/ / Language: Русский / Genre:prose_counter / Series: Альтернатива

Простой, как снег

Грегори Галлоуэй

Всего лишь — парень и девчонка из маленького городка… Всего лишь — удушливая, тяжкая атмосфера всеобщей «нормальности». Всего лишь — жажда вырваться из трясины любой ценой. Пусть ценой жизни — не важно, собственной или чужой. Любовь? Ненависть? Союз двух волчат-одиночек? Все это — и многое другое? Дороги Свободы не бывают легкими, но в конце их — Свет…

Грегори Галлоуэй

Простой, как снег (As Simple as Snow)

Прощайте, все…

Анна Кайн переехала к нам только в августе, как раз перед началом второго года учебы в средней школе[1], но к февралю убила всех жителей городка, одного за другим. Она не убивала их всех сама — я помог с несколькими, включая моего лучшего друга. Но, тем не менее, это немалое достижение, даже если учесть, что городишко на самом деле маленький.

Она рассказала о каждой жизни и смерти в четырнадцати тетрадях в черных обложках. К тому времени, как она покончила с этим делом, на примерно 2 800 исписанных от руки страницах оказалось свыше 1 500 некрологов. Анна писала о реально живущих людях, и все написанное о жизни было правдой. Но смерть она придумывала, убивая примерно по шесть человек в день.

— Я не предсказываю будущее, — говорила она. — Просто потребуется какое-то время, чтобы люди начали меня догонять.

Анна либо многое знала о горожанах, либо специально добывала нужные сведения. В ее тетрадях оказались тайны и частная информация, о которой не имели ни малейшего представления люди, всю жизнь прожившие в нашем городке. Самое смешное, что в течение тех месяцев, пока количество трупов нарастало в воображении Анны Кайн, в городе на самом деле не умер ни один человек. Никто не помнил более долгого затишья в работе похоронной конторы.

Некрологи держались в тайне. Лишь несколько друзей Анны и еще несколько человек знали о том, что она над ними работает. Но я не думаю, что кому-то, кроме меня, позволили их прочесть. Вероятно, она начала работу над проектом в первый день появления в городе. В тот день я увидел, как она устроилась на лужайке перед новым домом и принялась что-то записывать в тетрадь. Другие люди, включая ее родителей, наблюдали за переносом вещей из длинного желтого фургона в дом. Написав последнюю страницу почти семь месяцев назад, Анна исчезла. Может быть.

* * *

После себя она оставила только предположения, намеки и подозрения. Но их оказалось достаточно, чтобы сойти с ума, пытаясь разгадать, что все это значит. Но нужно постараться.

Мне пришлось кое-что изменить — некоторые имена, некоторые истории. Я также не видел, как происходили иные события, никак в них не участвовал, и никогда не узнаю, как обстояли дела в действительности. Кое-что я попытался собрать по кускам, а кое-что решил не трогать вообще. По большей части мне приходилось полагаться на то, что я помню, и на то, что смог выяснить.

О некоторых событиях рассказывалось в газетах, другие освещались по телевидению, сохранился полицейский отчет (с которым мне не позволили ознакомиться), но ничто из этого на самом деле не помогло. Журналисты и полицейские заостряли внимание на поверхностных деталях, и упустили суть случившегося. Они представляли миру свою версию. Кроме того, они ведь рассказывают только то, что рассказали им самим. Лишь немногие из них обращались к человеку, который знает о случившемся больше всех, — ко мне.

Вот что случилось — или я думаю, что случилось. Я влюбился в девушку, потом она исчезла, в дальнейшем попыталась вернуться, или я думал, что попыталась, и я отправился вслед за ней. Все должно было быть просто, но, в конце концов, оказалось ужасно сложно и запутано.

Но, может, в том и заключался весь смысл? Если любовь — настоящая, а ты все равно чувствуешь себя одиноким, какая от нее польза? Я снова начал все обдумывать, надеясь найти Анну, где бы она ни находилась, или, по крайней мере, хотел попытаться решить, что делать с оставшимся после нее.

— У тебя впереди целая жизнь, — сказала мне мама. — Не нужно жить в прошлом.

Это хороший совет, я знаю, что он хороший, но у прошлого на этот счет есть свое мнение. Оно способно преследовать вас, живя собственной жизнью и отбрасывая на вас длинную тень.

Странная девушка

Она родилась во время грозы. Я не знаю, правда ли это, но кто-то когда-то написал такое, рассказывая о ней, — и ей это подходит. Она влетала в мою жизнь и исчезала из нее, быстро изменив все. Черный знак вопроса, исчезающий в еще более черной дыре. Ее звали Анна Кайн.

— Должно быть «Койн», — сообщила она мне во время нашего второго разговора. — И существует несколько теорий, объясняющих, почему наша фамилия пишется через «а». В соответствии с одной из них, наша семья много лет назад занималась какой-то преступной деятельностью — сотни лет назад. Мои предки убивали, брали людей в заложники и все такое прочее, а более законопослушные родственники поменяли написание фамилии, чтобы их никто не связывал с плохими париями. По другой версии, именно преступники поменяли фамилию на «Кайн», чтобы было труднее их найти после того, как они завязали.

Я сказал ей, что слышал подобную историю и о нашей семье, поскольку моя фамилия также существует в двух версиях — и с «о», и с «а».

— Но, наверное, если они на самом деле хотели отделиться друг от друга, то должны были бы поменять не только одну букву, — заметил я.

— Возможно, тут заключена какая-то тайна, — ответила Анна, немного расстроившись из-за того, что ее история не такая уникальная, как она считала раньше.

Анна с родителями переехала в наш город летом перед тем, как мы пошли во второй класс средней школы. Это само по себе было странно, потому что в наш городок переезжает очень мало людей, наоборот, почти все из него уезжают. Но появились Каины, и стояли, наблюдая за грузчиками, которые переносили их упакованные в коробки вещи в белый двухэтажный домик с тремя спальнями на Твикст-роуд. Домик стоял как раз перед пересечением Твикст-роуд с Таун-роуд, идущей вдоль реки. За разгрузкой наблюдали и соседи, которые высыпали на улицу, подходили и люди из расположенных дальше домов. Их притягивало к грузовому фургону, словно огромным магнитом. Они подходили и представлялись, и стояли рядом с Каинами, словно зрители на параде, на футбольном матче или каком-то историческом событии, достойном восторженной и внимательной толпы.

Мы с приятелем Карлом Готорном подъехали на велосипедах и присоединились к собравшейся большой толпе. На самом деле, нас не интересовал ни грузовой фургон, ни то, что из него выгружали. Нас не интересовали родители и то, как они выглядят. Мы уже слышали, что у Каинов есть ребенок — девочка нашего возраста. Мы хотели на нее посмотреть.

И были разочарованы. Она оказалась не такой, как мы ожидали, и совсем не оправдала наших надежд. Мы увидели блондинку с коротко подстриженными прямыми волосами, в наушниках, провод от которых змеей тянулся в карман короткой черной куртки. В такой куртке хорошо работать на бензоколонке, но в жаркий день, при большой влажности воздуха, девушка наверняка была единственной в городе, надевшей куртку. Под курткой мы заметили черную рубашку, которая, как я выяснил позже, оказалась еще и с длинными рукавами. Анна никогда не носила вещей с короткими рукавами. Джинсы и тяжелые ботинки тоже были черными. Девушка обвела глаза черным карандашом, выражение лица оказалось мрачным. Она уселась на траве и стала что-то писать в тетради в черной обложке. В тот день я о девушке почти не думал, но, познакомившись с ней, я часто размышлял, не была ли она раньше, до нашей встречи, совсем другой, не одевалась ли в нормальную одежду, не располагала ли больше к общению, и не было ли у нее другого выражения лица. За исключением двух памятных случаев, я никогда не видел ее в другом обличье. Она всегда была одета, как готичка — этакая мрачная блондинка в черном.

— Какая-то ненормальная, — сказал Карл. — Пошли к тебе.

Я жил примерно в полутора милях к северу от Каинов в очень похожем доме. Он стоял на улице, почему-то называвшейся Вэлли-Вью, или «вид на долину», но никакой долины оттуда видно не было. На самом деле мы жили у подножия горы, и со всех сторон открывался вид только на возвышенности.

Если добираться к Каинам по улицам, то путь отнимал много времени, но можно было его срезать через двор миссис Оуэне, а затем — через пустой участок земли, где два года назад сгорел дом Бутов. Добравшись до Талус-роуд, можно еще срезать путь через участок Борденов. В принципе, от меня до Каинов можно добраться за примерно пятнадцать минут. Мне предстояло проделать это много раз.

Все это будет важно.

* * *

Ей дали имя Анна, но она настаивала, чтобы ее называли Анастасия. Это у нас оказалось общим. Я хотел, чтобы все называли меня полным именем. Однако тщеславие тут не причем. Меня назвали в честь брата матери, который рано умер — ему тогда только что исполнилось тринадцать лет. И меня все называли так, как его. Мне никогда не правилось мое имя, оно никогда не казалось по-настоящему моим. У меня было ощущение, будто мне его вручил кто-то, кто не успел им попользоваться в достаточной мере. Но что можно сделать? Только знаменитости берут псевдонимы, некоторым людям дают прозвища, но для меня его никто не придумал. Или нужно быть таким человеком, как Анна, которая просто взяла и придумала себе новое имя.

— Мне нравится твое имя, — сказала Анна. — Это почти идеальный двойной дактиль[2].

— Что?

— Хиггелди-пиггелди — вот идеальный двойной дактиль. Два слова из трех слогов каждое, с ударением на первом слоге. У тебя в имени и фамилии одинаковое количество слогов и почти одинаковые звуки. Имя как будто отражает фамилию в зеркале — и наоборот, они параллельные, параллактические, и еще какие-то. Я не знаю, как лучше выразиться.

— Понятно.

Я хотел с этим покончить. Если бы она не использовала «хиггелди-пиггелди» в качестве примера, то я мог бы рассказать ей про своего умершего дядю и о том, что он умер при странных обстоятельствах. Может, в ее словах и имелся смысл — не исключено, между нами есть какая-то связь. Вдруг наши жизни идут параллельно, хотя у нас только общее имя? Мы могли бы обсудить все это с Анной, но я не хотел продолжать разговор, в котором использовались слова «хиггелди-пиггелди»[3], и в особенности, если меня сравнивали с беспорядком и хаосом.

— Тебе следует обращать внимание на такие вещи. Это твое имя — и оно всегда будет с тобой. Оно что-то означает. О зеркальном отображении стоит подумать. Или это — повторение? В любом случае, это двойная природа. Может, у тебя был брат-близнец, о котором ты не знаешь. Может, тебя преследует призрак. А может быть, дело тут в параллельных прямых. Знаешь, они встречаются в бесконечности. Это интересно. Но, не исключено, это к тебе не имеет никакого отношения. Я тебя еще недостаточно знаю, чтобы со всем этим разобраться.

— Ладно, оставим это. А твое имя? Что оно означает?

— Тебя придется догадаться самому.

* * *

Она всегда была странной. И она, и ее друзья. Они молча ходили по школе в траурной одежде, пользовались черной помадой, красили волосы в черный цвет и использовали черный карандаш для обводки глаз. В школе училось семеро «Мэрлинов Мэнсонов» («По одному на каждый день недели, словно нам одного было бы недостаточно», — сказал Карл), причем трое — в нашем классе. Двое были в выпускном, двое — в третьем классе средней школы, в первом таковых не оказалось. Мы надеялись, что они находятся в списках на отчисление.

Они выделялись, как искалеченные или сильно порезанные большие пальцы рук. Мы считали их претенциозными и полными дерьма. Они редко ходили по одному, за исключением Анны. Обычно это была этакая странствующая группа скорбящих. Ее же я обычно видел сидящей в классе в одиночестве, или она в одиночестве ела в кафе, или в одиночестве просто стояла в коридоре. Вначале мне в ней больше всего не нравилось именно это. Я считал ее еще более наглой и еще более выпендривающейся, чем ее друзья, а затем мне это в ней стало больше всего нравиться. Наверное. Иногда так бывает, а иногда все получается наоборот.

Наша школа, добрая старая средняя школа имени Гамильтона[4], состояла из трех этажей. Это было длинное прямоугольное здание, расположенное на возвышенности и протянувшееся с востока на запад. С каждой из боковых, более узких сторон, имелся вход. Время от времени начинались споры о том, в честь кого названа школа. Почти все предполагают (об этом всегда говорила Анна), что в честь прославившегося внебрачными связями Александра Гамильтона, которого на берегу реки Гудзон застрелил Аарон Бурр на дуэли из-за распространения лжи и слухов. Много лет назад в городе жили Гамильтоны, но никто не смог обнаружить в их деяниях ничего заметного или достаточно выдающегося для того, чтобы в честь них называли здание. Поэтому люди считали, что школу назвали в честь того самого Александра Гамильтона, среди них — моя мать. Ей очень не нравилось, что город назвал какое-то здание, да еще и школу, в честь такого аморального типа.

— Но он же на десятидолларовой купюре, мама, — заметил я.

— Решения федерального правительства о том, что считать подходящим, а что нет, не имеют к нам никакого отношения, — ответила она. Это было самое сильное политическое заявление, которое я слышал из уст матери.

Перед занятиями все стояли в коридорах, и у всех имелось свое место. Участники музыкальных групп всегда выбирали подвал, эстетствующие типы болтались рядом с классом мистера Девона, спортсменов всегда можно было найти на первом этаже у западного входа, недалеко от самых старших, дегенераты обитали на втором этаже в восточном крыле, а любители дебатов и речей — в западном крыле. («На втором этаже мне нечего делать», — всегда говорил Карл). Карл перемещался с этажа на этаж, и для него никогда не имело значения, где нахожусь я. Анна и все остальные упыри всегда располагались на третьем этаже, этакой темной тучей нависая над металлическим строением, в котором располагался спортзал, над футбольным полем и беговой дорожкой вокруг него. Иногда, направляясь в школу, я поднимал голову и видел их в окне — неподвижных черных ворон, высоко устроившихся на жердочке на фоне утреннего неба. После занятий они вместе отправлялись в ближайший лес. Говорили, что они там занимаются разными делами — балуются наркотиками, занимаются сексом и проводят ритуалы с жертвенными животными. Говорили, что они там также ворожат, наводят порчу на жителей города и размышляют, кого бы еще помучить, кому принести боль и страдания. Некоторые ученики из школы избегали бывать в лесу, но у меня такой проблемы никогда не возникало. Мы с Карлом набредали на деревья со странными метками, вырезанными на них, а также на круг из перевернутых крестов. Но мы никогда не знали, сделали это сами «готы» или кто-то другой, пытающийся еще больше подмочить их репутацию. Все это казалось таким глупым. Но кого можно считать большими идиотами — группу учеников средней школы, стоящих кругом и монотонно произносящих непонятные заклинания, — или всех остальных, полагающих, что это на самом деле происходит и действительно может сработать?

О них ходило множество слухов. Они считались наркоманами и вегетарианцами. Говорили, что они делали пирсинг в самых неожиданных местах, татуировки рун и символов, а также наносили на все тело надписи на иностранных языках и поклонялись Сатане. Их считали колдунами и ведьмами. Они, вроде бы, проводили странные оккультные ритуалы, включающие обезглавливание животных, пили кровь. Ходили слухи, что парни из группы сделали девочек своими женами, а потом все менялись партнерами. Они занимались пытками и самоистязанием, наносили себе увечья. Они вступали в половые связи с трупами. Все они были гомосексуалистами. Если верить всему, то это были татуированные сатанисты-мормоны с гомосексуальными, садомазохистскими и некрофильскими наклонностями, прокалывающие тела во всех местах, употребляющие наркотики и готовящие только вегетарианскую пищу. У нас была маленькая школа, и они, вероятно, знали, что говорят за их черными спинами, — но никогда никому не отвечали. Они были таинственными и странными, и их никто не любил.

* * *

Я бы вечно игнорировал Анну Кайн, но она заговорила со мной первой. Если бы я знал, что она направляется в мою сторону, то предпринял бы все возможные усилия, чтобы избежать встречи. Она относилась к тем людям, вместе с которыми лучше не попадаться на глаза другим. И также нельзя было предположить, что она с кем-то заговорит первой. Она подобралась ко мне украдкой. Стоял конец сентября, я находился в библиотеке, убивая обеденный час за проверкой новой теории, предложенной мне одним из учителей. Я взял «На дороге» Джека Керуака[5] с полки, развернулся и увидел ее. Анна тихо стояла в нескольких футах и спокойно смотрела на меня.

— Берроуз[6] лучше, — сказала она.

— Я не знал об этом, — я взял книгу в руки и развернулся. Анна должна была понять, что я хочу закончить разговор с ней и идти читать Керуака. Но она не обратила на это внимания. Она просто стояла на месте и только слегка улыбнулась мне. Анна собиралась разговаривать со мной дальше.

— Знаешь, он застрелил свою жену.

— Знаю, — ответил я. Я не знал. Я даже не знал, говорит ли она про Берроуза или Керуака. Я просто надеялся, что она прекратит говорить и позволит мне пройти, чтобы я как можно быстрее ушел от нее — и как можно дальше.

— Они играли в Вильгельма Телля. Они пили в доме у друга, Берроуз достал пистолет, повернулся к жене и заявил: «Пора исполнить трюк старины Вильгельма Телля». Она поставила стакан на голову, и он ее застрелил.

— Правда? — сказал я.

Она рассказала мне все про Уильяма Берроуза: о том, что он — внук изобретателя счетной машинки, о его дружбе с Керуаком, о том, что он выведен в романе «На дороге» под фамилией Ли, а его жена именуется там же Джейн. Анна также знала, что убийство жены не охладило его страсти к оружию, и он создавал картины, размазывая краску прямо из тюбиков или распыляя ее из ружья. Слова лились из нее потоком. Анна вполне могла все это придумать, я ведь сам не знал ничего из этого, но на самом деле хотел ее еще послушать.

— А он сел в тюрьму?

— Это случилось в Мексике, — ответила она, словно такого объяснения для меня было достаточно.

Последовала неловкая пауза. Я хотел, чтобы она продолжала говорить, но она молчала. Я запаниковал.

— Наверное, ты ищешь Стивена Кинга, — сказал я и отошел в сторону, чтобы дать ей пройти к полкам.

Анна посмотрела на меня, как на идиота. Я почувствовал, что краснею от смущения, и боялся, что она развернется и уйдет. Всего несколько минут назад я отчаянно хотел от нее отделаться, но теперь надеялся, что она останется и обратит на меня больше внимания.

Она осталась.

— Он написал только две книги, которые стоит прочитать, — заявила Анна.

Последовала даже не пауза, а долгое молчание, а я стоял и ждал, когда она снова заговорит. Если бы я не попросил ее назвать эти книги, то она никогда не высказала бы своего мнения. Эта манера разговора интриговала. Ее предложения были айсбергами: только кончик мысли выглядывал изо рта, все остальное оставалось в голове. Я смотрел на нее и начинал считать ее все более и более красивой.

— «Кэрри» и «Сияние», — наконец сказала она.

— Я читал «Сияние», — заявил я, радуясь, что у нас есть что-то общее.

— Тебе осталась еще одна книга, — ответила Анна. — И после этого можешь закончить с мистером Кингом.

А она искала Говарда Лавкрафта[7], о котором я никогда раньше не слышал. Анна сказала, что он писал ужасы в начале двадцатого века. Она читала все, но особенно любила художественные и нехудожественные произведения о сверхъестественном. Анна двигалась между стеллажей, а я следовал за ней. Она больше ничего не говорила, а я наблюдал за тем, как она осматривает ряды и ряды книг, выбирая названия и авторов, о которых я никогда не слышал, — пока не набрала целую охапку. Среди отобранных авторов оказались Юкио Мисима[8], Джеймс Болдуин[8] и «Все о Маленьком Народе». Я отправился к столу с журналом, записал, что взял Кинга и Керуака, а Анна ждала меня у двери и просто ушла с выбранными ею книгами.

— Я их верну после того, как прочитаю, — заявила она.

У меня возникло ощущение, что она делает так постоянно. К ней не относились общие правила. Мне требовалось идти на занятия, но хотелось остаться с ней. Я хотел, чтобы она еще со мной поговорила. К тому времени, как я придумал, что ей еще сказать, она уже исчезла за поворотом коридора.

Мне не хочется вас утомлять, но…

Вам следует знать это обо мне: я — слабак. Я — мягкотелый. Я — молоко. А что еще хуже, я — вода. А еще хуже то, что я стакан для воды — по крайней мере, вода может менять форму или переходить в другое состояние типа льда или пара. Но я — мягкотелый слабак, а еще — неподатливый и негнущийся. Любой может увидеть меня насквозь — и увидеть, что внутри нет ничего. У меня ничего нет. Я — ходячие обои. Я почти жалею, что у меня не сломан нос, не изуродована ушная раковина, мое лицо не пересекает шрам. Нет ничего, что можно было бы запомнить. Если бы в моей внешности имелось что-то, что могло бы привлечь внимание девушки, то, думаю, она смогла бы увидеть, что я — хороший человек, я не отношусь к людям второго сорта. Большинство девушек бросают только один взгляд, меня не замечают и идут по жизни дальше.

Когда я только пришел в школу, то пытался подражать крутым парням из нашего класса. Я изощрялся и покупал ту же одежду, которую они носили, пытался носить ее так же, как носили они. А в результате выглядел идиотом. Чего-то не хватало. Одежда была крутая, а я — нет. И ничего нельзя было поделать, я — тот, кто я есть. Все в чем-то меня превосходят. У дегенератов, у готов, у спортсменов есть что-то свое, особенное. У всех есть что-то, что объединяет их с кем-то еще. Даже у умственно отсталых детей стиль лучше, чем у меня.

— Носи то, в чем тебе удобно, — сказал мне Карл. — Если ты чувствуешь себя комфортно, то и людям вокруг тебя будет комфортно.

Ему легко говорить: он знает, что делает. Но я воспользовался его советом, стал носить джинсы, брюки цвета хаки, простые рубашки и свитера. Анна назвала мой стиль «хармбой» — по ее словам, это «нечто среднее между хиппи и фермером». Мне нравится одежда от Аберкромби и Фитча, но мне совсем не по душе, что они ляпают свои лейблы везде, где только можно. Название фирм можно увидеть на карманах, рукавах, в нижней части рубашки, на брюках сзади. Я не хочу служить ходячей рекламой какой-либо компании, поэтому отпорол все лейблы с рубашек, брюк и свитеров, которые мне купила мама. Большинство из них легко отпоролись. Просто берешь маленькие ножницы, отрезаешь нитки сзади, лейбл отходит от вещи, и ты его без труда снимаешь. (Если мать покупала мне что-либо с проштампованным названием фирмы на вещи, то я просто надевал ее подо что-то или вообще не носил). Однако после отпарывания некоторых лейблов на рукавах или в нижней части рубашки оставались дырки. И это было моей единственной отличительной чертой — несколько дырок тут и там. Время от времени я носил вещи фирмы «Кархартт». Их одежду носят только вечно выступающие не по делу дети фермеров. Мы называли их «ездящие на автобусах». Брюс Друитт раньше был таким, а также входил и в группу готов. Он был единственным готом, ездившим на автобусе, и это возможно объясняет, почему он такой тупица и упрямец. Он держался вызывающе и всегда искал повод к ссоре и драке, хотя ему бы и не следовало. Однако он не был ребенком фермера, — он жил у Хидесвилла, примерно в пятнадцати минутах езды. Это единственный городок, откуда в нашу школу добираются на автобусе. Все остальные, кто ездил на автобусе, жили на фермах. Брюс учился в старшем классе, а это означало, что он больше не пользовался автобусом. Он сам рулил.

Брюс Друитт начинал, как спортсмен. Он играл в футбол и бегал кроссы по пересеченной местности, считался одним из лучших баскетболистов в школе. Друитт вошел в школьную команду, только поступив к нам на учебу. (На самом деле, у нас имелась всего одна команда, на вторую не набиралось игроков). Он помог ей выйти во второй круг во время турнира на первенство штата. Самое смешное заключалось в том, что старый спортзал средней школы, построенный в 1940-х годах, больше не отвечал минимальным государственным требованиям, поэтому нашей команде приходилось проводить все игры сезона на выезде. Спортзал представлял собой большое уродливое металлическое строение, втиснутое между школой и футбольным полем. В нем имелся тесный, пыльный и плохо освещенный отсек с гирями и штангами, а также небольшой балкон, который никогда ни для чего не использовался. Но баскетбольная площадка была большой, а дешевые места для зрителей убирались в стены. Посему в эту металлическую коробку втискивался почти весь город. Она могла использоваться для собраний, танцев и всего остального, что придумает руководство, но оно никогда ничего не придумывало. Поэтому спортзал постоянно пустовал — за исключением игр. Все ждали следующего сезона. Все хотели посмотреть на Брюса, повзрослевшего на год. Он должен играть лучше. Он был сильным, высоким спортивным блондином, который обеспечил себе место среди школьной элиты и которым все восхищались.

Когда футболисты начали тренировки в конце лета, Брюс не прибыл, а когда начались занятия в школе, появился с бритой головой и одетый во все черное. Он не был первым, но забеспокоились только из-за него.

Брюс Друитт жил в далеком от меня мире — в другом городе, ездил на своей машине, входил в группу готов и учился в выпускном классе. Нам не следовало иметь с ним никаких общих дел, и мне бы очень хотелось, чтобы он не попал в эту историю.

Шкафчик в раздевалке

Если честно, то до встречи с Анной я читал мало. Я ходил в библиотеку только для того, чтобы с кем-нибудь встретиться. Так мне посоветовал наш тренер по американскому футболу мистер Девон.

— Там хорошо знакомиться с девочками, — сказал он, когда я сдавал шлем, форму и щитки. — Так у вас появляется тема для разговора. Знаешь, помогает немного растопить лед. Однако предварительно подумай. Не хватайся за первую попавшуюся книгу или за книги, которые читают все. Нужно выделяться из толпы.

Казалось, мистер Девон постоянно беседовал с какими-то девочками в коридоре, на переменах или после окончания занятий. Поэтому я решил, что он знает, о чем говорит. Кроме того, терять мне было нечего. Я подумал о том, какое место в библиотеке выбрать и какие книги почитать. Мне не хотелось ничего нехудожественного, поскольку такое чтение требовало больших усилий. Я также не собирался читать поэзию или что-либо романтическое. Оставалась художественная литература (или энциклопедии и другие справочники, если я хотел привлечь внимание какой-то своеобразной девушки, для которой изначально книга не требовалась). Наконец, я решил остановиться на книгах, которые на самом деле хотел прочитать, и которые станут волновать девушек определенного типа — интересных и умных, — которые, по крайней мере, будут считать меня умным. В конце концов, я остановился на Джеке Керуаке, потому что, как я знал, лишь немногие в моем классе вообще имели представление о том, кто он. Во-вторых, я надеялся стать похожим на него. В 1950-ые годы он какое-то время считался крутым парнем, типа Джеймса Дина[10]. Возможно, я думал, что если девушки увидят меня с его книгой, лучи славы автора отразятся и на мне. Если бы я мог стать более похожим на Джека Керуака, то вероятно мне не пришлось бы болтаться в библиотеке для привлечения внимания девушек. Но сработало в самый первый раз. Как я догадываюсь, мистер Девон не считал, что мне для привлечения девушек поможет футбол.

Я был слишком легким, однако быстро двигался и хорошо работал руками, поэтому тренер определил меня в принимающие игроки. Я не начинал атаки, вообще не входил в стартовый состав, однако в деле участвовал, и мою игру нельзя было назвать ужасающей. В любом случае, мы проигрывали все матчи, а, значит, требовалось быть абсолютно никчемным, чтобы не играть. Я принял примерно дюжину передач и даже один удачный бросок — но его не засчитали. Затем, во время тренировки после пятой игры сезона, я сломал указательный палец на левой руке. Даже моя травма была лишена какой-либо гламурности и не привлекла интереса. Я принял мяч, возможно в десяти ярдах от места основной схватки, ко мне бросились трое или четверо парней, началась новая борьба за мяч, а когда ребята вылезали из кучи, кто-то наступил мне на руку. Палец треснул, как веточка. Боли я не почувствовал, но палец мгновенно распух и посинел. Помощник тренера, мистер Хэм (огромный дядька, поэтому над его фамилией, означающей ветчину, никто не смел шутить, даже у него за спиной), проводил меня в раздевалку, словно у меня был пробит череп или я получил еще какую-то серьезную травму. Он даже предложил позвонить моим родителям. Я ответил, что могу набрать номер правой рукой. Услышав эту фразу, он, по крайней мере, рассмеялся.

Меня забрала мама и отвезла в больницу. Мне сделали рентген, а через день или два сказали нам то, что мы уже и так знали: сезон закончится до того, как заживет мой сломанный палец. Мои родители хотели, чтобы я ушел из команды, и я не пытался их отговаривать. Мистер Девон тоже меня не упрашивал, и в результате я прекратил тренировки. Все могло сложиться по-другому, если бы я был нападающим. Я представлял себя выходящим на поле с забинтованной рукой и забивающим решающий гол одной здоровой. Конечно, ничего подобного не произошло.

— Набери немного веса, изучай правила, и тогда встретимся в следующем сезоне, — сказал мне мистер Девон после того, как я освободил свой шкафчик.

* * *

На следующий день после разговора в библиотеке Анна ждала меня у моего шкафчика. По крайней мере, мне хочется думать, что она там ждала меня, ведь она могла просто стоять там с кем-то из своих друзей. Они собрались группой, как и всегда, только на этот раз в другом месте. Я заметил ее, когда отпирал замок, а когда она меня заметила, быстро кивнул. Анна оставила своих друзей и подошла ко мне.

— Ты уже прочитал Керуака? — спросила она.

— Нет, — засмеялся я.

— Давай побыстрее. Нам нужно многое сделать для достижения совершенства.

— Как например?

— Увидишь, — ответила она. — Может быть.

Я открыл свой шкафчик и нашел там записку, которую она оставила для меня.

«Дорогой ГФ! Вокруг нас — целый мир, более интересный, удивительный, ужасающий, таинственный, поразительный, чем любой роман из когда-либо написанных. Обращай внимание. Рискуй. Не бойся жить и бросать вызов жизни. Люби, твори».

В течение следующих месяцев она всегда называла меня по-разному в своих записках и письмах, и никогда ничего не подписывала собственным именем. Иногда ссылки были очевидными, а иногда я совершенно не понимал, что она пытается мне сказать. Эта показалась очевидной. В библиотеке она искала Г.Ф.Лавкрафта, но затем я стал об этом думать все больше и больше, возможно даже слишком много. Это явно игра слов, каламбур. Фамилия Лавкрафт состоит из двух английских слов, а они как раз и означают «люби, твори». Можно ли считать, что запись сделана одним человеком и адресована ему же? Затем я стал думать, что сохранение также может означать «полный беспорядок, хаос», о котором мы с ней тоже говорили, и она не имеет никакого отношения к Лавкрафту. Это мне не очень понравилось. Может, она надо мной смеется или пытается меня унизить? В этот момент все и решалось: были четко отмечены два пути. Я мог повернуться спиной к своеобразному вниманию Анны и продолжать жить, как жил. Или же я мог ей ответить, последовать за ней и наблюдать за тем, как в известном мне мире, или в том, который я считал известным, открываются новые вещи, о существовании которых я и помыслить не мог. Конечно, в то время я не подозревал об этом. Я просто руководствовался инстинктом. Я не был уверен, нравится мне Анна или нет. Хотя я считал ее красивой, сексуальной и все такое, она пугала и была полна таинственности. Я знал, что могут возникнуть проблемы. Думаю, что знал это уже тогда.

1 октября

Она оставила в моем шкафчике открытку. На ней была фотография какого-то мексиканского старика, которого, как я выяснил, звали Панча Вилья[11]. На обороте было написано: «Лора, прощай. Если ты услышишь, что меня поставили к стенке в Мексике и расстреляли, пожалуйста, знай, что я считаю это хорошим способом закончить жизнь. Так удастся избежать старости, болезней и падения с лестницы, ведущей в погреб. Быть гринго в Мексике — ах, это легкая безболезненная смерть! А. Бирс»[12]. Это был готический флирт, это была Анна Кайн.

Я сохранил это послание. Я прикрепил его к стене, и оно оказалось первым из многих, которые потом также появились там. Каждое представляло собой маленькую загадку, а теперь я знаю, что каждое также являлось и частью большой загадки. Это была игра, и я провел большую часть той ночи, пытаясь придумать какой-то умный ответ, но оказался в невыгодном положении. Анна была умнее. Я провел оставшуюся часть ночи, просто думая о ней.

4 октября

Я хотел пригласить ее куда-нибудь после разговора в библиотеке, но, казалось, это не имело смысла. А что подумают остальные ребята из школы? Меня свяжут с готами, и я еще больше отделюсь ото всех. Конечно, я в любом случае находился в отрыве от всех. Я увидел Анну в пятницу в коридоре перед занятиями и подошел к ней.

— Я закончил, — сообщил я.

— Что закончил?

— Обе книги. Обе. Керуака и Кинга.

— Молодец, — ответила она. Анна вела себя холодно и отстраненно, и быстро пошла от меня прочь. Мне пришлось за ней последовать.

— Я надеялся, что ты поможешь мне выбрать что-то новое.

— Прости, — сказала она. — Тебе придется выбирать самому, — она остановилась и взглянула прямо на меня. Казалось, ее глаза смотрят на что-то за моей спиной, прямо сквозь меня, и ее взгляд уходит вдаль. — Мне нужно на занятия.

Это был практически финал. Но когда я надевал пальто после занятий, Анна подошла ко мне. Она торопилась.

— Вот, — сказала она и вручила мне пару тонких книг в мягкой обложке. Это были «Газовые камеры здесь, дамы и господа» Тадеуша Боровского[13] и «Улица крокодилов» Бруно Шульца. — Прочитай это, — порекомендовала она.

— Опять мертвецы? — уточнил я.

— Никто не может тебя разочаровать, когда мертв. Я взял книги и собрался уходить.

— Ты куда? — спросила она.

— Не знаю. Наверное, домой.

— Я пройдусь с тобой.

Мы вышли из школы, и Анна сказала, что хочет пройтись вдоль реки.

— Ты торопишься домой?

— Никогда, — ответил я.

Река Фёрнисс протекала примерно в полумиле к востоку от школы. Она прорезала город насквозь и текла на юг, потом делала изгиб и примерно милю текла на восток, потом возвращалась к изначальному, южному курсу. Это была неширокая река, — не более четверти мили в самом широком месте, — но глубокая и с сильным течением, в особенности весной и осенью. Имелись два моста, один на южной окраине города, второй переходил в главную улицу, чуть севернее центра. Главная улица представляла собой деловой центр города и тянулась всего на пять кварталов. На ней располагались два ресторана («Дубы» и «У Бёрка»), три бара, почта, публичная библиотека, винный магазин, две гончарные лавки, магазин старой книги, магазин по продаже дисков и видеокассет, магазин рыболовных снастей, прокат каноэ и каяков, небольшой бакалейно-гастрономический магазин, в который не стоило ходить (лучше было проехать на бензозаправку к братьям Гёрни на южной окраине города, по крайней мере, у них никогда не заканчивалось молоко и другие основные продукты), и художественная галерея. Там местные художники продавали свои работы.

Вдоль западного берега реки из одного конца города в другой шла грунтовая пешеходная тропа. Мы пошли по ней на юг. Деревья стояли голые, и мы видели, как несколько рыбаков собирают снасти, пока не стемнело.

— Ты когда-нибудь гуляешь здесь по ночам? — спросила она.

— Нет.

— Тебе следует прогуляться. Здесь темно и тихо, слышны только плеск воды и вой ветра. Это успокаивает. Иногда, когда я не могу спать, я спускаюсь к реке, просто сижу и слушаю. Я раньше засыпала на берегу, а потом спешила домой утром — до того, как родители обнаружат мое отсутствие. Тебе следует прийти сюда как-нибудь поздно ночью.

— Я могу свалиться в воду, — заметил я.

— Мне хочется тебя кое о чем спросить, — посмотрела она на меня. — Кое о чем личном. Можно?

— Смотря о чем, — ответил я.

— Когда ты сегодня утром подошел ко мне, ты собирался меня куда-нибудь пригласить?

— Что?

— Ты собирался пригласить меня на сегодняшнюю игру?

Я даже не мог выдавить из себя ответ, просто молча стоял с открытым ртом.

— Неважно, — сказала Анна. — Позволь мне попробовать еще раз. А ты пойдешь со мной на игру?

— Зачем?

— Ну, это нужно решить тебе самому, — ответила она. — Но позволь мне кое-что тебе сказать. Я подумала, что ты собираешься меня куда-то пригласить, и поэтому вела себя, как последняя дрянь. Прости меня. Я была не готова, а затем, когда поняла, что ты делаешь, пришла в возбуждение. Я не привыкла к тому, что люди обращают на меня внимание, я имею в виду в таком смысле, — поэтому мне нужно было вначале разобраться. Мне требовалось выгадать время.

— И?..

— И я буду очень рада, если ты пригласишь меня сегодня на игру.

— Ты пойдешь сегодня со мной на игру? — спросил я.

— Да, — ответила она, потянулась ко мне и очень быстро поцеловала меня в губы.

* * *

Я пошел домой, перекусил как можно быстрее, а затем отправился пешком к дому Анны. Ее мать отвезла нас на игру.

Миссис Кайн совершенно не походила на свою дочь. В противоположность круглолицей Анне с маленьким носом, у ее матери было вытянутое лицо с большим, резко выделяющимся на лице носом. Жесткие курчавые волосы не поддавались укладке, торчали во все стороны, а потом ниспадали с плеч. Она выглядела, как психически ненормальная или опасная дамочка. Она действительно походила на злую ведьму из «Удивительного волшебника из страны Оз»[14]. Я почти ожидал, что в машину заберутся обезьяны, схватят меня и потащат в какую-то клетку.

Мать Анны относилась к среднему юридическому персоналу, работала помощником адвоката. В общем, что-то связанное с юридической деятельностью.

* * *

Мы устроились на дешевых местах, почти на самом верху, на втором ряду сверху, где Анна сидела всегда. Никто из ее друзей еще не подошел. Там сидели только мы вдвоем.

Я нервничал. К понедельнику будет знать вся школа. У меня возникло ощущение, будто все смотрят на нас, но это было просто невозможно. Все смотрели на площадку. Никому не было до нас дела, но я все равно чувствовал себя неуютно еще и из-за глупой синей куртки с золотой отделкой, фирменной для нашей школьной команды. Анна оделась во все черное. Родители купили мне эту куртку после того, как меня приняли в футбольную команду.

— Она тебе нужна, чтобы прикреплять к ней букву, — сказала мама[15].

Только теперь я не получу никакой буквы. У меня просто осталась фирменная куртка. Мне очень хотелось бы сидеть внизу, на скамейке для запасных игроков. По крайней мере, там куртка имела бы смысл, люди бы увидели гипс у меня на пальце. Я нервничал. Я не знал, что говорить.

— Ты ничего не сказала о моем пальце, — наконец выдал я, поднимая руку с наложенным гипсом и демонстрируя ей.

— А что ты хотел от меня услышать? «Случается иногда» или «Вот и вали из команды, придурок»?

— Большинство что-то говорит, — заметил я.

— Большинство говорит очевидное, — ответила она.

Анна дразнила меня со времени нашего первого разговора. Когда она сама обращалась ко мне, мне это нравилось. У нее в глазах появлялся блеск, было видно, что она наслаждается происходящим. Я воспринимал этот блеск, как подсказку: не следует слишком серьезно относиться к ее словам. На губах появлялся намек на улыбку, хотя она старалась сохранять серьезное выражение лица, а голос звучал не бесстрастно, как ей, вероятно, хотелось. Это была игра, сиюминутный флирт, просто способ убить время и проверить быстроту реакции и сообразительность друг друга.

— Я просто не знал, в курсе ли ты.

— Не переоценивай себя, но я на самом деле знала.

— Поверь мне: я нисколько себя не переоцениваю, — ответил я и спросил у нее, ходила ли она раньше на какие-то другие матчи.

— На все.

Я и раньше знал ответ. Мы обычно обсуждали их на скамейке запасных этих вампиров, сгрудившихся на верхнем ряду. Они никогда не подбадривали игроков, никогда не кричали. Они просто сидели и смотрели, словно зловещие птицы на проводе.

— Зачем?

Блеск исчез, глаза потемнели, выражение стало суровым.

— То, чего ты не знаешь, ты не знаешь, — сказала Анна и покачала головой. — Меня отругали.

Затем она рассмеялась.

— Ты смотрел фильм «Незнакомцы в поезде»?

— Нет.

— Там есть сцена, в которой герой по имени Бруно смотрит теннисный матч. Все следят за летающим взад и вперед через сетку мячиком, головы поворачиваются справа налево, слева направо, а его голова остается неподвижной, потому что он смотрит на одного из игроков. Показано, как все зрители, собравшиеся на трибунах, следят за мячиком, а Бруно единственный остается неподвижным и глядит в одну точку.

— А почему он один такой?

— Тебе нужно посмотреть фильм, чтобы выяснить, — сказала она. — Давай изобразим парочку Бруно.

Она вскочила с места, схватила меня за руку, и мы спустились по ступенькам к первому ряду, на котором и устроились. Теперь на нас смотрели все.

— Как ты себя чувствуешь в центре всеобщего внимания? — спросила Анна.

— Давай вернемся туда, где сидели.

— Расслабься. Наслаждайся игрой.

Я оглянулся и посмотрел вверх. Казалось, что никто не смотрит на нас, но только пока не остановишь взгляд на том месте, где мы только что сидели. Там теперь собрались все друзья Анны, и все они смотрели прямо на меня.

— Они не выглядят счастливыми. Анна снова рассмеялась.

— А они когда-нибудь выглядят счастливыми? Забудь о них. Для разнообразия обрати внимание на меня. Это же свидание, ты не забыл?

* * *

В перерыве я отправился к киоску, расположенному за трибунами, чтобы взять нам чего-нибудь попить.

— Ты меня дождешься? — спросил я.

— Я не буду давать никаких обещаний.

Дожидаясь своей очереди, я думал, сколько людей обратили внимание на то, что мы с Анной пришли и сидели вместе. Никто мне ничего не сказал, и, казалось, никто не стал обращать на меня больше внимания. Это несколько разочаровывало. Я купил коробку попкорна и два больших стакана содовой. Было трудно все это нести с пальцем в гипсе. Я почти уверился, что пролью воду или рассыплю попкорн до того, как доберусь до своего места.

Добравшись до прохода над нашим сектором, я заметил Брюса Друитта. Он сидел на моем месте рядом с Анной. Я хотел подождать и понаблюдать за ними. Я не мог рассмотреть его лица, но Анна смотрела на него внимательно и с явной симпатией. От этого взгляда во мне внезапно проснулась ревность. Я также понял, что остальные готы наблюдают за мной, стоящим в проходе. Поэтому я пошел вниз по ступенькам к своему месту.

Брюс встал и прошел мимо меня на лестнице. Он не сказал мне ни слова, но я слышал, как к нему обращаются несколько родителей.

— Ты мог бы здорово помочь ребятам, — говорили одни.

— Как жаль, что ты не играешь, — говорили другие — и все в таком роде.

Анна взяла у меня стакан с содовой, и я опустился на сиденье.

— Брюс хочет, чтобы мы сели с ними, — сообщила она. — Но я сказала ему, чтобы нашел себе девушку.

Записки

Я не пользовался популярностью, но не думал, что непопулярен. Я не считал, что кто-то обращает на меня много внимания. Я не занимал ничьих мыслей, никто не высказывал обо мне своего мнения, или, по крайней мере, я так думал. Анна все это поменяла. Мы стали предметом для сплетен, о нас говорила вся школа.

Мы оба получили записки в один и тот же день, во вторник после футбола. Они оказались в наших шкафчиках. Нам предназначалось одно и то же послание: держитесь подальше друг от друга. «О чем ты думаешь?» — так начиналась адресованная мне записка. Она была написана от руки на линованной бумаге из тетради. Почерк был неровным, словно писал ребенок или человек, привыкший пользоваться другой рукой. «Держись подальше от ведьмы. Ты не знаешь, какие проблемы тебя ждут. Что ты о ней знаешь? Она сломает тебе жизнь. Поверь тому, кто знает».

«Тебе хотят только добра. Держись подальше от дегенерата. Ему нельзя доверять. Он — лжец. Он принесет тебе боль». Так гласила предназначенная Анне записка. Ее напечатали на простой белой бумаге.

У меня была мысль насчет того, кто написал обе записки, но я хотел убедиться.

— Пусть они тебя не волнуют, — сказала Анна. — Я постоянно получаю записки. Просто не обращай внимания, и все решится само собой.

Она не стала дожидаться меня после школы, а когда я шел домой, то увидел ее на месте пассажира в машине Брюса. В то время я об этом ничего не подумал.

* * *

На следующее утро все в школе говорили о Брюсе Друитте. В предыдущий вечер он попал в серьезную автокатастрофу, врезавшись в боковое ограждение моста в северной, части города. Говорили, что машина слетела с моста вниз на берег, и чуть не свалилась в реку. Брюса отправили в больницу. Ему повезло — он всего лишь сломал ногу. Когда я увидел Анну, то понял, что она сильно потрясена. Раньше Брюс меня не особо волновал, но я не желал ему ничего подобного, по крайней мере, на том этапе.

— Что он там делал? — спросил я.

— Понятия не имею, — ответила она. — Кто-то сказал, что он напился, но я не знаю, что он делал у моста. Он почти никогда не приезжает сюда по ночам.

— С ним все будет в порядке. Так говорят — что с ним все будет в порядке.

— Так говорят.

Я обратил внимание на синяк у нее на левой щеке. Она наложила грим, но синяк все равно был заметен.

— Что там произошло?

Она непроизвольно подняла руку, чтобы прикрыть синяк.

— Меня ударили, — сказала она. — Кто?

— Это неважно. Я с этим разобралась. Я же сказала тебе, что со всем разберусь.

— Тебя ударил Брюс?

— Почему ты так говоришь?

— Я видел тебя вместе с ним — вчера, после занятий.

— Меня ударил не Брюс, — сказала Анна. — Он после этого подвез меня домой. Он мне помог. Больше ты не будешь получать таких записок.

— Кто это был?

— Не беспокойся по этому поводу.

— А у них есть синяки, которые они пытаются скрыть сегодня утром?

— Я никого не била, — сказала Анна. — Но они все поняли. Не беспокойся: я в состоянии о себе позаботиться.

Она меня обняла и отправилась поправлять макияж перед занятиями.

Дом Каинов

Забавно, что незнакомцы каждый день проходят мимо вас, а вы видите только плоскую тень, туманные очертания, — и не обращаете внимания ни на какие детали.

Они движутся в серой толпе, всегда выглядят одинаково и действуют одинаково, это просто карикатуры на их истинную сущность. Однако после того как вы с кем-то знакомитесь, вы вникаете в специфические черты, даже самые мелкие, замечаете сложность личности, привычек и особую манеру ходьбы и ведения разговора, мельчайшие изменения во внешности и одежде.

