/ Language: Русский / Genre:sf

Монетки с глаз мертвеца

Харлан Эллисон


Эллисон Харлан

Монетки с глаз мертвеца

ХАРЛАН ЭЛЛИСОН

МОНЕТКИ С ГЛАЗ МЕРТВЕЦА

Ох и медленным выдался перегон от Канзас-Сити. Мешок пустел быстрей, чем я думал. Влага выходила - страшное дело. А кругом - ни сорняков, ни воды. Нечем мешок наполнить. Хоть плачь. Плакать я не умею. Когда показались ряды фонарей в самых дальних предместьях, совсем уж стемнело. Я болтался на тендере товарняка. Как дерьмо в проруби. Потом спрыгнул. Метров десять меня несло - пока не плюхнулся на все четыре да вдобавок еще и не перекувырнулся. Блин, полные ладони каких-то камушков. Острые, суки. Кое-как счистил я их, но ладони все равно саднило. Так, приехали.

Огляделся я, куда это меня занесло. Потом узрел до боли знакомый шпиль Главного Баптистского и быстренько направил грешные свои стопы в нужном направлении. Тут на меня, будто бешеный, бросился чей-то дворовый буль. Пришлось обернуться тьмой. Долго я так стоял. Почесывал ему холку и озирался.

Минут за сорок я прошел весь городишко из конца в конец. Путь я держал к Литтлтауну - негритянскому кварталу.

Во Всесвятейшей Пятигранной церкви Христа Владыки был отдельный вход в угольный погреб. Туда я и шмыгнул. Ухмылялся я в обе щеки. Во козлы! За пару лет не удосужились починить замок - или хоть наладить щеколду! В погребе царила такая темень - хрен лестницу разглядишь. Да только мне-то там все знакомо. Все равно как ребенку в собственной спальне, когда там свет вырубят. Все-все помню. Ничего не забыл.

Сверху то и дело доносился какой-то гомон. То из ризницы. То из усыпальницы. То из прихожей.

Вот там, наверху, и лежит Йедедия Паркман. Мертвый. Обессилел все-таки. Еще бы. Восемьдесят два года ковылял он по своей бесконечной дороге - черный и нищий. Гордый. Беспомощный. Хотя нет - не беспомощный.

Я выкарабкался по лесенке из погреба и положил белую руку на растрескавшийся косяк. Бог ты мой, какие только мысли не лезут в голову!Я подумал о всей тяжести черноты, что давит с той стороны. Йед бы ухмыльнулся.

Сквозь трещину в косяке ничего не проглядывало - разве что стена напротив. Ой как осторожно отворил я дверь. В зале - никого. Теперь все, верно, топают в ризницу. Служба вот-вот начнется. Проповедник, ясное дело, заведет прихожанам свою баланду о старине Йеде. Что за благочестивый был человек. И как заботился о заблудших овечках. Как находил всегда в своем сердце место для беспризорных детишек. Как всех, всех привечал. И сколько народу скольким ему обязано. Йед бы захохотал.

Но я поспел вовремя. Интересно, скольким еще заблудшим овечкам это удалось?

Прикрыв за собой дверь погреба, я скользнул в кладовку. Миг - и я уже там. В кладовке я вырубил свет - а то вдруг придется тьмой оборачиваться. Потом самую-самую малость приоткрыл дверь в ризницу.

Часовней после бомбежки уже не пользовались. Об этом я аж в Чикаго слыхал. Семерых сразу угрохало, а Дикон Уилки получил по морде витражом. Ослеп, грешный. Ризницу все же постарались кое-как приспособить.

Вот ряды складных стульев. От стенки до стенки. А на стульях - все население Литтлтауна. Несколько белых физиономий - вроде моей. Признал я и пару-другую заблудших овечек. Двенадцать лет прошло. А по ним и не скажешь. Но и они ничего не забыли.

Присмотревшись хорошенько, я пересчитал черных. Сто восемнадцать. А всего пару дней назад, когда я еще околачивался в Канзас-Сити, их было сто девятнадцать. Вот он - сто девятнадцатый черный денвильского Литтлтауна. В гробу на козлах. Лежит перед усыпальницей - весь в каких-то цветочках и букетиках.

Ну, здорово, старина Йед.

