Харлан Эллисон

Самый последний день в жизни славной женщины (пер. Б. Александрова)


Харлан ЭЛЛИСОН

САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ В ЖИЗНИ СЛАВНОЙ ЖЕНЩИНЫ

<p>Харлан ЭЛЛИСОН</p> <p>САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ В ЖИЗНИ СЛАВНОЙ ЖЕНЩИНЫ</p>


Теперь он знал, что мир летит в пропасть. Медленно, но с ужасающей предопределенностью. Его талант не относился к разряду исключительных, он скорее напоминал самоцвет с множеством крохотных темных вкраплений. Если бы он мог различать будущее четко, если бы он не был частично ясновидящим, его жизнь сложилась бы совсем иначе.

И его желания были бы иными.

И когда обрывочные туманные видения сложились вместе, он понял, что Земля стоит на грани гибели. С той же непреложностью, с какой он уверился в близкой смерти, он убедился, что она — не самообман, не только его смерть, она — финал, неизбежный финиш всего мира, и всех его обитателей. Он уловил эти ощущения в разрозненных прозрениях и теперь не сомневался, что мир погибнет через две недели, в ночь на четверг.

Его звали Артур Фулбрайт, и он жаждал женщину.

Как необычно, как причудливо знать будущее. Знать наиболее странным способом: не как единое целое, а как нечто, накладывающееся поверх изображения сегодняшнего дня, обрывочно и фрагментарно, разрозненно и разобщенно. В жужжащей, нарочитой сумятице (спустя секунду из-за угла вынырнет грузовик) полностью потерявшим ориентацию меж двух миров (поезд отправится на десять минут позже), он видел будущее, как сквозь темное стекло (вы найдете вашу вторую запонку в медицинском кабинете), и едва ли сознавал, что скрывает в себе его дар.

Многие годы этот мягкий, смуглый, слегка запинающийся, неуклюжий человек с ласковыми глазами прожил вместе с матерью-вдовой в восьмиквартирном доме, пропахшем жимолостью и сладкими пирогами. Много лет он проработал на одном месте, занимаясь неопределенными, малозначащими делами; из года в год он возвращался вечерами домой в привычный материнский уют.

Те годы несли в себе мало перемен, мало активности, мало запоминающегося или значительного. Но все равно они оставались хороши — ровны и спокойны.

Потом мать умерла. В одну из ночей она глубоко вздохнула и медленно затихла как фонограф, как старый, заводящийся ручкой патефон, что стоял на чердаке, покрытый простыней. Мать вздохнула и умерла. Жизнь отыграла на ней свою мелодию и естественным образом покинула тело.

Для Артура смерть означала перемены, но в еще большей степени — пустоту.

Он лишился ночей со звуками спящего человека, вечеров, проведенных за спокойной беседой или игрой в триктрак и вист, ленча о полдень, заранее приготовленного к его возвращению из конторы, пробуждений по утрам, когда его уже поджидали горячие тосты и апельсиновый сок. Теперь ему остался лишь небольшой отрезок автострады, который он преодолевал в одиночестве.

Он учился всему: как питаться в ресторанах, где купить одежду и белье, как сдавать рубашки, чтобы их заштопали и выстирали.

А в особенности он учился привыкать к появившемуся у него через шесть лет после смерти матери ощущению, что способен, пусть лишь временами, видеть будущее. Его способность не являлась чем-то тревожащим, или — после того, как он так долго прожил со своим даром — удивительным. Слово «ужасающим» никогда бы не пришло ему на ум, не наткнись он в одном из своих видений на ночь пламени и смерти, на ночь гибели.

Но он увидел ее — и этим отличался от остальных людей.

И поскольку теперь он считал себя почти что мертвецом, поскольку имел в распоряжении всего две недели, не больше, ему удалось обрести цель. Цель, которая даст смысл и позволит умереть без сожалений. Пока он сидит здесь, в кресле с высокой спинкой и подушечкой, посреди пустой гостиной своего восьмикомнатного дома, он не имеет цели.

Он не задавался вопросом о собственной кончине, — ему хватало тяжести, чтобы примириться со смертью матери — но знал, что однажды она наступит (хотя семена, посеянные ее смертью, должны прорасти в нем). Его собственная гибель станет чем-то совершенно иным.

— Может ли человек дожить до тридцати лет и ничего не обрести? — спросил он сам себя. — Как такое могло произойти?

Безусловно, он прав. Он не обладал ничем. Ни талантом, ни умением продвигаться по службе, ни стремлениями, ни целью.

