/ Language: Русский / Genre:sf

Требуется в хирургии

Харлан Эллисон


Эллисон Харлан

Требуется в хирургии

Харлан Эллисон

ТРЕБУЕТСЯ В ХИРУРГИИ

Человек по имени Алексей Андрей, спасшийся бегством из Польского Народного Протектората и нашедший убежище на Северо-Американском Континенте, изобрел эту штуку в конце 2087 года. Он открыл фактор кратного выбора, работая над проектированием робота, способного производить сложный ремонт точных механизмов. Он сумел применить этот фактор при конструировании целлулоидно-пластикового мозга опытной модели такого робота с поразительным результатом - получением механического доктора. Гораздо более сложный по сравнению с обычным роботом, но и много более простой по сравнению с человеком, он стал способен - после определенной настройки - выполнять большинство тонких операций. Более гого, "мехдок", как его вскоре окрестили, ставил безошибочные диагнозы, если дело касалось какой-либо органики.

Интеллект его оставался на уровне робота, но во всем, что касалось болезней гела, ему не было равных.

Андрей умер через несколько недель после демонстрации опытной модели на специальной закрытой сессии нижней палаты Конгресса от сердечной недостаточности. Но смертью своей помог широкому признанию мехдока гораздо больше, чем было в его силах при жизни.

Палата Конгресса назначила группу аналитиков из фирмы "Дейта", и проанализировала результаты их трехмесячных исследований с точки зрения текущих ассигнований на медицину, выделенных Министерству Здравоохранения.

Анализ подтвердил возможность эксплуатации мехдоков во всех общественных госпиталях на континенте при затратах, значительно меньших той суммы, которая расходовалась на зарплату врачей.

Кроме того, у людей было много потребностей.

Мехдок поглощал всего полторы пинты сжиженного радиола раз в три года, а также нуждался в периодической смазке для поддержания его в рабочем состоянии.

В итоге правительство издало закон Гиппократа под номером 2088, в частности гласящий:

"Впредь оказание медицинской помощи ограничивается госпиталями, субсидируемыми правительством; неотложные случаи, требующие оказания помощи на месте вне указанных институтов, обслуживаются исключительно, подчеркиваем, исключительно прошедшими регистрацию Механическими Докторами, поставку которых обеспечивают зарегистрированные ассоциации лечебных учреждений. Любые нарушения или отклонения от указанной процедуры будут считаться нарушением закона, и незаконное медицинское обслуживание, проводимое не Механическими Докторами, будет строго наказываться лишением лицензии и/или штрафом и тюремным заключением..."

Первым был лишен лицензии центр Джона Гопкинса. Затем Колумбийский центр медицины, а вскоре их примеру последовали и другие.

Несколько специализированных центров еще держались некоторое время, но после первых трех лет работы мехдоков стало слишком очевидно, что даже специалисты явно проигрывали докторам-роботам. Врачам, получившим лицензию до появления мехдоков, уменьшили зарплату с переводом на должности ассистентов.

Им были, однако, даны привилегии, которые свелись в конечном счете к бесплатной отправке писем, небольшому пособию, подписке на медицинские журналы (теперь заполненные по преимуществу информацией по электронике, более необходимой мехдокам, а не хирургам) и присвоению почетных титулов.

Потрясение и разочарование были всеобщими.

В 2091 году скончался Колбеншлаг, крупнейший специалист в области хирургии мозга. Он умер тихим октябрьским утром под ровное, еле слышное гудение купола, регулирующего климат, и отдаленный всхлип сфинктера, пропускающего 8-часовой лайнер Земля-Марс. И с ним ушло из жизни великое искусство его изящных умных рук. Он умер во сне. Газеты выпадали из щелей в дверях с жирными черными заголовками на желтых пластиковых страницах. Но они не относились к Колбеншлагу. Он был новостью вчерашней. Заголовки сообщали о полной автоматизации заводов группы Форда - Крайслера.

На странице 118 пятистрочный некролог характеризовал его как "неплохого хирурга до эпохи мехдоков". Также сообщалось, что он умер от хронического алкоголизма.

Это было не совсем так.

Его смерть была вызвана несколькими причинами. Алкоголизм и сердечная недостаточность.

Он умер в одиночестве, но его помнили. Те, кто, как и он, посвятил свою жизнь медицине. Те, кто не смог приспособиться. Небольшая группа людей, все еще появляющаяся в антисептических коридорах госпиталей.

Таких, как Стюарт Бергман, доктор медицины.

Это рассказ о нем.

Главная операционная Мемориала была сконструирована в соответствии со стандартом. Наблюдательный "пузырь" находился высоко на одной стене, круто изгибаясь вниз, с отдельной секцией, в которой размещались две наблюдательные стойки.

Операционный помост на телескопической основе, способной подниматься и опускаться для обеспечения большего удобства наблюдения из "пузыря", располагался в центре зала. На потолке не было ламп, столь привычных в госпиталях старого типа, так как мехдоки были оснащены собственными мощными системами освещения, смонтированными на лбу, служившими более надежно, чем любые внешние источники света.

На стенах крепились анестезионные сферы - группами по пять штук, легкодоступные на случай исчерпания оперативного запаса.

Это было все. Все, что требовалось.

Можно было бы обойтись даже без сфер и дополнительных шкафов, но их все же установили, что слегка ограничивало возможности мехдоков. Словно успокаивая кого-то намеком на то, что и мехдокам может понадобиться помощь.

Внизу проводили операцию три мехдока, когда вошел Бергман. В "пузыре" было темно, но он мог различить резкие черты лица Мюррея Томаса на освещенном фоне операционного помоста. Освещение было необходимо только людям-наблюдателям, поскольку мехдоки могли работать в полной темноте.

Бергман держал в руке смятую газету, открытую на 118 странице, и смотрел вниз на стол.

Естественно, сегодня как раз будет операция на мозге со всеми этими зондами, змеевидными трубками, проникающими в пациента!

Бергман судорожно сглотнул и направился к пустому месту рядом с Томасом.

У него были черные волосы и некрасивое лопатообразное лицо. Высокие, выдающиеся скулы придавали ему мрачный вид, а его изможденность подчеркивалась выделяющимися венами на висках и заостренным носом с горбинкой в том месте, где его разбили много лет назад.

Голубые глаза были глубоко посажены и казались темными. Жидкие волосы едва приглажены для того, чтобы не закрывали глаза.

Он упал в кресло, отведя глаза от операционного помоста, но сохраняя в поле зрения лицо Мюррея. Затем протянул ему газету. Молодой доктор медленно повернулся и спокойно посмотрел на Бергмана.

Бергман еще раз предложил газету, и Томас взял ее. Он переворачивал страницы ниже уровня кресел, пытаясь уловить свет, исходящий снизу. Вдруг его рука судорожно смяла газету - он увидел пять строк некролога.