Так получилось у меня с Анной. Когда-то я думал об Анне, как о характерной представительнице определенной группы — одной из одинаковых «упырей». Но теперь я стал замечать мельчайшие изменения и то, что делало ее уникальной. Раньше я думал, что она каждый день надевает одну и ту же черную юбку, одну и ту же черную футболку, один и тот же черный пуловер. Я думал, что она носит одни и те же черные ботинки, но на самом деле у нее было три пары одной фирмы, «Док Мартен», с шестью парами дырочек для шнурков, восьмью и десятью. («А почему нет с четырнадцатью?» — спросил я у нее позднее). У нее также имелась пара туфель фирмы «Гибсон», но она практически никогда не обувала туфли.

Я заметил, что иногда ее волосы обрамляли лицо и загибались под подбородок, в другие дни они, наоборот, были убраны с лица. Я раздумывал, происходит ли это естественно, или же она каждое утро, проснувшись, решает, как их уложить.

Даже ее глаза постоянно менялись. Они бывали ясными, ярко-голубыми, а затем внезапно темнели и становились почти серыми. Временами в ее глазах горел огонь, и я мог почти поклясться, что вижу, как они меняются — маленькие, белые облачка проходят по ее зрачкам, а затем, в следующую секунду, глаза напоминают льдинки. Временами она неотрывно смотрела на меня или на какую-то точку далеко за моей спиной — или в никуда.

Глаза становились неподвижными, словно она запирала их, они не двигались в стороны, а оставались абсолютно спокойными, радужная оболочка темнела, и глаза напоминали пустые и бесполезные бассейны со спущенной водой. Я стал обращать внимание на ее настроение, а также на цвет и выражение глаз. Я пытался выяснить, есть ли какая-то связь, какая-то подсказка, которой я мог бы воспользоваться, чтобы лучшее понять Анну. Если там и был какой-то шифр, то у меня не хватило времени, чтобы с ним разобраться.

Время шло, и я начал видеть странные вещи, вызывающие дискомфорт. Самая первая была безобидной. Все они могли быть безобидными. Я заметил у нее порез с левой стороны нижней губы. Когда я спросил об этом у Анны, она ответила, что не помнит, как его заработала. «Может, укусила себя во сне», — пояснила она. Затем, через несколько дней я обратил внимание на синяки на шее сзади и с обеих сторон, словно кто-то пытался ее душить. Она также не помнила, откуда они появились. «Может, их оставило ожерелье, которое я надевала», — сказала она тогда. Анна всегда отмахивалась от подобных вопросов и вела себя так, словно синяки и порезы ничего не значат, как и синяк под глазом на следующее утро после несчастного случая с Брюсом. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что они многое значили.

* * *

Однако кое о чем я ее расспрашивал, и от этого она не могла так легко отмахнуться. Анна всегда носила одежду с длинными рукавами, независимо от погоды. Когда я в первый раз увидел ее голые руки, то обратил внимание на небольшие порезы на левом предплечье. Их насчитывалось от двадцати до тридцати, некоторые уже заживали и почти исчезли, другие покрылись корочкой, были и свежие — все еще красные и припухшие.

— Пытаюсь бросить курить, — сказала Анна. — Я наношу порез себе на руку каждый раз, когда хочу закурить. Пытаюсь ассоциировать боль с курением, — она посмотрела на свою руку. — Жаль, но думаю, что сработало это не так, как я хотела. Я начинаю ассоциировать удовольствие от курения с порезами. Теперь, вместо того, чтобы думать о том, какую боль принесет мне курение, я думаю, что нанесение порезов принесет мне удовольствие, как сигарета, — она рассмеялась. — Мне просто нужно быть умнее, чем мое подсознание.

Я также обнаружил, что у нее есть татуировка. По крайней мере, я думаю, что была. Но она не всегда там была. Возможно, это еще одна игра. Но что бы это ни оказалось, татуировка находилась с внутренней стороны бедра. Там изображалось колесо со спицами, но когда спицы выходили из колеса, они оказывали острыми пиками. На каждой спице имелась какая-то надпись, но я не смог их прочесть.

— Я тоже не знаю, что они означают, — заявила Анна. Я ей не поверил.

— Тогда зачем ты нанесла татуировку?

— Так принято у нас в семье. У моих родителей такая же. В том же месте. Это традиция.

В это я тоже не поверил. По крайней мере, не полностью.

— Что она означает? — спросил я.

— Это связано с тем, что мы все — колдуны, — сказала Анна и посмотрела на меня, изучая мое лицо и выражение глаз, чтобы выяснить, поверил я ей или нет. Затем она рассмеялась.

— Что-то из этого правда? — спросил я.

— У моих родителей есть татуировка, — сказала она. — На самом деле я не знаю, что она означает. Но я думаю, что это круто, не правда ли?

Я так думал.

Когда я в следующий раз увидел ее голое бедро, татуировки там не оказалось, и я начал сомневаться во всем, что Анна мне о ней рассказала. Если честно, то я видел ее пару раз при хорошем освещении, поэтому не исключено, что она так и оставалась на ноге, просто я ее в других случаях не заметил. Но кажется, что невозможно не заметить непостоянства татуировки. Может, она была смываемой, и Анна то наносила ее, то смывала, надеясь, что я что-то скажу. Я никогда ничего не говорил. Я просто ждал, когда это маленькое колесо с острыми спицами и странными письменами появится, а когда исчезнет.

* * *

Почти через неделю после футбола и нескольких совместных прогулок после школы Анна пригласила меня к себе домой. Ее комната совершенно не соответствовала тому, что я представлял. Наверное, я полагал, что она живет в склепе или в гробу, по крайней мере, в темнице или в пещере — в чем-то пустом, черном и погруженном во тьму. Все оказалось совсем не так. Скорее, это была комната мальчика. Там царил бардак. Везде лежали тучи книг — биографии Амброза Бирса и Гудини, книги об искусстве, посвященные Джексону Поллоку и Рею Джонсону, художественная литература — Кейт Шопин, Дэвид Хартвелл, Роберт Блох, отдельно валялась потрепанная «Анатомия» под редакцией Грея. Лежали книги со стихами — Шелли, Харт Крейн, Фрэнк О’Хара, Фрэнк Стан-форд, Федерико Гарсия Лорка и Сильвия Плат. Также была стопка нехудожественной литературы, которую я не понимал, с названиями вроде «Психология слухов», «Алан Тюринг: загадка», «Тайные сигналы» и еще какие-то книги Альбера Камю. Я видел кое-какие из этих книг и раньше, в комнате брата — после того, как он поступил в колледж.

— Какие ты получаешь оценки? — выпалил я. Она рассмеялась.

— Одни «D»[16].

По крайней мере, тут я ее обогнал. Я пока что каждый семестр входил в список лучших учеников.

Я также заметил и книгу Лавкрафта в мягкой обложке, которую она взяла во время нашего первого разговора в библиотеке. Книга лежала на прикроватной тумбочке в раскрытом виде — так, что была видна обложка и оборот обложки.

— Почему ты не утруждаешься записываться в библиотечный журнал? — спросил я.

Анна посмотрела на книгу и слегка покраснела.

— Я не могу держать свои вещи в порядке, — сказала она. — Мне нужно стать более организованной. Ты не хочешь мне в этом помочь?

Я огляделся и понял, что это безнадежно.

Везде валялись диски, и даже альбомы. Музыка Тима Бакли, Ника Дрейка, Грэма Парсонса, Бадди Холи, Пэтси Клайн, Бикса Бейдербека, Чета Бейкера, Роберта Джонсона, Моцарта. (Я не знаю, видел ли все это у нее во время первого посещения, но определенно видел эти диски разбросанными в ее комнате за то время, которое мы провели вместе). Неровной стопкой на полу лежали от двадцати до тридцати дисков, более пятидесяти альбомов были разбросаны по всей комнате, словно колода карт. Я вспомнил только диск «Нирваны», ничего другого я не знал, будь то музыка в стиле кантри, джаз или классическая музыка. Стены закрывали плакаты или открытки.

По большей части, на них изображались люди, о которых я раньше никогда не слышал, типа Айседоры Дункан и Роберта Шумана, а также покрытое шрамами, привлекающее внимание таинственное лицо человека по имени Луис Кан[17]. Также висели плакаты и открытки с изображениями людей, про которых я слышал, но не знал, как они выглядят — вроде Амелии Эрхарт[18]. Они были везде, их мертвые лица прикреплены на стену, а их глаза спокойно наблюдали за мной. Гудини был обвязан цепями на большой фотографии над ее компьютером, Натали Вуд улыбалась с дверцы шкафа, Джеймс Дин стоял на замерзшем пруду на ферме над кроватью Анны, и глядел на свое отражение во льду.

— А у тебя есть что-нибудь современное? — спросил я.

Анна закрыла дверь комнаты, и моему взору представился плакат с длинноволосым бородатым мужиком, который сурово смотрел на меня с плаката на внутренней стороне двери. Он выглядел, как Чарльз Мэнсон, но над головой у него было написано «Дэннис Уилсон», а под именем шли слова «Голубой океан».

— Почему ты держишь это здесь?

— Это старый плакат моего отца. Мне он нравится. Мужик прикольный, — сказала она.

Все было старое. Она любила старые вещи. Она не верила в реинкарнацию или что-то подобное, но иногда ей казалось, что она родилась не в то время. Анна не чувствовала особой связи с миром, она чувствовала только связь с вещами из прошлого. Именно это она сказала мне, — но позже.

Постель была девчоночьей кроватью, со стеганым одеялом в цветочек и старым плюшевым медведем на подушке.

— Это мишка моей мамы, — сообщила Анна. — Подержи его, он мягкий.

Я потерял дар речи, поэтому просто взял медведя и снова огляделся. На кровати лежала книга, на которой значилось: «Арчил Горький: Рисунки и наброски»[19]. Я положил медведя назад на кровать и взял книгу. В нее был вставлен большой конверт, поэтому я открыл книгу на месте закладки. Рисунок представлял собой ряд черных клякс, соединенных черными линиями на сером фоне. Анна быстро забрала у меня книгу.

— Эту картину он написал после того, как потерял все свои ранние картины и книги во время пожара, — сказала она и положила книгу назад на кровать.

— Какое странное имя!

— Это псевдоним, — пояснила она. — Он сам его придумал.

— Готов поспорить, что его нет в живых.

— Он умер, но его картины и рисунки все еще можно увидеть.

Я опустился на корточки и осмотрел разбросанные альбомы.

— Ты все это покупала?

— Во время учебы в колледже мой отец работал в магазине звукозаписи. У него, вероятно, тысяча альбомов.

Казалось, она получает удовольствие от осмотра собственной комнаты, от перебирания артефактов, которые она небрежно и беззаботно собрала.

Мы услышали, как открылась входная дверь.

— Это вероятно папа, — объявила Анна. — Я должна тебе кое-что про него сказать. У него совсем нет волос.

Секунду спустя ее отец появился в дверном проеме. Она была права: у него совершенно отсутствовали волосы, но я-то подумал, что он просто лысый. У него вообще не было волос. У него не было бровей, ресниц, усов — ничего. Голова оказалась гладкой, как яйцо, да и форма такой же. Отец Анны был невысокого роста, не более пяти с половиной футов. Выглядел он мягким и кротким человеком, чему способствовали маленькие очки в черной оправе, дорогие на вид, консервативный синий костюм и белая рубашка. Но его вид оказался обманчивым.

Анна представила нас друг другу. Мистер Кайн протянул мне большую пухлую ладонь. Пожимая ее, я понял, что это сильный мужчина. Он крепко сжал мою руку и продолжал давить. Я решил, что отец передает мне таким образом послание: не позволяй себе лишнего с моей дочерью. Я попытался рукопожатием передать ему: «Вы можете мне доверять» или: «Не беспокойтесь». Но я уверен, что он понял мой ответ, как: «Мы бы уже лежали в постели, если бы вы не вернулись домой». Мистер Кайн сурово посмотрел на меня лишенными ресниц глазами, слегка искаженными линзами очков. Я получил послание — он может принести мне боль. Позднее Анна сообщила мне, что он ежедневно тренируется. Он не поднимал штангу, не работал на тренажерах, но бегал, прыгал со скакалкой и занимался боксом. Он был младше моего отца примерно на десять лет, но становился все сильнее и, не исключено, теперь пребывал в лучшей спортивной форме, чем когда-либо. А мой отец утруждал себя только игрой в гольф и медленно расплывался вширь. Его мягкое тело уже напоминало зефир.

Отец Анны общался с нами пару минут, потом вышел из комнаты.

— Пожалуйста, не закрывай дверь, Анастасия, по крайней мере, пока у тебя гости, — сказал он перед тем, как уйти. Дверь распахнулась, и безволосый Деннис Уилсон исчез из виду.

Мистер Кайн работал в банке в кредитном отделе.

— Раньше он работал в фирме, возвращающей магазинам и пунктам проката вещи, изъятые у неплательщиков, — сообщила мне Анна. — Поэтому не переходи дорогу ни ему, ни мне.

Анна рассказала, как однажды ее отец отправился забрать машину, завел ее и уже собирался отъехать, но владелец резко распахнул дверцу и ухватился за руль. Мистер Кайн, в свою очередь, схватил владельца за запястье и велел ему отпустить руль и закрыть дверцу. Тот не выполнил приказа, и мистер Кайн начал сжимать ему запястье.

— Мой отец сломал ему запястье и повредил плечевой сустав, — сообщила Анна.

— Он тебе об этом рассказал?

— Я сама выяснила, — пояснила Анна. — Так что вот тебе мудрый совет — будь со мной мил.

Она полулегла на кровать. Я подошел к ней, но остался стоять.

Рядом с кроватью на тумбочке лежала старая Библия. Это была последняя вещь, которую я ожидал увидеть в комнате Анны. Я взял Библию в руки и с удивлением уставился на нее.

— Ты это читаешь? — спросил я.

— Оглянись вокруг. Я читаю все. Но не слишком увлекаюсь ею.

В Библии торчала закладка, и я открыл ее в том месте. Это оказалась Книга Екклесиаста. Один из абзацев был подчеркнут.

— «И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это — томление духа. Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь»[20].

Анна смотрела на меня, пока я читал отрывок, а затем забрала у меня книгу и бросила на кровать.

— Это старая Библия, — сказала Анна. — Не я это подчеркивала.

* * *

Она рассказала мне, что у ее родителей нет детей, кроме нее. Я тоже был единственным ребенком. Ну, технически последнее не совсем верно. У меня есть брат и сестра, но они, соответственно, на десять и двенадцать лет старше меня, и большую часть моей жизни отсутствовали, покинув родительский дом, пока я был еще маленьким. Поэтому меня вполне можно считать единственным ребенком. И брат, и сестра уехали, как только им исполнилось восемнадцать лет. Сестра вообще никогда не возвращалась. Мой брат Пол учился в Принстонском университете и обычно приезжал домой на каникулы, но теперь он женился, усыновил троих детей и живет в Батон-Руж в Луизиане, и мы практически никогда с ним не видимся.

— Как кому-то вообще может захотеться отправиться в место под названием Батон-Руж? — отвечал отец матери в те несколько раз, когда она спрашивала, не хочет ли он туда съездить.

Мама ездила пару раз, но во время последней попытки рейс отменили. Она не знала, что делать, и просто сидела в аэропорту, пока не позвонил мой брат, чтобы выяснить, каким рейсом она полетела. Отец поехал в аэропорт и забрал ее. Больше она не изъявляла желания туда поехать.

Моя сестра Джоан уехала из Калифорнии через неделю после окончания средней школы, и мы о ней с тех пор не слышали. У нее много общего с отцом: Джоан тоже любила удаленные от всего места, и теперь она фактически исчезла.

У моих родителей был еще один ребенок — девочка, которая родилась после брата и передо мной, за семь лет до меня. Но она умерла. Она прожила всего девять дней. Ее назвали Дэниз. Ее похоронили на кладбище, расположенном к северу от города. Брат говорил, что раньше они ходили к ней на могилу по два раза в год всей семьей, но я сам был там только один раз и очень давно. Иногда я задумываюсь, какими раньше были мои родители.

Один раз, когда я был младше, я случайно сломал одну вещь, принадлежавшую брату — модель самолета или что-то в этом роде. Он начал кричать на меня и заявил, что я бы вообще никогда не родился, если бы Дэниз не умерла. Я не знаю, правда это или нет, но очень сложно выкинуть эту мысль из головы. Иногда я жалею, что она не выжила, а я сам появился на свет.

Родители, идиоты и некомпетентные люди

Мой отец — бухгалтер. Он любит работать с цифрами, а не с людьми. И это еще мягко сказано. Я представляю, как он живет внутри своих бухгалтерских отчетов, словно это другие страны, другие места, и является там молчаливым правителем молчаливых подданных. Может, поэтому он так и любит цифры. Они укрощены, одомашнены, они уступчивы, сговорчивы, покорны и ведут себя тихо.

Отец организовал свое дело вместе с лучшим другом сразу же после окончания колледжа, и они неплохо зарабатывали в нашем маленьком городке. Хватало на жизнь и на обеспечение комфорта. Отец с партнером больше не дружат, но все еще работают вместе. В любом случае мой отец — спокойный человек, предпочитающий одиночество. Если он дома, то находится в своей берлоге. Это маленькая комнатка в задней части дома на первом этаже. Она расположена рядом с гостиной, поэтому, пообедав, отец может встать из-за стола и сразу же удалиться в свою темную пещеру с отделанными деревом стенами. Фактически он всегда сидит за столом, развернув ноги в сторону, готовый рвануть прямо в свою берлогу. Я был в ней пару раз. Заходить туда можно только по приглашению, а отец редко кого-либо приглашает.

В комнате стоят несколько книжных шкафов, по большей части заполненных книгами о гольфе, картинами с изображением игры в гольф и несколькими трофеями, завоеванными отцом много лет назад. Он до сих пор играет, но начинает терять интерес даже к этому. Я уверен: это происходит потому, что играть нужно с другими людьми. Я готов поспорить, что если бы отец был единственным человеком на поле, то играл бы постоянно. Постепенно его мир сократился до его рабочего кабинета и берлоги, и никто не считал это странным.

* * *

Мой отец учился в университете в Брауне. Он играл там в американский футбол, был нападающим, а теперь расслабился. У него вырос живот, который вылезает из-под ремня. Создается впечатление, будто этот огромный живот тянет все тело вниз. Все тело выглядит рыхлым и тучным, хотя раньше отец никогда не был полным. Вообще создается такое впечатление, будто на него давит какой-то груз, и он принял его, смирившись.

Можно было бы подумать, что мое увлечение американским футболом поможет нам сблизиться, как отцу и сыну с общими интересами, но этого не произошло. Он пришел посмотреть на пару игр, но потом ничего не комментировал. Он также не давал мне советов, не выходил со мной во двор, чтобы что-то показать или потренироваться со мной. Он даже не рассказывал мне никаких анекдотов про те времена, когда сам выходил на поле. Я не представляю, был ли он хорошим игроком, или ужасным. Я видел его фотографии в форме. На них он высокий и подтянутый, он снимает маску, прямо смотрит в объектив, но образ не сопровождается никакими рассказами. Он далее не показывал мне фотографии, их показала мать. Отец также молчалив, как фотографии, а мать плохо помнит детали их жизни в период учебы в колледже. Даже когда я сломал палец, отец практически ничего не сказал, он не подбадривал меня, не утешал, он просто прокомментировал факт.

— Футбол — жестокий вид спорта, — сказал отец. Теперь он играет в гольф.

Моя мать — профессиональная неумеха. Как-то отцу пришла в голову мысль, что матери следует пойти работать. Если она начнет работать и вносить вклад в общий доход семьи, мы будем жить лучше, с большим комфортом. Мать сопротивлялась, но согласилась. Она хотела вырваться из дома и была готова попробовать прорваться в мир работающих людей. Однако она вскоре обнаружила, что у нее нет таланта, склонности, подготовки и навыков. Она попробовала себя на различных работах и должностях, в основном клерка, секретаря на приеме, различных помощниц в офисе, но ее уволили из всех мест. Она не умеет печатать, она не знает делопроизводство, она не умеет работать на компьютере и не в состоянии справиться с телефоном, если через него проходит больше одной линии. Она приносила ущерб любой компании и организации и служила помехой. Ее друзья шутили, что ее уволили даже с места добровольной помощницы в городской библиотеке. Я не знаю, правда ли это, но моя мать каждый раз сильно краснеет при упоминании этого случая.

Какое-то время отец считал, что ее наниматели устанавливают слишком высокие требования или не желают тратить достаточное количество времени на ее обучение, или просто являются плохими менеджерами и непонятно чего ждут. Или они просто «идиоты». Мать соглашалась. Они решили вместе показать этим идиотам, как следует вести дела и организовывать работу. В результате отец взял ее к себе в помощницы, а если точнее, то в помощницы своему помощнику. Конечно, к этому времени отец давно забыл об изначальной причине, по которой отправил мать работать. Теперь он платил ей, поэтому в дом не поступало никаких дополнительных денег. Встал вопрос нравственности, семейной честь, следовало доказать, кто на что способен.

— Это не может быть так ужасно, как они говорят, черт побери, — объявил отец за ужином после того, как решение было принято.

Но это оказалось ужасно.

В будние дни я несколько раз становился свидетелям перепалок между родителями, которые случалось после того, как они возвращались с работы, и длились до тех пор, пока отец не удалялся в свою берлогу. Они постоянно ругались, спорили, пререкались и обменивались колкостями. Ошибки, непонимание и все остальные нерешенные вопросы дня удивительно и внезапно всплывали на поверхность.

— О чем ты думала?.. — вдруг восклицал отец, и они начинали ругаться, перебирая ошибки матери.

Похоже, она ничего не могла сделать правильно и часто это признавала, хотя и часто защищалась, виня во всем различные обстоятельства. Кое-что могло бы вызвать смех, если бы споры не выливались в злость и негодование, и если бы у кого-то из них было чувство перспективы или юмора, или они могли объективно взглянуть на ситуацию. После того, как отец ругал ее за еще одно перепутанное послание, которое она принимала по телефону, мать обычно кричала, что записала все так, как сказали, или «Это они теперь говорят по-другому», или «Они врут».

Отец был упрямым человеком, и или из-за этого упрямства, слепой уверенности в свои способностям менеджера й учителя, или силы желания не позволить жене стать предметом насмешек сотрудников, бился с ней больше года. Наконец они отказались от этой идеи. Я не знаю, кто первым поднял белый флаг, но однажды отец уехал на работу, а мать осталась за кухонным столом в халате с чашкой кофе. Ее дни члена рабочего класса закончились.

Теперь она проявляет свою некомпетентность бесплатно. Она также некомпетентна, как домашняя хозяйка, как и сотрудница фирмы. У нее толком не получается никакое дело. У нее возникают проблемы со всеми домашними обязанностями. Если Что-то совсем не получается, она оставляет дело отцу, и он им занимается по возращении с работы. Однажды она не смогла открыть банку с куриным бульоном, и та осталась на кухонном столе ждать отца чтобы он ее открыл, а мать смогла начать готовить ужин. Это конечно означало, что ужин не ждал отца, вернувшиеся с работы. А это в свою очередь означало, что откладывалось время его отправления в берлогу. Отец мирился с подобным, когда мать работала, но это было не приемлемо, когда она целый день проводила дома. Он был недоволен.

— Разберись сама, — кричал он. — Реши эту проблему сама!

Я не знаю, сколько банок после этого открыли соседи, но ужин всегда был готов.

Самый большой, самый очевидный талант моей матери заключался в ее способности все правильно раскладывать. У нее в голове жило представление о том, как на обеденном столе должны лежать салфетки и подставки. Она проводила целые дни, а то и недели, выравнивая их, пока они не лягут правильно. Она занималась шторами, чтобы складки появлялись в том месте, где хотела она. До того, как у меня появился свой телефон, я иногда пользовался аппаратом, стоявшим у кровати в спальне родителей. Мать всегда орала на меня из-за того, что я нарушил положение одеяла или подушек, или Бог знает чего еще. Мы могли куда-нибудь опаздывать, но мать останавливалась у двери и поправляла одежду, висевшую на вешалке рядом с ней. Я шутил, что если мне проломят голову, и нужно будет везти меня в больницу, она все равно остановится перед вешалкой и только потом повезет меня. Она не считала это забавным.

Я всегда старался не возвращаться домой сразу же после школы, потому что дома для меня всегда находилось занятие. Требовалось что-то поправлять, или на меня кричали из-за того, что я нарушил положение каких-то вещей, или возникала какая-то проблема, которую мне требовалось решать вместе матери, или она что-то делала не так, а мне приходилось это исправлять. Она была женщиной, о которой кто-то должен заботиться, но я не собирался брать эту роль на себя.

Однако я не хочу, чтобы у кого-то сложилось впечатление, будто моя мать абсолютно не приспособлена к жизни. Она убиралась в доме (хотя отец жаловался, что она все пачкает: окна, столы и мебель), обычно у нее был готов завтрак к 7.30, и отец мог поесть перед выходом из дома. Ужин был готов к 18.35, за несколько минут до того, как отец возвращался домой после еще одного рабочего дня, в течение которого не разговаривал со своим партнером. Он быстро садился за стол и старался теперь уже не разговаривать с женой и сыном. Иногда по вечерам можно было услышать только звук вилок, царапающих по тарелкам. Темп устанавливал отец, быстро засовывая куски в рот. Мать ела удивительно медленно, ее манера еды была полной противоположностью манере отца. Я видел, как вилка с нанизанной едой движется к ней, но казалось, что ее тарелка никогда не пустеет. Каждый вечер мать оставалась за столом одна, медленно заканчивая ужин. Мы сидели с ней до конца только в праздники, и этого нам хватало на весь год.

Нельзя сказать, чтобы мать ужасно готовила, хотя я помню, как отец сидел над тарелкой с подгоревшим завтраком и бормотал:

— Как можно испортить яичницу?

Она имела склонность поливать куриные грудки гораздо большим количеством сливочно-грибного соуса, чем любили мы с отцом. Думаю, что такое количество соуса вообще никому бы не понравилось. Вероятно, это самое легкое для приготовления блюдо. Кладешь курицу в горшочек, заливаешь уже готовым соусом из банки, варишь рис и делаешь салат — и ужин готов. Она также готовила «экзотическое» блюдо — тунец, приправленный карри. В блюде был и тунец, и карри, но его ни в коей мере нельзя было назвать экзотическим. Моя мать использовала баночного тунца, затем брала банку со сливочно-грибным соусом (это был основной продукт нашей семьи), ложку карри и чашку риса быстрого приготовления. Судя по составу продуктов, можно понять, что получалось. Отец за каждым приемом пищи ел крекеры с Запахом устриц. У него имелся пластиковый контейнер, заполненный ими, и он приносил его из берлоги, ставил с одной стороны тарелки и время от времени отправлял в рот горсть маленьких несоленых восьмиугольников. Иногда он появлялся из берлоги в рубашке или свитере, запачканном спереди крошками крекеров.

Тогда он нес пластиковый контейнер в кухню, чтобы заново его наполнить.

Если у матери отсутствовало воображение, то она компенсировала его подачей блюд и раскладыванием подаваемого. Украшала она их всегда идеально. Посуда была изысканной. Когда мы на завтрак ели грейпфрут (что случалось часто — его испортить просто невозможно), на столе стояла маленькая черная коробочка с маленькими ложечками с зазубренными краями. Они специально предназначались для разрезанного на две половинки грейпфрута. После завтрака коробочка исчезала, а на следующее утро возвращалась на стол, и ложечки лежали на своих местах очень ровно и правильно.

Мать очень любила точность и прилагала усилия, чтобы все делать правильно. К сожалению, мешала ее некомпетентность. Она подавала ужин, за исключением случаев, когда ей было не открыть банку. Вот такой она была: все шло прекрасно, пока все получалось, но малейшее препятствие становилось огромной стеной, которую она не могла преодолеть. Мать становилась беспомощной, если все не шло гладко, или шло не так, как она это представляла.

Школа

У нас с Анной было два общих занятия — история и математика. Мы никогда не сидели рядом. Миссис Белл сама распределяла, кто где будет сидеть на математике, а на истории все могли рассаживаться, где хотят, и Анна всегда сидела впереди. Она часто спала на занятиях, или, по крайней мере, казалось, что она спит. Она опускала голову на парту, закрывала глаза, но всегда все слышала. Казалось, она знает о происходящем в классе больше, чем кто-либо. Если ее вызывали, она отвечала на вопрос, не шевелясь и даже не открывая глаз. Однажды на уроке истории мистер Моррисон был так раздражен ее «поведением», что потребовал сесть прямо и «обращать внимание». Анна села и принялась повторять рассказ мистера Моррисона о Мартине Лютере Кинге с самого начала, слово в слово. Тогда она четко продемонстрировала, что все время внимательно слушала. Она говорила три минуты, потом мистер Моррисон махнул рукой, и ее головка со светлыми волосами медленно опустилась на черный рукав свитера. Говорили, что все готы способны на подобное, но я в это не верю.

Мы с Анной разговаривали до и после занятий, но практически никогда не общались после их начала. Но мы постоянно поддерживали связь. Она обычно оставляла мне записки в моем шкафчике или передавала их с кем-то из своих друзей. Я открывал учебник и находил в нем записку от нее, аккуратно сложенную между страниц, на которых был заданный текст. Я подозревал, что она владеет магией, способна открывать замки, забираться в мой шкафчик и оставлять там вещи. Это были необычные записки. Она пересказывала подслушанные разговоры, интересные факты, услышанные на уроках; встречались вырезки из газет, даже записки других ребят. «Сегодня утром нашла это у своего шкафчика: „Я тебя ненавижу. Никогда больше не хочу тебя видеть. Ты говорил, что это неправда, но я видела твою машину перед ее домом. Ты врешь, и я не могу это больше терпеть. Я тебя ненавижу. P.S. Позвони мне попозже“».

Я не был готов к ее энергии, энтузиазму и вниманию ко мне, поэтому вначале чувствовал себя подавленным. Я думал, что никогда не смогу выдержать ее темп и быстро ей надоем. Но дело вскоре пошло легче. Ее энергия оказалась заразительной, и мне хотелось, чтобы Анна уделяла мне еще больше внимания. Мы разговаривали по телефону, но она предпочитала отправлять текстовые послания, а еще лучше — сообщения по электронной почте. Там она ссылалась на сайты в Интернете и еще добавляла разнообразную информацию. Анна постоянно меняла свое имя в списке моих друзей, используя инициалы различных людей и заставляя меня догадываться, кто это. Среди них встречались А.Б.К. (Анна Бель Кайн), Э.А.П. (Эдгар Алан По), Дж. П. (Джек Потрошитель), Э.М.Х. (Эрнст Миллер Хемингуэй), А.А.Ф. (Абигейл Анна Фольгер), Г.А.Х. (Гари Аллен Хинман), Э.В.Х. (?)

В какой-то момент, может, через месяц или недель шесть, Анна прекратила оставлять открытки у меня в шкафчике и стала отправлять их по почте вместе с письмами. Она опускала их в большие конверты, заполненные тем, что она посчитала интересным — статьями из журналов и газет, и даже маленькими, отдельными предметами вроде ключа («Я нашла его у твоего дома. Как ты думаешь, что им отпирают?»), фотографиями («Кто эти люди?») записками других людей, которые она нашла на улице или забытыми в классе. Это был постоянный поток, и я не знал, хочет ли она, чтобы я посылал ей что-то в ответ. Над большей частью присланного я какое-то время раздумывал, а затем выбрасывал. (Например, судя по виду ключа, он подходил к чемодану или кейсу, и я не собирался пробираться украдкой в каждый дом в окрестностях и выяснять, к чему он подойдет). Некоторых людей на фотографиях я узнавал, и она выглядела довольной, когда я ей об этом говорил. Похоже, ее на самом деле не волновало, пришлю ли я ответ на ее послание или нет. Кажется, она получала удовольствие от того, что делилась этим со мной и заставляла меня думать. Я никогда ей ничего не посылал по почте. Я пользовался только телефоном и компьютером. Было невозможно выдержать ее темп и разобраться со всем, что она отправляла. Казалось, ее интересовало все, и это также начинало интересовать меня. Иногда ее интересы раскрывали тайное и личное. Она отправила мне написанную от руки записку, которую нашла. «Мне нужна помощь с Карлом», — значилось в ней. Анна приписала от руки: «Что это значит?»

Карл

Мой друг Карл Готорн торговал наркотиками.

— Меня это не волнует, — сказала Анна после того, как я ей это сообщил, потом рассмеялась. — Следует опасаться пользующихся популярностью типов.

Однако Карл не напоминал супермаркет или крупного аптечного дилера. Нельзя было купить все, что хочешь. У него имелся лишь ограниченный набор товаров. Он продавал только те наркотики, которые легко доставал. Это означало, что он продавал выписанный его младшему брату риталин, а также прозак, который принимали его старшая сестра и мать. Карл пробирался в их комнаты, выкрадывал несколько таблеток, а затем продавал их в школе. Это был легкий способ заработать немного денег, поэтому он вскоре стал заглядывать в младшую среднюю школу и покупать наркосодержащие лекарства, по большей части риталин, у младших учеников, которые затем обычно перепродавал старшим. Он сам платил не больше доллара за таблетку, а потом продавал их по цене от двух до пяти долларов. Карл не продавал наркотики никому младше учеников второго класса средней школы, но его не мучила совесть, если он ничего не платил младшим ребятам. Я один раз заметил, что он обкрадывает детей, которые не знают стоимости проданного, и он прочитал мне целую лекцию.

— Цена относительна, — сказал Карл. — Для одних людей много значат двадцать пять центов, а для других ничего не значит четверть миллиона.

Карл — единственный человек из моих знакомых, кто говорил о «линии поставок», «способах распределения товара» и концепциях вроде «ценности покупателя на протяжении его жизни». Я не представляю, где он этого набрался — может, он родился с этими знаниями.

Карл хорошо зарабатывал, но никогда не жадничал. Он знал, что следует проявлять осторожность. Способов попасться было множество. Его могли заловить домашние, когда он воровал у них лекарства. Его могли поймать учителя или директор, когда он ими торговал. У него мог также оказаться переизбыток товара, если спрос станет меньше, чем предложение, — но такое представлялось маловероятным. Слишком многие ребята хотели купить таблетки — даже в нашей маленькой школе. Я один раз спросил его, правда ли, что готы балуются наркотики.

— У меня они никогда ничего не покупали, — сказал он, но в данном вопросе Карлу верить было нельзя. Он вел себя, как доктор, охраняющий врачебную тайну. Похоже, все знали (или, по крайней мере, подозревали), что если им что-то потребуется, нужно идти к Карлу. Но, как кажется, никто не представлял, кто лее на самом деле к нему обращался.

Главным было то, что его все любили. Он считался самым популярным учеником в нашем классе и мог быть самым популярным во всей школе. Карл относился ко всем с уважением и, похоже, искренне любил людей. Его любили все учителя, все покупатели и все «поставщики».

— Это сфера обслуживания, — говорил он. — Это просто хороший бизнес. Что бы я делал без поставщиков и покупателей?

Он — единственный человек, который говорил о моральном кодексе.

— С десятью заповедями все в порядке, — заявил он мне. — Но Дейл Карнеги лучше.

Обычно Карл носил старый голубой блейзер, а все его карманы были набиты маленькими бумажками. На них записывалось, кто ему сколько должен и когда должен это отдать, или с кем ему встречаться, чтобы взять товар или заключить сделку. Все записывалось шифром, который он изобрел сам. Никто, кроме него, не мог разобрать эти каракули, напоминающие стенографию, — а он разбирался в них за секунду. Даже каждый карман имел свое значение. Это была целая система.

— А я сам нахожусь наверху, — заявлял Карл.

И так и было. Он носил в рюкзаке «Уолл-стрит Джорнал», «Форчун», «Файнэншл Таймс» и «Экономист»[21]. Он делал записи в блокнотах и вел журнал, в котором регистрировал все свои сделки. Он переносил информацию с маленьких бумажек в тетради, которые заполнялись при помощи уже другого шифра. Я иногда задумывался, не поэтому ли они так поладили с Анной. Ведь каждый из них вел странные тетради, своим собственным способом регистрируя жизнь города. Это была городская хроника с двух различных точек зрения. Тетради Карла никогда не покидали его комнату. Он запирал их в сером картотечном шкафчике из двух ящиков, который стоял у него рядом с письменным столом. Он отпирал ящики и доставал книги учета только для того, чтобы перенести информацию с маленьких бумажек в правильные столбики в журналах.

— Нужно подводить баланс, — говорил он.

Я спросил его, почему он так прячет свои записи, ведь они все равно зашифрованы.

— Нужно прилагать все усилия, чтобы защищать своих покупателей, — ответил Карл. — Тем более, мой шифр не идеален. С ним можно разобраться, просто требуется время. И таким образом я тоже чувствую себя важным.

Карл был важным человеком — судя по количеству тетрадей, которые держал под замком. Один раз он показал мне свой журнал. Конечно, все эти записи не имели для меня никакого смысла, но он указал мне столбец, в который записывал полученные деньги.

— Все идеально, — сказал он. — Я ни разу не потерял ни цента.

Зная Карла, в это можно было поверить. Он умел находить общий язык с людьми. Его журналы идеально отражали мир. Он держал ситуацию под контролем, что подтверждали столбцы. Люди спрашивали, Карл давал. Карл предлагал, люди принимали — на его условиях. Все оставались довольны.

Карл также постоянно носил синюю кепку с козырьком, на которой когда-то значилось «Notre Dam» — «собор Парижской Богоматери». Надпись отвалилась, и на ее месте остался более темный, чем остальная часть кепки, след. Карл загнул козырек так, что левая часть смотрела в небо.

— Нужно было немножко обновить кепку, — объяснил он. — Сделать ее более модной.

Его отец хотел, чтобы он посетил собор Парижской Богоматери.

— Он будет разочарован, — сказал Карл. — Но с этим никаких проблем, отец к этому привык.

Когда Карл впервые произнес эту фразу, я думал, что друг ссылается на другие разочарования, не имеющие к нему отношения, но сейчас я в этом не уверен.

Карл был практически единственным моим другом, и мы дружили чуть ли не с рождения. Он жил в паре кварталов от нас, и его мать присматривала за мной, пока моя работала. Мы с Карлом дружим с тех пор. Они переехали в другой дом, за городом, но мы продолжаем видеться в школе и общаемся, когда он не занят бизнесом. Иногда я думаю, что Карл остается моим другом только потому, что мы так давно знаем друг друга, а если бы мы впервые встретились вчера, он не стал бы моим другом.

Я раздумывал, говорить ему про нас с Анной или нет, в особенности учитывая его реакцию в первый день — когда мы ее только увидели. Я рассказал ему все через неделю после футбола. К тому времени он уже и сам все знал.

— Тебе это пойдет на пользу, — заявил он. — Вы, определенно, одна из самых интересных пар в школе. Только ты не начни краситься.

Это он так шутил. На самом деле Карл хорошо меня знал.

* * *

Когда мы были младше, моя мама обычно забирала из школы нас с Карлом, но это прекратилось, когда я перешел в четвертый класс.

— Ты можешь ходить домой Пешком, — сказала мама. — Это пойдет тебе на пользу.

Иногда нас забирала мать Карла. Но это прекратилось, когда у нее начались проблемы дома. А затем, после того, как они переехали в другую часть города, нас прекратили забирать вообще. В любом случае, Карлу теперь требовалось заниматься делом. Я не знаю, чем днем занималась моя мать. Может, разговаривала по телефону с подругами, может, ходила в магазин, который располагался в десяти минутах ходьбы от нашего дома. Раньше она проводила много времени днем вместе с миссис Готорн, часто общалась с мистером и миссис Готорн одновременно (мой отец редко к ним присоединялся, предпочитая уединение в своей берлоге). Но они больше не дружат. Я думал, что в этом виноват мистер Готорн.

Он запил, и с этого все началось. Отец Карла относился к тем мужчинам, которых нужно забирать из баров и подобных заведений. Он мог пить один. Он приезжал на своей машине к винному магазину, затем находил какую-то боковую дорогу, останавливал машину там — и пил, пока не осушит все бутылки.

Он занимался продажей машин в Хилликере, а жена впервые заподозрила, что что-то не так, когда заметно уменьшился месячный доход семьи. Мистер Готорн стал получать гораздо меньше комиссионных, чем раньше. Жена звонила в компанию и не заставала его на месте. Затем он поздно возвращался домой, и от него пахло алкоголем. Она сказала ему, что это становится проблемой. Он обещал прекратить пить, но не прекратил.

Мистер Готорн несколько раз прогулял работу, и его уволили. Тем не менее, он не прекратил пить. Наконец, мать Карла попросила помощи у моей матери. Моя мать для разнообразия взяла инициативу в свои руки, позвонила его друзьям, членам семьи, собрала всех вместе, потом пригласила нескольких подруг миссис Готорн, и они попробовали вмешаться. Все сказали мистеру Готорну, что ему необходимо лечиться — и ради него самого, и ради семьи. Через пару дней он отправился в Джоплин и провел три недели в клинике.

После его возвращения миссис Готорн перестала общаться с моей матерью. Она перестала общаться со многими друзьями, словно они стали причиной ее бед. Или, может, ей было стыдно. Затем они переехали в северную часть города. До них было всего пара миль, но они вполне могли переселиться на Северный полюс. Мы с Карлом продолжал общаться, но наши родители больше не встречались. Мать Карла нигде не показывалась.

Однако все видели мистера Готорна. После выхода из клиники он проводил дни на бензозаправке у братьев Гёрни. Когда бы вы ни проезжали и ни проходили мимо, его можно было увидеть сидящим на черном пластиковом стуле за стойкой. Он потягивал кофе из большого стаканчика из пенополистирола. Время от времени он вставал, мыл кому-то стекла, но никогда не заправлял бензин. Он не работал. Работали Дерек Гёрни или его брат-близнец Эрик. Отец Карла просто сидел и попивал кофе. На бензозаправке у братьев Гёрни предоставлялись все виды услуг. На другом конце города, у Дауни, было самообслуживание, а бензин обычно стоил одинаково.

Мать Карла какое-то время ждала перед тем, как начать разговор с мужем о возвращении на работу. Она давала ему время, чтобы привыкнуть к трезвому образу жизни. Однако Карл думал по-другому.

— Почему бы ему просто не сесть на обочине и не повесить на шею табличку: «Я безработный пьяница»?

Отец Карла долго сидел на бензозаправке. Теперь я видел его только там. Затем, однажды после школы, как мне кажется, в середине октября, мы с Анной шли вдоль реки, и Карл вышел из леса, закрывая рукой правый глаз. Я немного смутился при виде его. Я игнорировал Карла после того, как начал встречаться с Анной. В этом не было ничего личного, просто я все время проводил с Анной.

— С тобой все в порядке? — спросила у него Анна.

— Будет в порядке, — Карл отвел руку, и мы увидели, что глаз у него оплыл.

— К утру опухоль спадет, — заметил я.

— Что случилось? — спросила Анна.

Карл посмотрел на нее левым глазом, потом взглянул на меня. Он не хотел ничего объяснять.

— Покупатель выразил недовольство, — только и произнес он.

— Хочешь с ним разобраться? — уточнил я.

— Нет, — покачал головой Карл. — Я потом решу этот вопрос.

Произнося эти слова, он смотрел на мою руку. Я бы помог ему, несмотря на гипс. Я уже собирался это сказать, но тут заговорила Анна.

— Положи на глаз сырую картофелину, — посоветовала она. — Помогает лучше всего.

— А ты откуда знаешь? — спросил я.

— Это старый ведьминский способ, — ответила она. — Я сама могу наслать порчу на того, кто это сделал.

— Не сомневаюсь.

Я пригласил их обоих к себе. В любом случае, Карл не хотел идти домой. И он не хотел, чтобы его видели в городе с оплывшим глазом. Это было бы плохо для бизнеса. Поэтому мы пошли ко мне.

Мы прошли через гараж в кухню, что было ошибкой. Нам следовало заходить через главный вход, так мы бы избежали встречи с моей матерью. Мне надо было это знать, ведь я же каждый день пытался избежать встречи с ней, а тут я привел Карла прямо к ней. Когда мы зашли в кухню, моя мать сидела за кухонным столом вместе с отцом Карла, и они пили кофе.

— Анна с Карлом побудут у нас какое-то время, — сказал я.

Мать удивилась. Она встала из-за стола, затем снова села.

— Хорошо, — сказала она.

Отец Карла ничего не сказал. Карл тоже ничего не сказал.

— Скажи ему, чтобы убрался отсюда, пока я не врезал ему во второй глаз, — вдруг произнес мистер Готорн, не поднимая головы. Он даже не повернул головы и словно бы обращался к тунцу с карри.

Мать посмотрела на мистера Готорна, а он просто продолжал есть. Мы быстро поднялись по лестнице в мою комнату.

— Как вы считаете, в чем дело? — спросил Карл.

Мы ничего не сказали про его глаз. Я не понимал, как мистер Готорн мог избить сына, а затем добраться до нашего дома и обедать. Но, может, он все-таки успел сделать все. Я не собирался это обсуждать, если сам Карл не начнет об этом говорить.

— Как вы считаете, что он здесь делает? — опять спросил Карл.

— Не исключено, он как-то помогает моей матери, — высказал предположение я. — Она всегда кого-то находит, чтобы делать за нее ее работу.

— Может, его выгнали, наконец, с бензозаправки? — сказала Анна.

— А может, она пытается ему помочь? — продолжал я.

— А может, у них роман? — заметил Карл.

Отец Карла оказывался за тем же кухонным столом еще несколько дней — и опять пил кофе. Нам с Анной каждый день хотелось зайти и посмотреть, сидит ли он там, но в то же время мы не хотели туда идти. Нам от этого становилось неуютно. Карл постоянно спрашивал, не видели ли мы его отца.

— Наверное, если кто-то занимается любовью, то не станет надолго задерживаться и пить кофе после того, как все случилось, — заметила Анна. — Твоя мать должна была бы попросить его уйти до того, как кто-то его увидит.

— Но, может, после того, как мы видели его в тот раз, они решили на все наплевать, — сказал я.

— Странно, — заявил Карл.

А потом стало еще более странно.

На следующий день я вернулся позднее обычного, потому что после школы зашел к Анне и засиделся там. Я опоздал на ужин, что обычно считается преступлением у нас дома, но в тот вечер никто ничего об этом не сказал. Когда я вошел, мои родители, как и обычно, сидели по разные стороны стола, а на моем месте устроился отец Карла. Он даже ел с моей тарелки. Я не знал, что делать, поэтому просто стоял в дверях, держа в руках пальто и глядя на мое место за столом.

— Где ты был? — почти дружелюбным тоном спросила мать.

— У Анны. Я просто потерял счет времени. Простите.

— Найди себе тарелку и поешь, пока все не остыло, — сказала она.

Больше никто не произнес ни слова. Я сидел за столом напротив отца Карла, и все молчали.

После ужина я отправился к себе в комнату и позвонил Карлу.

— Что случилось за ужином? — спросил я у него.

— Ничего, — ответил он.

— Твоя мать ничего не говорила? — Нет.

— Догадайся, что произошло у нас.

— Я не знаю.

— Твой отец снова был у нас и ужинал. И мой отец присутствовал.

— Ты серьезно?

— Они втроем сидели за столом и вели себя, как ни в чем не бывало.

— Твой отец ничего не сделал?

— Никто из них ничего не сделал. Мы все поужинали, потом я поднялся к себе и позвонил тебе. Думаю, твой отец ушел несколько минут назад.