И, перечисляя собственные недостатки, он вспомнил о наиболее серьезном. О том, который делал его (не имеет значения, что он сам о нем думал) как бы и не мужчиной. Он не знал женщины. Он оставался девственником. Он никогда не имел ни одной из них.

Когда Земле осталось жить две недели, Артур Фулбрайт прояснил для себя, чего он хочет больше всего, больше богатства, власти и высокого положения.

Его желание провести свой последний день на планете казалось простым и спокойным.

Артур Фулбрайт хотел женщину.

Он имел немного денег. Мать оставила ему чуть больше двух тысяч долларов наличными и еще — по страховке. Кроме того, он мог снять две тысячи со своего личного счета, что составляло четыре тысячи долларов и представлялось сейчас крайне важным. Сейчас — но не позже.

Идея купить женщину пришла ему в голову после анализа множества других замыслов. Первую попытку он предпринял с едва знакомой молодой женщиной, работавшей в их фирме, в рекламном отделе.

— Джекки, — поинтересовался он, воспользовавшись подходящим временем, — не могли бы вы… хм… как бы вам понравилось предложение… ну… пойти со мной поразвлечься сегодня вечером… или еще как-нибудь?

Она с изумлением воззрилась на него, увидела перед собой полнейшее ничтожество, мысленно распрощалась с вечером, который намеревалась провести с подружкой у Скрэбба и… согласилась.

Тем же вечером она сжала вместе кулачки и нанесла такой удар под ребра, что глаза Артура наполнились слезами, а бок ныл больше часа.

На следующий день ему пришлось отказаться от блондинки с закрученным конским хвостиком, которая иногда брала книжки в отделе исторических романов публичной библиотеки. Одного взгляда — в будущее — оказалось достаточно, чтобы понять, чем завершится свидание. Она была замужней, унылой, но не носила кольца из-за враждебного отношения к собственному супругу. Он увидел себя, попавшим в неприятную ситуацию, в которой также оказались замешаны и блондинка, и библиотекарша, и охранник. Он предпочел держаться от библиотеки подальше.

По мере того, как неделя близилась к выходным, Артур убеждался, что ему никогда не освоить технику, с помощью которой другие мужчины умудряются заманить девушек в ловушку; он понимал, что его время истекает Когда он выходил прогуляться, обычно ближе к ночи, ему встречались люди, но он знал, что все они обречены на гибель в пламени, знал, что и его время истекает с пугающей быстротой

Теперь его желание стало чем-то большим, чем стремление. Теперь оно стало целью, неподвластным ему инстинктом, который полностью подчинил себе все его мысли, который руководил его поведением так, как ничто ранее не руководило им в жизни. Он проклинал Матушку за ее добродетельные, старомодные взгляды южанки, за ее белое тело, которое приковало его к себе неразрывной пуповиной. Он проклинал ее нетребовательность и радушие, из-за которых жизнь в маленьком Мирке, раскрашенном пастельными тонами, становилась безмятежной, безоблачной и… бессмысленной.

Умереть в пламени сгорающего мира… понапрасну.

На улице было холодно, фонарные столбы раскачивались в ореоле неземного света. Издалека доносились звуки автомобильных сигналов и тут же терялись во тьме; грузовики с раздраженно урчащими дизелями, сменяющиеся стоп-сигналы на светофоре, переключение скоростей — звуки рождались и уплывали вдаль. Тротуар цвета болезненного тухлого мяса; звезды, заблудившиеся в чернильнице безлунной ночи. Он поплотнее съежился в пальто и невольно пригнулся, пронзенный стужей, убивающей последние листья. Где-то отрывисто завыла собака, в соседнем квартале хлопнула дверь. Внезапно он стал сверхвосприимчив ко всем звукам, и ему захотелось стать их частью, чтобы они поселились в его уютном и теплом доме. Но даже будь он парией, преступником, прокаженным, он не мог бы оказаться более одинок. Он утешался своей собственной теорией культуры, из которой следовало, что некоторым людям, похожим на него, дозволено созревать без привязанностей, без надежды, без любви, в которой он так отчаянно нуждался!

Впереди на перекрестке, за пол-квартала от него, из тени выплыла девушка; ее высокие каблучки ритмично зацокали по тротуару, потом по мостовой, когда она переходила улицу, вновь по тротуару…

Он бросился напрямик через лужайку возле дома и, свернув за правый угол, оказался неподалеку от нее раньше, чем успел понять, что же он делает, что намеревается сделать, на что толкает его мгновенный импульс.

