Харлан Эллисон

Шаги


Харлан ЭЛЛИСОН

ШАГИ

Тьма для нее не сгустится над Городом Света. Для нее ночное время время жизни, время, полное света более яркого, чем вся неоновая мишура Елисейских полей.

Ночь не опускалась ни на Лондон, ни на Бухарест, ни на Стокгольм, ни на один из пятнадцати городов, где она проводила свои каникулы. Гастротур по столицам Европы.

Ночь для нее наступила в Лос-Анджелесе. Головокружение, постоянная настороженность, боль и голод, неутолимый страшный голод, неослабевающая боль. Лос-Анджелес становился опасен. Слишком опасен для одной из детей ночи.

Но Лос-Анджелес был позади - вместе со всей газетной шумихой о БЕЗУМНОЙ БОЙНЕ, о ПОТРОШИТЕЛЕ, об УЖАСНЫХ СМЕРТЯХ. Все позади... Как и Лондон, Бухарест, Стокгольм и еще добрая дюжина ее угодий. Пятнадцать чудных банкетных залов.

Теперь она была в Париже - впервые в жизни! - а впереди ждала ночь, залитая светом, манящая...

В "Отель де Сен Пер" она всласть понежилась в ванне, по привычке оттягивая миг, когда пора будет отужинать, пора насытить свою страсть.

Она немало изумилась, обнаружив, что мочалки во французских отелях не предусмотрены. Сначала она решила, что мочалку забыла принести горничная, и позвонила дежурному администратору. Девушка, снявшая трубку, даже не сразу поняла, о чем речь. Дежурная была явно не сильна в английском, ну а французский так и оставался темным лесом для Клэр. Она владела говором Лос-Анджелеса - а что от него толку в Париже? По счастью, языки не были для Клэр помехой, когда она заказывала блюда. Вот уж что не проблема.

Перекурлыкивались они минут десять, и дежурная наконец поняла, что у нее просят мочалку.

- A! Oui, mademoiselle, - сказала она, - Ie gant de toilette!

Клэр это каким-то чудом поняла.

- Да, именно... oui, ox... gant, как там его... oui.., мочалка!

Еще минут через десять она выяснила, что французы считают предмет, которым намыливаются, столь интимным, что в номерах Отелей его не оставляют и вообще берут в путешествия свои собственные gants de toilette.

Ее это позабавило. И даже понравилось. Эдакое проявление совсем иного жизненного уклада - и оно сулило новые ощущения, новые восторги, а может быть, и новые высоты в любви. Она предвкушала целое пиршество экстаза... В ночи. В ярком свете тьмы.

Она долго не вылезала из ванны, ополаскивая свои длинные белокурые волосы под струями воды из гибкого душа. Горячая вода каскадом стекала по телу, обволакивая ее, скользя меж бедер, снимая напряжение после перелета из Цюриха, смывая вялость, овладевшую ею еще в Лондоне. Она вытянулась в ванне, целиком погружаясь в воду. Возрождение. Возвращение юности. И она была зверски голодна. Но Париж славился своими кушаньями на весь мир. Она устроилась за наружным столиком в Ле де Маго, кафе на бульваре Сен-Жермен, где в сороковые - пятидесятые годы сиживали Борис Виан, и Сартр, и Симона де Бовуар, думали себе свои думы и время от времени записывали фразы, пронизанные осознанием одиночества бытия. Они сидели, потягивая свои аперитивы, свои "перно", и их преисполняло чувство единства человека и вселенной. Клэр сидела и думала о своем неодолимом единстве с отдельными представителями человечества. А до вселенной ей не было никакого дела. Дети ночи рождались с одиночеством в крови, оно переполняло их вены. Для нее идея экзистенциального одиночества была не абстрактной теорией, а образом жизни - с первого момента осмысления таковой.