Двенадцать лет не виделись.

Боже, ты его успокоил! Что, Йед? Где твои шуточки? Может, ухмыльнешься? Ты мертв. Я знаю.

Лежит - и руки сложены на груди. Здоровенные лапы большого ловца сложены, мозолей не видно. Блин! На ногтях поблескивает пламя свечей. Ему наманикюрили ногти! Йед завопил бы как ошпаренный! Еще бы! Проделать такое с работягой, содравшим ногти до самого мяса!

Лежит он в своем неглубоком ящике - и черные носки шикарных ботинок торчат в потолок- Черные с проседью кудряшки аккуратно приглажены - черные, в тон с шелковой обивкой гроба (подумать только! восемьдесят два - а почти и не поседел!). Лежит в выходном черном костюме. Белоснежная рубашка с длинными манжетами. А шею стягивает желтый галстук. Ну прямо загляденье! Наверняка разглядывает себя из Рая. Старик всегда верил, что Рай - это где-то наверху. Смотрит вниз на себя - такого шикарногошикарного, ухмыляется и гордо пыхтит: "Так-то, сэр!"

А на каждом глазу по серебряному доллару.

Плата за переправу с Сыном Человеческим через Иордан.

Не вошел я туда. Даже не собирался. Слишком много вопросов. Кто-то мог бы и припомнить. Другие заблудшие овечки - это уж как пить дать. Так что я, прислонясь к косяку, стал дожидаться приватной беседы со стариной Йедом.

Службой особенно затрудняться не стали. Так, повыли для приличия. Потом закончили и медленно, гуськом потопали мимо гроба - и на выход. Пара-д ругая баб пали грудями ниц и попытались что-то засунуть в ящик. Догадываюсь что. Еще догадываюсь, что Йед с этим бы сделал. Я все стоял и ждал, пока публика очистит наконец помещение. Проповедник с парочкой братьев немного прибрали. Стулья, впрочем, решили до утра оставить. Потом погасили свет и свалили. Осталось только безмолвие - да сонмы теней. И свечи медленно источали воск. Я ждал долго. Для верности. Потом еще чуть-чуть приоткрыл дверь и стал было проходить.

Но тут же что-то стукнуло у входа - и я отскочил назад. А потом увидел, как растворилась дверь и высокая стройная женщина, миновав ряды стульев, направилась к открытому гробу. Лицо женщины скрывала вуаль.

Тогда-то мой мешок совсем и опустел. Подкладка горела синим пламенем. Еще минута - и женщина расслышала бы, как там грохочет. Эх, побрызгать бы туда хоть желудочным соком. Тогда бы я еще кое-как протянул. Пока не добрался бы до сорняков и воды. А так - просто пламя адово.

Лица под вуалью было не видно. Наконец женщина подошла к гробу и пристально-пристально уставилась на Йеда Паркмана. Потом рукой в перчатке коснулась мертвеца. Отдернула руку. Попробовала снова - и задержала ладонь над холодной плотью. Наконец медленно-медленно отвела вуаль поверх широкополой шляпки.

Тут я глубоко вдохнул и замер как столб. А женщина то - белая. И красивая. Нет, не просто красивая. Ослепительно красивая. Бог, надо думать, специально таких штампует - пусть остальные любуются. Я даже дыхание затаил. Кровь так бешено колотилась в висках, что стук мог спугнуть женщину.

Красавица все так же пристально разглядывала труп - а потом все так же медленно протянула к нему руку. Осторожно, ой как осторожно сняла монеты с мертвых глаз Йеда и положила к себе в сумочку. Опустила вуаль и вроде уже отвернулась. Но вдруг замерла. Потом опять повернулась к гробу, поцеловала кончики пальцев и коснулась ими холодных губ мертвеца.

Наконец резко повернулась и стремительно вышла из ризницы.

Я застыл как столб. Весь трясся. И глядел куда-то в пустоту.

Если с глаз мертвеца взяли монеты, значит, ему нечем будет заплатить за вход в Рай.

И эта белая женщина отправила старого Йедедию Паркмана прямиком в ад.

Я пошел за ней.

Эхма, не свались я по дороге, успел бы перехватить ее еще до поезда.