Карл пообещал позвонить, если у него дома что-то случится, — но не позвонил. Его отец долго не возвращался, а мать к этому давно привыкла.

Следующие пять или шесть вечеров отец Карла сидел на моем месте за столом, а затем все вдруг прекратилось. Никто не сказал ни слова и ни о чем не предупредил. Что бы он ни делал в нашем доме, это закончилось, и никто ничего не обсуждал.

Моя предыдущая любовь

Анна Кайн не была моей первой девушкой. Весной того же года я встречался с Мелиссой Лафнер. С Мелиссой Лафнер все было в порядке. Эта умная, милая и симпатичная девушка, высокая и худая, с прямыми каштановыми волосами. Иногда она носила очки и была спокойной и тихой. В конце марта ее младший брат Адам сказал Карлу, что я ей нравлюсь, поэтому я позвонил ей однажды вечером и спросил, не хочет ли она сходить со мной в кино или куда-то еще. Она хотела. В пятницу на той же неделе ее отец отвез нас в Хилликер, который располагался примерно в пятнадцати минутах езды. Там находился ближайший кинотеатр. Он высадил нас перед ним и забрал после окончания сеанса. Мелисса едва ли произнесла хоть слово за все это время.

— Я не думаю, что нравлюсь ей, — сказал я Карлу в понедельник.

— Ее брат считает по-другому.

— Даже после пятницы?

— Он говорит, что она прекрасно провела время.

— Может, он просто хочет надо мной посмеяться.

— Ну конечно, — хмыкнул Карл. — Все только и думают, как бы над тобой посмеяться.

Я нашел Адама после школы.

— Карл сказал, что я нравлюсь твоей сестре.

— Почему бы тебе ей не нравиться?

— Я не уверен, что все прошло хорошо, — сказал я.

— Она просто робкая и скромная. Ты не говорил ей, что я разговаривал с Карлом?

— Нет.

— Я имею в виду, что вообще разговаривал с Карлом.

— Нет, — повторил я.

— Хорошо. Позвони Мелиссе еще раз. Если хочешь, конечно.

Я не знаю, разговаривал ли Адам со своей сестрой или нет, но когда мы встретились во второй раз, она вела себя по-другому. Она даже разговаривала. После этого мы стали встречаться — после школы и в выходные. Мелисса обычно звонила мне каждый вечер, вначале я воспринимал это нормально, а потом, наверное, мне стало скучно. На самом деле я не знаю, что случилось. Я просто знаю, что мне перестало хотеться проводить с ней время, независимо от того, сколько мы целовались. Я не чувствовал к ней никакой привязанности, меня к ней не тянуло. В ней было что-то, что заставляло меня хотеть оказаться от нее подальше, когда бы мы ни находились вместе. Нет, я не прав, я неправильно выразился: с Мелиссой Лафнер все было в порядке. Что-то было не так со мной, и поэтому я хотел оказаться от нее подальше. Обычно мы сидели у меня дома, смотрели телевизор, и время тянулось очень медленно. Я ждал, когда она уйдет. Я не знал, что ей сказать, а она молчала, и от этого мне становилось неуютно или неинтересно — или и то, и другое сразу. Было легче оставаться одному, как я думал. Наверное, в то время я хотел быть один. А затем я остался один. Я стал более одинок, чем хотел.

Я едва ли знал, как начать отношения, но я совершенно не представлял, как их закончить. Я хотел порвать с Мелиссой, но не знал, что сказать и что сделать. Поэтому все тянулось еще несколько месяцев. Стал приближаться танцевальный вечер, который каждый год проводится весной для учеников первого класса средней школы, и мы с Карлом придумали план.

Конечно, мы с Мелиссой планировали идти на этот танцевальный вечер, но я позвонил ей в последнюю минуту и сказал, что заболел и не смогу пойти. Она тут же заявила, что тоже не пойдет, но, в конце концов, я убедил ее пойти без меня. Она сможет пообщаться с друзьями и хорошо провести время и без меня. Она должна была пойти на вечер. Это было крайне важно для нашего плана. Увидев, как Мелисса в одиночестве сидит за столом, Карл подошел к ней и сказал:

— Мне очень жаль, что вы расстались.

Потом, после того, как она удивилась, Карл тоже изобразил удивление.

— Я не знал, что он заболел, — соврал Карл. — Он говорил мне, что собирается расстаться с тобой перед танцевальным вечером, поэтому я решил…

Мелисса тут же отправилась домой и позвонила мне:

— Карл сказал, что ты собирался порвать со мной перед сегодняшним вечером.

— Мне очень жаль, Мелисса. Я собирался, но затем заболел и не хотел делать этого по телефону.

По правде говоря, я как ‘раз хотел сделать это по телефону. Карл с легкостью помог мне. На самом деле я думаю, что он получил от этого удовольствие. Для него это была просто еще одна сделка.

Я — трус, и признаю это. Мне хотелось бы сказать, что я чувствовал себя неуютно, но на следующий день мы с Карлом хорошо посмеялись над случившимся.

— Тебе нужно было видеть ее лицо, — сказал он. — Она выглядела так, словно я врезал ей лопатой по голове. Как часто удается такое?

Мелисса со мной долго не разговаривала. На самом деле, она многим наговорила гадостей обо мне, и со мной прекратили разговаривать еще несколько человек. У меня изначально было немного друзей, а теперь Мелисса лишила меня и нескольких приятелей. Она оставила в моем шкафчике пару записок, в которых сообщала мне, насколько я ужасен и как она меня ненавидит. Я просто их проигнорировал. В любом случае не знаю, почему так спешил от нее отделаться.

Не могу сказать, что после расставания с ней я внезапно занялся чем-то более захватывающим. Я в одиночестве бродил по городу, не торопился домой к матери, наблюдал за тем, как Карл ведет дела. Я не мог сопровождать Карла — это было бы плохо для бизнеса, как он говорил. Поэтому я просто следовал за ним по пятам, шпионил за ним с безопасного расстояния. Вот чем я занимался после расставания с Мелиссой — шпионил за своим лучшим другом. Однако я должен признать, что мне всегда было интересно посмотреть, кто покупает у Карла товар. Это не были наркоманы и не спортсмены. Среди его покупателей числились люди, которых все считали хорошими учениками, никогда не пробовавшими наркотики. Среди них были дети священников и учителей, даже пара взрослых, которые встречались с Карлом за каким-то зданием или где-то в стороне от жилья. Он передавал им маленький пакетик с чем-то — и получал взамен немного денег. Иногда, когда мне надоедало следить за Карлом, я притворялся, будто случайно с ним встретился и какое-то время шел рядом. Однако Карл воспринимал это нормально и никогда не говорил о бизнесе. Он делал бизнес.

У нас с Мелиссой было несколько общих занятий, и мы сталкивались почти каждый день, но она перестала со мной говорить. Мы игнорировали друг друга, и я почти о ней забыл. Затем, после того как мы с Анной нашли записки в наших шкафчиках после матча, на котором были вместе, я понял, что их оставила Мелисса. Я в этом даже не сомневался.

Хэллоуин

В предыдущую ночь шел снег. Я выглянул из окна спальни и увидел, что землю покрывает слой снега толщиной в целых пять дюймов. Снег лежал на всем. Очистительные машины еще не подошли, и никто не выезжал на улицу. Настолько видел глаз, простиралось идеально ровное белое одеяло. Мне хотелось бы, чтобы так продолжалось подольше, но как только я об этом подумал, то услышал звук лопаты, задевающей за цемент. Отец находился на подъездной дорожке. Ему потребуется помощь. Я оделся, специально выбрав комбинезон, зашнуровал ботинки, натянул шапку и перчатки, и вышел портить чистый снег.

— Много снега, — заметил я. — Ты помнишь, чтобы столько выпадало так рано?

— Не надейся, все равно пойдешь в школу, — ответил отец.

Это был день переодеваний. Все должны были выбрать себе какой-то костюм. Карл оделся служащим — в костюм с галстуком, и держал в руке кейс. Кепку с козырьком он спрятал в шкафчике, и’ аккуратно причесал волосы. Во время занятий он постоянно притворялся, что разговаривает по мобильному телефону.

Анна пришла в школьной форме частной школы. На ней были черные туфли, белые чулки, юбка в складку, белая блузка и. синий блейзер с гербом. Зато не оказалось ничего черного (за исключением туфель); она даже глаза не подводила. Все были шокированы. Я подумал, насколько же она красива — правда, к тому времени я уже думал, что она красива в чем угодно. На гербе маленькими золотыми буковками было написано: «Сатанинская школа для девочек». Лишь немногие обратили внимание на детали.

Я ничего не хотел надевать, но, в конце концов, решил изобразить упаковку сыра «Велвита». Мне следовало бы одеться пиратом. Можно было бы надеть какую-нибудь старую, рваную одежду и повязать бандану, а еще прикрепить какой-нибудь крюк к большому пальцу. Вместо этого я приготовил большую прямоугольную картонную коробку, а внутрь вставил старые подтяжки отца, чтобы она держалась у меня на плечах. Я раскрасил коробку в ярко-желтый цвет, а мама помогла мне нанести логотип. Она даже купила мне трафарет, чтобы мне было легче наносить буквы. Их я написал красной краской.

— А почему ты хочешь изображать упаковку сыра? — спросила она.

— Не знаю. Кажется, этот «костюм» легко сделать. И кто еще выберет что-то подобное?

Но Билли Годли, который был младше меня на год, тоже вырядился сыром. И его «костюм» выглядел значительно лучше моего. У меня он получился слишком большим и помялся, когда я пытался запихнуть его на заднее сиденье машины. Затем снова пошел снег, и когда я добрался до школы, несколько красных букв уже потекли. Самым худшим было то, что я не мог сидеть в классе. Картон сполз с плеч к лодыжкам, и мне приходилось или стоять, или снимать «костюм». Но тогда зачем было его надевать? Билли Годли подготовился лучше. Он мог опустить коробку на колени и, по крайней мере, сидеть на стуле — только не за партой, а выставив ноги в проход. Перед последним уроком я отправился к мистеру Девону, чтобы выбросить коробку в мусорное ведро.

— А мне твой костюм понравился, — сказал он. — Он оригинален. Ты сделал свою заявку.

— У Билли Годли лучше, — заметил я.

— Скольких пиратов ты сегодня видел?

— Примерно двадцать.

— А как они заявили о себе?

— Не знаю, — ответил я. — Я даже не знаю, как заявил о себе сам.

Мистер Девон жестом позвал меня за собой, мы проследовали в его кабинет, он снял книгу с полки и открыл.

— Посмотри на рисунок, — предложил он. — Плетеные корзинки и банки с супом. То есть почти то же, что и упаковки сыра. И они находятся в музеях и публикуются в книгах.

— Может, мне все-таки стоит достать свой костюм из мусорного бака, — заметил я.

— Так далеко заходить не нужно, — сказал мистер Девон и рассмеялся.

Мое внимание привлекла книга на столе мистера Девона. Это была та же книга об Арчиле Горьком, которую я видел на кровати у Анны.

— Анна брала ее у вас? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Анна… Это твоя подружка?

— Да. У нее такая же книга.

— О, правда? Может, нам стоит как-нибудь собраться всем вместе и поговорить об искусстве.

— Вероятно, ей это понравится, — сказал я. Наверное, книга была’ совпадением, и позднее Анна дала ясно понять, что вообще не хочет разговаривать с мистером Девоном, — и не только об искусстве. По крайней мере, так она заявила мне.

* * *

Когда прозвонил последний звонок, я отправился убирать учебники в свой шкафчик и понял, что сегодня не надел пальто. Это получилось из-за идиотского «костюма», который я напялил на себя сегодня утром. Кто-то должен был бы мне напомнить про пальто, обратить внимание, что я ухожу без него. Разве не для этого существуют матери? Конечно, она не забирала меня после школы. Это означало, что мне придется идти домой пешком без пальто, без шапки и без перчаток. Я вышел из школы и медленно пошел мимо припаркованных машин, в которых родители ждали своих сыновей и дочерей. Я надеялся, что кто-то обратит внимание на мое бедственное положение и предложит помощь.

— Эй, кусок сыра! — крикнул мне кто-то. Я развернулся. Кричала Анна. Она спешила за мной, выбежав из школьной двери. — А где твоя красивая желтая обертка?

— Надета на Билли Годли.

— Послушай, ты выглядел гораздо более достоверно, чем Билли Годли. Ты больше походил на упаковку сыра!

— Не сомневаюсь.

— А теперь ты куда идешь?

— Наверное, домой.

— Ты ничего не забыл?

— То, что нужно, я забыл еще утром.

— Хочешь надеть мое пальто?

Это было мужское пальто. Старое черное пальто, которое носили в 40-е или 50-е годы. Вероятно, оно бы и мне подошло.

— Не беспокойся. Все в порядке, — сказал я.

— Можешь надеть мой блейзер, — предложила Анна.

— Не хочется неправильно представлять сатанинскую школу.

— Моя мама должна меня встретить. Хочешь, мы тебя подвезем?

— Это было бы здорово.

— Кто знает, может нам удастся убедить ее отвезти тебя домой через какое-то время, а не сразу.

— Это было бы еще лучше.

Миссис Кайн притормозила на круглой площадке перед школой, Анна подошла к ней, быстро поговорила, потом махнула мне рукой, приглашая в машину.

— Садись вперед, — сказала Анна. — Чтобы быть ближе к печке.

На самом деле это был первый раз, когда я видел мать Анны вблизи в дневное время. Она выглядела более дико, чем когда-либо. В этот день волосы особо буйствовали, и, казалось, их словно магнитом тянет к верху салона. Сзади из копны волос торчал карандаш, словно кто-то воткнул его прямо ей в череп.

— Так где твой костюм?

— Я его снял в конце дня, — сообщил я.

— Анна сказала, что ты пришел в школу, нарядившись упаковкой сыра.

— «Велвита».

— Интересно. Неплохой выбор костюма.

— Мне тоже так казалось, но на самом деле все получилось не очень хорошо.

— Непрактично?

— Вот именно. Сыру-то особо шевелиться не требуется. Она рассмеялась. Хорошо, когда мать твоей девушки смеется благодаря тебе. В особенности, если она считает тебя идиотом — из-за того, что ты пошел в школу, вырядившись сыром, и 2) забыл свое пальто после ночного снегопада.

* * *

Когда мы добрались до дома Каинов, миссис Кайн предложил мне леденцы. У нее по всему дому стояли маленькие вазочки с шоколадными конфетами, «ММ» и орешками.

— Я ite могу есть ничего из этого, — сказала она.

Она всегда так говорила. В тот день я подумал, что у нее стоит столько вазочек из-за Хэллоуина, но они находились там всякий раз, когда я появлялся у них в доме. И я каждый раз видел, как она ест что-то из этого. Миссис Кайн никогда не брала больше одной конфетки из вазочки, но если у тебя по всему дому расставлено двадцать вазочек, то получается внушительное количество конфет. И когда бы я ни появлялся в их доме в присутствии матери Анны, она всегда говорила одно и то же:

— Я не могу есть ничего из этого. Угощайся.

Мы с Анной оставили ее мать с конфетами и отправились в комнату Анны. Она закрыла дверь и расчистила место на полу, чтобы мы могли сесть. Анна кучей затолкнула книги, диски и бумаги под письменный стол. Затем она запустила руку в кучу дисков на полу, и достала один в черной коробочке, если не считать белых линий, из которых получались неровные горы. Это было что-то среднее между рентгеновским снимком и топографической картой.

— Это была любимая группа моего отца, когда он учился в колледже, — сказала она, включила компьютер и стала показывать мне сайты для фэнов. — Солист совершил самоубийство за два дня до того, как им предстояло отправиться в турне по США.

— Музыка соответствующая, — заметил я.

Она неодобрительно посмотрела на меня и снова повернулась к компьютеру, перепрыгивая с сайта на сайт, со ссылки на ссылку. Мы перешли от группы к городу Манчестеру и к сайту о Лондоне.

— Ты был там? — спросила она.

— Нет, я нигде не был.

— Здесь тоже неплохо.

— Ты серьезно?

— Конечно. Мне здесь нравится. Однако когда-нибудь тебе может захотеться посмотреть мир.

— А ты где была?

— Я скрывалась во тьме, — сказала она. — Ждала тебя. Диск закончился, Анна порылась в куче и извлекла из нее еще один. На коробке была черно-белая фотография антенны и проводов.

— Папа только вчера отдал его мне, — сообщила Анна.

Это была не музыка. Какие-то люди произносили цифры на иностранных языках, снова и снова, некоторые из них было почти невозможно различить из-за помех. Через каждые несколько секунд гудел клаксон или звучал звонок. Таких дисков набралось четыре, это были записи радиосигналов.

— Что это?

— Никто не знает, — сказала Анна. — Это продолжалось долго, более двадцати лет. Некоторые считают, что это зашифрованные послания, используемые шпионами, ЦРУ, КГБ и другими подобными организациями.

В дверь постучали. Это был ее отец. Я быстро слез с кровати.

— Пожалуйста, не закрывайте дверь, — сказал он, затем посмотрел на стереосистему. — Что ты об этом думаешь?

— Странно и непонятно, — сказал я.

— Ты когда-нибудь слышал что-то подобное?

— Нет.

— На ужин останешься?

Я посмотрел на Анну, и она кивнула, предлагая мне согласиться. Я остался.

— Мне только нужно позвонить маме, — сказал я.

— Давайте после ужина еще послушаем, — предложил он. — Только по радио.

Когда мы спустились к столу, то увидели миссис Кайн, одевшуюся в костюм принцессы. Она зачесала волосы назад и вверх, чтобы затолкать их под шляпу в форме воронки. Единственный раз я увидел какое-то сходство между матерью и дочерью.

— А что твоя мать готовит на Хэллоуин? — спросила она у меня.

— Она любит печь, — ответил я.

Это было не совсем ложью. Моя мать покупала готовое песочное тесто, которое продают скатанным в трубу в картонной упаковке. Все, что требовалось от нее, — это снять упаковку, нарезать его на кусочки, а то и просто отделить друг от друга уже нарезанные, выложить на противень и поставить в духовку. Она любила сидеть в темноте и есть свежеиспеченное печенье. Когда я в Хэллоуин одевался в маскарадный костюм и уходил, мать обычно выкладывала леденцы. На самом деле, это было идеальным построением, достойным какого-нибудь полка. Она обычно выкладывала их идеально ровными рядами, а затем, после того, как угощала заходящих в дом детей, поправляла нарушенные ряды и заново перекладывала конфеты, чтобы все построение было идеальным. Я выходил из себя, всего лишь наблюдая за этой демонстрацией организованности, рвения и энтузиазма, которые мать не проявляла ни в чем другом. Это была женщина, которая не могла правильно сложить бумаги и толком ответить на телефонный звонок, но оказывалась способной выложить конфеты по алфавиту, по размеру или по еще какому-то принципу — только она сама знала, по какой системе это делается. Выложив конфеты ровными рядами на столе в коридоре, мать потом раздавала их, следуя какой-то собственной логике и методам, известным только ей одной. Потом она обновляла ряды, чтобы они сохраняли свою структурную целостность. Как такое было возможно?

После того, как я сам перестал одеваться в маскарадный костюм и приносить конфеты домой, мои родители тоже перестали раздавать их детям. Наверное, это имело какое-то отношение к закону взаимозаместимости. Я мог представить, как отец прокручивает цифры в голове, выводит дебит, и как после каждого стука в дверь дебит увеличивается, цифры нарастают. В любом случае ему никогда не нравилось, что дети стучат в дверь и приходят в дом. v — Нет звука хуже звонка в дверь, — ворчал он.

Поэтому теперь мои родители просто удаляются на свои обычные места — отец в берлогу, где уединяется, а мать ест печенье в темноте, чтобы никто не подумал, что они дома.

Когда мы направлялись в подвал после ужина, к дверям подошла группа детей.

— Где ведьма? — повторяли они.

— Здесь нет ведьм, — спокойно ответила миссис Кайн. — В этом доме живут только принцессы.

Я посмотрел на Анну, но она вела себя так, словно никто не произнес ни слова.

Подвал

Рядом с кухней находилась дверь, за которой начинались ступеньки, ведущие в подвал дома Каинов. Мы впервые спустились туда вместе с мистером Каином после ужина. Там практически ничего не было, и подвал находился как бы отдельно от остального дома. Там можно заранее услышать, что кто-то приближается. Поэтому никто не мог появиться неожиданно и застать нас врасплох.

Мы спустились по ступеням в большую комнату, размером примерно сорок на сорок футов, и практически квадратную. Только у самой лестницы имелся небольшой отсек, в котором располагался бойлер и остальное оборудование, необходимое для обеспечения отопления и горячей воды. Почти у самой лестницы стоял старый большой стол, а у стены — видавшая виды старая коричневая кушетка. В другом конце подвала была еще одна кушетка, ее разместили у печки, которую топили дровами. Из подвала имелся выход прямо на улицу. Требовалось подняться на несколько ступенек — и вы оказывались под деревянным навесом в задней части дома. Этот выход вел во двор. Двор спускался к улице.

Мистер Кайн провел нас мимо груды коробок, оставшихся после переезда, мимо старого телевизора, который они поставили у стены отсека с бойлером. Это был единственный телевизор в доме.

— Он цветной? — пошутил я.

— Он цветной, да, папа? — спросила Анна.

Мистер Кайн засмеялся, мягкие черты лица внезапно стали зловещими, и я увидел человека, способного сломать кому-то запястье и повредить плечевой сустав. Анна больше не произнесла ни слова, пока он не оставил нас в подвале одних.

— У нас шесть телевизоров, — сказал я. — По два для каждого. Мне кажется, что у нас постоянно работает, по крайней мере, один. Не бывает, чтобы все были выключены.

Мистер Кайн, тем временем, направлялся в конец комнаты.

— Это мое рабочее место, — сказал он.

Он имел в виду длинную столешницу, возможно, в восемь футов длиной. Под ней располагались четыре шкафчика с дверцами и ряд из четырех ящиков — один над другим. Сверху располагались еще два шкафчика с дверцами и несколько гнезд для бумаг различных размеров. Справа от рабочего стола стену покрывала доска с крючками, на которых в беспорядке висели инструменты. Поверх стола лежали другие инструменты, рыболовные снасти, пустые ружейные патроны, а также несколько старых радиоприемников и радиодетали. Рядом со столом располагался станок для изготовления ружейных патронов. На самом столе, в углу, стоял коротковолновый радиоприемник. Он представлял собой просто маленькую серую коробочку с несколькими шкалами.

— Мне нельзя держать его наверху, — сказал мистер Кайн.

Он включил приемник, а потом стал терпеливо перемещать движок по шкале, пока не нашел какую-то передачу, которая его заинтересовала.

— Это гораздо лучше передач на средних волнах, к которым ты привык, — заявил он. — Диапазон здесь очень широк, примерно в двадцать раз больше, чем средневолновый. Здесь есть все — от новостей до музыки, этой частотой пользуются радиолюбители, корабли береговой охраны, коммерческие авиалинии. На ней ведут переговоры военные. Можно слушать передачи со всего света.

У него имелся блокнот, туда он записывал частоты станций, которые ему понравились. Он также отмечал время, когда он их слушал. Мистер Кайн посмотрел в записи и настроил радиоприемник на передачу из Кувейта, затем на Алжир. Я ничего не понимал, но он явно наслаждался. В эти минуты он очень напоминал Анну — слова лились потоком, энтузиазм был заразителен. Мистер Кайн не пытался что-то мне навязывать, он просто думал, что занятие мне понравится точно так, как нравилось ему. Вначале я не видел никакой привлекательности, но затем мистер Кайн переключился на станции, передачи которых очень напоминали записи на диске. Может, это были те же самые станции, которые повторяли старые программы. Звуки напомнили голоса из открытого космоса, пытающиеся нам что-то сообщить. Некоторые из них были счастливыми голосами, другие напоминали звуки машин, а третьи будто бы просили, чтобы хоть кто-то их понял.

— В мире столько звуков, — сказал мистер Кайн. — И никто не знает, что все они означают.

— А вы когда-нибудь отправляете ответные послания? — спросил я.

— Нет, здесь только односторонняя связь, — ответил он. — Мой аппарат работает только на прием. Но у меня есть приятель, который способен и передавать сообщения. Мне же нравится слушать.

— А мы можем послушать вашего приятеля? Мистер Кайн проигнорировал меня и снова стал искать известные ему радиостанции. На каком-то этапе демонстрации работы радиоприемника Анна отошла от нас и села на кушетку. Мистер Кайн послушал приемник еще несколько минут, повернулся ко мне и сказал:

— Тебе следует подумать о приобретении такого радиоприемника.

— Может, и приобрету, — ответил я.

Не знаю, в самом ли деле я имел это в виду, когда говорил. Просто хотелось продемонстрировать вежливость. Мистер Кайн кивнул и направился к лестнице. Он оставил дверь на кухню открытой. Я присоединился к Анне на кушетке.

— Сколько времени он проводит здесь?

— Не столько, сколько ты подумал, — ответила она. — Он хотел, чтобы ты посчитал, будто он все время сидит здесь. Но на самом деле это место очень хорошо подходит для того, чтобы от него отделаться.

В последующие месяцы мы провели в подвале много времени. Анна обычно выключала свет, мы ложились на кушетку и слушали, как мир идет к нам по радиоволнам. Звуки одурманивали, от них иногда кружилась голова. В подвале стояла почти кромешная тьма, если не считать холодного света, падающего от шкал коротковолнового приемника, и красного свечения из небольшой топки. Мы обычно слушали сообщения, которые гипнотически, ритмично и монотонно вплывали в комнату. Я особенно запомнил одну передачу. Это был женский голос, который медленно, спокойно повторял:

— Seis, siete, tres, siete, сего…

Анна приблизилась ко мне в темноте. Я чувствовал, как она пытается меня найти, но не хотел ей помогать. Я ждал, когда она сама найдет меня. Она провела рукой у меня по груди, а затем медленно повела ее верх, к моей шее и подбородку. Девушка прижалась ко мне и держала мой подбородок в руке, пока ее губы не нашли мои. Женщина все еще повторяла по радио «seis, siete, tres, siete, сего» снова и снова.

— Разве тебе не хочется узнать, что это значит, или откуда идут эти сигналы и почему мы их слышим? — спросил я.

— Почти также интересно не знать, — ответила Анна. — Если бы ты представлял, что все это означает, это могло бы оказаться не таким интересным и не таким завораживающим. Именно то, чего не знаешь, и завораживает. Часто весь интерес заключается в таинственности, а не в чем-то еще.

Мы еще немного послушали, а затем Анна прошептала мне в ухо:

— Давай придумаем шифр.

Молочный коктейль

Если мы не сидели в подвале, то проводили время в комнате Анны. Мы почти никогда не ходили ко мне. Там всегда была моя мать, которой постоянно требовалась помощь с решением какой-то незначительной проблемы, или же она просто маячила рядом.

Это случилось через несколько дней после Хэллоуина. Я сидел на полу и смотрел на картинки на каких-то альбомах.

— Чем ты хочешь заниматься после того, как отсюда уедешь? — внезапно спросила Анна.

— Я не знаю, — ответил я. — Я пока об этом не думал. А ты?

— Я хочу писать некрологи, — сказала она и быстро продолжала:

— Не по тем причинам, о которых ты вероятно подумал.

— Я думаю, что это напоминает таксидермию, — сказал я.

— Некрологи — не трофеи, а отдание должного, — заявила Анна. — Нужно в нескольких параграфах представить самые важные моменты жизни человека.

У нее имелась пара тетрадей, в которых она собирала некрологи, а еще пять были заполнены некрологами, которые она написала сама.

— Я написала их почти на всех в школе, — сообщила Анна. — На всех учеников, учителей, администрацию, сторожей, дворников, работников столовой. У меня здесь некрологи на большинство членов школьного совета и ассоциации учителей и родителей. На самом деле, у меня тут в некоторых случаях собраны семьи в полном составе.

— А на меня есть некролог?

— Конечно, — ответила она таким тоном, что я понял: лучше эту тему не развивать.

— Позволь мне прочитать хотя бы один, — попросил я. Она открыла тетрадь на странице, заполненной мелким неразборчивым почерком.

«Мистер Дункан Кармайкл собирал экзотических животных, включая тапиров, тарантулов, сумчатого дьявола, и особенно гордился своими четырьмя варанами, — прочитал я. — Мистера Кармайкла нашли в подвале его дома, наполовину съеденного огромными ящерицами… Несколько доставленных с Мадагаскара шипящих тараканов, предназначавшихся в пищу ящерицам, не пострадали».

Конечно, мистер Кармайкл продолжал жить и преподавал биологию в первом классе средней школы.

— А у мистера Кармайкла есть вообще-то какая-нибудь живность? — спросил я.

— Ты хочешь прямо сейчас наведаться к нему домой? — спросила Анна.

— Может, это и потребуется, — ответил я. — А если мистер Кармайкл умрет как-то по-другому? Тогда что? А еще хуже, если он умрет, как у тебя сказано? Что если все, на кого ты составила некрологи, умрут точно так, как в твоих тетрадях?

— Значит, окажется, что я всем помогла сберечь время, — заявила она. — Возможно, ты не уловил смысл.

— Тогда покажи мне еще один некролог. Покажи мне некролог на смерть моей матери.

Анна заглянула в общий список, составленный в алфавитном порядке. Против каждого имени указывалась соответствующая тетрадь и страница.

— Без этого списка я бы запуталась, — сообщила Анна.

Она взяла нужную тетрадь и открыла на нужной странице. Затем взяла маленький листочек — бумагу для заметок — и приклеила его к чему-то в нижней части страницы. Затем она также закрыла и левую сторону и протянула мне тетрадь. Однако полностью из рук она ее не выпустила и явно была готова вырвать у меня из рук, если я попытаюсь прочесть то, что мне не предназначалось.

— Это не твой некролог, — сказала она. — Но я не хочу, чтобы ты его видел. По крайней мере, пока.

«Миссис Эмили Г. погибла 27 апреля 2009 года во время несчастного случая, произошедшего дома. Ее муж, Филипп Т., рубил дерево во дворе перед домом по адресу Вэлли-Вью-роуд, 28. Дерево упало на его жену. Миссис Г. стояла на улице, чтобы предупреждать водителей проезжающих машин. В этот момент ее и убило упавшее дерево.

Эмили Мари Брандт родилась 19 августа 1947 года в Данбери, Коннектикут, где ее семья жила на протяжении нескольких поколений. Эмили стала первой представительницей семьи Брандтов, покинувшей Данбери и не вернувшейся туда. Она уехала в возрасте 18 лет, чтобы поступить в университет в Брауне, где получили диплом бакалавра в 1969 году. Во время учебы в университете она познакомилась с Филиппом Г., и они поженились 21 июня 1969 года. Брак зарегистрировал мировой судья.

Миссис Эмили Г. была домашней хозяйкой на протяжении почти всей семейной жизни, за исключением двух лет, когда работала на секретарских должностях в различных компаниях. На протяжении всей жизни миссис Г. постоянно сталкивалась с неприятными неожиданностями, но многократно избегала трагических последствий, пока не стала жертвой последнего несчастного случая.

Ее муж остался жив. Трое детей, Пол (см. том II, стр. 68), Джоан (см. том IV, стр. 107) и (сюда Анна как раз и наклеила бумагу для заметок) умерли раньше нее».

Странным в некрологе было то, что все факты оказались точными.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил я.

— Это общеизвестная информация, — ответила Анна. — Можно многое узнать о людях, запустив поисковую систему. Набираешь имя и фамилию, а система ищет. Тебе следует как-нибудь попробовать.

— Но как ты узнала остальное? То, что моя мать постоянно попадает в неприятные ситуации? Или про то, что она какое-то время работала и несколько раз меняла места работы?

— Ни то, ни другое не является секретом, — заявила Анна. — Просто нужно обращать внимание. Проявлять любопытство. Не привлекать внимания к себе. Ты удивишься тому, о чем люди говорят рядом с тобой в общественных местах. Наверное, они забывают, что рядом есть другие, или им на это наплевать.

— А почему ты убила меня до моей матери? Она улыбнулась.

— Это не обязательно, но обычно кто-то из родителей, а часто и оба, живут у меня дольше детей. Мне просто нравится смотреть, как они переживают потерю.

* * *

Я сказал ей, что хочу стать писателем, хотя ничего не писал, кроме школьных сочинений.

— Напиши мне рассказ о призраках, — попросила она.

— Хорошо.

— Пообещай мне это.

— Я напишу тебе рассказ о призраках.

— Быстро.

— Быстро, — согласился я.

— Я тебе помогу, — заявила Анна. — Я обеспечу призрак.

* * *

Я хотел прочитать все написанные ею некрологи, но Анна не позволила. Вместо этого она придумала игру, в которой я писал их сам. Обычно мы отправляли друг другу списки знаменитостей по электронной почте, в том порядке, в котором, по нашему мнению, они умрут, а затем писали некрологи для каждого. Мои некрологи не могли сравниться с написанными Анной. Поэтому я решил открывать неизвестные ранее или малоизвестные факты из жизни знаменитостей и концентрировался на них. Если это была кинозвезда, я игнорировал известные фильмы, и перечислял рекламные ролики, эпизодические роли в комедиях положений и «мыльных операх», сосредотачивал внимание на их интересе к сайентологии или участии в работе организации консервативно настроенных граждан, цель которых — воздействовать на социально-экономическую политику. Я упоминал их пребывание в клинике Бетти Форд и телевизионных марафонах Джерри Льюиса, являющихся частью кампании по сбору средств на что-либо. Я раздувал важность какого-то мелкого писателя или телезвезды. Некрологи, посвященные политикам, всегда хорошо получались, поскольку обычно у них можно найти какие-то странные привычки или всплывают какие-то расходы, связанные с выборами. Я пытался сделать некрологи смешными и необычными, — и они очень нравились Анне.

Мы пересматривали список раз в две недели. Анна очень странно выбирала жертвы. Она сказала, что некоторое время увлекалась какими-то играми в режиме онлайн, но на самом деле они ей не очень нравились.

— Должен быть сайт, в котором все желающие могут высказываться о смерти знаменитостей, — заявила она. — Большинство сайтов — такие скучные! И игры скучные. В них почти ничего не происходит. Нужен экшн!

Мы с Анной встречались уже около месяца, виделись перед занятиями утром, а потом вместе уходили после их окончания. Ее друзья начинали жаловаться, поэтому я стал проводить время с другими готами, и стоял с ними перед занятиями в их любимом месте на третьем этаже. Я уверен, что тогда выглядел еще большим идиотом, чем обычно, выделяясь в группе, которая и без того уже привлекала к себе внимание. Раньше я думал, что они ведут невероятно интересные разговоры, и я из первых рук узнаю все тайны и интриги мрачной группы. Я представлял, что их разговоры наполнены тайными знаниями и сокровенным, мне одному откроют загадочный мир. Однако их разговоры по утрам сводились к той же чуши, которую обсуждали другие группы, собиравшиеся в школе. На самом деле готы оказались скучными.

Я также думал, что голос Анны в группе будет доминирующим, но она каждое утро оставалась странно молчаливой. По большей части говорил Брюс Друитт. Он стоял в коридоре с загипсованной ногой, выставив костыли вперед и скрестив руки поверх них. Он говорил и говорил — о том, что смотрел по телевизору, о том, какую музыку слушал или о том, какие комиксы читал. Или — о смерти. Они всегда говорили о смерти. Иногда они спрашивали Анну, кого она убила за последнее время, и она рассказывала про свой последний некролог. Иногда они предлагали какую-нибудь ужасную кончину.

— Почему бы тебе не отправить целый автобус в реку? Или пусть он врежется в полуприцеп, или в кульверт, или еще куда-нибудь, — часто предлагал Брюс по утрам.

Анна обычно согласно кивала, а потом игнорировала их советы.

Брюс любил говорить про «Йога» — серию комиксов о путешественнике во времени, которую читал. Этот путешественник мог принимать любую форму, влезать в сознание людей и их контролировать. Имя было взято из Лавкрафта, которого я не читал, но все они, похоже, читали[22].

— Есть более важные вещи, которые следует прочесть, — заявила мне Анна.

Она составила для меня список и расписание. Возможно, она пыталась увести меня в сторону от всего, связанного с Брюсом. Но по его рассказам комикс получался очень интересным, поэтому я купил несколько выпусков. Как раз в тот день, когда я отправился за покупками, вышел новый, я его приобрел, а на следующий день Брюс как раз говорил про него.

— Он взял всех под контроль, — сообщил Брюс. — Доминирует над всеми, всеми управляет, и, в конце концов, они или все умрут. Окажутся в аду или где-то в другом времени вместе с Йогом, и будут работать на него.

— Мне понравилось, что в конце думаешь, будто Йог исчезнет, или, по крайней мере, может исчезнуть, — сказал я. — Он все так хорошо распланировал, знает, что будут делать все. Он просто может оставить их в покое, и они все равно будут выполнять его требования. Они подумают, что сбежали от него, но на самом деле это не так.

Я подумал, что Брюс собирается меня ударить.

— Не все они — молочный коктейль, как ты, — заявил он.

Брюс уже пару раз называл меня молочным коктейлем, возможно, пытался выбрать для меня кличку. Однако никто не стал это за ним повторять. Учтите: Брюс Друитт мог справиться со мной и во сне. После этого я, по большей части, держал рот на замке. Каждое утро я стоял с краю и кипел внутри, но в группе всегда присутствовало напряжение. Было ощущение, что все могут взорваться, или группа просто распадется. Брюс открывал рот и говорил, говорил, а внимание всех концентрировалось или где-то в коридоре, или за окном. Клер и Анна обычно обменивались взглядами, ведя какой-то тайный разговор глазами, а Брюс продолжал рассуждать, не осознавая, что ситуация изменилась. Я просто хотел уйти с Анной и где-то постоять вдвоем, но внезапно оказалось, что такой вариант невозможен.

* * *

Я не собираюсь в деталях рассказывать о каждом из них, описывать их внешность или чем они занимались.

Это не так важно. Кроме того, если бы они сами что-то рассказывали, то не стали бы упоминать меня.

— Я ни с кем из них не встречаюсь за пределами школы, за исключением танцевальных вечеров, матчей и тому подобного, — сказала Анна.

И на самом деле она ни с кем не встречалась и, как говорится, не тусовалась. Ей требовалось прочитать слишком много книг, прослушать слишком много дисков, заполнить слишком много тетрадей. Вначале я задумывался, почему она хочет проводить время со мной. Она была близка с одной из готичек, Клер Мэнза. Мне она тоже понравилась, и Клер стала важным связующим звеном в том, что случилось.

Клер училась в предпоследнем классе. Она была высокой, худой и красила волосы в черный цвет. Они начинали виться за ушами и волнами падали на спину, доходя до середины лопаток. Клер проколола левую бровь, в которую вставила плоскую «гантельку», и красила губы черной помадой. Иногда она использовала белую помаду, что смотрелось еще более дико. Я задумывался, почему она ими пользуется. Узнав ее поближе, я понял, что это очень милая девушка. Она была более спокойной, чем Анна, говорила мягким голосом. Анна упоминала, что Клер учится отлично. Все говорили, что она балуется наркотиками и получает их от родителей.

Она жила на Маддер-лейн, и это место считалось районом художников. Многие жители города продолжали называть улицу «Хиппи-роуд», поскольку в шестидесятые годы там обосновались хиппи. Моему отцу особенно нравилось название «Улица бездельников». Это была последняя официально отмеченная улица города, и проходила она совсем рядом с Таун-стрит, заворачивая на трассу № 63. За Маддер-лейн стояли еще какие-то дома, но они, по большей части, располагались на частных дорогах или на подъездных дорожках, посыпанных гравием. Эти дома и дороги называли фамилиями людей, которые там жили, а если точнее, то фамилиями тех, кто там жил три года назад. Отец Клер перебрался в наши края из Рочестера в штате Нью-Йорк в подростковом возрасте. А семья ее матери, Комптоны, жила здесь на протяжении нескольких поколений. Фамилия Комптонов значилась на церкви — они помогали ее строить в 1750 году, а также на библиотеке, которую построили в 1861 году. Их могилы можно встретить по всему кладбищу. Мать Клер была архитектором, отец — скульптором. Он делал странного вида штуковины из камня и металла. Ничто их них не выглядело реалистично, но для многих произведений использовались названия животных. Например, в одном случае он соединил несколько больших камней ржавыми трубами. Это называлось «Коровы и быки».

— Больше похоже на коровье дерьмо, — сказал мой отец.

Некоторые произведения продавались за большие деньги. Его крупные работы даже стояли во дворах у некоторых людей. В нашем городке их насчитывалось немного, но их можно было заметить, если заехать в лучшие районы Хилликера или Джоплина. Можно было встреть мистера Мэнза прогуливающимся по лесу, или вдоль дороги или идущим вдоль реки в поисках подходящих камней или выброшенных металлических предметов. Он напоминал бездомного, собирающего банки, но мой отец говорил, что он богат. Его дед изобрел какое-то защитное приспособление для работников скотобойни, и, таким образом, семья Мэнза оказалась обеспеченной на несколько поколений вперед.

— Он может себе позволить бездельничать, — говорил мой отец. Мэнза был клиентом партнера моего отца.

Семья Мэнза перебралась в наш городок примерно шесть лет назад. Клер была тогда нормальной девочкой с вьющимися каштановыми волосами. Она каталась на роликах по всему городу и постоянно жевала жвачку. Она играла на флейте и пела в детском церковном хоре. У нее был красивый голос. Я один раз сказал ей об этом, и она рассмеялась. После этого я долго ее избегал. Ее родители не ходили в церковь, поэтому Клер просто приезжала и уезжала на роликовых коньках, в плохую погоду ее подвозила и забирала мать. Обычно девочка стояла перед белым зданием церкви и выдувала пузыри из жвачки, вежливо отказываясь от предложений взрослых ее подвезти. Казалось, она всегда нравилась взрослым. Клер была вежливой, спокойной и уважительно относилась к людям. Почти всегда она оказывалась единственной в компании старших. Но она явно хотела, чтобы ее подвозила и забирала ее мать, думая, что та когда-нибудь зайдет в церковь вместе с ней.

Похоже, ей судьбой было предназначено попасть в какую-то группу. Она относилась к людям, с которыми ты не сталкиваешься, пока сам не попадешь в «тусовку». Она попала в музыкальный ансамбль. Ансамбль репетировал в одном конце школьного подвала, за закрытыми дверьми, чтобы никому не мешать. Послушать их можно было на каких-то встречах, собраниях и матчах. Все они держались вместе, и на обычных занятиях участники группы всегда сидели рядом друг с другом или с кем-то из хора. И что им в любом случае можно было сказать? Если сказать им, что тебе нравится, как они поют или играют, то они, вероятно, просто засмеялись бы, как сделала Клер. Я о ней практически не задумывался, но вдруг Клер Мэнза пришла в среднюю школу совершенно другим человеком. Тогда мы учились в разных школах. Она перешла в среднюю школу, а я заканчивал последний год в младшей средней, но все равно видел ее. Она стала выше, тоньше и смуглее. Она выкрасила и распрямила волосы, густо обводила глаза черным карандашом и носила только черное. Она вошла в число готов и стала носить их «форменную одежду». Если честно, впервые увидев ее в этом обличье, я не понял, что это она. Я подумал, что в город переехал кто-то новый. Карлу пришлось сказать мне, что это Клер. Так что с ней случилась поразительная трансформация, которая все изменила. Она перестала петь в хоре и перестала вообще ходить в церковь. Она перестала играть на флейте, перестала разговаривать со взрослыми. До знакомства с Анной я старался избегать Клер еще больше, чем обычно. Я никогда не поверил бы, что мы станем общаться, что у нас появятся какие-то общие дела.

* * *

Каждый день после школы я шел домой с Анной. Обычно мы направлялись на юг вдоль реки, иногда доходили до моста на краю города. Мы спускались вниз к берегу, садились на покрытый бетоном склон прямо под мостом, где не дул ветер и не шел снег. Там всегда было очень тихо, и только время от времени доносился шум автомобиля, проезжающего прямо над нашими головами. В тот день было холодно, Анна оделась не по погоде. Она стала носить ту черную куртку, которую я видел на ней в день переезда.

— Тебе не холодно?

— Нет, — сказала она. — Я приучаю себя не чувствовать холод.

Я представил ее стоящей перед открытым холодильником или работающим кондиционером, или на улице на снегу в купальнике, или плавающей вместе с «моржами».

Я не думал, что что-то из этого сработает. Ведь за лето организм снова отвыкнет.

— Я начала с теплой ванны, — сообщила она. — Я садилась в нее и сидела столько, сколько выдержу, потом перешла на холодные ванны, и делала воду все холоднее и холоднее. Теперь я кладу в ванну много льда.

— А сколько ты можешь в ней продержаться?

— Могу просидеть под водой больше четырех минут, — заявила она.

— К чему ты готовишься?

— Мне может захотеться проплыть вокруг Южного полюса, — сказала она и хитро улыбнулась мне. — Никогда не знаешь… Я ненавижу зиму, нужно или убедить родителей перебраться в место, где никогда не бывает холодно — или научиться жить в холоде.

Казалось, что она чувствует себя вполне комфортно в легкой курточке. Замерз я. На мне было толстое пальто, шарф и одна перчатка. Из-за гипса я не мог натянуть перчатку на левую руку, не мог полностью засунуть руку в карман пальто, поэтому стал надевать на нее толстый коричневый носок.

— Это самая странная вещь, которую я когда-либо видела, — сказала Анна. — Словно у тебя осталась только культя.

— Но это помогает не замерзнуть.

— Ты, по крайней мере, мог бы выбрать носок одного цвета с перчаткой или с пальто.

— Мне предстоит его носить еще только пару недель.

— Я думаю, что не стоит бросать. Может, стоит начать носить носок и на второй руке. Пусть будут две культи.

Я засунул правую руку в рукав пальто и потянулся к Анне двумя «культями». Она громко и резко вскрикнула, и этот крик усилился и эхом отдался от бетона под мостом. Над нами остановилась машина, и кто-то закричал:

— Что там происходит?

Это был один из братьев Гёрни, Дерек или Эрик. Похоже, Анна подумала, что это Дерек, но я не мог сказать с уверенностью. Говорили, что близнецов можно различить благодаря шраму на лбу справа у Дерека. Шрам шел от линии волос. Единственная проблема заключалась в том, что едва ли можно было увидеть лоб обоих братьев, которые постоянно носили выпачканные машинным маслом зеленые бейсболки. На бейсболках спереди желтыми нитками были вышито «Гёрни». Некоторые стали рассматривать масляные пятна на бейсболках в надежде найти какие-то отличия, но это тоже оказалось бессмысленным. Ведь внешний вид головных уборов менялся — добавлялось масло и другая грязь. Другие люди считали, что братья в любом случае меняются бейсболками. В общем, всем оставалось только гадать.

Мы вылезли из-под моста. Гёрни уже склонился через ограждение и сам пытался рассмотреть, что происходит. Его машина стояла с открытой дверцей. Вероятно, он поспешно из нее выскочил.

— Все в порядке, — сказал я. У него на лице оставалось выражение недоверия. — Все в порядке, — повторил я.

Что мне было ему сказать? Что я только что атаковал свою девушку двумя воображаемыми культями? Анна молчала, она вообще оставалась на заднем фоне и наблюдала.