Она всегда тщательно продумывала свою одежду. Сегодня - очередь платья небесно-голубого шелка, с разрезом спереди. Она сидела чуть в стороне от толпы, повернувшись к тротуару; на столике - только стакан "перье" с лимоном. Она не стала заказывать ни паштет, ни отварное мясо: не надо перебивать аппетит, если предстоит изысканная трапеза. Весь день она удерживалась даже от того, чтобы просто перекусить, балансируя на грани голодания.

А блюдо как раз проходило мимо. Лет сорока с небольшим, в меру упитанное, оно держалось прямо, как маршал Фош в купленном ею буклетике по истории Франции. На нем был двубортный серый костюм, сшитый с помпезностью, призванной скрыть не самое высокое качество материала.

Мужчина, которого она окрестила про себя Маршалом Фошем, поравнялся с кафе, уловил мелькание нейлонового чулочка, когда она рассчитанным движением закинула ногу на ногу, обернулся, встретил взгляд зеленых глаз и врезался в тетку с кошелкой, битком набитой зеленью и хлебом. Они топтались, пытаясь разминуться, пока тетка в конце концов не отпихнула его локтем и не ушла, бормоча под нос нечто нелицеприятное.

Клэр залилась чистым, звонким, обезоруживающим смехом.

- У старушек ужасно острые локти, - сообщила она ему. - Они сидят дома дни напролет и точат локти пемзой.

По тому, как он на нее уставился, было нетрудно понять: рыбка на крючке.

- Вы говорите по-английски?

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы мысленно перестроиться на другой язык. И тогда он подошел на шаг ближе.

- Да, говорю.

Голос глубокий, но уж слишком размеренный: голос человека, смотрящего при ходьбе себе под ноги, чтобы не вляпаться в собачье дерьмо.

- А я вот, к сожалению, не говорю по-французски, - произнесла она, сопровождая слова глубоким вздохом, от которого голубой шелк на груди чуть-чуть распахнулся. Чтобы привлечь внимание собеседника к этому обстоятельству, она, словно бы извиняясь, поднесла к груди точеную бледную руку. Он жадно проследил это движение сузившимися глазами. На крючке ты, дружок, ох и на крючке.

- Вы американка?

- Да, из Лос-Анджелеса. Вы там не бывали?

- Конечно, бывал. Я частенько бываю в Америке. Работа, знаете ли.

- И что за работа?

Теперь он стоял совсем рядом, перебросив дипломат в левую руку и подтянувшись, чтобы скрыть рыхлую округлость животика.

- Можно мне присесть?

- Да, конечно же... Как невежливо с моей стороны. Присаживайтесь.

Взяв свободный стул, он засунул под него дипломат и уселся с ней рядом. Ноги он скрестил с тщательностью, вполне подобающей маршалу Фошу так, чтобы стрелки на штанинах были ровными, острыми. И постарался втянуть живот.

- Я занимаюсь произведениями искусства, - поведал он. - Прекрасные работы новых художников, графиков. Приходится путешествовать по всему миру.

"Явно не на своих двоих, - уточнила про себя Клэр. - 747-м, Трансъевропейским экспрессом, на торговых судах, прихватывающих по пути десяточек пассажиров... Но уж никак не на своих двоих. В ваших телесах. Маршал Фош, мышц на шпульку намотать не найдется".

- Звучит просто чудесно, - сказала она. Азарт. Бьющее в голову вино. Распахнутые настежь двери. Приглашения на веленевой бумаге украшены элегантными виньетками. И как заведено с самого утра мира - пауки и мухи.

- Да, пожалуй, что так, - произнес он, раздуваясь от гордости.

Пожалуй. Пожалуй в зеленый омут прекрасных холодных глаз!

Он предложил ей выпить, и она сказала, что у нее уже есть, что выпить, и он предложил выпить что-нибудь ДРУГОЕ, что-нибудь ПОКРЕПЧЕ. Да нет же, сказала она, у нее уже есть, спасибо. Надо дать ему понять, что она не проститутка. Вечно одна и та же история в этих больших городах. Выпить покрепче.

Хоть бы не заметил, как бурчит у нее в желудке.

