — начал он, хотя говоривших было всего трое, причем одна из них — Атларин.

— Я хочу научить этого грубияна вежливому обращению с министрами, — сказал все еще кипевший Дервиалис.

— А я собираюсь научить господина Дервиалиса правильному обращению с копьем, — добавил Аскер.

Ринару было приятно, что нашелся кто-то, кто не боится спорить с гордым и заносчивым Дервиалисом. Это ослабляло положение Дервиалиса при дворе, а соответственно укрепляло положение его, Ринара. Но вместе с тем существовала опасность, что этот Аскер возомнит о себе невесть что и будет дерзить всем подряд. Как бы прибрать его к рукам? Для начала надо посбить с него спеси.

— О, так вы, господин Аскер, покажете нам свое искусство, — начал он насмешливо. — Разумеется, каждый пользуется тем оружием, которым он владеет лучше всего. Даже если это единственное, чем он владеет.

«Ах ты, мешок, набитый кишками! — в сердцах подумал Аскер. — Будь при мне моя сабля, я бы тебе показал, одним ли копьем я владею. Я бы выпустил из тебя все твои кишки, и их хватило бы, чтобы обмотать вокруг Виреон-Зора два раза. Впрочем, неохота пачкать такой красивый дворец».

— Господин Аскер, — продолжал Ринар, — когда вы доставите нам удовольствие узреть поединок?

— Завтра, в девять часов утра, — ответил Аскер, злорадствуя в душе: такое раннее вставание было непривычно для придворных.

— И пусть это произойдет на Дворцовой площади, — рыкнул Дервиалис, сверкнув на Аскера пронзительными зелеными глазами. — Я размажу его мозги по гранитным плитам!

— Договорились, — сказал Аскер. — По гранитным так по гранитным.

И оба министра, нервно поклонившись, покинули Зал Совещаний.

Аскер оглянулся вокруг в поисках короля, но короля в зале уже не было, как и его любовницы. Пройдя через Зал Протоколов, Аскер вышел на лестницу, а оттуда спустился вниз и покинул Виреон-Зор. Паорела была красивым городом, и осматривать ее было одно удовольствие. Восточная часть Паорелы, как уже упоминалось, была занята дворцами и садами аристократии, в западной располагались торговые кварталы, а северная служила средоточием культов божеств Скаргиара. Через Брей были перекинуты каменные арочные мосты, а через Ривалон организован перевоз, поскольку движение судов на Ривалоне было слишком оживленным, и там зачастую проплывали такие посудины, которые не пролезут ни под какой мост.

Ноги сами несли Аскера в северное предместье, а голова была занята размышлениями о сегодняшнем приеме.

«Теплый прием, ничего не скажешь, — подумал Аскер. — Насколько должно быть хрупко и непрочно влияние министров, если они так настороженно относятся к каждому новому лицу, попадающему в поле зрения короля! Интересно, на чем основано это влияние? Господин Дервиалис кого угодно выведет из душевного равновесия… правда, сам он теряет это равновесие первым. Его маленькие круглые ушки воспринимают любое слово, как оскорбление. Господин Ринар, по-видимому, уделяет излишнее внимание своему желудку. Возможно, у них с королем наблюдается общность интересов на этой почве? Галор какой-то бесцветный и, похоже, во всем следует Ринару. Фаэслер занята королем и чувствует себя достаточно уверенно, в отличие от остальных. Атларин обратила на меня особое внимание… Интересно, какие у нее мотивы? А вот Сезирель… Из всех он, пожалуй, самый достойный, умный и опытный. Этот не будет совершать глупые ошибки».

Покрывая шум города, с башни Виреон-Зор разнесся густой мелодичный звук гонга: было четыре часа пополудни. Ветер нес с юга маленькие плотные облачка, и они постепенно накапливались в небе, закрывая собой солнце. Снопы лучей прорезали их края и падали на землю, озаряя город то там, то здесь яркими солнечными пятнами. Несколько тяжелых капель упало на землю, и Аскер поспешил назад, в Виреон-Зор.

Король сидел в комнате, называемой Кабинетом. Туда ему приносили на подпись бумаги, там полагалось подписывать приказы и постановления. Красавица Фаэслер уже покинула его, одарив своей лаской, и теперь король сидел один, созерцая, как маленькие тучки, прилетев с юга и излив на Паорелу свою порцию дождя, улетали на север. Аскер пришелся весьма кстати.

— Что с вами, мой король? — спросил он, почтительно кланяясь королю и напустив на себя вид крайней участливости. — Могу ли я узнать, какие заботы омрачают чело славнейшего монарха в истории Скаргиара?

— Мне скучно, Аскер, — пожаловался король плаксивым тоном. — Все меня покинули, а Эдельрива я сам отослал: он провожает Фаэслер.

— О мой король! Куда годятся те подданные, которые не могут развеять грусть своего господина? Позвольте мне развлечь вас. Вы знаете историю Броглона?

Аскер помнил эту историю наизусть. Броглон считался самым нечистым местом во всем Скаргиаре. По этой причине броглонские граниты были самыми дорогими, а чешуя черных рыб, водившихся у броглонских берегов, не получила широкого распространения, несмотря на свои исключительные свойства.

Король не очень-то любил читать, считая это слишком трудным занятием для своих мозгов, но всякие истории слушал с удовольствием. Он поудобнее умостился в кресле, подпер голову рукой и приготовился слушать.

История Броглона восходит к тем временам, когда создавался мир, и для этого мы должны заглянуть несколько назад, когда самого мира еще не было. Вот что говорит об этом Нагана-Сурра, священная книга всех, кто живет в Скаргиаре, независимо от того, кто какому божеству поклоняется.

«Вначале все было серо. И была та серость однородна и беспредельна, и не было в ней ни времени, ни пространства, и порядка в ней не было.

И возникли две точки среди серой пелены, точка света и точка тьмы. И ширились они, пока не выросли, и века веков прошли, пока они обрели форму.

И обрели они сознание, и сказали: «Я — Свет», и «Я — Тьма».

И сказала Тьма: «Померяемся силой, и узнаем, кому править». И согласился Свет.

И ринулась Тьма в самую середину Света, и была отброшена. Но Свет раскололся на две части, и разлетелись они в разные стороны от удара.

Силен был удар Тьмы, и времени ушло без счета, пока две части Света и Тьма оправились от него. За это время они развились, и форма их изменилась, обретя некое подобие, и возникли имена.

Одна часть Света назвалась Матена и приняла женское начало. Другая часть Света назвалась Нур и приняла начало мужское. Тьма назвалась Ранатра и поныне сочетает в себе оба начала».

Далее шло подробное описание того, как создавался мир, и мы это описание опустим: редкая память может запомнить его, не исказив.

Создав мир, троица богов принялась делить его, причем каждый желал загрести кусок побольше. Между божествами развернулась битва, но силы были примерно равны, и ни одна сторона не могла одержать перевес. Тогда Нур и Матена вспомнили, что когда-то были единым целым, и объединились против Ранатры. Не выдержав их яростного натиска, Ранатра выронила меч, и меч этот, прочертив по небу широкую багровую черту, рухнул на территорию Броглона. Пробуравив скрит, меч проник в нижние слои мира и сгорел в пламени глубин, а Ранатра, последовав за ним, укрылась от своих преследователей и прочно обосновалась внизу. Нур и Матена уже полюбовно поделили то, что осталось: Матене отошла небесная сфера и все светила, кроме солнца, а Нуру — земля и вода.

Раздел сфер влияния был окончен, а в Броглоне навсегда осталось отверстие от меча Ранатры, ведущее в ее огнедышащие владения. Земля там дышит пламенем, и вулканы изрыгают из своих недр потоки раскаленной лавы.

Когда боги завершили свою битву, по земле уже расселились сотворенные ими создания, и эволюция в своем развитии уже добралась до авринов. В Броглоне, как и везде, жили различные племена. Когда произошла известная катастрофа, аврины Броглона ужаснулись, «ибо возмутились недра земные, и потекла лава со склонов гор. Но были среди тех племен мудрецы, которые сказали: «Принесем в жертву достойнейших из нас, одетых покровом невинности». И выбрали аврины среди себя юношу и девушку, чистых помыслами и светлых разумом, и отправили их к огнедышащей пропасти, что образовалась от падения меча Ранатры. Взялись за руки избранники и прыгнули в пропасть.

И раздался голос из глубин, подобный грому от падения тысячи лавин. И пали ниц аврины в великом страхе, и услышали:

«Я — Ранатра, божество Тьмы. Багровый огонь служит мне одеянием, и лава — кровь моя. Сильнее меня нет в пределах мира, и все живое трепещет, едва узнав мое присутствие. По велению ваших душ и из трепета совершили вы вашу жертву, и отныне беру я вас под свою защиту. Вы станете верными рабами моими и возлюбите багровый огонь пуще иного света. Отныне каждый год, день в день, час в час, будете вы приносить мне ту же жертву, что и сегодня, и милость моя пребудет с вами».

Голос смолк, и аврины поднялись с колен. Теперь у них было свое божество. Зияющую пропасть прозвали Устами Ранатры, и отныне каждый мог говорить с ней, принеся соответствующую жертву. Над Броглоном всегда витали сумерки, потому что пепел от бесчисленных вулканов поднимался к небу и заслонял солнце, но жителям Броглона теперь и вправду огонь стал милее света небесных светил. Броглонцы все больше вкапывались в землю, буравя недра гор и добывая руду и самоцветы. На пепле чахла даже сорная трава, и потому они совершали набеги на окрестные земли, чтобы добывать себе пропитание, а с развитием торговли стали торговать сокровищами своей земли. Кстати, знаменитая Дворцовая площадь, выложенная броглонским гранитом, обошлась Эсторее в четыре года удвоенных налогов. Но тогда Эстореей правили сильные, своенравные короли, и они делали с народом, что хотели, лишь бы переплюнуть роскошью своего двора все остальные.

Дальнейшая история Броглона целиком состоит из перечисления бесчисленной вереницы верховных жрецов и жриц, описания войн с соседями за территории, а потом, когда броглонцы лучше узнали свои сильные и слабые стороны, — жутких рассказов о преступлениях, совершаемых в одиночку или небольшими группами. Предполагают, что убийство короля Корвелы Ривина Клавигера тринадцать лет назад было делом рук броглонцев. Словить этих диверсантов практически невозможно, а если такое вдруг случается (очень редко, но все же бывает), то они умирают под пытками без единого слова жалобы. В общем, броглонцы — непревзойденные мастера шпионажа и диверсий, а цель всей этой их деятельности — ослабить все соседние государства с тем, чтобы укрепить положение самого Броглона. Правда, в других государствах тоже не ангелы живут, и что-то уж очень часто в последнее время броглонцам стали приписывать все, что происходит в мире плохого.

Аскер умолк. Небо совсем затянуло тучами, солнце еще час назад закатилось за горизонт, за окном тихо шуршали по камням капли дождя. Король задумчиво глядел на северо-запад, словно прозревая и тьму, и дождь, стремился взглядом туда, где лежали омываемые морем Асфариг изрезанные берега Броглона. Лицо короля наполнилось одухотворенностью, какую в нем никогда не замечали; его маленькие глазки светились мечтой и тоской по неизведанным краям, в которых он никогда не побывает, связанный короной и собственной слабостью.

— Аскер, — сказал он, поворачивая голову, — твой голос затягивает в бездны, из которых не хочется выбираться. Ты еще знаешь какие-нибудь истории?

— Вся история Скаргиара к услугам короля, в том числе и история самой Эстореи, и рассказы о путешествиях за пределы Скаргиара, и сведения о быте и нравах народов Скаргиара, и литература, и наука, и медицина, и… В общем, мой король, на мой век хватит рассказывать, а на ваш — слушать. Но я думаю, что, несмотря на такой обширный запас, на сегодня достаточно.

— Да, пожалуй, — согласился король. — Не стоит перебивать впечатление от такого рассказа чем-нибудь другим. Скажи мне, Аскер, что там у тебя с Дервиалисом?

Аскер с удивлением отметил про себя, что король перешел на «ты».

— Мы деремся, мой король, завтра, в девять, прямо под вашими окнами.

— Как так — деретесь?! Я не позволю! — воскликнул король, вскочив с кресла. — Что себе думает этот Дервиалис? Он уже угробил девятнадцать жизней на дуэли, и хочет прибавить к ним двадцатую?! Аскер, откажись от дуэли, я тебя прошу!

— Не стоит просить, мой король. Я уже и так прослыл лжецом, а если прослыву еще и трусом, то мне останется утопить свой позор вместе со своим бренным телом где-нибудь посреди Глерина. К тому же, я выбрал поединок на копьях и собираюсь продемонстрировать господину Дервиалису тот трюк, с помощью которого мне удалась моя победа в Брегане.

«Ну и всполошился же он, — подумал Аскер о короле. — С чего бы это? Неужели я так преуспел?»

Аскер и вправду преуспел. Он нашел самый эффективный способ разгонять королевскую хандру, и когда король услышал, что может лишиться такого прекрасного рассказчика, то возмутился до глубины души. Ему было безразлично, по какому поводу назначена дуэль: он с самого начала принял Дервиалиса виноватым и встал на сторону Аскера. Но, как ни хотелось королю отменить дуэль, он этого сделать не мог по соображениям чести. С тяжелым сердцем король пожелал Аскеру спокойной ночи и пообещал, что в девять часов утра он обязательно будет возле своего окна с видом на Дворцовую площадь.

Глава 9

К девяти утра солнце уже довольно высоко поднялось над горизонтом, и розоватый утренний туман почти совсем рассеялся. Несмотря на то, что пришлось встать раньше обычного, многие аристократы лениво прогуливались вдоль домов, окаймлявших Дворцовую площадь. Аскер мысленно беседовал с Сельфэром, обсуждая с ним детали поединка, и время от времени оглядывался на окно королевской спальни, где виднелось заспанное и встревоженное лицо короля.

Пробило девять. Дервиалис запаздывал, но ни одна живая душа не сомневалась, что он приедет. Аскер в очередной раз проверил, надежно ли сидит седло на спине берке и прочно ли закреплено деревянное навершие на острие его боевого копья: лишняя кровь была ни к чему.

Раздался стук копыт, и одновременно с противоположных сторон на площадь въехали две кареты: это прибыли две первые куртизанки города. Фаэслер вышла из кареты и замерла в ожидании, глядя на Аскера; Атларин же, соблюдая приличия, но все же достаточно быстро направилась к Аскеру сама. Сразу бросалось в глаза то, что она свой просторный балахон, свободно ниспадавший с плеч, туго затянула широким поясом. Лицо Фаэслер исказила гримаса досады.

В просвете улицы, ведущей в северное предместье, показался всадник. Он мчался галопом, и копыта его берке высекали искры из каменной мостовой. Это был Дервиалис. Он опоздал намеренно, желая вывести своего противника из душевного равновесия. Проскакав через пустынную середину Дворцовой площади, он осадил берке перед самым носом еще не успевшего сесть в седло Аскера и, нависнув над ним черной тенью, спросил:

— Не желаете ли вы извиниться, господин Аскер?

Аскер улыбнулся и, глядя на Дервиалиса исподлобья и снизу вверх, ответил:

— Если я извинюсь, господин Дервиалис, это лишит меня возможности повторить в Паореле то, что я сделал в Брегане. Не все могут поехать в Бреган, и это было бы несправедливо по отношению к зрителям, которые поднялись сегодня в такую рань.

— Какой альтруизм! — съязвил Дервиалис. — А вы не боитесь, господин Аскер, что я размажу ваши мозги по плитам Дворцовой площади?

— А у вас не очень-то богатая фантазия, господин Дервиалис. Вы мне это уже говорили.

— Ну, раз вы уже предупреждены, — вскипел Дервиалис, — тогда начнем!

Противники разъехались в стороны и взяли копья наизготовку.

— Ах, Нур! — воскликнула Атларин, обращаясь к стоявшему рядом Галору. — Дервиалис в латах, а у Аскера нет даже щита! Удачи вам! — крикнула она, глядя в сторону Аскера. Галор покосился на Атларин, недоуменно пожав плечами.

Все было точно так, как и в Брегане. В последний момент Аскер свернул влево и, уклонившись от судорожно дернувшегося копья Дервиалиса, просунул свое копье ему под локти. Выбитый из седла, Дервиалис описал дугу и грохнулся на землю, но, в отличие от песка бреганской арены, падать ему пришлось на знаменитый своей твердостью броглонский гранит. Соприкоснувшись с камнями, его латы издали ужасающий скрежет. Все, у кого руки были свободны, поспешили заткнуть уши. Скакун Дервиалиса испугался и, сорвавшись на галоп, исчез в одной из боковых улиц. Мальчишки, во множестве толпившиеся кругом, кинулись его ловить.

Аскер объехал на гарцующем Сельфэре вокруг площади, салютуя копьем собравшимся придворным. Вот она, преходящая мирская слава! Его победу будут помнить целый год, а если очень повезет, то и все полтора. Именно по этой причине на лице Аскера не появилось и тени улыбки, как в душе — ни следа торжества.

Вспомнив о короле, Аскер посмотрел вверх. Король махал ему рукой.

При виде такого чрезвычайного благоволения к безвестному аврину, пробывшему при дворе едва сутки, не одно придворное сердце налилось желчью и завистью, но ни один из них не показал своих чувств, опасаясь немилости короля.

Аскер слез с Сельфэра, отдал поводья и копье в услужливые руки лакеев и направился во дворец, а за ним хлынули толпой все, кто только был вхож в Виреон-Зор.

Король встретил Аскера самой милостивой из своих улыбок.

— Вот это фортель ты выкинул, Аскер! — воскликнул он. — Да, теперь я понимаю, как тебе удалось победить в Брегане. Эдельрив! Эй, Эдельрив, ты где?

Король выудил взглядом из толпы придворных, теснившихся за дверями, своего камердинера, и Эдельрив поспешил предстать перед своим господином, согнувшись в поклоне.

— Эдельрив, ты видел, как Аскер управился с Дервиалисом?

— Да, мой король.

— Я хочу, чтобы ты этому научился, — сказал король, хлопнув Эдельрива по плечу.

— Да, мой король, — выдавил из себя Эдельрив, чувствуя, как его влияние на короля постепенно перетекает к Аскеру.

Королю подали завтрак, и придворные разбрелись кто куда. Некоторые поехали домой досыпать, но большинство осталось в Виреон-Зоре, чтобы вести друг с другом бесконечные галантные беседы: для придворных это давно стало образом жизни.

Проходя по дворцу, Аскер видел вокруг себя десятки приветливых, улыбающихся ему лиц, вежливые поклоны и поздравительные речи.

«Как быстро здесь меняется погода!» — подумал он. Но, как гласит народная мудрость, когда звезда счастья взошла над твоей головой, надо очень внимательно следить, чтобы она не упала тебе на голову.

В Зале Бесед в двух противоположных углах сидели, окруженные поклонниками, две самые могущественные женщины Эстореи. Несмотря на то, что они были заклятыми соперницами, их неудержимо влекло друг к другу, и каждая старалась показать другой, насколько выше и прочнее ее положение, насколько больше у нее поклонников, насколько богаче ее наряды.

Когда Аскер вошел в Зал Бесед, Атларин сразу же окликнула его. Вниманием шикарной женщины нельзя пренебрегать, и Аскер поспешил к Атларин. Забыв об остальных кавалерах, она подарила ему ослепительную улыбку и сказала:

— Вы сегодня были великолепны, господин Аскер! Сам король Аолан отметил ваше достижение своим вниманием, и теперь на вас, верно, посыплются всякие блага, словно из рога изобилия!

— Как хотел бы я, госпожа Илезир, чтобы вы обладали даром пророчества, — начал было Аскер, но тут у него из-за спины появилась Фаэслер и прервала его излияния.

В последнее время Фаэслер Сарголо слишком полагалась на свое влияние на короля. Этот новый господинчик влез в ее жизнь самым бесцеремонным образом. Вчера король не пришел к ней, а сегодня утром Фаэслер узнала, что этот Аскер занял короля разговорами до поздней ночи, и еще поговаривают, что король был очень доволен! Нет, это возмутительно! Пусть король оказывает кому угодно какие угодно милости, но не за счет же нее, Фаэслер Сарголо! Этого Аскера надо поставить на место. И лучший способ, каким это можно сделать, — это влюбить его в себя, а когда он окончательно потеряет голову, можно делать с ним все, что душе угодно. Но эта несносная Атларин Илезир! Она, кажется, тоже собирается сделать его своим рабом, и уже предприняла первые шаги, показав ему свое расположение! Эта несносная потаскуха совсем потеряла стыд, и надо ее приструнить!

Подойдя к «сладкой парочке», как мысленно обозвала Фаэслер Аскера и Атларин, она схватила Аскера за руку и, подавив бурю в душе, защебетала самым прелестным образом:

— Поздравляю вас, господин Аскер, с этой великолепной победой! Какой сокрушительный удар вы нанесли по самолюбию нашего военного советника!

Последняя фраза предназначалась не столько Аскеру, сколько Дервиалису. Ничего, что его не было во дворце: многочисленные осведомители и доброхоты доставят ему удовольствие услышать эти слова. А поскольку самолюбие было у Дервиалиса самым больным местом, то Фаэслер была уверена: фраза об уязвленном самолюбии, тысячекратно повторяемая в пределах дворца и вне его, в тысячу раз увеличит ненависть Дервиалиса к этому выскочке Аскеру, посмевшему его опозорить. А уж Дервиалис умеет укорачивать жизни тому, кого ненавидит.

Продолжая без умолку болтать всякую галантную чепуху, Фаэслер незаметно уводила Аскера от того места, где сидела Атларин. Она то вскидывала на Аскера томные черные глаза, то стыдливо отводила их в сторону, умело ведя известную веками игру в чувства. Фаэслер уводила Аскера на Обходную галерею, которая всегда была пустынна, и тем самым давала ему понять, что ищет уединения от суеты и сутолоки Церемониальной анфилады. И приглушенные вздохи, и страстный огонь в глазах, и легкое касание пальцев — все было пущено в ход, все говорило о том, что дама влюблена, и безумно влюблена.

Аскер внимательно наблюдал за своей собеседницей, пытаясь одновременно следить за тем, что она говорит, и понять, что же с ней происходит. Это было нечто такое, с чем Аскер до сих пор не сталкивался. Он видел в глазах Фаэслер какой-то призыв, и самое ужасное было то, что он совершенно не знал, как себя вести. Он впервые почувствовал себя беспомощным. Его обычная тактика — делать вид, что так и надо, — здесь не годилась. От него определенно чего-то хотели, но чего?

Аскер решил попытаться это выяснить. Фаэслер как раз повернула к нему свое лицо и смотрела ему прямо в глаза, — это было самое удобное положение для проникновения в сознание. Очень осторожно, чтобы ничем не выдать своего присутствия в ее мозгу, Аскер начал пробираться извилистыми путями образов и мыслей, но тут же наткнулся на преграду, которую следовало разрушить. Он попробовал другой путь, но и там стоял заслон, а в поверхностном слое сознания нужных ему мыслей — увы — не было.

Захваченный своими исследованиями, Аскер невольно приблизил свое лицо к лицу Фаэслер, и между их носами оставалось расстояние едва ли в ладонь. Фаэслер, которая до этого что-то рассказывала, внезапно замолчала и остановилась. Ее глаза закрылись, а губы, наоборот, раскрылись, и она вся как-то подалась вперед.

О Фаэслер! Излишняя самоуверенность вредит всем, в особенности куртизанкам.

Голос Аскера вывел ее из того состояния, в котором она пребывала.

— Продолжайте, прошу вас, — сказал он, — вы так интересно рассказываете.

Вторую ночь подряд король обошел вниманием свою фаворитку. Весь день и весь вечер он не отпускал Аскера от себя и слушал его рассказы. Если какие-либо государственные дела требовали августейшего внимания, то король злился, говоря, что ему не дают покоя. Бесконечные беседы занимали ум короля целиком, и ни на что другое у него не оставалось ни времени, ни сил, ни желания. Плавная речь Аскера действовала на него, как наркотик, поднимая над серой обыденностью и унося в далекие дали.

И на следующий день, и через день распорядок дня короля был все тот же: на завтрак рассказы, до обеда рассказы, на обед рассказы, до ужина рассказы, и так далее. Придворные стали тревожно перешептываться между собой: такого с королем раньше не случалось. Правда, и Аскеров ему не попадалось, но не в этом дело. Главная причина беспокойства придворных была вовсе не в том, что король не занимается делами государства, — в этом случае можно неплохо управлять и самим, прикрываясь его именем. Угроза состояла в следующем: король делал Аскеру подарки. Разумеется, за любой вид услуг полагается вознаграждение, в том числе и за умение красиво рассказать историю, но это только тогда, когда сумма вознаграждения находится в разумных пределах. Конечно, разумные пределы каждый понимает по-своему: себе побольше, другим поменьше. Но те вещи, которые изъял из королевской сокровищницы король Аолан, не вписывались ни в какие разумные пределы, включая и те, которые «себе». И, хотя придворные не могли пожаловаться на недостаток королевской щедрости, но награды эти чаще всего имели денежное выражение. На этом фоне дарение, например, огромного сапфира на золотой цепи выглядело несколько необычно. Выбрав это украшение, король подумал о том, как цвет камня будет подходить к цвету глаз того, кто его будет носить.

В общем, шушукания велись самые оживленные. Любая новость, исходившая из-за запертых дверей королевского кабинета, передавалась из уст в уста и в мгновение ока достигала окраин столицы. Те, кто хотел подчинить Аскера своему влиянию, были вынуждены сидеть сложа руки и выжидать: отныне на Аскера можно было смотреть только издали. Фаэслер не отчаивалась после первой неудачи и терпеливо ждала своего часа, готовя решительный удар. Ринар постоянно требовал аудиенции, ссылаясь на ухудшившееся экономическое положение провинций, и, наконец войдя в кабинет, гордо надувался, демонстрируя Аскеру, какая он тут большая шишка. Дервиалис, не стерпев позора, уехал в Пилор к своим войскам. И только Сезирель ничего не предпринимал, ожидая, пока Аскер сам попадется к нему в руки.

Но ожидать неизвестно чего, сидя без дела, довольно скучно, а подчас даже невыносимо. И потому придворные регулярно наведывались в Виреон-Зор и беседовали, беседовали, беседовали…

— Ну что, как себя чувствует король Аолан сегодня? — спросил вместо приветствия Ринар, подходя к Галору, приехавшему во дворец раньше него.

— Как обычно… — вздохнул Галор, устремляя глаза в потолок. Все придворные дружно делали вид, что король болен, и говорили о нем так, словно он со дня на день должен выздороветь, но по непонятным причинам выздоровление откладывается.

В разговор вступила подошедшая Фаэслер.

— Этот Аскер что-то такое сделал с нашим королем, — сообщила она полушепотом, — ну там, околдовал его, что ли…

— Я вам говорю, это дело рук проклятых броглонцев, — изрек Ринар, претендуя на истину в последней инстанции.

— Разумеется, это они! — подхватил Галор. — Кому еще такое под силу?

— Я сразу заметила, что с этим Аскером что-то не то, — поделилась своими соображениями Фаэслер. — Вы видели, какие у него глаза? Разве у нормального аврина бывают такие глаза?

— Нет, — дружно согласились оба министра.

— А сколько авринов рождается с рогами? Один-два на сотню!

Ринар закряхтел. У него у самого был рог, правда, не на лбу, а на носу. Этот признак передавался в роду Ринаров по наследству всем потомкам мужского пола (хорошо еще, что не женского), и аналогия с рогами задела его весьма чувствительно.

— О, простите, господин Ринар, — поправилась Фаэслер, — но вы ведь поняли, что я имею ввиду.

— Да, понял… Вы правы, госпожа Сарголо: все это очень, очень странно.

К беседовавшим подошел Эдельрив. Вид у него был самый что ни на есть таинственный.

— Знаете последнюю новость, господа? — сказал он и, выдержав эффектную паузу, сообщил:

— Наидобрейший и всемилостивейший король Аолан подарил господину Аскеру дом.

— К-какой еще дом? — спросил запинаясь Ринар.

— Один из принадлежащих короне дворцов в восточном предместье, по улице Согласия, и при том со всей обстановкой и прилежащим садом.

— Вот это да-а-а… — протянул Галор, запустив пятерню в затылок. — Да это станет тысчонок в пятнадцать. Особняк небольшой, но очень, оч-чень недурно обставленный…

— Да что вы говорите? — изумилась Фаэслер. — Так уж и пятнадцать тысяч леризов?

— Кому же знать, как не мне! — приосанился Галор. — Как-никак я — министр финансов Эстореи и казначей.

— Нет, это просто возмутительно! — воскликнула Фаэслер.

— Что возмутительно? — не понял Галор. — То, что я — министр финансов Эстореи и казначей?

— Да нет, конечно! Возмутительно безрассудное расточительство короля, — Фаэслер понизила голос до шепота, — и то, какие милости он оказывает этому аферисту Аскеру. Подумать только — подарить дворец! И за что? За не в меру свободно подвешенный язык!

— О, смотрите, а вот и наш аферист, — указал Ринар на двери королевского кабинета, из которых выходил Аскер. В руках он держал бумагу, свернутую в рулон, — наверное, дарственную на дом. На груди Аскера всеми оттенками синего искрился подаренный королем сапфир.

— Смотрите, смотри-ите, какие мы шикарные, — насмешливо растягивая слова, прокомментировал появление Аскера Ринар. — Что это у нас за булыжник висит на шее? А наша шейка не сломается? Любим побрякушки, да?

Откровенно говоря, любовь к побрякушкам была характерной чертой всех авринов того времени, и каждый старался на этом поприще в меру своих сил. Взять хотя бы того же Ринара, из слов которого можно сделать вывод, что он противник всяких украшений. На его мощные плечи давила цепь, гораздо более тяжелая, чем та, которая, по его расчетам, могла сломать шею Аскеру. Все пальцы на руках Ринара были унизаны перстнями; знаменитый родовой признак Ринара — рог на носу — был украшен специальным коническим браслетом с четырьмя крупными рубинами. И это мы еще не упомянули браслеты на руках, чеканные накладки на туфли, маленький декоративный кинжал и многое другое. Дамы одевались еще более богато и могли позволить себе такие украшения, какие в мужской моде неуместны. Так что на фоне этого вычурного великолепия Аскер со своей цепью выглядел, как ласточка среди павлинов. Но даже это немногое огнем жгло глаза его завистников.