Гёрни смотрел на нас еще какое-то время, потом повернулся к своему грузовичку. Можно было понять, что он думает. Машина оказалась не в самом удачном месте. Любой автомобиль может в нее врезаться. Его выражение лица, казалось, говорило, что если это случится, то виноваты будем мы.

— Вам не следует сидеть внизу, — сказал он. — Вы можете свалиться в реку.

— Мы как раз собирались домой, — ответил я.

— Желаю удачно добраться, — сказал он, сел в грузовик и уехал.

— Желаю и вам удачно добраться, — заявила Анна. — Кто это был?

— Нас только что отругал мужик, который заправляет бензин, и мы даже не знаем, кто именно это был.

— Я почти уверена, что это Дерек.

— Я не знаю.

Я напился

С тех пор, как у нас начались отношения, Анна оставляла вещи в моем шкафчике и отправляла их по почте. В День Колумба[23] она отправила мне открытку с изображением мореплавателя и написала: «Большинство людей считают, что он сошел с ума или изначально был сумасшедшим. Его пришлось тащить назад в Испанию в цепях. Он был убежден, что его жизнь предсказана в Библии. Он считал, что Земля имеет форму груди. Он всю жизнь утверждал, что высадился в Китае, а не в каком-то новом мире. Он выступал за порабощение и убийство местного населения. Он был удачливым человеком». Многие из полученных мною открыток повторяли открытки у нее на стене. Анна всегда писала слово «где?» где-то на открытке, и я обычно помещал ее в аналогичном месте над своей кроватью. Я прикреплял открытку скотчем, фотографировал и отправлял снимок по электронной почте.

«Ты сильно ошибся, — обычно отвечала она. — Лучше приходи и взгляни».

Анна также присылала маленькие коробочки, наполненные предметами, пустые бутылки из-под лекарств, одну перчатку, шнурок из ботинок, старые письма и записки. Эти предметы оформлялись в коллаж, с аннотациями, бирками на некоторых («Найдено под южным мостом 1 ноября»). На других были надписи («Пожалуйста, сразу же отправь Клер Мэнза» или «Отправь кому-то, кого ты не знаешь. Не откладывай»). Некоторые послания представляли собой анаграммы, акростих, криптограммы, некоторые были на иностранных языках, на эсперанто. Мне вечно приходилось искать какие-то подсказки, я много времени проводил за поисками в сети, чтобы выяснить, что же я такое получил, черт побери. Я считал, что таким образом жульничаю.

— Это не жульничество, — говорила Анна, если вообще что-то говорила. Если я не упоминал письмо, она ничего не говорила вообще.

Она прислала мне конверт, на котором было одно предложение, написанное по всей поверхности снова и снова, за исключением маленького квадрата, на котором значился мой адрес, выведенный большими красными буквами. Затем, открыв конверт, я увидел — та же самая фраза написана и по всей внутренней стороне. Вероятно, Анна разорвала конверт, написала предложение и снова склеила. Только внутри фраза была написана задом наперед. Она гасила: «Есть сферы жизни, в которых концепции разумного и неразумного неприемлемы».

Одним из самых моих любимых предметов стал рисунок, сделанный угольным карандашом и чернилами. На нем изображался силуэт Анны, обведенный по краям пунктирными линиями, подобно кусочкам картинки-загадки. Рисунок тоже был разделен на кусочки и на каждом значились какие-то инструкции. «Отправь это Клер Мэнза», — было написано на одном. «Положи это между страницами 103 и 105 книги „О сверхъестественном“ под редакцией Роберта Э.Бека в школьной библиотеке», — значилось на другом. Если отрезать кусочки по пунктирным линиям, ее силуэт трансформировался в другой — мой собственный. Я не стал следовать никаким указаниям. Я повесил картинку у себя на стене и снимал, когда бы ни пришла Анна. Я не хотел, чтобы она знала, что я не сделал, как она просила.

Она сама делала марки. Обычно Анна фотографировала или находила фотографии, подгоняла их под шаблон, который нашла в сети, или сама создавала картинки, а затем распечатывала собственные марки. Почти на всем, что она мне присылала, были сделанные ею марки. На них изображались президенты и кинозвезды, писатели и художники, лица горожан, ее отец, пару раз она сама спокойно смотрела с конверта. Вы можете себе представить мое удивление, когда я увидел марку с собственным изображением. Я не знаю, где и каким образом Анна раздобыла мою фотографию. Может, она сама меня сфотографировала — у себя в комнате или в школе. Я совсем этого не помню. Я находился на среднем удалении от объектива, смотрел вперед, слегка опустив веки, волосы частично закрывали глаза. Ничего необычного, только я не помню, как меня фотографировали. Но вот моя фотография прибыла ко мне домой.

— Они никогда не обращают внимания, — сказала Анна про работников почты. — Не думаю, что мне когда-либо возвращали письмо. Вероятно, все дело в компьютерах — они не отличают настоящую марку от моей. Кроме этого, Арчи нет ни до чего дела.

Арчи Уилкес был городским почтальоном. Он жил в конце нашей улице, ближе к центру города. Ему не требовалось делать в городе много остановок, он ездил на своей машине и никто никогда не видел его в форме. Похоже, он приносил почту, когда у него было время. Он мог появиться вечером или в воскресенье утром. Все было очень неформально. Настоящая работа велась в Хилликере, на главпочтамте. Там стояли компьютеры, которые проводили сортировку. После того, как конверты выходили оттуда, марки Анны становились не хуже настоящих.

Для нее это была игра. Все было игрой, или частью игры, правила которой знала только она. Каждый день появлялось что-то новое, что-то вызывающее удивление.

Теперь я задумываюсь, сколько из этого Анна запланировала заранее, а сколько просто случилось…

* * *

Я думал, что ей следует познакомиться с мистером Девоном, пойти к нему на занятия, или же нам стоит как-нибудь вместе зайти к нему после школы. Она была против.

— Я слышала, что он зануда.

— Я так не считаю. Похоже, его все любят.

— Значит, он не для меня, — заявила Анна, и это стало концом разговора.

Анне не нравилось разговаривать про мистера Девона. Он ей не нравился, хотя она никогда не объясняла, почему. Я всегда считал, что они поладят. Мистер Девон занимал второе место среди известных мне интересных людей. Немногие тренеры по футболу также преподают рисование, скульптуру и фотографию. Он всегда был дружелюбен — возможно, из-за своей молодости. Он был единственным из учителей-мужчин, у которого все еще оставались все волосы, и один из немногих без седины. Наоборот, его отличала настоящая копна черных волос, плохо поддающихся укладке и торчавших во все стороны. Судя по виду, он сам их стриг. Часто волосы были подстрижены неровно, лежали асимметрично и выглядели столь же неряшливо, как и он сам. Мистер Девон одевался в вылинявшие джинсы или заляпанные краской брюки цвета хаки, а также рубашки, которые обычно носят рабочие. По большей части, это были джинсовые рубашки. В коридорах школы он всегда появлялся при галстуке, но никто никогда не видел его в галстуке во время занятий в классе. Обычно он пытался вспомнить, где спрятал его в классе. Однажды пожарники проводили у нас в школе учения. Пока мы строились, чтобы покинуть класс и здание, мистер Девон спокойно открыл ящик письменного стола, извлек оттуда старый, мятый, уже завязанный галстук, просунул голову в большую петлю и затянул его под воротником джинсовой рубашки.

— В любом случае он, вероятно, не сгорит, — пошутил мистер Девон. — Но нужно выглядеть достойно перед пожарными.

Прилично он одевался только на игры. Тогда в его рубашках и брюках не было дыр и отсутствовали пятна.

Мистер Девон нравился всем девушкам (за исключением Анны), поскольку был красив, хотя и выглядел потрепанно и небрежно. К тому же, он еще был и художником. Многие девушки просили мистера Девона написать их портрет, но он просто смеялся.

— А на фотографию согласитесь?

Парни любили мистера Девона, потому что он был спортсменом и казался своим парнем. Старшие участники футбольной команды после игр дома ходили к нему домой и пили с ним пиво. Я всегда думал, что в нашем городе хотел бы походить только на мистера Девона. Казалось, что ему на самом деле нравится то, чем он занимается, у него всегда находилось доброе слово для каждого человека. Он пользовался популярностью и уважением. Казалось, что с миром мистера Девона все в порядке.

— Я слышала, что у него вставные зубы, — заявила Анна.

Трудно смотреть на человека по-прежнему, услышав подобное. Ты постоянно глядишь ему в рот.

— А какое это имеет значение? — спросил я.

— Для другого это не имело бы значения, но он такой же фальшивый, как и его зубы.

— Откуда ты знаешь? Ты же ни разу с ним не разговаривала.

— Давай не будем это обсуждать, ладно?

* * *

Мы гуляли с Анной после школы. Внезапно рядом с нами притормозил мистер Девон и спросил, не хотим ли мы, чтобы он подвез нас домой.

— Конечно, — сказал я и направился к его машине. Анна не пошевелилась. Я обернулся на нее и попытался догадаться, о чем она думает. Она прошла к автомобилю и села на заднее сиденье. Она не особо обрадовалась.

Мистер Девон поехал к моему дому, хотя разумнее было бы вначале высадить Анну. Я видел, как он смотрит на нее в зеркальце заднего вида. Вероятно, он пытался догадаться, почему она пребывает в таком отвратительном настроении и молчит. Когда мистер Девон притормозил перед моим домом, Анна также вышла из машины.

— Я могу и тебя отвезти, — сказал мистер Девон.

— Не нужно, — ответила она. Мистер Девон кивнул и уехал.

— Он тебе нравится? — спросила она у меня.

— Он добр ко мне. А почему он тебе не нравится?

— Неважно, — заявила Анна.

— Я хочу, чтобы он тебе нравился. Это важно для меня.

— Это только кажется важным. Я не говорю тебе, чтобы ты поменял к нему отношение. Именно поэтому я и не объясняю тебе, почему он мне не нравится. Я вижу его таким, а ты видишь другим — вот и все.

На этом она закрыла тему и перешла к другой.

* * *

Я впервые познакомился с мистером Девоном в младшей средней школе. Он был новым учителем в нашей школе, когда я учился в восьмом классе. Он пытался нас учить весьма своеобразным образом. Вероятно, он где-то узнал, что нет смысла пытаться научить семи- и восьмиклассников живописи, скульптуре и всему остальному в теории. Возможно, он узнал это, будучи студентом или уже на практике — во время работы учителем где-то в другом месте. Поэтому наш класс больше занимался какой-то работой, чем настоящими уроками искусства. Кое-кто из-за этого нервничал и напрягался.

В школе все обычно тянется по накатанной колее. Обычно ты просто сидишь и слушаешь, что тебе рассказывает учитель, вместо того, чтобы иметь возможность что-то делать самому. Однако на занятиях у мистера Девона первый этап отсутствовал, он сам его исключил. Он сразу лее предложил нам рисовать карандашом и красками, мы даже пытались лепить какие-то скульптуры и изготовлять гончарные изделия. Удивительно, но многим ребятам из нашего класса очень не нравилось что-либо делать. Может, они просто хотели сидеть за партой и слушать, как мистер Девон рассказывает о том, как правильно держать кисть и рисовать. Мне занятия нравились. Домашних заданий не было, не приходилось вести конспекты или читать учебники. А что лучше всего — нам не говорилось, как нужно что-то делать правильно. Мистер Девон вообще никому не говорил, что одно правильно, а другое неправильно, и большая часть его заданий приносила мне удовольствие. Было весело. Мне особенно нравилось, когда мистер Девон прикреплял большой кусок бумаги для рисования на мольберт и приглашал кого-то из нас к доске. Ученику давалось задание что-то нарисовать на верхней трети, или четверти, или пятой части листа — в зависимости от того, как мистер Девон его свернул. Затем к доске вызывали второго, и он видел только нижнюю часть нарисованного. Ему требовалось продолжить рисунок. Потом вызывали третьего ученика, — и так далее, пока лист не заполнялся полностью. Общий рисунок всегда получался странным, забавным, поразительным и неожиданным. После того, как мы выполнили несколько таких рисунков, мистер Девон объяснил, что подобная техника была популярна у сюрреалистов, а затем показал нам несколько работ Ива Таньи и других[24].

Мистер Девон стал преподавать у нас в средней школе во время моего второго года учебы там, и однажды подошел ко мне перед занятиями, когда я стоял в коридоре.

— Ты мне не поможешь? — обратился он ко мне.

— Постараюсь, — ответил я.

— У меня в багажнике лежит скульптура, и мне одному ее не дотащить. Она тяжелая для меня одного. Ты не отлучишься со мной на минутку?

Я бросил взгляд в одну и другую сторону коридора в надежде найти кого-то из футболистов, которые могли бы помочь мистеру Девону вместо меня, но никого не оказалось.

— Наверное, я смогу вам помочь, — ответил я.

У него оказался старый, видавший виды пикап «Шевроле». Машина выглядела так, словно он ехал по ней сквозь лес по прямой и врезался во все деревья по пути. Автомобиль был заляпан грязью, а на лобовом стекле со стороны пассажира в глаза бросалась трещина, которая игла от верха и практически до самого низа.

— Не беспокойся, — сказал мистер Девон. — Вообще-то, машина в неплохом состоянии. Я просто ее использую для перевозки грузов.

В пикапе стоял деревянный ящик размером с телевизор с диагональю 32 дюйма. Однако по весу он оказался потяжелее телевизора. Я думал, что в любую минуту могу его уронить, но боялся остановиться.

— Тебе нужно отдохнуть? — спросил мистер Девон. Вероятно, он понял, что я готов уронить ящик, и то, что внутри, разлетится на куски на тротуаре. Я продолжал надеяться, что кто-то придет нам на помощь, но никто не пришел.

— Со мной все в порядке, — сказал я и попытался двигаться быстрее.

Каким-то образом мы добрались до черного хода. Отсюда до класса мистера Девона было примерно тридцать-сорок футов. Нам пришлось опустить ящик на пол, чтобы открыть дверь, затем мы затащили его в дверной проем. По коридору к нам направлялся сторож, мистер Теллер.

— Остановитесь там, — крикнул он нам.

— Думаю, у нас проблемы, — заметил мистер Девон.

— Что вы имеете в виду? — спросил я. Он засмеялся.

— Не надрывайтесь, — сказал мистер Теллер. — Давайте я подгоню ручную тележку и отвезу это туда, куда вам нужно.

— На самом деле, мы только что вошли, — сообщил мистер Девон. — Это нужно мне для занятий.

— Хорошо. Но я все равно подгоню тележку. Занимайтесь своим делом, а я доставлю это в ваш класс. Незачем надрываться, когда у меня за углом стоит тележка.

— Почему ты о ней не подумал? — спросил у меня мистер Девон. — Пошли внутрь, подождем мистера Теллера.

— Мне пора на занятия, — сказал я. — Я и так уже опоздал.

— Давай я тебе напишу записку, — предложил он.

Я последовал за ним в класс, а оттуда в кабинет. Он порылся на захламленном письменном столе и нашел чистый бланк. На таких учителя писали нам освобождение.

— А ты уверен, что не хочешь задержаться и посмотреть, что в коробке? Это займет всего пару минут. И потом, мне нужна твоя помощь, чтобы вынуть скульптуру из коробки.

— Да, я вам помогу, — сказал я.

Мистер Девон отправился назад в коридор и помог мистеру Теллеру водрузить ящик на тележку. Они завезли ее в класс, поставили в углу у кабинета, потом спустили на пол.

— Спасибо, мистер Теллер. Спасибо, за то, что вы придумали, как провести эту операцию с наименьшими затратами.

Мистер Теллер ушел, и мистер Девон принялся открывать ящик.

— Что ты думаешь о футболе? — спросил он у меня.

— Он мне нравится, — ответил я.

— А ты никогда не думал о том, чтобы войти в команду?

— Несколько поздновато, наверное?

— Подумаешь, пара недель. Первая игра будет только на следующей неделе. Время еще есть. Тебе следует попробовать. Ты бы нам пригодился.

— Где? — спросил я. Я очень сомневался, что могу как-то помочь команде.

— Я думал про линию защиты. Ты мог бы стать левым или крайним правым защитником.

— Я не знаю, — сказал я.

— Подумай об этом, — предложил он. — А еще лучше — просто приходи на тренировку. Посмотри занятия. Погляди, понравится ли тебе, — и тогда уже решай. Готов поспорить, что у тебя получится.

Я в самом деле ему поверил. Несмотря на то, что я знал свои возможности и таланты, я ему поверил. Я пришел на тренировку, раздобыл форму, шлем, накладки. Футболки с номером 45 были двух цветов — для игр дома и в гостях. Я получил шкафчик и оказался на поле, где бегал во время тренировок. На первой тренировке мне пришлось позаимствовать клиты[25], а на следующей день я попросил маму купить мне собственные. Действительно, она на следующий день подъехала во время тренировки и вручила мне их на краю тренировочного поля. Но это было позже…

Мистер Девон снял крышку. Моему взору представился упаковочный материал, сама скульптура была завернута в серое одеяло. Мы наклонились к ней и вытащили ее на пол. Мистер Девон развернул ее, затем отступил назад и стал ее разглядывать. Он выбрал место, с которого одновременно мог наблюдать и за скульптурой, и за мной.

Это была абстракция. Это был намек на что-то. Какая-то огромная луковица или гротескная капля сидела на стволе. Это была голова без каких-либо черт лица, или, скорее, черты лица с нее сорвали кусками, а затем поместили назад — но только в неправильных местах. Они вылезали из серого камня, подобного бетону. Можно было разглядеть разорванное лицо, корчащее гримасу, словно кого-то пытают или он сидит в кресле у зубного врача. Возможно, по моим представлениям, я так буду выглядеть во время первой игры в футбол. Там имелось много поверхностей, расположенных не в тех местах, куски камня закрывали детали чего-то узнаваемого. Все превращалось в странный бесформенный предмет, от которого бросало в дрожь и даже возникало чувство гадливости. Но ощущалось и напряжение, исходящее от предмета — это были борьба или насилие. Все выглядело туманно, сильно и волнующе. Не думаю, что кто-то хотел бы видеть эту скульптуру просто стоящей перед кабинетом мистера Девона.

— Как она называется? — спросил я.

— «Хозяин».

— Это ваш собственный знак «Не беспокоить»?

— Считаешь ее достаточно пугающей?

— Да, от нее передергивает, — признал я. — Становится неуютно.

— А если я скажу тебе, что некоторые считают ее возбуждающей чувства счастья и радости?

Как только он это сказал, предмет стал выглядеть по-другому. Да, конечно, такую точку зрения предложил мистер Девон, но вещь на самом деле стала выглядеть по-другому — не зловеще. Она не наводила больше на мысль о насилии, а заставляла думать о человеке, черты лица которого, например, изменились от смеха. Я увидел это.

— Так что это на самом деле? — спросил я. Мистер Девон пожал плечами.

— Я только что ее изготовил, — сказал он. — Я не знаю, что это. Вот тебе записка для учителя.

Он протянул мне желтый бланк. И я направился на занятия.

— Спасибо за помощь, — крикнул он мне вслед. — Увидимся завтра.

* * *

— Ты когда-нибудь напивался? — спросила у меня Анна.

Мы сидели на кушетке в подвале и слушали коротковолновый приемник. Ее родители отправились куда-то ужинать, а это означало, что их не будет несколько часов. До ближайшего открытого ресторана требовалось ехать на машине, по крайней мере, минут пятнадцать.

— У меня никогда не было возможности, — сказал я.

— Значит, побалуешь себя, — она отправилась к выставленным у стены коробкам и ловко вытащила бутылку водки. — В неразбавленном виде или с чем-то смешать?

— Лучше смешать.

Анна отправилась наверх и вернулась с парой высоких стаканов, наполненных льдом, и большим кувшином клюквенного сока. Она наполнила стаканы водкой примерно на треть, затем добавила клюквенного сока.

— Попробуй, — предложила Анна.

По ощущениям, я выпил нечто очень холодное, от чего мозг замерзал на секунду или две. Напиток обладал какой-то внутренней силой, которая стучала мне по лбу изнутри. Я пришел в возбуждение, и на мгновение все мои чувства обострились. Я еще выпил, и первоначальное впечатление полностью ушло. Теперь я чувствовал только вкус клюквенного сока.

— Что ты думаешь? — спросила у меня Анна.

— Мне нравится, — сказал я.

— Ты чувствуешь алкоголь? Ты ощущаешь вкус? Ты можешь сказать, что это все изменит?

— Не совсем. Давай я попробую чистую водку.

Она отправилась за бутылкой и вернулась, держа ее перед собой. Анна махала ею передо мной, поддразнивая. Затем она подошла поближе и уселась мне на колени, лицом ко мне. Анна склонилась и стала целовать меня, пока губы и язык не стали гореть огнем. Потом они онемели.

— Ты должен знать, что мир никогда не кажется таким идеальным, если ты не пьян. Сейчас он идеальный.

И он был идеальным. То, как она пахла, то, какими на вкус были ее губы, то, какие ощущения вызывало у меня ее тело. Ее волосы упали мне на лицо, она склонилась надо мной, заслонив свет за спиной, коротковолновый радиоприемник тихо потрескивал на заднем плане, повторяя какой-то шифр, словно песню, которую должен кто-то где-то знать. Все было идеально. Наконец, Анна слегка отклонила мою голову назад и приложила бутылку к моим губам. Вкус был отвратительным, он взял верх над другими ощущениями, но мне было все равно. Анна снова поцеловала меня, а затем сама сделала глоток.

— Так что привлекло тебя во мне? — спросил я. Я никогда не задал бы этот вопрос трезвым.

— Ты просто казался таким обычным и нормальным, что я подумала: тебе в жизни нужно немного таинственности и причудливости, — ответила она.

* * *

Я ушел до возвращения ее родителей, и отправился домой по темным улицам. Я понял, что меня качает, что я пьян. Я дрожал от холода, я вспотел, у меня стучали зубы, и я побежал, или, по крайней мере, попытался бежать. На лужайках и в задних дворах лежал глубокий снег, и я с трудом преодолевал сугробы — один за другим. Мне это нравилось. Через несколько ярдов мне снова стало тепло, а мир показался удивительным. Тускло светящиеся окна домов выглядели, как ярко освещенные окна на глянцевых календарях, которые моя мать каждый год вывешивала на Рождество в холле перед входной дверью. Когда я шел, звезды дрожали и ярко горели у меня над головой. Казалось, земной шар крутится быстрее вокруг своей оси и немножко клонится в сторону. Однако я не приближался к дому. Было бы прекрасно застрять во времени, когда я был с Анной, но теперь у меня замерзли нос и все лицо, ноги и руки, и я хотел добраться до своей комнаты, где мог заползти в кровать и заснуть. Я побежал по улицам, а затем решил срезать путь по неосвещенным дворам, но от бега у меня стала кружиться голова, а ноги ослабли. Внезапно передо мной оказалась куча снега, и я понял, что упал. Снег забился мне в рот и нос. Я сел и стал хохотать. Я позвонил Анне на мобильный.

— Тебе стоило бы присоединиться ко мне. Я катаюсь в снегу, как идиот. Это ты довела меня до такого состояния. Ты должна быть здесь и позаботиться обо мне. Мне одному здесь совсем невесело.

Она рассмеялась в ответ.

— Мы не можем все время быть вместе.

— Почему нет?

— Это просто невозможно. Есть вещи, которыми я должна заниматься одна. Как и ты.

— Нет, у меня такого нет, — заявил я.

— Раньше ты прекрасно обходился без меня, — заметила она.

— Ты даже не представляешь, как это было далеко от прекрасного, — сказал я.

— Ну, никогда не знаешь, чего ждать. Не исключено, что тебе снова придется обходиться без меня.

— Не говори этого даже в шутку.

— Увидимся завтра, — сказала Анна и повесила трубку. Я встал и побежал во тьму.

* * *

Когда зашла мама, я сидел на полу у себя в комнате. Она была недовольна.

— Мне нужно напоминать тебе, чтобы снимал обувь, когда приходишь с улицы? — спросила она.

Я забыл. Это даже не пришло мне в голову. Она стояла и гневно смотрела на меня, пока я пытался стащить ботинки. С них на пол капал растаявший снег. Но снега было мало, а подошва у меня узкая. Они не могли оставить так уж много грязи. Мои пальцы все время соскальзывали с каблука, пока я пытался стащить ботинок с ноги. Я не мог понять, почему ботинок не слезает, пока не выяснилось, что я его не расшнуровал. Я медленно потянул за коричневый шнурок на правом ботинке, но шнурок завязался в узел. Мне было сложно развязать его. Мама продолжала за мной наблюдать. Они ничего не говорила. Вначале я этому радовался, потом разозлился. Мне хотелось на нее наорать.

«Ты знаешь, что я пьян, и молчишь!» — вот что хотелось мне закричать.

Я попытался сказать «Прости меня», имея в виду ботинки, но язык не слушался, он вообще отказывался шевелиться, словно в него вкололи приличную дозу новокаина. Наконец я стащил оба ботинка и поставил на футболку на полу. Мама в последний раз гневно взглянула на меня, а затем ушла. Мне тут же захотелось рассказать обо всем Анне, поэтому я включил компьютер. Я увидел, что она прислала мне письмо по электронной почте. Это было стихотворение Шарля Бодлера.

Вино любой кабак, как пышный зал дворцовый,
Украсит множеством чудес.
Колонн и портиков возникнет стройный лес
Из золота струи багровой -
Так солнце осенью глядит из мглы небес.
Раздвинет опиум пределы сновидений,
Бескрайностей края,
Расширит чувственность за грани бытия,
И вкус мертвящих наслаждений,
Прорвав свой кругозор, поймет душа твоя.
И все ж сильней всего отрава глаз зеленых,
Твоих отрава глаз,
Где, странно искажен, мой дух дрожал не раз,
Стремился к ним в мечтах бессонных
И в горькой глубине изнемогал и гас.
Но чудо страшное, уже на грани смерти,
Таит твоя слюна,
Когда от губ твоих моя душа пьяна,
И в сладострастной круговерти
К реке забвения с тобой летит она[26].

Карл мертв

— Почему бы тебе не написать некролог, посвященный Карлу? — спросила Анна. Я не хотел. — Давай! — подбадривала она. — Он мне нужен для занесения в тетрадь. Ты его знаешь лучше меня. У тебя этот некролог получится лучше, чем у меня.

В конце концов, я его написал. Я брался за него дважды. В первом случае Карл у меня умер старым и богатым, прожив счастливую жизнь. У него было много денег и никаких проблем. Он был женат и жил в большом особняке. Он дружил со всеми. На похороны пришло 500 человек.

Анне этот некролог не понравился.

— Он неинтересный, — сказала она. — И так мало деталей. Я имею в виду, что этот некролог подойдет многим людям. Расскажи мне про Карла. Сделай некролог интересным. Сделай самого Карла интересным. И пусть он умрет молодым. Как если бы он умер сейчас. Напиши некролог, словно Карл умер сейчас.

День Благодарения

Скрудж[27] не любил Рождество. Мой отец не любит День Благодарения. Он его ненавидит. Я знаю, что это не имеет смысла. Я имею в виду, что там можно ненавидеть? Есть еда и футбол, то и другое — в избытке, но отец все равно ненавидит этот день. Обычно все было не так плохо, поскольку вокруг находилось много людей, и его нелепое поведение и выражение неудовольствия не сильно привлекали к себе внимание. А если он не жаловался, то сидел в своей берлоге, и мы о нем просто не вспоминали. Обыкновенно индейку жарил мой брат. Он начал заниматься готовкой, учась в колледже. Они с друзьями обычно готовили традиционный для Дня Благодарения ужин в выходные перед праздником, на который все отправлялись домой. Я не помню, чтобы моя мать когда-либо жарила индейку, что хорошо.

К сожалению, брат с семьей не приедут к нам в этом году. Он собирался проводить праздник в Батон-Руж.

Мы отправились в клуб. Отец был членом загородного клуба в Хилликере, и мы в праздники оказались там. У них имелся большой танцевальный зал, заполненный достаточным количеством столов для размещения пары сотен гостей. Все столики застелили белыми скатертями, в центре каждого стояли сухие цветы. Почти за каждым сидело по восемь или десять, или шестнадцать человек. Большие семьи смеялись, ели и наслаждались жизнью. Но нас было только трое, и мы сидели молча.

Зал выходил на поле для гольфа, теперь покрытое несколькими футами снега. Отец стоял у окна, идущего от пола до потолка, и смотрел на снег. Наконец, он уселся за стол, повернувшись спиной к окну. Я удивился, что он не отправился с лопатой расчищать поле, чтобы не ужинать с нами.

Официанты и официантки в накрахмаленных белых рубашках и блузках приносили индейку прямо на стол, разрезали ее и давали каждому большие куски. Они также приносили большие тарелки с пюре, сладким картофелем, фаршем, клюквенным соусом и зеленым горошком. Имелся и большой шведский стол, где можно было взять суп, салаты, хлеб, сыр, оливки, маринованные огурчики и десерты. Там была тонна еды — и вся хорошая. Мы с мамой несколько раз ходили к большому столу, где все это было выставлено, но отец ни разу не встал со стула. Он просто сидел на одном месте и пил виски с таким выражением лица, словно у него в горле застрял большой кусок картофельного пюре. Подходили разные люди и здоровались с отцом. С этими людьми он или играл в гольф, или вел дела. Он отвечал несколькими словами, но ни разу не представил ни мать, ни меня, и старался как можно скорее прекратить разговор. Я не знал никого, пока не заметил, как в зал заходит Билли Годли с семьей. Это была большая группа, состоявшая из родителей, братьев, сестер, тетушек, дядюшек и бабушек с дедушками. Его отец работал полицейским, на самом деле — детективом, что было не очень хорошо для Билли. Ребята в школе смеялись над ним. Он болтался на втором этаже с Дегенератами. К тому же, Билли был маленьким и тощим, что нисколько не помогало. Но я считал его достаточно приятным парнем, правда, не собирался к нему подходить и разговаривать с ним. Два сыра «Велвита» не могли вместе ужинать в День Благодарения.

— Хорошая индейка, — сказал я матери. — Как ты думаешь?

— Хорошая. Не такая, как у твоего брата, но хорошая.

— Может, он приготовит индейку на Рождество.

Он обещал приехать на Рождество. Не думаю, что я бы выжил, если бы он не приехал. Отец собрался уходить, пока мы еще ели.

— Выпей кофе, — сказала ему мать.

Он встал из-за стола и пошел прочь. Мы отправились за десертом. Я думаю, что съел три куска пирога. Тем не менее, ужин в День Благодарения занял чуть больше часа.

Я отправился в туалет и увидел, что кого-то вырвало в одной из кабинок, причем мимо унитаза. Блевотина разлетелась по всему полу. Пахло уксусом и свежеиспеченным хлебом. От такого запаха обычно перестаешь дышать. Я задумался, не моего ли отца тут рвало.

Отец сидел в машине. Просто сидел. Он не включил радио, он даже не включил печку.

* * *

Когда мы добрались домой, отец сразу же отправился в свою берлогу, а мать сварила себе кофе. Я попробовал позвонить Анне, но она выключила телефон. Я оправил ей текстовое сообщение и ждал, когда она со мной свяжется. Она с родителями уехала из города на целый день. Они собирались навестить каких-то родственников или еще кого-то. Я не уверен, что она точно сказала, кого.

Брат в тот вечер позвонил позднее. Они какое-то время разговаривали с мамой, а потом он попросил к телефону меня.

— Насколько все ужасно? — спросил он.

— Ничего, выдержать можно, — ответил я. — Жаль только, что не ты готовил ужин.

— Мне очень жаль, что я тебя так подвел в этом году.

— Я все понимаю. У тебя же маленький ребенок, да и других проблем хватает.

— Я приеду на Рождество.

— Это будет здорово, — сказал я.

В любом случае день прошел. Я не думал, что день был ужасным, а в ту минуту мне на самом деле было все равно, приедут они на Рождество или нет. Если бы меня об этом спросили пару часов назад, когда я стоял в облеванном туалете, то меня бы это волновало. Но теперь меня гораздо больше интересовал собственный телефон. Я хотел посмотреть, не связывалась ли со мной Анна. И меня интересовало, собирается ли она вообще со мной связываться в этот вечер.

Она этого не сделала.

* * *

На следующий день мы с Анной отправились кататься на санках. Она появилась у меня в черных джинсах и ботинках и своем обычном длинном черном пальто. Я заставил ее переодеться в мамин комбинезон малинового цвета. Мама не надевала его много лет.

— Все промокнет, — сказал я.

День обещал быть теплым, возможно, температура поднялась чуть выше нуля. На мне был лыжный комбинезон, и Анна спросила меня, катаюсь ли я на лыжах.

— Я знаю, как это делается, — ответил я. — Может, когда-нибудь и покатаемся.

— Особо не надейся, — заметила она. — Мне повезет, если я переживу катание на санках.

Она вышла из ванной, посмотрела на комбинезон, в который облачилась, и спросила:

— А мы не могли бы пойти в такое место, где мало народу?

Примерно в пяти минутах ходьбы от моего дома имелась отличная горка для катания на санках, прямо к северу от Линкольн-роуд, и все ходили туда. Поэтому мы отправились на восток, по Вэлли-Вью-роуд, а затем вверх по Брук-роуд. Я тянул за собой двухместный тобогган. Мои брат с сестрой катались на том же тобоггане, когда были маленькими. Он все еще оставался в хорошем состоянии, хотя обивку можно было бы и подновить. Сани свистели, когда летели по покрытым снегом склонам. По небу плыло много облаков, воздух был очень влажным. Тротуары и улицы расчищались по мере того, как таял снег, но у края тротуара все еще оставалось много снега, который туда сгребали снегоуборочные машины. Сугробы были грязными, на них выделялся коричневый песок. Я почти хотел, чтобы снова пошел снег и скрыл грязь, чтобы вся местность снова казалась чистой. Время от времени мы слышали, как снег падает с крыш и ударяется о землю. Удар получался глухим. Однако теплая погода быстро закончится, ночью все замерзнет.

Мы прошли вверх по Брук-роуд и зашли в лес. Наверху крутой возвышенности нам пришлось остановиться и перевести дыхание. Рядом никого не было, даже машин на дороге. Пару горок расчищали в прошлом, хотели тянуть электропровода или еще что-то делать, но так и не сделали. Эти горки хорошо подходили для катания на санках. Они были не такими хорошими, как горка неподалеку от моего дома, но тоже вполне ничего. На Эштоне всегда собиралось много народу, а сюда никто не приходил. Мой брат был единственным, больше я никого не знаю. Именно сюда он приводил меня кататься на санках, когда я был маленьким.

Перед нами вниз тянулась белая дорожка, усыпанная снегом, по бокам ее росли густые деревья. Нужно было держаться строго по центру дорожки и не влететь в лес.

Анна огляделась и спросила:

— Я не закончу, как Этан Фром?

Я не представлял, кого и что она имеет в виду. Это была одна из ссылок, которую я не понял.

— Забудь, — сказала она.

— Я недостаточно умен для тебя, — заметил я.

— Ты мне прекрасно подходишь, — сказала она.

— Я — дурак. Я простой, как снег.

Это была шутка. Это была ирония. Я хотел сострить, но Анна уже принялась за одно из своих объяснений и исследований, игнорируя то, что я имел в виду.

— Снег совсем не прост, — заявила она. — Он только так выглядит. На самом деле он очень сложный, — она посмотрела на меня и рассмеялась. — Ничего не могу с собой поделать, — улыбнулась Анна, подошла ко мне и поцеловала холодными губами. Поцелуй подействовал на меня, как удар электрического тока. — Иногда я говорю глупости, — признала она.

— Я никогда не слышал, чтобы ты сказала глупость.

— Я — дегенератка, — сказала она. — Мне следует держать рот на замке. Больше походить на тебя.

— А мне следовало бы больше походить на тебя.

* * *

Она хотела проехать сама. Я смотрел, как она медленно катится с горки, а затем быстро набирает скорость. Вначале все шло хорошо. Она держалась середины склона и ехала по проложенной нами вдвоем тропинке, но затем, как раз перед впадинкой, где крутизна начинает уменьшаться, Анна отклонилась в сторону к лесу и исчезла у меня из вида. Может, она во что-то врезалась, подскочила на кочке, внезапно склонилась не в ту сторону и потеряла контроль над санями, — но выглядело это так, словно она хотела углубиться в лес, под деревья. Я подождал несколько минут, но она не появлялась. Я подождал еще немного и начал думать, что Анна, наверное, врезалась в дерево. Я побежал вниз по склону, подворачивая ноги и падая в снег. Я следовал по проложенной санями колее и забежал в лес, ожидая самого худшего.

Я вспотел, весь вывалялся в снегу и тяжело дышал к тому времени, как добрался до деревьев. Я надышался холодного воздуха, и у меня изо рта валил пар. Анна лежала на земле, на спине, забросив руки в малиновых рукавах за голову и вытянув ноги. Я уставился на нее и рассмеялся.

— Я могла быть мертва, — заметила она. — Я могла бы врезаться в одно из этих деревьев. Что бы ты тогда сделал?

— Оставил бы тебя здесь, отправился домой и вел себя так, словно ничего не случилось.

— Ты бы так сделал?

— Наверное, я мог бы тебя вначале похоронить. Но никто бы тебя долго не нашел.

— Ты бы просто меня бросил?

Она приняла сидячее положение и подвинулась, чтобы освободить для меня место на тобоггане. У нее горели глаза, и я подумал, что она получает большое удовольствие.

— Люди могли бы подумать, что во всем виноват я.

— Но это и была бы твоя вина.

— Я не ехал на санях.

— Ты привел меня сюда, затем убил и оставил в лесу. Вот так бы это все и поняли. Подумай, как бы расстроились мои родители. Ты бы просто оставил меня здесь! Но ты получил бы по заслугам. И тебе лучше не хоронить меня в лесу. Я вернусь и стану тебя мучить.

— Просто возвращайся, — сказал я.

— Ты думаешь, что я бы смогла?

— Если кто-то и может, то это ты.

— Но если бы я не могла вернуться, если бы я могла только связаться с тобой через кого-то еще, например, через экстрасенса или медиума?

— Я бы тебя не узнал.

— Именно поэтому нам и нужен шифр или что-то, что будем знать только мы двое, что-то, что ты обязательно узнаешь, — заявила она.

— А почему ты думаешь, что умрешь первой?

— Это не ты чуть не врезался в дерево.

— Но какой у нас может быть шифр?

— Что-то простое, — сказала она. — Что-то простое, как снег. Эта фраза: что-то простое, как снег.

— Ты надо мной смеешься.

— Ее легко запомнить, — заметила Анна.

— Это нельзя назвать шифром.

— Это тайное послание. Это сигнал. Это означает, что послание исходит от одного из нас. А это шифр.

— Значит, мы будем начинать послание этой фразой?

— Так делали Гудини с женой.

— А какой у них был шифр?

— Там было имя, а затем слова, которые сами по себе не имели смысла, и только их количество соответствовало нужной букве алфавита. Так получалось передаваемое слово. Начиналось все с «Розабель», это значило, что послание исходит от одного из них, а потом шли отдельные, не связанные друг с другом слова.

— Его жену звали Розабель?

— Нет, это из песни.

— Почему бы нам тогда не воспользоваться этим именем?

— Потому что они им пользовались. Для нас оно ничего не значит. Кроме того, я не хочу пользоваться шифром Гудини. А если он сам до сих пор им пользуется?

— А что наш шифр означает для нас? Она ответила сразу же, без колебаний.

— Он означает, что мы знаем нечто, неизвестное никому другому. Он означает, что все остальные считают мир простым, — но это не так. Он, как снег. Большинство людей думают, что снег просто белый, но если на него посмотреть, на самом деле понаблюдать за ним, то ты увидишь различные оттенки — от серовато-белого до ярко-белого. Я читала книгу «Самое худшее путешествие в мире» о последней экспедиции Скотта к Южному полюсу. В ней о снеге говорится, как о кобальтово-голубом, розовом, розовато-лиловом и лиловом, причем с различной интенсивностью всех этих цветов. А потом еще есть структура. Иногда снег сухой и гранулированный, почти как сахар. В других случаях он мокрый и весь комками. И это только поверхностные впечатления. Если ты начнешь смотреть на каждую снежинку, все станет на самом деле сложным.

— Может, ты все усложняешь больше, чем есть на самом деле, — заметил я. — Может, уникальность снежинок — это миф. Все думают, что нет двух одинаковых снежинок, потому что на самом деле их никто не сравнивал, — я взял пригоршню снега и стряхнул излишки. — Может, я сейчас держу в правой руке точно такие же снежинки, как в эту самую минуту держит какой-то парень в Тибете или Швейцарии, или в Исландии, или в Айове. Но он думает, что его снежинки уникальны, а я думаю, что мои уникальны, потому что мы никак не можем внести их в каталог и сравнить. И это только снег, который сейчас лежит на земле, а еще был прошлогодний. Нужно сравнить миллиарды, многие миллиарды снежинок. Она рассмеялась. Она смеялась надо мной.

— Ты только что доказал мою мысль. Просто подумай, как сложно было бы занести в каталоги и классифицировать все отдельные снежинки, а затем попытаться их сравнить. Этого еще не сделали даже с отпечатками пальцев. А ведь эти снежники — лишь ничтожная часть снежинок одной зимы, не говоря уже про все зимы.

* * *

Пошел холодный дождь, капли начали падать на нас сквозь деревья, и мы направились к дому. Вместо того чтобы подниматься в гору, а потом идти вниз по дороге, мы решили срезать путь через лес. К тому времени, как мы добрались до Брук-роуд, деревья уже блестели от тонкого слоя льда. Я хотел, чтобы Анна какое-то время посидела у меня дома, но она переоделась и собралась уходить.

— Я срежу путь, как обычно делаешь ты, — сказала она.

— Будь осторожна, — предупредил я.

— Я тебе позвоню из дома.

Прошло полчаса, и она не позвонила. Я набрал ее домашний номер, и миссис Кайн сказала, что Анны еще нет.

— Когда она ушла?

— Недавно, — ответил я. — Не сомневаюсь, что она скоро появится.

Я набрал мобильный Анны.

— Беспокоишься? — спросила она.

— Ты где?

— У реки, наблюдаю за бурей, наблюдаю за льдом.

— Зачем?

— Приходи и сам выяснишь. Я никуда не собирался.

— Я с тобой до сих пор не могу разобраться, — сказал я.

— Это хорошо. Я не хотела бы, чтобы ты со всем разобрался. Подумай, как это было бы скучно. Самое интересное в жизни — это тайны, то, что находится в тени или под поверхностью. Самое худшее — это определенность и точность. Сомнение вызывает возбуждение.

Я слышал, как на заднем плане потрескивают покрытые льдом деревья, а также звук шин на скользком мосту.

— Возвращайся поскорее домой, ладно? — попросил я.

— Ладно.

Через час вырубился свет, и весь город погрузился во тьму. Я сидел у себя в комнате и слушал, как грузовики с грохотом катятся вверх и вниз с возвышенности. Я слышал звуки, создаваемые снегоуборочными машинами, которые также посыпали лед песком и солью. Я слышал, по крайней мере, два столкновения машин. Водители по глупости попытались съехать вниз с горки — и не справились с управлением. Отец развел огонь в обоих каминах, и дом наполнился запахами дерева и дыма. Он принес мне фонарик и свечу, но я предпочитал сидеть в темноте.

Анна позвонила мне на мобильный.

— Нас разделает только слой льда, — сказала она. — Почему бы тебе не представить себя Гансом Бринкером[28] и не примчаться сюда на коньках?

На заднем фоне слышалась музыка, она то появлялась, го пропадала.

— Что это?

— Думаю, Антон фон Вебер. Что-то классическое.

— Я имел в виду, откуда звучит музыка?

— Отец ходит мимо со своим приемником. Мама хочет, чтобы он включил генератор, но отец медлит и все откладывает его включение. Ему нравится темнота.

— И ты это унаследовала от него?

— Не совсем. У нас с отцом много общего, но это я унаследовала от матери. Просто она это в себе игнорирует. А как насчет тебя, Ганс Бринкер, ты в кого пошел — в мать или в отца?

— На самом деле — ни в того, ни в другую. Наверное, я больше всего похож на сестру.

— А где она?

— Я не знаю. Мы ее не видели некоторое время. Она уехала.

— Исчезла?

— Вполне могла. Она просто уехала, и мы не получали от нее никаких сообщений уже какое-то время.

— Значит, вот что тебе нравится. Ты собираешься когда-нибудь просто уехать, и никто от тебя больше не услышит?

— Иногда я так думаю.

— Ну, не уезжай пока, Ганс. Я только что сюда приехала.

— Я никуда не уезжаю.

Первый диск

На следующий день я получил посылку. Это была коробка из-под обуви, завернутая в простую бумагу. В углу были наклеены марки Анны. Внутри коробка была наполнена перьями индейки, а среди перьев лежал спрятанный компакт-диск. На коробочке красовалась фотография мертвых щеглов, причем на каждом тельце имелась бирка с номером. Всех их выложили в белом ящике. На диске значилось написанное Анной название: «Ящик, полный птиц». На оборотной стороне она напечатала названия песен и исполнителей:

1. «The Replacements» — «Я посмею»;

2. «Динозавр младший» — «Странная сцена»;

3. «Фэн-клуб тинэйджеров» — «Все течет»;

4. Братья Стэнли — «Маленький стаканчик вина»;

5. «Sonic Youth» — «Тень сомнения»;

6. Чет Бейкер — «Давай потеряемся»;

7. Йо Ла Тенго — «Мой маленький уголок мира»;

8. Т.Рекс — «Покатайся на белом лебеде»;

9. Джордж Харрисон — «Опасайся тьмы»;

10. «Pretenders» — «В центре внимания»;

11. «Big Star» — «Покров из маргариток»;

12. Сэм Кук и «The Soul Stirrers» — «Гнусный старый мир»;

13. Бонни Принс Билли — «Смерть всем»;

14. Нина Симоне — «Я тебя околдовала»;

15. «This Mortal Соn» — «Песнь для сирены»;

16. Робин Хичкок — «Вид с высоты птичьего полета»;

17. «Jayhawks» — «Забери меня с собой (когда уйдешь)»;

18. «The Сиге» — «Лес»;

19. «The Jam» — «Призраки»;

20. «Bauhaus» — «Бела Лугоши мертв».

Анна также приложила открытку — черную карточку, на которой серебристыми чернилами были выведены слова: «Почитай Рембо, „Пора в аду“: „Я сорву покров с любой тайны — тайн религии и природы, смерти, рождения, будущего, прошлого, космогонии и пустоты. Я — мастер фантасмагории.

Послушай!

Каждый талант — мой! — Здесь нет никого, и здесь кто-то есть: я не хочу терять свое сокровище. — Мне следует отдать тебе африканские песни, танцовщиц, исполняющих танец живота…“ Прочитай остальное. Прочитай все».

Рождество

Мой брат с семьей приехали на Рождество. Они ехали на машине из Луизианы, упаковав все в свой огромный джип. Это означало, что большую часть праздничных дней они проведут в пути и не смогут долго у нас гостить.

— Зачем так далеко ехать, чтобы так ненадолго остаться? — сказал мой отец через пару минут после того, как они завернули к нашему дому. Это было практически единственным произнесенным им предложением.