Колбеншлаг умер.

Мюррей повернулся к Бергману - его глаза выражали бесконечную печаль:

- Мне жаль, Стюарт.

Он смотрел несколько мгновений на Бергмана, понимая, что помочь ему ничем не сможет. Колбеншлаг был учителем Стюарта Бергмана, его другом, больше чем отцом, от которого Бергман убежал еще в юности. Сейчас он остался совсем один...

у его жены Тельмы был не тот склад ума, чтобы помочь ему в этой ситуации.

Усилием воли он заставил себя продолжить наблюдение за операцией, испытывая непреодолимое желание взять Бергмана за руку, помочь одолеть горе, охватившее его. Но этот сильный человек не позволял жалеть себя.

Внимание Бергмана переключилось на операцию, поскольку больше делать было нечего. Десять лет жизни потратил Бергман на то, чтобы стать врачом, а сейчас он наблюдал за тем, как безликие куски металла делают все в 10 раз лучше.

Мюррей Томас внезапно ощутил учащенное дыхание рядом, но не повернул головы. На его глазах последние недели Бергман все ближе и ближе приближался к неизбежному срыву - с того времени, какмехдоки полностью утвердились и врачей низвели до уровня ассистентов, новичков, подносчиков инструментов.

Лишь бы Бергман не сорвался сейчас...

Мехдоки внизу продолжали операцию. Одно из складывающихся змееподобных щупалец мехдока было оснащено топкой циркулярной пилой, и, пока Томас наблюдал, эта пила устремилась вниз, и послышался резкий звук от соприкосновения костей черепа и стали.

- Господи! Прекратить, прекратить, прекратить!..

Томас опоздал на секунду. Бергман вскочил со своего места и бросился по проходу вниз, молотя кулаками по прозрачному пластику "пузыря".

- Не дать даже... даже... спокойно умереть! - всхлипывал он. - Он там лежит, а эти грязные железяки... железяки, черт вас всех возьми! Железяки потрошат пациентов! Господи, что делать, что, что?..

Три ассистента ворвались в дверь, расположенную в дальнем конце "пузыря", и побежали вниз по проходу. Через секунду Бергмана схватили за плечи, руки, шею и потащили вверх.

Колкинз, Начальник Управления, рычал им вслед:

- Отведите его в мой кабинет, я буду немедленно.

Мюррей Томас видел, как его друга поволокли к светлому четырехугольнику в задней стене, и услышал слова Колкинза:

- Не обращайте внимания на этот срыв. Всегда может найтись неврастеник, не переносящий квалифицированно проводимой операции.

Мюррей Томас почувствовал горечь от этих слов. Бергман боится крови, вида операции?! Ерунда. Операционная была для Бергмана домом. Нет, этого не может быть.

Тут Томас осознал, что инцидент совершенно изменил настроение людей в "пузыре". Они были не способны более наблюдать за действиями мсхдоков, а мехдоки оставались невозмутимыми, спокойно и четко продолжали работу, снимая верхнюю часть черепа пациента.

Томасу стало безнадежно плохо.

- Клянусь перед Богом, Мюррей, я больше не могу!

Бергмана все еще трясло после обследования у Колкинза. Его руки слегка подрашвлли на столе. Неясные звуки доносились со стороны бара Медицинского Центра. Бергман провел рукой по волосам. - Каждый раз. когда я вижу этих... - он сделал паузу и не закончил фразу.

Мюррей знал, что за слово было бы произнесено. Монстры.

Бергман продолжал:

- Всякий раз, как я вижу мехдока, копающегося во внутренностях моего пациента своими щупальцами, мне становится дурно! - Его смертельно бледное лицо покрылось каким-то неестественным румянцем.

Мюррей Томас похлопал его по плечу:

- Успокойся, Стюарт. Ты принимаешь это слишком близко к сердцу, и если не погубишь себя, что вполне возможно, то лишишься лицензии и тебе запретят практиковать. - Он поглядел на Бергмана и подмигнул ему, желая разрядить обстановку.

Бергман проговорил с иронией:

- Практика у меня сейчас большая, конечно. У тебя тоже.

Томас постучал пальцем о стол, и разноцветные кусочки пластика задрожали, разбрасывая по напряженному лицу Бергмана пятна света. - И кроме того, Стюарт, у тебя нет чисто научной причины ненавидеть мехдоков.

Бергман сердито посмотрел на Томаса:

- Наука здесь ни при чем. Моя душа этого не приемлет.

- Ну пойми, Стюарт, они ведь не ошибаются, они надежнее и работают быстрее и даже лучше чем... Колбеншлаг, ведь так?

Бергман неохотно кивнул, но выражение его лица не сулило ничего хорошего:

- По крайней мере, Колбеншлаг даже в своих очках с толстыми стеклами был человеком. Это не было похоже на кусок трубы, роющейся в мозге пациента. - Он горестно покачал головой: - Старина Фритц не смог к этому привыкнуть. Это его и убило. Чертовы машины. Быть ассистентом у мехдока! Дьявол! Ты ведь знаешь, у старика было доброе сердце. После 50 лет в медицине оказаться годным лишь на то, чтобы держать тампоны для вшивой железяки."хуже того, понимать, что эта железяка держит тампон более твердо с помощью своей клешни. Вот что убило старину Фритца.

Бергман добавил мягко, уставившись на свои дрожащие руки:

- Хоть в этом ему повезло. Мы изгои нашего общества, Мюррей. Мы на содержании у медицины.

Томас выглядел раздраженным:

- Ради Бога, Стюарт, не надо мелодрамы. Все не так. Если тебе дадут более качественный скальпель, неужели ты откажешься от него из-за того, что старым пользовался много лет? Не будь ослом.

- Но мы же люди! Мы - ВРАЧИ! - Он не мог больше сидеть и вскочил на ноги, опрокинув два бокала виски, стоявшие на столе.

Не срываясь на крик, Бергман повысил голос, так что слова его звучали громче, чем любой крик:

- Ради всего святого! Стюарт, сядь! Если войдет Колкинз, нам обоим крышка.

Бергман медленно опустился на стул. Вспышка обессилила его. Плечи поникли, но глаза глядели дико. Капли пота выступили на лбу, верхней губе.

Томас неодобрительно покачал головой:

- Держи себя в руках. Люди получше нас испытывали те же чувства, но прогресс не остановить. И терять голову, устраивать представления, подобные вчерашнему в операционной, никому из нас не позволят. Все, что в наших силах, - это удерживать оставшиеся права. Это плохо для нас, Стюарт. Но хорошо для остального человечества, что, черт возьми, более важно. И нечего усложнять.

Он вынул носовой платок из наружного кармана и вытер стол, незаметно наблюдая за Бергманом.

Неожиданно заиграл музыкальный автомат, и Бергман поднял голову. Поняв, что это было, он снова опустил плечи, и свет исчез из его глаз.