Не так уж далеко она утрюхала. Но трубы так разгорелись - хоть стой, хоть падай. Не ходок я уже был. Совсем без травы и сорняков удолбался. Раз такое уже бывало - в Сиэтле. И как только тогда успел выбраться из рентгеновской камеры, пока не врубили облучку? Сам не знаю. Помню, как вломился на больничную кухню и засадил в мешок пару банок кесарского салата. Разбавил бутылочкой минералки. И вылез на улицу этого вонючего Сиэтла трескучей зимой. Блин, чуть не околел.

Не успел я вспомнить Сиэтл, как брякнулся мордой в грязь метров за двести от денвильской станции. Копыта полетели куда-то наверх. Хрен моржовый! Хорошо хоть успел обернуться тьмой до того, как грохнулся. А то любая машина бы переехала. Не знаю, сколько я там лежал. Надо думать, недолго. Лежал там как кусок говна. А потом, будто какая рептилия, пополз на брюхе к полоске травы. Напихал, сколько мог - так, чтобы встать. Потом доковылял до станции и присосался к бившему из стены фонтанчику. Глотал и глотал. Глотал, блин. Наконец из окошка кассы высунулся дежурный. Косо, очень косо он на меня поглядывал. Глядел прямо на меня ~ тут тьмой уже не обернешься.

- Эй, тебе чего надо?

Лава, похоже, осела. Я понял, что на ход ноги уже набрал. Тогда подошел поближе к дежурному и забулькал:

- Тут вот какое дело... невеста, значит, у меня... мы... ну, поссорились, значит... так она куда-то сюда направилась... - Тут я поперхнулся. Козел внимательно меня разглядывал, но пасть не раскрывал.

- Мы, значит... знаете, мы через неделю пожениться собирались... а тут такое дело... накричал я на нее. Чертовски был бы благодарен... вы ее случайно не видели? Высокая такая девушка... вся-вся в черном... и с вуалью на лице. - Н-да. Слишком уж смахивало на описание Маты Хари.

Старик поковырял щетину.

- А-а, эта. Взяла билет до Кей-Си. Поезд уже отходит.

И только тут до меня дошло, что все это время я слышал тяжелое пыхтение паровоза. Но, если мешок у меня в порядке - тогда все ништяк. Я наклонился к прилавку.

Щупал, выслушивал, вынюхивал. А потом рванул за дверь. Поезд вот-вот отходил - груженый транспортный экспресс. Позади ревел дежурный:

- А билет? Эй, а билет?

- Возьму у проводника! - рявкнул я и выскочил на пассажирскую платформу. Поезд тронулся.

Распахнув дверь в вагон, я быстро пробежал глазами по рядам пульмановских сидений. Вот она. Уставилась в темень за окном. Направился я было к ней - но потом остановился и призадумался. Тут еще десятка два пассажиров. Нет, пока не время. Тогда я плюхнулся на свободное сиденье. Благо их в достатке оказалось. И только пыль заклубилась в воздухе.

Потом я потянулся к правому ботинку. Там, в носке, лежали двадцать долларов. Все мое богатство. Не в жилу мне, чтобы проводник явился и взял за жопу, как взяли Йеда Паркмана. Мой проезд будет оплачен.

А все делишки уладятся в Канзас-Сити.

Сдачу я сунул на место.

Девушка вошла в телефонную будку. Номер набирала не глядя. Я, понятное дело, ждал. Потом красавица вышла и встала у автобусного кольца. Вскоре подкатила машина, где уже сидели две бабы, и моя знакомая присоседилась. Я обернулся тьмой, открыл заднюю дверцу и проскользнул внутрь. Все обернулись, но ничего в роившихся позади тенях не разглядели. Водила тяжелый амбал - недовольно рыкнул:

- Чего еще за струйня?

Прыщавая дамочка посередке, чуть не смахнув об меня свой парик, потянулась и придавила кнопочку.

- Ветер, - пояснила она

- Какой на хрен ветер? - рявкнул амбал. Но дамочка не затруднила себя ответом. И правильно.

Всегда я любил Кей-Си. Славно по нему прокатиться.

Даже зимой. А вот баб я не терплю. Всех до единой.