- А вы уже ужинали? - поинтересовалась она. Он ответил не сразу. "Ах да, жена и детишки. Ждут тебя к ужину, может, даже к ужину в ресторане. Ох-х, господинчики средних лет..." И тут он сказал:

- М-м, нет. Мне только надо позвонить, отложить одну встречу - знаете, делового характера. Вы ведь не против составить мне за ужином компанию?

- Чудесная мысль. - Она чуть склонила голову. Восхитительная линия скул предстала перед ним в наиболее выигрышном ракурсе. Она и договорить не успела, как он снялся со стула и ринулся к телефонной будке.

Дожидаясь возвращения своего ужина, она неторопливо потягивала "перье".

"Быстро управился, - отметила она, когда он протолкался сквозь толпу к ней обратно. - Дай-ка угадаю, дорогуша, что ты там наплел: выскочило нечто крайне важное! Клиент из Даблдей, из Америки! Интересуется Кавалеровичем и гравюрами Мейнарда! Ну, ты же знаешь, как я сам не люблю задерживаться на работе! Но я должен... О нет, Франсуаза, не будь такой!.. Скажи детям, что я куплю им торт. Довольно, довольно! Мне надо задержаться. Приду как только смогу... Ешьте без меня. Я не стану с тобой спорить. Счастливо! Оревуар! Салют! Пока! Прошу тебя, прекрати, меня ждут дела! Прямо слышу, как ты все это говоришь, маршал ты эдакий!"

И еще она подумала: "Надеюсь, разогревать для тебя ужин им в голову не втемяшится".

Он улыбался, хотя вид у него был несколько напряженный. Не слишком-то он владел своей физиономией... Но впечатления от телефонного разговора скрыть старался прямо-таки героически.

- Так что, пойдемте?

Она неторопливо встала - каждое движение продуманно грациозно, - и лицо его расплылось в уже совсем блаженной улыбке. Ох и на крючке...

Они двинулись в путь. Она уже успела прогуляться по округе. Внимание девиз герлскаутов.

Она уводила его к рю Сент-Бенуа, где, по ее расчетам, вполне можно было поужинать, избегая излишнего внимания. Но пока еще рано... Ночная жизнь в Париже бурлит часов до двух утра; спокойно поужинать на свежем воздухе граничило с невозможным. А Клэр терпеть не могла есть наспех.

В конце рю Сент-Бенуа располагалось два ресторана, и он предложил ей оба на выбор. Она сделала очаровательную гримаску и сказала:

- А почему бы не пройтись еще? Я хочу найти местечко.., поромантичней.

Он не спорил. Дальше, вниз по рю Сент-Бенуа. Налево - рю Жакоб... Слишком людно. Направо - рю де Сен-Пер... Людно! Но вон там, впереди.., река. Темная Сена в вечерней мгле.

- Может, спустимся к реке?

Он выглядел озадаченным.

- Но вы же хотели поужинать...

- Ну да, конечно. Только давайте сначала прогуляемся вдоль реки. Ночью все так красиво, так чудесно! Я же в Париже в первый раз, а это так РОМАНТИЧНО!..

И он не спорил.

Справа темнела громада какого-то здания. Она посмотрела на него - и выше, на небеса, где светила полная луна, таинственная, выжидающая...

Ужин при свете полной луны - это великолепно.

- Вот это здание - Школа изящных искусств Очень известная.

У него это прозвучало "извесьная". Она рассмеялась Тьма. Вечный свет. Прекрасная полная луна полонила небо. Горячее блюдо подано. А вот и мост через темную реку. Ступеньки ведут к воде. Ах!..

- Пон-Рояль. - Маршал Фош указал на мост. - Очень извесьный.

Они пересекли набережную, и она повела его вниз по ступенькам. На берегу, в каких-нибудь двух метрах от неподвижной глади Сены, она повернулась и огляделась по сторонам. А потом привстала на цыпочки и, прильнув к нему, поцеловала. Втянуть-то брюшко он втянул, но не так чтоб с особым успехом. Она взяла его за руку и повлекла к Пон-Рояль.

- Под мост, - произнесла она.