Опершись на руку, медленно потирая свой нос, он спросил:

- Как все это началось, Мюррей? Все вот это? - Он посмотрел на музыкальный автомат, в грохоте которого тонули голоса... на бар со своим механическим барменом, способным смешивать десять тысяч различных ликеров безошибочно... полностью автоматизированный госпиталь, огромный корпус которого вырисовывался вдали... врачей-роботов, время от времени проходивших мимо освещенного окна.

Окна были освещены только потому, что в этом нуждались пациенты и (время от времени ошибающиеся) врачи. Роботам свет не был нужен, и слова тоже, и они не испытывали желания помочь человечеству. Все, что им было нужно, - энергетический паек и периодическая смазка. В обмен на спасение человечества.

Как собака кружит по следу в поисках добычи, так и Бергман снова и снова возвращался к своим горьким мыслям.

Мюррей Томас тихо вздохнул, обдумывая вопрос Бергмана, затем потряс головой:

- Я не знаю, Стюарт. - Слова выстраивались в цепочку медленно, неохотно. - Возможно, началось с автоматического пилота или тактических компьютеров, использовавшихся в третью мировую войну, или, может быть, еще раньше; может быть, с электрических швейных машинок или лифтов самообслуживания. Всего лишь машины, но работали они лучше, чем люди. Так понятно и просто. Кусок металла в 9 случаях из 10 работает лучше, чем человек, способный ошибаться. - Томас, обдумав сказанное, добавил решительно: - Беру слова назад: в десяти случаях из десяти. Нет ничего, что кибернетики не могли бы вложить в эти штуки. И неизбежно, что, в конце концов, ответственность за жизнь человечества снята с плеч людей. - В смущении от тона и длины своего ответа он запнулся, вздохнул и выпил остатки виски.

Напряженность Бергмана усилилась до осязаемой пульсации. Очевидно, он пытался найти ответ сам, внутри себя. Нагнувшись еще сильнее и глядя серьезно прямо в лицо другу, крикнул почти по мальчишески:

- Но... это неправильно. Мы всегда зависели от врачей, врачей-людей. В войну врач был неприкосновенен. В трудные времена - я знаю, JFO звучит сентиментально, Мюррей, - в трудные времена врач был и отцом, и учителем, и защитником, и ... и духовником...

Он пошевелил пальцами, как будто пытаясь извлечь слова из воздуха. Затем продолжал более строгим голосом, словно передавая свое самое сокровенное:

- Я сохраню в чистоте и святости мою жизнь и мое искусство.

В какой бы дом я ни зашел, я войду, чтобы оказать помощь больным, и я воздержусь от намеренного причинения вреда. И что бы я ни услышал или ни увидел по долгу моей профессии при общении с людьми, если эго не предназначается для посторонних, я никогда не разглашу тайну, полагая такие вещи святыми!

Томас слегка улыбнулся. Он знал, что Бергман обязательно вспомнит Клятву. "Убежденность" - недостаточное слово для описания характера Бергмана. Он был прав, это сентиментально, и все же...

Бергман продолжал:

- Что во всем этом хорошего? Мехдоки появились всего несколько лет назад, несколько,... и уже завоевали полное доверие общества, хотя в них есть что-то, в чем нет уверенности.

Зачем все эти годы учебы в школе, в колледже, традиции? Нам даже заказан путь в дома больных. - Его лицо казалось еще более осунувшимся в отраженном свете неоновых ламп; волосы еще более поседели, и морщины на лице стали глубже. - Что нам остается? Таскать помойные ведра? Наблюдать, как роботы режут и сшивают наших пациентов? Быть за стеклом во время серьезных операций? - Видеть, как вспыхивают красные лампы на пульте, и знать, что монстр доберется в нужное место быстрее, чем карета "скорой помощи"? К этому ты призываешь меня приспособиться? А, Мюррей? И не надейся, что я останусь таким спокойным, как ты!

- И самое нестерпимое в том, - добавил он для того, чтобы закончить свою мысль, - что они швыряют нам раз в неделю работу - промывание желудка или удаление аппендикса. Как подачку ... и наблюдают за нами, пока мы ее выполняем! Я схожу с ума, Мюррей! Я возвращаюсь домой ночью и ловлю себя на том, что режу мясо так, как будто это сердечная мышца.

Все что угодно, лишь бы напомнить себе, что я хирург. Мюррей, чем все это кончится?

Он снова был на грани эмоционального срыва, подобного тому, что произошел с ним в операционной.

Каковы бы ни были результаты обследования -а казалось, все обошлось, поскольку его оставили ассистентом мехдока, хотя его еженедельную операцию перенесли на три дня, - нового взрыва эмоций допускать нельзя.

И Мюррей Томас понимал, что его бывший одноклассник приближается к краю пропасти, но он не имел понятия, как скоро он окажется на краю и карьера его погибнет безвозвратно.

- Успокойся, Стюарт. Я закажу тебе еще виски.

- Не смей касаться этой механической дряни! - взревел он и ударил Томаса по руке, протянувшейся к наборному диску вызова бармена. С трудом контролируя себя, он продолжил: - Некоторые вещи машины не могут делать. Машины чистят мне зубы по утрам, готовят еду, помогают уснуть, но здесь должно быть что-то, что они не могут делать лучше, чем люди... иначе зачем Бог создал людей? Чтобы их обслуживали консервные банки? Я уверен, что человек обладает, хотя не знаю, какими, способностями, неподвластными роботам. Должно быть, чтото делающее человека более важным, нежели урчащая, клацающая консервная банка! - Он умолк. В этот момент Колкинз, Начальник Управления, выступил из-за панели, отделяющей кабинку от бара.

Колкинз стоял тихо, глядя в одну точку, как собака, сделавшая стойку. С отсутствующим видом он поддел пальцем ворот спортивного джемпера.

- О чем спор, д-р Бергман?

На лице Стюарта Бергмана отразился страх:

- Я ... я просто... э-э... развивал некоторые идеи... это все, д-р Колкинз.

- Довольно мерзкие идеи, должен сказать, д-р Бергман. Идущие вразрез с идеологией, проповедуемой мной в Мемориале.

Вам бы не хотелось, чтобы кто-нибудь истолковывал их именно в этом смысле, не так ли, д-р Бергман?

Бергман нервно и быстро потряс головой:

- Нет, нет. Я вовсе не то хотел сказать, д-р Колкинз. Я был просто... ну вы знаете. Я думал, что если бы врачи проводили несколько большее число операций, несколько более трудных...

- Вы считаете, что мехдоки не способны справиться с ними, д-р Бергман? - В его голосе было ожидание... ожидание ошибки в ответе, за которую можно было зацепиться.

- Я полагаю... нет, они способны. Но... трудно ощущать себя врачом, не выполняя работу длительное время, и...