Изнасилование.

Мир расцвел у него в голове подобно тепличному бутону с кроваво-красными лепестками, разросся до чудовищных размеров и увял, почернев по краям, хотя он продолжал бежать, наклонив голову и сунув руки в карман пальто; бежать в том же направлении, в котором ушла она.

Способен ли он на это? Сможет ли после всего продолжать жить? Он знал, что она молоденькая, привлекательная и желанная. Именно такой она и должна быть. Он повалит ее на траву, а она не закричит, наоборот, окажется уступчивой и послушной. Да, она такая и есть.

Он рванулся к месту их возможной встречи, упал на влажную бурую землю, спрятавшись под прикрытием кустов и поджидая ее. Он услышал далекое постукивание ее каблучков по тротуару, указывающее, что ему удалось обогнать девушку.

И тут, хотя его съедало желание, он увидел нечто другое. Скрюченное, полуобнаженное тело, лежащее на мостовой; толпу мужчин, вопящих и избивающих насильника; Матушку, ее мертвенно-бледное лицо, исказившееся от ужаса. Он поплотнее зажмурился и прижался щекой к земле, как ко всеобщей матери, утешающей даже его. Он почувствовал себя ребенком, ищущим ласки, нуждающимся в ней. Мать всего сущего обогреет, подбодрит и приголубит его со свойственной ей глубочайшей нежностью. Он продолжал лежать до тех пор, пока шаги девушки не стали прошлым.

Его пыл немного спал, и только когда надвинулся самый последний день, он окончательно пришел в себя, почувствовав окружающий мир.

Он избежал гнусного поступка, но, возможно, лишь ценой потери собственной души.

* * *

Он настал. Он наконец-то настал. День, когда все произойдет и тут же закончится. В его мозгу еще несколько раз появлялись видения, столь впечатляющие, столь тревожащие, что они подтверждали его представление о приближающемся событии. Все произойдет сегодня. Сегодня мир погибнет и сгорит.

В одном из видений огромные здания, стальные и бетонные, вспыхивали подобно кучкам магния и рассыпались как сгоревшие бумажки. Солнце выглядело блеклым, напоминая выбитый глаз. Тротуары текли как масло; обуглившиеся, тлеющие фигуры падали на крышах и в канавах. Он видел нечто ужасное, он видел — сегодня.

Он знал: его время наступило.

И тут его осенила мысль насчет денег. Он забрал из банка все до последнего пенса. Выгреб мелочь до последнего пенни из четырех тысяч долларов; лицо вице-президента банка приобрело странное выражение, и он спросил, все ли в порядке. Артур ответил в соответствующем тона, и вице-президент почувствовал себя несчастным.

Весь день в конторе — конечно же, он вышел на работу, поскольку не мог представить другого способа убить время в самый последний из всех дней — он держался на пределе. Постоянно отворачивался от стола и бросал взгляд в окно, ожидая кроваво-красного зарева, окрашивающего небо. Но зарева не последовало.

Около полудня, сразу после перерыва на кофе, он почувствовал, что к горлу подкатывает тошнота. Он поспешил в мужской туалет и заперся в одной из кабинок; уселся на стульчак унитаза и обхватил голову руками.

И пришло видение.

Другое видение, но смутно связанное со зрелищами уничтожения, сейчас же он — словно в обрывке фильма, пущенного в обратную сторону — видел себя входящем в бар.

Снаружи вспыхивала неоновая вывеска и отражалась в витрине из темного стекла, образуя слова. Слова означали: НОЧНАЯ СОВА. Он видел, что на нем его голубая рубашка, и знал, что деньги в кармане.

А в баре сидела женщина.

В слабом свете помещения ее волосы казались тускло-коричневыми. Она сидела на высоком табурете у стойки, грациозно скрестив длинные ноги, приоткрыв кружевную оборку комбинации. Ее лицо виделось в странном ракурсе, полуповернутое к открытому источнику света над зеркалом бара. Он мог рассмотреть ее темные глаза и грубо наложенную косметику, которая никак не соответствовала резким, малоподвижным чертам лица. Лицо казалось грубоватым, а губы полными, не запавшими. Женщина глядела в никуда.

Видение растаяло так же внезапно, как и возникло, его рот наполнился скользким, отвратительным и…

Он вскочил и толчком поднял крышку унитаза. Потом ему стало совсем дурно, но он умудрился не перепачкаться.