Его дыхание.

Перестук ее высоких каблучков по древним камням Шум города над ними.

Шепот полной луны, налитой золотом, царящей в небе.

И там, под мостом, окутанная тьмой, она снова прижалась к нему, обхватив узкими бледными ладонями щекастую его голову, впилась губами в его губы, одурманивая, опьяняя... Поцелуй был долог; она прикусила зубами его губу, и он пискнул, точно зверек, получивший пинка. Но он уже был в ее власти. Страсть ее разгорелась.

И Клэр исчезла - кто-то совсем иной занял ее место.

Дитя ночи.

Дитя одиночества.

Прежде чем все человеческое в ней угасло, она успела уловить тот миг, когда он понял все. Понял, что очутился в объятиях порождения тьмы.

Миг ее метаморфозы.

Миг, слишком короткий, чтобы он успел освободиться. Вот спина ее изогнулась, вот во рту прорезались клыки, и отросли когти, и тело под небесно-голубым шелком подернулось шерстью - и вот она опрокидывает его наземь, наваливаясь сверху, когти сдирают серую ткань, лапа быстрым взмахом распарывает горло, обрывая крик, - и вот приходит время ужина. "

Все - быстро и осторожно.

У него наступила эрекция, член стоял торчком, так и застывший в приливе похоти. Он навзничь лежал перед ней, обнаженный, и она взобралась на него. Он вошел в нее, когда она выгладывала из него жизнь. Она рывками раскачивалась на нем, обливаясь потом, а рот его беззвучно раскрывался, и закатывались глаза, пока не остались видны лишь белки.

Ее оргазм сопровождался воем, пролетевшим над Сеной и унесшимся в небо Парижа, где золотая луна поглотила его, на миг разгоревшись чуть ярче от страсти.

А в темноте, внизу, насыщая эту страсть, она смаковала свой ужин.

В Берлине еда оказалась слишком постная, в Бухаресте кровь текла лениво и не давала должного привкуса, ужин в Стокгольме был рыхлый, в Лондоне - жесткий, а в Цюрихе - такой жирный, что ей потом стало плохо. Ничто не могло сравниться с разносолами Лос-Анджелеса.

Ничто не могло сравниться с домашней кухней... До Парижа.

Французская кухня недаром знаменита на весь мир.

И она пировала каждую ночь.

Эта неделя, ее первая неделя в Париже, была чудесна. Элегантный пожилой господин с колючими усами, до самого конца зудевший на военные темы. Девушка-продавщица в блестящем малиновом джемпере и ярко-красных ковбойских сапожках. Американский студент из Вестфилда, штат Нью-Йорк, учившийся в Сорбонне и говоривший, что влюбился, до тех пор, пока не перестал говорить вообще. И другие. Еще столько других! Она уже не на шутку беспокоилась за свою фигуру.

И вот опять настала суббота.

Ей хотелось танцевать. А танцовщицей она слыла отличной. Верный ритм в верное время. Одно из ее блюд рассказывало, что лучшим ночным клубом считается бар-ресторан с дискотекой. Называлось это заведение "Ле Бен-Душ" - потому что прежде, еще в девятнадцатом веке, в этом здании располагались ванны.

Она пришла на рю дю Бур л'Аббе и остановилась перед массивной застекленной дверью. За стеклом стояли мужчина и женщина, решавшие, кого пропускать можно, а кого нет. В Париже в клубы зачастую рвутся именно те, кого там меньше всего жаждут видеть.

Мужчина и женщина посмотрели на нее и одновременно потянулись к замку. Клэр знала, какое впечатление следует произвести. Надо уметь располагать к себе как мужчин, так и женщин. Проблем со входом не возникло. Вперед.

И вот весь цвет, вся молодая плоть Парижа движется вокруг нее в томном танце, словно подводные растения, покачиваемые течением.

Она немного потанцевала, немного выпила; она ждала.

Недолго.