Меня поразило, что брат выглядит точно, как отец, только моложе. Раньше я никогда не замечал этого сходства, но на каком-то этапе после нашей последней встречи он проиграл генетическую битву — и вылез отец. Брат набрал немного веса и начал лысеть. Линия волос словно отступала ото лба назад. Он даже начал сутулиться, пусть и совсем немного. Ему оставалось до тридцати примерно два года, но он уже выглядел старым. Правда, у него было трое маленьких детей — двухлетние мальчики-близнецы и девочка, которой еще не исполнился год.

Близнецы были маньяками. Их страшно заинтересовали ящики в кухне, они постоянно к ним бегали, полностью их вытягивали и разбрасывали по полу ножи, вилки и ложки. Похоже, им хотелось взять ножи. Они сражались друг с другом за один нож, хотя еще семь таких же валялись рядом. За ними нужно было постоянно следить: при любой возможности они неслись к ящикам, их следовало обогнать — или все содержимое за долю секунды вываливалось на пол. Наконец, мой брат появился из гаража с несколькими измерительными линейками и мотками веревки. Он вставил линейки в ручки ящиков, располагавшихся друг над другом, затем привязал веревками одиночные — или к шкафчикам, или трубам под раковиной.

— Просто дай им добраться до ножей, — сказал отец. — Тогда они научатся держаться от них подальше.

Ящики выглядели ужасно, но нововведения брата остановили близнецов. Проблема заключалась в том, что и моя мать теперь ничего не могла делать. Она пришла в раздражение и смятение, поскольку больше не могла передвигаться по кухне из-за того, что все было связано.

— Разве нельзя оставить ящики в покое и связать близнецов? — спросила она.

Никто не был уверен, шутит ли она или нет. Вероятно, мы постились бы все праздники, если бы не жена брата.

По крайней мере, дом для разнообразия наполнился шумом. Царила суматоха, слышались разговоры, шла жизнь. Мои родители чувствовали себя несчастными. Неудивительно, что брат так редко приезжал в гости. Я представил то время, когда покину дом, отправлюсь учиться в колледж, а потом пойду работать. Мы сможем встречаться без них и даже не приглашать их. Они могут оставаться дома и недовольно молчать, а мы все будем отлично проводить время.

* * *

Родители поставили в старой комнате брата дополнительную кровать, и близнецов разместили там. В бывшую комнату моей сестры установили детскую кроватку. Та комната располагалась рядом с моей, и младенец спал там. Это означало, что брат с женой заняли мою комнату, а мне пришлось спать внизу, на кушетке в гостиной. Это, конечно, означало, что я не могу послать Анне письмо по электронной почте ночью, как мы обычно делали. Ей не разрешали пользоваться телефоном после десяти вечера, поэтому нам приходилось отправлять текстовые сообщения друг другу на мобильники. Я лежал на кушетке и ждал ответа от Анны. Но тут со второго этажа спустился брат и сел рядом со мной.

— Прости, что мы выгнали тебя из твоей комнаты.

— Не беспокойся. Это же всего на пару дней.

— Я постараюсь не нарушать там твой порядок, ничего не перекладывать.

— Пусть тебя это не волнует.

— А как вообще дела?

— Неплохо.

— Мать с отцом нисколько не изменились?

— Здесь словно город призраков. Они просто исчезают после ужина.

— Это тебе должно бы уже опротиветь.

— Меня это не волнует, — ответил я. — В любом случае, кто хочет находиться рядом с ними? Они чудные, когда с ними не разговариваешь, и еще более странные, когда начинаешь что-то говорить.

— Так чем ты занимаешься?

— У меня полно дел. У меня есть девушка, она не дает мне скучать.

— Мы с ней встретимся?

— Я попытаюсь ее привести. Хотя я должен тебя предупредить — она не совсем обычная.

— Что ты имеешь в виду?

— Она предпочитает одеваться в черное.

— Тебе это нравится?

— Мне она нравится. И тебе она понравится., — Ну, тогда приводи ее.

— Ей может захотеться забрать твоих детей. Для жертвоприношений или еще чего-нибудь.

— Может забирать. Звони ей прямо сейчас, пусть приходит и забирает.

Второй диск

Я почувствовал холод где-то посередине спины. Мне действительно стало холодно. Я протянул руку назад и почувствовал что-то холодное и влажное. Я спрыгнул с кушетки и увидел брата. Он стоял рядом с кушеткой и хохотал.

— С Рождеством! — поздравил он. — Это лежало на крыльце. Думаю, что это пришло для тебя.

Это оказался кусок льда, размером примерно с буханку хлеба. В центре был заморожен компакт-диск. На нем была черно-белая картинка, на которой изображались то ли фракталы, то ли странные геометрические фигуры. На самом деле это оказались увеличенные снежинки. Название было написано зелеными буквами, которые словно отбрасывали красные тени — «Малышка, на улице холодно». Небольшая карточка, которая обычно прикладывается к подаркам, тоже заледенела. Однако можно быть прочесть написанное сквозь слой льда: «Поздравляю с Рождеством. С любовью, Анастасия».

— Написано «с любовью», — поддразнил меня брат.

Я отправился к мойке в кухне и положил подарок туда, чтобы лед оттаял. Позднее Анна сказала, что но отдельности замораживала половинки куска, после того, как они частично замерзли, положила компакт-диск и карточку на нижнюю, закрыла верхней и оставила замораживаться дальше.

— Мне просто пришлось добавить немного воды, чтобы скрыть швы, — пояснила она. — Я не знала, испортится ли компакт-диск или нет, поэтому на всякий случай сделала копию.

— Если бы я это знал, то не стал бы растапливать лед, — сказал я. — Я оставил бы подарок целиком в холодильнике.

— А какой смысл?..

«Малышка, на улице холодно». Альбом включает:

1. Дин Мартин — «Зефирный мир»;

2. Буффало Том — «Замерзшее озеро»;

3. Джезус и Мэри Чейн — «Ты сбил меня с толку»;

4. Близнецы Кокто — «Ледяной отблеск удачи»;

5. «Galaxy-500»- «Снежная буря»;

6. Дамьен Джурадо — «Призрак в снегу»;

7. Кейт Буш — «Подо льдом»;

8. Леонард Коэн — «Зимняя дама»;

9. Хэнк Уильямс-старший — «Первый снегопад»;

10. Джеймс П.Джонсои — «Плохое утреннее настроение»;

11. «Superchunk» — «Серебряный лист и белоснежные слезы»;

12. Йоко Оно — «Прогулки по тонкому льду»;

13. Билли Холидей — «У меня есть любовь, чтобы не мерзнуть»;

14. «The Handsome Family» — «Холод, холод, холод»;

15. «The Durutti Column» — «Снежинки»;

16. Билл Монро и его «Blue Grass Boys» — «Следы на снегу»;

17. «Tindersticks» — «Покрытые снегом в фа-миноре»;

18. Нико — «Зимняя песня»;

19. «Mountain Goats» — «Снег убивает песню»;

20. Белль и Себастьян — «Лиса в снегу»;

21. Элиот Смит — «Ангел в снегу»;

22. Ник Дрейк — «Зима ушла».

Кроме компакт-диска, она подарила мне на Рождество и портативный коротковолновый радиоприемник.

— Это один из старых приемников моего отца, — сообщила Анна. — Ему пришлось поставить туда несколько новых деталей, но он работает. В общем, он в некотором роде от нас обоих. Отец говорит, что зайдет к тебе и поможет установить антенну.

Я подарил ей «Словарь дьявола» Амброза Бирса в твердой обложке. Это была на самом деле старая книга, изданная в 1930-ые годы, с заляпанной кофе или еще чем-то обложкой.

— Может, это кровь, — высказала предположение Анна.

Внутри было два странных рисунка, сделанных то ли ребенком, то ли каким-то сумасшедшим. Первый оказался на обороте титула. Это был грубый рисунок карандашом. На нем изображались два человека, которые боролись под мостом, или суком дерева. Деталей было мало, и линии, казалось, начинались и заканчивались где попало. Иногда они шли параллельно или пересекались, и было трудно точно определить, что происходит. Двое людей (это могли быть мужчина и женщина, или мужчина и ребенок) выглядели испуганными или сошедшими с ума. Второй рисунок располагался с внутренней стороны оборота обложки. Он был сделан на более высоком уровне, по крайней мере, в некоторых отношениях. Можно было определить, что это девочка, которая стоит на ограждении моста, а, может, и на высотном здании. На ней была ночная сорочка или длинное платье. Она смотрела на луну, и казалось, что у нее по щекам текут слезы. У нее было три пары рук. Две руки они скрестила на груди, две простерла вперед, а последняя пара тянулась вверх, к луне.

Я не знал про рисунки, когда покупал книгу, но Анна решила, что они — это лучшая ее часть. Я также подарил ей портрет Эдгара Алана По. Это была не репродукция, а настоящий портрет, сделанный в 1889 году для журнала «Харпер». По смотрел прямо, темный пиджак был застегнут на все пуговицы, вокруг воротника рубашки он обвязал шарф, немного завернутый под подбородком. Похоже, он слегка усмехался, но усмешку скрывали черные усы. Он словно хранил какую-то тайну.

Я нашел оба подарка на аукционе и дал больше всех.

— Я заметил, что у тебя на стене нет По, — сказал я Анне.

* * *

Мой брат отвез нас на боулинг. Его жена Кейт осталась дома с детьми.

— Думаешь, их можно доверить твоим родителям? — сказала она.

Анна привела с собой Клер.

— Нельзя играть в боулинг втроем, — сказала она. — Кроме того, я не хотела оказаться там одной дегенераткой.

Это был единственный раз, когда бы она себя так назвала. Я думаю, она нервничала перед знакомством с моим братом, но с Полом все было в порядке. Он — более чем нормальный парень.

Мы поехали в Хилликер и отправились в «Небесные дороги».

— Это самое глупое название для предприятия, не имеющего никакого отношения к полетам, которое я только слышала, — заявила Анна. — Но оно мне нравится.

— Место отличное, — сказал мой брат. — Очень модное.

Там предлагалось двадцать семь дорожек. Если вы имеете хоть какое-то представление о боулинге, то должны знать, что количеств дорожек не может быть нечетным, однако в «Небесных дорогах» насчитывалось двадцать семь. Последняя выглядела, как настоящая, но на самом деле являлась только демонстрационной. Из стены торчала половинка шара — и половинка всего оборудования. Хозяева сделали так, что создавалось впечатление, будто стена разделила дорожку на две части. Предполагалось, что все будут говорить об этом, и это сделает клуб знаменитым. Может, так и было в 60-ые годы, но я о нем никогда не слышал. Занятыми оказались примерно три четверти дорожек, и мой брат попросил самую дальнюю (в противоположном конце от знаменитой половинки). Там никого не было. Я думал, что его смущают двое гостей-готов, но он пытался увести нас подальше от остальных по другой причине.

За стойкой нам выдали специальную обувь. Старик даже не моргнул глазом при виде Анны и Клер, а только полил дезинфицирующим средством зелено-красную обувь, а затем поменял ее на черные сапоги, которые девушки оставили у стойки.

— В честь Рождества, — сказала Анна, отмахиваясь от облака, повисшего в воздухе после использования распылителя.

Обувь для боулинга выглядела всегда глупой, но на Анне и Клер выглядела еще более смехотворной.

— Мне следовало бы стать клоуном в готском цирке, — сказала Клер.

Мы втроем отправились выбирать шар, а брат куда-то отошел.

Анна выбрала ярко-розовый шар.

— Он напоминает огромный кусок жвачки, — сказала она. Анна хотела, чтобы я взял такой же.

— Я думаю, что для разнообразия остановлюсь на чисто черном, — заявил я.

Она сделала пробный бросок розовым шаром, и он получился удачным.

— Давайте это засчитаем, — предложила Анна.

— Это просто тренировочный бросок. Мы должны дождаться моего брата.

Анна знала, что делает, даже хотя и заявляла, что никогда раньше не играла в боулинг. Я заметил, что Клер играет так, словно брала уроки боулинга, а не игры на флейте. Своими словами я впервые заставил Клер рассмеяться.

Мой брат вернулся с четырьмя бутылками пива. Они оказались в форме кеглей, и Анне это очень понравилось.

— Вы пьете пиво? — спросил брат. Мы все кивнули.

— Хорошо, — сказал он. — Только давайте поосторожнее. Я не хочу, чтобы нас всех вышвырнули отсюда, а меня арестовали.

Мы спрятали бутылки с пивом за нашей верхней одеждой, которая лежала на оранжевых и голубых пластиковых стульях.

Клер с Полом составили одну команду, мы с Анной — вторую. Мы их победили. Клер сделала три неудачных броска подряд. Брат попытался давать ей указания, но улучшения не последовало. Но, казалось, Клер это не волнует, как и никого другого. У нас было пиво, какое нам дело до всего остального? Чем больше мой брат пил, тем хуже играл, однако у Клер, похоже, дела пошли лучше. Поскольку я добился лучших результатов, то на вторую игру объединился с Клер, которая добилась худших. И мы все равно победили. Во время третьей игры мы с братом играли против Анны и Клер. Мы выиграли, но с очень небольшим преимуществом. Мой брат сыграл хуже всех.

— Я отвык так много пить, — сказал он. В итоге, мой брат напился.

Он не думал, что ему следует садиться за руль, поэтому отдал ключи Клер. Он сам обмяк на переднем месте пассажира, а мы с Анной устроились сзади. У Клер имелось разрешение на вождение, а права она должна была получить в конце февраля.

— Что ты сделаешь первым делом? — спросил у нее мой брат. — И куда ты поедешь сейчас?

— Давайте поедем в город и посмотрим на того экстрасенса, который выступает по телевизору, на Прина, — предложила Анна.

— Может, вернемся в «Небесные дороги»? — спросила Клер. Она флиртовала с моим братом весь вечер, поддразнивала его, заставляла его краснеть и смеяться. Ему это нравилось.

— Давайте составим список людей, которых хотим задавить, — предложил я.

— Так бы сказал Брюс, — заметила Клер.

— Ну, тогда я придумаю что-то еще.

— Слишком поздно, — заявила Анна. — Верхнюю строку в списке занимает мистер Девон.

— Почему мистер Девон?

— Он заслуживает того, чтобы ему сломали несколько конечностей.

— Эй, а мистер Кисслер еще преподает? — спросил мой брат, меня тему. Мы ответили, что преподает. — Тогда нам следует задавить его. Клер, поезжай к его дому. Можешь врезаться в него на моей машине.

Клер его проигнорировала и поехала к дому Анны. Она высадила ее, а затем поехала к своему дому.

— Спасибо за прекрасный вечер, — поблагодарила Клер. — И спасибо за то, что позволил мне порулить. Надеюсь, что не очень тебя испугала.

— Ты прекрасно выглядишь, — заявил Пол. Клер рассмеялась:

— Я не это имела в виду.

— Я знаю, что ты имела в виду.

Пол сидел на месте пассажира и смотрел, как она идет к двери дома. Она не обернулась, а просто зашла внутрь, и свет над крыльцом потух. Пол обернулся и посмотрел на меня.

— Садись за руль, — сказал он мне. Я никогда раньше не водил машину. — Садись, — настаивал Пол. — Это легко. Кроме того, на дороге никого нет. Относись ко всему попроще.

Это была большая машина, и я не сомневался, что разобью ее. Я проехал на малой скорости по Маддер-лейн и с успехом завернул на Кеннеди-лейн, а затем порулил домой, но тут мой брат попросил:

— Провези меня мимо школы.

— Нам лучше вернуться домой, — сказал я. — Не стоит испытывать удачу.

— Провези меня мимо школы. В любом случае нам пока не следует возвращаться домой. Я должен немного протрезветь, или у меня будут проблемы. Ты хочешь, чтобы у меня были проблемы?

Я повернул на Сиджвик-стрит, к нам приближалась машина. Я не знал, куда смотреть. Фары ярко светили, и я не очень хорошо видел дорогу. Когда та машина приблизилась, в ней нажали на клаксон, и я подумал, что, возможно, вильнул к ней.

— У тебя включен дальний свет, — сказал Пол.

Он прислонил голову к стеклу рядом с сиденьем пассажира. Вероятно, ему было приятно прижиматься лбом к холодному стеклу. Но это мне следовало прижиматься к нему головой. Мне следовало сидеть в машине и трезветь. И вождение мне не особо понравилось.

— Как мне выключить эти фары? Он мне объяснил.

— Когда мне их выключать? Он сказал.

— Почему ты не можешь снова сесть за руль?

— У тебя все прекрасно получается, — ответил брат.

Я заехал на стоянку у школы. Все здание было погружено во тьму. В темноте оно выглядело зловеще, словно какой-то огромный зверь, готовящийся к внезапному прыжку. Брат распрямился на сиденье и стал смотреть на школу. Я был уверен, что он думает то же, что и я, и захочет побыстрее отсюда уехать.

— Не могу поверить, какой крошечной она выглядит, — сказал Пол

* * *

— Когда ты учился в школе, у вас были ученики типа Анны и Клер? — спросил я.

— Ты имеешь в виду симпатичных девушек?

— Ты знаешь, о чем я.

— У нас все были — спортсмены, готы, панки, дегенераты, участники музыкальных групп, наркоманы и те, кто ездил на автобусе. Я кого-то выпустил?

— А ты к какой группе относился?

— К дегенератам. Вероятно, тогда бы я это не признал, но я входил именно в ту группу.

— Это тебя беспокоит?

— Не сейчас, — ответил Пол. — Все эти ребята хорошо себя показали, и в колледже, и потом. Они хорошо устроились в жизни. А спортсмены, с которыми возился весь город, восторгаясь ими, почти все закончили ничем. Их пик пришелся на среднюю школу. Эрик с Дереком считались восходящими футбольными звездами. Этого примера тебе достаточно, больше и знать не нужно. А самым большим дегенератом считался Боб Феснор. Ему еще не было тридцати, когда он заработал пятнадцать миллионов долларов.

— А где он сейчас?

— Он не вернулся сюда? — Пол продолжал смотреть на темные окна школы. — Я могу больше никогда не вернуться.

— Домой?

— Здесь ничего нет, — сказал брат. — Мать с отцом — просто анекдот. Похоже, им все равно, приедем мы или не приедем. Определенно, они не хотят заниматься внуками и не способны оценить, сколько усилий нам требуется, чтобы сюда добраться. Ну и черт с ними. Они сами могут приехать — для разнообразия, если захотят нас увидеть.

— Они не поедут. Он пожал плечами.

— Значит, ты уедешь, как Джоан, и я больше тебя не увижу?

Я не мог вспомнить, когда в последний раз произносил вслух имя сестры. Я не хотел, чтобы так же исчез и брат.

Он посмотрел на меня, понимая, что сказал, или представив, как я это воспринял.

— Тебе не нужно ждать, когда к нам соберутся мать с отцом. Ты сам можешь приехать, когда захочешь. Ты становишься достаточно взрослым, чтобы принимать собственные решения. Приезжай в любое время. Я оплачу дорогу. Это не имеет к тебе никакого отношения. Я просто не могу сюда возвращаться. Я знаю наших родителей.

— Они идиоты.

— На самом деле я не хочу, чтобы здесь находились мои дети. Я на самом деле боюсь, что наши родители на них как-то повлияют.

— Я боюсь, что стану таким, как они, — признался я. Пол вздохнул:

— Нельзя убежать от всего. От генов нельзя.

— Это успокаивает, — заметил я. Брат рассмеялся.

— С тобой все будет в порядке. Просто не задерживайся здесь. Уезжай из этого дерьмового города, как только сможешь.

Я посмотрел на брата. Он не выглядел пьяным. Он не говорил, как пьяный. Я начал подозревать, что он был достаточно трезв, чтобы все время сидеть за рулем.

Я выехал со стоянки и повез нас домой. Теперь мне понравилось вождение, и я получал удовольствие. Я чувствовал себя уверенным и счастливым, я был доволен. Я расскажу Анне, какой у меня классный брат, как он только что притворялся пьяным, чтобы мы с Клер могли порулить, как он верил мне. Он не сомневался, что я не расскажу родителям ничего. Я не выдам, что он напился, а я сам сидел за рулем. Это был наш секрет.

Он с женой и детьми уехали на следующий день, и я подумал, что долго не увижу брата. Он имел в виду то, что говорил. Он не собирался возвращаться.

Новогодний вечер

Семья Тулов проводила по две вечеринки каждый год — Четвертого Июля[29] и в новогодний вечер. Мистер Тул работал юрисконсультом в городе. Они с женой использовали свой большой дом, стоявший в конце Гарфилд-роуд, для отдыха в выходные, пока он не ушел на пенсию несколько лет назад. Тогда они стали жить там постоянно. Говорили, что они вообще-то из Луизианы, а переехали на север после смерти сына много лет назад. В раскинувшемся на большом участке вытянутом сером доме жили только мистер и миссис Тул. Дом стоял примерно на семи акрах земли, за которой они ухаживали, расчищали и подстригали траву, поэтому территория выглядела, как парк. Они проводили вечеринки уже двадцать пять лет, и они стали легендарными. Вечеринка четвертого июля была открытой для всего города. Автомобили растягивались на многие мили по Гарфилд-роуд, а затем на Таун-стрит и также почти полностью заполняли и ее. Мистер Тул жарил нескольких свиней целиком на огромном вертеле на улице. На углях стояли котлы, в которых варились креветки и кукуруза. Также подавали пиво, вино и содовую. От гостей требовалось принести какую-нибудь закуску — например, салат, или десерт. Сотни людей собиралась на их территории, пили и ели. Примерно около десяти часов начинал играть оркестр. К этому времени все дети уже уходили, а взрослые продолжали пить и танцевать до утра.

Однако на новогоднюю вечеринку прибывали только по приглашениям. Был установлен дресс-код — фрак для мужчин, вечернее платье — для женщин. Приглашали только пятьдесят человек. Раньше мой отец играл в гольф с мистером Тулом (может, они и до сих пор играют, но я не слышу, чтобы отец его упоминал), и мои родители ходили на ежегодную вечеринку последние пятнадцать лет. Мой отец каждый год жаловался на необходимость надевать фрак.

— Никогда так бездарно не тратил деньги на одежду, — говорил он. — Я надеваю его только на пару часов один раз в год.

Он не хотел идти, но если один раз отказаться от приглашения Тулов, больше тебя не пригласят никогда. А моя мать любила там бывать. Это ее любимая ночь в году. Она каждый раз покупала новое платье и вся светилась от счастья, беря под руку недовольного и мрачного отца.

Каины собирались в первый раз, что было в некотором роде сенсацией, поскольку они жили в городе всего несколько месяцев. Они стали весьма активны и популярны в городе, и являлись полной противоположностью моим родителям. Это означало, что наши родители будут в одном месте на протяжении нескольких часов.

— Мои родители твоим не понравятся, — сказал я. — Мои родители не ладят вообще ни с кем.

— То есть ты имеешь в виду, что твои родители возненавидят моих?

— Вероятно, — ответил я. — Но только потому, что мои — идиоты. Мне хотелось бы, чтобы они не пошли на эту вечеринку.

Я радовался, что они ушли. Это означало, что и ее, и мои родители будут заняты целый вечер. Мои, вероятно, уйдут от Тулов сразу же после полуночи, но даже и так у нас с Анной оставалось целых шесть часов.

Мне открыла дверь совсем другая девушка, такой Анну я не видел никогда. Я представлял ее такой до переезда в наш город, до того, как она стала одеваться, как готичка. В тот вечер она не использовала косметику вообще, а без черного карандаша, которым она обводила глаза, и помады, ее черты лица оказались мягкими и словно припорошенными сахарной пудрой. Она только что Вымыла голову, и никак не уложила волосы, что делала обычно. Поэтому ее волосы выглядели очень мягкими. Я подумал, что Анна выглядит, как кинозвезда, причем снятая специальной камерой, которая смягчает черты лица. Похоже, мы теперь еще меньше, чем всегда, подходили друг другу.

Она надела темно-зеленое платье, но не такое, в котором можно пойти на официальное мероприятие. Оно было более фривольным, чём выбранная мною одежда: коричневые вельветовые штаны, синяя рубашка с пуговицами по всей длине спереди (с расстегнутым воротником) и черный свитер. Мои ботинки и даже брюки оказались покрыты снегом — я ведь шел к Анне пешком. Платье Анны вначале показалось мне черным — может, потому что раньше я видел ее только в черных платьях и вообще только в черном. И лишь когда она вошла в освещенную комнату, я понял, что она оделась не в свой обычный цвет. Это было простое, облегающее фигуру, платье с короткими рукавами и черной лентой на талии. Обувь отсутствовала. Может, у Анны и не было ничего, кроме черной обуви, которую она носила обычно, а, может, ей хотелось показать, что лак на ногтях идеально подходит к платью.

— Я и не знал, что сегодня вечером нужно быть в парадном костюме, — сказал я.

— Ты выглядишь прекрасно, — ответила Анна. — Я просто подумала, что будет неплохо надеть немного зеленого в середине зимы. Кроме того, я хотела, чтобы ты увидел это первым. Я думаю о новом имидже на новый год. Не только платье, а и всем остальном.

— Не нужно меняться ради меня.

— Ты не думаешь, что это облегчит ситуацию?

— Для меня — нет, и, определенно, не для тебя. Просто будь сама собой. Разве ты сама не дала бы тот же совет?

— А откуда ты знаешь, что это не я — такая, как есть? Я промолчал.

— Откуда ты знаешь, что во мне не живет несколько личностей?

— Во многих людях уживается по нескольку личностей, — заявил я.

Она не пыталась ругаться со мной или спорить, но я подумал, что, если так пойдет и дальше, мы вскоре перейдем к этому.

— Ну, в любом случае, один вечер попробуем так. Тебе ведь понравилось, правда?

— Я думаю, что ты в любом наряде выглядишь великолепно, — определено это было глупым ответом, но это на самом деле было так.

* * *

Анна налила пару высоких стаканов водки, добавив немного клюквенного сока, чтобы немного подкрасить водку, и повела меня в спальню родителей.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала она.

Мы подошли к большому эркеру, с встроенной скамейкой. Анна сняла со скамейки подушку. Так открывалось зеркало, составлявшее сиденье. Оно оказалось той же формы и размера, что и зеркало над ним, на потолке.

— Посмотрись в него, — предложила Анна.

Я склонился над зеркалом в сиденье, и мое отражение мгновенно умножилось, и продолжало умножаться, только я становился все меньше и меньше.

— Правда, здорово? — спросила Анна.

Это гипнотизировало. Количество отражений зависело от того, под каким углом приблизиться к зеркалу. Двигаясь взад и вперед, можно было растянуть отражение по плоской поверхности, а можно было отправить его в глубокий, бездонный каньон. Это было самое завораживающее зрелище: смотреть почти прямо вниз, мимо более крупных отражений у поверхности. В какой-то точке возникало ощущение, будто стоишь где-то на вершине и глядишь на себя самого в пропасти, а ты сам из пропасти еще и смотришь вверх.

— Создается впечатление, будто у зеркала отвалился низ, — сказал я. — Это напоминает кристально чистый океан, в котором видно дно.

— Только ты никогда не доберешься до дна. Вот такой он глубокий. Мне тоже нравится смотреть под этим углом.

Анна повернулась, чтобы смотреться в зеркало на потолке.

— От этого кружится голова, — сказал я. — Поэтому вы и закрываете зеркало подушкой?

— Да, отцу оно не нравится. Он говорит, что не хочет в доме никаких непонятных и причудливых иллюзий, в особенности — в спальне. Мама считает, что он просто боится высоты, а когда смотрится в это зеркало в сиденье, у него возникает желание прыгнуть.

— Я не думаю, что он получит травму, прыгая с такой высоты, — заметил я.

У меня в сознании тут же возник образ лишенной волос головы мистера Каина, снова и снова повторяющейся в зеркале в уменьшенном виде. Я рассмеялся вслух.

— Это не так смешно.

— Нет. Я просто подумал кое о чем, что показалось мне смешным. А если бы такой была вся комната? Здорово было бы иметь собственную зеркальную комнату.

Анна положила подушку назад на зеркальное сиденье и опустилась на нее. Я отправился к выключателю, выключил свет, потом устроился рядом с Анной. Мы смотрели на улицу, в черноту ночи. На небе появилась большая луна, почти полная. Верхняя ее часть была срезана. Если долго на нее смотреть, начинало казаться, будто она слегка шатается на небе.

— Подверглась лоботомии, — сказала Анна.

Луна светила так ярко, что можно было пойти кататься на санках. — Не в этом платье, — заявила Анна. — Не в новогодний вечер, хотя на луне каждый день новогодний вечер.

— Как так?

— Год на луне длится двадцать четыре часа.

— Представляю реакцию моего отца, — заметил я. — Он едва ли выносит Новый год один раз за 365 дней. Вероятно, он убил бы Тулов на луне.

* * *

Анна быстро, едва ли не одним движением, освободилась от платья.

— Это платье имеет много преимуществ, — сказала Анна.

Лично я предпочел бы, чтобы она подольше в нем оставалась.

Ее тело оказалось белым и словно светилось в отражающемся свете. У меня дрожали руки. Анна протянула молочно-белую руку и провела ею по моей.

— Я нервничаю, — признался я. Для меня это был первый раз. Для нее — нет.

— Вот возьми, — сказала она и протянула мне маленький пакетик в форме пельменя. Это оказался кондом.

* * *

Я покинул ее дом ровно в полночь, опасаясь, что мои родители выйдут от Тулов в это же самое время. Если так, то мне придется поторопиться, чтобы быстрее них добраться до дома. Я мгновенно сошел с улицы, чтобы срезать путь через двор Борденов, потом пройти за домом Моррисонов, а затем — по Талус-роуд. Снег был достаточно глубоким, двигаться по нему оказалось трудно, и я запыхался. Мне даже пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание. Я думал, что празднует весь город, улицы наполнены машинами и шумом, люди целуются, обнимаются и кричат. Вместо этого стояла полная тишина. На улицах не было машин, большинство домов были погружены во тьму, а в тех, где свет горел, стояла тишина. Может, все празднование сосредоточилось у Тулов, поскольку в том месте, где находился я, ничего не происходило. Затем зазвонил мой телефон. Мгновение я опасался услышать родителей. Но звонила Анна.

— Ты где?

— На Талус-роуд. — Недалеко.

— Я знаю. Нужно ускорить шаг.

— Ты кое-что забрал с собой, — сказала она. Это был почти вопрос.

— Я обо всем позабочусь.

— Спасибо. Похоже, ты запыхался.

— Снег глубокий.

— Может, тебе стоит идти по улице.

— Может. Через несколько минут я увижу свой дом и тогда точно узнаю, будут у меня проблемы или нет.

— Не отключай связь, пока не увидишь.

Я отвел трубку от уха и перешел на бег. Ноги налились свинцом и устали, меня немного пошатывало. Мне следовало уйти пораньше. Мне не следовало столько пить. Я не собирался падать, но из-за выпитого двигался медленно. И я не сомневался, что родители уже дома. Они вполне могли не остаться на встречу Нового года. Это было бы для них типично — отправиться на вечеринку в новогодний вечер и уйти до встречи Нового года. Я вышел на Бурр-роуд и увидел заднюю часть нашего дома и одну боковую стену. Все было погружено во тьму.

— Не думаю, что они дома, — сказал я Анне.

— Хорошо, — ответила она.

— Что ты еще хотела сказать?

— Судя по твоему голосу, у тебя что-то болит. Я слышу твое дыхание и слышу, как скрипит снег.

— У меня ничего не болит. Я сейчас срежу путь через задний двор миссис Оуэне, а потом мне останется до дома всего один квартал.

— Не отключай связь, — велела она.

Я пробежал по заднему двору миссис Оуэне и обратил внимание на мусорные баки за ее гаражом. Я остановился и бросил туда скомканную салфетку. Я вышел на улицу, и мне тут же показалось, что я слышу шум машины. Я бросился бегом по улице и ворвался в погруженный во тьму дом.

— Я думаю, что едва обогнал их, — сообщил я.

Дышать было трудно. Я стал снимать ботинки, прислонившись к спине у задней двери и прижимая трубку к левому уху.

— Что там был за шум?

— Я избавился от того, что забрал у тебя дома. — Где?

— У миссис Оуэне.

— Ты не думаешь, что она это найдет?

— Там стоял пакет. Я сунул это в пакет. И вообще — даже если и найдет? Она же не знает, откуда это.

— Но она может испугаться, — Анна рассмеялась.

Я снял ботинки и в темноте отправился к себе в комнату. Если родители вернутся прямо сейчас, то увидят снег у меня на обуви. Я подумал о том, чтобы вернуться и подтереть пол, но слишком устал.

— Я собираюсь спать, — сказал я Анне.

— Это будет великолепный год, — объявила она. — Да.

— Послушай меня, — продолжала она. — Это будет великолепный год. Случится то, чего мы никогда не ожидали и никогда не представляли.

— Все уже великолепно, — ответил я и забрался под одеяло. В это мгновение я услышал, как машина родителей подъезжает к дому. — Они вернулись, — сообщил я. — Наверное, пропустили по бокалу шампанского и убрались оттуда. Мне нужно заканчивать разговор.

— Ну, тогда пока.

Меня беспокоили ботинки, но родители их или не заметили, или, по крайней мере, ничего о них не сказали ни на следующий день, ни в какой-то другой. Я чувствовал себя так, словно обдурил весь мир. Я чувствовал, что мы победили всех. Анна права: это будет великолепный год. Для разнообразия все будет хорошо.

Январь

В субботу после Нового года мистер Кайн с Анной пришли к нам, чтобы помочь с установкой коротковолновой антенны.

— Может, стоит подождать, пока не потеплеет, — заметил я.

— Мой отец хочет побыстрее установить ее у тебя, — сказала Анна.

И вот они пришли со всем необходимым. Мистер Кайн надел красную вязаную шапку с помпоном и коричневый рабочий комбинезон. Он напоминал зажженную сигару.

Мой отец сидел в своей берлоге, поэтому я даже не потрудился спросить у него, где устанавливать антенну, а также не спрашивал разрешения взять его лестницу и инструмент. Мы с Анной и ее отцом просто отправились в гараж, и там мистер Кайн занялся делом. Он объяснил, что потребуется сделать, и дал каждому из нас особые задания.

Мы с мистером Каином понесли лестницу к боковой стене дома, растянули ее, чтобы доходила до крыши, и мистер Кайн поднялся по ней к окну моей комнаты. Пока он забирался на лестницу, я отправился в свою комнату и протянул ему в открытое окно антенну и провод.

— Можешь спокойно закрывать окно. Провод не помешает, — сказал он и полез дальше на крышу.

Я оставил окно открытым и посмотрел вниз на Анну, которая стояла у лестницы и придерживала ее. Она не глядела на меня. Она притоптывала ногами и заворачивала длинный черный шарф, чтобы получше закрыть уши и нос.

Мистер Кайн крикнул мне, чтобы включил приемник. Я повернулся к письменному столу и тут услышал глухой удар, потом что-то заскользило. Я бросился к окну и увидел, как мистер Кайн поднимается с самого края крыши.

— Где ты была, черт побери? — заорал он на Анну. — Я из-за тебя мог бы свалиться с этой чертовой крыши.

Он в ярости врезал ногой по лестнице, и она упала на лужайку с громким металлическим звоном. Я побежал вниз, чтобы помочь Анне ее поднять.

У нее покраснели глаза, она собиралась расплакаться.

— Не беспокойся, — сказал я, помогая устанавливать лестницу. — Все в порядке.

Когда мы снова приставили лестницу, появился мой отец в домашних тапочках, в которых вышел на снег. Он выглядел полусонным и тер глаза и лицо. Вероятно, он еще не пришел в себя после дневного сна. Несколько секунд он стоял и наблюдал за нами, затем, не произнеся ни слова, вернулся в дом. Мистер Кайн все еще был в ярости и стоял у края крыши. Он приказал мне отойти от лестницы.

— Пусть она все делает сама, — сказал он мне. — Это все, что от нее требовалось. Одна вещь. Давай посмотрим, справится ли она, не убив при этом никого из нас.

Он спустился по лестнице и гневно посмотрел на дочь.

— Молодец, — сказал он ей.

Мы отнесли лестницу и инструмент назад в гараж.

— Это не самая лучшая антенна, — сказал мистер Кайн. — Но, по крайней мере, ты сможешь ловить коротковолновые передачи. Если тебе понравится, как работает приемник, его всегда можно усовершенствовать или приобрести новый.

Я поблагодарил его за подарок и помощь, и он отправился к машине.

— Поехали, — сказал он дочери.

— Я останусь здесь ненадолго, — сказала она. — Можно? Судя по виду мистера Каина, он этого не одобрял, но легко пожал плечами и уехал.

— Он сегодня очень раздражительный, — заметил я.

— Пошли в дом, — предложила Анна.

Мы отправились ко мне в комнату, и Анна закрыла дверь. Там было холодно из-за того, что открывалось окно, и Анна быстро забралась под одеяло. Стояла вторая половина дня. Вероятно, мой отец вернулся ко сну. Я забрался в кровать.

Анна сжала мою руку, а когда я повернулся к ней, она уже спала. Девушка лежала на спине, спокойно и неподвижно. Я наблюдал за тем, как она спит, слушал ее ровное дыхание. Я хотел выключить радиоприемник, но Анна крепко держала меня за руку, а какая-то женщина спокойно повторяла:

— Seis, siete, tres, siete, сего…

В следующий понедельник нам выдали ведомости. Я получил все отличные оценки, Анна по всем предметам получила всего лишь проходной балл — «D». Ее родители запретили ей со мной встречаться, пока она не исправит отметки.

«Какой смысл мне это запрещать? — говорилось в ее письме, присланном по электронной почте. — Я получала отвратительные оценки задолго до встречи с тобой».

«Может, все дело в лестнице», — ответил я.

«Это не имеет значения», — написала она. И это не имело значения: мы продолжали видеться.

Она отправляла мне на мобильный текстовое сообщение, или письмо по электронной почте домой. «Подойди к двери в подвал через полчаса. Она будет не заперта». Я проскальзывал украдкой в дверь подвала, и мы какое-то время проводили вместе.

— Обычно мои родители не такие упрямые и не ведут себя так глупо, — сказала она мне. — Я не понимаю, почему они вдруг устроили из моих оценок трагедию.

В тусклом свете подвала я внезапно заметил синяки на обеих ее руках, чуть ниже плеч. Увидев, что я на них смотрю, Анна села и надела рубашку с длинным рукавом и свитер.

— Ты замерзла? — спросил я.

— Немного.

Это был один из тех случаев, когда она не должна была находиться в подвале. Она проскользнула вниз после того, как ее родители отправились спать, и мы не могли рисковать, растапливая печку. На кушетке было холодно, однако лучше, чем встречи в других местах.

«Встретимся у реки», — приходило послание, и я обычно бежал к ее любимому месту у реки, мы целовались и дрожали, пока холод не становился невыносимым. У нас немели пальцы, мерзли уши и носы, и нам приходилось расставаться.

За следующую контрольную по математике Анна получала «А», и запрет был снят.

— В любом случае это был только предлог, — заявила она. — Раньше моих родителей никогда не волновали оценки. С ними что-то не так.

— Я им не нравлюсь.

— Все не так просто, — сказала она. — С ними все всегда не так просто. Кроме того, ты им нравишься.

Запись в журнале

…Мы все перебрались в сарай в сельской местности. Это был большой старый сарай, крупнее большинства наших домов. Длина составляла примерно сто футов, ширина — около пятидесяти, но наибольшее впечатление производила крыша. Она располагалась в восьмидесяти футах от земли. Имелся второй этаж и три люка в полу. Оттуда к земляному полу спускались деревянные лестницы. Все было сделано из дерева и пахло теплым костром. В некоторых старых стойлах для лошадей имелся небольшой слой соломы. Место казалось идеальным.

Мы построили в сарае свои собственные маленькие комнатки. Готы заняли весь верхний этаж. Они напоминали летучих мышей на стропилах, маяча там в своих черных одеждах всей компанией, за исключением Анны, которая оказалась на первом этаже рядом со мной. Карл закончил работу первым, и пока мы продолжали прибивать перегородки, заносили постели, матрасы и личные вещи, он лежал на своей кровати и читал «Почему мы ходим в магазин».

Нас там собралось много — от двадцати до двадцати пяти человек. Мы все выбрались из дома, от родителей. Никто не знал, чей это сарай. Туда было проведено электричество, но на этом достижения цивилизация заканчивались. Постоянно бегали мыши, птицы перелетали с лестницы на лестницу и спускались вниз с потолка. Там жила, по крайней мере, одна сова. Конечно, проблемы имелись, но я думал, что мы с ним управимся.

Затем однажды я вернулся, и Анны там не оказалось. Она не возвращалась пару дней и, похоже, никто не знал, что с ней случилось. Я беспокоился, но казалось, что больше это никого не заботило. Она не была дома у родителей, она не появлялась в школе. Ее не было нигде. Я подумал, что она, возможно, нашла какое-то другое место, лучше нашего, и устроилась там сама по себе. Она не хотела, чтобы кто-то был с ней. Она не хотела видеть рядом меня.

Через несколько дней она вернулась в сарай за вещами. Я умолял ее остаться.

— Я не могу здесь остаться, — заявила она. — Мне нужно в другое место.

Я сказал ей, что все станет лучше. Я сказал, что для нас для всех это новое дело, и мы каждый день узнаем что-то новое. Все вскоре станет по-другому. Я почти что плакал.

— Просто пережди, — говорил я. — Все станет лучше.

— Я не могу остаться, — ответила она и ушла.

Она убедила меня начать вести журнал снов. Этот сон снился мне три раза за одну неделю, с 30 января по 5 февраля.

Мамлер

— Как продвигается рассказ о призраке? — спросила у меня Анна.

— Не очень хорошо, — ответил я.

Я пытался. Я долго пытался, но начал думать, что на самом деле не создан для этого. Я оказался в ситуации, когда у меня не было ничего стоящего, чтобы показать Анне. Но чем дольше я тянул, тем большего она ждала. Я думало рассказе по ночам, иногда просто сидел у окна и смотрел в ночь. Снег блестел в лунном свете, а я пытался представить, какой рассказ о призраке ей понравится — рассказ, который я хотел бы написать, но не мог. Я ничего не смог придумать. Поэтому я прочитал несколько книг, которые она мне дала — несколько старых рассказов о призраках. Но от этого стало только хуже, потому что я не мог придумать ничего, что не было бы придумано раньше. Я хотел написать что-то, что ей понравится.

— Может, тебе просто требуется вдохновение, — решила Анна.

Анна рассказала мне легенду о населенном пункте под названием Мамлер, расположенном на другом берегу реки. На карте его больше не найти, там нет никакого города, просто несколько акров леса. Я сам никогда не слышал про Мамлер, пока мне про него не помянула Анна. По ее словам, город возник на том месте свыше двухсот лет назад. Он разрастался и процветал, а затем, после серии странных событий, прекратил свое существование. Остались только какие-то развалины и легенды. Случившееся с Мамлером было тайной, но ходили слухи, что в лесах живут призраки.

Анна показала мне несколько сайтов в Интернете, где рассказывалась эта история. Многие детали различались, но в целом это был один и тот же рассказ. За рекой произошло что-то ужасное, а выжившие просто покинули Мамлер, перебрались в наш город или вообще уехали подальше от этих мест. На большинстве сайтов утверждалось, что город основал Джордж Томас в 1737 года, но вскоре, всего через несколько лет его захватила семья Мамлеров. На одном из сайтов утверждалось, что три брата по фамилии Мамлер сбежали из Англии после провала заговора, целью которого было свержение короля с престола, и на них кто-то наложил проклятие. Вскоре после того, как они перебрались жить в маленькое поселение, стали происходить странные вещи. Самый младший из братьев Мамлер, Абель, сошел с ума, а вскоре после этого Гришэм Пин упал при строительстве амбара и разбился насмерть. На другом сайте говорилось, что его убили, и подозрение пало на Хирама Таннера, для которого строился амбар. Как заявлялось на одном из сайтов, Таннер, в конце концов, сошел с ума от проклятия, наложенного на него сестрой Пина. Несколько семей покинули Мамлер, но их, тем не менее, продолжали преследовать несчастья. В 1769 году семья Картеров бросила свой дом (старый дом Абеля Мамлера) и перебралась в Бингэмптон, где их убили индейцы. Около 1800 года (для большинства событий на разных сайтах указывались разные даты) жену генерала Гедеона Сванна убило молнией, и вскоре после этого он сам сошел с ума. Последним упоминаемым событием была гибель семьи Проби в конце 1800-х годов. Вначале после болезни скончалась жена Уильяма Проби, затем его дети исчезли в лесу или утонули в реке, — в зависимости от версии, которую вы читали или в которую верили. А затем Проби сжег свой дом и попытался поджечь весь город перед тем, как исчез сам. Через несколько лет исчез весь город. Люди или умерли, или перебрались в более безопасное место.

На одном из сайтов имелась фотография почти исчезнувшей дороги, которая когда-то шла через Мамлер. Теперь она заросла травой и сорняками. Слева от разрушенной дороги возвышались несколько деревьев, между двумя из них висело белое облако. На сайте утверждалось, что облако — это какой-то дух, заснятый на пленку. «Физическое доказательство из тех, которые ненавидят скептики, — гласила подпись под фотографией. — Очевидно, что никоим образом невозможно создать подобное облако. Но оно есть, схваченное нашим фотографом».

— Ты когда-нибудь бывала там? — спросил я.

— Это частная собственность, — ответила Анна.

— И кому она принадлежит?

— Какой-то ассоциации. Но нас никто не остановит, если это тебя беспокоит.

— Мне незачем туда идти.

— Давай сходим, — настаивала Анна. — Ты не сможешь дать описание места, пока его не увидишь. Тебе нужно проникнуться атмосферой.

— Кто сказал, что я о нем пишу? Похоже, что об этом месте уже и так достаточно написано.

— Ну, тогда напиши о чем-то еще, — ответила Анна. — Но это — единственное место, которое я знаю, предположительно населенное духами. Ты же собираешься писать про призраков? Правильно? Ну, тогда давай сходим и поищем каких-то призраков.

Она потащила меня в Мамлер. Анна взяла с собой корзину для пикника, заполненную бутербродами, фруктами, термосом с горячим шоколадом и маленькой бутылкой коньяка. Было холодно, везде лежал снег.

— Может, нам стоит подождать до весны, — заметил я. Мы перебрались на другую сторону по южному мосту, затем примерно полторы мили шли на север. Была суббота, день перевалил на вторую половину и оставался только примерно час до того, как стемнеет. Именно так она все и спланировала. Анна хотела добраться до места, пока светло, но оставаться там, пока не стемнеет.

— На всякий случай у меня есть фонарик, — заявила Анна.

Это был только большой густой участок леса. Я видел его миллион раз и никогда о нем не задумывался. Никто его никогда не упоминал до Анны, недавно появившейся в нашем городе. В лес вела старая пешеходная тропинка, но ее преграждала цепь, на которой висела табличка «Вход воспрещен».

— Неужели они думают, что это кого-нибудь остановит? Вместо этого им следовало написать «Заходите на свой страх и риск».

— Непохоже, чтобы кто-то здесь появлялся в последнее время, — заметил я. На снегу не было никаких следов ног. Не нашлось и следов звериных лап.

Мы стали с трудом пробираться сквозь лес, пока не натолкнулись на старую дымовую трубу, торчавшую из снега. Она сильно потрескалась и обломилась сверху, но в целом оказалась в удивительно хорошем состоянии. Анна смахнула снег с нижней части трубы и обнаружила каменный очаг. Она расчистила его весь, достала из корзины одеяло, расстелила его на очаге и села.