- Довольно, Бергман! - резко бросил Колкинз. - Правительство субсидировало мехдоков, тратить деньги налогоплательщиков на их обслуживание и поддержание в рабочем состоянии.

Их показатели лучше, чем у любого человека.

Бергман быстро встав и - Но их никогда не тестировали комплексно...

Колкинз в упор посмофел на него и в наступившей тишине ответил:

- Если вы хотите остаться в госпитале, вам лучше сбавить тон и последить за собой. Мы имеем уши повсюду.

- Но я...

- Я все сказал, Бергман. - Повернувшись к Мюррею Томасу, он зло добавил: - На вашем месте я был бы более осмотрительным в выборе друзей. До свидания. - Он ушел легкой походкой, почти беспечно, высокомерный в каждом своем движении, оставляя Бергмана съежившимся в углу.

- Грязный, вшивый назначенец! - тихо выругался Томас. - Если бы не его связи в Секретариате, быть ему в одной лодке с нами. Грязная скотина!

- Я... я полагаю, что мне лучше идти домой, - пробормотал Бергман, выскальзывая из кабинки. Неожиданно и громко заиграл музыкальный автомат, заставив его поежиться, и Бергман с некоторым трудом вновь обратил внимание на Томаса. - Тельма, наверное, ждет меня к обеду.

- Спасибо.., спасибо за компанию, Мюррей. До встречи завтра утром.

Дождь, запланированный на это время Бюро Погоды, метил точками прозрачный фасад Лаунджа, и Бергман задумчиво смотрел на него, будто увидев что-то в глубине.

Он вынул пригоршню восьмиут ольных пластиковых монет из кармана, ОПУСТИЛ их в щель для оплаты со своей стороны стола и двинулся прочь. Машина зарегистрировала переплату, но он не обратил внимания на сдачу, а обернувшись к Мюррею, произнес рассеянно:

- Спасибо... Мюррей... - и шагнул в дождь.

Ночь была мучительной. Беспокоили воспоминания о прошлом и настоящем. Он понимал, что ведет себя как последний осел, что он просто глупец, не способный смириться с неизбежным.

Не было кое-что еще, что отравляло его разум. Он струсил перед Колкинзом. Он бежал от проблемы.

Все юды, связанные Клятвой, прожиты зря. Его жизнь не удалась. Он отчаянно боролся, чтобы достичь того, чего достиг...

и в итоге он не достиг ничего.

Он запутался в сетях обстоятельств и не мог даже и помышлять сделать то, что было, по его мнению, необходимым. Он не понимал причин своего яростного противостояния мехдокам - ведь аналогия Мюррея со скачьпелем абсолютно корректна, но что-то подсказывало ему, что он прав.

Каким-то иррациональным образом все казалось планом Дьявола. Он слышал, как люди называли машины игрушками Дьявола. Возможно, они были правы. Он лежал в постели, обливаясь потом.

Лицо его исказилось, он закрыл глаза, сжав веки так крепко, что застучало ч кисках Затем он переложил вину на того, кто ее действительно заслуживал.

Почему он страдает? Почему его еще вчера полнокровная жизнь так пуста и никчемна? Страх. Страх чего? Почему он боится? Потому что сила перешла к мехдокам.

Снова. Тот же ответ. И его разум определил цель. Он должен дискредитировать мехдоков, найти слабое место. Но где оно?

Где?

Они были лучше. Во Всем. Но так ли это? Тремя днями позднее, ассистируя мехдоку согласно расписанию, Бергман нашел ответ. Он пришел к нему в форме практической демонстрации, и Бергман запомнил его навсегда.

Пациент пострадал на молотилке на одной из ферм. Молотилка сбила его с ног, а затем затянула ногами вперед. Его бы попросту искромсало, если бы он не успел ухватиться за края раструба молотилки и не смог продержаться до прихода помощи.

От боли он потерял сознание, и к счаст ью, так как молотилка отгрызла ему обе ноги ровно под коленами. Когда его положили перед Бергманом с кислородной маской и мехдоком с инструментами, зажатыми в 9 из 13 магнитных щупалец, мужчина был прикрыт простынью.

Прозрачная маска на лице Бергмана задрожала, когда он откинул простыню, открывая лежащего человека. Ему перевязали культи ног, остановили кровотечение... но пациента в таком тяжелом состоянии Бергману доводилось видеть не часго.

Но, благодарение Богу, в этом случае мехдок крайне эффективен. Ни один человек не мог бы его заменить.

Он так внимательно наблюдал за техникой мехдока, так заворожен был мельканием инструментов, выхватываемых из специальных отсеков, расположенных в груди мехдока, что ошибся сам. Бергман наблюдал за сложной игрой щупалец мехдока, как они появлялись из маленьких отверстий в плечах и втягивались назад. Он смотрел, как оттягивалась измученная плоть, освобождая место для наложения швов.

Слабый свист из не точно пригнанного шланга он услышал слишком поздно.

Внезапно пациент сел.

Вертикально, крепко держась руками за края стола. Широко открыв глаза, он смотрел вниз на кровоточащие обрубки вместо ног.

Высокие стены операциононой отразили его вопль.

- Нет! О Господи! Нет... - Его истерические выкрики мучительно отдавались в глубинах сознания Бергмана. Мехдок сделал автоматическое движение с целью подавить панику, охватившую пациента, но было слишком поздно. Пациент потерял сознание, и почти мгновенно кардиограмма зафиксировала спад. Жизнь уходила.

Мехдок это проигнорировал, он здесь ничего не мог поделать.

Технически все было четко. Проблема касалась области психики... которую мехдоки игнорировали.

Бергман оцепенел. Человек умирал... прямо под щупальцами.

Почему эта штуковина не пытается ему помочь? Почему он не успокоит его, не скажет, что все будет в порядке? Он умирает от шока... он не хочет жить! Одно слово поможет...

Мысли у Бергмана хаотически заплясали, однако мехдок продолжал оперировать, спокойно, быстро... стремительно погибающего пациента.

Бергман нагнулся, пытаясь достать до пациента. Искалеченный человек открыл глаза, увидел себя в крови с ампутированными до колен ногами и, хуже того, увидел нечто металлическое, работающее над ним; в этот решительный момент, когда любой пустяк способен повлиять на желание жить, человек увидел кусок металла. И он захотел умереть.

Бергман дотронулся до пациента. Не прекращая своих действий, мехдок выпустил покрытое замшей щупальце и перехватил руку Бергмана. Пустой, без интонаций, голос робота произнес через микрофон:

- Пожалуйста, не вмешивайтесь. Это против правил.

Бергман отпрянул, ужас отразился у него на лице, кожа покрылась мурашками от прикосновения и вида мехдока, упрямо оперирующего... на трупе.