На нем была облегающая футболка с надписью "1977 NCAA Soccer Champions". Но он не был ни американцем, ни англичанином. Он был французом, и джинсы, как и футболка, облегали его весьма плотно. Еще на нем были мотоциклетные ботинки с цепочками у носков. Волнистые длинные волосы откинуты назад, но во взгляде нет присущей панкам ершистости. Глаза голубые, острые, слишком умные для такого лица... Он воззрился на нее сверху вниз.

Она не сразу заметила его, хотя он остановился прямо перед ее столиком. Она наблюдала за особо стильной парочкой, отплясывавшей в дальнем конце танцевальной площадки, а он спокойно стоял и наблюдал за ней самой.

Но когда она подняла на него взгляд, а он не отвернулся, когда голубые глаза сузились" и он не проявил никаких признаков волнения под всей мощью ее чар - вот тогда она поняла, что сегодня ее ждет лучшее пиршество для гурманов, какое только можно вообразить.

Звали его Патрик. Он оказался хорошим танцором. Они танцевали вдвоем, и он прижимал ее к себе куда крепче, чем позволяло столь короткое знакомство. Она улыбнулась этой мысли: скоро они познакомятся очень хорошо... Скоро, в залитой светом ночи, они станут близки. Навечно близки.

Когда они вышли из клуба, он предложил отправиться к нему домой в Ле Маре.

Перейдя через реку, они очутились в старом фешенебельном квартале. Жил Он в небогатой квартире на верхнем этаже - об этом он предупредил заранее. Положительно, она находила его очаровательным.

Переступив порог, он включил лампочку, залившую комнату мягким голубоватым светом. А потом зажег подсветку у длинной теплицы, полной каких-то растений с мясистыми листьями.

Он повернулся к ней, и она потянулась, чтобы сжать ладонями его лицо. Он с улыбкой перехватил ее руки и спросил - по-французски, но она все поняла:

- Может, хочешь поесть?

Она улыбнулась в ответ. О да, она ПРОГОЛОДАЛАСЬ.

Он скрылся в кухне и появился снова уже с подносом, нагруженным морковкой, спаржей, тертой свеклой и редисом.

Они уселись на софу и принялись болтать. Болтал-то по большей части он. На французском, который она без труда понимала. И вот это было странно. Его речь звучала быстро, оживленно - как и у всех, кто заговаривал с ней в отеле, на улице, в дискотеке. Но у них-то всех это казалось абракадаброй! А понимать его оказалось так просто. Она даже подумала, что он знает английский и время от времени вставляет слова из ее родного языка. Но вычленить эти слова из речевого потока не удавалось: он говорил слишком быстро. В конце концов она перестала ломать над этим голову и предоставила ему заливаться соловьем.

И когда она наконец придвинулась к нему для поцелуя, он обвил рукой ее шею, погрузив пальцы в шелк белокурых волос, и еще плотнее притянул к себе.

Ущербная луна светила ей в окно. Не прерывая поцелуя, она чуть улыбнулась: полнолуние совсем не обязательно. И никогда не было обязательно. Вот здесь легенды ошибались. Зато они не ошибались насчет серебряных пуль. Насчет любого серебра. В этом таился и ответ на вопрос, почему у вампиров нет отражений. (Хотя это просто ДРУГАЯ легенда. Не было никаких вампиров Были лишь дети ночи, которых никому не удавалось понять.) Металл, обращенный во зло, когда за тридцать сребреников Иуда предал Христа, затем был облечен властью все проявления этого зла изгонять. И не стекло зеркал отказывало детям ночи в отражении, но покрывающий его слой серебра. Клэр видела себя в алюминии, в полированной стали. Видела свое отражение в реке.

Только не в подернутом серебром стекле.

Вроде того, что висело над камином как раз напротив софы, где они с Патриком и устроились.

Укол тревоги.

Она открыла глаза. Он смотрел поверх ее плеча.

На зеркало.

Где сидел он один, обнимая пустоту.

И Клэр стала исчезать, уступая место ребенку ночи.

Быстро. Все должно происходить очень быстро.