— Неплохое местечко, — сказала она.

— Тебе не холодно?

— Конечно, холодно, но что делать?

— Я мог бы развести огонь, — предложил я.

— Кто-нибудь увидит дым и решит, что загорелся весь лес, — заявила Анна. — Кроме того, у нас есть чем согреться.

Она сделала глоток коньяка и протянула мне бутылку.

Я сел рядом с ней, мы потягивали коньяк мелкими глотками и ели то, что она взяла с собой. Анна очистила апельсин и протянула мне половинку. Он казался очень ярким на фоне белого снега. Все цвета обострились, как и запахи. Я особенно ощущал сильный запах коньяка. Мороз заворачивал. Я мог бы оставаться там вечно.

* * *

Начало темнеть. Небо приобрело темно-синий оттенок, стали появляться звезды. Было время полнолуния.

— Давай подождем призраков, — сказала Анна и подвинулась поближе ко мне. Мы сидели, прижавшись друг к другу в темноте и холоде, — и ждали.

— Ты веришь в призраков? — спросил я у нее.

— Мне хотелось бы верить, — ответила Анна. — Мне хотелось бы думать, что после этой жизни нас что-то ждет и нас что-то связывает. Такой мир стал бы более интересным.

— Ты считаешь, что здесь живут призраки и все, что мы читали про Мамлер, — правда?

— Сомневаюсь, — ответила она. — Проблема в том, что множество людей исказило истину, придумав всякие легенды, розыгрыши и просто добавив всякого вранья.

Она рассказала мне про Гудини.

* * *

— Один из трюков, который он придумал и даже запатентовал, но никогда не исполнял, заключался в замораживании его в куске льда, или, по крайней мере, в том, что представлялось бы льдом зрителям. Он должен был оттуда сбежать — выйти изо льда, совсем его не повредив. Еще у него была Пытка в Водяной Камере. Нечто вроде кабины телефона-автомата наполнялось 250 галлонами воды. Гуди ни запирали внутри, вниз головой, а затем закрывали занавеской, отгораживая от зрителей. Его помощники оставались видны — по крайней мере, один из них держал топор, чтобы при необходимости разбить стеклянную кабину и слить воду. Зрители ждали и ждали. Гудини просил их задержать дыхание вместе с ним.

Можно было слышать, как люди резко выдыхают воздух, не в силах больше сдерживаться. Все равно ничего не происходило. Говорят, что некоторые зрители начинали сильно беспокоиться. Люди кричали помощникам, чтобы освободили Гудини, спасли его от утопления. Потом, как раз когда зрители были уже на грани нервного срыва, когда никто уже просто не мог сдерживать дыхание, Гудини появлялся из-за занавески.

— Вот это трюк! — восхитился я.

— Да, это трюк, — кивнула она. — Гудини мог выбраться из Камеры, когда хотел. Некоторые заявляли, что он обычно сидел за занавеской и читал газету, поджидая подходящего момента, чтобы появиться перед зрителями. Самое удивительное заключается в том, что это представление, на котором ничего не происходит. Зрители просто смотрят на занавеску и пару человек, стоящих рядом. Они приходят в возбуждение, беспокоятся и нервничают оттого, что представляют в своих мыслях. Потом, в конце концов, они испытывают облегчение и удивление. Трюк заключался не в том, как выбраться из Камеры, а в том, как манипулировать толпой. Как выбраться, Гудини придумал задолго до того, как стал выступать перед зрителями. Он знал, как управлять толпой, а заодно понимал, что тем же самым занимаются фальшивые медиумы и экстрасенсы.

Его друг, сэр Артур Конан Дойл легко поддавался на подобные уловки. Он верил самым дешевым трюкам. Дойл лишился сына во время Первой Мировой войны и отчаянно хотел верить в спиритические сеансы и медиумам, — сообщила мне Анна. — Гудини считал подобный вид отчаяния опасным и не хотел, чтобы кто-то использовал горе и желания Конан Дойла. Гудини пытался убедить Дойла, что медиумы на самом деле — это только более умелые фокусники. Он писал сэру Артуру Конан Дойлу письмо за письмом, развенчивая медиумов, в которых тот верил. Гудини рассказывал, как именно они проводят свои трюки. Конан Дойл отказывался верить и сказал Гудини, что проблем в том, что фокусник смотрит на медиумов предубежденно, не сохраняя объективности в подходе к вопросу. Дружба переросла во вражду, и Гудини изменил свое представление, включив развенчивание трюков, используемых медиумами. Самое смешное заключается в том, что они оба хотели верить в то, что существует жизнь после смерти, — продолжала Анна. — Конан Дойл так сильно хотел верить, что принимал любого медиума за истинного, только бы услышать от сына. А Гудини желал пообщаться со своей умершей матерью, и отказывался принимать обманщиков и ложных медиумов. Ему очень хотелось найти истинного.

— Поэтому он и придумал шифр?

— Да. Он пытался связаться с матерью и хотел, чтобы медиум подтвердил, что она вступила в контакт. Гудини желал знать, что она говорит. «Со мной в порядке. Наконец со всеми мучениями покончено», — заявил ему один медиум. Мать Гудини не говорила по-английски, поэтому он знал, что это не так, и придумал шифр для них с женой.

Несколько минут мы сидели молча, давая лесу возможность оправдать свою репутацию. Ничего не происходило. Просто темнело. Луна не вышла, и я видел не более чем на десять футов вокруг. Ближайшие деревья напоминали огромные колонны, а все за ними представляло собой сплошную черную стену.

— Хочешь подождать луну? — спросила Анна.

— Нет, — ответил я. Мне было очень холодно. Анна вручила мне фонарик.

— Ты считаешь, что он нам нужен? — спросил я и отступил от нее на несколько шагов.

Она почти исчезла во тьме, я мог рассмотреть только ее светлые волосы, которые тускло светились во тьме. Она подошла ко мне и взяла за руку.

— Прислушайся, — быстро прошептала Анна и сжала мою руку. Несколько секунд мы стояли в полной тишине.

— Что? — наконец прошептал я.

— Почти слышна песня группы «The Сurе», которую я записала на первый компакт-диск, — сказала она и рассмеялась.

В лесную черноту всмотрись, Поди поближе и вглядись, — И там подругу отыщи, Коль сможешь ты ее найти…[30]

Анна пропела эти слова вслед за «Тhе Сurе». Я включил фонарик, и мы медленно пошли из Мамлера.

— Теперь мы прокляты, — сказала Анна, когда мы вышли из-под деревьев, а за нашими спинами остались темнота и песня.

— Я к этому готов, — ответил я. — Я чувствую, что уже давно проклят.

— Так нехорошо говорить, — заявила она, быстро подошла ко мне, поцеловала меня, а потом побежала вперед по дороге.

Я бросился за ней, держа луч фонарика у нее на спине, на черной одежде. Она сбежала с дороги в снег, и понеслась по сугробам к реке.

— Давай перейдем по льду, — предложила Анна.

— Я не думаю, что стоит это делать, — ответил я. — Я имею в виду: после того, как на нас было наложено проклятие.

— Ты считаешь, что нам следует подождать полчаса?

— Это вроде как не плавать полчаса после еды? — простонал я.

— Это ты хочешь ждать, — Анна шагнула вперед и ступила на замерзшую реку.

— Давай, по крайней мере, сделаем это днем, — предложил я.

— Все тут ходят, — ответила она и сделала еще несколько шагов.

Я шагнул на лед и провел лучом фонарика по поверхности. Лед был покрыт тонким слоем снега. Я не увидел ни полыньи, ни просверленных рыбаками лунок, ни каких-то трещин, — но это не означало, что их там нет. И нас вполне мог ждать какой-то участок тонкого льда. Анна ушла вперед примерно на двадцать футов. Она повернулась в луче фонарика и посмотрела на меня. Она подняла руку в черной рукавичке к лицу и закрыла глаза от света.

— Давай, — сказала она, увидев, что я все еще остаюсь на берегу. — Пошли.

Я взял корзину для пикника, завел ее на спину, а затем бросил вперед на лед. Я думал проверить таким образом лед между нами, хотя корзина весила во много раз меньше меня. Корзина не заскользила по льду, как я ожидал, а остановилась в нескольких футах от меня. Она застряла в снегу.

— Ты определенно проклят, — сказала Анна.

Она ждала меня, но я сказал ей, чтобы шла вперед. Нам не стоило удваивать вес на небольшом участке льда. Я знал эту реку. Я катался на ней на коньках и переходил ее сотни раз, — но всегда в дневное время. Анна вела себя так, будто была хозяйкой реки. Она уверенно шла по поверхности, словно занималась подобным каждый вечер, я же ступал более осторожно, обследуя каждый фут льда между нами и другим берегом. Сердце судорожно билось у меня в груди при мысли о том, как мы оба провалимся сквозь лед в быструю реку.

Наконец мы добрались до снежного берега, я выбрался на твердую землю и рухнул. Даже хотя я шел медленно и осторожно, я чувствовал себя так, словно пробежал 100 ярдов, сдавая нормативы. Я тяжело дышал и вспотел. Я перевел луч фонарика на Анну, которая встала на колени рядом со мной. Она широко улыбалась, ее лицо словно бы отражало и свет фонарика, и свет звезд, появившихся на темном небе.

— Ну, как развлечение?

Она была права. Даже если я испугался до полусмерти во время перехода через реку, я давно не испытывал таких эмоций.

7 февраля

— Я закончила некрологи, — сообщила Анна.

— На весь город?

— На всех. Хочешь посмотреть последний? — она схватила тетради и стала листать страницы, потом протянула мне нужную. — Я знаю, что этот человек тебе нравится, поэтому я потратила на посвященный ему некролог столько времени.

Некролог был на смерть мистера Девона.

«Уильям Девон, бывший учитель изобразительного искусства и тренер в средней школе, был обнаружен мертвым в своем доме после пожара, который начался сегодня утром около четырех часов. Девушка и бывшая ученица мистера Девона, Джейн Чепмен, спаслась, выпрыгнув со второго этажа из окна спальни. Но пожарные не смогли спасти мистера Девона, который спал на кушетке внизу, где и начался пожар. До сих пор непонятно, как он начался, и полиция Хилликера расследует случившееся на Эддоус-стрит, 32. „Версия случайного возникновения пожара весьма сомнительна. Много несоответствий, — заявил Джордж Годли, детектив их Хилликера. — Мы продолжаем работать вместе с пожарными и будем расследовать это дело, пока не определим точную причину возникновения пожара“.

Уильям-Девон родился 3 июня 1969 года в Такоме, Вашингтон. Его отец был странствующим плотником, и семья часто переезжала с места на место, жила в Ныо-Мек-сико, Аризоне, Техасе, Арканзасе, Флориде до того, как Уильям пошел в среднюю школу. В школе Форт-Келли он занимался тремя видами спорта — футболом, легкой атлетикой и бейсболом, — и добился самых больших успехов в футболе. Два последних года учебы в школе он входил в команду штата в роли полузащитника. Он установил рекорд школы по проходу с мячом — 1 283 ярда в сезоне 1983 года. В том сезоне он заработал 130 очков и прошел с мячом 307 ярдов только в одной игре против „Страйда“. В этой игре Девон лишился четырех зубов в первом периоде. Он потерял шлем в потасовке, когда игроки сгрудились вокруг мяча, но смог пробежать с ним почти пятнадцать ярдов перед тем, как его остановили. По зубам его ударил шлемом один из игроков „Страйда“. Несмотря на травму, Девон продолжал играть.

Закончив школу дизайна в Род-Айленде в 1992 году, он провел следующие два года в Европе, где путешествовал и учился. После этого он вернулся в США и начал преподавать в 1996 году.

Мистер Девон был вынужден уйти с должности преподавателя после нескольких скандалов на занятиях. Спортивная команда также приносила много проблем школьному совету. Он путешествовал несколько месяцев перед тем, как вернуться в город и стал жить вместе с мисс Чепмен в доме на Эддоус-стрит».

— Немного злобно, не правда ли?

— Не все, — заявила Анна и забрала у меня тетрадь. — Я не собираюсь ничего менять. Все некрологи закончены.

Я не знал, что сказать. Я смотрел на стопку тетрадей.

— И сколько их набралось? — спросил я.

— 1 516, — ответила она. — Это все жители городка, плюс все связанные со школой люди, включая водителей автобусов, и все, кто здесь работает, но не живет.

— И что теперь?

— Не знаю. Я закончила работу быстрее, чем думала. В последний раз мне потребовалось много времени, но и людей было больше, и не было никого вроде тебя, чтобы мне помогать.

— И что произошло в последний раз, когда ты этим занималась?

— Все стали умирать — точно так, как я о том сказала. Ее глаза казались темными и неподвижными. Я не мог определить, шутит она или нет. Я не знал, хочет ли она, чтобы я засмеялся, или нет, поэтому просто сидел там с тетрадями на коленях. Я вручил их ей, и тут она стала хохотать.

— Я их не убивала, — заявила Анна. — Люди умирают, без этого никак. А когда они умирают, требуется некролог.

* * *

Я ушел через дверь в подвале незадолго до полуночи. Анна поцеловала меня на прощание.

— С этим поцелуем я передаю тебе ключ, — сказала она.

— Что это значит?

— Так некоторые фокусники, может, даже Гудини, получали ключ или какую-нибудь пилку для открывания замков в своих трюках. Помощники передавали ключ с последним поцелуем.

— Я ничего не получил, — заметил я.

— Может, в следующий раз, — ответила Анна.

Снова пошел снег. Мелкий, сухой порошок летел по улицам и тротуарам, как песок, образовывая небольшие дюны у колес автомобилей, стоявших у края тротуара и у домов. Я воспользовался своей обычной дорогой, срезав путь дворами. Мне также хотелось сократить время пребывания на пронизывающем холоде. После меня остался след. Если снег будет идти всю ночь, мои следы заметет. Я бросил салфетку с завернутым в нее кондомом в мусорный бак у дома миссис Оуэне, что стало в некотором роде ритуалом.

* * *

Я внезапно проснулся ночью. Я подумал, что звонит мой телефон, но когда проверил звонки, новых не обнаружилось. Никто не звонил. Я спустился вниз в кухню и выпил стакан воды. Было начало пятого, и мне совсем не хотелось спать. Я вернулся к себе в комнату, несколько минут читал, пока не устал. Потом снова заснул.

* * *

Зашел мой отец и сказал, чтобы я просыпался. Я оторвал голову от подушки и посмотрел на часы.

— Еще рано, — ответил я. — Я могу спать еще час.

— У нас мистер и миссис Кайн, — сообщил отец. — Они беспокоятся об Анне.

Я протер глаза и увидел, что в моей комнате стоят трое, отец впереди, а мистер и миссис Кайн сзади.

— Что происходит? — спросил я.

— Анны не оказалось дома сегодня утром, — сообщил мистер Кайн. — Мы хотели бы знать, чем вы занимались вчера вечером.

Миссис Кайн взяла стул, стоявший у моего письменного стола, и придвинула его к кровати. Мой отец снял вещи с другого стула и поставил его рядом со стулом, выбранным миссис Кайн. Ее муж сел на него, и они оба посмотрели на меня. Я знаю, что в такие моменты нельзя думать о том, о чем думал я. Ситуация вполне могла оказаться серьезной. Вероятно, мне не стоило бы вам такого рассказывать, — эта история представляет меня не в лучшем свете. Но когда они уселись передо мной — миссис Кайн с растрепанными волосами, разлетающимися во все стороны, и абсолютно лишенный волос на голове мистер Кайн, — я ничего не мог с собой поделать. Я попытался представить, как мистер Кайн выглядел бы с волосами своей жены. Мне пришлось отвернуться, чтобы не расхохотаться вслух. Я уверен, что они подумали, будто я что-то скрываю и усмехаюсь, зная кое-что про их дочь. Но я вообще не понимал, о чем они говорят.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — сказал я. — Вчера вечером мы были у вас дома. Когда я ушел, она оставалась там.

— В какое время ты ушел? — спросил мистер Кайн.

— Наверное, где-то около десяти.

— Она не ушла с тобой? Не проводила тебя на улицу, не прошлась с тобой часть пути?

— Нет, — покачал головой я. — Я уходил через подвал, а она осталась внутри.

— Она не говорила тебе, что куда-то собирается? — спросила миссис Кайн.

— Ничего не говорила.

— Ты знаешь, почему ее не оказалась в ее комнате сегодня утром?

— Нет.

— Чем вы вчера занимались?

— Ничем, — сказал я. — Мы просто болтались в подвале. Слушали коротковолновый радиоприемник, поиграли в пул, выпили немного содовой.

— Вы не поссорились? Ее ничто не расстроило?

— Нет, — заявил я. — Мы никогда не ссоримся.

— Случилось что-то еще, — сказала миссис Кайн. — Что?

— Ничего, — ответил я.

Я почувствовал, как краснота поднимается по моему телу вверх, от живота. Я попытался незаметно сделать глубокий вдох, чтобы на лице не отразился стыд из-за вранья.

— Вы занимались сексом с Анной? — продолжала миссис Кайн.

— Нет, — сказал я.

Я думал, что лишусь сознания, рухну с кровати на пол и буду там лежать без чувств. Я почти желал этого. Так было бы лучше.

Я видел, что миссис Кайн разозлилась. Она была спокойна, учитывая все обстоятельства. Она, конечно, беспокоилась и нервничала из-за исчезновения дочери, но не орала, не несла чушь, не делала ничего подобного. Однако теперь она пришла в ярость.

— Тогда вот это что такое? — спросила она, и мистер Кайн извлек из кармана порванную пустую упаковку от презерватива.

— Мы нашли это рядом с кушеткой в подвале. Сегодня утром, — сообщил он.

Мой мозг словно заморозило. Он завис, как компьютер от перегрузки. С моим мозгом произошло то же, что происходит на экране во время зависания компьютера. Вероятно, мое лицо представляло собой красный, замерший экран. Я понимал, что отец и Каины видят, как я краснею, а мое сознание металось кругами и не поддавалось контролю. Как они могли найти упаковку из-под кондома? Я забрал ее и выбросил. Я проверил. Я видел, как она летела в мусорный бак. Часть меня хотела выбежать из комнаты, из дома и нестись прямо к дому миссис Оуэне, открывать мусорный бак и подтверждать то, в чем я был уверен. Но что это значит? Они следили за мной? У Анны кто-то был после меня? Она специально оставила упаковку, чтобы ее наши родители? Они блефуют? Ничего не имело смысла.

Миссис Кайн сидела на стуле и смотрела прямо на меня. Мистер Кайн и мой отец стояли рядом и смотрели на меня сверху вниз. Они не были счастливы. И я не радовался.

— Ну, сын? — спросил мой отец голосом, который означал: «Мы все знаем, что произошло, поэтому будь мужчиной, и признай это».

— Мы были осторожны, — глядя на миссис Кайн, сказал я.

Она ударила меня по губам правой рукой, затем начала орать.

Я знал, что сказал не то, но никак не ожидал, что меня за это ударят. Я не могу припомнить ни одного другого случая, когда бы меня били. Я уверен, что мои родители меня шлепали в детстве, но я даже этого не помню. Я никогда не дрался в школе, и я никогда не делал ничего, что спровоцировало бы кого-то меня ударить, в особенности — взрослую женщину. А тут миссис Кайн со всей силы ударила меня по лицу, и никто ничего не предпринимал по этому поводу. Я просто сидел на кровати, и поднес холодную, покрытую потом руку к горящему лицу. Болели и рука, и лицо. Мой отец ничего не сказал. Мистер Кайн ничего не сказал. Они все просто смотрели на меня, сидящего на кровати, красного и пристыженного.

Наконец заговорил мистер Кайн.

— Тебе есть что еще сказать нам? Что-нибудь насчет того, куда могла отправиться Анна?

— Я ничего не знаю, — заявил я. — Мне бы очень хотелось знать, но я сам теряюсь. Она мне совсем ничего не сказала.

— А раньше она уходила? — спросил мой отец.

— Никогда, — ответила миссис Кайн.

— Исчезло ее пальто, но все остальное, похоже, на месте. Может, еще ее мобильник, но она не отвечает на звонки, — добавил мистер Кайн.

— Или не может ответить, — сказала миссис Кайн. — Наверное, нам следует обратиться в полицию.

— Вероятно, они предложат вам немого подождать, — заявил мой отец. — По крайней мере, сегодня. Посмотреть, не вернется ли она.

— Я все равно хочу позвонить, — сказала миссис Кайн. Мой отец вышел вместе с ними из комнаты и показал им, где находится телефон. Вернулся он один.

— Ты не знаешь, где она? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Мне хотелось бы это знать самому.

— Я слышал, как ты прошлой ночью ходил по дому. Около четырех. Что ты делал?

— Я выпил стакан воды.

— Внизу?

— Я не мог спать.

— Здесь ее не было? Ты лучше прямо сейчас скажи мне, что знаешь! Это не шутка и не игра, это серьезно. В дело вовлечена полиция. Если ты ее покрываешь или что-то утаиваешь, прекращай это немедленно.

— Я говорю тебе правду, папа. Я ничего об этом не знаю.

Он стоял в дверном проеме и гневно смотрел на меня, пытаясь выяснить, говорю ли я правду.

— Ну, тогда ладно, вставай и готовься к школе, — он развернулся и вышел.

Я протянул руку за мобильником и позвони Анне. Ответа не последовало. Я проверил поступившие звонки. Вдруг я пропустил ее звонок? Но никто не звонил.

* * *

Мне пришлось идти в школу и пытаться высидеть все уроки. На самом деле, на меня никто не обращал внимания. Мы все ждали, что директор что-то объявит, или кто-то вбежит и сообщит, что ее нашли. Какая-то часть моего сознания считала, что Анна в любую минуту вой-‹ дет в класс и всех удивит. Разговоров было много, высказывалась масса предположений, но никто со мной не разговаривал, кроме Карла. Он ничего не знал, но по его словам, большинство думало, что Анна просто убежала из дома. Другие считали, что ее похитили. Кое-кто говорил, что ее забрали инопланетяне. Карл сказал, что они не шутят. Некоторые полагали, что я как-то связан с этим делом и не должен был появляться в школе — мне следовало бы находиться в полицейском участке, запертым в камере. Такое не приходило мне в голову, пока о том не сказал Карл.

— Кто несет эту чушь? — спросил я. — Мелисса?

Это была не Мелисса. Она вообще ничего не говорила.

Занятия закончились, и народ стал расходиться по домам. Новостей не поступало. Я прошел к кабинету мистера Девона. Он заправлял пленку в фотоаппараты. Я сел и какое-то время наблюдал за ним. Он ничего не говорил, я тоже молчал. Именно это мне нравится в мистере Девоне.

— Разве этим не должны заниматься ученики? — спросил я наконец.

— Это для начинающих, — ответил он. — Я просто хочу, чтобы они сейчас сконцентрировались на фотографировании, а не тратили время на изучение устройства фотоаппарата.

Мы еще какое-то время молчали.

— Что я могу сделать? — спросил я.

Он знал, что я имею в виду, и покачал головой.

— Подожди, — сказал он. — Хотя сейчас это самое трудное для всех.

— Что говорят учителя?

— Мы все надеемся, что все закончится хорошо.

Я посмотрел на него, надеясь, что он скажет что-то еще, кроме официальной, вежливой, правильной чуши. Но он ничего не добавил.

— Вы во всем виноваты.

— Как так?

— Я познакомился с ней в библиотеке.

Мы оба немного посмеялись над этим. Затем я ушел.

— Если что-нибудь услышите, дайте мне знать, — сказал я уже у дверей. — Я чувствую, что последним узнаю все новости.

— Я позвоню тебе, как только что-то услышу, — пообещал мистер Девон.

* * *

На улице было почти темно, и я отправился домой пешком. Я находился в паре кварталов от школы, когда рядом со мной резко затормозила машина, и стекло у водительского места поползло вниз. За рулем сидел Кевин Хермансон из выпускного класса.

— Они нашли твою девчонку у реки, — сообщил он. — Мертвую.

Он был возбужден, практически кричал на всю улицу, потом быстро засунул голову назад в машину и уехал. А я стоял на месте и смотрел туда, где только что находилась голова Кевина Хермансона.

Я побежал назад в школу. Дверь, из которой я вышел несколько минут назад, уже заперли, поэтому я обежал здание к двери, находившейся недалеко от класса мистера Девона. У него все еще горел свет, и я стал стучать ему в окно. Он подошел к нему и увидел меня, потом жестами показал в сторону главного входа, я побежал туда и стал его ждать.

— Кевин Хермансон только что сказал мне, что ее нашли у реки, — сообщил я.

Мистер Девон обнял меня и прижал к себе. Это было одно из тех объятий, когда я не знал, обнимает ли он меня, или ему самому требуется, чтобы его обняли.

— Я отвезу тебя домой, — сказал он.

— Отвезите меня туда, — попросил я.

— Это не очень хорошая мысль.

— Тогда я пойду сам.

Он не хотел туда ехать, но также не хотел, чтобы я отправлялся туда один. Мистер Девон медленно надел пальто, думая, как бы выпутаться из этой ситуации.

— Может, вначале мне следует все-таки отвезти тебя домой, — заметил он.

Я покачал головой.

— Хорошо, — сказал мистер Девон и поехал к реке.

* * *

Когда мы туда добрались, там ничего не было. Наверное, я ожидал увидеть машины «скорой помощи» и полиции, и толпу людей, наблюдающих за тем, как тело Анны вытаскивают из воды, но там была только река. Стемнело, и мистер Девон ехал, пока не увидел одну единственную полицейскую машину, припаркованную у дороги, прямо над водой. Мистер Девон остановил машину и велел мне сидеть внутри. Сам он отправился к полицейским и поговорил с кем-то из патрульной машины. Он вернулся и сказал одно слово:

— Пошли!

Он оставил фары включенными и еще взял фонарик. Мы спустились вниз к пологому берегу. Между несколькими деревьями была протянута желтая оградительная лента, которую использует полиция. Она преградила нам путь к краю замерзшей реки. Мистер Девон провел лучом фонарика по поверхности льда, и мы увидели полынью, примерно на середине реки. Лед был запорошен снегом, и на нем осталось множество следов и отметок. Похоже, что на участке от нас до полыньи наблюдалась большая активность.

Через несколько минут я услышал, как кто-то к нам приближается, на нас упал луч еще одного фонарика, потом осветил реку. Это был полицейский.

— Давай я отвезу тебя домой, — сказал он мне.

* * *

Я рассказал полиции все. Они мне почти ничего не сказали. Я рассказал, как мы один раз переходили реку в темноте. Я рассказал про нас с Анной, про вечер, который мы провели вместе перед тем, как ее нашли. Я рассказал про кондом и про то, как мистер Кайн вытаскивал из кармана упаковку, словно демонстрировал трюк фокусника. Мы сидели в нашей гостиной, мама варила кофе полицейскому и отложила ужин на потом. И я рассказывал все. Почти. Я не сказал про тетради Анны с некрологами, и не сказал про наш шифр.

Мой отец хотел пригласить адвоката и сделать все официальным, но я не видел смысла.

— После того, как ты расскажешь все полиции, дело сделано, — заявил отец. — Это официальная версия. Позднее ты не сможешь ее изменить. Ты знаешь про то, что «все, что вы скажете, может в дальнейшем быть использовано против вас»? Вот об этом и речь.

Была только одна версия — правда. Зачем мне ее менять? Я хотел помочь. Я думал, что рассказанное мной может помочь.

* * *

Я рассказал про ее тетради, про то, что она постоянно писала некрологи. Кажется, полицию это заинтересовало. Меня спросили, как они выглядели, сколько их было и все прочее про них. Они их не нашли. Я задумался, не взяла ли их Анна с собой. Может, она их уничтожила или спрятала.

Я рассказал про странные метки на теле Анны, синяки и царапины. Я не рассказал о порезах на руках. Может, они уже про них знали, может, они их видели на ее мертвом теле. Вероятно, они посчитали, что это свидетельства склонности к суициду. Я не хотел это подтверждать. Это не имело смысла. Анна была страшно любопытна, ненасытно любознательна. Она постоянно читала, слушала музыку, смотрела фильмы, лазала по Интернету. Она читала о том, что бы еще прочитать, что бы еще послушать, что бы еще посмотреть. Не было ничего, что бы она не хотела знать. Я не мог представить, что человек, так интересующийся миром, хочет его покинуть. Это не укладывалось в схему.

Моя мать посмотрела на полицейского.

— Что вы об этом думаете? Он не ответил.

— Может, вам следует сходить к Каинам и их поспрашивать?

— Мы беседуем со всеми, — ответил он.

Мама собиралась сказать что-то еще, но отец положил руку ей на плечо, и она промолчала.

— Что вы мне можете рассказать? — спросил я. Полицейский что-то писал в небольшом блокноте, листки которого скреплялись спиральной проволокой. Он не поднял головы и продолжил писать. Затем он закрыл ручку и вставил ее в спираль, после этого убрал блокнот в карман кожаной куртки. Я понял, что тоже не снял верхнюю одежду. Мне не было жарко, на самом деле я ощущал холод. Мне хотелось выпить кофе, хотя я никогда не пил его раньше, и я не мог заставить себя попросить его. Мне требовалось дождаться ответа полицейского. Он положил правую руку на стол и оперся об нее. Он смотрел на нее так, слово думал, выдержит ли она вес его тела. Затем он посмотрел на меня, потом на моих родителей.

— Я говорю неофициально/ — начал он. — Мы считаем, что Анна Кайн утонула в реке. Мы начали поиск тела.

— Что? Я думал, что вы нашли тело!

— Нет. Мы его не нашли.

— Тогда что было там, на льду?

Значит, они все-таки не нашли ее тело. Они только обнаружили ее одежду, аккуратно сложенную перед полыньей, причем так, словно человек лежит на льду лицом вниз и смотрит в воду.

— Это странно! — выпалила мать.

Полицейский ничего не сказал. Он просто перевел взгляд с матери на меня.

— Значит, она покончила жизнь самоубийством, — сказал мой отец.

— Мы не высказываем версии на этом этапе, — объявил полицейский. — Нам нужно найти тело, и только тогда мы сможем что-то сказать.

Полицейский ушел, и мама отнесла его чашку в мойку. Отец сидел за столом, сжав ладони перед собой.

— Ты об этом больше ничего не знаешь? — спросил он.

— Мне сказали, что ее тело нашли, — заявил я.

— Ты считаешь, что его найдут?

— Я ничего не считаю. Я ничего не знаю. Мне бы очень хотелось знать.

— Это твоя версия?

— Это не версия. Это правда, — сказал я.

— Я видел, как ты врал Каинам с утра. Я очень надеюсь, что ты сегодня вечером не врал полиции.

— Это была правда, — сказал я. — Все, что я об этом знаю, и то, что случилось.

— Давай надеяться на это.

* * *

Мне снился сон об Анне. Или — о книге. Или — об Анне и о книге. Во сне была книга, и имя Анны то и дело появлялось в самых неожиданных местах на странице, а потом исчезало. Я перевернул страницу, и ее имя, как кажется, перепрыгнуло туда, как лучик, который ускользает каждый раз, когда ты пытаешься на него взглянуть, и все время остается чуть-чуть впереди, неуловимый и исчезающий. Книга казалась бессмысленной, главы и страницы все находились в разных местах. Но я все равно листал книгу, надеясь, что уловлю какой-то смысл, какое-то значение. Во сне также появлялись Карл и Клер. Они внезапно спросили меня, чем я занят, а я попытался рассказать им про Анну, но, похоже, они не знали, о чем я говорю.

— Ты не читаешь, — сказала Клер.

— Ты не умеешь читать, — сказал мне Карл во сне.

— Это неправда, — ответил я Карлу. — Мы вместе читали про Шерлока Холмса.

— Это я помню. Как ты думаешь, кто умнее — Шерлок Холмс или сэр Артур Конан Дойл?

— Ты не можешь вообразить себе никого умнее себя самого, не правда ли? — спросила Клер.

— Нет, — сказал я, а когда взглянул на страницы книги, они оказались чистыми.

Проснувшись утром, я удивился. Я поразился тому, что мир продолжает существовать, что я могу просыпаться, как и раньше каждое утро. Проснувшись, я не думал, будто день мне снится или что-то в этом роде. Я слишком остро осознавал случившееся. Она ушла. Ее забрали. Ее больше нет. Она мертва — или не мертва. Но ее все равно больше нет. Из-за этого меня все и шокировало. Все казалось слишком обыденным, вот что беспокоило. Как после такого ужасного события все остальное идет, как обычно? Казалось, все должно остановиться и подождать, пока случившееся не проясниться, — и только после этого можно будет продолжать жить, как всегда. Все должны быть у реки, искать, разбивать лед до последнего куска, просматривать воду до последней капли, пока не найдут Анну. Но все оказалось совсем не так. Отец заканчивал утренний туалет в ванной, как делал каждое утро. Он расчесывал оставшиеся волосы и укладывал их так, чтобы, по возможности, прикрыть лысину, поправлял галстук, стряхивал пылинки с пиджака. Мать находилась в кухне, пила кофе из кофеварки, которую отец запрограммировал вчера вечером, чтобы включилась ровно в 7.30. Отец принял душ, побрился и отправился на работу, как и обычно. Мать, как и обычно, или делала что-то, или не делала. А мне пришлось идти в школу. Вчера в окружающей действительности пробили дыру, но сегодня жизнь продолжалась, как раньше. Может, мир привык к подобным вещам.

Для меня мир стал безрадостным. Я боялся и чувствовал себя несчастным.

* * *

До этого дня я считал, что для продолжения существования после трагедии нужна сила, но теперь понял, что на самом деле нужна слабость. Я не хотел смотреть в лицо фактам, я не хотел принимать случившееся или представлять, что могло случиться, поэтому старался все игнорировать. Я не отправился на третий этаж перед занятиями, я не желал слышать, что скажет Брюс. Вместо этого я стал на первом этаже искать Билли Годли. Он направлялся в так называемую домашнюю комнату[31]. Я остановил его и спросил, что ему известно.

— Я и в самом деле знаю совсем немного, — заявил он. Правда, он знал больше, чем кто-либо. Он сказал, что на реке ведутся работы, в них участвуют полицейские, члены добровольческой пожарной команды и пара спасательных команд из района. Все они ищут Анну в реке. По словам Билли, его отец считал странным то, что они нашли одно ее платье.

— Ни пальто, ни обуви, — сообщил Билли. — Она что, шла из дома босиком?

Горе на самом деле может тебя доконать

Я даже не был там, но не мог отделаться от образа в сознании. Если бы снимался фильм или готовился роман в картинках, то случившееся представили бы, как вид сверху на покрытую снегом реку. На льду идеально ровно выложено платье Анны, подол изогнут вычурной дугой, рукава вытянуты в стороны под прямым углом. Зрелище напоминало бы черного ангела на снегу, шея которого замерла как раз перед полыньей с неровными краями. В полынье видна бурлящая вода.

Это был великолепный образ. Зная Анну, я мог сказать, что она бы его оценила. Я размышлял о том, как отлично была оформлена сцена, как хорошо создан образ. Однако он все еще ставил меня в тупик. Почему там не оказалось ее пальто и сапог? Она не пошла бы от дома по снегу и по замерзшей реке без пальто и уж точно шага не сделала бы без сапог.

— Может, она ушла в них, — высказал предположении Билли.

Конечно, он имел в виду, что она, возможно, сбежала. Но я не мог не думать о том, как она проваливается в эту дыру, словно Алиса сквозь зеркало, медленно пронзает холодную воду, — а сапоги тянут ее вниз.

* * *

После школы я отправился пешком вдоль реки. Карл сказал, что пойдет со мной, но в последнюю минуту у него появилось какое-то дело. Брюс повез на машине Клер и еще нескольких ребят. Я не хотел ехать с ним. Все машины поворачивали в одном направлении. Туда двинулись и старшие ученики, и родители, и все остальные, которым ехать в ту строну совсем не следовало. Они все собирались увидеть происходящее, но смотреть было практически не на что. Платье убрали, лед разбили, даже не осталось полыньи, в которую упала Анна. Была только желтая оградительная лента. Полиции потребовалось установить ограждения, чтобы сдержать толпу. Спасатели пригнали экскаватор для пробивания льда. Они собирались пробить его весь, чтобы спустить на воду лодки и начать поиски. Когда я добрался до реки, лодки уже спустили на воду, и мужчины в красных куртках исследовали шестами дно и вглядывались в воду. Кто-то сказал, что они работают уже целый день. Кто-то еще сказал, что завтра они не придут. Я не знаю, кого он имел в виду — спасателей или себя. Еще кто-то заявил, что река к утру снова замерзнет. Они ошиблись, но через два дня она и на самом деле замерзла. Проходя мимо нее, нельзя было догадаться, что что-то случилось. Толпы исчезли, ограждения и желтую ленту сняли, полыньи отсутствовали. Был только лед и снег, и мороз. Все выглядело так, как раньше, словно часы вернулись к седьмому числу, или раннему утру восьмого, — перед тем, как все изменилось.

* * *

Шкафчик Анны стал своего рода памятником. К нему клейкой лентой прикрепляли стихи и молитвы, кругом лежали и висели желтые ленты. На полу перед шкафчиком выложили цветы и поставили незажженные свечи. Гора росла вверх и вширь на протяжении дня, пока администрация не потребовала прекратить загораживание коридора. Перед кабинетом директора выделили специальное место, где школа могла выражать беспокойство. Там стояла большая картонная коробка с написанной от руки табличкой над ней: «А.Кайн». Мне хотелось смеяться. Карл рассказал мне, как сторож лопатой перекладывал кучу перед ящиком в коробку.

— Именно лопатой, — сообщил Карл. — Той самой, которой он чистит тротуары.

— Анна все это выбросит, когда вернется, — сказал я.

У реки устроили всенощное бдение. Было очень холодно, значительно ниже нуля, но сотня людей пришла к реке и бросала букеты цветов на лед или складывала на покрытом снегом берегу. Я не знаю, кто организовал это бдение и откуда люди узнали, что нужно прийти, — но они пришли. Полиция пыталась отогнать их от только что замерзшей реки, но Брюс все равно прорвался и поставил горящую свечу на лед. Несколько человек последовали его примеру, пока в темноте не начала мигать дюжина свечей. Они стояли недалеко от места исчезновения Анны. Наконец заговорил один из полицейских:

— Пожалуйста, не подходите сюда. Пожалуйста, держитесь подальше от реки. Мы не хотим, чтобы еще кто-то провалился под лед.

Это, казалось, привлекло внимание.

На берег пришли и мистер и миссис Кайн. По большей части они держались в стороне, потом миссис Кайн прошла вперед к реке и встала прямо перед голубыми ограждениями. Было темно. От свечей и фонариков, которые держали люди в толпе, на ее лицо падал слабый свет. Она со слезами в голосе обратилась к толпе, поблагодарила людей за то, что пришли и за поддержку, оказанную ей и ее мужу.

— Мы до сих пор надеемся, что Анастасия жива, — сказала она. — Мы до сих пор надеемся, что она к нам вернется, целая и невредимая.

Когда она закончила говорить, к ней подошел Брюс в длинном черном пальто и успокаивающе обнял ее. Рядом с ней он казался огромной черной башней. Черная вязаная шапочка была надвинута низко на лоб, закрывая бритую голову. Он оказался достаточно умен, посмотрел, откуда дует ветер, и встал так, чтобы развивающиеся волосы миссис Кайн не били его по лицу. Затем он заговорил.

— Я просто хотел бы заверить Каинов, что мы делаем все, что в наших силах, желая им помочь.

Становилось понятно, что говорит он лично о себе, а не о группе. Он рассказал о том, как попал в автокатастрофу, и как все считали чудом то, что он выжил. Он не сомневался, что подобное чудо случится и с Каинами.

Я не мог поверить, что Брюс способен так говорить. Мне это смутило, мне стало за него стыдно. Это было не место для него. Затем мне пришло в голову, что, по мнению собравшихся, вероятно, мне тоже следует выступить. Я почувствовал, как краснею, и отодвинулся в задние ряды, надеясь, что никто не предложит мне произнести речь. Они не предложили, и после того, как Брюс закончил говорить, толпа медленно рассосалась. Люди подходили к мистеру и миссис Кайн, и тихо разговаривали с ними, сохраняя серьезный вид.

Я добрался до дороги и собирался повернуть на юг, чтобы дойти до места, откуда можно срезать путь к дому. Внезапно рядом со мной прозвучал голос мистера Каина:

— Тебя подвезти?

Я поднял голову, чтобы посмотреть, к кому он обращается, и понял, что он смотрит на меня. Я не пошевелился, и он поманил меня рукой в перчатке. Я не хотел с ним ехать. Я думал о Каинах, как о каким-то образом виновных в случившемся с Анной. Если они и не были непосредственно виновны, то просто не заботились о ней должным образом, не следили за ней, не защищали ее. Разве они не должны были этого делать?

Он снова позвал меня, и я с неохотой пошел к его машине. Миссис Кайн сидела на переднем пассажирском месте и смотрела прямо перед собой.

— Слишком холодно для прогулок, — сказал мистер Кайн.

Я не мог придумать никакой отговорки, поэтому мне пришлось забраться на заднее сиденье. Миссис Кайн даже не пошевелилась. Мы какое-то время ехали молча.

— Это было мило, — наконец сказал мистер Кайн.

— Очень мило со стороны Брюса, что он выступил, — заявила миссис Кайн.

— Вы что-нибудь еще слышали? — спросил я.

У них не было информации, которую бы я не знал, или, по крайней мере, они не сказали мне ничего нового. Я не мог не относиться к ним с подозрением. Я с неверием воспринимал все их слова и действия. Я сам врал им, но теперь я им не доверял. Разница заключалась в том, что я точно знал: я не имею никакого отношения к исчезновению Анны, а вот они могли. Я не знал. На самом деле я ничего про них не знал.

Мистер Кайн притормозил перед моим домом, я выбрался с правой стороны, ближайшей к тротуару. Мистер Кайн вылез с водительского места и обогнул машину спереди. Я ждал его на тротуаре, пока он шел мимо включенных фар, словно пронзавших его насквозь.

— Миссис Кайн все еще очень расстроена, — почти извиняясь, сказал он.

— У нее для этого есть все основания. Он быстро кивнул.

— Я не могу сказать, что не расстроен. Я имею в виду — из-за тебя, — заявил он. — Из-за той ночи. Просто я хотел, чтобы ты знал: мы думаем о тебе и знаем, что и тебе сейчас трудно. Просто знай это.

— Спасибо, — сказал я. — Я могу вас кое о чем спросить?

— Конечно.

— Анна что-то взяла с собой?

— Мы не в состоянии это определить. Даже ее рюкзак висит на спинке стула. Мы не думаем, что она сбежала. Ты об этом спрашивал?

— Нет, — ответил я. Мне вообще не следовало это спрашивать.

— Если мы что-то услышим, то дадим тебе знать и надеемся, что и ты сделаешь то же самое.

— Обязательно, — ответил я.

Мистер Кайн протянул руку, быстро похлопал меня по плечу, а затем поспешил в машину. Миссис Кайн все также смотрела прямо перед собой.

Я понял, что между моими родителями и Каинами есть связь. И те, и другие лишились дочери. Я думал, что это могло бы сплотить их, и гадал, случится ли такое. Мои родители могли бы их утешить, но, наверное, я слишком на многое надеялся. Я даже не знаю, нашли ли утешение они сами. Вероятно, Каинам было лучше с ними не общаться. Я мог представить, как Каины берут моих родителей за образец и становятся такими же, как они, — замкнутыми, бездеятельными и тихо отошедшими от жизни.

Я зашел в дом, поужинал и отправился в свою комнату. Через некоторое время зашла мать и сообщила, что звонит мистер Кайн.

— Я просто хотел тебе сказать, что обыскал все комнату Анны. Возможно, она взяла свою сумочку и мобильный телефон. Я проверил в полиции. Они не нашли ни то, ни другое у реки.

Он сказал, что звонил ей на мобильный, но ответа не было. Откуда ж ему взяться? Я весь вечер сам набирал ее номер, просто чтобы услышать ее голос, записанный на автоответчик: «Мне очень жаль, но я не могу сейчас вам ответить. Оставьте сообщение, и я перезвоню вам позднее». Это звучало, как обещание.

«4ever» — навсегда

Возникла проблема с ее телом. Его до сих пор не нашли, и я задумывался, сколько времени они будут искать. Если она упала в дыру во льду, что с ней случилось дальше? Ее подхватило течение и понесло подо льдом? Я прикидывал, насколько могла промерзнуть река. Я посмотрел на карту и проследил, как она течет на юго-восток по нашему штату, лениво изгибаясь на участках, отмеченных желтым и зеленым цветом, потом расширяется и впадает в море. Длина реки составляла свыше двухсот миль. Она вся замерзает зимой, на всем протяжении? А если так, то может ли течение отнести тело в море подо льдом? Мои мысли напоминали математическую задачку. Если тело весит 100 фунтов, а течение реки составляет 16 миль в час, сколько времени потребуется телу для преодоления 200 миль? Кому-то следовало об этом подумать, решить эти проблемы. Ведь после их решения будет легче проводить поисковые работы.

Я пытался думать об этом лишь недолгое время. Подобные мысли меня изматывали, и я сидел у себя в комнате, смотрел в стену на вещи, которые мне прислала Анна. Она превратила одну стену моей комнаты в точную копию стены в ее комнате. Каждая открытка и фотография находилась в том же месте, что и у нее. Они были почти идентичны. Этакий двойной дактиль. Я улыбнулся при этой мысли.

Я посмотрел на карточку, которую она мне прислала, но не на стене, а приклеенную к компьютеру сбоку. Она была полностью черной, за исключением фразы, написанной ее почерком: «Решить возникшую в жизни проблему можно, живя так, что проблема исчезнет». Слова располагались так, что каждое следующее оказывалось мельче предыдущего. Последнее, «исчезнет», получилось таким маленьким, что его требовалось рассматривать в лупу.

* * *

Мне приходилось рассматривать различные версии и выбирать предпочтительную для меня — мертва, но любит меня, или жива и, вероятно, не любит меня. Если она осталась жива, то почему она ушла? Почему она бросила меня? Я что-то сделал не так, и она не захотела взять меня с собой? Или я сделал что-то, чтобы прогнать ее? Но если она уехала, то всегда остается шанс, что она вернется, что переменит решение или, по крайней мере, она свяжется со мной, где бы ни была. Мы договорились о шифре. Зачем придумывать шифр, если не собираешься никогда им пользоваться?