Позже, вернувшись на рабочее место, он взялся за телефонную книгу и принялся перелистывать желтые страницы. Отыскав раздел «Бары», он провел пальцем вниз по колонке, пока не наткнулся на «Ночную Сову», что на углу Моррисон и 58-й Улицы.

Он поспешил домой, чтобы привести себя в порядок… и сменить рубашку на голубую.

Она сидела в баре. Длинные ноги скрещены в том же положении, голова так же странно повернута, глаза и волосы такие же, какие он видел.

Все происходило так, как если бы ему пришлось повторять драматическую сцену, однажды им уже сыгранную; он подошел к ней, опустился на свободный табурет по-соседству.

— Могу я… могу я предложить вам выпить, мисс?

Его появление и его вопрос она приветствовала слабым кивком и вялым хмыканьем. Артур повернулся к бармену в черном галстуке и сказал:

— Я бы предпочел стакан светлого пива. А юная леди, будьте добры… чего она пожелает.

Женщина шевельнула бровью и буркнула:

— Бурбон с содовой, Нед.

Бармен ушел. Они сидели в молчании, пока он не вернулся с напитками. Артур расплатился.

Тогда девушка произнесла:

— Спасибо.

Артур кивнул и крутнул стакан по образовавшемуся под ним мокрому кружку.

— Люблю светлое пиво. Думаю, мне никогда по-настоящему не нравились алкогольные напитки. Вы не согласны?

Теперь она повернулась и взглянула на него. Она и в самом деле оказалась чертовски привлекательной со своими тоненькими морщинками на шее, в уголках рта и глаз.

— А какое мне, черт побери, дело до того, что тебе нравится пиво? Да ты можешь глотать хоть козлячье молоко, мне и тогда дела будет не больше.

Она отвернулась.

Артур торопливо заговорил:

— О, я ничуть не хотел вас обидеть. Я только…

— Забудем…

— Но я…

Она резко повернулась к нему.

— Слушай, парень. Ты по делу или как? Намекаешь на что? Тогда телись, а то поздно уже, да и я сегодня в ударе.

Поставленный перед конкретным фактом, Артур почувствовал ужас. Ему хотелось плакать. Все происходило не так, как ему представлялось. Горло перехватило судорогой.

— Я… я, с чего вы взяли…

— О, господи, неужели непонятно. Стукач. Ну и везет мне, всегда мне так везет.

Она одним глотком допила свой напиток и соскользнула с табурета. Ее юбка взлетела вверх, обнажив колени, но тут же опустилась на место, когда она направилась к двери.

Артур почувствовал, как его охватывает паника. Его последний шанс; для него это важно, необычайно важно! Он соскочил с сиденья и окликнул:

— Мисс…

Она остановилась и глянулась.

— Ну?

— Я думаю, мы могли бы… могли бы… могли бы поговорить?

Она поняла смысл его затруднений, на лице появилось понимающее выражение. Женщина вернулась, остановившись xуть ли не вплотную к нему.

— Итак, о чем ты?

— Скажите, вы… вы заняты сегодня вечером?

Ее иронический взгляд стал деловито-оценивающим.

— Он обойдется тебе в пятнаху. Найдется у тебя такая сумма?

Артур окаменел. Он не мог даже ответить. Но стоило подумать, что они тратят время, которое и без того идет к концу, как его рука нырнула о карман жилета и вернулась с четырьмя тысячами долларов. Шесть пятисотдолларовых банкнот, новеньких и похрустывающих. Он держал их так, чтобы женщина могла увидеть, потом рука вернула деньги на место. Рука делала дело, он оставался просто зрителем.

* * *

… том, точно он получил что-то важное, точно приобрел мир.

Она мягко засмеялась, остановившись у окна, слабые розоватые отсветы полуночи омыли ее обнаженное, влажное тело, и она знала, сколько оно стоило. Она сжимала цену в собственной руке.

Розовое зарево стало более ярким, потом красным, потом красно-малиновым.

Артур Фулбрайт лежал на постели, испытывая умиротворение, глубокое, ках океанские бездны. Женщина глядела на деньги, начиная понимать их действительную ценность.

Банкноты обратились в прах за долю секунды до того, как ее рука стала тем же. Глаза Артура Фулбрайта медленно закрылись. А тем временем снаружи мир становился все более красным и теплым; и тут же исчез.

---

Harlan Ellison, "The Very Last Day of a Good Woman" [= The Last Day], 1958

Журнал "Солярис", 1/1992

Перевод Б. Александрова (Бориса Александровича Миловидова)

Первая публикация: журнал Rogue, November 1958. [1]