Спина выгибается, распрямляется шерсть, зубы растут, зубы заостряются, прорезаются когти. И рука уже не похожа на руку, когда она отбрасывает его в сторону, взмахом когтей распарывая горло.

Зияющая рана на шее.

Из этой раны брызнула зеленоватая жижа. На мгновение. И вдруг словно по волшебству края раны стянулись, сомкнулись в белую полоску шрама - а там и шрам исчез, точно его и не было.

Он смотрел, как она следит за его исцелением.

Впервые в жизни ее охватил страх.

- А не хочешь музыку послушать? - осведомился он.

Но он же не произнес ни слова! Его губы не шевелились!

И тут до нее дошло, почему она так хорошо понимала его французский. Он передавал ей свои мысли.

И ей нечего было ответить.

- Ну, если не музыку - может, ты поесть хочешь? - спросил он. И улыбнулся.

Она беспомощно стискивала пальцы. Страх и смятение овладели ею. Он кивнул с понимающим видом:

- Этот мир такой большой. Дух обретает разные формы. Ты считаешь себя одинокой - и ты действительно одинока. Нас много - единственных, быть может, последних - и одиноких. Туман расступается, дети рождаются - и предки умирают, оставляя осиротевших потомков.

Она не понимала, что он несет. Она всегда знала, что она одна-одинешенька. Просто так всегда и было. Не дурацкая концепция одиночества Сартра или Камю, но одинокое бытие в мире, который уничтожил бы ее, осознай он, что она существует.

- Вот-вот, - сказал он. - Потому-то и надо решить, как с тобой быть. Если ты - последняя в своем роде, то эту игру на выживание пора кончать.

- Это ты меня кончать собрался? Ну так чего ты ждешь? Я всегда знала, что это произойдет когда-нибудь! Чего ты тянешь, сукин сын крезанутый?!

Он внимательно читал ее мысли.

- Уймись. Я сам знаю, как трудно не съехать с катушек. Ты - то, чем научила тебя быть жизнь. Вот только дурой не будь, если можешь этого избежать. Глупость не способствует выживанию. Именно она и сгубила многих последних в своем роде.

- ЧТО ты за дьявол такой?! - вырвалось у нее. Он с улыбкой протянул ей поднос с овощами.

- Морковка? Ты какая-то хренова морковка?! - завопила она.

- Ну, не совсем, - откликнулся мысленный голос. - Но не от таких отца и матери, как ты. Не от таких отца и матери, как все прохожие на улицах Парижа. И ни один из нас не умрет.

- С чего ты вздумал МЕНЯ защищать?

- Последние спасают последних. Все просто как апельсин.

- Чего ради? Для чего тебе меня спасать?

- Для тебя... Для меня...

Он начал раздеваться. Теперь, в голубоватом свете, стало видно, как бледна его кожа. Не того оттенка, как тональный крем на его лице, и не совсем белая. Словно зеленоватый огонь мерцал под упругой гладкой кожей.

Во всем прочем он был абсолютно человечен; совершенно сложен, возбуждающе мужественен. Она ощутила отклик своей плоти на его наготу.

Он приблизился и бережно, неторопливо, без малейшего сопротивления с ее стороны начал снимать с нее одежду. Она заметила, что из косматого порождения ночи превратилась в прежнюю Клэр. Когда совершилась эта перемена?

Все словно происходило помимо ее воли.

Уже давно, давным-давно она привыкла держать все в своих руках. Свою жизнь, жизнь тех, с кем ее сводила судьба, саму судьбу. Но теперь она беспомощна - и охотно отдает себя в его власть. Страх отпустил ее, уступив место совсем иному чувству.

Когда они оба оказались наги, он уложил ее на ковер и начал любить медленно, нежно. Ей казалось, что ярко-зеленые растения в теплице, чуть вздрагивая, тянутся к ним. И могучая сила слила их воедино в таинстве неизведанном, как новизна их встречи, и древнем, как луна.

Сквозь окутывавший ее дурман страсти донесся его шепот:

- Есть так много съестного...

Впервые в жизни она не слышала шороха преследующих ее шагов.