Когда Аскер спускался по лестнице, ему навстречу попалась Атларин. Она улыбнулась ему и махнула рукой. Ее улыбка была настолько искренней, что показалась Аскеру неестественной в этом море фальши и притворства и от этого вдвойне опасной. Он не был уверен, действительно ли Атларин от души улыбнулась ему, или же она просто умеет скрывать свои истинные чувства гораздо лучше остальных. Аскер почувствовал себя неловко: его подозрения могли оказаться беспочвенными, и ему было немного стыдно. Но он не мог отказать себе в привилегии думать об Атларин не лучше, чем обо всех остальных, несмотря на то, что она показывала ему свое расположение и просто была красивой женщиной.

«Да, в интересное место я попал, — озадаченно подумал Аскер. — Без искусства чтения мыслей здесь и шагу не ступишь. Но вот в чем проблема: я ведь не хочу, чтобы о моих способностях знали посторонние, — у меня и так уже не совсем прозрачная репутация. И стоит мне только полюбопытствовать, что у госпожи Илезир в голове, как она тотчас же это поймет, забьет тревогу и побежит к королю с требованием немедленно казнить меня как социально опасную единицу. Что же мне делать? Как пережить то время, в течение которого я должен завершить свои исследования?»

Эти исследования заключались в том, что Аскер пытался найти способ проникать в сознание авринов незаметно для них. Для этого ему нужен был подопытный объект, на котором он смог бы проверять свои догадки. И такой объект подвернулся очень быстро: им стал не кто иной, как сам король Аолан. Именно по этой причине Аскер просиживал при нем целые дни напролет, травя байки и в то же время пользуясь рассеянным королевским вниманием, чтобы потихоньку проникать в его слабые мозги. Отвлекая короля бесконечными рассказами, он мог не опасаться, что тот заподозрит его в каких-то враждебных действиях: король не замечал ничего вокруг и внутри себя.

К тому времени, когда Аскер встретил на лестнице Атларин, его работа близилась к завершению.

Особняк по улице Согласия представлял собой как раз то, что сказал о нем Галор: небольшой, но очень недурно обставленный. Его полированные белые стены перемежались панелями и карнизами растительного орнамента, искусно вырезанного в камне. Темно-зеленые лианы заплетали балкон левого фасада, а с правой стороны была целая терраса для вечернего созерцания заката. Козырек над парадным входом был сделан в виде птицы райлис, которая расправила свои крылья и накрыла ими вход. В мощном клюве каменная птица держала светильник, и ее глаза, в которые было вставлено по рубину, горели багровым огнем, отражая его свет.

Внутри все было так же прекрасно и изящно, как и снаружи. Кругом — изобилие дорогих пород дерева, шелков и парчи, изящных безделушек и, словно нарочно, масса зеркал. Они висели по всем стенам, были вделаны в потолок, в мебель, в приборы домашнего обихода, даже в некоторые окна. Зайдя в помещение, Аскер почувствовал, что у него начинает кружиться голова: стоило ему сделать шаг или даже просто повернуть голову, как тысячи его отражений двигались вместе с ним. Куда бы он ни посмотрел — он натыкался на свои собственные глаза. Ощущение было не из приятных: Аскер понял, почему монахи Валиравины прозвали его остроглазым.

«Это что — камера пыток?» — спросил сам себя Аскер и тут же дал себе два слова: первое — как можно скорее убрать отсюда все зеркала, и второе — постараться смягчить свой взгляд хотя бы настолько, чтобы он не вызывал у других дискомфорта, а еще лучше — сделать его таким же бархатным, какой он сделал свою речь.

Размышления Аскера прервала сморщенная старушка, которая, робко приоткрыв дверь, осторожненько кашлянула, желая привлечь его внимание.

— Вам чего-нибудь нужно, господин Аскер? — осведомилась она, заглядывая Аскеру в глаза снизу вверх и пытаясь угадать, что же он может пожелать. — Может, отобедать изволите?

Аскер догадался, что эта старушка — Филана. Подарив ему дом, король сообщил ему, что вместе с домом в распоряжение Аскера поступают и трое слуг, которые за ним до сих пор следили. Филана была в этом доме поварихой, а кроме нее были еще Линекор и Зинтир. Линекор, пожилой, но бравый аврин, исполнял обязанности и сторожа, и дворецкого, и садовника, а Зинтир, молодая девушка родом из Аргелена, была горничной. До сих пор в их обязанности входило содержать особняк, пустовавший после смерти королевы Эгретты, в приличном состоянии. В былые годы королева часто наведывалась сюда и принимала здесь поклонников. Именно по желанию королевы особняк был украшен таким количеством зеркал: она очень любила в них смотреться. В комнатах играла музыка, десятки слуг сновали взад-вперед, спеша исполнить приказы капризной королевы. А теперь из всей этой армии слуг остались лишь сухонькая старушенция, бравый дед да нежное создание, захваченное в плен в юном возрасте и до сих пор робевшее в чужой стране.

От предложения Филаны пообедать Аскер вежливо отказался, заверив старушку, что с его появлением в этом доме ей не придется сильно перетруждаться.

— Я на диете, — пояснил он обеспокоенной старушке.

Поднявшись на второй этаж, Аскер обнаружил там спальню королевы и спальни для гостей. В каждой спальне стояла массивная кровать, а на этой кровати покоилась перина, едва ли не более пышная, чем у самого короля Аолана.

«Опять перины! — с тоской подумал Аскер. — Они словно нарочно сделаны так, чтобы из них по утрам невозможно было выбраться. Надо будет что-нибудь предпринять».

За спальнями находился рабочий кабинет, который королева Эгретта, похоже, превратила в салон красоты. Разумеется, никаких помад и пудр в помине не было, — они исчезли тогда, когда умерла королева, но зато один угол кабинета был сплошь выложен зеркалами, там стоял туалетный столик, и большое бра ярко освещало угол, давая достаточно света для косметических процедур.

— Гм, — сказал Аскер, — это здесь долго оставаться не может.

Помимо недостатков, у кабинета были еще и достоинства. Возле окна стоял письменный стол со множеством ящиков, а к этому столу было придвинуто кресло с высокой спинкой, обитое черным бархатом. Откуда взялся бархат в этом царстве парчи и атласа? Как покойная королева смирилась с черным цветом кресла, если все вокруг было не темнее коричневого?

Аскер сел в кресло — и понял, что они созданы друг для друга. Кресло было уже, чем обычно, словно сделанное специально по его мерке. В нем было так удобно, так спокойно сидеть, и всякие неприятные мысли улетучивались сами собой.

«Это гораздо лучше, чем перина, — подумал Аскер, вытягивая ноги и откидываясь на спинку. — Здесь я и буду спать».

…Следующий день, четырнадцатое вендлирен, мало чем отличался от тринадцатого, разве что Аскер проснулся не в Виреон-Зоре, а в личном особняке по улице Согласия, и вся разница состояла в том, что теперь он должен был, чтобы попасть к королю, проехаться верхом по городу.

Линекор вывел Сельфэра из загона, находившегося за домом, оседлал его по всем правилам и подвел к подъезду.

— В Виреон-Зор едете, господин Аскер? — осведомился он. — А то если вас какие господа спрашивать будут, так чтоб я знал, что мне им говорить.

— В Виреон-Зор, Линекор, — кивнул Аскер, сильно сомневаясь, найдется ли во всей Паореле кто-нибудь, кто может о нем здесь спрашивать. Но ему польстило рвение Линекора услужить ему, идущее от чистого сердца: похоже, ему удалось завоевать симпатию и уважение слуг. Правда, он был с ними не более, чем вежлив, но другие господа часто обращались со своими слугами, как с неодушевленными предметами.

Король встал раньше обычного и не находил себе места, ожидая, когда же наконец приедет Аскер. Когда это счастье случилось, он расцвел, как бутон под живительными лучами солнца.

— Аскер, как я рад тебя видеть! — воскликнул он, едва Аскер появился в поле его зрения.

— И я вас, мой король, — как можно любезнее ответил Аскер, обозвав короля в душе Тюфяком: никогда не следует столь явно показывать свое расположение кому-нибудь из фаворитов, потому что рано или поздно он сядет своему господину на шею.

— Как тебе понравился дом? — спросил король, заглядывая Аскеру в глаза и ожидая, что он скажет.

— Грандиозно, мой король! Там столько зеркал…

— Это Эгретта… — король несколько смутился. — Она себя очень любила, больше всего на свете. Этот дом принадлежал ей.

— Да, мой король, слуги мне говорили, — сказал Аскер, решив опустить обычные в таких случаях слова соболезнований по поводу безвременной кончины августейшей супруги короля. Это было бы высшей степенью лицемерия: по всему Скаргиару знали, что покойная королева держала короля под двумя каблуками и даже вздохнуть не позволяла без своего разрешения. Но, несмотря на это умолчание, призрак супруги встал перед королем во всей своей красе, и он заметно приуныл, как и всякий раз, когда вспоминал ее.

Хандрящий король Аскера не устраивал. Все то время, пока Аскер был с королем, он старался ограждать его от любых неприятных эмоций, чтобы его образ у короля был связан только с приятными вещами, — нечто вроде условного рефлекса на свое присутствие. Так он поступил и на этот раз, прибегнув к традиционному и затасканному, но от этого не менее действенному приему всех придворных, — к лести.

— Эти слуги — настоящее сокровище, мой король! — проникновенно сказал он. — У вас талант подбирать авринов. Наверное, вам достаточно только посмотреть на аврина, как вы уже знаете, чего он стоит.

Настроение короля опять улучшилось: Аскер произнес свою фразу с такой убедительностью, что король был готов поверить, что это правда. Подойдя к своему креслу возле окна, он уселся поудобнее и жестом пригласил сесть Аскера, предвкушая услышать что-нибудь интересненькое.

— Ну, Аскер, чем сегодня ты порадуешь своего короля? — спросил он.

Но Аскеру не довелось порадовать своего короля. В кабинет, распахнув двери одним ударом ноги, ввалился Дервиалис. На него было страшно смотреть: синие мешки под глазами, весь в пыли с головы до ног, одежда пропахла как собственным потом, так и потом берке. Не дожидаясь приглашения, Дервиалис упал на ближайший стул и вытер рукой мокрый лоб.

— Доброе утро, Дервиалис, — сказал король, не показывая удивления. — А я думал, что вы в Пилоре.

— Доброе утро, мой король, — прохрипел в ответ Дервиалис. — Я и был в Пилоре, да только события последних дней заставили меня вернуться. Простите мне этот внешний вид, но я скакал семнадцать часов подряд и загнал шестерых берке, пока добрался сюда.

— Но почему такая спешка? Не проще ли было послать гаэра с письмом, у которого ушло бы на дорогу два с половиной часа, или, в конце концов, отрядить какого-нибудь офицера? До сих пор, Дервиалис, я не замечал в вас страсти к изнуряющим марафонам.

— Вместо ответа на ваши вопросы, мой король, я скажу, что произошло. Аргелен начал против нас активные военные действия.

А теперь обратимся к истории. Эсторея и Аргелен находились в состоянии войны едва ли не со дня возникновения этих двух государств. Поводов для ведения войны существует множество, но главный из них — взаимные территориальные претензии. У Аргелена и Эстореи, как и у всяких других уважающих себя соседних государств, такие претензии были, несмотря на то, что страны были разделены проливом Гуаран. Все началось со спора за одинокий островок посреди пролива. Но не подумайте, что это был какой-нибудь лакомый кусочек земли, — нет! Островок тот был — сплошные камни, в расщелинах которых кое-где задержалось немного земли, и росли там только чахлые кусты да жесткая трава. Но вот положение у островка действительно было интересное: в самом узком месте пролива, между двумя мысами, на равном расстоянии от обоих берегов.

Обе стороны обнаружили островок одновременно, и одновременно высадились на него, но потом каждая сторона утверждала, что была первой. Между разведывательными отрядами произошла вооруженная стычка, и те немногие, кто уцелел, вернулись домой и сообщили, что-де соседнее государство проявляет захватнические инстинкты и собирается оттяпать кусок чужой территории.

Это достопамятное событие произошло в 1043 году, и с тех пор войны с небольшими перерывами длились по сей день. Сколько было убито народу, сколько денег истрачено, сколько песен сложено — не сосчитать. Война велась и с суши, и с моря, и с воздуха (если иметь в виду крылатых почтальонов, гаэров). Время от времени одной воюющей стороне удавалось занять часть территории другой стороны, но продержаться там больше года никому не удавалось: рано или поздно наступала зима, заканчивались припасы, подмога с моря не могла подойти из-за штормов и буранов. Зато какое раздолье на этой войне было броглонцам! Переметываясь то на ту, то на другую сторону, они выдавали врагу за деньги ценные сведения и, двенадцать раз перезаложив друг другу своих старых и новых хозяев, возвращались к себе в Броглон с полными карманами денег. Разумеется, шпионаж — ремесло опасное и рискованное, но, несмотря на это, многие занимались им, зачастую не имея для этого ни должной подготовки, ни каких-либо оснований. Такие вот искатели легкой наживы и попадались на заставах городов вроде Хагелона.

В двенадцатом веке на берегах Гуаранского пролива были выстроены две крепости: Пилор с эсторейской стороны и Гарет с аргеленской. Эти две твердыни стали форпостами и первыми принимали удар на себя. Они были расположены в самом узком месте пролива, одна напротив другой, а спорный островок лежал как раз между ними. При таком положении ни одна сторона уже не могла сколько-нибудь прочно закрепиться на островке, и по негласной договоренности он стал нейтральным. Солдаты прозвали его Заклятым, как по этой причине, так и по той, что на нем почти ничего не росло. Этот островок стал ареной многих решающих сражений на разных этапах аргелено-эсторейской войны.

Война эта тянулась через века, и ненависть к врагам передавалась из поколения в поколение. Давно потерял актуальность предмет спора, вместо него появились другие камни преткновения, а война все шла и шла… Короли и народы начали чувствовать усталость от этого тяжкого бремени, давившего им на плечи.

В 2103 году король Аргелена Гедар Фульмар предложил королю Эстореи Эллезеру Валесиару заключить мир и в знак своих намерений попросил руку его дочери. Мир был заключен, и оба народа вздохнули с облегчением: ведь как ужасно проливать кровь аврина только за то, что он родился в другой стране!

В 2116 году король Эллезер скончался, и его место на престоле занял король Фуэрен Валесиар, дед короля Аолана. Он никогда не одобрял политики мира, проводимой своим отцом, потому что был воин по призванию, но, кроме того, он еще был и большой хитрец, и только самые близкие придворные знали его истинные намерения, да и то не полностью. Воспользовавшись ослабевшей бдительностью Аргелена, он стал готовиться к войне, одновременно заверяя короля Гедара в своей приверженности мирным идеям. Соблюдая строжайшую тайну, под покровом ночи на остров Заклятый начали ввозить обтесанные каменные блоки, и вскоре был заложен фундамент. Аргеленцы не следили за островом и потому ничего не заметили, а потом, даже если бы и захотели понаблюдать, то все равно не смогли бы: на море штормило, и туман густыми клубами оседал у аргеленских берегов. Говорят, что король Фуэрен воспользовался мощной магией, чтобы скрыть остров Заклятый от очей Аргелена, а еще говорят, что по эсторейскую сторону пролива море было гладкое, как зеркало, и ни одна тучка не бросала тени на его гладь.

И так продолжалось полгода, с весны по осень. А когда злой ветер, обычный в месяце вендвине, разогнал туманы, взорам изумленных наблюдателей на башнях Гарета явилась крепость, выросшая на гранитах острова Заклятого, как по волшебству. Сам король Фуэрен назвал эту крепость Фан-Суор, что означало Владычица Сердец.

Король Гедар с трудом поверил в такую наглость, и война разразилась с новой силой, сосредоточившись вокруг злополучной крепости. Четыре года изнуряющих битв завершились успехом: знамя Аргелена взвилось над Фан-Суор. В последней, решающей битве пал король Фуэрен, и его место заступил король Мейнарот. Поклявшись отомстить за отца, он в 2125 году отбил крепость назад. Но король Гедар, скопив силы, двинул свои войска на Фан-Суор. Свою победу он одержал благодаря предательству: некий Дрир открыл изнутри ворота крепости войскам Аргелена. Завязалась жестокая резня. Защитники крепости дрались за каждую комнату, за каждую ступеньку лестницы, но под натиском превосходящих сил противника постепенно сдавали свои позиции, пока не полегли все как один. К счастью для династии Валесиаров, короля Мейнарота в крепости не оказалось, а то бы династия прервалась: у короля еще не было детей.

Но не долго праздновали победу захватчики Фан-Суор: зловоние трупов привлекло страшную болезнь — керею, от которой вздуваются животы и заживо сгнивают внутренности. Все, кто был в крепости, в течение суток заразились этой болезнью, а через неделю там не было ни одного живого аврина.

Три года длился карантин, три года никто не решался сунуть нос в Фан-Суор, и крепость стояла на острове в полном одиночестве. За это время скончался король Гедар Фульмар и воцарился король Джамен. По характеру он весьма напоминал короля Аолана Валесиара, и при нем активные боевые действия не велись. Король Мейнарот, посчитав свою месть за убитого отца оконченной, тоже никаких серьезных шагов не предпринимал, и период с 2129 по 2141 год прошел относительно спокойно.

И вот тут-то на исторической арене появился Рамас Эргереб, тот самый, которого Терайн Галойр описывала такими черными красками. Умело используя свой ум, а также Сиа, он втерся в доверие короля Джамена и стал подстрекать его к войне. Король Джамен в силу своей природной миролюбивости сопротивлялся как мог, но потихоньку-полегоньку маховик военной машины был приведен в действие, и пожар войны снова запылал по обоим берегам Гуаранского пролива.

В 2156 году король Джамен скончался, не выдержав разрушительного влияния Эргереба на свое сознание, и на его место вступила королева Геренат, единственная дочь и единственный ребенок короля. Еще при жизни покойного отца они с Эргеребом неплохо ладили, а теперь и подавно: сама жизнь велела им стать союзниками. Стратегию войны они в корне изменили: теперь небольшие и подвижные аргеленские отряды нападали на гарнизоны эстеан, размещенные в прибрежных селениях. Они появлялись из темноты, убивали как можно больше народу и бесшумно исчезали, нанося этим ощутимый урон.

Последние два года в отношениях Аргелена и Эстореи наступило относительное затишье, которое нельзя было объяснить с точки зрения политики, стратегии или тактики. А дело было в следующем: Рамас Эргереб, который, как уже упоминалось, не чуждался никаких удовольствий, почувствовал, что Сиа покидает его, и решил, что неплохо бы обновить навыки. С этой целью он совершил паломничество в Вишер, где, по некоторым сведениям, обитали два адепта пятой ступени Сиа. В процессе духовного общения с ними Эргереб подтянулся до их высокого уровня, который они, в отличие от него, сумели сохранить и развить. К Кено Эргереб не поехал: там он чувствовал бы себя, как нерадивый ученик, не выполнявший заветов учителя, тогда как с Вишерскими Отшельниками он чувствовал себя на равных.

Совсем недавно, в месяце немлирен 2168 года, Эргереб вернулся в Аргелен с новыми силами. Некоторое время у него ушло на то, чтобы ознакомиться с положением дел, которые за два года неминуемо изменились, а затем началась разработка планов, как бы «пощипать перышки» Эсторее, по выражению королевы Геренат. Дело, застывшее без Эргереба, вновь оживилось.

Бурное развитие событий спровоцировал приезд Дервиалиса в Пилор. Чтобы отвлечься от мыслей о своем поражении, доблестный маршал решил проверить боеспособность своей армии, и на бедных солдат всякие смотры и учения посыпались, как снег на голову.

Увидев такие энергичные действия, в Гарете тотчас решили, что Эсторея готовится к наступлению, и рапортовали об этом в столицу.

— Что, затишье надоело? — сказал Эргереб, услышав эту новость. — Так всыплем им по первое число! Сами напросились.

Аргелен начал подтягивать свои войска к побережью и сосредотачивать их вокруг крепости Гарет. Намерения противника для дозорных Пилора были яснее ясного: Аргелен переходил к активным военным действиям.

Не потратив и часа на раздумья, Гильенор Дервиалис оседлал берке и, взяв с собой лишь небольшой отряд, помчался в Паорелу. В случае войны полагалось собирать Совет Короны, и присутствие военного советника на этом совете было обязательно и необходимо.

Вот таким образом обстояли дела к тому моменту, когда Дервиалис сообщил королю Аолану о случившемся.

Глава 10

На короля было жалко смотреть. Вступив на престол в 2159 году, он ни разу не отдавал приказа о введении военного положения, и теперь слова маршала проникали в его сознание очень постепенно.

— Значит, война… — прошептал он обреченно. — Никак не могу в это поверить. Знаете, Дервиалис, ведь со времен последней войны прошло уже почти двадцать лет, и все стали понемногу забывать, что это такое…

— Только не пограничные гарнизоны, мой король, — возразил Дервиалис. — Уж кто-кто, а они-то сражаются регулярно. Наши офицеры даже вывели статистическую формулу, по которой можно было рассчитать время нападения этих аргеленских разбойников наперед.

— Не статистическую, а эмпирическую, — поправил его Аскер.

Дервиалис бешено сверкнул глазами в его сторону, но ничего не сказал: он никогда не ладил с точными науками.

— Да, пограничные гарнизоны… — пробормотал король. — Но ведь это же и не война в полном смысле слова. Как это… сейчас… ага! Перманентная война, вот. Ну, то есть… В общем, вы поняли.

Аскер и Дервиалис кивнули с умным видом. Король явно еще не совсем пришел в себя после настигшего его потрясения.

— А теперь это уже совсем война, — продолжал король, — по всем правилам. Что там правила гласят? Ага, правило первое: созвать Совет Короны.

Мозги короля, хоть и со скрипом, но шевелились. Король позвал Эдельрива и приказал ему срочно созвать всех министров к двум часам. Потом он отпустил Дервиалиса, пожелав ему как следует отдохнуть до двух и главное — отмыться. Дервиалис откланялся, и король с Аскером остались в кабинете одни.

— Вот такие вот дела, — сказал король Аскеру, печально покачав головой. — А я уж начал думать, что все это уходит в прошлое, становится предметом песен и легенд, потихоньку превращается в сказку… Вот она, сказка, прямо под носом! Вот соберем Совет Короны, сядут министры чинно, в рядок, потреплют языками, а потом скажут: «Ждем вашего решения, наш король!» А я же во всех этих стратегиях и тактиках ничего не понимаю! Мне бы покушать, на солнышке погреться — и ладно. Так нет же, ты — король, тебе и править. Они правят, Аскер, они правят моим именем за моей спиной, но как только надо принять ответственное решение, как они заглядывают мне в рот и ждут, что ответ произнесу я! И вся ответственность лежит на мне! Аскер, ты один меня понимаешь. Ты такой умный, такой благородный…

Аскер пытался возразить, но остановить короля в пределах этикета было уже невозможно.

…ты такой смелый, такой проницательный, такой… Знаешь, в тебе чувствуется сила. Я много авринов перевидал, но таких, как ты — нет… Я хочу, чтобы ты присутствовал на Совете Короны. Посмотришь, как мы принимаем решения… — король вздохнул. — А теперь расскажи мне что-нибудь веселое, чтобы отвлечься от мрачных мыслей.

Совет Короны проводили в Зале Совещаний. Туда внесли большой стол, расставили вокруг него кресла, кресло короля с высокой спинкой поставили во главе стола. Из самого Зала Совещаний, а также из прилегающих к нему Тронного Зала и Зала Протоколов попросили удалиться всех придворных, не имеющих отношения к Совету Короны, чтобы никто не мог подслушать обсуждение вопросов, которые будут на этом совете решаться. На всех дверях, ведущих в Тронный Зал и в Зал Протоколов, поставили стражу, а двери, ведущие в Зал Совещаний, закрывались Эдельривом, который должен был прислуживать королю и министрам во время совещания. Так соблюдалась секретность.

В два часа пополудни министры уже сидели за столом в Зале Совещаний и ожидали, когда появится король. Несколько слов о министрах. В Совет Короны, в отличие от прочих советов, должны были явиться все королевские советники, а именно: первый советник Ринар, военный советник Дервиалис, советник по финансам и казне Галор, советник по делам религии Сезирель, советник по науке Гонхирн, советник по земледелию и садоводству Элареб, советник по торговле Фогеналь, советник по ремеслам Лесгалир, советник по горному делу Агролин и советник по строительству Белезигор. Итого десять советников.

В восемь минут третьего двери, выходящие в Тронный Зал, открылись, и на пороге появился король в сопровождении Эдельрива и Аскера. Эдельрив собственноручно запер дверь, прошел через зал и запер другую дверь, ведущую в Зал Протоколов. Завершив это важное действие, он подошел к столу и сказал:

— Все готово к началу Совета, господа.

— Все, да не все, — тут же отозвался Дервиалис. — Почему в зале этот посторонний, господа? — он негодующе указал на Аскера.

— Верно, — поддержал его Ринар. — По закону на Совете Короны кроме короля и его советников имеет право присутствовать один секретарь, который выбирается из ближайшего окружения короля и уже зарекомендовал себя с лучшей стороны длительной службой короне.

— Вот именно, длительной, — подхватил Галор.

— Погодите, господа, я что-то ничего не понимаю, — вмешался в хор общего неодобрения Гонхирн. Он никогда особо не интересовался тем, что делается при дворе, и потому действительно не знал, что происходит.

— Я полагаю, — сказал он, — что у короля есть причины для приглашения в Совет постороннего лица.

При этих словах добрая половина министров ухмыльнулась, смерив Аскера убийственными взглядами. Они не терпели чужаков.

— Да, у меня есть на то причины! — повысил голос король, до сих пор не проронивший ни слова. — Я привел сюда умную голову, от которой рассчитываю получить больше пользы, чем от вас всех!

Аскер обомлел. Эта фраза, сказанная королем под влиянием эмоций, повредила ему едва ли не больше, чем все сплетни и слухи, которые о нем распускали досужие придворные. Чего только не говорили об Аскере: и что он — шпион Аргелена, и что он втерся в доверие короля с помощью магии жрецов Нура, и что он — посланец Броглона и имеет покровителем Ранатру. Говорили даже, что Аскер — внебрачный сын короля Аолана. И, тем не менее, то, что сказал сейчас король, было в сто раз хуже.

Аскеру предстояла сложнейшая задача — немедленно оправдать столь высокий отзыв короля о его умственных способностях, а для этого надо было придумать что-нибудь из ряда вон выходящее.

— Так значит, он остается, мой король? — спросил Сезирель, сохраняя непроницаемое выражение лица, по которому невозможно было понять, доволен он или нет.

— Да, Аскер остается, — твердо ответил король.

Ринар и Дервиалис заерзали на своих местах.

— Мой король, — сказал Дервиалис, решившись первым. — Валесиары всегда славились своей верностью законам предков. Ни один Валесиар не нарушил закона. Так неужели король Аолан совершит то, что не совершил до него никто из его династии?

Речь была дерзкой, но большинство министров слушало ее с одобрением. Теперь заговорил Ринар:

— Мой король, нарушение вами закона великой болью отозвалось бы в наших сердцах. Но есть способ, чтобы этого избежать. Надо издать новый закон, который отменил бы предыдущий.

Король понял, что над ним изощренно издеваются. Процедура принятия законов, касающихся Совета Короны, гласила, что для принятия закона к исполнению его должны одобрить две трети советников. Такого числа голосов новый закон, позволявший посторонним лицам присутствовать на Совете, разумеется, не набрал бы.

— Процедура очень сложна, — только и смог выдавить король.

И тут Аскер, до сих пор стоявший за королевским креслом и молчавший, наклонился к уху короля и тихо спросил:

— А насколько сложна процедура создания нового министерского поста, мой король? Например, поста советника по культуре? Такого министра, насколько мне известно, в Совете Короны еще нет?

— Достаточно моей подписи, — обернулся король к Аскеру, хлопая глазами.

Первым мысль Аскера понял Сезирель. Понял — и расхохотался, открыто, не заботясь о том, что это могут посчитать неприличным. Затем наступил черед остальных, но они, за исключением короля, реагировали не так положительно. Дервиалис побелел от гнева и бросил Ринару через стол взгляд, полный ярости, в котором ясно читалось: «Нас всех обставили!»

— Бумагу и перо мне! — потребовал король, и Эдельрив тотчас пододвинул к нему большую стопку листов, поставил чернильницу и подал перо.

— «По моему высочайшему повелению, — принялся король выводить буквы, — Лио Фархан Аскер назначается советником по культуре со всеми соответствующими правами и обязанностями, в том числе и с правом участвовать в Совете Короны. Дано в Виреон-Зоре, в Паореле, 14 вендлирен 2168 года. Король Аолан Валесиар».

К столу было пододвинуто еще одно кресло, и Аскер занял место по правую руку короля, потеснив тем самым первого советника Ринара, а соответственно, всех, кто за ним сидел.

Собственно, только теперь и начался Совет. Спорные вопросы были утрясены, как говорится, ко всеобщему неудовольствию, и король приступил к сути дела.

— Господа министры! — сказал он. — Аргелен переходит от мелких разбойничьих нападений к активным военным действиям. Этим и объясняется поспешный отъезд господина Дервиалиса из крепости Пилор. Ему слово.

— Опасность близка, — начал Дервиалис. — Аргелен собрал свои войска у нас под носом и готовится к нападению. Нам следует сделать то же самое. В Пилоре находится крупный гарнизон, но это только на первое время, а потом нужны будут подкрепления. Нам надо моби… моли… мобилизовывать армию!

Вспотев от употребления непривычно умных слов, Дервиалис умолк.

— Сколько у нас войска, Дервиалис? — спросил король.

— Около сорока тысяч, мой король, из них пятнадцать тысяч всадников и тысяча моряков, которая находится в Римене.

— Можно воевать… Как у нас с обеспечением армии?

— Финансовое положение прочное, — отозвался Галор.

— Оружие и доспехи будут, — сказал Лесгалир, советник по ремеслам, и советник по горному делу Агролин одобрительно кивнул.

— Продовольствия для армии достаточно, — замялся советник по земледелию Элареб, — но вот зерновые еще не созрели, а в прошлом году собрали мало, так что кормов для берке в обрез и, возможно, придется воспользоваться резервным фондом.

— Слышите, Фогеналь, — обратился король к советнику по торговле, — надо закупить зерна.

Фогеналь кивнул.

— Как там со строительством, Белезигор? — повернулся король к советнику по строительству.

— Направим рабочих в Пилор и в другие места, мой король. Они будут ремонтировать укрепления и заделывать бреши.

Король отдал еще несколько распоряжений общего характера, и на этом Совет Короны закончился. Как видим, все сводилось к тому, чтобы проверить боеготовность страны и устранить некоторые недоработки. Роль первого Совета Короны в течение войны была скорее процедурной: вопрос о том, вести войну или нет, был абсурден, а вопрос о том, как ее вести, еще не мог рассматриваться.