* * *

Иногда она завершала записки, письма и открытки словами «4ever», а затем подписывалась чьим-то именем. Она редко пользовалась собственным именем и никогда не использовала мое в начале. Конечно, все это адресовалось мне, но она всегда использовала имя, которое имело отношение к тому, о чем писала. «Дорогой Э.В.», — начиналась одна открытка о Гудини. Завершалась она словами «4ever, В.» Это была ссылка на настоящее имя Гудини — Эрих Вайс, и имя его жены — Бесс. Иногда мне требовалось посидеть за компьютером, чтобы понять, что она имеет в виду. «Дорогой Селдеy», — начиналось еще одно письмо, которое заканчивалось словами «Твоя подруга Лили Барт»[32]. Я часто думал, что если бы не установленная у меня в компьютере поисковая система, наши отношения не продлились бы дольше недели. Однако в нескольких случаях не мог помочь даже Интернет. «Дорогой К.», — обратилась она ко мне 4 января, и начала говорить о маленьком греческом острове и том, что нам когда-нибудь следует туда поехать, чтобы посмотреть на луну. «Может, ты меня там встретишь. Может, ты приедешь туда меня искать, будешь искать в панике, опасаясь, что я свалилась в колодец на острове. Там нет колодцев, учитель. Не бойся. С любовью, Сумир». Я думал, что «К» — это ссылка на Кафку или на Керуака. На открытке был нарисован русский спутник на голубом фоне со звездами. Спутник был запущен 4 октября 1957 года и упал на Землю 4 января 1958 года, но я так и не нашел ничего про «Сумир».

Я стал смотреть на другие открытки на стене и думал о событиях, произошедших в те месяцы, пока мы были вместе. Везде, куда бы я ни взглянул, повторялись цифры 4 и 14. Они сами повторялись или приходили на ум. Она исчезла в 4 утра (по крайней мере, так указали в полицейском отчете) 8 числа 2 месяца (8 разделить на 2 = 4), недалеко от трассы 251 (5–2+1=4). Наше первое свидание произошло 4 октября (октябрь — десятый месяц, 10+4=14). Мы были вместе 4 месяца и 4 дня. Если правильно произносить ее имя, в нем 4 буквы. Она предпочитала, чтобы ее называли «Анастасия Кайн» — в английском варианте 14 букв. Она использовала «4ever» 14 раз во время письменных обращений ко мне. Это только то, что я сам заметил, может, вы заметите что-то еще. Это было или сводящее с ума совпадение, или нечто специально спланированное. Она пыталась что-то сказать, а я — тот человек, который скорее, чем кто-либо, должен понять, что именно. Я хотел найти подсказки и указатели. Я хотел изучить образцы и найти решение.

Карта

Через два дня после ее исчезновения я получил карту. Вначале я не подумал, что она от нее, поскольку там стола настоящая марка, но карта пришла от Анны. Смешно, что в случае использования настоящей марки конверт шел ко мне дольше всего. В нем ничего не желало, кроме карты. Анна нарисовала ее сама. Карта не походила ни на какие другие, которые я когда-либо видел. На самом деле я вначале даже не понял, что это. Это был просто сложенный лист бумаги с точками, буквами и цифрами на нем. Точки стояли по две, три или четыре рядом. Имелось несколько мест, отмеченных пятью точками, а также несколько отдельных точек. Рядом с некоторыми группами точек стояли цифры, за которыми следовала буква или несколько букв, например, 14FC или 19АВН.

Я не хотел это расшифровывать. Я не думал, что в состоянии выдержать одну из ее игр, но чем больше я об этом думал, тем более важным это казалось. Что если это — последнее, что она хотела мне сказать? Что если это ответ на случившееся с ней, объяснение, почему это произошло? Что, если это даст ответ на все вопросы? Я не мог отложить в сторону карту, поэтому принялся за неизбежный, болезненный процесс расшифровки.

Я начал с цифр, поскольку на карте использовались только четыре — 5,14,19 и 23. Похоже, точки шли рядами, как вертикально, так и горизонтально, а цифры обычно стояли в конце ряда, за ними следовали буквы. Больше было 5 и 23. Они, казалось, идут зигзагом между маленьких рядов точек, а затем уходят в пустоту, отмеченную «х». Именно тогда мне и пришла в голову мысль, что это карта.

Она указывала мне направление. Цифры 5, 14, 19 и 23 соответствовали различным направлениям — восток, север, юг и запад; ведь первая буква в слове «east» (восток) — пятая в алфавите, первая буква в слове «north» (север) -14-я, и т. д. И я подумал, что если Анна использовала цифры для обозначения букв, то вполне могла использовать буквы для обозначения цифр. То есть, «FC» означает 53. F, например, пятая буква английского алфавита, С — третья. 53 фута? 53 шага? 53 ярда? Я не знал ответ, но вскоре решил эту проблему, догадавшись, что она писала все задом наперед и вверх ногами. То есть читать карту следовало не обычным образом, а перевернув ее. Затем мне пришлось выяснять, откуда следует начинать движение и где заканчивать. В этом помогли точки. Они обозначали дома в городе. На самом деле, точки соответствовали количеству людей, проживающих в каждом доме. Я начал со своей улицы и попытался выяснить, есть ли она на карте. Она отсутствовала. Для Анны это было бы слишком просто. Я также отказался от ее улицы, улицы Карла и Клер. Мне потребовалось очень много времени, чтобы разобраться с этой частью, но, наконец, я понял, что карта начинается с первого ряда домов, который виден из школьной библиотеки, с выходящими на юг окнами. После этого стало легче.

Я пошел пешком от школы, следуя указанному на карте направлению. Я шел через город на юг, а потом углубился в лес, недалеко от того места, где мы видели, как Карл прикладывает снег к глазу. Темнело, я пошел побыстрее и добрался до оставленной Анной метки. Рядом с одним из деревьев в лесу из снега торчала небольшая палка с прикрепленной к ней ее фотографией. Там была только голова Анны, вырезанная из снимка. Она смялась и промокла от снега. Анна нарисовала маленькие розовые сердечки на глазах и на лбу и написала: «Копать здесь». Я не взял с собой лопату или что-то еще, что помогло бы мне прорваться сквозь слой земли. Снег я раскидал и попытался справиться с грунтом одними руками в перчатках. Но земля обледенела и не поддавалась. Я положил фотографию Анны себе в рюкзак и очистил место от снега, чтобы найти его на следующее утро. Дома я прикрепил ее фотографию к стене, и она заняла место в ряду других лиц.

Я не мог спать, раздумывая, что же там спрятано. Это, должно быть, нечто важное. Там окажется ключ, решение, какой-то ответ на все наши вопросы. Я подумал, что это может оказаться объявлением о сложном розыгрыше, что в земле захоронен телефонный номер. Я позвоню по нему, Анна ответит и станет смеяться над всеми нами, поскольку мы посчитали ее мертвой. А потом она вернется. Я представлял ее возвращение, а еще лучше было бы, если бы она пригласила меня к себе, где бы ни находилась. Мы оба уедем из этого города, и снова сможем быть вместе. Я знал, что это не так, но все равно не мог остановиться…

Утром я первым делом выбежал из дома, добравшись до леса, сверился с картой и, наконец, обнаружил то место. Я стал копать, пока не наткнулся на небольшой металлический Контейнер, который лежал примерно в футе от поверхности. Это была заржавевшая коробка от рыболовных крючков. Я выхватил ее из земли и быстро сиял крышку. Внутри лежал запечатанный конверт и небольшой квадратный подарок в красной оберточной бумаге. Я открыл конверт и обнаружил внутри броскую «валентинку» — поздравление с днем святого Валентина. «Ты нашел здесь захороненный талисман удачи. Ты найдешь меня. Ты будешь моим. С любовью, Анастасия». Она нарисовала анатомически правильное сердце, которое пронзала очень реалистичная стрела. На стреле значилось мое имя. Карта не пришла ко мне слишком поздно, наоборот, она появилась слишком рано. Или, может, Анна просто думала, что мне потребуется больше времени на расшифровку. Подарком был еще один компакт-диск, который она записала для меня. На коробке красовалась черно-белая фотография какой-то пары, по шею зарывшейся в песок на пляже. Они пытались поцеловать друг друга и тянулись друг к другу. Название компакт-диска гласило: «Оставайся закопанным».

Я чуть не положил все назад в яму и не закопал снова. Я Чувствовал себя обманутым. Там должно было оказаться большее. Карта, открытка и компакт-диск не имели никакого отношения к ее исчезновению, они не отвечали ни на какие вопросы. Я провел столько времени за расшифровкой карты, столько ждал, чтобы добраться до этого места, а там не оказалось ничего, кроме забавной открытки, которая больше не казалась мне забавной. Я знал, что если бы Анна до сих пор оставалась жива, то я бы радовался и карте, и открытке, и диску. Я радовался бы таинственности и ожиданию, а она бы тоже радовалась, что я догадался. Но теперь я ненавидел ее глупые игры, странное чувство юмора и выбор музыки, от которой часто мурашки появлялись на коже. Мне ничего этого не требовалось, мне хотелось, чтобы все было так, как раньше, как все и планировалось. Она стояла бы в школьном коридоре, а я бы подошел и показал ее подарок, и мог бы поддразнить ее, что нашел его на несколько дней раньше, чем она ожидала. Я сказал бы Анне, что на этот раз она неправильно спланировала поиски. Я положил найденное в рюкзак и пошел в школу.

Третий диск

«Оставайся закопанным». Альбом включает:

1. Бьорк — «Безумно счастлива»;

2. «The Get Up Kids» — «Валентин»;

3. «Му Bloody Valentine» — «Когда ты спишь»;

4. Кэб Калловей — «Любовная песня просвещенного кота»;

5. Роберт Джонсон — «С четырех допоздна»;

6. Мэтт Суггс — «Западный ветер»4

7. «The Byrds» — «Через сто лет»;

8. Джефф Бакли — «Я знаю, что мы могли бы быть счастливы, малышка (если бы мы хотели)»;

9. «The Сurе» — «Прогулка»;

10. «Felt» — «Все люди, которые мне нравятся, мертвы»;

11. Элвис Костелло — «Моя смешная „валентинка“»;

12. «Но1е» — «Мягче, самый мягкий»;

13. «Leadbelly» — «Где ты спал прошлой ночью»;

14. «Bright Eyes» — «Идеальный сонет»;

15. Кейт Буш — «Гудини»;

16. «The Sisters of Мегсу» — «Валентинка»;

17. Боб Дилан — «Клятва под мерилендским дубом»;

18. Братья Стэнли — «Встреться со мной в лунном свете»;

19. «The Smiths» — «Спящий»;

20. «The Flatlanders» — «Хранитель горы»;

21. «The Handsome Family» — «Не бойся»;

22. «The Beach Boys» — «Не шевелись».

Еще одно письмо

Через два дня после того, как я получил по почте карту, пришел некролог, посвященный Анне. Конверт был самый обычный — белый, простой, в котором посылают деловые письма. На нем напечатали мое имя и адрес. Обратный адрес отсутствовал, а дата на марке оказалась смазана. Похоже, там стояло двузначное число, а это означает, что письмо отправили после исчезновения Анны. Но точно определить было трудно. Оно пришло через Хилликер, но это мне ничего не говорило. Вся почта в нашей местности идет через Хилликер.

Она сама могла бы написать этот некролог. Меня он привел в ярость, раздражение и смятение. Его напечатали на такой же бумаге, как обычно использовала Анна. Он был наполнен сведениями о ней, которых я никогда не знал, а это означало, что или он полон лжи, или я не знал ее так хорошо, как думал. Там также был ряд явных упущений. Не упоминалось, что она умерла и как она умерла. Просто утверждалось, что она «нас покинула», а это могло означать что угодно. Вот и еще одна загадка внутри загадки. Тогда я задумался — а сколько времени они еще будут поступать: Я внимательно изучил некролог в поисках подсказок и указателей.

«Анастасия Кайн нас покинула. Она родилась в грозу 28 марта в Шарлоттсвиле, Виргиния. На пути в госпиталь машина сломалась, и мистер Кайн был вынужден оставить жену и отправиться за помощью. Он побежал к ближайшему дому и позвонил в „скорую“, а когда вернулся к машине, жена уже держала новорожденную дочь. „Я не помню дождь, но я помню кровь“, — обычно говорила Анастасия, когда родители рассказывали эту историю.

Ее назвали Анна Кайн, но все, кто ее любил, называли ее Анастасия. Она была младшей дочерью Николая и Александры Кайн. Ее отец эмигрировал из России в подростковом возрасте, а мать перебралась из Германии, где закончила среднюю школу, она приехала в США учиться в колледже. В детстве Анастасия говорила на немецком и русском языках. У нее были три старшие сестры — Оливия, Татьяна и Мария, и младший брат Алекс. Алекс умер от мозгового кровотечения в возрасте четырех лет. Вскоре после смерти Алекса семья Каинов перебралась в Ойсербей, Лонг-Айленд. Две старшие сестры Анастасии, Оливия и Татьяна, стали медсестрами в обществе Красного Креста. Ее сестра Мария сбежала из дома 16 июля 2000 года, и хотя Каины нанимали частного детектива, Марию не нашли, и с тех пор от нее не поступало никаких сведений. У Анастасии был небольшой шрам на правой лопатке после удаления родинки, шрам в форме звезды на левой ступне и шрам за левым ухом. Также у нее имелся шрам у основания среднего пальца на левой руке. Он остался с того времени, как ее брат случайно захлопнул дверцу машины и прищемил руку Анастасии.

Ее друзья говорят, что она любила розыгрыши и шутки, но требовательно относилась к окружающим ее людям. Она также была упряма и подозрительна. Г. называл ее Анной».

Последнее предложение было ножевым ударом. Тот, кто это написал, знал, что я почувствую. Если это писала Анна, то что сие означает? Она сомневалась в моей любви? «Все, кто ее любил, называли ее Анастасия… Г. называл ее Анной». Почему она такое вообще предположила? Но если это писал кто-то еще, это не значит ничего. В любом случае, что они могли о нас знать? У меня гудела голова, это была постоянная пытка. Все, что я думал, сталкивалось с тем, чего я не знал. Все, что я считал правдой, сталкивалось с ложью. Все, что я ожидал, — с невероятными предположениями. Все, что я хотел, — со всем, чего я не пожелал бы и худшему врагу. Все, что я чувствовал, — со всем, что я не хотел чувствовать.

* * *

При сравнении Анны Кайн, о которой говорилось в некрологе, с той, которую я знал, она казалась не более чем призраком, этакой сущностью с завуалированными тайнами, неуловимой девушкой, которая исчезла в ночном тумане. Она всегда была призраком.

* * *

Я не мог спать, не мог сконцентрироваться. Я чувствовал себя так, словно внезапно разболелся, или так, как обычно чувствовал себя перед игрой в футбол. Я был возбужден и нервничал, меня наполнял адреналин, предвкушение и опасения, я ждал — что-то должно случиться. Я обычно лежал ночью в кровати, полностью изможденный, и пытался спать, но в следующее мгновение сна не было ни в одном глазу, мне приходилось вставать и мерить шагами комнату. Я входил в Интернет, перепрыгивал с сайта на сайт, но не мог прочитать даже нескольких фраз. Но и спокойно лежать тоже не мог. Я звонил ей, снова и снова слушал ее голос, а затем стал беспокоиться, что запись голоса может исчезнуть. Поэтому я переписал ее для себя, а потом при помощи компьютера стал создавать различные версии. Я брал произнесенные ею слова и пытался составить другие фразы, которые она еще могла бы мне сказать. В итоге я всегда возвращался к изначальной версии, или только последней ее части: «Я перезвоню вам позднее».

* * *

В те дни после исчезновения Анны я жил словно в тумане, я ничего не чувствовал, словно меня парализовало. Я жил словно в аквариуме, где все темно и мрачно, и жизнь проходит под водой в медленном темпе. Казалось, что на всем внутри меня висят свинцовые гири, или все внутри меня просто превращается в свинец. Мне было трудно дышать и видеть. Самые легкие дела требовали огромных усилий и размышлений. Школа представляла собой один долгий звонок и проходящие мимо меня образы. Я сидел в классе, но не представлял, кто что говорит. Я выполнял все задания, но практически не помню, как я это делал. Я много писал, но лишь малая часть этого имела хоть какое-то отношение к школе. Я писал об Анне и о том, что с ней случилось или могло случиться. Миссис Вирик, преподававшая у нас английский язык, начала по пятницам вести урок свободного сочинения. На этих занятиях мы какое-то время писали все, что угодно — сочинения на свободную тему. Во время одного из таких занятий я обдумал возможность убийства Анны. В таком случае она никогда не вернется. Я составил список подозреваемых.

1. Мистер и миссис Кайн. Они должны занимать верхнюю строку любого списка. Я провел кое-какие исследования в Интернете, и выяснил, что только 14 % всех убийств совершаются незнакомыми людьми. Хотя эта цифра значительно увеличивается для лиц, не достигших 18 лет. Тем не менее, если Анну убили, то вероятно это сделали Каины или кто-то из знакомых Анны.

2. Брюс Друитт. Он — спортсмен, поэтому попадает в список. Но дело не только в этом. Правда, что они были близкими друзьями до аварии, в которую он попал, но после нее я заметил напряжение между Анной и Брюсом. Они разговаривали друг с другом все меньше и меньше, и, казалось, он ее избегал. Я даже не уверен, что они продолжали друг другу нравиться. Иногда я думал, что если бы они не одевались одинаково, и их клика не включала такое малое количество народа, то они бы вообще не имели никаких дел друг с другом. У меня никогда не было оснований думать, что Брюсу когда-нибудь захочется принести Анне зло, но он определенно мог это сделать.

3. Неизвестный. Это казалось наименее вероятным. Во-первых, в городе нет никаких незнакомцев. Маловероятно, что какой-то незнакомец проходил мимо дома Каинов и вытащил оттуда Анну. Я предполагаю, что незнакомец мог столкнуться с Анной у реки, но это представлялось маловероятным. Таким образом, вставал вопрос, чем она занималась после моего ухода. Она отправилась к реке одна, как часто делала, — или принялась за что-то другое?

4. Анна Кайн. Самоубийство. Но если она хотела совершить самоубийство, то могла бы выбрать сотню лучших способов, чтобы добиться цели.

5. Никто. Она вовсе не убита. Может, это был несчастный случай. Может, она пыталась спасти кого-то от утопления, протянула руку, захлебнулась ледяной водой и утонула. Может, она тянулась еще к чему-то, может, она бросила в реку свои тетради, а потом внезапно захотела их вернуть. Может, она захотела проверить, сколько продержится в ледяной воде, задерживая дыхание и закаляя тело. Она пыталась повторить то, что когда-то делал Гудини. Может, она проводила эксперимент со смертью, и провалила испытание. Может, она все подстроила. Никакое тело не падало и не соскальзывало в полынью. Анна просто обустроила сцену и ушла. Она может быть где угодно, в каком-то лучшем месте.

Список не помог. После его составления я стал еще больше беспокоиться и дергаться. Я не мог сидеть спокойно, я не мог читать книгу, слушать музыку, смотреть телевизор. Я не мог спать. Я пытался все это делать, но обычно заканчивал через пять минут. Я чувствовал себя ужасно и выглядел еще хуже. У меня были воспалены глаза, взгляд сделался стеклянным. Кожа приобрела восковой оттенок, а что еще хуже — я сильно потел, и кожа в результате стала влажной и словно бы сделанной из воска. С лицом тоже начались проблемы. Я не мог удержаться от расчесывания прыщей, которые появились у меня на подбородке. Я чесал их и выдавливал, не раздумывая.

— Мне придется завязывать тебе руки за спиной, — сказала мать за ужином. Мне было все равно.

На третьи сутки бессонницы я пришел в отчаяние. Я попросил Карла что-нибудь мне продать.

— Ни за что, — ответил он. Карл хотел мне помочь, и посоветовал сходить к врачу.

— Мне не нужен врач, — ответил я. — Мне просто нужно поспать.

Наконец, на пятый день он дал мне один препарат — пластиковую капсулу и пластиковом пакете для бутербродов.

— Прими ее примерно за полчаса до сна, — сказал он. Меня не волновало, стану л и я наркоманом, неспособным жить без таблеток, или кем-то еще. Меня не волновало, попаду ли я в зависимость к Карлу и препаратам, которые он крал, покупал и продавал. Я просто хотел получить какое-то облегчение. Я совсем не колебался. Я принял капсулу.

Я спал большую часть ночи, но утром не чувствовал себя лучше.

— По крайней мере, я какое-то время спал, — сообщил я ему на следующий день. — Что это была за таблетка?

— Сахар, — сказал он. — Этой мой лучший товар. Ты веришь, что это снотворное, потому что хочешь его получить. Люди покупают наркотики, которые хотят, но я не продаю их. Большинство никогда не замечают разницы. По большей части я не занимаюсь наркотиками. Я занимаюсь работой с человеческим сознанием.

— Но тогда почему ты мне это сказал?

— Чтобы доказать тебе, что тебе снотворное и наркотики не требуются. Ты переживешь это. С тобой все будет в порядке.

— А что ты обо всем этом знаешь? Что люди говорят об Анне?

— Никто ничего не знает, — ответил он. — Ходят только слухи, но ты и сам в курсе. Но слухи ходили всегда. Просто помни: ты знаешь Анастасию лучше всех. Не забывай об этом. Ты ее знаешь, а они нет.

День святого Валентина

Прошла всего неделя после исчезновения Анны, и я с ужасом встречал каждый следующий день, но особенно боялся этого. И отец, и мать сказали мне, чтобы остался дома и не ходил в школу, но так могло получиться только хуже. Мне требовалось отвлечься. Карл с матерью заехали утром и отвезли меня в школу. Я привык к тому, что меня не замечают, но был не готов к тому, чтобы меня игнорировали так, как теперь. Я был разбитой машиной на обочине дороги. Увидев меня, люди притормаживали, спокойно меня оглядывали, а потом снова набирали скорость. Они ничего не говорили, они просто смотрели и шли дальше. Они просто хотели посмотреть, насколько сильный урон нанесен. В день святого Валентина все получилось еще хуже. Все демонстративно избегали меня, отводили взгляд, резко поворачивали головы, когда я шел по коридору. Мы приехали в школу за несколько минут до занятий, но мой шкафчик уже оказался заполнен открытками.

Мне никогда не нравился этот праздник, и у меня не было оснований его любить. Я вручал несколько «валентинок» и сам получал несколько, но меньше, чем готовил сам. Однако в этом году все получилось по-другому. Я собрал целую гору конвертов, которые скопились внизу моего шкафчика. Народ опускал их в прорезь наверху. Я положил их на верхнюю полку, чтобы открыть позднее. Я почти боялся того, что там прочитаю. Почти все были наполнены сочувствием, мне желали добра и надеялись на лучшее. Я разобрал их на группы. Пачка «Держись» и пачка «Не сдавайся» получились примерно равными. Эти фразы появлялись так часто, что слова утратили для меня значение. Увидев их, я, не думая, закрывал открытку и клал ее в соответствующую пачку. Почти во всех говорилось: «Я плохо тебя знаю, но…». Потом выражалось искренне сочувствие, мне желали всего хорошего. В некоторых рассказывалось об исчезнувших людях, которые пропадали по несколько месяцев после того, как их украли или они сбежали сами, но потом они возвращались целыми и невредимыми. Я должен был быть тронут тем, что столько человек потрудилось опустить открытку в мой шкафчик, но я также помнил, что на этом все и закончится. Все чувства, эмоции и забота останутся на открытке, никто не подойдет ко мне в коридоре, почти никто из тех, кто написал «Я плохо тебя знаю», не предпримет попытку это изменить.

Я даже порадовался нескольким мерзким открыткам. Их авторы были достаточно честны, чтобы признать: они получают удовольствие от отсутствия Анны. Может, они и не желали ей смерти, но радовались, что она больше не присутствует в их жизни, и были счастливы, что я один, что мы оба страдали. В паре открыток говорилось, что это моя вина, еще в одной цитировалась Библия, и было сказано, что когда-нибудь я встречусь с Анной в аду. Они были достаточно честными, но только в какой-то мере — эти открытки пришли без подписи.

Я получил одну сделанную своими руками открытку — сердце вырезали из плотной черной бумаги и украсили крошечными белыми цветочками, которые шли ровными рядами. В центре выделялись белые часы без стрелок, цифры были выведены черными чернилами. В центре часов в глаза бросалась надпись: «Любовь — это только повод для боли. И для того, чтобы приносить боль». В правом верхнем углу красовалась марка. Это была старая трехцентовая марка с бюстом Авраама Линкольна. Все еще можно было рассмотреть надпись на купоне: «Вода — большая ценность, используйте ее разумно». В сужающейся части сердца стояли инициалы «НИКС», написанные белыми чернилами. Кто-то приложил немало усилий, чтобы сделать эту «валентинку». Она походила на то, что могла бы сделать Анна. Я посчитал, что эта «валентинка», вероятно, от Клер, но уже получил открытку от нее. Она цитировала отрывок из Библии, который я видел раньше: «И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это — томление духа»[35]. Я не мог вспомнить, откуда этот отрывок, хотя это должно быть очевидно. Я отложил две эти «валентинки» в сторону, в отдельную стопку.

Пришла «валентинка» и от Мелиссы, причем сочувственная. «Мне на самом деле жаль, что все так получилось, — писала она. — Я могу представить, что ты чувствуешь. Если тебе что-то нужно, пожалуйста, дай мне знать, не могу ли я тебе помочь. Я на самом деле хочу тебе помочь». Эта была милая «валентинка», но мне показалось, что почерк напоминает почерк на другой открытке. На одной из мерзких. Я провел много времени, сравнивая их, пытаясь определить схожесть букв и наклона. Кое-что выглядело совершенно одинаково, но, в итоге, я решил, что у меня паранойя. Мне отчаянно хотелось найти авторов мерзких открыток и убить их. Я хотел отнести их в полицию или к директору, чтобы виноватых арестовали и выгнали из школы. Я предпочел бы не получать никаких «валентинок» вообще. Я хотел уехать из города.

Однако я ничего такого не сделал. Вместо этого я отправился к реке.

Кто-то нарисовал на снегу огромное неровное сердце. Вероятно, от верха до острого кончика было двадцать футов. В середине написали мое имя и имя Анны. Линию сердца и буквы «писали» или ногами, или лопатой. Я не знал, сделано ли оно в память — или в виде насмешки и оскорбления. Это не имело значения.

* * *

Когда я добрался домой, ужин все еще ждал на плите. Я предположил, что отец удалился в берлогу, а мать смотрит телевизор или уже спит. Вместо этого они оба появились в кухне до того, как я успел снять пальто. Мать достала мне тарелку, а отец уселся за стол рядом со мной и смотрел, как я ем.

— Когда закончишь ужинать, зайди ко мне в берлогу, — попросил отец.

Они сидел в одном из огромных кожаных кресел и читал газету в маленьких очках с половинками стекол, которые продают в аптеках. Стекла в них кажутся наполовину срезанными. При виде меня он быстро снял их и положил между кожаным сиденьем и ручкой кресла. Отец встал и жестом предложил мне сесть во второе кресло.

— Хочешь что-нибудь выпить? — спросил он, наливая себе виски.

Его слова напоминали мне облака, которые постоянно меняют форму и значение. К тому времени, как я понял, что он на самом деле предлагает мне алкоголь, я уже ответил «нет». Отец поставил бутылку на маленький бар в углу и заметил:

— Больше предлагать не буду. Содовой?

Сама комната казалась мне чужой страной. На стенах висели фотографии людей, которых я никогда не видел и не мог узнать. Некоторые из них стояли с отцом то на одном поле для гольфа, то на другом. Они обнимались и улыбались в объектив. Одну стену целиком занимали книжные полки. По большей части там стояли книги о гольфе и бухгалтерском деле. Я попытался рассмотреть, нет ли там книг из имевшихся в комнате у Анны, или из тех, что могли бы ей понравиться. Но я едва мог сосредоточиться. Я заметил, что в глубине комнаты имеется дверь, которая ведет в переднюю часть дома. Я никогда не замечал эту дверь раньше. Я находился в своем доме, где прожил всю жизнь, — и оказалось, что я его не знаю. Я хотел уйти, я хотел отправиться в место, которое знаю, в место, которое считал бы безопасным. Вместо этого я тихо сидел в кресле и наблюдал за передвижениями оцта по комнате.

Он прошел к большому шкафчику, открыл дверцы, и моему взору представились телевизор и стереосистема. Отец вставил кассету в видеомагнитофон.

— Тебе это может понравиться, — сказал он.

Это оказалась серия учебных фильмов, посвященных гольфу, с участием Бобби Джонса[34], отснятых в 1930-ые годы. Я не представляю, почему отец решил, будто мне будет интересно их посмотреть, но он сам был практически очарован. Пока мы смотрели, он то и дело что-то комментировал: «Это Джеймс Каньи»; «Это Ривьера»; «Теперь подобное не пройдет»; «Он весь в игре». Я не знал, как реагировать на большую часть информации, которой меня пичкал отец, но начал понимать происходящее на экране.

Бобби Джонс был плохим актером. В некоторых сценах он читал карточки-шпаргалки, которые дают выступающим по телевизору, однако было приятно смотреть, как он замахивается клюшкой. Гольф мне даже не нравился, но я стал обсуждать с отцом Бобби Джонса.

— Он учился сам, — рассказывал отец. — Так и не перешел в профессионалы. Он был юристом, практикующим адвокатом и, тем не менее, настолько хорошо играл в гольф. Ты только посмотри на него! Невозможно никого научить так играть, — но он играл! Возможно, он — лучший игрок в гольф всех времен, но он’умирал очень тяжело и сильно мучился. Он подхватил какую-то редкую болезнь, и она разрушила его центральную нервную систему.

Отец в большей мере разговаривал с самим собой, чем со мной. Потом он замолчал, и мы оба смотрели черно-белую пленку, на которой Бобби Джонс демонстрировал технику игры в гольф и всякие уловки. Пленку не монтировали, никаких вторых дублей не делали. Это была просто съемка происходившего. Он снова и снова ставил мяч, может раз восемь или девять. Я смотрел на этого человека в рубашке и галстуке, так легко управляющегося с мячом, и это зрелище действовало на меня успокаивающе. Я откинулся назад в кресле и почувствовал, как мое тело расслабляется — впервые за несколько дней. Меня клонило в сон. Я посмотрел на отца, который слегка отвернулся от меня. Он плакал. Я хотел что-то сказать, но так и сидел в кресле. Через несколько минут я крепко спал.

В пятницу на той неделе в школе устраивали танцы. Я не хотел идти, но Карл меня уговорил.

— Что ты собираешься делать? — спросил он. — Сидеть дома в одиночестве и хандрить? Этим ты можешь заниматься каждый вечер.

Нас отвезла в школу его мать. Она осталась в машине и нажала на клаксон. Карл подошел к дому, постучал в дверь и поздоровался с моими родителями. Они разговаривали несколько минут, пока мать Карла продолжала жать на клаксон.

Спортзал украсили красными и белыми сердечками и длинными узкими бумажными лентами. По крайней мере, в зале было темно, поэтому не видно, насколько ужасно это все выглядело. В одном конце баскетбольной площадки находился ди-джей, с другой — буфет. Между ними все танцевали. Я не собирался этого делать.

Конечно, у Карла имелись свои причины для похода на танцы. На них ему всегда удавалось хорошо заработать. Но на этот раз оказалось больше надсмотрщиков, чем обычно. Миссис Креншоу, которая преподавала алгебру, стояла у одного из выходов. Она следила за теми, кто уходит или пытается уйти. Как выяснил Карл, требовалось представить хорошее основание, чтобы тебя выпустили.

— Я подумал, что она последует за мной, — признался Карл.

«Хочу подышать воздухом» с миссис Креншоу не срабатывало. Мистер Дэвис, учитель истории, стоял у мужского туалета, поэтому Карл не мог совершать сделки там. Мистер Девон и миссис Вирик гуляли по залу вместе с директором, мистером Уорхисом. Внезапно работа Карла оказалась более трудной, чем когда-либо раньше.

— Это ты виноват, — сказал он мне.

— В чем? В том, что они боятся, что кто-то еще совершит самоубийство? Или ты считаешь, что они меня пасут?

— Просто не делай никак резких движений.

Он отошел от меня и стал пробираться сквозь толпу, разговаривая почти со всеми, мимо кого проходил. Он напоминал политика, который жмет руки и кивает, улыбаясь всем. Я практически слышал, как он говорит: «Я надеюсь на ваш голос».

Ко мне подошел мистер Девон и встал рядом.

— Рад тебя видеть, — сказал он.

— Спасибо.

— Я думаю, что миссис Креншоу собирается пригласить тебя на танец, — заметил он.

Миссис Креншоу было почти девяносто лет.

— Я танцую только медленные.

— Я обязательно ей передам.

— Не заставляйте меня весь вечер прятаться на самых дешевых местах для зрителей, мистер Девон.

Он кивнул, и мы какое-то время молчали.

— Как твоя рука?

— Палец сросся, — ответил я. — Как новый.

— Отлично. Тогда я надеюсь, что этой весной ты сможешь сыграть в бейсбол.

— Конечно, — ответил я.

Мистер Девон постоял рядом со мной еще несколько минут, потом извинился.

— Если тебе что-то нужно, что угодно, ты можешь ко мне обратиться, — сказал он. — Хорошо?

— Спасибо, мистер Девон.

Он протянул руку и быстро похлопал меня по затылку правой рукой, потом отошел. Я смотрел, как он идет к одной из дверей, затем останавливается и разговаривает с Карлом. Они проследовали мимо миссис Креншоу и вышли наружу. Я ждал их возвращения, но вместо них увидел заходящую Клер.

— Я звонила тебе домой, и мне сказали, что ты отправился сюда, — сообщила она мне.

— Я не планировал идти, но меня уговорил Карл, — ответил я. — Прости, что я тебе не позвонил.

На самом деле мне это не пришло в голову. Я думал, что она придет со своими друзьями. Я не считал, что мои отношения с ними продолжатся.

— А кто-то еще придет? — спросил я.

— Не знаю, — ответила Клер. — Мы это не обсуждали. Я, как и ты, не собиралась сюда идти.

Карл вернулся, и мы втроем прошли к буфету, чтобы взять содовой. Потом мы пили ее и наблюдали за танцующими. Практически все танцевали, и почти все девушки пытались затащить на площадку Карла. Он вежливо отказывался.

Началась медленная музыка, танцплощадка опустела. Там остались только парочки. Клер повернулась ко мне.

— Пошли, — сказала она и повела меня на баскетбольную площадку. Там она прижалась ко мне, и мы стали тихо покачиваться.

Это был первый физический контакт с кем-либо после ночи перед исчезновением Анны, и от этого на меня внезапно нахлынули чувства. Я нервничал и смущался. Я думал, что люди смотрят на нас, но не хотел, чтобы танец заканчивался. Это было облегчение. Я понял, что ситуация улучшится. Мы продолжали передвигаться маленькими шажками. Нас окружала приятная тьма, мягкий свет струился только с потолка. Другие пары, казавшиеся тенями, качались в такт музыке. Я словно был пьян и видел сон. Я даже не смотрел на Клер, я пытался представить, что это Анна, и мы танцуем вместе с ней. Мы никогда не танцевали с ней. Затем я понял, что Клер плачет. Она не производила никакого шума, но я чувствовал, как она дрожит, чувствовал, как ее слезы капают на мою рубашку сзади. Рубашка промокла, и слезы достигли кожи. Клер подняла лицо, посмотрела на меня, и я увидел слезы у нее на щеках.

— Прости, — сказала она. — Все в порядке.

Я покрепче прижал ее к себе, и понял, что сам плачу. Мы просто продолжали раскачиваться в такт музыке, держались друг за друга и плакали. Когда песня закончилась, Клер быстро пошла в дамскую комнату, а я попытался найти Карла.

— Чем вы там занимались? — спросил он.

— А как это выглядело?

— Сильно.

— Она расплакалась, и я от этого тоже расплакался. Все заметили?

— Не думаю, что они решили, будто ты плачешь.

— Да, я опростоволосился.

— Сейчас у всех нелегкие времена, — заметил Карл. Вернулась Клер.

— Я привлекла к себе всеобщее внимание? Стала посмешищем? — спросила она.

— Карл считает, что сегодня вечером все говорят только о нас.

— Я этого не говорил.

— А что ты сказал?

— Здесь слишком темно, черт побери, — заметил он. — Кто знает, что происходит?

— В твоих словах все меньше и меньше смысла, — сказал я.

— У меня плохо идут дела. Зря я сюда пришел. Зачем ты меня сюда притащил?

Он отошел от нас.

— Мне на самом деле очень жаль, — призналась Клер.

— Тебе не за что извиняться.

— На самом деле все меня обсуждают?

— Я не знаю. Это не имеет значения. Мы ничего не можем сделать по этому поводу. Ты можешь вообще ничего не делать, а люди будут говорить. Сюда на самом деле не следовало приходить. Я возвращаюсь домой.

Я пошел в раздевалку, собираясь уйти. Меня догнал мистер Девон.

— Миссис Креншоу очень расстроится, — сказал он.

— Передайте ей, что мы потанцуем на следующий год.

— Я завтра собираюсь в город на художественную выставку, — сообщил он. — Не хочешь ли поехать со мной?

— С удовольствием.

— Если хочешь, можешь взять с собой еще кого-то. Может, Клер составит нам компанию?

— Да, не исключено. Я с ней поговорю об этом.

— Отлично. Я заеду за тобой около десяти.

Шаг в сторону от них

На следующее утро мистер Девон нажал на клаксон перед моим домом. Он ждал меня в своем пикапе. На улице было очень холодно, а в машине, похоже, еще холоднее. Я видел, как у меня изо рта и носа идет пар.

— Я думаю, что у меня что-то с системой обогрева. Теплый воздух выходит наружу, — сказал мистер Девон и ахнул рукой в перчатке на печку, откуда должен был идти горячий воздух.

Я не был к этому готов. Я надел только брюки цвета хаки черный свитер с воротником «хомут». Я даже оставил вою самую теплую куртку, выбрав лишь легкое пальто. Я рожал и пытался обернуть голову теплым шарфом.

— Еще кто-то с нами поедет?

— Нет, только мы вдвоем, — ответил я.

— Это плохо, — сказал он. — Тогда было бы теплее. Попробуй одну хитрость. Реши в уме математическую задачку. Тогда тебе не будет так холодно.

— Вы серьезно?

— Это правда. Часть мозга, которая реагирует на холод, также отвечает за решение математических задач. Поэтому если ты займешь мозг решением задачки, он отвлечется от проблемы холода.

Я попытался. Я прекратил дрожать, но мне все равно было холодно. Мистер Девон посмотрел на меня и рассмеялся.

— Не беспокойся, — сказал он. — Мы поедем на поезде. Я заплачу.

* * *

Мистер Девон сидел в поезде напротив меня. На нем были коричневые вельветовые брюки и толстая голубая джинсовая рубашка. Он расстегнул молнию на черной кожаной крутке. На шее у него висел фотоаппарат. Он опустил руку в рюкзак и достал термос.

— Ты пьешь кофе?

Я кивнул, он налил мне стаканчик. Я снял перчатки, чтобы чувствовать тепло пластикового стаканчика.

— Не думаю, что мне когда-нибудь удастся согреться, — сказал я.

— Подожди, пока не поедем домой. Может, подожжем приборную доску.

Я взял с собой книгу, биографию Гудини, которую мне подарила Анна, а также CD-плеер. Они лежали у меня в рюкзаке, но мистер Девон говорил большую часть пути.

— Я тебе что-то рассказывал про выставку? — спросил он.

— Почти ничего.

— Я тебе сказал, что там выставляются несколько моих работ?

— Нет, — ответил я.

— Ничего особенного, но на выставке их несколько, — продолжал он. — Нас целая группа, мы давно знакомы и периодически снимаем какое-то помещение, выставляем там свои работы и пытаемся что-то продать. Там есть хорошие вещи, кое-что тебе понравится. Я не имел в виду свои работы, а кое-какие работы других. Выставка тематическая, тебе это тоже может понравиться. Она называется «Шаг в сторону от них». Каждый выставляемый предмет должен базироваться на или создаваться под впечатлением другой работы.

— А вы какие работы брали за основу?

— Тебе придется догадаться самому, — ответил он. — Я просто надеюсь, что тебе понравится. Надеюсь, что ты не потратишь эту субботу впустую.

— Я ничего не планировал.

— Представляю, как тебе трудно.

— Да, нелегко, — признал я.

— Они что-нибудь выяснили?

— Наверное, — сказал я. — Я не уверен, что было что выяснять.

— Я ничего не слышал, — сообщил мистер Девон. — Хотя все надеются на лучшее.

Я кивнул.

— Я не собираюсь говорить, — продолжал мистер Девон, — будто точно знаю, что ты чувствуешь, но кое-что я об этом знаю. Я сам потерял девушку.

— Как это случилось?

— Пожар, — сообщил он. — Она заснула на кушетке с зажженной сигаретой в руке. Я спал наверху, — он поставил левую ногу на сиденье и закатил брючину до колена. Спереди шел розовато-белый шрам. Он уходил в носок и поднимался выше оголенного места. — В некотором роде я из-за этого и оказался у вас учителем. После случившегося я просто хотел на какое-то время уехать. Он опустил брючину и снова поставил ногу на пол.

— Мне очень жаль, мистер Девон. Я не знал.

— Очень мало кто знает. Я не хочу, чтобы люди об этом знали. Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду. В любом случае, как я и говорил, это одна из причин, заставивших меня сюда перебраться, попытаться забыть… Нет, я неправильно выбрал слово. Я просто хотел уехать подальше от Того места.

Я кивнул, и мы погрузились в молчание.

Мы вышли со станции и оказались на улице. Было холодно, но светило полуденное солнце. Мы направились к выставочному залу. Наверное, я ожидал увидеть музей с чисто-белыми стенами и смотрителями, которые следят, чтобы ты ничего не касался. Я ожидал тишину и стерильность госпиталя. Но место абсолютно не соответствовало моим представлениям. Мы зашли с улицы в единое огромное помещение, в котором по центру, словно наугад, были поставлены две старые кушетки. Короткий коридор слева вел в помещение меньшего размера. Оно использовалось, как кинотеатр. Там стояло несколько рядов стульев и даже кресел, которые по виду принесли с помойки. В задней части большого помещения, в правом углу находилась лестница, ведущая вниз, в еще одно небольшое помещение. Рядом с лестницей располагался маленький гардероб, где мы оставили верхнюю одежду. Когда мы зашли в зал, там находилось около двадцати человек. Люди сидели на кушетках, курили, пили кофе или пиво.

Мистер Девон представил меня пяти другим художникам, которые выставляли свои работы. Все они оказались моложе мистера Девона, и недавно закончили колледж. Они преднамеренно выглядели очень не ухоженно. На свитерах и брюках зияли дырки, один парень даже склеил скотчем поношенные армейские сапоги. У пары мужчин были жидкие козлиные бороденки, у всех — грязные руки, заляпанные краской, пожелтевшие от сигарет или еще испачканные неизвестно чем. Они казались довольно приятными персонажами, но после знакомства и не хотел бы с ними снова разговаривать, — по крайней мере, не об их искусстве.

Большая часть представленных работ выглядела хуже, чем то, что мы делали на занятиях у мистера Девона. Только несколько работ оказались лучше присланных мне Анной. Несколько вещей мне понравились. В центре зала, между двух кушеток стояла разбитая лодка. Треснувшие деревянные доски торчали с пола, словно сломанная грудная клетка. На каждой доске была нарисована новая сцена — банда индейцев, занимающихся мародерством, ночное небо, полное звезд — или написаны строчки стихотворения. Называлось все это «Le Bateau Ivre».

— Это означает «Пьяный корабль», — пояснил мистер Девон. — Так называется одно стихотворение Рембо. Ты читал Рембо?

— Я знаю, кто это, но не знаю этого стихотворения, — ответил я.

— Ну, вот его воплощение, — сказал мистер Девон, кивая на развалину на полу.

Остальное не стоило комментариев, за исключением работ мистера Девона, которые оказались лучшими в зале. Он сделал серию черно-белых фотографий, на которых изображались голые обожженные спины, плечи и руки. Фотографии вызывали беспокойство. На каждом снимке явно были женщины, за исключением одного, где изображалась обнимающаяся обнаженная пара, вернее только их плечи и руки. Везде были волдыри и шрамы. Я ничего не сказал, но мистер Девон объяснил, что эти фотографии — ссылка на фильм «Хиросима, любовь моя».

— Я его не видел, — признался я.

— Еще увидишь, — сказал он. — Вероятно, в колледже. Рядом с фотографиями висел коллаж. Это был снимок мистера Девона в центре компании девушек из школы, которые тянулись и выгибали спины во время занятий по физкультуре. Выражения их лиц заставляли думать, что каждая из них терпит боль. Мистер Девон в центре стоял со сложенными на груди руками и сурово улыбался. Коллаж был смонтирован так, что создавалось впечатление, будто мистер Девон пытает девушек, или, по крайней мере, виноват в их мучениях и получает от этого удовлетворение.

— Все это очень бы понравилось Анне, — заметил я.

— Они оживляют выставку, не правда ли?

— Мне все это на самом деле нравится, — признался я.

Последняя работа мистера Девона на выставке представляла собой большой аквариум с различными предметами внутри, такими как бокал для вина, курительная трубка, старые баночки из-под специй необычной формы, пробки. Все это висело в каком-то прозрачном, застывшем растворе, которым наполнили аквариум. На поверхности «плавали» куски газет, карты и разорванные открытки. Все это называлось «Лисидас»[35].

— В конце концов, я могу решить не продавать эту вещь, — заявил мистер Девон. — Я слишком к ней привязался, чтобы ее отдать.

Мистер Девон сказал, что ему нужно какое-то время побыть в зале, поэтому предложил мне погулять по городу. Я как раз собирался сделать это. Но вначале я хотел посмотреть кинофильм, который шел в малом зале, поэтому дождался следующего сеанса. Он назывался «Сквозь оконный вентилятор глазами ребенка». Кино снимали, словно глазами ребенка из колыбели. Камера медленно двигалась взад и вперед, показывала вентилятор в окне. Сквозь лопасти можно было рассмотреть покрытие листьями ветки дерева, которые на ветру касались окна. Я сидел в кресле и через несколько минут заснул.

Когда я проснулся, то не сразу понял, где нахожусь и сколько времени. Ребенок все еще качался в колыбели, лопасти вентилятора едва двигались, ветки дерева бились об окно. Я не знал, продолжается ли кино, или его крутят снова. Я встал, чтобы уйти и забрать пальто. Зайдя в основной зал, я увидел мистера Девона. Он стоял у лестницы, прислонившись к стене, и с напряженным видом держал у своей груди руку какой-то женщины, и что-то писал у нее на ладони. Вначале я подумал, что это Клер. У нее были такие же прямые черные волосы, и она носила такое же длинное черное пальто. Женщина начала смеяться, отвернулась от мистера Девона, я увидел ее лицо и понял, что это не Клер. Однако она была примерно такого же возраста — может, чуть старше.

Я попытался быстро изменить направление и отойти от них, но было слишком поздно. Мистер Девон меня заметил и тут же направился ко мне.

— Ты уже вернулся? — спросил он.

— Я и не уходил, — ответил я. — Я заснул, пока смотрел кино.

— Все от него засыпают, — мистер Девон посмотрел на часы. — Ты голоден? Давай перекусим.

Он забрал нашу верхнюю одежду, и мы прошли несколько кварталов к бару.

Мистер Девон, похоже, даже не задумался перед тем, чтобы позвать меня с собой, а я сам ничего не сказал. Я впервые попал в бар. Он меня разочаровал. Там было мрачно, за несколькими столами сидели группы людей, а вдоль длинной деревянной барной стойки в ряд устроились мужчины. Они склонялись над своими стаканами и смотрели по телевизору баскетбол. Телевизоры стояли в каждом углу. Мы устроились в кабинке в дальней части, и мистер Девон выбрал такое место, с которого была видна улица.