Операция прошла успешно, как и всегда, но пациент был мертв. Бергман ощутил приступ тошноты, и его согнуло пополам. Он смотрел на пустой наблюдательный "пузырь", благодарный за то, что это была стандартная, рутинная операция, не привлекшая наблюдателей. Его вырвало прямо на блестящий пластиковый кафель. Мехслуга выкатился из своего закутка и быстро все убрал.

Это только усилило тошноту.

Машины прибирают для машин.

Ему не улыбалось кончить жизнь ассистентом на омерзительных операциях мехдоков. Никому это не нужно; и мехдокам не нужна никакая помощь.

Бергман не показывался в Мемориале целую неделю; на вежливый запрос из Канцелярии Тельма ответила, что он "просто не в настроении". "Хорошо, робот может обойтись без его помощи", тем дело и кончилось. Жена Стюарта Бергмана, однако, обеспокоилась.

Ее муж лежал, свернувшись, на постели, лицом к стене и еле отвечал на ее вопросы.

(Почему он ничего не говорит? Его просто невозможно понять. Ладно, не время об этом беспокоиться... Франс и Салли сегодня организуют игру в электроджонг. Дорогой, приготовь себе сам! Ну вот. Даже не может нормально ответить, а только бормочет что-то. Ладно, мне надо торопиться.)

Бергман был в смятении. Он стал свидетелем ужасающего, выворачивающего внутренности случая. Он видел провал робота. Жалкий провал. Впервые со времени подсознательного согласия с концепцией безошибочного мехдока он понял ее ложность. Мехдок не совершенен. Человек умер на глазах у Бергмана. Сейчас Стюарт Бергман должен понять, почему... и случалось ли это раньше... будет ли случаться впредь... что это означает... и что это значит для него, для его профессии, мира.

Мехдок видел, что человек был в панике: робот моментально снизил адреналин... но дело обстояло сложнее.

Бергману доводилось встречаться с подобными случаями раньше, когда в результате ошибки анастезиолога пациент приходил в сознание. В этих случаях он говорил несколько успокаивающих слов, проводил рукой по лбу человека, и пациент погружался обратно в мирный сон.

Но робот ничего такого не сделал.

Он помогал телу, а не потрясенному разуму. Бергман предвидел неудачу в момент, когда пациент увидел свои кровавые обрубки.

Почему это случилось? Впервые ли человек умирал под щупальцами мехдока, и если ответом является "нет"... почему он об этом не слышал? Когда он перестал об этом думать, потрясенный бурей воспоминаний и боли, то понял причину - мехдоки подпадали под категорию "Под Наблюдением". Но пока наблюдение продолжалось - в этом были уверены изготовители и официальные лица из Департамента Медицины, - жизни терялись таким образом, что это нельзя было поставить в вину роботам.

Неосязаемый фактор вышел на авансцену.

Такая простая вещь. Только сказать человеку "Все будет в порядке, парень, успокойся Мы вытащим тебя скоренько...

только ляг поудобнее и поспи... и дай мне кончить мою работу; мы должны работать в паре, ты и я...".

И все, не больше, и жизнь бы из этого измученного тела не ушла. Но твердо стоял робот и эффективно чинил ткань.

А пациент умирал в безнадежности и ужасе.

Бергман понял, что есть у человека и чего нет у робота. И это было так просто, что захотелось плакать. Человеческий фактор.

Невозможно сделать совершенного мехдока, поскольку робот не способен понять психологию человека.

Бергман сформулировал мысль в понятных терминах.

Мехдоки не обладали умением сопереживать больному.

Так много путей. Так много ответов. Так много решений, но которое из них правильное? Или все они правильные? Бергман понимал, что он должен решить проблему сам, поскольку, возможно, никто другой не столкнется с проблемой... пока не станет слишком поздно.

Каждый уходящий день уносил с собой чью-то жизнь. И эта мысль точила Бергмана сильнее любой другой, даже касающейся личной опасности. Он должен попытаться. Наконец ему пришел в голову отчаянный план.

Он убьет одного из своих пациентов...

Раз в две недели врачу-человеку полагалась самостоятельная операция. Правда, им скорее руководил, чем ассистировал мехдок и случай был обычно очень простым... Но это была операция. И видит Бог, хирурги были благодарны за любую брошенную им кость.

Это был день Бергмана.

Он страшился его наступления, думая о нем, помня о предстоящем дне всю неделю. Но это должно быть сделано. Он не знал, что с ним случится, но это и не важно, если удастся продемонстрировать народу и правительству, что происходит в госпиталях...

Что должно быть сделано, следует делать смело быстро, сенсационно. И немедленно. Откладывать больше нельзя. Ибо газеты пестрели статьями о новом Предложении по Мехдокам, сделанном Секретарем Медицины. Это необходимо сделать сейчас. Только сейчас, когда к теме приковано всеобщее внимание.

Он прошел в операционную.

Простая, стандартная операция. Никого в "пузыре".

Мехдок-ассистент стоял в ожидании. Когда Бергман пересекал комнату, открылась комната напротив и мехдок на колесиках с крышкой стола, на которой лежал пациент, покатил по операционной. Машина опустила крышку на основу, быстро ее закрепила и укатила прочь.

Бергман посмотрел на пациента, и на минуту решимость его покинула. Она была худенькой молодой девушкой, и смех затаился в уголках ее рта, казалось, ничто не могло его оттуда изгнать... кроме смерти.

До этого момента Бергман был уверен, что сделает это, но сейчас?..

Девушка взглянула на него и улыбнулась, а мысли Бергмана завертелись вокруг жены Тельмы, не имевшей ничего общего с этим чистым, хрупким ребенком.

Тельма, чья бесчувственность вначале им воспринималась юмористически, после бесплодных лет их супружества стала бременем, которое он молча терпел. Бергман знал, что не сможет сделать то, что должно быть сделано. Только не с этой девушкой.

Мехдок укрепил анестезию за головой девушки.

Она сделала один быстрый вдох, ее глаза расширились, и через мгновение она уже спала. Проснется она уже с удаленным аппендиксом.

Щемящее тоскливое чувство пронзило его. Время пришло.

Быть может, это его последний шанс при нарастающей подозрительности Колкинза и набирающих день ото дня силу мехдоках.

Он помолился Богу в молчании и начал операцию. Бергман сделал осторожный продолговатый разрез в правом нижнем квадрате живота девушки длиной примерно четыре дюйма.

Раздвинув рану, он понял, что предстоит несложная работа.

Простая операция минут на восемь или девять, в крайнем случае.

Осторожно Бергман выделил в ране аппендикс, перевязал у основания, а затем отсек и удалил его.

Затем попросил у Бога прощения и сделал то, что должен был сделать. Эта операция, в конце концов, не будет столь уж простой.

Скальпель типа электролезвие приблизился к телу, и план молнией промелькнул в голове. Мысль-вспышка, но вся в своей глобальности, полноте и сумашествии.