После Совета король удалился в свой кабинет, прихватив с собой и Аскера. Король сразу подсел к письменному столу и сказал:

— Дай-ка мне твой приказ… Так… Я тут допишу, что «вышеозначенному Лио Фархан Аскеру положено жалование в размере двух тысяч леризов в год за вычетом налогов». Вот, Аскер, держи.

Аскер принял документ и с достоинством поклонился.

— Нет, я от тебя в восторге! — всплеснул руками король. — Другие на твоем месте тут полчаса клялись бы, что они недостойны такой милости!

— Это было бы лицемерием с моей стороны, мой король, — ответил с улыбкой Аскер.

— Оно и верно! То, как ты сегодня разрешил этот юридический казус, — просто чудо! Ну хорошо, на сегодня, Аскер, я тебя отпускаю, а завтра с утра будь во дворце. До свидания!

Аскер ехал по городу, довольный собой сверх всякой меры. Никогда он не чувствовал себя так уверенно, как сейчас. Он за каких-нибудь две недели взлетел на самую вершину иерархической лестницы одного из крупнейших государств Скаргиара!

«Почти на самую вершину», — поправил его неумолимый внутренний голос.

«Да, почти, — согласился Аскер. — Вершина — это власть короля.» — Аскер никогда не лгал самому себе, и потому сознавал, что от «почти» вершины до самой вершины его отделяет пропасть.

Сворачивая с улицы Небесных Скорбей на улицу Корабелов, Аскер засмотрелся на открывшуюся в просвете домов панораму. К пристани подплыла большая баржа, и как только на берег были кинуты сходни, на палубу ринулись грузчики и принялись бегать взад-вперед, словно муравьи, таща на спинах объемистые тюки с поклажей.

— Эй, господин, смотрите, куда едете! — раздался сердитый окрик. Этот всадник выехал из улицы Корабелов в тот же момент, что и Аскер — из улицы Небесных Скорбей, и они, как и полагается, столкнулись на углу.

Аскер обернулся.

— Эрл! — вырвалось у него. — Какими судьбами?

— Лио! — воскликнул Моори. Это и вправду был он. — Я тебя не узнал, богатым будешь!

— Точно, — улыбнулся Аскер. — Ты давно в Паореле?

— Какое там давно? Я остался в Брегане до конца турнира, потом ездил к дяде, пробыл у него два дня, и — сюда. В общем, я только что приехал.

— Что ты имеешь в виду, говоря «только что»?

— Да я минут двенадцать назад миновал восточную заставу.

— А, так ты еще не нашел себе гостиницу? Тогда поехали ко мне, и там обо всем поговорим.

— А в какой гостинице остановился ты, Лио? Неплохая гостиница «Королевский гаэр».

— Я в гостиницах не останавливался, — усмехнулся Аскер. — У меня свой дом в восточном предместье, на улице Согласия. Я там живу со вчерашнего дня, а до того я жил в другом месте, но об этом я не хочу говорить на улице.

— Где это — в восточном предместье? Там же одни дворцы!

— Приедем — увидишь, — сдержанно ответил Аскер.

— Ну и ну, вот это да! — только и смог выговорить Моори, когда они подъехали к особняку.

Аскер позвонил в колокольчик, подвешенный над изящными коваными воротами. Через минуту появился Линекор и отпер ворота. Взяв под уздцы берке, он отвел их в загон, а Аскер и Моори прошли в дом. Аскер сразу отправил Филану на рынок, дав ей денег и приказав купить все для ужина, а Зинтир послал наверх — приготовить спальню для гостя.

Проведя Моори в гостиную, Аскер усадил его в кресло и сел напротив сам.

— Так откуда вся эта роскошь? — спросил Моори, с восхищением оглядывая комнату. — Грабонул кого-нибудь?

— Угу. Только, пожалуйста, подвяжи рот платком, Эрл, чтобы челюсть не отвалилась.

И Аскер рассказал Моори все, опустив только свои изыскания в Сиа и сцену с Фаэслер Сарголо на Обходной галерее. В течение всего рассказа Моори не проронил ни звука, хотя ему стоило больших трудов сдержать охи и ахи, рвущиеся наружу, но, когда Аскер закончил, он сказал:

— Я в это не верю.

— Вот, полюбуйся на документ, подписанный королем Аоланом, — Аскер показал Моори бумагу.

— Все равно не верю! — упрямо сказал Моори. — Это мне снится, а когда я проснусь, то окажусь в гостинице «Королевский гаэр». Я всегда почему-то там оказываюсь, когда попадаю в Паорелу.

— Ну хорошо, мы завтра пойдем к королю, и он сам тебе все подтвердит, — Аскер сделал нетерпеливый жест. — Все равно я обещал ему завтра зайти.

— Лио, — взмолился Моори, — не заставляй меня поверить в то, чего не бывает!

— Придется, Эрл, придется. Я расскажу тебе и еще кое-что, но сначала давай поужинаем.

Они перешли в столовую, и Моори, сев за стол, тут же принялся уписывать окорока и рагу за обе щеки, запивая добрым вином, а Аскер все это время сидел, положив подбородок на руки, и даже не пытался делать вид, что ест. Погрузив свой взгляд Моори прямо в мозги, он лениво шарил там, особо не задумываясь о том, что видит.

Покончив с десертом, Моори наконец заметил, что его изучают.

— Что это ты так на меня смотришь, Лио? — удивленно спросил он.

— Ты ничего не чувствуешь?

— Нет, а что?

— Кажется, получилось, — пробормотал Аскер себе под нос с довольным видом. — Помнишь, Эрл, я как-то обещал тебе, что попытаюсь придать твоему лицу недостающую ему непроницаемость?

— Ты о чем? — Моори порылся у себя в памяти и вновь взглянул на Аскера. — А-а, я еще сказал, что отдал бы за это… Что я отдал бы, я не помню, но все остальное — разве это не была шутка?

— Вот мы сейчас и проверим, — сказал Аскер, решительно вставая из-за стола. — Не начать ли нам прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик?

Моори бросил на Аскера подозрительный взгляд. То, что он услышал накануне Бреганского турнира на берегу реки Амалькаделир, по прошествии некоторого времени стало казаться ему не более чем забавным приключением, и сейчас он не воспринимал все так серьезно, как тогда. В нем было слишком много здравого смысла. К тому же, он никак не мог взять в толк, говорит ли Аскер серьезно, или ему захотелось подшутить над ним, пользуясь правом хозяина дома.

— Как ты мог обо мне так подумать, Эрл! — сказал Аскер с укором. — Мы же с тобой побратимы.

До Моори дошло, что Аскер ответил на его мысли.

— Фу ты, Ранатра! — ругнулся он, зажимая большой палец левой руки в кулак. — Хорошо, признаю, я был не прав, относясь ко всему этому слишком скептически. Но как же тяжело отказаться от своих взглядов, привитых еще в детстве! Лио, напоминай мне, пожалуйста, почаще, о том, кто ты, пока я не привыкну к этой мысли.

— Хорошо, — засмеялся Аскер. — Ну так что, ты готов к маленькому и не смертельному опыту? Пойдем наверх, чтобы не мешать Филане убирать со стола.

Они поднялись в кабинет. Аскер задернул все шторы и запер дверь на ключ.

— Уже вечереет, — с неудовольствием отметил он. — Я предпочел бы, чтобы сейчас был ясный день и солнце светило бы к нам в окна.

— Разве пора магии — не ночь? — спросил Моори.

— Опять твои предрассудки! Не знаю, когда там пора магии, но дело в том, что я не знаю, какова будет реакция моей ауры на происходящее. Если она начнет светиться, то все восточное предместье заподозрит неладное. Свет может быть очень яркий и, кроме того, пронзительно синий, так что нам следует поторопиться.

Аскер усадил Моори в черное кресло, сам стал сзади, облокотившись на спинку, и положил свои руки Моори на виски, а большие пальцы на лоб — точно так, как это делал Кено.

— Мне страшно, — пожаловался Моори. Он не считал это ниже своего достоинства: любой великий воин мог спасовать перед силой колдовства, как сказано в древних сагах.

— Ничего страшного, — заверил его Аскер. — Даже больно не будет. Закрой глаза и сиди смирно.

Моори послушно закрыл глаза и приготовился к самому худшему. Он понятия не имел, что с ним может произойти, но храбро решил держаться до последнего, чтобы не ударить в грязь лицом перед Аскером. Потекли томительные минуты ожидания.

Аскер, уже имевший предварительное знакомство с мозгами Моори, сразу направился в ту их часть, которая отвечала за выражение лица. Увидев, что там творилось, он мысленно охнул и возблагодарил богов за то, что его собственные мозги были в лучшем состоянии. Моори был, если можно так выразиться, патологически честен, и для того, чтобы солгать, ему требовались примерно те же усилия, что Ривалону — потечь вспять. И, конечно же, все его эмоции тут же обозначались на его лице.

«Если я попытаюсь представить его ко двору в таком состоянии, это будет катастрофа, — подумал Аскер. — Ну-ка, что там говорил Кено о чертах характера?»

Моори показалось, что в его голове стало теснее. Мягкое и давящее нечто нахлынуло с затылка, отчего у него по спине побежали мурашки и на лбу выступил холодный пот. Моори почувствовал, что у него трясутся руки. У него возникло ощущение чего-то непоправимого, что должно вот-вот произойти, и с каждой минутой ожидание становилось все более невыносимым. Тянущее чувство в затылке не покидало его, и ему все время казалось, что оно усиливается. Наконец он не выдержал и, вопреки указанию Аскера, открыл глаза.

Яркий синий свет бешеным потоком заливал комнату, освещая все ее углы. Тени были такими резкими, что все предметы казались плоскими, словно вырезанными из фанеры. Перед собой Моори увидел свою грандиозную тень, ползущую по шторе вверх и занявшую полстены. Он понял, что источник света находится прямо позади него и несколько выше его головы. Моори попытался обернуться, но железные клещи сдавили его лоб и виски, не давая его голове шевельнуться. Пока он сидел смирно, это не ощущалось, но как только он повернул голову влево, острые когти вонзились ему в висок. Моори уже готов был закричать и умолять пощадить его, но свечение внезапно погасло, и в комнате наступила кромешная тьма.

Клещи исчезли. Моори осторожно ощупал свою голову и убедился, что она нигде не лопнула и что в левом виске дырок нет.

— Я же просил тебя сидеть спокойно и с закрытыми глазами, — раздался у него из-за спины укоризненный голос Аскера. — Ну и перепсиховал же ты, Эрл. И было бы из-за чего! Подумаешь, немного давило в затылке! Ты же эсфрин, а не салонная барышня.

Моори помотал головой из стороны в сторону, чтобы убедиться, что мозги внутри не превратились в кисель, и сказал:

— Одно дело, когда на тебя нападает дюжина разбойников из плоти и крови с мечами в руках, а другое — когда в тебе сидит что-то, чего даже нельзя пощупать.

— Как говорил один политик, «не поверю, пока не пощупаю». А как же ты умудрился верить в богов, Эрл? — хихикнул Аскер. — Может, тебе доводилось щупать госпожу Матену? Ну ладно, ладно… Ничего, завтра в Виреон-Зоре мы посмотрим, что у меня получилось.

Было девять часов вечера.

В тот же вечер в столице Аргелена Аткаре королева Геренат принимала своего первого советника Рамаса Эргереба с докладом. Она сидела в мягком кресле лицом к камину и лениво поигрывала носком изящной туфельки, не отрывая черных глаз от огня, а Эргереб сидел перед ней на скамейке и грел у огня сгорбленную спину.

— Наши войска сконцентрированы вокруг Гарета и готовы к наступлению, — докладывал Эргереб. — Сорок кораблей ждут только вашего приказа, моя королева, чтобы отплыть к берегам Эстореи.

Черные глаза королевы вспыхнули багровым огнем. Ее с детства воспитывали в духе ненависти к эстеанам, и поэтому все, что могло принести им вред, радовало ее сердце. При словах Эргереба ее бледное лицо, почти такое же бледное, как и у Аскера, озарилось улыбкой. Хищное выражение лица Эргереба немного смягчилось (это означало, что он тоже улыбается), и он с достоинством поклонился. Вообще при королевском дворе в Аткаре улыбались редко, и чаще всего тогда, когда собирались заставить эстеан плакать.

— Моя королева будет довольна, — сказал Эргереб. — Наш первый штурм будет направлен на Фан-Суор, Одинокую Твердыню, и она перестанет быть такой одинокой, да помогут нам боги!

Эргереб воздел вверх руки, скрюченные от ревматизма.

— Что думает по этому поводу наш военачальник, Аргас Гебир?

— Он говорит, что это будет нетрудно. Эстеане только хлопают ушами, а воевать они совсем не умеют.

— Будем надеяться, что это правда. Кстати, как там настроение у короля Тюфяка? — королева презрительно и насмешливо улыбнулась.

— Как раз сегодня мой шпион прислал мне гаэра с письмом. Дервиалис срочно вернулся из Пилора, и в Виреон-Зоре уже известно о наших намерениях. Сначала король впал в панику, но потом быстро пришел в себя и даже успел созвать свой Совет. А вообще в последнее время Тюфяк ведет себя очень странно: целыми днями сидит в кабинете и слушает байки какого-то проходимца, который неизвестно откуда взялся и неизвестно как заслужил доверие короля.

Эргереб сделал паузу и устремил на королеву свои бледные водянистые глаза.

— Это очень подозрительно, моя королева, — сказал он с нажимом. — При дворе Тюфяка происходит нечто любопытное. Похоже, король съехал с катушек, потому что этот трепач сумел целиком завладеть его вниманием. Мой шпион сообщил мне, что зовут его Лио Фархан Аскер, что родом он из Валиравины, хорошо образован и начитан. Несмотря на его недолгое пребывание при дворе, он уже успел зарекомендовать себя как заправский бретер. Он выиграл копье на последнем Бреганском турнире, и на этой почве у него вышли разногласия с Дервиалисом. Они дрались на дуэли, и Аскер победил.

— Гм… При каждом дворе такое время от времени случается, — заметила королева. — Некоторые пытаются таким способом сделать карьеру, но драка — не лучшее начало и говорит о неосмотрительности Аскера. Пока что заскок Тюфяка нам на руку, но это долго не продлится.

— А что вы скажете об этом, моя королева? — Эргереб пошарил в карманах и выудил письмо от своего шпиона. — «Вчера король подарил ему особняк по улице Согласия, который занимала покойная королева Эгретта, а сегодня на Совете назначил одиннадцатым министром. Мне не удалось узнать подробностей, но думаю, что дело нечисто: все министры ходят с вытянутыми лицами и молчат, как рыбы. Все серьезно обеспокоены душевным состоянием Тюфяка. Если так пойдет и дальше, то он отдаст этому Аскеру все одиннадцать министерских постов. Нам необходимо заполучить этого Аскера: он может быть полезен.»

Когда Эргереб закончил чтение, королева сказала:

— В самом деле, до чего странно… Помните, Эргереб, когда вы появились при дворе моего отца — да будет мир его душе! — вам понадобилось два года, чтобы втереться к нему в доверие и стать министром. Это с вашими-то способностями! Правда, мы с вами были очень осторожны, но половина двора была на нашей стороне. А этот Аскер, насколько я понимаю, успел нажить только врагов, и притом могущественных. Они бы уже раздавили его в лепешку, но это почему-то до сих пор не сделано… Надо получить более подробные сведения.

— Они будут получены, моя королева, — ответил Эргереб, кланяясь. Внезапно гримаса боли исказила его лицо, и он упал с лавки, схватившись за сердце.

Королева позвонила в колокольчик, и в дверях появился лакей, но Эргереб уже подымался.

— Отошлите слуг, моя королева, — прохрипел он. — Это не болезнь, это нечто другое. Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз.

Когда лакей закрыл за собой дверь, Эргереб пошатываясь подошел к королеве, наклонился к ней и сказал ей на ухо:

— Вам известно, моя королева, что адептов пятой ступени Сиа пятеро. Я знаю их всех и сделал так, чтобы при появлении постороннего влияния в этой области я это почувствовал. Так вот: кто-то производит опыты по переделке характера.

— Что это значит?

— Нас теперь шестеро.

Королева вся подобралась.

— И где же этот шестой? Ваш сигнал об этом говорит?

— Увы, моя королева, этого я не знаю, — сказал Эргереб. — Надо искать.

Было девять часов вечера.

Глава 11

Пятнадцатого вендлирен в девять часов утра Аскер и Моори явились перед светлые очи короля Аолана. Король встретил Аскера, как всегда, чрезвычайно приветливо, и Моори от той приветливости перепало немало: его честное лицо и мощные мускулы произвели на короля благоприятное впечатление.

Аскер понял, что сегодня баек не будет: письменный стол короля был завален приказами и распоряжениями, которые надо было одобрить и подписать. Увидев, что Аскер заинтересовался бумагами, король пододвинул к нему одну стопку и сказал, не отрываясь от чтения:

— На, посмотри.

Это были бумаги, касающиеся распределения войск по территории Эстореи: Дервиалис излагал королю свои стратегические соображения. Просмотрев первый лист, Аскер взял со стола перо, обмакнул в чернила и стал исправлять грамматические ошибки.

Когда с этим делом государственной важности было покончено, Аскер аккуратно подровнял листы по обрезу и пододвинул стопку к королю.

— Ну, что скажешь, Аскер? — поднял голову король.

— Я не силен в стратегии, мой король… В крепость Фан-Суор не направлено ни одного солдата. Она — что, до сих пор пустует?

— Это нейтральная территория.

— И все же я бы на месте господина военного советника послал туда гарнизон — так, для разведки.

— Я ему скажу… Спасибо, Аскер, что зашел, но, как видишь, дел выше головы. Эта проклятущая война отбирает у меня все время. — Король сокрушенно покачал головой. — Приходи вечером, Аскер.

— До вечера, мой король.

Аскер и Моори поклонились и вышли из кабинета. Как только дверь за ними закрылась, глаза Моори округлились, а челюсть отъехала вниз.

— Ну ты даешь, Лио! «Доброе утро, мой король. — Аскер, как я рад тебя видеть! Вот тут документы стратегического значения, так ты прочитай их, чтобы вся Эсторея знала».

Аскер засмеялся, услышав из уст Моори пародию на самого себя и на короля.

— Нет, Эрл, Эсторея не узнает, ведь мы будем держать язык за зубами, верно?

— Ну если ты так просишь… О-о-о, Лио! Смотри, какая шикарная женщина сюда идет!

Действительно, в их сторону направлялась Фаэслер Сарголо.

— Это ко мне. Эрл, дружище, будь так добр, погуляй тут по дворцу, полюбуйся на произведения искусства…

— Понял. Уже иду.

Фаэслер цвела и пахла. Увидев Аскера, она улыбнулась самой искренней, самой сияющей улыбкой, на какую только была способна. Она словно специально готовилась к этой встрече: черные волнистые волосы были уложены в сложную прическу, на руках позвякивали филигранные браслеты, платье было перехвачено в талии широким обручем с агатами.

— Наконец-то король отпустил вас, — сказала Фаэслер, поздоровавшись. — Вы в последнее время были так заняты, господин Аскер, что нам даже ни разу не удалось увидеться.

— Если это вас огорчило, госпожа Сарголо, — ответил Аскер, — то я приношу вам свои извинения, но мне и в самом деле было некогда.

— Зато ваши старания увенчались успехом: король создал для вас должность советника по культуре. Кстати, что произошло вчера на Совете Короны? Все молчат, словно в рот воды набрали.

— Госпожа Сарголо, — ответил Аскер с лукавой улыбкой, но твердо, — если все молчат, то и я не имею права распускать язык.

— Какой вы скрытный! — обиженно воскликнула Фаэслер.

Аскер увидел, что она с ним играет, и начал подыгрывать.

— Ах, госпожа Сарголо! Если вы сейчас заплачете, я выброшусь вон из того окна! Нет, из того… Госпожа Сарголо, помогите мне выбрать окно!

Фаэслер рассмеялась.

— Все окна одинаково хороши. И в самом деле, пойдемте подышим воздухом у окна!

Моори, которому Аскер так ненавязчиво предложил прогуляться по дворцу, далеко не ушел, а обосновался в соседнем зале, откуда все было отлично видно.

«Какая женщина! — думал он. — Лио повезло: не каждому достаются такие выигрышные билеты. Она к нему неравнодушна и дает это понять. Ну же, Лио, не подкачай, веди себя как полагается! С его валиравинскими замашками он может дать маху и сказать что-нибудь не то… Хотя не похоже, дама смеется вовсю. О-о! А это что?»

К Аскеру и Фаэслер, стоявшим в проеме окна, подходила другая дама, такая же шикарная, как и первая. Видно было, что она недовольна собеседницей Аскера, хотя улыбка на ее лице была самая приветливая.

— Доброе утро, господин Аскер, — сказала она любезным тоном.

— А-а, госпожа Илезир, — протянула Фаэслер, прежде чем Аскер успел поздороваться с Атларин. — Как поживаете? Уже помирились с господином Суароном, или еще нет?

Суарон был в Виреон-Зоре церемониймейстером. Они с Атларин Илезир были друзьями; Суарон часто навещал ее в ее особняке, и по Паореле, естественно, ходили упорные слухи об их связи. Последние две недели Суарон не навещал ее, но причиной этому была вовсе не ссора: просто Суарон, имея возможность по долгу службы постоянно находиться в Виреон-Зоре, использовал эту возможность, чтобы не пропустить ни одного важного события, которые теперь разворачивались с невиданной быстротой. Каждый день, а то и по несколько раз в день, он посылал Атларин подробные письма с отчетами о происходящем, так что ни о какой ссоре между ними не могло быть и речи.

Атларин пропустила мимо ушей въедливые слова Фаэслер и, взяв Аскера под руку точно так, как сама Фаэслер сделала это после его поединка с Дервиалисом, потянула его в сторону.

— Пойдемте, господин Аскер, — сказала она, — мне необходимо с вами поговорить.

Но Фаэслер не могла этого так оставить.

— Госпожа Илезир, — воскликнула она, — что это вы делаете? Неужели вам мало ваших кавалеров, что вы кидаетесь на каждого нового мужчину, который появляется при дворе?!

Атларин круто развернулась и, надменно подняв голову, сказала:

— Ну куда нам, простым смертным, тягаться с вами, госпожа Сарголо! Ни один, самый доблестный, умный и красивый мужчина не сравнится с королем Аоланом Валесиаром!

Атларин знала, что говорила. Король был Тюфяком на все сто сорок четыре процента, и как мужчина — в первую очередь. Фаэслер проглотила это оскорбление. Увы, король был только королем, в остальных же своих добродетелях он уступал любому из авринов.

Но опытная куртизанка так просто не сдавалась.

— Господин Аскер, — сказала она, делая ему глазки, — прошу вас, решайте сами, с кем из нас вы хотите прогуляться на Обходную галерею.

До сих пор Аскер наблюдал за этой сценой молча, в душе радуясь, что от него не требуется каких-то активных действий. Теперь же ему следовало сделать выбор, и любая из альтернатив могла оказаться для него роковой: находясь при дворе, он постепенно приходил к выводу, что одна половина двора поддерживает Фаэслер, другая — Атларин.

Тем временем Фаэслер схватила его за другую руку и попыталась оторвать от Атларин. Некоторое время они сдержанно пыхтели, стараясь перетянуть Аскера на свою сторону, пока он не начал опасаться, что они разорвут его пополам. Остальные придворные стали постепенно подбираться к месту действия, чтобы поглазеть на этот цирк. Моори решил, что раз уж все здесь, то и ему тоже можно подойти поближе. Воспользовавшись своими локтями, он пробился в первый ряд.

— Дамы, это все чудесно, но на нас смотрят, — шепотом прошипел Аскер. — Не прогуляться ли нам на Обходную галерею втроем?

Обе куртизанки живо ухватились за эту идею и потащили Аскера из зала. Толпа придворных устремилась за ними, но при входе на Обходную галерею дорогу им преградили стражники, которым Фаэслер перед этим сунула кошелек с леризами. Поняв, что цирк окончен, придворные разошлись, а Моори сел в кресло у стены и решил дожидаться Аскера, сколько бы времени это ни заняло.

Спустя пять минут Аскер появился. Один.

— Лио, ты цел? — первым делом спросил Моори, оглядывая Аскера. — Что они там делают?

— Дерутся, по всей видимости, — с видом внешнего безразличия сказал Аскер. — Мне удалось вырваться, и дальнейшее меня не интересует. Для первого раза и так слишком много ласки.

Аскера слегка передернуло, но его лицо оставалось спокойным.

— Ну и нравы, — простонал он.

В четыре часа дня эскадра Аргелена под командованием Аргаса Гебира подошла к острову Заклятому и заняла крепость Фан-Суор. В шесть часов об этом стало известно в Паореле.

Войскам был отдан приказ немедленно двигаться к Пилору. Паорела наполнилась лязгом оружия и топотом копыт, мелодичными звуками офицерских рожков и ревом походных труб. Из Старых Казарм рядами по четыре выезжали всадники, направляясь на запад, а следом за ними двинулась пехота. Это грозное шествие продолжалось с семи часов вечера до глубокой ночи, и пока поток воинов не иссяк, столица не могла заснуть.

И в других городах поднимались закованные в сталь рати, но не в то же время, а настолько позже, сколько нужно легкокрылому гаэру, чтобы долететь из столицы.

Фан-Суор перестала быть нейтральной крепостью. Здравый совет Аскера был дан слишком поздно, чтобы предотвратить то, что случилось. Отбить крепость было для Эстореи задачей первостепенной важности, иначе опасность, грозившая Пилору, приближалась ровно вдвое.

В восемь часов утра король созвал своих советников.

— Фан-Суор захвачена! — начал он с того, что было уже и так всем известно. — Я не спал целую ночь, и в этом повинна ваша недальновидность! Ваша, Дервиалис!

Дервиалис опустил голову: его разбирал смех. Да, — то, что король не спал ночь, — разумеется, это катастрофа вселенского масштаба.

— Что вы уставились на свои сапоги, Дервиалис? Вы прозевали ее, Владычицу Сердец! Аргеленцы заняли ее!

— Мой король, они залезли на нейтральную территорию, нарушив тем самым…

— Нам надо было опередить их, Дервиалис! Аскер говорил мне об этом! Теперь их придется выбивать оттуда с боями!

Король разошелся не на шутку. Таким сердитым его давно не видели. Да и вообще король в последнее время изменился: стали замечать, что он говорит умные вещи.

Министры стояли притихшие, словно нашкодившие ученики. В душе они могли говорить в адрес короля что угодно, но произнести это вслух они не осмелились бы.

— Надо отбить крепость! — бушевал король, буравя взглядом Дервиалиса. — И я хочу непременно знать обо всем, что там происходит! Я хочу узнавать новости первым! Вы поедете туда, Дервиалис, и будете держать меня в курсе всех событий!

— Мой король, — сказал Дервиалис, — а не лучше ли будет, если эта высокая миссия будет доверена господину Аскеру? Я неважно владею пером, а господин Аскер уже успел зарекомендовать себя как исключительный рассказчик. К тому же, именно он подал вам мысль относительно того, что Эсторея должна занять Фан-Суор первой.

Удар был рассчитан со снайперской точностью. Мысль Дервиалиса королю очень понравилась, и он тут же отдал Аскеру все необходимые распоряжения, снабдив письмом к коменданту Пилора Раваллю, в котором просил уделить Аскеру особое внимание и оказывать ему всяческое содействие. Вручив Аскеру письмо, король пожелал ему счастливой дороги и проводил до дверей кабинета, прежде чем тот успел что-либо возразить.

— Ну, вот меня и выпихнули из дворца, — сказал Аскер Моори, поджидавшему его снаружи. — Мы едем в Пилор.

— Разве ж это плохо? — удивился Моори. — Это же мечта любого эсфрина — покрыть свое имя славой!

Аскер горько усмехнулся и покачал головой.

— Эх, Эрл, я тут приобрел на короля известное влияние, а теперь, когда меня здесь не будет, я могу это влияние запросто потерять. Правда, я буду писать ему каждый день и даже несколько раз в день, но это не то… Я еду туда в качестве королевского информатора.

— Что ж, Лио, приказ есть приказ, и его надо выполнять. Не вешай носа! Кто у тебя божество-покровитель?

Аскер помнил, что у него целых два покровителя, но решил, что это слишком много, и сказал:

— Мой покровитель — Матена, а что?

— Тебе нужно сходить в храм Матены и принести жертву за успешное возвращение. Как-никак на войну едем.

Они доехали до северного предместья, проехали мост через Брей, и Моори свернул налево: он ехал в храм Нура, который был его покровителем. Аскер же поехал прямо и через четверть часа оказался перед храмом Матены.

Храм Матены в Паореле славился на весь Скаргиар. Его стены были выложены лунным камнем, отливавшим прохладной синевой даже под золотыми солнечными лучами, а в лунном свете эти перламутровые стены казались вытесанными из самой луны.

Внутри храм был отделан черным мрамором с серебристыми вкраплениями, и всякий, кто входил внутрь, начинал думать, что находится ночью под открытым небом и что звезды смотрят на него сверху. В главном помещении храма не было ни единого окошка, а слабый свет масляных светильников, расставленных под стенами, придавал обстановке таинственность.

Главной достопримечательностью храма была статуя Матены, высеченная из цельной глыбы лунного камня. Этой статуе было больше тысячи лет, а сколько лет самой Матене — и вовсе неизвестно, но древний скульптор изобразил богиню молодой прекрасной женщиной, исполненной небесного спокойствия. Богиня сидела, поджав ноги, и держала в руках чашу, в которую клались дары верующих. У этой статуи было одно любопытное свойство: как только кто-нибудь, рожденный ночью, прикасался к ней, статуя начинала светиться, и по силе этого света можно было видеть, довольна ли богиня этим аврином, или нет. В Паореле было традицией приходить в храм Матены девятнадцатого немвине, когда день сравнивался с ночью, приносить богине дары, а заодно исповедоваться в своих грехах и выяснять, насколько чист аврин перед лицом своей покровительницы.

На пороге храма Аскера встретил монах в белом и повел его внутрь, к статуе Матены.

— Хотите сделать пожертвования, господин? — спросил он бесцветным голосом.

Аскер вытащил кошелек с леризами и подал его монаху.

— Это — за возвращение из опасного предприятия, — сказал он.

Монах принял кошелек из рук Аскера, развязал его и высыпал деньги в чашу. Раздался мелодичный звон монет о камень, и кроме того эха, которое возникло под куполом храма, прозвучало другое эхо, словно монеты куда-то скатились. Аскер сделал шаг вперед и заглянул в чашу. У чаши не было дна, а вместо него в нутро статуи уходила узкая труба, ведущая вниз.

«Хитро придумано», — подумал Аскер, коснувшись рукой края чаши.

Внезапно статуя богини осветилась изнутри ослепительным светом, озарив все части храма вплоть до самых темных углов. Аскер отпрянул, прикрыв глаза рукой.