Подкатили мы к самой границе Миссури - в направлении Вестона. Знавал я там разливуху. Круче тамошнего бурбона ничего не припомню. Амбал тормознул у большого дома. А кругом - невзрачные домишки. Трущоба как трущоба. Фонарь только на одном углу. Публичный дом, не иначе. Так и оказалось.

Я еще ни во что не врубался. Ничего, скоро с Божьей помощью разберусь. Я-то уже прибыл - а старина Йед все плутает.

- Максаешь девочке, - сказал амбал.

Я, понятное дело, выбрал ту высокую и стройную - в гаремных штанишках и с какой-то уздечкой на груди. "Будь я проклят, - подумал я, - если у нее в голове хоть капля мозгов". С такой внешностью - и в таком обезьяннике... Дура она, что ли, непроходимая? А может, не дура?

Поднялись наверх. Комнатка - вроде любой другой спальни. На покрывале разные животные вышиты. Розовый жираф. Коала. Еще не то гофер, не то ондатра. Хрен их различишь. На зеркале комода - фотка какой-то экранной звезды. Девчонка первым делом стянула штанишки. Тут я сказал:

- Просто поговорим.

Знакомый взгляд: "Опять импотент".

- Тогда еще два бакса, - потребовала девочка.

- Еще пять баксов. И за все.

Она кивнула и присела на кровать. Вытянула ножки стройные, не откажешь.

Долго мы друг друга разглядывали.

- Скажи-ка мне вот что, детка. Зачем это ты старину Йеда в ад спровадила?

Девчонка резко вскинулась. Точно сука, когда след берет. Еще не знала, как со мной разговаривать.

- Выметайся к чертовой матери!

- А пять баксов? Они, кажется, за все?

Тогда девчонка соскочила с кровати и метнулась к двери. Толком ее не открыв, уже завизжала:

- Брен! Брен! Сюда, Брен! Разберись тут!

Ну, что тут было. С соседних холмов загрохотала тяжелая артиллерия, и весь дом затрясся до основания. А потом на меня двинулось что-то большое и мохнатое. Очень большое и очень мохнатое. В дверь животному пришлось протиснуться боком. Мне только и оставалось, что руки поднять. Тогда Брен швырнул меня в другой конец комнаты - прямо в комод. Я больно треснулся спиной об угол проклятого комода, а этот мохнатый принялся ломать меня и корежить - пока потолок не полетел мне навстречу. Девчонка, вопя благим матом, вылетела в коридор. Только дверь за ней захлопнулась, удовольствие для Брена я прекратил.

Окно было зарешечено. Я стал спускаться по плющу, но он, зараза, оборвался, и полпути пришлось пролететь.

Той ночью я пристроился на веранде ближайшего домика. Лежал там в гамаке и смотрел, как приезжают и уезжают сначала карета скорой помощи, а потом две полицейские машины. Совсем поздно тормознули еще два мусоровоза. Причем без опознавательных знаков. Не думаю, что ребята были на дежурстве.

Двое суток я выжидал. Все на той же веранде. Пожалуй, следовало почаще оборачиваться тьмой, но я так прикинул, что кругом одни пустыри, а хозяева домика с верандой явно куда-то свалили. Наверное, в зимний отпуск. Сорняков и травы кругом было хоть завались, а снег я растапливал в молочном бидоне. Ночью обернулся тьмой и спер из круглосуточного универсама молоко, печенье и солонину. Вообще-то я много не ем. Жаль, кофе свистнуть не удалось.

На следующий день я вскрыл одно из окон пустого дома.. Так, на всякий пожарный.

А следующим вечером девчонка вышла.

Обернувшись тьмой, я поджидал ее на тротуаре. Шла прямо ко мне в руки.

В пустом доме я уложил ее на диван в хозяйской спальне. Когда очухалась и стала приподыматься, я сидел, развалясь, на стуле поблизости от дивана. Девчонка помотала головой. Видно, с мыслями собиралась. Потом узрела меня и снова зашлась в крике. Я встал и тихо-тихо спросил:

- Ну, как там с Бреном? Совсем хреново? Могу ведь и повторить.

Тут ей горло забила блевотина. Крик оборвался.

- Так. Вернулись к тому, с чего начали, - медленно проговорил я и так же медленно к ней подошел. В глазах у девочки - дикий ужас.