Он рассечет артерию, робот увидит сделанное и вмешается, чтобы исправить повреждение. Он будет резать снова и снова, пока робот не будет перегружен и не остановится. Затем Бергман перевернет стол, и девушка будет мертва. Состоятся расследование и суд, и он обвинит робота в смерти., и расскажет все... заставит их проверить... заставит прекратить использование мехдоков до тех пор, пока проблема не будет решена.

Лезвие было зажато в его руке Затем глаза девушки как будто нашли его глаза, словно закрытые на секунду, словно она обдумывала его намерения. Он увидел эти глаза и понял одно:

- Зачем нужна победа, если потеряна душа?

Электролезвие упало на пол.

Он стоял без движения, мехдок бесшумно стал рядом и закончил операцию.

Он повернулся и быстро покинул операционную.

Вскоре после этого Бергман оставил госпиталь, глубоко переживая свое поражение. У него был шанс, а воспользоваться им он не осмелился. Но почему? Другая сторона внутренней трусости, проявленной им раньше? Или он понял: ничто не может служить оправданием лишения жизни невинной девушки?

Этика, мягкосердечие, что?

Ночь была совершенно темной. Бергман шагнул из света вестибюля, и дождь принял его, отсекая от жизни, людей и всего остального, в темную вату внутренних мыслей. Такой же дождь был в ту ночь, когда Колкинз угрожал ему. Суждено ему до конца дней быть под таким дождем?

Только случайный шум винтов невидимого перепахивающего небо вертолета нарушал устойчивый шелест машин. Он быстро пересек тихую улицу.

Темный квадрат Мемориала был усеян слабо вырисовывающимися прямоугольниками окон. Освещенные окна. Пустой горький смех зародился у него где-то в животе, когда он увидел этот свет. Уступка Человеку... уступка Всемогущего Бога машин.

Какая-то мысль шевелилась в голове Бергмана, пытаясь выйти на свободу. Он конченый человек. Ничто не может быть правильным, если началом ему послужило что-то, подобное смерти девушки. Но что он может поделать?

И ответ пришел: "Ничего".

Он знал, что мехдоки не превосходили людей... но как он мог это доказать? Отвлеченные утверждения будут встречены Колкинзом с еще большей неприязнью, и дело, вероятно, кончится лишением его лицензии. Он намертво попал в ловушку.

Как долго это может продолжаться?

Позади него настраивались механические уши, глаза робота фокусировались на сгорбленной фигуре бредущего человека.

Дождь не мешал наблюдению.

Роког моторов вертолета заставил Бергмана взглянуть вверх.

Сквозь дождь и туман ничего не было видно, но звук доносился, и в нем закипала ненависть.

- Сейчас они лишили меня человеческого, отня/ш жизнь. Я ненавижу их. Его глаза горели ненавистью, пока он всматривался в небо под климатическим куполом; слыша шум перемещающегося вертолета, смешивающийся со слабым гулом работающего купола. Он отчаянно искал что-нибудь, против чего он мог направить свои чувства беспомощности и безысходности.

Поглощенный этим, он не заметил старуху, вышедшую украдкой из служебного входа здания, пока она не коснулась дрожащей рукой его рукава.

Тень скрыла фигуру, наблюдающую за Бергманом, а теперь и старой женщиной, в дальнем конце улицы.

- Вы - врач? Вот уже три дня, как Чарли становится все хуже и все больше опухает живот. Я видела, как вы выходите из госпиталя каждый день вот уже три дня... - слова наскакивали одно на другое, и смысл их затемнялся акцентом. Опытное ухо Бергмана, привыкшего к такому произношению с тех пор, как его взял к себе Колбеншлаг, различало что-то еще в голосе старой женщины: беспомощный ужас просить кого-то прийти на помощь любимому человеку.

Темно-синие глубокие глаза Бергмана сузились. Что это?

Пытается позвать его домой? Или это ловушка Колкинза?

- Что тебе надо, женщина? - спросил он.

- Посмотрите Чарли. Он умирает, доктор, умирает! Он просто лежит и дергается, и каждый раз, когда я касаюсь его, он подпрыгивает и машет руками и... - ее глаза широко раскрылись от страшного воспоминания.

Сердитые мысли, подозрения были сразу отброшены, и возобладала другая часть его натуры. Внимание сконцентрировалось на описываемой болезни.

-... и он все время ухмыляется, доктор, ухмыляется, будто он умер и все вокруг весело, весело... Это хуже всего... Я не могу смотреть на него, доктор. Пожалуйста... пожалуйста, помогите.

Помогите Чарли. Док, он умирает. Мы были вместе пять лет и вы... вы сделайте что-нибудь. - Она зарыдала.

Бог мой, подумал Бергман, она описывает столбняк. Запущенный случай со спазмами. Risus sardonis. Господи, почему она не отправит его в госпиталь? Ведь завтра он умрет, если она этого не сделает. Громко он спросил, все еще подозрительно: - Почему вы медлите? Почему не отправили его в госпиталь? - Он ткнул пальцем в сторону освещенного корпуса через улицу.

Весь накопленный гнев, помноженный на врожденную врачебную раздражительность, столкнувшись с бессердечным небрежением к больному, выплеснулся в этих вопросах. Старуха отпрянула, в глазах появился испуг, и морщинистое лицо выразило ужас:

- Я... я не могла этого сделать, док. Я просто не могла. Чарли бы мне не позволил. Последнее, что он сказал перед тем, как начать дергаться, он сказал: "Не отправляй меня в этот госпиталь, Кати, с этими железяками, обещай." Я обещала, док, и вы осмотрите его, он умирает, док, вы должны помочь нам, он умирает.

Стоя рядом, она хватала его за лацканы пиджака костлявыми руками, продолжая умолять.

Если бы робокоп увидел, как эта старая женщина разговаривает с ним, он мог бы зарегистрировать его имя, и это был бы его конец в Мемориале. Навесили бы ярлык частнопрактикующего, даже если бы это не было правдой. Как он может лечить мужа этой женщины? Это будет конец его хилой карьеры. Ему вспомнились правила. Что там говорилось, ему было хорошо известно. Тогда ему конец. А если это ловушка?

Но столбняк!

(Ужасная картина - человек в последней стадии сжатия челюстей представилась ему. Скрюченное тело, завязанное в узел, как будто конечности сделаны из резины; леденящее душу выражение лица с оттянутыми назад и вниз лицевыми мышцами, с улыбкой смерти, поразившей каждый дюйм нервной системы. Хлопанье двери, прикосновение, кашель - этого достаточно, чтобы вызвать у больного ужасные конвульсии. И наконец поражается грудная клетка, и человек задыхается. Мертвый... с пеной во рту...)

Но быть изгнанным из Госпиталя! Он не может рисковать.