Ослепительный свет погас.

Монах как-то странно посмотрел на Аскера.

— Пожалуйста, подождите здесь, господин, — сказал он и скрылся в боковых дверях, ведущих в служебные помещения.

Через минуту монах вернулся, ведя с собой еще пятерых монахов, в одном из которых Аскер сразу узнал Сезиреля.

— Здравствуйте, господин Аскер, — приветствовал его Сезирель с полдороги. — Едете куда-нибудь?

Монах, похоже, уже успел все рассказать.

— Да, в Пилор, — небрежно ответил Аскер. — Вот, зашел попросить благосклонности у богини к моему предприятию.

— Но зачем вам в Пилор? — удивился Сезирель. — Там же теперь опасно.

— Когда выполняешь приказ короля, об опасности не думаешь.

— Но вы-то точно не забыли, — хитро улыбнулся Сезирель, — и просите поддержки у своей покровительницы. Кстати, она, похоже, вами довольна.

— Почему вы так думаете, господин Сезирель?

— Вы прикасались к статуе, господин Аскер? — задал Сезирель встречный вопрос.

— Да, ну и что? Постойте-ка… — Аскер наконец понял причину свечения.

— Вот именно. А ну-ка, дотроньтесь до статуи еще разок.

Аскер взялся за край чаши, но теперь, зная, каким будет результат, руку не отнимал.

Бешеный поток света разлился по храму. Все дружно загородили глаза руками.

— Вот видите, — подслеповато моргая, сказал Сезирель. — Чем ярче свет, тем более достоин богини аврин. Довольно, господин Аскер, вы уже показали нам свою добродетель, а теперь сжальтесь над нами и уберите эту иллюминацию!

Аскер убрал руку. В храме воцарилась темень, перед глазами поплыли багровые пятна. Монахи облегченно вздохнули, опустив руки.

Сезирель нервничал. Видно было, что происходящее не доставляло ему большого удовольствия.

«В чем дело? — подумал Аскер. — Чем он так обеспокоен? Это может быть важно, и я это узнаю».

И очень аккуратно, как он теперь умел, Аскер приподнял завесу, скрывающую сознание Сезиреля и прочел его мысли.

«Как ты непрост, Аскер! Статуя сияла так, что я чуть глаз не лишился. Подумать только — мы, жрецы Матены, годами сидим по монастырям и храмам, копим добродетель, чтобы суметь осветить статуей хоть пол на два шага вокруг. А ты травишь королю байки, флиртуешь с дамами, и при всем при этом богиня любит тебя больше всех остальных! Что-то тут нечисто, и я выясню, что именно. Я узнаю, кто ты, и тогда смогу вернуть себе контроль над ситуацией, потому что пока она вне моего контроля. Монахи все видели, они расплещут эту новость своими длинными языками по всему городу, а это нам, иерархам, не на пользу. Как бы прибрать этого Аскера к рукам?»

— Господин Аскер, — сказал Сезирель, — помните, во время нашего первого знакомства я приглашал вас в храм и сказал, что приму вас в любое время? По-моему, это время пришло. Не желаете ли пройти со мной в заднюю часть храма, закрытую для посторонних, где мы могли бы с вами побеседовать?

«Ах ты, старый интриган, — подумал Аскер, — пытаешься соблазнить меня тем, что приглашаешь в святая святых, где до меня уже наверняка побывало пол-Паорелы! Хочешь прибрать меня к рукам? Я не доставлю тебе такого удовольствия».

— Я чрезвычайно польщен вашим предложением, — сказал он вслух, — но, к моему глубокому сожалению, вынужден отказаться. Не сочтите это оскорблением, господин Сезирель: с той самой минуты, как я получил от короля приказ отправляться в Пилор, я не располагаю своим временем. Я постараюсь нанести вам визит, как только это станет возможным.

— Жаль, очень жаль, — разочарованно протянул Сезирель. — Что ж, до свидания, господин Аскер. Желаю вам счастливого пути и благополучного возвращения.

Он проводил Аскера взглядом до дверей. Во всей фигуре жреца читалось сожаление по поводу несостоявшегося разговора и покорность неизбежному, но у Аскера не было ни малейших сомнений относительно его истинных чувств. Они оба отлично знали, что стали соперниками и что им предстоит вести борьбу, в которой пленных не берут.

Сев в седло, Аскер направился в восточное предместье. Но не успел он проехать и двух кварталов, как почувствовал приступ слабости, дурноту и головокружение. Если бы Сельфэр не сделал вовремя шаг в сторону, то Аскер неминуемо свалился бы с седла.

«Этого мне еще не хватало, — подумал Аскер с досадой. — Проклятая статуя выпила из меня все силы. Но кто же знал, что так получится? В жизни больше к ней не прикоснусь, хоть меня режьте».

Превозмогая слабость, Аскер для верности схватился за луку седла и поехал домой.

Дома его уже ждали.

— Куда это ты запропастился? — спросил Моори, едва Аскер появился в дверях. — Я уже давно совершил свое приношение и вернулся.

— Ну, а мое заняло у меня больше времени, — сказал Аскер, падая в кресло. — Видел Сезиреля, он желает нам счастливого возвращения.

— Ах, ну да, ты же со всеми ними на короткой ноге, — сказал Моори, которому уже изрядно надоело удивляться. — Я тут, пока тебя не было, отдал кое-какие распоряжения по поводу нашего отъезда, так что можешь ни о чем не беспокоиться.

— Спасибо, Эрл, правильно сделал. У тебя больше опыта в подобных делах. Когда мы выезжаем?

— Думаю, завтра.

— Почему не сегодня? Еще полдня впереди!

— Сегодня не успеем: надо запастись доспехами, провиантом, сводить берке к ветеринару, отдать в чистку сбрую и оружие…

— Эрл, ты издеваешься?! — воскликнул Аскер. — Зачем все это?

Моори посмотрел на Аскера, как на неразумное дитя.

— Лио, мы едем на войну. Там нас ждут опасности, тяготы походов, вражеские мечи и стрелы. Там нас могут убить, в конце концов.

— Эрл, о чем ты?! — Аскер вскочил с кресла и нервно забегал по комнате. — Какие опасности? Какие походы? Да мы, быть может, из Пилора и носа не высунем!

Но Моори решил не обращать внимания на причуды своего друга.

— Ты должен написать завещание, Лио, — сказал он твердо.

— Не буду я писать никакое завещание! — фыркнул Аскер. — Если я его напишу, тогда меня точно убьют. А ты уже написал свое?

— Конечно, — невозмутимо сказал Моори. — Еще тогда, когда уезжал из Байора.

— А, так оно у твоего дяди. Кстати, скажи мне, как его зовут.

— Фийрон Лароор. А тебе зачем?

— На тот случай, если мне придется везти в Байор останки его мнительного племянничка, — мрачно ответил Аскер.

— Да ладно тебе, Лио, я знаю, что все это предрассудки, но с ними как-то спокойнее. У каждого из нас есть свои маленькие слабости, и я — не исключение.

Аскер оценил тактичность Моори, по поведению которого было ясно, что он считает странным прежде всего поведение Аскера, а не свое собственное.

— Ну ладно, — сказал Аскер, — завтра так завтра. Можешь вести наших берке к ветеринару.

Глава 12

Утром шестнадцатого вендлирен Аскер и Моори выехали из Паорелы через западную заставу и поскакали в сторону крепости Пилор.

Дорога до Пилора заняла два дня. За эти два дня Аскер и Моори вдоволь насмотрелись на то, как Эсторея готовится к войне: повсюду крестьяне укрепляли покосившиеся заборы, набивали на двери дополнительные брусья, вытаскивали из кладовых неизвестно с каких пор завалявшиеся там бердыши, мечи и секиры. Все это тщательно чистилось, натачивалось и выставлялось во двор на всеобщее обозрение: дескать, мы сильны, и голыми руками нас не взять. Так народ собственными усилиями поднимал боевой дух.

На второй день приятели нагнали пехоту, выступившую из Паорелы пятнадцатого вендлирен вечером. В это время пехота из Артаринора только вступала в Паорелу, а пехота из Хагелона была еще в дне пути от столицы. Всадников из этих городов не посылали: они были нужны для охраны границ на востоке и юге Эстореи.

По мере приближения к Пилору чувствовалось, как нарастает напряжение. Аврины ходили озабоченные, с хмурыми лицами, мечи и копья топорщились из-за каждой ограды. Страх перед Аргеленом был велик, и кое-кто даже отослал свои семьи к родне на восток. Судачили о том, что крепость Фан-Суор была взята с помощью колдовства, а иначе ее взять и нельзя было: столько лет стояла заклятая на Заклятом острове. Все это, разумеется, был сущий вздор: просто крепость стояла пустая и никем не охранялась, а захватил ее тот, кто оказался шустрее и меньше подвержен предрассудкам.

Вечером восемнадцатого вендлирен Аскер и Моори подъехали к Пилору. Крепость стояла в таком месте, которое ни один аврин не выбрал бы себе местом жительства. Кругом расстилалась каменистая местность, местами перемежавшаяся островками жесткой зеленой травы и полосами песка. Кое-где росли деревья сур с кривыми шероховатыми стволами и редкой темно-зеленой листвой. Сухой ветер песков и камней встречался здесь с влажным ветром моря, образуя вихри, которые поднимали в воздух целые тучи пыли и кидали ее зазевавшемуся путнику в лицо.

Сама крепость стояла на каменном утесе, обрывистые склоны которого уходили вертикально в море. Утес отделялся от берега широкой трещиной в скале, через нее был перекинут мост без перил. Кругом стояло еще с дюжину таких же утесов, словно кто-то отколол их от берега. Они стояли, как дозорные, охраняя берег от неприятеля, и своенравные морские волны разбивались в пыль об их каменные бока.

Когда Аскер и Моори подъехали к Пилору, на горизонте догорал золотой закат. На фоне темнеющего неба крепость, выстроенная из серого камня, казалась монолитом, и черная густая тень от нее, накрыв собой мост, сбегала дальше по дороге и простиралась едва ли не на целую гину пустынного побережья. Легкие облачка тумана цеплялись за ее шпили, и море рокотало внизу, тщетно пытаясь сокрушить ее мощное каменное основание. Золотые окошки башен светились в сумерках, словно глаза джилгара, когда он высматривает добычу, кружа в поднебесье. Крепость производила впечатление живого существа, сильного, спокойного и беспощадного, живущего своей собственной жизнью.

— Как здесь красиво и мрачно! — восхитился Аскер.

— Вот именно, мрачно, — отозвался Моори. — Я хочу поскорее оказаться внутри: думаю, там будет повеселее, а то мне здесь совсем не по себе.

Холодок пробежал по спине Моори; хотя нет, то была вечерняя прохлада.

Когда друзья въехали на мост, с левой дозорной башни раздался окрик:

— Кто идет?

— Господа Лио Фархан Аскер и Эрлан Моори, по приказу короля Эстореи Аолана Валесиара! — закричал Аскер в ответ, вытащив письмо короля к коменданту Пилора и помахав им над головой.

— Проезжайте! — раздалось сверху, и массивная дверь, обитая сталью, со скрипом отворилась, пропуская путников внутрь. За дверью находился короткий каменный коридор, в стенах которого были проделаны бойницы: это было сделано для того, чтобы в случае вторжения непрошеных гостей их можно было уничтожить, заперев в этом каменном мешке.

Входная дверь закрылась. На фигуры путников откуда-то сверху упал сноп света, осветив узкое пространство коридора. На выходе из него была такая же дверь, что и на входе, но с маленьким окошком, забранным железными прутьями едва ли не в руку толщиной. Из-за этой второй двери раздался голос:

— Давайте сюда ваш приказ, чтобы мы проверили его подлинность.

Аскер соскочил с седла, подошел к двери и просунул письмо в окошко между прутьями. За дверью мелькнул свет, несколько минут там ничего не было слышно. Потом дверь открылась, и голос, уже другой, сказал:

— Входите, господа. Добро пожаловать в Пилор.

Вторая дверь выходила в просторный внутренний двор, вымощенный каменными плитами. Из этого двора вверх поднимались лестницы, ведущие в дозорные башни и на крепостную стену, а в глубине его располагались жилые и подсобные сооружения Пилора.

Два офицера, проверявших письмо на подлинность, поклонились Аскеру и пригласили следовать за ними. Пройдя двор, они отворили перед друзьями дверь, ведущую в главную башню. За дверью начиналась лестница, ведущая в коридор, из него путники попали на другую лестницу, уже винтовую, спустились по ней, оказались в другом коридоре, который петлял и извивался, как змея, пока не вывел их на площадку, где им позволили перевести дух.

— Господа, где мы? — спросил Моори.

— В Пилоре, — невозмутимо ответили ему.

— Лио, я совершенно потерял ориентацию, — пожаловался Моори Аскеру.

— Я тоже, — вздохнул Аскер. — Господа офицеры, мы хотим видеть коменданта Равалля.

— Потерпите еще немного, — улыбнулся один офицер, — мы вас к нему и ведем.

Наконец, миновав еще четыре коридора и три лестницы, Аскер и Моори оказались в зале, освещенном неверным светом факелов. Посреди зала стоял стол, заставленный блюдами и бутылками с вином. За столом сидел комендант крепости Равалль, крепкий аврин средних лет с окладистой бородой. Увидев вошедших, он поднялся им навстречу.

— Добро пожаловать в Пилор, господа, — сказал он примерно то же самое, что и офицеры незадолго перед ним. — Простите за доставленные вам неудобства, но того требует безопасность. Прошу вас присоединиться к моему скромному ужину.

Друзья не стали отказываться, заняв места за столом. Моори тут же положил себе в тарелку большой кусок окорока, а Аскер скорее делал вид, что ест, чем ел по-настоящему.

— У вас тут целый лабиринт, господин Равалль, — заметил Аскер. — Видимо, крепость неоднократно достраивалась?

— О нет, господин Аскер, ее построили такой сразу: запутанная планировка помогает при обороне внутри крепости на случай, если в нее проникнет неприятель. Я и сам, когда впервые попал сюда, первый месяц все время путал эти бесконечные переходы. Но потом, когда освоишься, этого совсем не замечаешь.

— Как у вас тут тихо! — сказал Моори. — Мы, когда подъехали, то подумали, что попали в какое-то другое время: тишина, закат и черная крепость на фоне неба. И кругом ни души. Там, восточнее, народ паникует, точит мечи, собирает пожитки и отправляет семьи в тыл, аргеленцев ожидают со дня на день. На вас еще разве ни разу не нападали?

— Нет, господин Моори, — ответил Равалль, — аргеленцев здесь и духу не было, мы и сами удивлены.

— В этом как раз нет ничего удивительного, — возразил Аскер, ковыряя вилкой в тарелке, — просто аргеленцы хотят как следует закрепиться в Фан-Суор: выгружают припасы, подвозят оружие, и так далее.

— Пожалуй, что и так, — согласился Равалль, — но я бы на их месте одной Фан-Суор не ограничивался, а напал бы в нескольких местах сразу.

— К счастью, у королевы Геренат нет таких умных советников, как вы, — улыбнулся Аскер. — Кстати, вы уже получили из столицы указания относительно Фан-Суор?

— Да, еще в обед. Король требует отбить ее. Но я совершенно не представляю, как это сделать: под стенами крепости кишмя кишат солдаты, и к ней не подступишься.

— У вас есть карта крепости и острова? — спросил Аскер.

— Да, разумеется, сейчас… — Равалль прошел в угол зала, где на столике грудой были навалены карты, и вытащил одну.

На столе расчистили место, разложили карту и придавили по углам бутылками, чтобы не сворачивалась. На карте был изображен остров Заклятый и посреди него — немного ближе к восточному берегу острова, чем к западному — крепость Фан-Суор в плане. Аскер погрузился в изучение карты, склонившись над ней, а Моори встал у него за спиной и заглядывал через плечо.

— Что это за пунктирные линии, господин Равалль? — спросил Аскер, указывая на карту.

— Где? Я ничего не вижу. Вам, должно быть, показалось.

— Да вот же! Их и правда почти совсем не видно, но все же можно рассмотреть, что одна ведет от крепости на восток, а другая — на запад, почти до самых берегов острова.

— Серьезно, господин Аскер? — Равалль очень внимательно посмотрел на Аскера. — Если это так, то у вас очень острое зрение, потому что я ничего не вижу. Карта старая, и линии, наверное, стерлись, так что придется поверить вам на слово.

— Ну зачем же на слово? Давайте я их наведу поярче, и тогда их будет хорошо видно.

Равалль подал Аскеру перо и чернила, и тот, внимательно вглядываясь в карту, навел двойные пунктирные линии на ней. По мере того, как работа продвигалась, выражение лица Равалля постепенно менялось, словно на него нисходило озарение.

— Я знаю, что это за линии! — воскликнул он. — Двойным пунктиром на картах обычно обозначают подземные ходы и тоннели. Тот, кто строил Фан-Суор, предусмотрел пути отхода.

— Значит, мы сможем подобраться к тому подземному ходу, что ведет на восток, в нашу сторону, пройти по нему, нагрянуть в крепость изнутри и отбить ее? — выразил Моори общую мысль.

— Вот именно! — воскликнули Аскер и Равалль в один голос.

— Только у нас есть одна небольшая проблема, — сказал Аскер. — Мы не знаем, где находится выход из восточного тоннеля.

— То есть как это — не знаем?! — возмутился Моори. — Кем построена Фан-Суор? Эстореей или Аргеленом?

— Эстореей, конечно же, — отозвался Равалль, — а именно королем Фуэреном Валесиаром в 2118 году. Но господин Аскер, увы, совершенно прав: сведения о крепости отрывочны, а о подземных ходах нам вообще ничего не было известно до настоящего момента.

— Что же нам делать? — спросил Моори с вызовом. — Не упускать же такой шанс! Надо найти этот вход, найти обязательно.

— Но как это сделать? — развел руками Равалль. — Как, по-вашему, господин Аскер? — обернулся он к Аскеру, который сидел, подперев подбородок рукой и невидящим взглядом уставившись в карту.

— Молиться богам, — задумчиво ответил Аскер, — чтобы они открыли нам истину.

— Но… — попробовал возразить Моори.

— Сегодня никаких «но», — прервал его Аскер, — уже и так далеко заполночь.

— Да, да, конечно, — засуетился Равалль, — ведь вы два дня провели в дороге и хотите отдохнуть. Сейчас вам покажут ваши комнаты, господа.

Равалль хлопнул в ладоши, и на пороге комнаты тотчас появился дневальный. Аскер и Моори пожелали коменданту спокойной ночи и вышли из зала вслед за дневальным.

Лучи утреннего солнца ворвались в раскрытое окно спальни Аскера вместе с соленым и влажным морским ветром. Комнату Аскеру отвели в башне, и восток просматривался из окна до ближайших деревень. Туман стекал с берега седыми ручьями, устремляясь в море. Кустики жесткой травы, растущей там и сям на побережье, казались серебряными от росы и сверкали сотнями огней в лучах восходящего солнца. В небе носились ронзы, оглашая воздух пронзительными криками, и их светло-серое оперение отливало сталью на солнце.

Аскер встретил рассвет, стоя у окна. Ему не давала спать проблема, возникшая вчера при обсуждении планов нападения на Фан-Суор. Необходимо было отыскать вход в подземный тоннель, но вот как это сделать? Можно было послать на разведку небольшой отряд, но всегда существовал риск, что отряд заметят, и тогда главное преимущество нападения — внезапность — становилась сомнительной. Можно было также послать к аргеленцам солдата под видом перебежчика, чтобы он вел поиски внутри Фан-Суор и, пройдя по тоннелю из крепости, обнаружил вход таким образом. Но эта мысль была еще более неудачна, чем первая: аргеленцы могли не поверить, что перед ними дезертир, и просто убили бы его, как шпиона, а если бы и поверили, то наверняка установили бы за ним наблюдение. В этом случае поиски могут затянуться на неопределенный срок. Наконец, можно было порыться в картах и документах, относящихся ко времени строительства Фан-Суор. Но сам Равалль сказал, что документов сохранилось очень мало и до сих пор в них ничего такого обнаружено не было, так что на этот вариант надеяться также не приходилось.

Аскер вспомнил про свое обещание писать королю обо всем, что происходило в Пилоре. Он позвонил в колокольчик, предусмотрительно оставленный для него на столе. На его звон тут же прибежал дневальный, дежуривший под дверью.

— Письменные принадлежности и клетку с гаэрами, — потребовал Аскер.

Дневальный исчез за дверью, но уже через минуту вернулся, неся все необходимое. Следом за ним в дверях появился Моори.

— Доброе утро, Лио, — сказал он, пройдя в комнату и сев на стул. — Я увидел, что ты уже проснулся, и решил зайти.

— Да я уже давно не сплю, — сказал Аскер. — Эта проблема с выходом из подземного хода не дает мне покоя.

Он разложил на столе письменные принадлежности и принялся сочинять письмо королю. Писать было особенно не о чем, но Аскер не хотел, чтобы у короля сложилось впечатление, что он о чем-то не упомянул, и он начал расписывать всякую чепуху. Это было гораздо сложнее, чем описать истинное положение дел двумя словами, и Аскер то и дело отрывался от письма и устремлял взгляд в окно.

— Черт бы побрал этого короля! — не выдержал он наконец, кинув перо на стол. — Ну скажи мне, Эрл, о чем ему писать?

— Не знаю, — пожал плечами Моори. — Напиши, какая здесь чудесная погода. Вон, птички летают…

— Кстати, о птичках… — задумчиво сказал Аскер, уставившись на клетку с гаэрами. — А что, если…

— Если что?

— Если послать гаэра на остров Заклятый? Кто обратит внимание на маленькую птичку, которая летает над восточной оконечностью острова?

— Зачем нам посылать туда гаэра? Лио, неужели ты надеешься, что птичка найдет выход и расскажет тебе об этом? — спросил Моори, начиная сомневаться в душевном здоровье Аскера.

— А почему бы и нет? Думаешь, я не сумею?

И, прежде чем Моори успел сказать все, что он думает об Аскере, тот открыл клетку, вынул одну из птиц, подошел к окну и выпустил ее наружу.

— Эрл, сходи за картой Заклятого, — сказал он, — и проследи, чтобы сюда никто не заходил.

Моори пошел за картой, бормоча что-то себе под нос, а Аскер сел на стул и прикрыл глаза. Через минуту он уже парил в небе над морем, и темная точка на горизонте — остров Заклятый — стремительно неслась ему навстречу. Скоро он смог разглядеть песчаные дюны, покрытые редкой травой, и камни, разбросанные по побережью. Пронесясь над островом, он описал круг над Фан-Суор. Там было полно вражеских солдат: они суетились на стенах и во внутреннем дворе, выгружая припасы, привезенные с континента. У западной оконечности Заклятого виднелись четыре корабля, и множество шлюпок курсировало между ними и берегом, перевозя авринов и оружие.

Аскер не стал задерживаться над крепостью, а сразу полетел назад, взяв строго на восток. Долетев до берега, он сосредоточил свое внимание на всех ямах и углублениях в почве, которые казались ему подозрительными: он был уверен, что выход скрывается в одной из таких ям. Но вот беда: восточные ветры наделали в берегу массу выветрин, выдувая песок везде, где он не был скреплен корешками травы или деревьев сур. Аскеру приходилось зависать в воздухе, методично осматривая каждую дыру и расщелину в скале и пытаясь разглядеть в ее глубине хоть что-то отдаленно напоминающее вход в тоннель. Ко всему прочему, он ни разу в жизни не видел тоннеля, и мог только гадать, как это должно выглядеть.

И вдруг в одной из дыр он увидел двери. Они были сколочены из досок и обиты полосами железа. Их наполовину занесло песком, а песок порос травой, почти полностью их скрывая. Ни один разведчик не мог заметить их с земли, и надо было взлететь на три авринских роста, чтобы разглядеть за песком и травой намек на дерево.

Аскер сделал последний круг над островом, чтобы как следует запомнить прилегающую местность, и отпустил гаэра.

Когда спустя полчаса Моори вернулся с картой, Аскер уже закончил свои поиски. Он чувствовал себя совершенно измотанным: контролировать сознание птицы было нелегкой задачей.

— Лио, я принес… Да на тебе лица нет! Что произошло?

Аскер с трудом открыл глаза и сказал:

— Ничего, пройдет. Зато теперь я знаю, где вход в тоннель, так что можно смело посылать туда солдат. Давай сюда карту.

Моори подал Аскеру карту, и тот, взяв перо, отметил на ней место выхода.

— Неужели птица рассказала тебе? — ахнул Моори, начиная понимать причину слабости Аскера.

— Птицы не умеют говорить, — сказал Аскер, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза. Моори понял, что вытянуть из Аскера его секрет ему не удастся.

Когда Аскер немного отдышался, они отправились к Раваллю. Тот как раз собрал своих офицеров, и они обсуждали перспективы нападения на Фан-Суор. Судя по их кислым лицам, эти перспективы были весьма неутешительные.

— Доброе утро, господа, — сказал Равалль, увидев их. — Присаживайтесь к нашему столу.

Офицеры подвинулись, и друзья сели.

— Мы подсчитываем наши шансы напасть внезапно, — пояснил им Равалль. — Очевидно, что следует нападать ночью. Но сейчас как раз полнолуние, и противник наверняка будет использовать большие зеркала, чтобы освещать пространство вокруг крепости отраженным светом луны. Нам стоило бы подождать пасмурной погоды или, на худой конец, безлунных ночей, если погода не испортится, но король требует отвоевать крепость немедленно. Сегодня пришло письмо от господина Дервиалиса, который присоединяется к требованиям короля и от себя добавляет, что если в трехдневный срок мы не начнем выполнять приказ, то он снимет меня с должности коменданта Пилора. У него есть кандидатуры и получше.

Офицеры неодобрительно зашумели. Они очень уважали своего начальника, а Дервиалиса, откровенно говоря, недолюбливали: он был чрезвычайно заносчив и никогда не упускал случая показать окружающим свое превосходство.

— Так что у нас нет выбора, — подытожил Равалль. У нас есть два дня в запасе, чтобы дождаться пасмурной погоды, а потом придется идти на штурм при любых погодных условиях.

Офицеры понурили головы. Лазурный горизонт без признака не то что облаков, а даже легкой дымки не оставлял им никакой надежды.

Аскер решил, что его время настало.

— Господа, позвольте и мне сказать несколько слов. Вчера мы с господином Раваллем рассматривали одну из карт острова Заклятого. Это очень старая карта, и я разглядел там нечто…

— Подземные ходы! — воскликнули офицеры, уже знавшие от Равалля подробности вчерашнего разговора. — Но у нас нет времени на разведку!

— Не было, — поправил их Аскер, разворачивая карту. — Вчера я посоветовал молиться богам, чтобы они вошли в наше бедственное положение и открыли кому-нибудь из нас истину. И вы представляете…

Аскер ткнул в карту, оставив незаконченную фразу без комментариев. Все взглянули туда, куда он указывал, и, увидев там крестик, уставились на него, не смея поверить в очевидное.

— Вот он, вход, господа! — сказал Аскер. — Боги снизошли до моей просьбы и открыли мне его местонахождение. Господин Равалль, сегодня ночью мы отобьем Фан-Суор у аргеленцев.

— Это чудо, — проговорил комендант, дотронувшись до крестика. — Возблагодарим же богов за эту великую милость!

Он встал, воздев руки вверх, и все офицеры последовали его примеру. Встали и Моори с Аскером. Аскер с постной миной стал молиться себе под нос, чтобы никто не мог расслышать, какого рода была эта молитва.

«Благодарю вас, боги, — бормотал он, — что вы создали авринов такими, каковы они есть, — такими непроходимо тупыми. Если бы не это, то крест стоял бы не на карте, а на моей репутации».

Выдержав приличествующую паузу, Равалль опустил руки и начал отдавать своим подчиненным приказания относительно предстоящей вылазки. Ночной поход имел свои особенности, и к нему следовало подготовиться с особой тщательностью.

Крепость сразу ожила: засуетились солдаты, готовя оружие, из складов в гавань потянулись вереницы носильщиков с боеприпасами, всюду раздавались звуки офицерских сигнальных рожков.

Аскер и Моори с интересом наблюдали из окна за этой предпоходной суетой. Моори приходил в восторг от одного только вида приготовлений к предстоящей битве, а Аскер видел все это впервые и смотрел с удвоенным вниманием.

— Посмотри, Лио, как слаженно действуют! — восхищался Моори. — Никто никому не мешает, каждый на своем месте, — кажется, что сам покровитель ратного дела Нур направляет их. Кстати, о богах… Как тебе пришла в голову мысль выдать собственные старания за божественный промысел?

— Вот так, взяла и пришла. Теперь ты видишь, Эрл, как делаются чудеса?

Моори почесал в затылке.

— Конечно, поверить в божественное вмешательство намного легче, чем в чьи-то сверхъестественные способности, — сказал он с ноткой обиды. — Сила богов не требует объяснения, и мы слишком привыкли списывать все, что происходит в мире странного, на их счет. Кажется, я понимаю тебя, Лио: аврины не любят, когда кто-то оказывается совершеннее прочих, и готовы с ним расправиться, как только им представится возможность, чтобы их собственное убожество не было так заметно. Но я всегда буду рядом и сделаю все, чтобы этого не случилось.

Аскер открыл рот, чтобы произнести слова благодарности, но Моори остановил его.

— Я делаю это не для тебя, Лио, — сказал он, — а для самого себя. Для всех нас, бестолковых, которые не понимают своей глупости.

Сзади раздался сдержанный кашель. Это был Равалль.

— Господа, у меня выдался свободный часок, и я хотел предложить вам экскурсию по Пилору, — сказал он. — Вы заметили, что его планировка чрезвычайно запутанна, и я решил познакомить вас с ней поподробнее. Всего сразу вы, конечно же, не запомните, но, по крайней мере, будете знать, в какую сторону вам идти.

— Мы будем вам очень признательны, господин Равалль, — сказал Аскер. — Но вы уверены, что подготовка к нападению на Фан-Суор не требует вашего присутствия в другом месте?

— Даже если бы это и было так, я все равно почту своим долгом познакомить вас с Пилором, господа: услуга, оказанная вами армии, просто неоценима.

Равалль пригласил друзей следовать за ним, и они пустились в путь по бесконечным коридорам и лестницам.

— А он тебя зауважал, — улыбнулся Моори, толкнув Аскера в бок. — Так и святым стать недолго.

Экскурсия продолжалась значительно дольше часа: преисполненный благодарности Равалль показал им крепость до самых отдаленных частей, включая подвалы.

В десять часов вечера все причастные к операции офицеры собрались в главной башне. Равалль поручил командование опытному офицеру Каленсору, который успел зарекомендовать себя с лучшей стороны в течение всей «перманентной» войны, по выражению короля Аолана, которую Эсторея вела с Аргеленом в последнее время.