- Откуда ты знала Йеда? - Мой голос был предельно спокоен. А внутри жуткая боль.

- Я его дочь.

- Я могу заставить тебя сказать правду.

- Это правда. Я его... я была его дочерью.

- Врешь, сука. Ты белая.

Она молчала.

- Ладно. Так почему ты отправила его в ад? Ведь ты знаешь, что значит взять эти деньги?

Вместо ответа - короткий смешок.

- Ну вот что, леди. Лучше вам кое-что для себя уяснить. Про вас мне ничего не известно. А тот старик подобрал меня в говне семилетним мальчонкой и растил до тех пор, пока не поставил на ноги. Теперь, леди, он значит для меня слишком много. И я чувствую - стоит вам еще хоть самую малость меня достать, один Бог знает, что тогда будет. Что-нибудь еще почище, чем с Бреном. Так что будьте любезны кое-что мне прояснить. Как вы смели поступить так с человеком, который был добр ко всем?

Девчонка сверкнула глазами. Ненавидит - даже если в угол загонишь.

- Да что ты вообще знаешь? Добр ко всем? Да, ко всем. Только не к себе. - Помолчав, она тихо добавила: - И не ко мне.

Не сказал бы, что девчонка придуривалась. Или вкручивала мне баки. Врать? Нет. Какой смысл? Да и не то у нее было положение. Насмотрелась же она на Брена. В том виде, какой я ему устроил. Нет, девчонка говорила правду. Или, по крайней мере, сама в это твердо верила.

Белая девушка - дочь старины Йеда?

Чушь какая-то.

Хотя...

Попадаются порой люди - странные какие-то, изломанные. Узнаешь их по особой ауре. Особым чутьем. И подходит к ним одно-единственное слово. "Торчок", скажем. Или "шмара". Или "шестерка". Или "придурок".

Одно ключевое слово - и все их потаенное существо сразу выходит на поверхность. Люди одного слова. Одно слово-и все про них становится ясно. Алкаш, к примеру.

Или святоша. Или...

- Переходная.

Девчонка молчала. Только жгла меня ненавидящим взглядом. И я посмотрел ей в глаза. Теперь-то знал зачем. Но сейчас вроде бы ничего такого. И все-таки я не сомневался- Одарена. И недюжинно. Вот и объяснение всему, что получилось у них со старым Йдедией Паркманом. Почему она поцеловала, мертвую плоть и отправила старика прямиком в ад. Ведь ад еще почище Йед устроил для нее. Если в нем была такая бездна любви к разным заблудшим овечкам вроде меня, то можно себе представить весь его стыд, все разочарование и ненависть к собственной дочери, что стремилась стать не той, кем ей полагалось.

- Хрен вас разберешь, - пробормотал я. - Йед принимал всех. И ни капли его не заботило, кто откуда и кто кем был. Ну, пока, ясное дело, не начинали про это наворачивать. В старике была бездна любви.

Девчонка все ждала, когда я выкину что-нибудь эдакое. Думала, к этому все и идет. А я только рассмеялся. Но не так, как обычно смеялся Йед.

- Прошу прощения, леди, но я не ваш папочка. Кстати, он уже достаточно вас наказал. А мы с вами слишком похожи. Хотя белый из нас только один. Так что не дело, чтобы вам еще и от меня досталось.

Конечно - переходная. Потому и по рукам ходит. Но о цветовой границе никакого понятия. А ведь как все просто! Черное сменит белое. Эх, Йед, Йед. Ниггер ты старый. Ты ведь прекрасно знал, что домой мне уже никак не вернуться. Знал, что мой мир - каким бы поганым он ни был навсегда для меня потерян. И научил проходить так, что убить меня не могли. А сам, когда приперло, не справился.

Я вынул из носка последние пять баксов и бросил их на кровать. Силы кончались.

- Возьми, детка. Разменяй и храни пару серебряных для своего праздника. Может, Йед наберется терпения и вы все меж собой уладите.

Потом я обернулся тьмой и стал уходить. Разинув рот, девчонка уставилась туда, где я только что стоял. А я... я все медлил в дверях.

- И сдачу не забудь, - сказал я напоследок.

Ведь, в конце концов, она сполна со мной рассчиталась. Что, разве нет?