Практически не отдавая себе отчета, Бергман произнес: - Уходи, если тебя увидит робокоп, он арестует нас обоих. Уйди... и не повторяй таких попыток. Если тебе нужна медицинская помощь, обратись к мехдокам из Госпиталя. Они бесплатны и лучше, чем любой врач-человек! - Слова звенели в ушах.

Женщина отшатнулась, презрительная улыбка обнажила зубы. Она фыркнула: - Мы лучше умрем, чем обратимся к ним!

Мы не хотим иметь с ними дел... мы думали, что вы, врачи, все еще помогаете бедным... а вы ... - она повернулась и ушла в темноту. До Стюарта донеслись тихие рыдания. Они были полны невыносимого отчаянья и ужаса смерти, ждущей в тумане ее и любимого ею человека.

Рыдания стихли вдали...

- Будь ты проклят навеки!

Внезапно напряжение последних месяцев, ужас от того, что он чуть было не сделал с голубоглазой девушкой, испуг и печаль сошлись в одной точке. Он почувствовал себя опустошенным и понял, что если и терять карьеру, то правильным путем. Он врач, и человек нуждается в его помощи.

Он сделал шаг в темноту.

- Подождите, я...

И понимая, что подписывает себе приговор, он дал ей остановиться, увидел, как надеждой загораются ее глаза, и произнес:

- Я... извините. Я очень устал. Проводите меня к нему. Я помогу.

Она не стала произносить слов благодарности. Но он знал, что они у нее есть. Они пошли вместе, а соглядатай последовал за ними.

Вонь Слобтауна атаковала Бергмана сразу в момент пересечения невидимой границы. Официальной границы не существовало, но ошибиться было невозможно.

Сделав один шаг, они ступили в преисподнюю.

Неясные тени, приглушенные звуки и вспыхивающий неон вывесок над салунами в темноте. Они прижимались ближе к зданиям, широко обходя черные провалы аллей и пустые площадки. Время от времени они слышали шаги за спиной, но когда они приближались, женщина шипела в темноту: "Вали отсюда. Я жена Чарли Кикбека, и со мной костоправ для Чарли!"

- и преследователи исчезали.

Все, кроме металлического, которого никто не видел.

Звуки грубой музыки выплеснулись на них из вращающихся дверей салуна. Несколько дальше Бергман увидел остатки робокопа, лежащие напротив дома. Он кивнул в его сторону, и в темноте женщина Чарли Кикбека пожала плечами. - Каждый получает свое, - философски заметила она, - даже если ты из жести.

Они шли дальше, и Бергман стал понимать, что он рискует потерять больше, чем лицензию. У него был бумажник с почти 300 долларов, а здесь убивали и за гораздо меньшее.

Но тщетность дневных усилий, ночные страхи притупили чувство реальности, и он беспокоился больше о своем профессиональном будущем, чем о содержимом кошелька.

Наконец они подошли к ярко освещенному зданию со светящейся рекламой на фасаде, показывающей медленно танцующих шимми женщин с чудовищно развитым бюстом.

Бергман спросил: "Здесь?", лицо женщины Чарли Кикбека посерело, и губы сжались в полоску. Она кивнула, что-то прошептала и провела Бергмана мимо окошечка кассира с пуленепробиваемым стеклом и стальным устройством приема билетов. Женщина щелкнула пальцами, и тяжелая пластиковая дверь отошла в сторону. И сразу их захлестнул поток музыки.

Они прошли коридором позади сцены, и Бергман успел заметить ленивый изгиб тел, чувственное движение голых ног на сцене. Смех и аплодисменты пробивались сквозь музыку.

Женщина вела его дальше, мимо нескольких мрачных дверей с облупившейся краской. Она остановилась перед дверью с поблекшей звездой на ней и сказала: - Он., он з-здесь... - и ладонью она тихо толкнула дверь.

Осторожность была излишней. Чарли Кикбека никогда не скрючит от случайного шума. Он был мертв.

Он лежал на полу под грязной раковиной, одна нога так сильно сплелась с другой, что сломалась перед смертью.

Женщина упала на колени, зарывшись лицом в его одежду, и зарыдала. Она рыдала безостановочно несколько минут, пока Бергман стоял рядом, с сердцем, преисполненным жалости, печали и разочарования.

Этого бы никогда не случилось, если бы...

Женщина посмотрела на него, и ее лицо потемнело.

- Мы не можем больше жить из-за них! Это ваши...

Слезы снова потекли из ее глаз, падая на безжизненное тело.

Бергман знал, что она права. Мехдоки убили этого человека с той же надежностью, как если бы они перерезали ему легочную артерию.

Он повернулся, чтобы уйти, и здесь его настиг преследователь.

Он следовал за ним осторожно через весь Слобтаун, он нейтрализовал билетера, он просунул щупальце в окошечко, открыл дверь, и выследил его встроенным радексом.

Бергман застыл у двери, робокоп подкатил к нему, и щупальца метнулись в его сторону. "Помогите!" - было первое, что он крикнул. Женщина подняла заплаканное лицо от мертвого мужчины, увидела робота и пришла в бешенство. Ее рука нырнула к краю юбки, и подняла его, обнажив ногу, нижнюю юбку и набедренную кобуру.

Выхватив кислотный пистолет, она нажала на кнопку, и тонкая, без брызг, струя кислоты, прочертив линию над головой Бергмана, вытравила полосу на шлеме робокопа. Линзы глаз его резко повернулись в сторону женщины, и щупальце испустило парализующий луч.

Бергман видел, как пистолет вывалился из рук женщины, безформенной грудой повалившейся рядом с мертвым мужчиной.

Все сразу вспомнилось Бергману. Мехдоки, смерть жертвы молотилки, Клятва, и то, как ночью он чуть было ее не нарушил, смерть Чарли, и этот гнусный робокоп.

Бергман кинулся на робокопа с мыслью разрушить, уничтожить его.

Тот присел и попытался его схватить. Он увернулся от щупальца и бросился в зал. Рваная синкопированная музыка оглушила его, и он в отчаяньи огляделся вокруг. У одной стены он увидел длинный железный прут с толстой ручкой и нарезным раструбом для снятия перегоревших ламп с высоких потолков.

Схватив его, он повернулся лицом к медленно подкатывающему робокопу. Стоя лицом к стене, он держал прут сначала как пику, затем перехватил ниже за ручку и наклонил его. Как только робокоп приблизился, Бергман сделал выпад, выплескивая на поверхность всю свою ненависть.

Дубинка опустилась на шлем робокопа, но он не остановился, продолжая неумолимое движение вперед. Бергман все бил и бил его.

Его удары были неэффективны, многие из них вообще не попадали в цель, но он боролся и бил, крича: - Сдохни, скотина, подохни, ты, консервная банка, дай нам умереть мирно, когда придет время...