Прозвучали обычные напутствия и пожелания удачи, молитвы Нуру — богу воинов и покровителю моря. Равалль не давал Каленсору никаких тактических указаний относительно ведения боя: Каленсор сам знал их в теории не хуже, а на практике они не применялись с 2125 года.

— Я целиком полагаюсь на вас, Каленсор, — сказал Равалль, кладя ему руку на плечо. — Идите, и да пребудет с вами Нур.

Каленсор сделал шаг к двери, и остальные офицеры уже обернулись в ту сторону.

— Подождите, господа, а мы с вами разве не едем? — встрепенулся Аскер.

— Господа, но это же вражеская территория! — сказал Равалль. — Вам туда ни в коем случае нельзя: там будут сверкать мечи и тучами летать стрелы!

Аскера задело за живое. Несмотря на все уважение и почтение, которое им здесь оказывали, их с Моори считали не более чем столичными франтами, годными только на то, чтобы скользить по паркетам дворцов, и королевскими любимчиками, которых следует оберегать от всяких неприятностей.

— Господин Равалль, — сказал Аскер тихо, но с вызовом в голосе, — я вынужден напомнить вам, что именно благодаря мне сегодняшнее предприятие стало осуществимо. Более того, я все еще могу быть вам полезен, потому что только я знаю, как выглядит снаружи выход из подземелья. Я найду его скорее, чем ваши разведчики, какая бы лунная ночь ни стояла, и сэкономлю время, которое никогда не бывает лишним.

Равалль был смущен и пристыжен. Желание гостей плыть с войском на остров Заклятый застало его врасплох: он и мысли допустить не мог, что такая блестящая столичная штучка, как Аскер, захочет пачкать свои лакированные сапоги об ил и песок на берегу острова в виду неприятельской крепости.

— Ну я ничего такого… — только и смог сказать он. — Едьте, господа, если желаете, только, прошу вас, не лезьте под стрелы, ведь это же все-таки стрелы, как-никак, а не какие-нибудь там… понимаешь…

Аскер сверкнул на него глазами, схватил за руку Моори и стремительным шагом вышел из зала. За ним, еле поспевая, кинулись остальные офицеры во главе с Каленсором.

— Бедняга Равалль, — хихикнул Моори по дороге, давясь смехом, — ну и задал ты ему жару, Лио! В следующий раз будет знать, как недооценивать господ из столицы! Я уж думал, что ты проделаешь своим взглядом в нем изрядную дыру.

— Ничего страшного, — небрежно сказал Аскер, — а вот мне совсем нелишне посмотреть этот ход: представляешь, я ни разу в жизни не видел подземного тоннеля.

Как уже упоминалось выше, крепость Пилор стояла на каменном утесе, отделенном от берега узкой расселиной. Направо от этого утеса море промыло в скалах глубокий залив, который оканчивался пещерой. В этой пещере и находился флот Пилора. Из крепости туда можно было попасть по винтовой лестнице, вырубленной в толще скалы и уходящей вниз ниже самых глубоких подвалов. Конец лестницы выходил на площадку, от которой подъемный мост вел к другой скале. В этой скале был прорублен коридор, а за ним находился второй подъемный мост, ведущий на галерею, выстроенную по периметру пещеры и нависавшую над пристанью. С галереи на пристань спускалось несколько лестниц, которые, при желании, как и два подъемных моста, можно было перекрыть. Как видим, со стороны Пилора гавань была надежно защищена хитроумием авринов. Но со стороны моря она была защищена еще более надежно: в этом месте помимо острых и крутых скал, вздымающихся над водой, все дно было усеяно подводными камнями и мелями, способными пропороть брюхо любой посудине, которая осмелится заплыть в эти воды. Существовал только один коридор между подводными ловушками, но и он перегораживался решеткой с железными навершиями. Она торчала из воды во время отлива и уходила на локоть под воду во время прилива, надежно охраняя вход. Ее отпирал механизм, приводимый в действие из гавани, когда нужно было впустить или выпустить корабль.

Спустившись по винтовой лестнице, пройдя по двум висячим мостам и галерее, Аскер и Моори оказались в пещере. По ее стенам горели факелы, освещая корабли, битком набитые воинами, оружием и боеприпасами.

Каленсор почтительно проводил королевских посланцев на корабль и дал сигнал к отплытию. С легким скрипом задвигались блоки, отпирающие решетку, матросы оттолкнули корабли от пристани, и они на веслах вышли в открытое море.

Аскер никогда не плавал на корабле, и впечатления переполнили его. Он свесился за борт и вперил взор в масляно-черную воду, неверную и колышущуюся, дробящую отражения звезд. От воды исходила сила, необузданная и первобытная, лишенная даже намека на что-либо осмысленное. Мерное покачивание корабля и плеск волн убаюкивали, и Моори немедленно этим воспользовался. Аскер спать даже и не думал: он постарался представить себе, как будет выглядеть глубокой ночью то место, которое он видел при свете солнца. Как известно, ночь меняет до неузнаваемости даже знакомые очертания, и в темноте нам кажется, что мы окружены чудовищами, которые на свету исчезают непонятно куда.

На северо-западе из-за далекого аргеленского берега вставала полная луна. Кинув первые блики на морские волны, она полускрылась за кисейным облачком, но ночной бриз очистил небосвод, унеся облачко на юг.

Появление луны воины встретили с двойственным чувством: она могла помочь им, осветив путь, но могла и выдать их аргеленским дозорным. Солдаты накрыли головы полами темных плащей, надетых поверх доспехов. Неслышно шевеля веслами, корабли приближались к острову.

Время близилось к часу ночи, когда первый корабль кинул якорь неподалеку от песчаного берега восточной оконечности острова Заклятого. На воду были спущены шлюпки, и воины перебирались в них, перегружали боеприпасы и оружие. Шлюпки неслышно двигались к берегу и одна за другой касались носами влажного песка. Бесшумно, как тени, выходили на берег воины Эстореи. Не бряцало оружие, не стучали сапоги, только передаваемые шепотом распоряжения нарушали тишину.

Пройдя неширокую полосу прибоя, отряд выбрался на скалы, занесенные песком и поросшие редкой травой. Поодаль виднелись чахлые заросли корявых деревьев сур, а за ними, на самом горизонте, просматривались белоснежные башни Фан-Суор, подсвечиваемые луной.

Аскер и Моори шли в голове отряда. Аскер вглядывался в каждую расщелину между камнями, в каждый пучок травы, пытаясь отыскать какие-нибудь ориентиры. Но местность поражала своим однообразием, и один участок острова был как две капли воды похож на другой.

Берег постепенно поднимался над уровнем моря, и с того места, куда дошел авангард отряда, были видны не только белые верхушки башен крепости, но и крепостная стена. Аскер кинул взгляд назад. Широкая лента бесшумных черных призраков тянулась от берега, где на волнах покачивались корабли.

«Как бы нас не заметили,» — обеспокоенно подумал Аскер.

Словно прочитав его мысли, Каленсор что-то шепнул ближайшему офицеру, и по рядам солдат прошелестело: «Всем пригнуться». Длинная черная змея заколыхалась и заметно осела над землей: приказ был выполнен с военной четкостью.

Дальше продвигались вперед с предельной осторожностью. Белая крепость высилась на горизонте, словно привидение, и луна насмешливо глядела с небес. Аскер по-прежнему вертел головой во все стороны, ища приметы. Вот эта трещина в камне наискосок и кусты травы слева… А вон там валун с серебристыми прожилками… Точно, где-то здесь.

Аскер поманил к себе Моори, который плелся за ним, согнувшись в три погибели.

— Эрл, мы у цели, — прошептал он ему на ухо. — Передай Каленсору.

Опять шелест прошелся по рядам солдат; многие поднимали головы и с надеждой смотрели вперед.

Через несколько шагов Моори споткнулся обо что-то и радостно выругался. Обернувшись назад, он замахал руками и зашипел что было сил:

— Нашел! Вот он, вход! Все сюда, ко мне!

Глава 13

Воины сгрудились вокруг Моори, пытаясь что-нибудь разглядеть, но это им плохо удавалось. Луна, отлично освещавшая их спины, не могла проникнуть своими лучами в тот черный провал, в который Моори не свалился лишь чудом.

Но это было поправимо. Несколько воинов вытащили из-под плащей просмоленные факелы, зажгли их, загородив спинами от крепости, и осветили провал. Черный зев тоннеля уходил круто под землю, а в глубине пещеры виднелись двери, залепленные песком, который нанесло сюда ветром.

Спустившись в провал, Каленсор нажал на двери, ожидая, что они раскроются. Двери и не подумали открыться, они даже и не дрогнули. Тогда в провал спустились двое воинов, славившихся своей силой, и с разгону попробовали вышибить двери плечом. С замшелых досок, обитых железом, посыпалась земля, но только и всего.

Каленсор подошел к двери и с досады пнул ее ногой.

— За ломом посылать — долго, — проскрежетал он зубами. — А ну-ка, еще раз, ребята.

Дюжие вояки повторили свою попытку. Правда, и результат повторился.

Воины пригорюнились. Оказалось, что недостаточно найти вход в тоннель — надо еще в него попасть.

Каленсор выругался и все-таки послал двух солдат на корабль за ломом, а пока они ходили, остальные, чтобы убить время и меньше чувствовать свое бессилие, продолжали ломиться в двери, пытаясь этим занятием сократить ожидание. Каленсор пообещал сорок леризов тому, кто откроет двери до прихода посланных им солдат, и взломом дверей занялись все, кому не лень. Офицеры наряду с простыми воинами по двое-трое кидались на двери, выставив одно плечо вперед, но проклятая конструкция была сработана на совесть. Моори тоже принял участие во взломе, но после третьей попытки, отбив оба плеча, вылез из провала и присоединился к Аскеру, который стоял наверху и наблюдал за их бесплодными потугами.

— Чертова дверь! — в сердцах сказал Моори. — Вот уж представить себе не мог, что попасть в тоннель будет такой проблемой.

— Еще неизвестно — может, он там обвалился, — «ободрил» Моори Аскер. — А вы на себя тянуть пробовали?

Моори уставился на Аскера и некоторое время стоял так с открытым ртом, а потом сорвался с места и кинул ему через плечо:

— Что же ты раньше молчал?! — и бросился в провал.

— Мое дело — сторона, — невозмутимо ответил Аскер. — Я бы спустился туда, но боюсь запачкать свои лаковые сапожки.

Но Моори был слишком занят, чтобы заметить издевку в его словах. Он отогнал всех от дверей и, схватившись за ручку, с силой рванул их на себя. Створки распахнулись настежь. Из тоннеля вырвался затхлый, годами не менявшийся воздух, но воины вдыхали его так, словно это был лучший из ароматов.

— Сорок леризов ваши, господин Моори! — сказал Каленсор. — Добровольцы, кто желает произвести разведку хода?

Все хотели пойти на разведку, и поэтому Каленсор сам отобрал нескольких воинов. Они взяли факелы и, зажав носы, храбро ступили в темноту. Свет факелов осветил грубый каменный свод и относительно ровный пол, по которому, шмыгая из-под ног, бегали бурые мохнатые сколопендры толщиной в палец и длиной в ладонь. С потолка стекала ледяная, горькая вода, образовывая под стенами лужицы, подернутые плесенью. Но настоящий солдат не обращает внимания на такие мелочи, и воины, вытаскивая из-под плащей факелы, один за другим скрывались в черном проеме. Пропустив вперед авангард, спустился вниз и Каленсор.

— Ну что, пойдем и мы? — спросил Моори, глядя на Аскера горящими глазами.

— Там сыро, — наморщил нос Аскер, — и там аргеленцы. Неизвестно еще, может, они сами нашли этот ход и поджидают нас с того конца. Не нужно забывать, Эрл, что у них стрелы, а, как точно подметил господин Равалль, это ведь все-таки стрелы.

На одной из башен Фан-Суор зашевелились дозорные, и даже отсюда было видно, как они показывают руками на восток. На крепостную стену вылезли лучники и заняли позицию полной боевой готовности.

Аскер обеспокоенно оглянулся назад. Хвост отряда еще подходил ко входу, и луна яростно сверкала с небес, войдя в зенит и освещая на земле каждую травинку.

— Нас заметят! — прошептал Аскер.

— Да, луна сияет слишком ярко, — подхватил Моори. — Все может сорваться из-за этого глупого светила!

Офицеры забеспокоились не меньше. Был отдан приказ продвигаться ползком, и воины послушно легли на брюхо, но при этом мечи и налокотники скребли по земле, производя шум. Командиры нервно кусали губы и торопили солдат, ежеминутно поглядывая на Фан-Суор. Там, на стенах, аргеленцы установили большие зеркала и, ловя свет луны, направляли зайчики на подозрительное место. Пятна света подбирались все ближе к провалу, вот они уже добрались до скалы в двадцати шагах от него…

И тогда Аскер, сцепив руки, поднял глаза к небу и сказал:

— О Матена, царица ночи! Дети твои умоляют тебя сжалиться над ними! О Матена, владычица небес, прошу тебя, убери это сияющее бельмо с твоего прекрасного лика!

И Матена услышала. И багровая тень пала на луну, погасив ее свет и закрыв от взоров всех живущих на земле. И стали бесполезны аргеленские зеркала, потому что любой свет, будь то свет факелов или ламп, не может сравниться со светом полной луны в зените.

Остаток воинов благополучно спустился в подземелье, и только отряд прикрытия остался снаружи на случай непредвиденных обстоятельств.

Моори сидел на земле, глядя на то место неба, где раньше сияла луна.

— Как это у тебя получилось, Лио? — спросил он, и от Аскера не укрылся плохо скрытый трепет, сквозивший в его голосе.

— Так недолго и святым стать, — заметил он, оставив вопрос Моори без ответа.

А в Фан-Суор закипала битва. Аргеленцы, вопреки предположению Аскера, ничего не знали о подземном ходе, и появление из-под земли сотен воинов в черных плащах застало их врасплох. Воины появились изнутри крепости и растеклись черным потоком по коридорам и галереям, разя наповал. Их было меньше, чем аргеленцев, но внезапность помогала им, и когда первые из них пали, десятки аргеленцев уже лежали с распоротыми животами и проломленными головами.

Бой длился всю ночь. Помещение крепости было завалено трупами, и воины обеих армий, перемазанные своей и чужой кровью, носились как безумные в алом свете факелов, рубя направо и налево. Вопль о помощи, посланный с гаэрами в Аргелен, не мог спасти защитников Фан-Суор: никакие корабли не успели бы к месту побоища до его окончания.

Фан-Суор пала и восстала вновь. Когда рассветные лучи озарили ее белые стены, эстеане праздновали победу. Корабли, доставившие сюда отряд, отплыли еще ночью, чтобы привезти из Пилора подмогу, до этой ночи квартировавшую по ближайшим деревням. Теперь они возвращались, привозя с собой новых солдат, и те, уже ни от кого не таясь, гордо шествовали по поверхности, двигаясь к крепости. Каленсор, ставший комендантом Фан-Суор, с радостью встречал их. Теперь крепость могла достойно встретить противника.

Увидев, что побоище закончилось, Аскер наведался в Фан-Суор и был встречен там с большим почетом. Те, кто находился снаружи, прикрывая вход во время штурма, уже успели рассказать остальным о том, что он сделал с луной, оказав неоценимую помощь войскам. Воины перестали смотреть на Аскера как на придворного франта, способного лишь гнуть спину перед королем, и считали героем из героев и почти святым.

Аскер впервые в жизни испытывал такой триумф. В крепости на него смотрели с нескрываемым благоговением, и он решил, что может позволить себе маленькую слабость — показывать окружающим, что ему это нравится. Благоразумие требовало от него немедленно покинуть крепость и мчаться в столицу, где его недоброжелатели уже наверняка успели подорвать его авторитет в глазах короля, но он остался в Фан-Суор ровно столько времени, сколько потребовалось всем желающим, чтобы выразить ему свое восхищение его действиями во время штурма.

Каленсор выплатил Моори причитавшуюся ему награду за то, что он открыл злополучную дверь, но Моори, объяснив, как было дело, привселюдно вручил ее Аскеру. Это вызвало среди воинов бурю восторга, и они хотели поднять Аскера на руки и качать, но он справедливо решил, что это будет уже чересчур и что самое время смываться. Друзей с помпой проводили до шлюпки, и сам Каленсор проследил за их посадкой на корабль, отплывающий на континент, в Пилор.

В Пилоре повторилась та же история. Благодаря отлично налаженной связи там уже знали обо всем происшедшем до мельчайших подробностей. Поздравлениям не было конца; офицеры толпились вокруг друзей, стараясь пожать им руки или хотя бы коснуться их одежды, а Равалль беспрестанно извинялся перед Аскером за то, что сразу не оценил его по достоинству. Аскер отвечал на приветствия до тех пор, пока его не затошнило, а потом не выдержал и спрятался в своей комнате. Моори, следовавший за ним неотвязно, тут же объявил, что страшно голоден, и им принесли обед.

Когда Моори насытил свой алчный желудок, они стали собираться в дорогу. Их провожало все командование Пилора, столпившись на крепостной стене и размахивая руками вслед.

— Над Эстореей взошла новая звезда, — задумчиво сказал Равалль, глядя на двух всадников, уже едва видневшихся на дороге.

Двадцать второго вендлирен Аскер и Моори вернулись в столицу. Первым делом они заехали домой, чтобы сменить пропыленную одежду и пообедать. Слуги встретили их восторженными возгласами: об их подвигах уже знал весь город. Ведь, как известно, нет ничего быстрее, чем распространение новостей. Зинтир и вовсе смотрела на Аскера как на неземное существо. В ее голове не укладывалось, как можно совершить столько славных дел за день и ночь.

В Виреон-Зор они явились в шесть часов вечера. К королю удалось попасть не сразу: придворные, едва завидев героев, кинулись выражать им свое восхищение. Аскер принимал поздравления с серьезным и сосредоточенным видом — отчасти потому, что чувствовал их фальшь, отчасти оттого, что уже пресытился всем этим. Моори сиял, как новая атра, но все больше молчал, видя, как реагирует на поздравления Аскер.

Среди толпы придворных мелькнула худая фигура Эдельрива. Протиснувшись вперед, он приветствовал друзей самым обычным образом, ни словом не обмолвившись о том, как они героически вели себя в Пилоре и на острове, или о чем-нибудь другом в этом же духе, а сказал лишь:

— Господа, король желает видеть вас.

Аскер взглядом поблагодарил Эдельрива за избавление от докучливых придворных, и они с Моори последовали за ним в королевский кабинет.

— Господа, я горжусь вами! — сказал король, едва они вошли.

Аскер поклонился.

— Ради процветания и славы Эстореи мы способны на все, — торжественно сказал он.

— Вы оказали королевству огромную услугу, — продолжал король. Похоже было на то, что сегодня у него было настроение поораторствовать. — Оба коменданта пишут, что дела идут как нельзя лучше. Те войска, которые мы им послали, прочно закрепились на месте и обживают Фан-Суор. Позавчерашняя атака аргеленского флота была успешно отбита. Враг хотел победить нас сходу, но это им не удалось! Теперь предстоит длительная борьба.

Аскер слушал короля вполуха, обратив внимание только на те его слова, которые относились к аргеленской атаке вечером того дня, утром которого они с Моори покинули остров. Аскера больше беспокоило другое, а именно запах духов, витавший в кабинете. Этот запах Аскер помнил очень хорошо, потому что чутко реагировал на любые запахи. Сладкий, густой, казавшийся Аскеру тошнотворным, он всегда преследовал его, когда рядом появлялась Фаэслер Сарголо. Значит, она была здесь, в королевском кабинете, не далее как полчаса назад, и была долго, раз запах ее духов витал по всей комнате. Да, несомненно, за эти шесть дней, пока Аскера не было в столице, она сумела восстановить расположение короля! Ах, так!

«Предстоит борьба, — подумал Аскер, — и мы еще посмотрим, чья возьмет!»

Аскера вывел из задумчивости Моори, который потихоньку толкал его в спину.

— Аскер, почему ты не улыбаешься? — спрашивал король. — Ты не рад своим успехам?

Аскер расслышал только конец вопроса, и сказал то, что было у него в тот момент на уме:

— Предстоит борьба, мой король, и мы еще посмотрим, чья возьмет.

— Вот именно, Аскер! — подхватил король. — Впереди война, которую еще надо выиграть, но если и дальше будет так, как вначале, то я не сомневаюсь в успехе.

У Аскера отлегло от сердца, и он немедленно обругал себя за невнимательность. Быть невнимательным с королем означало самому копать себе яму.

— Аскер, надо поднять настроение народу, отпраздновать первую победу, — сказал король. — Устроим праздник, чтобы аж небу жарко стало, чтобы наши враги скрипели зубами от злости!

— Великолепная мысль, мой король! — сказал Аскер, подумав, что те деньги, которые будут потрачены на празднование, неплохо потратить хотя бы даже на закупку недостающего зерна. Но, не будучи полным идиотом, вслух он этого не сказал.

Король был в восторге от своей идеи и, долго не мешкая, назначил бал во дворце на семь часов вечера следующего дня. Церемониймейстеру Суарону пришлось изрядно попотеть, чтобы исполнить повеление короля как следует: времени было в обрез. Надо было подготовить дворец, позаботиться об угощении и музыке для аристократии, а для простого народа на Дворцовой площади собирались накрыть длинные столы и устроить пир за счет королевской казны. Закипели приготовления: во дворце все мыли, чистили, натирали полы, двигали мебель, вытряхивали ковры, проветривали закрытые до сих пор подвалы. К Дворцовой площади подъезжали телеги с досками, грузчики сгружали доски прямо на мостовую, а затем целая армия плотников сколачивала из них столы. Над городом стоял густой аромат стряпни: всем поварам нашлась работа, и они вытаскивали из кладовых свои запасы. Продукты подвозили из ближайших деревень целые караваны возов; дороги были забиты до отказа.

Покинув дворец, чтобы не путаться под ногами у мечущихся слуг, Аскер и Моори отправились домой. Но и здесь их ожидал сюрприз. Дело в том, что Аскер, уезжая в Пилор, выразил Линекору некоторые пожелания относительно внутренней переделки особняка, особенно по поводу «этих чертовых зеркал», которых там было гораздо больше, чем достаточно. В отсутствие Аскера Линекор нанял мастеров, которые должны были этим заняться, и большая часть работы была уже проделана. В интерьере нижнего этажа не осталось ни одного зеркала, и на их месте зияли пустые дыры. Заскочив домой с дороги, друзья не имели времени, чтобы обращать внимание на такие мелочи, а рабочие в то время как раз ушли на обеденный перерыв, так что на первый взгляд в доме все было тихо и спокойно. Теперь же целая армия краснодеревщиков, каменщиков и обойщиков трудилась по всему дому, заделывая дыры от изъятых зеркал и производя при этом невероятный шум и грохот.

— Как хорошо вернуться домой с дороги… — пробормотал Аскер. — Линекор, что у нас творится?

— Ремонт, господин, — ответил дворецкий. — Вы же сами желали, чтобы в доме не оставалось ни одного чертового зеркала.

— Линекор, я погорячился! — выпалил Аскер и стремглав кинулся в кабинет, где в углу висело огромное зеркало во весь рост. Он как раз успел к тому моменту, когда рабочие снимали его со стены.

— Одно оставьте! — завопил он, хватаясь за зеркало. Увидев недоуменные и сочувственные взгляды рабочих, он поспешил объяснить:

— Я хозяин этого особняка.

Рабочие облегченно вздохнули, поняв, что это не какой-нибудь псих, а даже если и псих, то такой, который им заплатит, и водрузили зеркало на место.

— Остальные убирать? — осведомился один мастер, указывая на «уголок красоты», устроенный в другом углу покойной королевой.

— Убирайте, — кивнул Аскер, присаживаясь на угол стола. Стол был единственным местом в этой комнате, возле которого не суетились рабочие. Аскер уцепился за его край, как за последнюю опору, и стал рассматривать картину погрома.

Под окном рабочие отдирали плинтус, в который было вделано узкое длинное зеркальце. Один рабочий уперся ногой в стену, рванул плинтус на себя — и вдруг та часть стены, куда он упирался, отъехала в сторону, открыв пустоту.

«Тайник», — догадался Аскер. Для него в этом не было ничего удивительного: он считал, что в любом кабинете непременно есть тайник, и то, что теперь он обнаружен, было вполне закономерно.

Аскер отогнал рабочих от тайника и, пошарив там как следует, выудил пачку писем, перевязанных розовой ленточкой. Приказав рабочим оставить тайник в покое и переключить свою энергию на что-либо более полезное, он спустился в сад и, уединившись на скамейке под разлогой глионой, развязал ленточку.

Это были письма Дервиалиса к королеве Эгретте. Прочитав первые строки, где Дервиалис именовал свою государыню лапочкой и пупсиком, Аскер понял, что письма были не совсем официальные. Дальше вперемежку с дворцовыми сплетнями и интригами шли нежные признания и отвратительные стихи со множеством грамматических ошибок. Чтение напоминало Аскеру скачку с препятствиями: все вроде бы ничего — до очередной ошибки, причем ошибки эти были настолько грубыми, что потихоньку выводили Аскера из душевного равновесия. Но он усилием воли взял себя в руки и продолжал чтение.

Оно его не разочаровало. В письмах содержалось множество сведений относительно жизни двора трехлетней давности, и это помогло Аскеру лучше понять многое из того, что происходило сейчас. Но самое главное — по этим письмам Аскер мог судить об их авторе, Дервиалисе. Это было бесценно, потому что, поняв Дервиалиса, он смог бы предугадывать его поведение и предупреждать нежелательные для себя события. Поэтому Аскер набросился на письма с удвоенной энергией, перечитывая их по несколько раз и делая для себя все возможные выводы.

Давно зашло солнце и взошла луна, раскрылись ночные цветы, источая сладостный аромат, и птицы в кронах деревьев завели свои песни. Но Аскер ничего этого не замечал. Сбегав за фонарем, он продолжал сидеть под глионой, распутывая дворцовые интриги и за этим совершенно не видя, как прекрасна майская ночь, созданная для истомы и страсти. И это несмотря на то, что письма, которые он читал, были наполовину любовными и могли настроить на романтический лад кого угодно.

Зато другие не были столь слепы. Черноокая Фаэслер вновь царила в сердце короля, торжествуя победу. Подставляя бархатную шею под его поцелуи, она ослепительно улыбалась, преисполненная сознания своего могущества.

— Мой король, — нежно говорила она тающему как воск Аолану, — моя любовь к вам не имеет границ. Мое самое заветное желание — всегда быть с вами рядом, помогать вам советами, идти с вами по вашему нелегкому жизненному пути и делить все тяготы управления государством.

— О Фаэслер! — отвечал король прерывающимся голосом. — Вы достойны быть королевой! Как бы я был счастлив, если бы было возможно соединить наши судьбы, но эти ужасные министры — вы же знаете, они забрали у меня половину моей власти, и они ни за что этого не допустят!

— Прошу вас, мой король не огорчайтесь, - умоляла его Фаэслер, — это разрывает мне сердце! Нет, я недостойна требовать так много, я прошу лишь об одном: позволить мне всегда быть рядом с вами.

В самом деле, такая малость! То, о чем просила эта куртизанка, было величайшей милостью, какую может оказать король одному из своих подданных. За право находиться при королевской особе велись и будут вестись кровавые баталии, жертвой в которых становится менее хитрый, коварный и удачливый. Чтобы убрать соперника, годится и клевета, и яд, и удар кинжалом из-за угла, и ворожба. Но даже все это подчас не помогает честолюбивым придворным: обычно король, постоянно видя возле себя одно и то же лицо, пресыщается его присутствием, и тогда вернуть королевскую милость не может ничто. В лучшем случае надоевшего фаворита отправляют куда-нибудь подальше, а в худшем — туда, откуда еще никто не возвращался, — на тот свет.

Но король не думал об этом. Сегодня будуар госпожи Фаэслер Сарголо казался ему самым прекрасным местом на свете, а все, что происходило за его стенами, в этот момент для короля не существовало.

— Завтра будет бал, — говорил он, — и можете считать, моя дорогая Фаэслер, что он дан в вашу честь.

Да, Фаэслер вскружила королю голову настолько, что он начинал говорить бестактные вещи. Грудь куртизанки словно пронзили кинжалом: король задел ее самое больное место. Ни на минуту Фаэслер не забывала о том, по какому случаю дан бал. Почему, почему король даже теперь говорит об этом выскочке, который неизвестно каким образом нашел единственное слабое место в обороне Фан-Суор и выкурил оттуда аргеленцев, который на время заставил ее почувствовать свою уязвимость, заняв ее место возле короля, который, наконец, игнорировал те знаки внимания, которые она ему оказывала в надежде завлечь его в свои сети? Он, везде он, везде непобедимая Фаэслер на него натыкается и бывает вынуждена ждать, пока он сам не соизволит отойти в сторону!

— Что с вами, Фаэслер? — услышала она встревоженный голос короля словно откуда-то издалека, с границ своего сознания. — На вас просто лица нет! Неужели я вас чем-нибудь огорчил?

Королю нельзя говорить, что он вас чем-нибудь огорчил.

— Нет, мой король, — ответила Фаэслер, овладев собой. — Но одна мысль омрачает мое счастье…

— Какая же мысль?

Надо было говорить осторожно и не слишком резко. Фаэслер уже и сама себе удивлялась: почему она так злится на этого Аскера? Все в ее руках, и она сделает с ним все, что захочет, — не тем способом, так другим.

— Всем известно, мой король, каким образом крепость Фан-Суор снова стала нашей, — начала она издалека. — Комендантом крепости стал господин Каленсор, заслуженный офицер и доблестный воин. В то же время господин Аскер, который, как мне кажется, значительно больше посодействовал захвату Фан-Суор, никак не вознагражден.

— Вы слишком торопитесь, Фаэслер, — улыбнулся король. — Завтра я собираюсь достойно наградить господина Аскера. Обещаю вам, это будет богатая награда.

— Богатая? О, мой король, судя по тому, что я знаю о господине Аскере, а знаю я, увы, немного, — он равнодушно относится к богатству, а вот слава — это как раз то, что ему нужно.

— Ему будут оказаны почести, достойные героя.

— Этого недостаточно, мой король. Я имею ввиду, что господина Аскера следует назначить комендантом Фан-Суор. Поверьте мне, для него это будет лучшая награда.

«Пусть король зашлет его в эту дыру, — думала Фаэслер, — подальше от себя, поближе к вражеским мечам и стрелам. Да, остров Заклятый — самое подходящее место для этого выскочки!»

— Вы великолепны, моя дорогая Фаэслер! — воскликнул король, целуя ей руки. — Вы действительно умеете оценить каждого по достоинству и наградить его соответственно его запросам. Ваши советы бесценны для меня! Я назначу Аскера комендантом.

Фаэслер усмехнулась. Дело было сделано.

Глава 14

С самого утра Виреон-Зор гудел, как переполненный улей. Слуги сбились с ног, готовя дворец к празднику и поднимая невообразимый шум. Кругом раздавался звон посуды, грохот передвигаемой мебели и сердитые окрики. Невыспавшийся король ругал на чем свет стоит своих лакеев, которые его одевали. Аолан, хоть и был тюфяком по натуре и до самого обеда расхаживал в ночной рубашке, на балы одевался со всем тщанием записного франта. Примеряя то один, то другой наряд, на надевание которых уходило не меньше получаса, он придирчиво осматривал себя в зеркало со всех сторон и, в конце концов недовольно мотнув головой, приказывал принести следующий. Лакеи повиновались с покорной обреченностью, закатывая глаза всякий раз, когда король не мог их видеть.

При появлении Аскера в сопровождении Моори настроение короля несколько улучшилось. Улыбнувшись им навстречу, король сказал капризным тоном:

— Посмотри, Аскер, на это убожество! Совершенно нечего надеть! Все на мне сидит как-то мешком, в плечах обвисает, в животе узко — кошмар! Это не одежда, а тряпье какое-то! Сейчас, знаешь, стали шить в талию, и я заказал себе несколько костюмов, но… Нет, ты только посмотри! Сам-то я уже не могу на это смотреть!

Аскер наклонил голову и, обойдя короля кругом, осмотрел его со всех сторон. Картина и впрямь была безрадостная: портные постарались на славу, но одежда сидела на короле, как на гропале — буистанское седло. Приталенные костюмы с превеликим трудом застегивались на том месте, где у всех нормальных авринов находится талия. У короля таковой не было, и, как он ни втягивал свой могучий живот, пуговицы ежесекундно грозили отлететь. Мода, которую он, Аскер, спровоцировал своим нарядом, была не на пользу короля — лежебоки и обжоры.

— Да, вы правы, мой король, — сказал Аскер, завершив осмотр, — одежда не сидит. Но эту проблему, пожалуй, можно решить… Есть ли поблизости кусок ткани поплотнее и крепкий шнур с железными наконечниками?

Король мигнул лакеям, и они в мгновение ока принесли требуемое.

Аскер, сложив из ткани внушительных размеров прямоугольник, обернул его вокруг королевского корпуса, попрокалывал на месте стыка дырки и стянул края шнурком. Попросив короля втянуть живот, он дернул как следует за концы шнура и надежно завязал их на спине. Края ткани, не сходившиеся перед этим на ширину ладони, теперь сомкнулись, стянув туловище короля посередине.

— Вот и готово, мой король, — сказал Аскер, любуясь своей работой.

— Аскер, что ты со мной сделал?! — завопил король. — Я не могу вздохнуть! И мой завтрак уже у меня во рту!

— Зато какая талия, — усмехнулся Аскер, — просто загляденье. Господа, примерьте на короля этот костюм.

Лакеи подхватили тот костюм, на который им указал Аскер, и одели его на короля.

— Ну вот, мой король, теперь совсем другое дело. Посмотрите, как он сидит, — точно по фигуре.

Король посмотрелся в зеркало. В самом деле, это зрелище было куда лучше предыдущего: он словно помолодел лет на двадцать, подтянулся, похорошел. Но живот! Дышать было невозможно, желудок полез куда-то вверх, а о том, чтобы наклониться, и речи не было.

Король беспомощно посмотрел на Аскера.

— Что мне делать, Аскер? Вид, конечно, получше, но такие неудобства…

— Решать вам, мой король, — развел руками Аскер, — я могу лишь советовать. И мой совет — все же пренебречь неудобствами.

Король обреченно вздохнул.

— Красота требует жертв, — сказал он.

Так в Скаргиаре появились корсеты.

К четырем часам пополудни все приготовления были завершены. Виреон-Зор сиял, начищенный до блеска, поражая убранством залов и комнат. Сотни свечей и ламп озаряли все его сокровища, вытащенные из сундуков ради сегодняшнего праздника. Натертые, как зеркало, полы отражали до мельчайших деталей великолепие дворцовых интерьеров, и всякому, кто ступал по ним, казалось, что он ступает по водной глади. По всему дворцу звучали птичьи трели, отражаясь от резных потолков и отдаваясь эхом в залах. Повернувшее к закату солнце робко заглядывало в окна, дивясь богатству и изысканности эсторейского королевского двора.

Одна за другой подъезжали раззолоченные кареты к крыльцу дворца, и пышные придворные, слепя глаза простого народа блеском драгоценностей и переливами атласа и парчи, поднимались по главной лестнице и исчезали в потоке света, льющемся из дверей.

Аскер вошел в Церемониальную анфиладу за королем, который едва дышал в своем модном одеянии. Потоки света, заливавшие дворец, слепили Аскеру глаза, но он по-геройски нес свою голову высоко поднятой. Его стан был натянут, точно струна, и со стороны казалось, что еще немного — и он зашагает по воздуху. Болезненно щурясь, Аскер свысока разглядывал придворных, которые уже собрались в зале и по обыкновению оживленно беседовали друг с другом. Завидев короля, они почтительно, в пояс кланялись ему, а затем отворачивались, возвращаясь к своим разговорам, словно ничего важнее на свете не было. Таковы были правила: пока король не обратится к придворному, тот не имеет права заговаривать с ним. Король же пока шел вперед, сохраняя молчание, и не поворачивал головы ни направо, ни налево, кляня в душе одежду, сдавившую его тело. Он искал взглядом Фаэслер Сарголо, но ее пока нигде не было видно.

В Тронном Зале все было готово для праздничного пира. Поперек зала стояли столы, уставленные винами и холодными закусками, источавшими бесподобные ароматы. Придворные то и дело поглядывали на яства и нервно облизывались, ожидая начала пира.

— Совсем как дикие звери, — сказал Аскер, указывая на них Моори. Сам-то он был равнодушен к еде и выпивке и смотрел на придворных с презрением.

Но Моори не разделял мнения Аскера.

— Скорей бы уже начинали, а то у меня от всех этих запахов кружится голова. Как ты можешь спокойно смотреть на все это, Лио? Я вижу здесь на столах такие блюда, которые у нас в Байоре не то что приготовить, а и назвать-то не умеют. Почему король не дает сигнала к началу?

— А куда ему торопиться? — усмехнулся Аскер. — Ты сам видел, какую удавку я на него надел для стройности, так что он теперь и кусочка в рот не сможет положить. И потом, не все еще в сборе.

— А кого нет? — спросил Моори, оглядываясь. — Здесь все министры, кроме Ринара, но я слышал, что у него приступ язвы, которую он нажил в молодости неумеренным употреблением спиртного, так что его и ждать-то нечего.

— Друг мой, — мрачно улыбнулся Аскер, — здесь нет Фаэслер Сарголо, без которой ничего не начнут. Король может начать пир без Ринара, без Дервиалиса, даже без виновника торжества, то есть меня, — без кого угодно, но не без нее. Она, вероятно, потому и опаздывает, чтобы показать всем свое влияние.

Не успел Аскер договорить, как сам предмет разговора появился в дверях Тронного Зала, сверкая шитьем алого парчового платья, которое облегало фигуру, словно футляр. Волосы Фаэслер были высоко подняты, а отдельные локоны, перевитые бусами, спадали на виски. С десяток чеканных платиновых браслетов охватывали обнаженные руки куртизанки, и платиновый же нагрудник закрывал широкий вырез платья. С воротника спадал полупрозрачный шлейф, волочившийся по земле.

Едва Фаэслер вошла в зал, король направился к ней, не дожидаясь, пока она сама подойдет к нему. Увидев, сколь явно король показывает свое расположение к фаворитке, придворные оживленно зашептались, а у Аскера что-то болезненно кольнуло внутри.

— Приветствую вас, прекраснейшая Фаэслер, — обратился к ней король, едва наклоняя голову в знак приветствия — ровно настолько, насколько позволял корсет. Любое движение давалось королю с трудом: он не мог ни вздохнуть, ни согнуться, но стоически переносил все неудобства, за что и был вознагражден.

— Как вы сегодня великолепно выглядите, мой король! — воскликнула Фаэслер, всплеснув руками. — Вы как будто помолодели! Скажите, где вы достали эликсир, сотворивший это чудо?

Король просиял.

— Дело не в эликсире, это — хитроумное изобретение господина Аскера, такое приспособление… Аскер, где вы? Как оно называется?

Фаэслер заметно покраснела, когда услышала, кто автор королевского омоложения, и недовольно сверкнула глазами в сторону подошедшего Аскера.

— Как называется эта штука, Аскер? — переспросил король.

— Мой король… — начал было Аскер, но Фаэслер не дала ему договорить. Взяв короля за руку, она заглянула ему в глаза и сказала:

— По-моему, пора начинать пир, мой король. Посмотрите, все ваши верные подданные уже в сборе и ждут знака к началу празднества.

— Да, Фаэслер, вы, как всегда, правы, — согласился король. — Так начнем же. Суарон, начинайте!

Церемониймейстер Суарон, облаченный по случаю торжества в белую накидку, расшитую геральдическими гаэрами, вышел на середину Тронного Зала и возвестил:

— Слушайте, эстеане! Всемилостивейший господин ваш, король Эстореи Аолан Валесиар повелел устроить празднество в честь взятия крепости Фан-Суор, что на острове Заклятом. Да поразит и впредь эсторейская длань недругов наших, как ныне, и да возвеселятся наши сердца! За столы, господа!

Придворных, только и ждавших этого момента, не надо было просить дважды. Пестрая толпа потоком устремилась к столам, занимая места согласно чину и положению при дворе. Специально приставленные аврины следили за соблюдением порядка и показывали придворным их места во избежание досадной неразберихи.

Король посадил Фаэслер по правую руку от себя, на самое почетное после королевского место за столом, а Аскера — по левую, хотя именно Аскер был главным виновником торжества, а Фаэслер не имела к взятию Фан-Суор ни малейшего отношения. Скрепя сердце, Аскер занял свое место и огляделся. Слева от него сидел министр финансов Галор.

— Приветствую вас, господин Галор, — сказал Аскер, наклонив голову и изобразив на лице вежливую и холодную улыбку, как и принято при дворе.

— Здравствуйте, господин Аскер, — ответил Галор, улыбнувшись подобным же образом.

— Я вижу, среди нас нет господина Ринара. Вы не знаете, что с ним, господин Галор? — спросил Аскер, изобразив обеспокоенность.

— Ах, вы знаете, господину Ринару нездоровится еще со вчерашнего вечера, и потому он не смог прийти, — сказал Галор с сокрушенным видом.

— Какая жалость! — покачал головой Аскер, изобразив участие. — Нам будет так недоставать его сегодня!

Сколь фальшивы чувства придворных! Тот, кто умеет лучше всех притворяться, достигает наибольшего успеха и, обласканный милостями короля, вызывает зависть окружающих.

Аскер поискал глазами Моори, которого посадили за другим столом, соответственно его скромному положению. Моори сидел вполоборота к своей соседке, дочери начальника округа северного предместья, и сдержанно отвечал на ее расспросы, а она щебетала, точно птичка, ни на минуту не умолкая. Наваленная изрядной горой еда в тарелке Моори была нетронута: видно было, что он изо всех сил старается быть вежливым со своей собеседницей, хотя это ему и нелегко дается.

Аскер улыбнулся. Он ничем не мог помочь Моори, сидя так далеко от него. Хотя… Дочь начальника округа, вдруг почувствовав дикий приступ голода, уткнулась в свою тарелку и принялась уминать ее содержимое. Моори сперва недоуменно уставился на нее, но потом перехватил взгляд Аскера и, хлопнув себя по лбу, послал ему благодарную улыбку.

Когда пирующие утолили первый голод, король поднялся с места и сказал:

— Господа! Сегодня мы собрались здесь, чтобы отметить важное событие — взятие крепости Фан-Суор. Это великая победа в той войне, которую мы ведем с Аргеленом в течение многих веков. Фан-Суор — важный стратегический пункт, это твердыня, владение которой сулит Эсторее немалые выгоды. Она была построена королем Фуэреном Валесиаром в… в…

— В две тысячи сто девятнадцатом году, — подсказал королю Дервиалис, сидевший справа от Фаэслер Сарголо.

— Да… Так вот, на протяжении всего своего существования крепость переходила из рук в руки, пока три дня назад над ее башнями не взвился вновь эсторейский стяг. Возблагодарим же богов за то, что они даровали нам эту победу! Благодарим Нура, который стал на нашу сторону в битве и помогал эсторейским мечам и стрелам разить противника. Благодарим Матену, которая в самый ответственный миг погасила луну, лишив аргеленских дозорных возможности видеть. Господа, среди нас находится аврин, чьим мольбам вняла небесная богиня. Аскер, мы приветствуем вас!

Аскер поднялся, кланяясь во все стороны.

— Да здравствует господин Аскер! — закричали придворные. — Да будет Матена благосклонна к нему и ко всем нам! Да пошлют боги господину Аскеру долгую и славную жизнь, да окажут ему все милости!

Аскер посмотрел вокруг. Вопящие рты, горящие глаза… Каждый стремился показать окружающим, как он славит господина Аскера, выражая свои верноподданнические чувства и уважение тому, кто сейчас в фаворе. Пусть король видит, как они любят его любимца! И так до тех пор, пока он не перестанет им быть.

Все министры во главе с Дервиалисом и Галором надрывали глотки, выкрикивая благие пожелания, отчего у Аскера закладывало уши. Фаэслер же не кричала, а только улыбалась, вежливо и пресно. Любовница короля могла себе это позволить.

— Господа, прошу тишины! — хлопнул в ладоши король. — У вас еще будет время поздравить господина Аскера с успехом. А сейчас я хочу объявить о награде, которую заслужил наш герой.

По правде говоря, Аскер не рассчитывал ни на какую награду, — единственным его желанием было убраться подальше из этого дурдома. Но король желал наградить его, и ему следовало подчиниться.

Король поднял хрустальный кубок с эмблемами дома Валесиаров, предназначенный именно для такого момента. Этот кубок каждый эсторейский король подавал особо отличившемуся герою в знак своей милости. Итак, король поднял кубок, и тут же к нему подбежал лакей с серебряным кувшином и налил в кубок густую белую жидкость — молоко берке.

Следует сказать, что молока в Скаргиаре пили очень мало, а такие излишества, как масло и сметану, употребляли только в медицинских целях. Гропалы, главный источник шерсти и мяса, давали молока ровно столько, чтобы выкормить своих детенышей, но все же немного молока от них можно было получить. Другое дело — берке: гордые, осторожные и привязанные лишь к своим хозяевам, они зачастую не подпускали авринов к своим детенышам, а выдоить молоко у своенравной кобылицы было посложнее, чем сразиться с дюжиной воинов. Так что молоко берке было редкостью, достойной стола монархов, и то лишь по большим праздникам.

Протянув наполненный кубок Аскеру, король сказал:

— Я долго думал, как наградить тебя, Аскер, и понял: ты рожден для славных дел. Я награжу тебя не драгоценными камнями, не золотом и платиной, не дворцами и угодьями, а постом, на котором ты, без сомнения, стократно умножишь свою славу и славу Эстореи.

«Что же это за пост? — подумал Аскер. — Ринар, в самом деле, болен, но он еще не умирает».

— Лио Фархан Аскер, — напыщенно произнес король, — ты назначаешься комендантом отвоеванной тобой крепости Фан-Суор.

— Как?! — вырвалось у Аскера. — Ведь у крепости уже есть комендант — господин Каленсор. Он потрудился для захвата крепости больше, чем я, и у него больше опыта в военном деле!

— Ну-у, — протянул король, — о том, кто больше потрудился для захвата крепости, предоставь судить мне, а о том, что у тебя мало опыта, не волнуйся: я же вижу, как ты быстро всему учишься.

«Значит, я должен буду покинуть дворец, — с досадой и горечью подумал Аскер, — и торчать в крепости среди морских туманов. Через две недели король выкинет меня из головы и будет вспоминать лишь тогда, когда положение на фронте станет угрожающим. Слава!.. Какая еще слава? В Фан-Суор у меня не будет никаких шансов добиться успеха: у Аргелена слишком сильная армия, да и, сидя безвылазно в крепости, я ничего не смогу сделать.

Кто же дал королю такой добрый совет? Понятно, не Дервиалис: он не станет отдавать своему недругу часть воинской власти. Это и не Ринар: он валяется дома со своей язвой и не способен к решительным действиям. Сезирель? Ранатра и все ее черти! Вот подходящий кандидат! Напрасно надеяться, что он забудет о том, как сияла статуя Матены от моего прикосновения. Я — прямая угроза для него, и он не станет ждать, пока я войду в силу при дворе. Что же теперь делать?»

Все то, что заняло столько места на бумаге, пронеслось в мозгу Аскера за единый миг. Судорожно сжав кубок, Аскер оглянулся кругом. Все взоры были устремлены на него. Сезирель сидел, словно каменное изваяние, хитро улыбаясь и прищурив левый глаз. Аскер незамедлительно залез к нему в мозги, но там было только: «Кажется, я переел сегодня. Надо будет сесть на диету».

Раздосадованный на заботы Сезиреля лишь о своем желудке, Аскер обернулся к королю. Тот стоял, облокотившись о стол, и выжидательно смотрел на Аскера. Пауза затягивалась.

— Я понимаю, — сказал король, прервав краткий миг молчания, — эта новость неожиданна для тебя, Аскер. Счастье всегда застает нас врасплох, сколько бы мы его ни ждали.

«Тоже мне счастье», — подумал Аскер. — Мой король, — решительно сказал он, — я не могу принять вашу награду. Я недостоин ее. Посмотрите на меня хорошенько: разве могу я, с моей-то комплекцией, стать авторитетом для солдат, которые окажутся у меня под началом? Да меня тошнит от одного только вида крови, а при виде трупа я сразу падаю в обморок! Господин Равалль не хотел пускать меня на остров, и если бы не господин Моори, ноги моей там не было бы! Как только я подумал об аргеленских мечах, мне сделалось дурно, но я должен был туда поехать, потому что я один знал, где находится подземный тоннель. Всемогущая Матена зло подшутила надо мной, открыв эту тайну мне, когда кругом было сколько угодно более достойных личностей! Это все — одно большое недоразумение!

Аскер разошелся не на шутку. Он выдвигал в свой адрес все новые уничтожительные аргументы, впившись в короля взглядом, красноречиво говорившим: «Разве ж это неправда?!» И чем дальше он говорил, тем больше понимал, что это становится просто смешно. Он не понимал, почему придворные не смеются над ним, рискнувшим заняться самобичеванием, в то время как все остальные из шкуры вон лезли, чтобы казаться добродетельнее, чем на самом деле.

Но придворные не смеялись. При дворе существовало негласное правило — ни в коем случае не говорить королю «нет», что бы ни случилось. Даже Ринар, Дервиалис и Сезирель, как они ни презирали короля, неукоснительно соблюдали это правило. Аскер его нарушил. И теперь придворные с замиранием сердца ждали, что король покарает наглеца. За такое вопиющее нарушение этикета любой король должен был бы обрушить на голову святотатца всю мощь своей королевской власти.

Но только не король Аолан. Потому что он был Тюфяком.

— Да, да… Ты прав, Аскер: тебе нечего делать в Фан-Суор, — пробормотал он. — В столице и вправду безопаснее. Я и сам так думаю. Пусть те, кто гонится за ратной славой, лезут на рожон, а мы с тобой вдвоем будем сидеть здесь, в Паореле.

Придворные ахнули. Такого они не ожидали даже от Тюфяка. Согласившись с доводами Аскера, он тем самым расписался под всем, что тут Аскер про себя наговорил.

«Замечательно, — удовлетворенно подумал Аскер. — Тюфяк, ты — самый лучший из королей и самый глупый! Теперь ни одна живая душа не посмеет упрекнуть меня в трусости или в чем либо еще, раз сам король того же мнения!»

Аскер обвел взглядом собравшихся, приняв самый гордый вид, гласивший: «Посмотрите, какое я ничтожество и как я этим горжусь!» Он столкнулся с недоуменными глазами Моори, который жизни не мыслил без ратных подвигов, и с усмешкой подумал, что позже он с ним разберется и все ему объяснит. Обведя полный круг, он остановил свой взгляд на Сезиреле. По лицу министра культов и религий нельзя было сказать, что он недоволен случившимся. «Нет, все-таки я переел», — думал он.

«Да что же это такое?! — возмутился Аскер. — Похоже на то, что сегодня Сезирель состоит из одного большого желудка и ни о чем другом просто не может думать!»

Его триумф был несколько испорчен.

«А если это не он, то кто же тогда? Но ведь я не могу проверять их всех подряд, в конце концов!» — подумал он с досадой.

— Господа, сегодня для вашего увеселения играют лучшие музыканты Эстореи! — возвестил церемониймейстер Суарон.

Заиграла веселая музыка, от которой ноги сами понесли придворных танцевать. Торжественная обстановка застолья сменилась игривой атмосферой флирта и танцев, и за столом остались лишь те, кто предпочитал застолье прочим развлечениям. Аскер, как мы уже знаем, не принадлежал к любителям поесть. Едва был дан сигнал к началу танцев, он встал из-за стола и направился в Зал Доблести, где играл оркестр.

— Лио, что ты сделал? — дернул его за рукав Моори, вышедший следом. — Как ты мог отказаться от поста коменданта? У тебя была бы власть, были бы солдаты! Вместо всего этого ты себя опозорил, оклеветав с головы до ног! Тебе так хочется остаться во дворце, где твоя судьба зависит от того, с какой ноги встал король?

— А в Фан-Суор моя судьба зависела бы от того, с какой ноги встал господин Дервиалис, который — заметь — относится ко мне гораздо хуже, чем король. Говоришь, я себя опозорил? Тогда почему никто не бежит ко мне с полными руками гнилой пины, чтобы закидать меня? Ты ничего не понял, Эрл, — Аскер развел руками и покачал головой. — Вон твоя соседка по столу подпирает стену. Если ты не проявишь инициативу, то танцевать ее поведет кто-нибудь другой.

Моори взглянул в ту сторону, куда указывал Аскер, охнул и помчался вперед, как раз успев проскочить перед каким-то придворным, который направлялся в ту же сторону и с теми же намерениями.

Из Тронного Зала раздался взрыв дикого хохота. Аскер оглянулся. Там, сидя за столом, окруженный кавалерами и дамами, Дервиалис рассказывал анекдоты сомнительного содержания. Советник по торговле Фогеналь время от времени подливал ему в бокал вина, которое Дервиалис тут же отправлял себе в рот, отчего слова, которые небрежно вываливались из его рта, выглядели слегка изжеванными. При каждом новом речевом ляпсусе подвыпившие придворные закатывали глаза и оглашали помещение дружным гоготом. Аскер с отвращением отвернулся.

Перед ним стояла Фаэслер.

— Весело у нас сегодня, — сказала она, всем своим видом показывая, что такое веселье ей не по душе.

— А где король? — машинально спросил Аскер.

— Ему сегодня что-то нездоровится, — ответила Фаэслер, — он и за столом почти ничего не ел. Он ушел к себе.

— Ах, ну да, конечно же, — улыбнулся Аскер, в душе пожалев короля, который принес в жертву красоте свой хороший аппетит.

— Что «ну да»? — удивилась Фаэслер, еще ничего не знавшая о корсете.

— Да так, ничего… — замялся Аскер. — Утром король говорил мне, что он неважно себя чувствует.

— Господин Аскер, — начала Фаэслер тоном, которым меняют тему разговора, — я восхищена вашей сегодняшней речью. О, не подумайте, что я хочу подтрунить над вами, — нет, напротив, я прекрасно понимаю ваши мотивы. Только величайшие скромность и благородство могли заставить вас совершить такой поступок. Я уверена, что вы смотрелись бы на должности отвоеванной вами крепости гораздо лучше, чем господин Каленсор, но вы не хотели отнимать у него этот пост, на который он, вероятно, рассчитывал. Именно так и поступают настоящие герои!

Вложив в свои слова всю искренность, какая была у нее в запасе, Фаэслер запихала подальше в тайники своей души то разочарование, которое ей пришлось сегодня пережить. Она замолчала, ожидая, что ответит Аскер на ее напыщенную тираду.

Аскер пожал плечами.

— Я поступил так, как поступил бы любой другой на моем месте.

«Я ответил так, как ответил бы любой другой на моем месте», — подумал он про себя.

— Нет, что вы, — улыбнулась Фаэслер, взяв его за руку, — ваш поступок — исключительный. Благородство совсем перевелось при эсторейском дворе, и когда видишь такую широту души, то невольно…

Фаэслер взяла его за другую руку и слегка прижалась к нему, — видимо, тоже невольно. Любой мужчина понял бы столь прозрачный намек, обещавший неземные радости.

— Простите, мне надо идти, — натянуто сказал Аскер, высвобождаясь из объятий куртизанки.

— Но… господин Аскер, — попробовала возразить она, — ведь праздник еще только начинается.

— К сожалению, я не могу здесь дольше оставаться, — сказал Аскер. Это было весьма близко к истине: от всего происходящего у него голова шла кругом. — Желаю приятно провести вечер, госпожа Сарголо.

И, развернувшись, Аскер быстрым шагом покинул зал.

Фаэслер была в бешенстве. Аскер нарушал все ее расчеты. Ее чары, чары первой куртизанки Эстореи, на него не действовали! Он, пожалуй, испугался дальнейшего развития событий, но было совершенно незаметно, чтобы знаки внимания Фаэслер оставили след в его душе. Ко всему прочему, он начал восстанавливать свое влияние на короля, едва приехав из Пилора: король говорит ему о своем плохом самочувствии, тогда как Фаэслер, его наперсница, ничего об этом не знает!

Как ни старалась Фаэслер овладеть собой, но это ей не удалось. Галору, подошедшему пригласить ее потанцевать, Фаэслер ответила, что она сегодня не в форме и что, пожалуй, поедет домой.

Но, невзирая на отсутствие первой красавицы, праздник удался. Было очень весело: приглашенные напились до дурноты, натанцевались до упаду и часам к пяти утра свалились без признаков жизни там, где стояли. Наименее выносливая часть общества к этому времени разъехалась по домам с перспективой проспать сутки кряду, чтобы восстановить силы после такого славного вечера.

Глава 15

Первый советник аргеленской королевы Рамас Эргереб сидел за столом в кабинете своего дворца в Аткаре, столице Аргелена, и читал письмо от своего шпиона при эсторейском дворе, прилетевшее на крыльях гаэра сегодняшней ночью. Шпион писал:

«Король Тюфяк устроил нынче бал по случаю взятия Эстореей крепости Фан-Суор. Это веселье меня чрезвычайно раздражает, но ради славы Аргелена я стерплю это унижение.

В предыдущем письме мною было вам доложено о некоем Аскере, который сумел втереться в доверие короля Тюфяка. Быть может, вам уже известно, что этот Аскер — один из главных виновников нашего поражения на острове Заклятом. Поговаривают, что лунное затмение в ту ночь было делом именно его рук.

Полагаю, мне следует объяснить, почему вы не получали от меня известий раньше. У меня была надежда, что на празднике я смогу поговорить с Аскером лично и выведать у него нужные нам сведения. К моему великому огорчению, этой надежде не суждено было сбыться: Аскер не пил, не танцевал, ни с кем особо не разговаривал, — в общем, вел себя очень осторожно и никого к себе не подпускал. Ушел он с бала очень рано: мне кажется, он что-то подозревает.

Никаких сведений о его прошлом мне узнать не удалось. По столице ходит байка, которую он рассказал Тюфяку, когда тот спросил его о его прошлом, но это не более чем байка, не стоящая даже того, чтобы приводить ее в этом письме. Одно могу сказать точно: Аскер провел некоторое время в Валиравине, причем не без пользы для себя. Он хорошо образован, обучен наукам и обладает живым умом. Этот аврин нужен Аргелену в качестве союзника, иначе он может причинить нам много неприятностей.

Жду ваших указаний, и да благословят боги вас и горячо любимый мною Аргелен».

Эргереб откинулся в кресле, подперев шишковатой рукой подбородок.

«Аскер, Аскер… Похоже, его появление при эсторейском дворе сильно изменило тамошний расклад. Мой шпион уже второй раз упоминает его высокое образование, что вполне естественно, если он жил в Валиравинском монастыре. Но гибкий ум, не менее гибкий, чем язык, — это задатки хорошего дипломата. Что ж, если это настолько серьезно, то мы проверим».

Эргереб пододвинул кресло к столу, взял из стопки листок бумаги и написал следующее:

«Не спускайте глаз с этого Аскера. Приступите к решительным действиям: обработайте его так, как можете только вы. Со своей стороны обещаю пересылать вам все сведения, какие удастся добыть. Желаю успеха».

Вложив письмо в конверт, Эргереб хлопнул в ладоши. В дверях появился слуга.

— Вот, возьмите это и отошлите в Эсторею с тем гаэром, который сидит в клетке из карлиэнового дерева с круглой дверцей, — сказал ему Эргереб, подавая письмо. — Да, и еще: позовите ко мне Зилгура.

Зилгур, секретарь Эргереба по тайным делам или, проще говоря, начальник шпионов Аргелена, всегда был где-нибудь поблизости. Вот и теперь не прошло и десяти минут, как он предстал пред светлые очи своего господина.

— Послушай-ка, Зилгур, — сказал Эргереб, слегка прищурившись. — Тут есть тебе одна работка… При эсторейском дворе объявился некий Аскер, Лио Фархан Аскер, и с его появлением обстановка в Виреон-Зоре несколько изменилась. Узнай о нем все, что сможешь, и доложи мне.

— Слушаюсь, господин, — поклонился Зилгур.

— Да, вот еще даю тебе зацепку: этот Аскер жил в Валиравине, так что прежде всего поищи там. Есть у тебя в Валиравине надежный агент?

— Найдем, господин.

— Вот и ладно. Поторопись: этот Аскер, говорят, остер умом, так чтобы у нас из-за него каких-нибудь неприятностей не вышло.

— Все будет исполнено в кратчайшие сроки, господин.

— Кстати, что там у тебя по поводу того дела?

— Продвигается, господин, причем весьма успешно. Наши броглонские агенты в Айларолле установили, что интересующий нас предмет у короля Лиэрина Клавигера имеется, и теперь идет работа в том направлении, чтобы этот предмет заполучить.

— Хорошо, Зилгур. Если будет что-то новое, — доложи мне. Можешь идти.

Зилгур поклонился и вышел.