Удар за ударом, даже после того, как робокоп вырвал дубину у него из рук и понес его "хваткой пожарного".

На всем пути из Слобтауна в суд по делу о частной практике, тайном соглашении, нападении на робокопа он выкрикивал оскорбления. Даже в камере всю ночь безостановочно эти ругательства звучали у него в мозгу. Даже утром, когда выяснилось, что робокоп по заданию Колкинза следил за ним целую неделю.

Подозревая его в том, ч го случилось, задолго до того, как это случилось. Надеясь, что это случится. И это случилось.

И Стюарт Бергман пришел к концу своей карьеры.

К концу жизни.

Его привели в суд в 10.40 утра, позволив выбрать присяжных:

людей (подвержены ошибкам) или робоприсяжных (безошибочных).

Нелогично он выбрал людей.

Идея, надежда вспыхнули во мраке его обреченности. Если погибать, то не трусом. Он прошел долгий путь. Это был шанс.

Он хотел выжать из него максимум.

В зале суда было тихо. Абсолютно тихо, главным образом от того, что "пузырь" был звуконепроницаемым и каждый присяжный заседатель располагался в отдельной кабине. У каждого присяжного в ухо был вставлен наушник, и микрофон доносил до аудитории все, что происходило.

Недалеко от стола судьи, как капля, прилепился к стене "пузырь" для обвиняемых. Стюарт Бергман просидел в нем все время суда, слушая показания свидетелей: робокоп, Колкинз (происшествие в госпитале в день смерти Колбеншлага, перешедшее в подозрение и последующее задание робокопу выследить врача, общая характеристика Бергмана, его способность совершить преступление, в котором он обвинялся), старуха, которую заставляли вдыхать пентахол перед дачей показаний против Бергмана, и даже Мюррем Томас, с неохотой признавший способность Бергмана нарушить закон в данном случае.

С застывшим лицом Томас покинул место свидетеля, и взгляд его, направленный вверх, на Бергмана, представлял собой смесь жалосчи гугрызений совести.

Решительный момент приближался, и Бергман чувствовал напряжение в зале. Это был первый случай такого рода... первое нарушение закона Гиппократа, и толпы газетчиков ждали приговор, так как должен быть установлен прецедент...

Здесь были также представители лиги антимехов и гуманитарных организаций. Дело было сенсационным главным образом оттого, что было первым в этом роде, определяющим на будущее.

Бергман понимал, что в этом его козырь.

И он также понимал, что этот козырь будет бит, если он остановит свой выбор на мехприсяжных.

Люди по-своему нелогичны. Но они - люди и способны понять позицию других людей. Бергман отчаянно нуждался в человеческом факторе. Дело было много шире проблемы его личной судьбы. В его руках были судьба профессии, бессчетные жизни, потерянные из-за глупой и слепой веры во всемогущество Бога-Машины.

"Ну, консервные банки, - с горечью думал Бергман. - Я дам вам сегодня бой".

Он молча ждал, слушая свидетелей, пока, наконец, не настала его очередь говорить.

Он рассказал им всю историю из "пузыря" для подсудимых.

Ни одного слова защиты... он не нуждался в этом. Но рассказ, настоящий рассказ. Трудно было не впасть в мелодраму. Еще труднее - говорить спокойно, удерживаясь от захлестывающей ненависти...

Только однажды кто-то засмеялся, но остальные заставили его замолчать яростными взглядами. Они слушали.

Годы учебы.

Смерть Колбеншлага.

День операции.

Колкинз и его взгляды на медицину.

Женщина Чарли Кикбека и ее страхи.

Когда он начал рассказывать историю об ампутации, спокойной работе мехдока на умирающем пациенте, глаза отвернулись от Бергмана. Взоры обратились в сторону кабинки с неподвижным мехприсяжным.

Многие стали думать, как это умно выбрать робота. Многие стали думать, как умно верить в машины. Бергман подыгрывал им, он все понимал, и его от этого слегка тошнило - но он не просто спасал лицензию - ставкой была жизнь.

Пока он говорил, негромко и спокойно, они наблюдали за ним, Колкинзом и присяжными.

И когда он кончил, долгое время было тихо. Даже когда бокс с присяжными опустился под пол, после всех формальностей, тишина не нарушалась. Люди сидели и думали, и даже газетчикам потребовалось время на то, чтобы обдумать свое решение.

Когда вновь появился бокс с присяжными, то они сказали, что им необходимы уточнения.

Бергмана опять отправили в камеру. Что-то должно было произойти.

Мюррея Томаса провели в камеру, и он держал руку Бергмана дольше, чем требовалось при обычном приветствии.

С торжественным выражением лица он произнес:

- Ты выиграл, Стюарт.

Бергман почувствовал, как волна спокойствия охватывает его.

Он надеялся на это, ситуация допускала верификацию, и если они проверили все им сказанное, избавившись от слепой веры в машины, они выяснят правду... это должно было случаться раньше, и часто.

Томас продолжал:

- Ты - самая большая новость, Стюарт, со времени полной автоматизации. Люди напуганы, но они напуганы в нужном направлении. Не проводится грандиозных конференций, люди просто пытаются понять свое положение и отношение роботов к ним. Оформляется движение за возврат к доминирующему положению людей. Мне... Мне стыдно признать это, Стюарт...

но, похоже, ты был прав все это время. Я не хотел дразнить гусей. А здесь нужна смелость. Много смелости. Боюсь, я бы отослал эту женщину прочь и не пошел бы лечить ее мужа.

Бергман отмахнулся. Он смотрел пристально на свои руки, пытаясь найти себе место в этой внезапной рациональности, охватившей мир.

Томас докончил: - Они взяли под подозрение Колкинза. Похоже на то, что между ним и фирмами - изготовителями мехдоков существовало тайное соглашение. Вот почему их внедрили столь быстро, до полного тестирования. Но они вызвали человека из "Андрей Компани", который вынужден был засвидетельствовать, что они не способны встроить "умение сопереживать": слишком неясная концепция или что-то в этом роде.

- Мне вернули полный статус хирурга, Стюарт. Сейчас думают о том, какую награду присудить тебе.

Стюарт Бергман не слушал. Он вспоминал умершего от столбняка, которому не обязательно было умирать, и голубоглазую девушку, которая жила, и пациента с ампутированными ногами, потерявшего свою жизнь. Он думал обо всем этом, о том, что случилось, и знал в глубине души, что все будет хорошо. Это была не просто его победа... это была победа Человека, остановившего себя на пути к зависимости и упадку, преодолевшего ужасную тенденцию.

От машин не откажутся полностью.

Они будут работать с человеком, именно так и должно быть.

Но врачом, специалистом вновь становится Человек.

Бергман откинулся назад, прислонившись спиной к стене камеры, и закрыл глаза. Он дышал глубоко и улыбался.

Награда?

Он ее уже получил.