«Ну держитесь, эстеане, — подумал Эргереб, прикрыв бледные глаза. — Потеря Фан-Суор — большая потеря для Аргелена, но не она решает исход войны. Мы постараемся ее отбить, но не сейчас, а чуть позже, когда предмет будет доставлен в Аргелен. Ох, не позавидую я тогда тем, кто живет по ту сторону пролива!»

Аргелен готовил Эсторее сокрушительный удар.

Широкими шагами, почти бегом Аскер вышел из дворца и направился к загону. Слуги, в обязанности которых входило подавать экипажи и берке господ к подъезду, не ожидали, что кто-то из придворных пожелает уехать с бала так рано, и при виде Аскера засуетились, выведя Сельфэра из стойла и оседлав в мгновение ока.

Проезжая через Дворцовую площадь, Аскер то и дело должен был останавливаться: вся площадь была заставлена столами, за которыми пировали простые граждане Паорелы. Аврины сновали туда-сюда с подносами, уставленными яствами и вином, отовсюду раздавались застольные песни и здравицы в честь победы Эстореи и того господина, который сделал возможной эту победу. Горожане веселились вовсю, но веселились умеючи: нигде не было видно пьяного лица, за столами царил образцовый порядок. При виде богато одетого всадника на породистом скакуне, с трудом находящего себе дорогу между столами, горожане удивленно оглядывались, но потом приветливо улыбались, давая ему проехать. К счастью, Аскера мало кто знал в лицо, а если кто и знал, то был слишком занят едой или пением, так что ему удалось проехать через площадь неузнанным.

В прилегающих к площади кварталах тоже шло веселье хоть куда: играла музыка, в окнах и по стенам домов горели сотни светильников, народ выходил из душных комнат на воздух и устраивал танцы прямо посреди улицы.

Аскер с трудом замечал, что делается вокруг. Он был настолько поглощен своими мыслями, что вовсе выпустил из рук поводья, и Сельфэр самостоятельно шел вперед, догадавшись, что хозяин направляется домой. Горожане сами расступались перед берке, давая дорогу богатому господину, и ничто не мешало Аскеру предаваться размышлениям.

Сомнений относительно намерений Фаэслер Сарголо у него не возникало. Глупо думать, что она влюблена: она хочет поступить с ним так же, как и с королем, то есть подчинить своему влиянию. Она напрасно на это рассчитывает. Возможно, кто-нибудь другой и клюнул бы на эту приманку, но Аскер воспринимал фаворитку короля не иначе, как свою прямую соперницу, с которой нужно бороться. Сегодня он ясно показал свое невысокое мнение о ней, и теперь можно ожидать, что она поменяет тактику.

Король оставил его при себе. Великолепно. К тому же, в простоте душевной, он дал понять окружающим, что вполне разделяет чувства Аскера по поводу войны. Правда, для этого Аскеру пришлось выставить себя в самом невыгодном свете, и репутация слабонервного труса может держаться за ним еще долгое время, но Аскера это не смущало. Время покажет, какого образа ему следует придерживаться, и он всегда сумеет изменить общественное мнение в свою пользу.

И наконец, самая главная проблема на сегодняшний день: кто посоветовал королю отослать Аскера куда-нибудь подальше, даже ценой передачи ему части военной власти? То, что его недоброжелатель не из военных, было яснее ясного. Но из тех, кто имел влияние на короля, это мог бытькто угодно. Теперь Аскер понимал, что не один Сезирель мог подсунуть королю эту идею; мало того, шестое чувство все больше заставляло Аскера думать, что это сделал не Сезирель. К сожалению, шестое чувство ничего не говорило о том, кто это мог быть.

Аскер почувствовал себя зверем, которого окружили загонщики и который не знает, с какой стороны ожидать нападения. Вот она, придворная жизнь, во всей ее красе! А как хорошо все начиналось!

Но вешать нос еще рано. Настоящие интриганы выходили из гораздо худших переделок, не имея за спиной Сиа и всех знаний, почерпнутых в Валиравине. Кстати, говорят, государственный архив Эстореи, или, как его еще называют, Летописный Амбар, — тоже немалая сокровищница мудрости. Министра культуры туда, несомненно, пустят. Аскер решил наведаться туда в ближайшее время.

Моори пришел под утро, совершенно трезвый, но очень уставший. Зайдя в кабинет и с ходу повалившись в кресло, он сказал:

— Лио, это ужасно.

— Ужасно? — переспросил Аскер, спросонья моргая глазами. — Странно, когда я уходил, все вроде бы складывалось в твою пользу. Неужели твоя соседка по столу оказалась такой ханжой?

— Нет, она не оказалась ханжой, — простонал Моори, — скорее наоборот, я бы сказал, слишком уж не ханжой. У нас в Байоре, да и во всем Гедрайне, нравы куда поскромнее. Она пригласила меня к себе домой, и все такое прочее… Мне даже показалось, что ее отец был этому рад. Если бы это произошло в Гедрайне, отец мигом скрутил бы голову своей не в меру веселой дочери, да и ее кавалеру заодно!

— Ну и проблемы у тебя, Эрл, — фыркнул Аскер. — Это не она — ханжа, а ты.

— Погоди, Лио! Я же не сказал, что это и есть моя проблема! — воскликнул Моори, чуть не плача. — Когда мы приехали к ней домой… и так далее… как ты думаешь, о чем мы говорили?

— Откуда я могу знать? О любви, разумеется!

— Нет, Лио! Мы говорили о тебе! От нее только и слышно было: «Эрл, расскажи мне о своем друге!», «А откуда он родом?», «А какое у него божество-покровитель?», «А какой у него характер?», «А какое у него образование?», «А какие женщины ему нравятся?» Это меня добило!

Моори рыдал.

Аскер не знал, смеяться ли ему или плакать вместе с Моори.

— Не повезло тебе с избранницей, — ответил он, давясь улыбкой. — Эрл, ты не находишь, что после такой веселой ночи тебе не мешало бы выспаться? Иди спать, а когда отдохнешь, мы поищем тебе другую даму сердца.

Моори обреченно вздохнул и поплелся спать, а Аскер, одевшись покрасивее, направился в Виреон-Зор — проведать короля, а потом зайти в государственный архив.

Несмотря на ранний час, король расхаживал по спальне в кружевной ночной рубашке и сладко зевал.

— Я начинаю привыкать к нему, — заявил он вместо приветствия переступившему порог Аскеру.

— К кому, мой король?

— К твоему изобретению, Аскер.

И верно, грандиозный живот короля сегодня не выпирал из-под рубашки так угрожающе, как обычно.

— Это настоящая революция в моде, — продолжал король. — Вчера все, кто меня видел, говорили мне: «Мой король, как вы молодо выглядите!»

— Те, кто говорил это вам, были совершенно правы, мой король, — сказал Аскер, — и мне остается лишь присоединиться к их авторитету.

— Ну полно, Аскер, какой там авторитет! Ты у меня — наивысший авторитет, а эта Фаэслер, которая советовала мне отправить тебя в Фан-Суор комендантом, вместо того, чтобы ты здесь помогал мне своими советами, была не права!

Трудно описать, какое впечатление произвели на Аскера слова короля. У него в мозгу параллельно возникли две мысли совершенно разного характера. Первая гласила: «Ах, так это милейшая госпожа Фаэслер надоумила короля заслать меня к чертям!» Вторая негодовала: «Ну и дурак же ты, мой король, — выдал мне свою фаворитку со всеми потрохами. Как же ты тогда со мной поступишь?»

Но король совершенно не осознавал того, что он сделал. Ему, королю, было все равно, что случится с его любимцами, — лишь бы оставался кто-нибудь один, кому можно было бы пожаловаться на непосильное бремя королевской власти.

Происшедшее совсем выбило Аскера из колеи. Он почувствовал к королю такое отвращение, что понял: если он сейчас не уйдет, то может произойти непоправимое. Поэтому он принял деловой вид и сказал:

— Мой король, ваша милость была столь велика, что вы назначили меня советником по культуре, и я должен произвести смотр государственным архивам, а потому разрешите мне покинуть вас.

Выдав эту канцелярско-придворную фразу, Аскер согнулся в почтительном поклоне.

— Уже уходишь? Ну иди, ревизия государственных архивов — дело важное, — промямлил король, повернувшись всем корпусом так, что корсет затрещал. Сегодня ему было не до Аскера: он привыкал к своему новому одеянию.

Вечерело. Последний луч солнца угас, и лишь золотистая дымка, как воспоминание о последнем дне весны, окутывала темнеющие небеса. На востоке лиловатым светом догорал Терголль, и все, кто в этот вечер находился в море, радостно приветствовали появление своей путеводной звезды.

Аскер разлегся на диване в гостиной в позе, в которой позволено лежать только мраморным статуям. Изогнувшись в талии, он томно подпер правой рукой голову, а левой лениво перелистывал страницы увесистого фолианта в тисненом кожаном переплете. Другими фолиантами, взятыми, как и этот, в Летописном Амбаре, Аскер обложился кругом, разместив толстенные тома под локтем, за спиной, в ногах и даже перед собой на полу. Книга, которую он читал, повествовала о дипломатических отношениях эсторейского двора с Корвелой и попутно давала всеобъемлющие сведения о нравах, обычаях и тайнах королевского двора. Среди них было много таких, о которых даже не подозревали ни Моори, два года прослуживший королевским объездчиком, ни многие из тех, кто поседел на службе династии Клавигеров, — короче говоря, книга была секретная и предназначалась только для внутреннего пользования.

В дверях гостиной появилась голова Линекора.

— Господин, тут одна дама хочет видеть вас, — сообщил он полушепотом.

— Красивая? — осведомился Аскер бесцветным голосом, не отрываясь от книги.

— И богатая, — сказал Линекор с изрядной долей уважения. Похоже, неизвестная дама дала ему денег.

— Ну, зови, — сказал Аскер, не поднимая головы и даже не подумав отложить фолиант в сторону.

Дверь за Линекором закрылась, чтобы снова открыться через минуту, и в гостиную вплыла дама, наполнив комнату сладким ароматом духов.

— Читаете, господин Аскер? — спросил глубокий женский голос.

Не стоило поднимать голову, чтобы узнать этот голос: он принадлежал Фаэслер Сарголо. Но стоило поднять голову, чтобы поприветствовать первую куртизанку Эстореи и фаворитку короля. Аскер оторвался от книги и медленно спустил ноги с дивана.

— Добрый вечер, госпожа Сарголо. Прошу вас, присаживайтесь, — сказал он, собираясь указать на кресло рядом с диваном, но Фаэслер предупредила его жест и села возле него, как бы невзначай задев его колено краем платья.

— Что привело вас ко мне, госпожа Сарголо? — спросил Аскер учтивым тоном.

— Ах, господин Аскер, — томно закатила глаза Фаэслер, откидываясь на спинку дивана и выставляя на обозрение обширное декольте, — я так одинока! Приехав сюда из Артаринора восемь лет назад, я ожидала, что увижу в столице духовную жизнь, полную благородных чувств и возвышенных порывов, которых так жаждала моя душа! Но что же я увидела? Пьянство, обжорство, разврат, кругом грязь и деньги, деньги и грязь, и каждый думает только о себе! Господин Аскер, ведь вы были вчера во дворце на балу, и вы видели, как эти животные развлекаются, словно вчерашний день был последним днем перед концом мира! Вы ушли оттуда, едва закончилась торжественная часть, и как же я вас понимаю! Вам, как и мне, противна эта гнилостная атмосфера, это зловонное болото, в котором плавают они все, плавают и хлебают эту жижу, хлебают с наслаждением! Господин Аскер, я пришла к вам потому, что увидела сходство наших душ, вы для меня — луч света, блеснувший среди кромешной тьмы!

«Как она умно и верно говорит! — подумал Аскер. — Она очень точно подметила мое отношение ко вчерашней оргии, но я, боюсь, слишком явно показал его. Она говорит, что мы — родственные души. Предположим, что это так, и что же дальше?»

— Чем я могу помочь вам, госпожа Сарголо? — спросил он участливо.

Глаза Фаэслер лихорадочно заблестели: она только и ждала этого вопроса.

— Господин Аскер, вы нужны мне, — страстно сказала она, схватив его за руку. — Только с вами я могу отдохнуть душой. Когда мне кажется, что жизнь пуста и бесполезна, одно ваше присутствие рассеивает мои сомнения, и я вновь оживаю.

— А король?

Фаэслер передернуло.

— Не напоминайте мне о нем! Поймите, господин Аскер, это всего лишь способ выжить. Когда я вижу его слащавую рожу, эту тонкую шею… этот живот… ах, ах!..

Фаэслер достала из-за корсажа платок и сделала вид, что вытирает слезы. Аскер, в свою очередь, сделал вид, что глубоко тронут ее горем.

— Простите меня, госпожа Сарголо, если я невольно растравил раны вашей души, — сказал он воркующим, проникновенным голосом.

Оживившиеся интонации Аскера заставили сердце Фаэслер забиться сильнее.

«Он у меня на крючке, — подумала куртизанка, торжествуя. — Победа над ним будет для меня вдвое слаще, чем над кем-либо еще: это такой лакомый кусочек!»

И Фаэслер пустила в ход тяжелую артиллерию.

— Господин Аскер, — сказала она прерывающимся от страсти голосом, — когда я вижу вас, сердце останавливается у меня в груди, радужная пелена застилает глаза!.. Каждый ищет свое счастье, но очень немногим удается его найти. Мне повезло. Я нашла свое счастье, господин Аскер. Моя судьба — вы, только вы можете сделать жизнь для меня на этом свете раем. Мне так немного от вас нужно… о-о…

Она придвинулась к Аскеру так близко, что почти придавила его своим гибким горячим телом. Жаркое дыхание Фаэслер обжигало ему ноздри, а запах ее духов стал почти невыносимым.

«Что-то ее возвышенные порывы приобретают слишком плотскую окраску», — обеспокоенно подумал Аскер. В отношениях полов он был невинен, как младенец, и имел понятие только об их платонической стороне, описанной в немногочисленных романах, на которые ему посчастливилось наткнуться в библиотеке Валиравинского монастыря.

«Она ждет от меня чего-то, — растерянно думал он, — но чего? Боюсь, что я могу узнать это только от нее самой.»

Аскер почувствовал себя так, как уже было однажды при подобных обстоятельствах — на Обходной галерее. Тогда он тоже совершенно не знал, как себя вести, а в сознание Фаэслер ему мешало проникнуть несовершенное владение Сиа. Теперь этого препятствия не существовало.

И Аскер погрузился в пучины души Фаэслер.

Лучше бы он этого не делал.

Но это было неизбежно. Фаэслер так настойчиво преследовала его, что он должен был что-то предпринять, а чтобы заставить ее изменить свое поведение, сначала следовало узнать, что ею движет.

Среди обычных мыслей шикарной женщины о деньгах, нарядах и драгоценностях он увидел вереницу образов всех, с кем Фаэслер столкнулась в жизни, — все ее любовные победы и редкие черные пятнышки неудач на их блистательном фоне. Он узнал, что куртизанка думает обо всех, кто ее окружает, — о слугах, о продавцах, о духовном наставнике, о министрах, о соперницах, о короле. Атларин она уважала и ненавидела, Дервиалиса уважала, к Ринару относилась безразлично, Галора и вовсе не принимала в расчет. Король пользовался ее полным презрением. Сезиреля она сначала просто уважала и, будучи под покровительством Матены, сошлась с ним довольно близко, но не слишком: Сезирель соблюдал жреческие запреты неукоснительно. Но позже, узнав его как следует, Фаэслер стала его бояться. Сезирель видел ее насквозь и знал причины каждого ее шага.

Аскер лихорадочно искал в этой галерее портретов свой образ, разгребая их, как бесполезный мусор, но когда наконец нашел, ему захотелось сгрести все обратно в кучу, чтобы все лишнее, наносное скрыло от него то, что он увидел.

Аскер увидел себя словно в кривом зеркале, но оно искажало не форму, а содержание. Тот, другой каждую секунду своей жизни думал о женщине, и этой женщиной была, конечно же, Фаэслер. Она приказывала ему, а он выполнял все ее желания, как покорный раб, заглядывая в рот своей повелительнице. Аскер шел дальше — и видел, как его искаженное отражение с животной страстью резвится на огромной двуспальной кровати, неистово предается утехам плотской любви и ревет от избытка чувств. Воображение Фаэслер, не скованное ничем, рисовало ему одну за другой картины, ситуации, позы во всех подробностях, срывая малейшие покровы благопристойности, какие еще на нем оставались. И последней в этой веренице шла сцена на диване, на том самом диване, на котором они сейчас сидели. Аскер увидел, как он берет Фаэслер за плечи, притягивает ее к себе, их губы соприкасаются… И мир проваливается в бездну, где не существует ничего, кроме двух жаждущих друг друга тел. Его ноги раздвигаются, и оттуда…

Аскер вскочил, как ужаленный, разом избавившись и от навалившегося тела Фаэслер, и от бесовского наваждения. Кровь билась в висках, грозя порвать вены, а тело тряслось в ледяном ознобе.

— Что с вами, господин Аскер? — спросила Фаэслер, удивленная его поведением. Между этой ее фразой и предыдущей прошло едва ли несколько секунд, и она не понимала, что могло случиться за такой короткий промежуток времени.

Чудовищным усилием воли Аскер взял себя в руки и сказал:

— Простите, госпожа Сарголо, но вам не место в этом доме.

— Господин Аскер, я не понимаю… — начала Фаэслер, но Аскер прервал ее.

— Уходите, — сказал он еще более холодно. — Нам не суждено быть вместе. Мы слишком разные.

Фаэслер пожала плечами и нервной походкой вышла из комнаты. Последнее, что видел Аскер, — это ее искаженное бешенством лицо, которое услужливо отразила полированная дверь.

Совершенно обессиленный, Аскер упал на диван, болезненно прикрыв глаза рукой. Жестокая правда об одной из самых важных сторон в жизни авринов ворвалась в его мозг, бесцеремонно разрушив стройную систему представлений о мире, кропотливо и по кусочкам сложенную за два с небольшим года его жизни.

Вопиющее незнание Аскером самых элементарных вещей объяснялось просто: в Валиравине не нашлось ни одной книги по анатомии, а учитель Кено объяснял течение различных процессов в теле аврина на уровне нематериальных тел, оперируя терминами, которые зачастую были мало применимы к повседневной жизни.

В памяти Аскера сами собой всплывали смешки, шепотки, косые взгляды, бросаемые придворными друг на друга, приглашения прогуляться на Обходную галерею или в какое-нибудь столь же уединенное место, двусмысленные шуточки и полунамеки. Смысл всего этого стал понятен ему только теперь, и — сразу. Аскер схватился за голову. А он еще надеялся найти в этом мире свое место!.. Да куда ему соваться со своей Сиа, если кругом царит атмосфера погони за наслаждениями, пусть зачастую низменными и порочными, но желанными настолько, что аврины едва ли могут думать о чем-либо другом? Весь мир держится на этих незримых связях, все мотивы и поступки в какой-то мере завязаны на влечении полов, которым он, Аскер, так опрометчиво пренебрег. Да его засосет, как засасывает случайно упавший на поверхность болота лист! Его магические способности, его единственная опора в этом мире, будут погублены, стоит ему только поддаться искушению, которое ждет его неизвестно где и в неведомом обличье.

Читая «Историю Скаргиара», Аскер порой недоумевал, какая сила заставляет крепких духом и независимых героев пускаться в дальние странствия по одной лишь прихоти ветреных красавиц. У него в голове не укладывалось, почему короли затевали кровавые войны, победителю которых должна была достаться рука какой-нибудь принцессы. Он понять не мог, ради чего благоразумные политики совершали самые безрассудные и опрометчивые поступки, часто губя свою жизнь и репутацию, — в наказание за ночь, проведенную с женщиной. Аскер, как оказывалось, не знал даже и того, что означало «провести ночь». О, теперь он все знал!

Или думал, что знал.

Аскеру захотелось увидеть тот орган, о существовании которого в своем теле он не подозревал до самого последнего момента. Закрыв глаза, он сосредоточился и внутренним взором заскользил по своему телу, отыскивая то, что его интересовало. Он пока не совсем точно представлял себе, что он должен был увидеть, но зато точно знал, где это находится.

Сделать ревизию своим составляющим для адепта Сиа, начиная со второй ступени, не представляет особого труда. Но Аскер обшарил всю тазовую полость, да еще и не раз, пока не понял, что там что-то не так. Искомый предмет упорно не желал себя обнаруживать.

Слишком много сюрпризов за один вечер… Аскер решил во что бы то ни стало покончить с зыбкой неопределенностью. Он поднялся с дивана и направился к себе в кабинет, где на стене висело пощаженное им при ремонте большое, во весь рост, зеркало. Заперев за собой двери, он пододвинул к зеркалу кресло, сел, или, скорее, упал в него, потому что ноги его не держали, и стал себя исследовать вручную, уже не полагаясь на Сиа. Он перебирал каждую шерстинку, каждую складку кожи с тщательностью, которой позавидовал бы самый скрупулезный анатом.

Увы, несмотря на все старания, признаков мужского пола ему обнаружить не удалось.

Аскер невольно застонал. Комната поплыла у него перед глазами. Те недолгие два года, что он прожил на этом свете, его больше всего занимал вопрос: какое место он занимает в обществе и как достичь большего? Теперь же стало очевидно, что места для него вообще нет. Он — урод, изгой. Единственный такой в Скаргиаре.

Если генетическая природа авринов позволяла им иметь разное количество пальцев, строение конечностей, черепа, не говоря уже о прочих мелких отклонениях, то об аппарате размножения она позаботилась куда как надежнее. Нарушений здесь практически не бывало. В истории Скаргиара зафиксировано несколько уникальных случаев рождения двуполых авринов; появление же бесполого создания было событием поистине невероятным. Это было все равно, как если бы солнце вдруг повернуло свой путь вспять и стало вставать на западе или на юге.

Причина, по которой Аскера приняли за существо мужского пола с самого начала, не была для него тайной. В Скаргиаре твердо укоренилось представление о том, что всякий, у кого отсутствуют грудные молочные железы, — не самка, а следовательно — самец. Монахи Валиравины пошли на поводу у этого мнения и, без особых раздумий назвав Аскера мужским именем, выпустили в свет с этим ярлыком, который дается на всю жизнь и никем не оспаривается. До настоящего момента ни у кого не возникало сомнений по этому поводу — ни у окружающих, ни у него самого.

Но что делать теперь, когда он знает? Он вообще не имеет права называться своим именем, говорить о себе «я сказал, я сделал», а только «я сказало, я сделало»! Оно, лишенное одного из важнейших социальных статусов, презираемое всеми и ненавидимое за свою непохожесть… Аскер вспомнил слова Моори о том, что аврины не любят того, кто от них чем-то отличается. Правда, Моори говорил о превосходстве…

Превосходство… Аскеру припомнилось изречение одного политика… очень ловкого политика… «Если ты чувствуешь, что положение катастрофическое и что беды, навалившиеся на тебя, неодолимы, — значит, пришла пора превращать недостатки в преимущества».

В самом деле, а что он потерял? Он так дорожит своей Сиа и панически боится впасть в искушение? Ну так он в него и не впадет, поскольку для него это — уже не искушение, а пустой звук. Те, остальные, могут сколько угодно обстреливать его пламенными взорами и шептать страстные признания — ему теперь все равно! Ему вообще все равно! Если до сих пор никто не догадался о его особенном свойстве — пусть уж лучше это называется так, то что мешает ему впредь вести себя как ни в чем не бывало и делать вид, что так и должно быть? Пусть это всего лишь мина при плохой игре, но зато какая мина!

Неуязвим!..

Фаэслер Сарголо так настойчиво его добивается… Она думает, что ей под силу свести его с ума, втянуть в свои грязные игры и подчинить своему влиянию? Она коварна и опытна, как истинная куртизанка, и опасна для всякого, на кого пал ее роковой взор. Она хочет его победить? Она, конечно же, мастер на своем поле боя, искушенный в тонкостях игры… Он у нее поучится. Никогда не знаешь наперед, какое умение пригодится тебе в будущем. Но он будет очень осторожен и не ступит на эту скользкую стезю до тех пор, пока не найдет в себе силы активно сопротивляться.

В данный момент Аскер нашел в себе силы посмотреть в глаза своему отражению. Невольно его взгляд перешел на все остальное. Он встал с кресла и гордо выпрямился, откинув назад голову. Какой надменный взгляд из-под полуопущенных ресниц… Сколько достоинства и прирожденного благородства в этой осанке… Неудивительно, что дамы на него засматриваются. Теперь он знал, что кроется за их томными взглядами и преувеличенными вздохами, но кого это теперь волнует? С таким-то капиталом…

Теперь он чувствовал себя превосходно. Аскер прошелся пружинистой походкой мимо зеркала, искоса следя за своим отражением. У него возникло странное чувство раздвоения, словно это не он позировал сам себе перед зеркалом, как какая-нибудь жеманная красотка, а смотрел со стороны, видя себя заново.

«Лио, друг мой, ты — лучшее, что я когда-либо видел», — с гордостью подумал он.

Вскоре с прогулки вернулся Моори, расстроенный пуще вчерашнего.

— Что-то ты сегодня слишком хорошо выглядишь, Лио, — буркнул он с порога.

— Фаэслер Сарголо заходила, — небрежно бросил Аскер, возобновивший чтение взятой в Летописном Амбаре литературы.

— А-а, тогда понятно, — протянул Моори, которому и в голову не могла прийти настоящая причина хорошего настроения Аскера. — А у меня одни проблемы. Снова был сегодня у моей знакомой. Она опять повесилась мне на шею, и первое, что я услышал, было: «Господин Моори, когда же вы наконец познакомите меня со своим другом?»

— Эрл, оставь ее! Есть и умнее, и красивее, и богаче.

— Фаэслер Сарголо, например? — с раздражением спросил Моори.

— Да хоть бы и она… Нет, она — нет, — спохватился Аскер, у которого уже начал созревать план относительно фаворитки короля. — Вот, например, Атларин Илезир тебе подходит?

— О-о, — обиженно протянул Моори, — не издевайся надо мной, Лио. Неужели ты думаешь, что я не заметил, как она за тебя Фаэслер чуть глаза не выдрала?

— Это было давно, да и неправда: ничего она не выдрала. Ну, употребила пару крутых словечек, и на этом дело закончилось. Выше голову, Эрл, и положись на меня.

Аскер чувствовал небывалый прилив сил, и жизнь ему казалась игрой, достойной того, чтобы в нее играли.

— Ну так когда мы начнем? — спросил он.

— Да хоть и сейчас, — ответил Моори, удивленный внезапным интересом Аскера к его сердечным делам. — Атларин Илезир должна быть сегодня в Виреон-Зоре.

— Тогда чего мы ждем? Поехали в Виреон-Зор!

Глава 16

С тех пор, как Фаэслер Сарголо прибрала короля к рукам, Атларин Илезир появлялась при дворе все реже. Те, кто хотел ее видеть, приходили к ней домой, где она могла царить безраздельно, не тратя силы на борьбу с соперницами. Со временем вокруг Атларин образовался собственный круг лиц, которые считали своим долгом появляться в поле ее зрения не реже, чем раз в три дня. К таким лицам принадлежал церемониймейстер Суарон. По долгу своей службы он проводил все вечера в королевском дворце, и Атларин часто приезжала в Виреон-Зор именно под тем предлогом, что она проведывает Суарона. Эта дружба давала ей возможность узнавать дворцовые новости из первых рук и, к тому же, появляться там тогда, когда там не было Фаэслер, или, наоборот, когда она там была: Суарон уведомлял ее заранее.

Сегодня Суарон сообщил Атларин, что фаворитки короля во дворце не будет, и она отправилась, как она сама говорила, «подышать воздухом интриг». Моори знал об этом от начальника округа северного предместья, который иногда наносил визиты Атларин.

В этот вечерний час Виреон-Зор был еще прекраснее, чем всегда. Сотни ламп освещали его внутри и снаружи, своим мерцающим пламенем создавая калейдоскопическую игру бликов на гранитных плитах Дворцовой площади и стенах соседних домов. Разодетые придворные переходили от окна к окну, обмахиваясь веерами, и ловили редкие струи прохладного ветерка, изредка пролетавшие в спертом и накаленном за день воздухе.

Моори отряхнул набежавшие на глаза капли пота и тяжело вздохнул:

— Ну и жарища! Думал, хоть вечером посвежеет, но солнце зашло уже полтора часа назад, а прохлады как не было, так, похоже, и не будет.

— Холодная в этом году будет осень, — ни с того ни с сего сказал Аскер, словно сам себе, — и зима будет холодная.

— Ах, снежку бы сюда, — мечтательно сказал Моори, обмахиваясь полой плаща. — А почему ты говоришь, Лио, что осень и зима будут холодные? До них ведь целое лето, — это еще дожить надо.

— Не знаю, — пожал плечами Аскер, — это Сиа.

— А-а, ну тогда конечно. А что еще тебе говорит Сиа?

— Мне почему-то кажется, что сегодня в Виреон-Зоре о жаре никто и не вспомнит.

— Иди ты к Ранатре! Я и рад бы забыть об этом, да разве забудешь, если вот-вот из ушей мозги потекут? Не знаю, как у тебя, а у меня уже плавятся.

Внезапно наверху, на балконе, кто-то вскрикнул, и придворных, дышавших у окон воздухом, как ветром сдуло. В привычном гуле голосов, доносившихся из дворца, послышались тревожные нотки. Аскер схватил Моори за рукав и, торопливо кинув поводья подбежавшему лакею, взбежал по ступенькам парадного входа. Поднявшись на второй этаж и пройдя Церемониальную анфиладу, они увидели толпу придворных, собравшуюся под дверями королевского кабинета. Дверь была закрыта; несколько счастливчиков, припавших к замочной скважине, усердно пихали друг друга локтями, желая занять место получше. Шум от их возни мешал слушать остальным, и они все время шикали на них, пытаясь расслышать, что происходит за дверью.

Вдруг дверь распахнулась, больно ударив по лбу с полдюжины придворных, и из кабинета вышел Дервиалис, сохраняя на лице каменно-бесстрастное выражение. Толпа расступилась перед ним, провожая его вопросительными взглядами, но военный министр ни словом, ни намеком не показал цели своего визита к королю.

— Господа, расходитесь, — раздался из-за спины у всех голос появившегося в боковом коридоре Эдельрива, — здесь делать совершенно нечего.

Многие придворные фыркнули в ответ на его слова: двери королевского кабинета просто так не запирают. Всем было ясно, что произошло что-то важное. Об этом говорило и поведение Дервиалиса, и мелькнувшее в дверном проеме бледное и перепуганное лицо короля.

— Ну вот, я же говорил, что о жаре никто и не вспомнит, — сказал Аскер, приподнимаясь на цыпочках к уху Моори. — Но нам не следует забывать, зачем мы сюда пришли. Где же госпожа Илезир?

Атларин Илезир сидела в Зале Протоколов, окруженная блестящей толпой почитателей, томно обмахивалась веером и говорила, а окружающие слушали ее с превеликим вниманием.

— Господа, что за странный сон приснился мне сегодня! Будто бы я плыву по морю в лодке, такой маленькой, и без весел. Берегов не видно, кругом туман… или марево, и волны такие, знаете ли, с барашками. Вдруг мне навстречу летит серая птица, и крыльями не машет, а парит. Вот она спикировала ко мне в лодку и уселась на носу, глазами моргает, а глаза у нее затянуты такой белесой пленкой… — Атларин нервно провела по лбу рукой. — Я хочу ее согнать, и не могу, руки не слушаются, ноги налились свинцом, в горле комок… Я хочу крикнуть, но у меня пропадает голос, зато эта птица вдруг кричит: «Стиалор!» Что это может означать, господа?

Придворные переглянулись и заговорили, по своему обыкновению, все разом. Сон Атларин произвел на них едва ли не большее впечатление, чем посещение короля Дервиалисом. Снам в то время придавали большое значение, и многие толкователи зарабатывали себе хлеб тем, что запудривали мозги суеверным обывателям.

Стиалор… Аскер хотел было почесать в затылке, но вовремя спохватился: такого простонародного жеста он не мог допустить.

Моори топтался на месте, украдкой поглядывая на Атларин.

— Чего топчешься, Эрл? — подтолкнул его вперед Аскер. — Подойди к ней, сядь поближе. Слушай, что она говорит, даже если это будет полная чушь, смотри ей в рот и кивай с умным видом.

Из-за спины появился Эдельрив и сказал в самое ухо Аскеру, чтобы другие не могли услышать:

— Король хочет видеть вас.

— Да, сейчас иду, — ответил Аскер, обернувшись. — Ну хорошо, Эрл, я тебя здесь оставляю, так что не оплошай. Главное, смотри и кивай.

— А потом что? — растерянно заморгал Моори.

— Потом я вернусь. Смотри и кивай, понял?

Потерявший поддержку Моори неверными шагами направился к Атларин, а Аскер как можно незаметнее подобрался к дверям королевского кабинета и, дождавшись, пока все отвернутся, скрылся за ней.

В кабинете кроме короля уже находились Ринар, Галор, Сезирель и вернувшийся Дервиалис. Все они вошли через заднюю дверь, чтобы не привлекать ничьего внимания.

Появление Аскера было встречено крайне неодобрительно. Хотя ни один из министров и звука не произнес, но Аскер сразу уловил общий настрой.

— Ага, вот и Аскер, — пролепетал король. — Все в сборе. Дело вот какое, господа. Сегодня к нам пришло известие… хотя, Дервиалис, раз вы его получили, то вам и слово, — расскажите сами.

Дервиалис закряхтел, развернулся на стуле, так что ножки заскрипели, уставился на носки своих ботфорт и начал:

— Прилетел ко мне сегодня гаэр из Фан-Суор. По военной почте. И пишет мне Каленсор, что аргеленцы зашевелились и подтягивают свой флот к Заклятому. До сегодняшнего дня все было тихо, только мачты кораблей на горизонте виднелись, а сегодня и произошло. Послали мы дозорный отряд — разведать, не высадился ли противник на острове. Вышел отряд из крепости как положено. Две дюжины солдат, офицер и полная клетка гаэров. Вот отошли они от крепости шагов на восемьсот, — а там уже дюны начинаются, и растут эти проклятые деревья сур. Кустики жиденькие, но видимость как-никак ухудшают. Вот зашел отряд за эти кустики, спустился с дюны в ложбину, а на следующую дюну не вышел. Наши все глаза себе проглядели, но ничего не высмотрели. Тогда стали ждать гаэров: может, что-то случилось. И что вы думаете? Всего их было семь штук, а назад не прилетел ни один! Тут Каленсор и забил тревогу. Как-никак, пропал отряд, да притом средь бела дня, и без малейшего шума! Не знаю, что вы скажете, господа, но я вам скажу, что тут дело нечисто.

И Дервиалис откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди с видом аврина, сказавшего свое последнее слово.

— Ну вот… господа… вот и все, — пролепетал король, полуживой от страха. — Что нам делать, что делать?

— Да, видимо, возвращаются былые деньки, — задумчиво сказал Сезирель, поглаживая редкую бородку. — Здесь наколдовали, господа, вот какое мое мнение. С одной стороны это вроде и ничего, потому что ведь разучились колдовать как следует, понимаете? Магия сейчас пошла в кухни да спальни, без великих дел ей не развернуться. Вырастают дети, которые ни разу не видели настоящего чуда, а потом подрастут и те, которые даже не будут знать, что это такое. Будет война — будет и чудо, а не будет войны — да мы закиснем в своих домах, лежа на печи! Но, с другой стороны, неприятностей тоже не хочется. Очень плохо, что враги пользуются своим умением, нам во вред, а мы не можем им ответить.

— Почему не можем? — встрепенулся Дервиалис. — А вы, господин Сезирель, разве не умеете колдовать? А верховный жрец Нура — Гаорин — это не его работа?

— Ну, предположим, — улыбнулся Сезирель, — это не наша основная работа… Мы несем в души божественный свет, а не занимаемся колдовством ночи напролет.

— Так значит, на попятный! — угрожающе повысил голос Дервиалис, привстав со стула.

— Господа, господа… — промямлил король, но этого хватило, чтобы остановить перебранку.

— Погодите, господин Дервиалис, — вмешался Ринар, — если колдовства нам использовать нельзя по причине отсутствия компетентных специалистов, то разве ваши отборные подразделения не смогут сдержать натиск аргеленских войск?

Дервиалис приосанился.

— Мы — сила! — гордо изрек он.

Сезирель нервно завозился на стуле.

— Этой силы может не хватить, если против нас пойдут настоящие маги, — заметил он ядовито. — Вас передавят, как клопов, сколько бы вас там ни было. Вы можете даже не понять, что произошло, и уж тем более не сможете сопротивляться, — уж я-то знаю, что такое настоящая магия!

Ринар и Дервиалис посмотрели на Сезиреля, пытаясь своими взглядами вдавить его в стул.

— Так что вы теперь предлагаете? — спросил с издевкой Ринар. — Колдунов у нас нет, войск, видите ли, — мало! Может, сразу ляжем в гроб, да еще и ручки сложим, чтоб удобнее было?

— Вам не мешало бы и сложить, — огрызнулся Сезирель.

Король схватился за голову, с ужасом ожидая, когда его министры окончательно передерутся. Самого его уже давно никто не замечал, и он показался себе таким ничтожным и жалким…

Аскеру уже с полчаса назад пришла в голову умная мысль, и он только ждал, когда остальные иссякнут.

— Господа, вместо того, чтобы попусту препираться, давайте трезво оценим наши возможности, — сказал он, едва пауза в разговоре начала затягиваться. — Что мы имеем?

— Скорее, чего мы не имеем, — буркнул Сезирель.

— Хорошо, чего мы не имеем. Мы не имеем колдунов и достаточно войска. Где достать колдунов, я себе плохо представляю, — Аскер кривил душой, но кривил сознательно. — Чтобы достать войско, можно было бы объявить всеобщую мобилизацию.

Министры дружно фыркнули.

— Чтобы мы остались не только без войска, но и без населения? — язвительно спросил Ринар.

— Я знаю, что вы обо мне подумали, господа, — продолжал Аскер все так же спокойно. — Я привел этот пример только для того, чтобы показать его абсурдность. Но у нас есть принц Лабеон…

— Вот кстати вспомнил! — перебил его Сезирель. — Опора и надежда престола! Да когда его последний раз при дворе-то видели?

— Я его здесь вообще не видел, — невозмутимо продолжал Аскер, — но это совершенно неважно. Для того, что я собираюсь вам предложить, личные качества принца Лабеона не имеют никакого значения. Известно ли вам, господа, что у короля Корвелы есть четыре дочери, причем все — в том возрасте, когда можно выходить замуж? Так вот, я берусь поехать в Корвелу и сосватать одну из дочерей за опору и надежду престола.

Сезирель присвистнул.

— И как вы это провернете? — недоверчиво покосился он на Аскера.

— Это уж мое дело, главное — результат. А потом все сложится как нельзя лучше: король Корвелы не откажет своему тестю, королю Эстореи, в небольшой военной поддержке, если таковая понадобится. Вот вам и войско.

Дервиалис смущенно почесал в затылке.

— Дело оно, конечно, заманчивое… Но разве король Лиэрин Клавигер такой уж дурак, чтобы отдать свою дочь за принца Лабеона, пусть у него их даже и целых четыре штуки? Партия-то незавидная.

Аскер искоса посмотрел на короля. Тот, похоже, готов был расплакаться от стыда за своего непутевого сына, да и за себя, тоже непутевого.

— Как это незавидная? — возмутился Аскер. — Не каждый день выпадает случай породниться с правящим домом одного из величайших королевств Скаргиара! Пусть король Лиэрин только посмеет отказаться! Но он не откажется. И, в конце концов, попытка — не пытка. Каково будет ваше мудрейшее решение, мой король?

Король так обрадовался, что о нем наконец-то вспомнили, что сказал:

— То, что ты придумал, Аскер, просто великолепно! Ты радуешь меня день ото дня своими мудрыми советами все больше и больше! Галор, выделите господину Аскеру необходимую сумму.

— Сколько именно? — осведомился казначей.

— Столько, сколько он потребует, — ответил король.

Выйдя из королевского кабинета, Аскер оглянулся по сторонам. Атларин нигде не было видно, а Моори со скучающим видом смотрел в окно.

— Как успехи? — спросил Аскер, подойдя к Моори из-за спины, отчего тот вздрогнул.

— Ну ты и подкрадываешься, Лио! Дела идут хорошо. Я, как ты и велел, подсел к ней поближе и усердно поддакивал тому, что она говорила.

— И о чем был разговор?

— Знаешь, Лио, никакой полной чуши. Какая-то древняя легенда, связанная с теми серыми птицами, одна из которых приснилась госпоже Илезир сегодня ночью. Я ничего не понял, но дело было, похоже, очень мрачное. Вот я только все поддакивал и кивал… — Моори выдержал эффектную паузу.

— И что?

— А то, что мы с тобой приглашены госпожой Илезир на завтра к четырем часам в ее особняк. Она сказала, что других приглашенных не будет.

— Вот как? — хмыкнул Аскер. — Какую сумму денег нам брать?

— Какие еще деньги? — не понял Моори.

— То есть как это — какие? Ах да, я и забыл, что у вас там в Байоре процветает чистота нравов и прочее в том же духе. Но здесь не Байор, Эрл, и если куртизанка приглашает тебя к себе домой и говорит, что других приглашенных не будет… За это нужно платить.

Глаза Моори увеличились вдвое.

— В самом деле, Лио? Так ты думаешь, что она… Нет, это невозможно!

— Ладно, оставим это, — небрежно улыбнулся Аскер. — Что-то я и впрямь с некоторых пор во всем вижу определенный умысел. Значит, завтра в четыре? Ну а теперь поехали домой, а то уже далеко заполночь.

Особняк Атларин Илезир находился на улице Доблестных Воинов. Когда-то на этой улице жили два брата, прославившие Эсторею на многих полях битв, и отсюда улица получила свое название. Тихая, утопающая в зелени садов и всегда чисто выметенная, она как нельзя более подходила для женщины, которая зарабатывает себе на жизнь тем, что развлекает сильных мира сего.

Ровно в четыре Аскер и Моори подъехали к воротам дома Илезир. На звонок вышел молодой, высокий и симпатичный дворецкий.

— Доложите госпоже Илезир, что господа Эрлан Моори и Лио Фархан Аскер прибыли, — сказал Моори дворецкому.

— Госпожа Илезир ждет вас, — приветливо улыбнулся тот. — Проходите, господа.

Атларин полулежала на огромном диване, устланном мохнатыми шкурами свирепых хабетов — хищников, которые водились за Фалькатарскими горами в Аргелене. Вокруг дивана были расставлены глубокие мягкие кресла, посередине стоял столик с разнообразными напитками и фруктами, а в углу комнаты дымилась курильница с драгоценными смолами Вальдера.

— Присаживайтесь, господа, — приветствовала гостей Атларин, откидывая с лица прозрачную накидку.

Моори сел возле Атларин, Аскер занял кресло напротив.

— Странные вещи происходят, господа, — начала Атларин. — Вы знаете, что мне приснилось?

— Да, госпожа Илезир, это нам известно, — сказал Моори. — Вы видели серую птицу, которая прокричала вам: «Стиалор».

— Да, именно так и было. Я все думаю, что могло бы значить это слово? Вы не знаете, господа?

Аскер и Моори покачали головами.

— Слово, похоже, эсторейского происхождения, — размышляла вслух Атларин, — но кто знает, не позаимствовано ли оно из другого языка?

— Почему вы так думаете, госпожа Илезир? — поинтересовался Моори.

— Если эта птица — не плод моего воображения, то я вам скажу, господин Моори, что в Эсторее не водится серых птиц.

— Почему? А ронзы? — спросил Аскер.

— Ну что вы, господин Аскер! Ронзы — светло-серые, с острыми клювами, и их знает каждый. Если бы мне приснился ронз, я бы так и сказала.

— Тогда опишите эту птицу, госпожа Илезир, — предложил Аскер, — и тогда мы, возможно, вместе разгадаем ваш сон.

— Она была такая… приземистая, что ли, размером с дрилина, а ронзы — они намного изящнее и светлее. Клюв тоже острый, как у ронзов, но толще и на конце окрашен в красное. Да, и главное — серые бельма на глазах, — понимаете, она выглядела, как слепая, но в то же время все видела. Мне кажется, у вас появилась догадка, господин Аскер?

— Пожалуй… Совсем недавно я читал что-то очень похожее. Знаете, в Летописном Амбаре валяется много всякой всячины, в том числе и книги о Корвеле. Там был один веселенький стишок без названия, я его вам прочту.

Эти птицы — исчадье зла,
И Ранатре хвала за них:
Ведь без жалости создала
Злая мать дочерей своих.

Цвета савана их наряд, —
Крыльев серая круговерть.
Их глаза источают яд,
И зрачки их бледны, как смерть.

Их пожива — могильный прах.
Приносили беду не раз
Птицы эти в своих когтях.
Имя им на века — бирхаз.

Некоторое время все молчали: стишок и вправду был слишком веселенький.

— Но я не понимаю, — прервала молчание Атларин, — ведь здесь говорится о птицах «цвета савана», то есть черных или белых.

Аскер покачал головой.

— Когда писались эти строки, мертвые тела заворачивали в серый саван, в пепельно-серый. Этим стихам по меньшей мере пять веков, а обычай хоронить в черном или в белом в зависимости от бога-покровителя появился в Корвеле только три столетия назад.

— Значит, это те самые птицы, — подытожил Моори. — Бледные, как смерть, зрачки не оставляют нам сомнений.

— Осталось только выяснить, откуда эти птицы, — сказала Атларин. — Бирхаз — слово аргеленское.

— Или броглонское, — добавил Аскер. — Как говорится в пословице, «Все зло — из Броглона». А сон ваш, госпожа Илезир, наполовину разгадан: по большому секрету вам сообщаю, что вчера утром на острове Заклятом бесследно исчез дозорный отряд, высланный из крепости Фан-Суор, причем исчез практически в пределах видимости.

— Да, в Броглоне всегда были сильные маги, — сказала Атларин. — Тогда плохи наши дела… Нужно разгадать мой сон до конца: тогда мы, возможно, предотвратим большую беду.

— Обратитесь к толкователям, — сказал Моори.

— Что вы, господин Моори! В Эсторее нет ни одного толкователя, который не продал бы мою тайну за сходную цену, и тогда может быть только хуже: нужные нам сведения попадут в руки к нашим врагам!

— Но, госпожа Илезир, я не понимаю одну вещь, — сказал Аскер. — Вы рассказали свой сон при всем дворе, и в то же время вы надеетесь сохранить в тайне его содержание. Не боитесь ли вы, что кто-нибудь другой может пойти к толкователю?

— Вы, видимо, никогда не пользовались услугами толкователей, господин Аскер, — улыбнулась Атларин.

— Верно, в этом пока не было необходимости.

— Так вот, толкователь может разгадать сон только тогда, когда к нему придет сам аврин, которому это сон приснился. Его садят перед большим зеркалом и просят закрыть глаза и вспомнить сон со всеми подробностями. Аврин начинает вспоминать и как бы проецирует на зеркало зрительные образы, возникающие у него в мозгу. При толковании в комнате присутствуют только толкователь и клиент, но мне рассказывали те, кому удалось подсмотреть, что на зеркале и в самом деле возникают картины. По ним толкователь и разгадывает суть сна. Я рассказала свой сон всему двору, точно зная, что не пойду к толкователю.

— Вот как? — задумчиво спросил Моори. — Как же мы тогда узнаем, что означает слово «Стиалор»?

— Я узнаю у моего друга, верховного жреца Нура Гаорина. Он по роду своей службы часто общается с военными и, возможно, что-нибудь такое слышал.

— Вы ему доверяете? — спросил Аскер.

— Целиком и полностью, — улыбнулась Атларин. — А теперь, господин Моори, прошу меня извинить, но я должна переговорить с господином Аскером с глазу на глаз.

Атларин поднялась с дивана и сделала Аскеру знак следовать за ней. У Аскера душа ушла в пятки: он на секундочку представил себе, что Атларин испытывала к Моори не больший интерес, чем его знакомая, с которой он сошелся на празднестве в честь взятия Фан-Суор. В таком случае ничего хорошего его не ожидало, потому что вторая куртизанка Эстореи, похоже, не желала отставать от первой. Но второй такой сцены, какую он пережил вчера, Аскер не перенес бы. Он оглянулся на Моори в надежде, что тот предпримет что-нибудь. Но Моори чувствовал себя не лучше. Он справедливо полагал, что его надули, и готов был возненавидеть коварную красавицу всем сердцем.

Атларин провела Аскера через коридор и вывела его на балкон.

— Балконы — самое надежное место на предмет отсутствия посторонних ушей, — пояснила она. — Господин Аскер, я должна объясниться.

Аскер облокотился о перила балкона с обреченным видом, готовясь ко всему.

— Господин Аскер, я знаю, что госпожа Сарголо имеет на вас виды, — сказала Атларин тоном, не терпящим возражений.

— Не буду отрицать, — развел руками Аскер. — И что из этого?

— Скажите, вам известно, как госпожа Сарголо обращается со своими поклонниками?

— Наверняка мне это неизвестно, поскольку я пока не принадлежу к их числу, но думаю, что она им приказывает, а они должны подчиняться, если хотят оставаться при ней.

Похоже было, что ответ Аскера обрадовал Атларин, потому что она облегченно вздохнула, словно у нее отлегло от сердца.

— Вы меня успокоили, господин Аскер. Просто вы так молоды и так недавно при дворе, а госпожа Сарголо может вскружить голову любому. Я считала своим долгом предупредить вас.

— Благодарю вас, госпожа Илезир. Но с какой стороны вы сами заинтересованы? — решил Аскер ускорить развязку, справедливо полагая, что она состоится в любом случае. — Ведь вы не будете отрицать, что, предупреждая меня, вы имеете какую-то цель?

— Да, это верно, но, уверяю вас, это совсем не то, что вы подумали. Видите ли, я умею отличать вещие сны от пустых и владею еще кое-какими магическими приемами. Сначала я просто погадала на вас — из чистого любопытства. Но потом этот сон, который мне приснился… Я провела кое-какие исследования и выяснила, что дальнейшее развитие событий во многом зависит от вас. Я — патриотка Эстореи, а этот сон предвещает беды моему королевству. Поэтому я решилась пригласить вас к себе и выяснить, каковы ваши дальнейшие намерения. Как видите, я с вами откровенна, господин Аскер.

У Аскера словно гора с плеч свалилась. Значит, Атларин не собиралась на него охотиться…

Между тем Атларин продолжала:

— Я заинтересовалась вами с нашего первого знакомства. Что-то подсказывает мне, что вы — необыкновенный аврин. Сначала у меня, признаюсь, были относительно вас кое-какие захватнические планы…

Аскер не выдержал и рассмеялся.

— Ваша откровенность, госпожа Илезир, просто обезоруживает. Но я не требую от вас никаких признаний. Все мы совершаем ошибки, и вы просто дополнили бы этот список вслед за госпожой Сарголо.

— Вы хотите сказать, что у нее ничего не вышло? Не будьте столь самоуверенны: она только начала.

— Я тоже только начал, — возразил Аскер. — Личная свобода — слишком ценный дар, чтобы раздавать его направо и налево. Правда, некоторые так не считают и прямо горят желанием от него избавиться…

— Вы о ком?

— О бедняге Моори. Вы заставили его страдать, госпожа Илезир: сейчас он сидит в гостиной и грызет локти, думая о том, что мы тут делаем.

— Но я должна была поговорить с вами, господин Аскер, — засмеялась Атларин, представив, как Моори грызет локти. — Ничего, я его быстро утешу. Он вызывает у меня глубокую симпатию. У него такое открытое лицо.

— Было открытое, — поправил ее Аскер. — Не обольщайтесь, госпожа Илезир: если надо будет солгать, то за ним не заржавеет. Но, несмотря на все его достоинства, у него есть один маленький недостаток: он ханжа. Это все из-за воспитания, и я надеюсь, что вы примете мои слова к сведению.

— Можете на меня положиться, господин Аскер, — улыбнулась Атларин. — Я верну его вам в целости и сохранности.

И они, заговорщически подмигнув друг другу, как старые знакомые, вышли в коридор.

Увидев, что Атларин с Аскером возвращаются, Моори встал с кресла, решив, что его сейчас попросят удалиться. Но вместо этого Атларин пожала Аскеру руку и попросила приходить еще, после чего Аскер, кинув на Моори многозначительный взгляд, вышел из комнаты. Моори, плохо понимая, что происходит, хотел пойти за ним. Но Атларин удержала его.

— Господин Моори, куда же вы? — произнесла она с обворожительной улыбкой. — Сейчас только половина шестого, и у нас впереди весь вечер.

Моори вернулся домой в одиннадцать часов вечера, сияя от счастья. Он направился прямо к Аскеру в кабинет и уселся в его любимое кресло, едва не промазав, потому что любовь сделала его слепым и глухим к происходящему.

— Лио, ты представляешь… — начал он.

— Не представляю, — перебил его Аскер. — Что можно было так долго делать в гостях у госпожи Илезир?

Моори залился краской по самые уши и не нашелся, что ответить.

Аскер прошелся из угла в угол, скрестив руки на груди и наблюдая, как любовь лишает Моори рассудка, помимо тех пяти чувств, которых он уже лишился.

— Вот так всегда, — обиженно сказал он. — Когда ты мне нужен, Эрл, тебя никогда нет рядом. А знаешь ли ты, что, вместо того, чтобы протирать диваны в доме госпожи Илезир, ты должен был закупить продукты, обмундирование и оружие, проверить сбрую и сводить берке к ветеринару? И не забыть мне напомнить, чтобы я написал завещание? В конце концов, у тебя больше опыта в подобных вещах!

Негодующий тон Аскера постепенно вернул Моори на грешную землю.

— Лио, мы куда-то едем? — осторожно спросил он.

— Я-то еду, а вот ты вряд ли захочешь таскаться по заграницам, раз у тебя такой прорыв на личном фронте.

И Аскер принялся усердно рыться в шкафу, словно это было делом первостепенной важности.

— Но Лио… — робко возразил Моори. — Если нужно, то я не раздумывая и без колебаний… А в чем дело-то?

— Вот в том-то все и дело! — развернулся Аскер, захлопнув дверцу шкафа и взглянув на Моори, так что у того мурашки побежали по спине. — Посмотри на себя, Эрл! Ну на кого ты похож? Сначала ты идешь к женщине, и она обрабатывает тебя так, что ты натыкаешься на все углы и уж наверняка готов по одному ее слову мчаться на край света. Потом ты приходишь домой, и твой лучший друг, став в позу, требует свою порцию ласки и внимания. Ты меняешь курс на сто восемьдесят градусов и теперь готов мчаться на край света уже не за ней, а за ним. Ну как это называется?

— Так что же мне делать? — опустил голову Моори, как провинившийся школьник. — Ты мой друг, Лио, а Атларин…

— Вот что, друг мой, — сказал Аскер, взяв Моори за плечи и заглянув ему в глаза. — Сейчас времена сложные, и ты должен запомнить одно: мне не нужен друг-тряпка, который делает все, что я ему скажу или что кто-то другой ему скажет. Сегодня ты должен сделать выбор между мной и Атларин. Либо ты остаешься в Паореле, либо едешь со мной. Сядь.

Моори сел.

— Я еду в Айлароллу сватать одну из дочерей короля Лиэрина. В предстоящей войне Эсторее может понадобиться союзническая помощь, и солдаты Корвелы могут оказаться очень кстати. Я не знаю, Эрл, насколько затянется эта поездка и что меня в ней ожидает. В то же время я отлично понимаю, что госпожа Илезир может расценить твой отъезд в такой момент как крайнюю степень невежливости. А теперь выбирай. Подумай хорошенько, прежде чем скажешь мне свое решение.

Моори наморщил лоб и погрузился в раздумья. Аскер терпеливо ждал, пока тот взвесит все «за» и «против». Прошло около десяти минут.

— Лио, я еду с тобой, — объявил Моори с таким видом, словно от этого зависели судьбы мира.

Аскер криво усмехнулся.

— Нагнал я на тебя страху. Это была маленькая репетиция на предмет того, как я смогу управляться с авринами без помощи Сиа. Шучу. И почему же ты решил, что поедешь со мной?

— Мы побратимы, Лио, а это больше, чем друзья. Это почти как братья.

— Чрезвычайно романтично! К сожалению, Эрл, я вынужден сообщить тебе, что ты остаешься.

— Что?! Так значит, от меня ничего не зависело?! — завопил Моори.

— Успокойся, Эрл. Тебе придется простить мне эту садистскую сцену, потому что это в первый и последний раз. На самом деле я никогда не позволю себе требовать от своего друга, чтобы он бросал все на свете и бежал сломя голову на мой зов. Ты останешься с Атларин, а заодно проследишь, чтобы святая троица — Ринар, Дервиалис и Сезирель — не очень-то зарывалась. Ты будешь писать мне письма обо всем, что будет твориться при дворе, а я, в свою очередь, обещаю не задерживаться в Айларолле дольше положенного.

Моори откинулся в кресле, восхищенно глядя на Аскера.

— Ну ты и сволочь, Лио, — протянул он. — Так вертеть авринами… Ты кого угодно можешь довести до истерики.

— Кроме самого себя, — улыбнулся Аскер.

Глава 17

Остаток этого дня и весь следующий прошли для Аскера в беготне и заботах. Нужно было упаковывать вещи и провизию, проверить сбрую, наточить саблю — да мало ли мелких, но нужных дел приходится делать тому, кто собрался в дальнюю дорогу? Полдня ушло на то, чтобы наведаться в Старые Казармы и подобрать себе подходящий эскорт, а потом, произведя нехитрые подсчеты, отказаться от этой затеи: передвижение с отрядом заняло бы на пару дней больше, да и обошлось бы дороже. Затем Аскер отправился к министру финансов Галору, вытащил его из-за обеденного стола и потянул в государственную сокровищницу, чтобы выбрать подходящий подарок для невесты. Перетряхнув все драгоценности, накопленные Валесиарами в течение восьми столетий, Аскер выбрал ожерелье из зеленых камней, оправленных в платину. Когда Галор увидел ожерелье в руках у Аскера, его чуть не хватил удар: оно стоило по самым скромным подсчетам семнадцать тысяч леризов и, в общем-то, не имело цены.

Аскер поднял ожерелье над головой, вертя им во все стороны. Камни искрились, отбрасывая по стенам зеленые зайчики.

— Изящная вещица, не правда ли? — спросил он, лукаво глядя на Галора.

Толстая нижняя губа Галора задрожала от негодования.

— Ничего себе изящная! Да ей цены нет! Я не позволю вам забрать ее отсюда!

— А король говорил, что я могу располагать всеми средствами короны… — разочарованно протянул Аскер.

Упоминание короля вмиг заставило Галора прикусить язык.

— Да забирайте, чего уж там… Но помните: один неверный шаг с вашей стороны, одна ошибка — и вы очень дорого заплатите за это ожерелье!

Эта угроза Галора, произнесенная в тот момент, когда чувства возобладали над разумом, напомнила Аскеру, что за каждым его шагом внимательно следят, ожидая лишь, когда он оступится. Галор был всего лишь пешкой в придворной игре, но за ним стояли другие, гораздо более внушительные фигуры. Пока Аскеру удавалось лавировать между ними, пользуясь милостью короля, но если они объединятся — кто знает, что тогда будет с ним…

Но — прочь черные мысли! Он оставляет здесь Моори, который сообщит ему обо всем и будет внимательно следить за министрами.

Прихватив с собой еще сотни две леризов на дорогу и проживание в Айларолле, Аскер отпустил Галора и отправился к королю.

— Аскер, как хорошо, что ты зашел! — воскликнул король, едва Аскер показался на пороге. — А я уж боялся, что ты уедешь, не повидавшись со мной.

— О мой король, как бы я мог допустить такую черную неблагодарность! Если бы я посмел проявить хоть малейшую долю непочтения к вам, моему благодетелю, то меня следовало бы тотчас казнить, как ничтожное животное! — сказал Аскер с напускным негодованием.

— Полно, Аскер, я не сомневаюсь в твоей преданности, — милостиво улыбнулся король. — Когда ты думаешь выезжать?

— Завтра, мой король, едва рассветет. Все уже готово, и я зашел получить ваше напутствие.

— И я с радостью говорю тебе: счастливого пути, и да обойдут тебя все беды стороной, мой верный Аскер.

— Моя благодарность к вам безгранична, мой король. Об одном осмелюсь попросить: пусть к приезду невесты принц Лабеон будет в Виреон-Зоре или хотя бы где-то поблизости. Мне бы не хотелось, чтобы молодая принцесса чувствовала себя обойденной вниманием.

— Твоя просьба удивительно кстати. Я велю принцу немедленно явиться во дворец, а то он совсем от рук отбился. Хорошо, Аскер, поезжай, и да будут боги благосклонны к тебе.

Аскер вышел от короля, вполне довольный собой. Те полноводные реки лести, которые он вливал в королевские уши, понемногу превращались в болото, выбраться из которого становилось все труднее и труднее. Давно не слышавший подобострастного словца от своих министров и лишь изредка попадавший под скудный дождик ласковых слов Фаэслер, король при одном виде Аскера начинал улыбаться, как дитя. Хоть с этой стороны не надо было ниче