–,Вы не будете возражать, если я закажу пиво? — спросил я.

— Если его подадут, то можешь пить, — ответил мистер Девон. — Просто знай, что пьяного я тебя домой не повезу, и если тебе после пива станет плохо, то тоже не повезу.

Мы съели по гамбургеру и порции картофеля-фри. И то, и другое подавали на отдельных маленьких бумажных тарелочках. Я выпил две кружки пива. Мистер Девон пропустил пять или шесть коктейлей — водка с тоником. Мы едва успели на поезд.

* * *

Уже стемнело, когда поезд отошел от города. Внутри вагон освещался белым светом ламп, подобных больничным. Мне хотелось бы выключить этот свет, и смотреть в ночь за окнами поезда. Старое кресло пахло, словно кровать в больнице, после того, как хлоркой попытались отбить запах мочи. Весь поезд напоминал госпиталь на колесах. В нем было тихо и стерильно. Мистер Девон снова сидел напротив меня. Казалось, он нервничал и был возбужден. Он скрещивал руки на груди, потом клал их на колени, то и дело переставлял ноги, безуспешно пытаясь найти удобное положение. Он недовольно выпятил вперед нижнюю губу, бросил взгляд на меня и увидел, что я за ним наблюдаю.

— Ты хорошо провел день?

— Да, — кивнул я. — Спасибо за то, что взяли меня с собой.

— А что тебе больше всего понравилось?

— Ваши работы. Больше всего мне понравился аквариум.

Мы говорили о том же самом в баре, теперь разговор повторялся.

— Эта работа называется «Лисидас», — объявил он. — А что ты думаешь о фотографиях?

— Тревожные. Вызывают беспокойство, — сказал я. — Я собираюсь посмотреть фильм, про который вы говорили.

Он быстро кивнул.

— Я скажу тебе кое-что, что почти никому не говорил. Я рассказывал тебе про мою девушку и про пожар. Но я тебе не сказал, что по официальному отчету пожар был не случаен.

— Я не понимаю.

— Я знаю, что не понимаешь, — заявил мистер Девон. — Именно поэтому я тебе это и говорю. Имелись доказательства, что пожар начался не из-за того, что она заснула с зажженной сигаретой на кушетке, а что дом специально подожгли спичкой. Представь, что я чувствовал, когда узнал про это. Ведь я сам спал наверху.

— А вы понимаете, почему она могла такое сделать?

— Никогда не знаешь, что люди думают на самом деле, — сказал он. — Я пытаюсь говорить себе, что это не имеет значения, что разницы никакой. Я не даю тебе советов, но, тем не менее, это не такой уж и плохой совет.

— А как вы считаете, рай есть? И все остальное?

— Я думаю, что об этом следует спрашивать не меня, — ответил мистер Девон. — Но не думаю, что у нас тут все заканчивается. Мне кажется, что люди, в особенности те, кто для тебя важны, никогда не уходят. И я имею в виду не только воспоминания, а то, что эти люди остаются с тобой и в физическом смысле. Ты можешь посчитать меня сумасшедшим, но за тем, что я говорю, стоит наука. Есть физический закон, в соответствии с которым энергию нельзя создать и нельзя уничтожить. Она только меняет форму. То, что человеческое тело содержит энергию, — биологический факт. Мы — это практически ходячие пробирки с химикатами, которые действуют сами по себе, воздействуют и реагируют друг на друга, выпускают энергию, содержащуюся в нас. А после смерти, хотя физическое тело может и исчезнуть, энергия-то должна куда-то деваться. Должна. Ее нельзя уничтожить, так куда же она уходит? Вот тут мы отступаем от науки, но всего на шаг.

Он неотрывно смотрел на меня, его глаза не отпускали мои. Говорил он ровным, тихим голосом. Это гипнотизировало.

— А теперь смотри, — продолжил мистер Девон. — Есть волны. Есть частоты. Есть свет и звук, но мы способны уловить лишь малый процент излучений и звуков. Большую часть спектра мы не видим, большую часть диапазона не слышим. Нам приходится использовать специальные инструменты, чтобы увидеть излучение и услышать звуки, которые нам недоступны при обычных условиях. Периодическая система элементов — это еще один спектр, в котором элементы выстроены в определенном порядке, от водорода с одним протоном до лоуренсия со 103 протонами. В конце спектра находятся элементы с множеством протонов, которые до недавнего времени никто не видел. Некоторые элементы и сейчас можно видеть лишь короткое время и только в лабораторных условиях. Также есть атомные частицы, о существовании которых мы теперь знаем. Но двадцать лет назад их никто еще не видел, а сто лет назад — и не догадывался об их существовании. Все это правда. Это аспекты нашей фундаментальной Вселенной, с которыми мы можем столкнуться только на очень короткие периоды времени, при весьма специфических обстоятельствах, или увидеть только при помощи специальных инструментов. Никто этого не отрицает. Тогда почему то же самое нельзя сказать про нас самих? Почему наша энергия не может изменять частоту, переходить на другую частоту? На другую волну диапазона? Почему мы не можем продолжать существование в пространстве физического мира, которое еще не видели и не измерили, или с которым можно столкнуться лишь на короткое мгновение и при особых обстоятельствах, хотя оно и существует все время? Если смотреть па пропеллер, когда самолетный двигатель выключен, то лопасти винта выглядят идеально ровными. Но когда включается двигатель, винт фактически исчезает. Есть множество вещей, существующих в этом мире, которые мы не в состоянии увидеть, которые не можем услышать. Вокруг нас существуют целые миры, с которыми мы никогда не сталкиваемся. Почему же так трудно поверить, что это же самое относится и к нам самим? Что-то из этого имеет смысл для тебя?

— Немного, — признался я.

— Я сам едва это понимаю, — сказал он. — Я нес чушь? Ты не ожидал от меня такой речи?

— Не совсем чушь.

— Ну, тогда я замолкаю, — мистер Девон сложил руки на груди и закрыл глаза, откинулся на спинку кресла, и вскоре его голова уже качалась из стороны в сторону в такт движения поезда.

Я наблюдал за тем, как его тело оседает в кресле, и он погружается во все более глубокий сон. Я представил его девушку, сидящую на кушетке и точно также засыпающую с сигаретой в руке. Я не мог понять, как можно заснуть со спичкой. Она же горит совсем недолго, она обожжет вам пальцы, — и вы проснетесь. По крайней мере, я так думал. Но если она сделала это специально — бросила горящую спичку на кушетку, когда мистер Девон спал наверху, то это казалось мне очень трудным и болезненным способом самоубийства.

Я, бывало, думал о различных способах, которыми сам мог бы совершить самоубийство: удушье, выстрел из ружья, слишком большая доза лекарства или наркотика, яд, повешение, прыжок вниз с высокого здания (для этого мне, вероятно, пришлось бы отправиться в Хилликер), перерезывание вен на запястьях, утопление. Есть масса более легких способов, чем пожар. Я думал, что люди, вполне вероятно, изменят свое мнение обо мне, если я совершу самоубийство. Они будут жалеть, что недостаточно хорошо ‘относились ко мне. А затем я обычно начинал думать, что если совершу самоубийство, они обрадуются, что не дружили со мной. В любом случае, кто хочет дружить с человеком, который собирается совершить самоубийство? Они совсем не будут меня жалеть, станут смеяться надо мной и даже унижать меня после того, как я умру. Я уже давно об этом не думал — с тех пор, как познакомился с Анной, — за исключением одного случая в январе, когда она сама подняла эту тему.

— Как ты считаешь: самоубийство — грех? — спросила она.

— Это у тебя в комнате лежит Библия, — ответил я. — Вот ты мне и скажи.

— Не думаю, что в Библии об этом говорится, — заметила она.

— А как насчет «не убий»?

— Но ты вспомни, сколько в Библии убийств! И ко многим из них Господь имел какое-то отношение. Он постоянно убивал людей. Он даже убил собственного сына.

Я уже начал что-то говорить в ответ, но Анна меня перебила:

— А если говорить чисто технически, то можно утверждать, что и Господь убил собственного сына, и одновременно Иисус совершил самоубийство.

— Объясни это мне, — попросил я.

— Иисус знал, что с ним случится, и позволил этому случиться. Он мог бы остановить Иуду или просто уйти, уехать или что-то еще сделать. Это ведь тот человек, который совершал чудеса, правильно? Он ходил по воде, превращал воду в вино, кормил толпы людей. Но он ничего не сделал. Он знал, что его убьют, и позволил им себя убить. Он не очень отличается от человека, который бросается под машину, или ложится на рельсы.

— Я думаю, что мученик отличается от человека, который ложится на рельсы. Мученик, скорее, похож на солдата в бою или во время выполнения какого-то задания.

— Мне кажется, что тех, кто выполняет такие задания, называют «смертниками», — сказала она. — То есть теми, кто добровольно, сознательно, умышленно идет на самоубийство. Это можно назвать и мученичеством, и жертвенностью, но это просто разные названия одного и того же. Человек заканчивает свою жизнь вместо того, чтобы позволить ей идти естественным ходом.

— Но это и был ее естественный ход, — заметил я. — Это и была причина его рождения.

Я замолчал. Анна смотрела на меня, ее голубые глаза счастливо сияли в теплом свете. Тогда мы сидели в подвале. Она подбадривала меня и получала удовольствие от того, что я говорил.

— Именно поэтому и не стоит никогда ни с кем обсуждать религию, — сказал я. — В конце концов, можно начать спорить о мелочах, вдаваться в слишком мелкие подробности или уйти в такие дебри, что станешь спорить по вопросам, которые никогда невозможно решить — вроде того, где находятся ангелы. Странно, что все так сложно, с таким количеством лазеек и противоречий. Зачем так сделано?

— Все не очень попятно, не правда ли? Библия полна противоречий, неясностей, двусмысленностей, неопределенностей и тайн. Именно поэтому она мне нравится. Вероятно, поэтому она все еще существует, и ее все еще читают. Люди хотят попытаться понять, разобраться. Каждый может ее истолковать так, как считает нужным и подходящим. Если бы все было абсолютно ясно, если бы все всегда имело смысл, то никому не было бы до нее дела. Так было бы скучнее.

Анна была готова перейти к следующей теме, но я считал, что мы и эту-то едва начали.

— Тогда скажи мне: если самоубийство не грех, то что это?

— А как ты его совершишь?

— Как я его совершу? Никак.

— Почему нет? Ты не считаешь, что мы живем в ужасном мире с ужасными событиями и ужасными людьми?

— Наверное. Но я на самом деле не знаю. Я практически не видел этот мир.

— Хотя ты о нем знаешь. Не юли и не уходи от ответа. Ты знаешь, что происходит в мире. Ты хочешь, чтобы ребенок пришел в этот мир?

— Нет. Точно нет.

— Ты сам — ребенок. Так что ты здесь делаешь?

— Если бы у меня был выбор, то, думаю, я предпочел бы не рождаться, но теперь, раз уж я здесь, то вполне могу посмотреть, как все обернется.

— Значит, ты не станешь искать легкий выход? Ты его не выберешь?

— Не в эту минуту. Нет. Я имею в виду, что это можно сделать в любое время, так почему бы не подождать?

— Значит, ты всегда будешь ждать.

— Может быть, — сказал я.

— Ты такой практичный, — заметила Анна. — Мне это в тебе нравится. На самом деле.

— Твоя очередь, — сказал я.

— Моя очередь?

— Да. Так что ты собираешься сделать?

— Я не знаю. Я честно не знаю. Иногда я думаю, что могла бы со всем этим покончить, но для этого нужна сила, или большая смелость, потому что ты не знаешь, что произойдет. Фрэнк О’Хара[36] говорил, что хотел бы иметь силу, чтобы совершить самоубийство, но если бы был настолько силен, то ему, вероятно, не требовалось бы себя убивать.

— И что с ним случилось?

— Он попал под машину — под такси на пляже острова Огненная Земля. Я раздумываю, если бы он знал, что в любом случае умрет молодым, изменило ли это хоть что-нибудь?

— Как, например?

— Если бы ты знал, что умрешь под колесами машины, стал бы ты кончать жизнь самоубийством, на твоих собственных условиях, — или стал бы ждать машину?

— Я не уверен, что это имеет значение.

— Я тоже не уверена, — сказала она. — Наверное, поэтому ты и не знаешь. Пока не заболеешь раком или какой-то другой неизлечимой болезнью, это тайна. Поэтому вполне можно остаться и посмотреть, как все получится, вместо того, чтобы прыгать на последнюю страницу и все портить.

Вот эту нашу беседу я и пытался анализировать. Эти слова я повторял у себя в сознании снова и снова, и старался снова и снова с ними разобраться. Как и во многом, что она говорила и что я помню, здесь сквозили надежды и виды на будущее. Анна редко высказывалась определенно. Ничто никогда не бывало черно-белым. У нее имелось свое мнение по всем вопросам. Она была упрямой и своевольной, и могла отстаивать две противоположные точки зрения на почти любую тему с одинаковой уверенностью. Или же эта уверенность казалась одинаковой.

— Убеди меня, — обычно говорила она. Я не мог убедить даже себя самого.

Она была тайной. Разве она хотела, чтобы это испортили?

* * *

Голова мистера Девона дернулась вперед, и он посмотрел на меня. Глаза у него были широко открыты.

— Как ты думаешь, она мне позвонит? — спросил он. — Кто?

— Та девушка, — ответил он, потер лицо ладонями пару раз, а потом огляделся. — Я имею в виду насчет фотографий.

— Я не знаю, — сказал я. — А вы сегодня фотографировали?

Он протянул руку к фотоаппарату, словно впервые его заметил.

— Нет, — сказал он. — Я часто беру его с собой и пытаюсь не забыть, что нужно сделать побольше снимков, но, похоже, я их почти никогда не делаю.

Он снял фотоаппарат через голову и протянул мне.

— Сними меня, — попросил он.

Я поднял фотоаппарат к глазам, а мистер Девон внезапно закричал: — Нет!

Я продолжал держать фотоаппарат, он неловко поднялся и выхватил его у меня. Его покачивало.

— Я сказал: нет.

Мистер Девон снова опустился на свое место, поднес фотоаппарат к глазам и сфотографировал меня. Вспышки не было.

— Все должно быть в порядке, — объявил он. — Здесь достаточно яркое освещение.

Затем он осторожно просунул голову в петлю, теперь фотоаппарат снова болтался на ремешке у него на груди.

— Мне следовало сделать тебя фотографом команды в этом году, — сказал он. — Это я сглупил. А на следующий год ты будешь играть. Ты ведь будешь играть, да?

— Я не знаю, — ответил я. — Может, от меня будет больше пользы команде, если я стану фотографировать.

— Посмотрим, — сказал мистер Девон. — За год многое может случиться.

Он снова откинулся на спинку кресла, через несколько минут у него расслабился и приоткрылся рот. Он напоминал мне отца, дремлющего в кожаном кресле в берлоге, не осознающего и не беспокоящегося о том, как глупо он выглядит.

Мистер Девон проснулся только, когда поезд подходил к станции. Он снова стал таким, как обычно. Мы прошли к его пикапу.

— Давай надеяться, что он заведется, — сказал он. Машина нормально завелась, но печка так и не работала.

Мы оба дрожали на пути назад, смеялись, когда у нас стучали зубы, а белые облака пара изо рта наполняли салон.

— Если у тебя есть спичка, воспользуйся ею, — сказал мистер Девон. — Подожги что-нибудь, что угодно — книгу, сиденье, мою куртку. Тебе когда-нибудь было так холодно?

— Может, вам попробовать порешать математические задачки, — предложил я. Не думаю, что он посчитал мое предложение смешным. Остаток пути до моего дома мы проехали в молчании.

— Вероятно, оно того не стоило, — сказал мистер Девон.

— Нет, стоило. Я отлично провел время. Спасибо за то, что пригласили, и за все остальное.

— Я думал, что там окажутся и другие ребята из школы. Те, кого ты знаешь. Но, наверное, это не ближний путь.

— На самом деле, не так далеко, — заметил я.

— Выставка будет работать еще неделю.

— Я расскажу ребятам, — пообещал я.

— Только бар не упоминай, — попросил мистер Девон. — Но ведь там было неплохо, правда?

— Правда.

* * *

Той ночью я не мог спать и впервые после исчезновения Анны включил коротковолновый радиоприемник. Я слушал те же странные голоса, отправляющие те же непонятные послания кому-то или никому, которые мы обычно слушали с Анной. Когда передача заканчивалась или звук исчезал, я обычно переходил на другую частоту, просто убивая время.

Через час. или два я наткнулся на слабый сигнал — женский голос читал долгий список чисел. Голос звучал где-то в отдалении и очень слабо, словно похороненный в атмосферных помехах, но я узнал его. Она вполне могла бы кричать мне в ухо. Это был голос Анны. Он звучал точно также. Я сел на кровати и стал перемещать радиоприемник. Я держал его то сбоку, то над головой, то перед собой, пытаясь добиться лучшего приема, более четкого сигнала. Звук лишь немного улучшился. Я мог различить некоторые числа, но не все.

— Один, девятнадцать, девятнадцать, четырнадцать, пятнадцать, двадцать три.

Затем голос исчез. Больше ничего не было, только атмосферные помехи. Часы показывали двадцать минут одиннадцатого. Я поспешно вскочил с кровати и включил свет. Я записал время, частоту и числа, которые помнил. Я не был уверен, в правильном ли порядке их записал, но пришлось действовать так быстро, как только возможно. Так что — как запомнил…

На следующий день я получил письмо по электронной почте, в котором указывалась частота, которую я слушал в предыдущий вечер, и стояло «22:00 est»[37]. Я отправил ответ по электронному адресу, с которого пришло послание.

«Кто ты? — написал я. — Что ты пытаешься мне сказать?»

Но ответа не последовало.

В тот вечер я стал слушать приемник в девять часов, но на той частоте ничего не было, кроме помех. Ровно в десять часов та же женщина, чей голос звучал точно также, как звучал бы голос Анны, произнесла следующее:

— Внимание! Девятнадцать, пятнадцать, тринадцать, пять, двадцать, восемь, девять, четырнадцать, семь.

Пауза.

— Один, девятнадцать. Пауза.

— Девятнадцать, восемь, тринадцать, шестнадцать, двенадцать, пять.

Пауза.

— Один, девятнадцать. — Пауза. — Девятнадцать, четырнадцать, пятнадцать, двадцать три.

Это все повторили несколько раз, затем передача прекратилась.

На следующий день я получил письмо по электронной почте с того же адреса.

«Что это значит?» — спрашивали меня.

«Это как раз то, что я хотел бы знать, — ответил я. — Кто это отправляет?»

Следующие два вечера я слушал те же числа, и еще больше уверился в том, что это голос Анны. Передачи были совершенно одинаковыми, словно прокручивалась запись. Больше никаких писем по электронной почте я не получал.

Я стал меньше думать о передаче и больше — о числах. Что они означают? Я выписал их на листке бумаге и изучал. Ничего. Я снова их записал. Ничего. Затем я разбил их на пять групп, отделив в соответствии с паузами во время передачи. В первой группе было пять чисел, во второй — два, в третьей’- шесть, в четвертой — два, в последней — четыре. Вторая и четвертая группы оказались одинаковыми, там стояли один и девятнадцать. Девятнадцать встречалось в каждой группе. Что означает девятнадцать? Что представляет это число? Я снова посмотрел на цифры, затем решил найти соответствующие числам буквы алфавита. Алфавит я выписал на отдельном листке бумаги, потом под буквой «А» поставил цифру 1, под буквой «Б» цифру 2 и так далее. Девятнадцатой буквой английского алфавита оказалась S. То есть вторая и четвертая группы читались «as» — «как». Дальше было легко. Числа сработали. Послание звучало: «Something as simple as snow» — «Что-то простое, как снег». Это Анна прислала мне оговоренную фразу.

Мне требовалось выяснить, откуда идет сигнал. Я вошел в Интернет и стал искать информацию о том, как определить место, откуда исходит коротковолновый сигнал, но информации о пеленгации давалось мало, а то, что я обнаружил, оказалось для меня слишком сложным. Я не так хорошо разбираюсь в технике. Мне требовалась помощь, а единственным человеком, к которому я мог обратиться за такого рода помощью, был мистер Кайн. Я не хотел к нему обращаться, но выбора не было. Я позвонил ему и спросил разрешения зайти, потому что мне требуется помощь. Мне не разобраться с одной проблемой.

— Я слушал странное послание, — сказал я ему. — Возможно, вы посчитаете меня сумасшедшим, но, похоже, оно от Анны.

— И что за послание?

— Ряд чисел.

— Анна произносит ряд чисел?

— Я знаю, что это звучит глупо, — продолжал я. — Но это голос Анны. Я имею в виду: я почти уверен, что это она. Я хочу, чтобы вы помогли мне выяснить, откуда идет сигнал.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Я всегда немного пугался, когда он так смотрел. Взгляд этих глаз без ресниц всегда нервировал.

— Как ты считаешь, что означают эти числа?

— Я не знаю, — ответил я. — Но я думаю, что если мы найдем, откуда идет сигнал и кто его отправляет, то нам удастся с этим разобраться.

— Я не думаю, что это поможет.

— Почему вы так считаете? Он долго молчал.

— Потому что это послание отправлял я, — сказал он.

— Вы?

— Да. Я надеялся, что кто-то поможет мне с этим разобраться. Я нашел запись в компьютере Анны. Она записала это за несколько дней до того, как… покинула нас, — сообщил он. — Я слушал ее и подумал, что стоит отправить запись в эфир и попробовать получить помощь с расшифровкой.

— Значит, и письма по электронной почте тоже вы отправляли?

— Я отправил их всем ее друзьям. Всем, кого нашел у нее в списке адресов, всем, кто пришел мне на ум, всем, кого она могла знать. Я подумал, что люди станут помогать с большей готовностью, если не будут знать, что за всем этим стою я.

— А кто-то помог?

— Нет. Я должен выяснить, что это означает.

— Я знаю, что это означает, — заявил я.

— Но ты же говорил, что не знаешь.

— Я знаю. Я думаю, что знаю. Это было послание для меня.

— И что оно означает?

— Я не могу вам сказать, мистер Кайн.

— Ты должен.

— Я не могу. На самом деле это не послание. Это только его начало, сигнал. Это фраза, которой мы договорились начинать послание. Это секрет, который знали только мы двое. На тот случай, если мы когда-нибудь расстанемся. Я никому не могу сказать, что это означает.

— Что ты имеешь в виду под фразой «если вы когда-нибудь расстанетесь»? — спросил он.

Я рассказал ему о том, что Анна хотела придумать шифр, подобный тому, которым пользовались Гудини с женой.

— Это было на случай непредвиденных обстоятельств, — пояснил я. — Но есть еще и это.

Я протянул ему некролог, посвященный Анне, который мне прислали. Мистер Кайн прочитал его, потом еще раз.

— Это ты написал? — спросил он.

— Кто-то прислал его мне.

— Кто?

— Я не знаю. Я думал, что это могла быть Анна.

— Нет, — очень резко ответил он. — Она этого не посылала.

— Почему вы в этом так уверены?

Он минуту изучающее смотрел на меня, затем ответил очень осторожно.

— Здесь есть вещи, о которых Анна не знает.

— Что именно?

Мистер Кайн ничего не сказал. Он просто смотрел в бумагу.

— У вас была еще одна дочь, которая сбежала? — спросил я.

— Одно не имеет никакого отношения к другому, — заметил он.

— Я думал, что Анна была единственным ребенком.

— Это она тебе сказала?

— Я так думал, но теперь не уверен. А что еще здесь правда?

Мистер Кайн отдал мне листок бумаги.

— Это никому не поможет, — сказал он. — Тебе следует просто забыть об этом.

— Может, его следует отнести в полицию?

— Можешь отнести, — ответил он, но таким тоном, который предполагал, что я этого не сделаю, и он об этом знает.

Я сложил лист бумаги и положил назад в карман. На самом деле мистер Кайн не ответил ни на один вопрос, он говорил почти, как Анна — только то, что хотел сказать, и игнорировал все остальное. Внезапно на лице мистера Каина появились обеспокоенность и грусть, и я подумал, что он заплачет. Он не смотрел на меня, а опустил взгляд в какую-то точку на полу между нами.

— Она не вернется, — произнес отец Анны.

Я не мог поверить, что он это скажет. Скажет вслух. Мы все это думали. Это была мысль, которую мы старались избегать, постоянно отталкивали, — но никто не произносил этого вслух. Невозможно было предположить, что первым человеком, который скажет это вслух, станет один из ее родителей. Я в неверии уставился на него. Я не знал, что он хочет от меня — согласия или отрицания. Я пришел к нему за помощью. Я просто стоял там, опасаясь что-то сказать. Я боялся, что следующей фразой, которую он произнесет, будет заявление о том, что Анна мертва.

* * *

Попытки мистера Каина достучаться до других, вступить в контакт, пробудили во мне то же желание. Я стал звонить телефонному экстрасенсу. Я смущался и ничего не ожидал, но ответившая ‘женщина разговаривала дружелюбно. После разговора с ней мне стало легче. Она говорила спокойным тоном, успокаивала меня и настраивала позитивно. Она сказала, что должно случиться что-то хорошее. На несколько минут ей даже удалось убедить меня, что я не в депрессии и не испытываю отчаяния, или, по крайней мере, не навечно завис в таком состоянии.

— Я вижу, как все у тебя меняется, и это произойдет очень скоро, — заявила она. — Ты не останешься в одном месте надолго. Ты куда-то переедешь, в какое-то новое место. Оно больше, и все там станет лучше. Это солнечное и теплое место, где люди тебя любят и о тебе позаботятся. Все будет хорошо. Говорю тебе: очень скоро все будет хорошо.

— А где я окажусь? — спросил я.

— В этом месте много фруктов, оно славится фруктами. Фрукты растут вдоль улиц. И там тепло. Ты переезжаешь с места пожара в место пожара. Есть какая-то связь между ними, — сказала она.

— Это все очень туманно.

— Это все, что я знаю об этом, — заявила она. — Я могу попытаться выяснить побольше, но тебе придется подождать у телефона.

Я отказался.

— Как вас зовут?

— Кассандра. И тебя как зовут?

— Карл, — ответил я. — А как ваше настоящее имя?

— Все равно Кассандра, — ответила она.

— До свидания, Кассандра.

Я позвонил на следующий день. Когда к телефону подошла Кассандра, я сразу же определил, что это другой человек. Я звонил еще несколько раз перед тем, как снова узнал ее голос. Она сказала мне то же самое, что и в первый раз, и я подумал, не говорит ли она одно и то же про солнечное место всем звонящим. Затем она меня удивила.

— Ты звонил вчера, — сказала она. Я ничего не ответил.

— Я не знаю, что это за город, но выглядит он точно как, как я описала, — продолжала она. — Не беспокойся, Карл. Все будет хорошо.

Мы поговорили какое-то время, причем совсем не об экстрасенсорике. Мы просто поговорили. Пять или шесть вечеров я просто лежал на кровати и слушал ее. Наверное, она говорила всем одно и то же. Меня просто очаровал мир, который описывала Кассандра. Мне нравилось, как она рассказывает о том хорошем, что должно со мною случиться. Я мог поверить в то, что он ждет Карла.

— Я позвоню завтра, — сказал я.

— Хорошо.

— Но я хочу разговаривать с вами. Скажите мне, как вас зовут.

— Я не могу этого сделать, — ответила она.

— Тогда я не позвоню, — сказал я. Минуту она молчала.

— Я не могу назвать тебе свое имя, но давай воспользуемся шифром?

— Каким шифром?

— Когда ты позвонишь и спросишь Кассандру, назови добавочный номер — 13.

— Это не шифр, — возразил я.

— Я знаю, — сказала она. — Но так лучше звучит.

Она рассмеялась. Она подумала, что это смешно. У меня учащенно забилось сердце.

Я разговаривал с ней еще несколько раз, затем, наконец, признался ей.

— Меня зовут не Карл, — сообщил я.

— Я знаю.

— Я пытаюсь найти одного человека. Я жду послания.

— С этим я не могу тебе помочь, — сказала она.

— Я хочу выяснить, что случилось с моей девушкой, — продолжал я.

— Я не могу тебе помочь.

— Предполагается, что вы отвечаете по-другому.

— Я знаю. Но это правда.

Я не хотел правды. Она у меня была остальную часть дня. Я не звонил ради правды.

— Скажите мне, что вы должны говорить. Она не хотела.

— Я же плачу за звонок, — заметил я. На самом деле платил мой отец, но ей не требовалось знать все.

Она начала говорить какие-то туманные вещи, но толку не было. У нее изменился голос. Все изменилось. Я остановил ее.

— Ей требовалось что-то мне сказать, — заявил я. — Что-то особенное.

Кассандра ничего не ответила.

— Вы должны сказать мне, что это.

— Я не знаю, что это.

— Давайте, скажите мне.

— Я ничего об этом не знаю.

— Скажите.

— Она говорит, что все будет хорошо. Она говорит, чтобы ты не волновался. Не волнуйся.

— Я думал, что вы сможете мне помочь, — сказал я.

— Я думала, что смогу, — заявила она. — Но это не меняет того, что я говорила раньше. Все изменится к лучшему.

— Не нужно врать людям.

Я не злился. Мне просто стало грустно. Я хотел прекратить звонить ей. Я хотел несколько минут в день чувствовать себя лучше. Все произошло, как с Мелиссой. Внезапно ничего не осталось. Я не знал, что меня вообще привлекало.

— Я не врала, — сказала она. — Я пытаюсь тебе помочь.

— Вы не помогаете, — ответил я и повесил трубку.

Я проснулся среди ночи от звонка мобильного телефона. Я открыл глаза и увидел, как он мигает зеленым светом всего в нескольких дюймах от моей головы. Наверное, когда я заснул, телефон остался лежать на кровати, хотя я этого не помнил. Но он оказался там, я взял его в руку и посмотрел на экран. Мне пришло новое текстовое сообщение. Я открыл его и увидел буквы «SaSaS». Больше ничего не было. Сообщение не имело для меня никакого смысла.

Я бросил телефон на пол и снова опустил голову на подушку, но внезапно сел на кровати. «Something as Simple as Snow» — «Что-то простое, как снег». Этого не может быть! Я схватил аппарат и посмотрел на послание — «SaSaS». Отправитель не был обозначен. Только слева висела крошечная иконка, какие-либо другие значки отсутствовали. Сообщение пришло в 4 утра.

Я не мог больше спать. Мысли крутились у меня в голове, словно пытались поймать какой-то воображаемый хвост, или он реальный? Я не мог решить, является ли сообщение просто совпадением, вызывающим беспокойство, розыгрышем — или оно настоящее. Это не мог быть розыгрыш. Шифр был нашим секретом. Анна не стала бы его никому сообщать. Кроме того, зачем разыгрывающему просто использовать буквы, а не сам шифр? Это не шифр, о котором мы договаривались. Но полученного сообщения оказалось достаточно, чтобы я больше не заснул той ночью. Я снова и снова смотрел на него и даже ответил. «Привет????», — написал я. Чем больше я думал о послании, тем меньше в нем было смысла. Если это Анна, то почему она не придерживается изначального шифра, о котором мы договаривались? Если она может отправить сообщение, почему она послала его мне на мобильный и почему оно единственное? Но что я об этом знаю? Может, это — единственное, что она могла послать. Может, она больше никогда ничего не сможет отправить. С одной стороны я думал, что схожу с ума из-за странных совпадений, слишком бурно реагирую на странные, но незначительные события. С другой стороны, сообщение пришло через два дня после письма, которое тоже было анонимным, и оказалось очень близким к шифру. Я никому не говорил про письмо, и я не мог никому рассказать про послание. Мне на всякий случай следовало держать эту информацию в секрете. Я не знал, как связаться с тем, кто это послал. Это была дилемма. Даже если это все бред собачий, как коротковолновые послания мистера Каина, я должен продолжать попытки вступить в контакт, посмотреть, не пришло ли хоть какое-то послание от нее. После смерти Гудини его жена пыталась вступить с ним в контакт на протяжении десяти лет и терпеливо ждала, чтобы он произнес шифр.

Канал связи

Мать Карла отвезла нас к железнодорожной станции. Я не помню, что мы ей сказали — возможно, что мы с Карлом встречаемся с моей матерью в городе, и она — погуляет там. Что бы ни было, мать Карла согласилась и отвезла нас. Это было неопасно, ведь я знал: она никогда не станет разговаривать с моей матерью и рассказывать ей, что случилось.

Мы вышли со станции и прогулялись до студии, где снимают шоу, которое идет по телевизору, — «Канал связи». Вероятно, вы его знаете. На нем выступает медиум Джеральд Прин. Он передает зрителям послания от умерших, которых они любили. Многие люди плачут. Шоу и в самом деле очень популярно. На сайте «Канала связи» в Интернете я заполнил анкету, чтобы попасть в шоу и послушать, что Анна хочет сказать. Может, медиум мне это передаст. Я знал, что к этому следует относиться скептически, проявлять осторожность, — но, в то же время, я хотел использовать все доступные возможности. В анкете требовалось предоставить о себе много информации, но я постарался отвечать как можно короче и давать поменьше деталей. Я подчеркнул наш возраст и таинственность исчезновения Анны.

«Я боюсь, что с моей девушкой случилось что-то ужасное, — написал я. — Она могла совершить самоубийство, ее могли убить, или произошло еще что-то кошмарное. Моя девушка очень верила в жизнь после смерти и в способность общения по каналу связи. Я уверен, что она пытается передать мне послание. Весь наш город ждет его, хочет от нее услышать».

Я получил ответ на следующий день. Меня приглашали на запись шоу.

«К нам приходит очень много запросов, — говорилось в полученном мною по электронной почте ответе. — Мы не можем гарантировать, что вам удастся выступить, и даже гарантировать, что вас включат в состав зрителей в студии. Ваше участие в шоу будет рассматриваться только при условии вашего прибытия в студию. Дата и время указаны».

По улицам уверенной походкой шли люди, знающие, куда идут. Я распечатал несколько карт из Интернета, и мы с Карлом изучили их в поезде, поэтому знали, что делать после выхода со станции. Мы не собирались выделяться, как два тупых туриста. Город со всеми этими людьми, спешащими по улицам в разные стороны, напоминал улей или муравейник. Во всем этом было что-то привлекательное и манящее. Карл прошелся со мной до студии и попытался оставить меня там. Он хотел какое-то время побродить по городу.

— Я тебе не нужен, — сказал он.

Я подумал, что он собирается поговорить с настоящими драгдилерами, мужчинами, которые стоят в парке и шепотом предлагают товар, когда ты проходишь мимо. А, может, Карл сам станет одним из них, заключит несколько сделок и вернется домой с дополнительным доходом, который получит без особого труда.

— Пошли со мной, — попросил я. — Мне нужна моральная поддержка.

Мы оба стояли в очереди в надежде, что нас выберут на запись. Чем дольше я стоял, тем больше убеждался, что все это чушь. Анна рассказывала мне, что на последнем этапе жизни Гудини пытался объяснить людям вроде меня, что все это ложь, — но я был почти готов поверить и в ложь. Холод, идущий от цементного пола, проник сквозь ботинки и стал подниматься вверх. Пока нас заставляли ждать в очереди, я промерз до костей. Сотрудник программы вручил нам анкеты и велел отвечать на все вопросы, даже если отвечали на них раньше. Я снова отвечал как можно короче и как можно более туманно. Я не хотел давать им никаких намеков, выполнять за них их же работу. Наконец, ко мне кто-то подошел, взял меня за руку и провел внутрь.

Для участия в шоу отобрали примерно двадцать человек. Нас разместили в небольшой комнате, в которой стоял только один диванчик и пара стульев. Некоторые уселись на пол, остальные стояли. Я был самым младшим. Один из сотрудников подошел ко мне и спросил, где находится мой «родитель или сопровождающий».

— Мне восемнадцать лет, — ответил я. Он долго смотрел на меня и на Карла, потом вручил нам еще какие-то бумаги.

— Прочитайте это и подпишите, — сказал он. Сотрудники программы постоянно заходили и выходили, нам принести напитки и еду. Они осторожно прашивали собравшихся, не нужно ли им чего-нибудь, i начинали беседовать с людьми. Несмотря на указание соблюдать тишину, собравшиеся на шоу люди стали открыто говорить про родственников, от которых хотели получить известие. Они рассказывали, как родственники перли, и между делом выдавали разнообразную информацию, которую слышали сотрудники программы. Иногда собравшиеся прямо сообщали им массу сведений. Сотрудники продолжали заходить и выходить, словно официанты.

Прошел почти час, и нас, наконец, провели в студию и разместили в креслах. Все еще оставалось много свободных мест, и я задумался, почему отказали стольким людям, которые ждали в очереди. Мы подождали еще несколько минут, затем прибыла новая группа из примерно пятнадцати человек, и их разместили вместе с нами. Нам сказали, что они, как и мы, подавали заявки и прошли отбор, но позднее один человек из нашей группы сказал, что они все вместе приехали на микроавтобусе. Эта группа была очень разговорчивой и задавала массу вопросов. Я знал, что мне нужно предоставить какую-то информацию, иначе ведущий не станет со мной разговаривать, но очень внимательно следил за словами.

— Почему мы так долго ждем? — спросил Карл. — Я бы за это время успел переделать кучу дел.

Наконец появился Джеральд Прин. Он оказался ниже ростом, чем я думал.

— Всегда так бывает, — позднее сказал мне Карл.

Ведущий в черном свитере с высоким завернутым воротом и серых шерстяных брюках выглядел молодо, как мой старший брат, но должен был бы быть старше. Коротко подстриженные черные волосы стилисты уложили так, чтобы по возможности скрыть намечающуюся лысину. Говорил он спокойным тихим голосом, который можно было посчитать успокаивающим. Но говорил Прин так быстро, что требовались усилия, чтобы ничего не упустить. Ритм и модуляция голоса напомнили мне наш первый разговор с Анной в библиотеке. Слова текли из него ровным чарующим потоком. Однако он сильно отличался от Анны: Прин не сказал ничего интересного. Он объяснил, что будет происходить во время программы, затем внимательно оглядел собравшихся.

— Мы ни с кем раньше не встречались? — спросил он. — Никто не видел меня вживую и не разговаривал со мной лично до сегодняшнего дня?

Никто этого не делал, или, по крайней мере, не признался, — и шоу началось.

Прин начал с самого легкого и использовал простейшие методы, о которых я читал в книжках, подсовываемых мне Анной, а также в Интернете.

— Так, пришел первый сигнал. Буква «J». Я не знаю, что это означает. Так, с нее начинается мужское имя. Джон, Джонатан, Джек. Это может быть кто-то умерший, кто-то из собравшихся здесь или кто-то из ваших знакомых.

Вверх взметнулось несколько рук. В конце концов, у кого нет знакомого по имени Джон? Судя по тому, что я читал, многие экстрасенсы в большой мере полагаются на вероятность и статистику. Большинство мужских имен начинаются с буквы «J», а большинство женских — с буквы «М». Это факт. Далее они полагаются на различные методики «считывания» — или в процессе непосредственного общения, или с использованием предварительной подготовки. При непосредственном общении экстрасенс начинает с очень общей информации и переходит к специфической, частной, собирая ее и строя ответ на том, что говорит клиент. В других случаях он полагается на заранее собранную информацию о ничего не подозревающем клиенте. Она выдается клиенту и поражает его. Я читал истории о том, как некоторые экстрасенсы нанимали помощников, которые отправлялись к клиентам домой, притворяясь торговцами или людьми, попавшими в беду, которым требовалось воспользоваться телефоном. Так они собирали информацию и о клиенте, и о его доме. А затем, во время личной встречи, экстрасенс выдавал специфические детали о человеке и одновременно честно заявлял:

— Мы никогда не встречались до сегодняшнего дня, и я никогда не бывал у вас дома.

Похоже, Прин пользовался двумя методиками одновременно.

Он продолжал задавать вопросы или делал туманные заявления, затем переходил к частностям, пока не сводил комментарии к одному лицу, затем переходил к очень специфическим вещам, касавшимся некоего Джона. Меня ничто не впечатляло, это было как раз то, о чем я читал. Поразительно видеть, как эта методика применяется на практике, как все срабатывает. Это напоминало наблюдение за фокусом, когда уже знаешь, что именно делает фокусник. Но выступление Прина оказалось очень убедительным, можно было почти забыть, что все это — обман. Он действовал магнетически и сам напоминал магнит. Чем ближе он к тебе подбирался, тем больше он тебя притягивал. Самой захватывающей частью шоу Джеральда была реакция на смелое заявление, которое клиент отрицал. Вместо того, чтобы перейти на другую тему, Джеральд обычно настаивал, что передает все точно, а ошибается участник шоу.

— Возможно, вы этого просто не знали, — говорил он. — А может, этого не случилось, но умерший хотел, чтобы это произошло.

Если и эти заверения не срабатывали, он обычно переходил к другому предмету.

Поговорив с шестью участниками шоу, он посмотрел на меня и обратился прямо ко мне.

— Вы пытаетесь кого-то найти, — сказал он. — Вы пытаетесь сказать что-то этому человеку, что-то важное. Зовут его на букву «К».

— Имя или фамилия? — уточнил я, заставляя себя не кивнуть и никак не помогать ему.

Он колебался мгновение.

— Фамилия, — сказал он.

Тогда я кивнул, и можно было услышать, как зрители резко вдохнули воздух, словно Прин только что разобрался с невероятной проблемой — вместо того, чтобы правильно угадать при шансах пятьдесят на пятьдесят.

— С именем труднее, — продолжал он. — Этот человек не любит, чтобы его называли настоящим именем.

Это было правдой, что выяснить не слишком трудно.

— Я слышу длинное имя… Несколько слогов. Эта часть растягивалась надолго, а я хотел, чтобы он перешел к чему-то более стоящему. Однако Прин работал со зрителями, нагнетая напряжение.

— Я слышу «А».

Потом он начал сообщать много общей, но правдивой информации.

— Это женское имя. Она была для вас близким человеком. Мать, сестра или подружка. Это была ваша девушка. Она исчезла недавно и внезапно. Очень быстро.

Затем пошла неверная информация, потом Прин вернулся к ее имени, которое так и не назвал, ограничившись инициалами, и я боялся, что он меня бросит. Он пытался направлять и манипулировать мною, а я хотел сделать то же самое с ним самим. Я не собирался ему помогать. Я был убежден, что он обманщик, не более чем хороший практик, освоивший методику, описанную Гудини и доктором Джеймсом Райаном, «охотником за экстрасенсами», а также некоторыми другими людьми. Доктор Райан даже публично бросал вызов Прину и приглашал его продемонстрировать его возможности под наблюдением самого доктора Райана и с выбранными им людьми. Он предлагал Прину миллион долларов, если тому удастся успешно провести общение по каналу связи. Судя по тому, что говорилось на сайте доктора Райана, Прин даже не ответил на вызов.

Однако я хотел, чтобы он продолжал со мной разговаривать. Оставалась маленькая надежда, что он сможет мне что-то сказать. Прин попросил фотографию девушки, о которой мы говорим, или какую-то ее вещь. Я читал, что это — известная уловка ложных экстрасенсов, поэтому ничего не взял с собой. Он удивился, что я ничего такого не ношу с собой, но все равно продолжил.

— Вы хотите что-то передать этому человеку, — заявил он. — Она хочет вам что-то сказать. Вы с ней об этом говорили.

Прин резко замолчал, меняя направление, когда ему в голову пришла новая мысль.

— Есть договоренность, — объявил он.

Я пытался превратиться в камень, или чистый лист бумаги, но боюсь, что как-то выдал себя. У меня что-то промелькнуло в глазах, и Прин мгновенно это заметил.

— Есть шифр, — объявил он так, словно кричал «Эврика!»

Вот это было опасно. Если Прин не сможет больше ничего сказать, а я подтвержу информацию, то все вскоре узнают про придуманный нами с Анной шифр. Его узнают все, кто посмотрит шоу, и остальное окажется всего лишь игрой в угадайку. Я ждал и ничего не говорил, а Джеральд Прин смотрел на меня. Он словно пытался прожечь меня насквозь взглядом, искал что-то в моих глазах — хоть что-нибудь, — а затем его глаза стали умолять меня что-то ему сказать. Наконец, я слегка покачал головой. Получив от меня отрицательный ответ, он снова перешел к неправильной информации, а потом ловко закончил работу.

Это было типично. Во время записи программы он угадывал правильно только в примерно пятнадцати или двадцати процентах случаев. Разговор с некоторыми зрителями он заканчивал резче, чем со мной — просто переходил к другому человеку или целой группе. Обычно после полного провала он переключался на кого-то из второй прибывшей группы, что только подтверждало теорию — они были подставными лицами. Я задумывался, как все это покажут по телевизору, а когда посмотрел шоу через несколько недель, оказалось, что все его провалы вырезали. Даже самые точные догадки подредактировали, чтобы все выглядело более драматично. Меня в шоу не оказалось — вырезали полностью.

Когда мы после записи выходили из студии, меня догнал сотрудник программы и попросил последовать за ним. Карл сказал, что подождет меня на улице. Я не стал задавать никаких вопросов и просто пошел за сотрудником. Меня привели в гримерную Джеральда, где он сидел на кожаном диванчике и пил горячий чай. Вначале он даже не взглянул на меня, потом внезапно поднял глаза.

— Почему ты мне врал? — спросил он.

— Я не знаю…

— Шифр есть, — сказал он. — Ты покачал головой, когда я это сказал. С кем ты работаешь? С доктором Райаном?

— Нет, — сказал я.

— Но ты разговаривал с ним? Он тебе помог? Проинструктировал тебя?

— Нет, — повторил я. — Он отказывается со мной разговаривать.

Это правда. Я и ему отправил письмо по электронной почте, рассказал кое-что из случившегося со мной и сообщил, что буду участвовать в шоу «Канал связи». Но он мне не ответил.

— Что ты хочешь?

— Я думаю, что со мной вступают в контакт, — заявил я. — Произошли вещи, которые заставляют меня думать, что предпринимается попытка контакта — но ничего больше. Я хочу вступить в контакт. В настоящий контакт. Я хочу знать, что случилось и что происходит.

Прин поставил чашку на небольшой приставной столик со стеклянной поверхностью, встал с диванчика и подошел ко мне. Он положил руку мне на плечо.

— Я могу тебе помочь, — объявил он.

— Каким образом?

— Ты знаешь, что с ней случилось?

— Нет, — ответил я. Я тут же почувствовал легкое раздражение оттого, что только что признался ему в своем неведении.

Он долго смотрел в свою чашку, затем резко повернул ко мне маленькую темную голову.

— Она умерла, — сказал он. — Именно поэтому я знаю то, что собираюсь тебе сказать.

— Вы уверены?

— Мне очень жаль. Она мертва, но все равно пытается что-то тебе сказать.

Я задумался, может ли он знать, что Анна на самом деле мертва. Требовалась смелость, чтобы это заявить, и я разозлился на него за то, что он это сказал.

— Что она пытается передать?

Я не знал, к чему ведет этот разговор. Я не знал, почему Прин мне все это говорит. Может, он хотел спасти лицо, может, хотел, чтобы я снова пришел на шоу. Я не знал. Я снова попытался сохранять спокойствие, но хотел услышать, что он скажет. Я хотел услышать, что скажет Анна.

— Она говорит, что ты недостаточно сильно стараешься. Ты не пытаешься. Вот что я слышу.

— Кто это говорит? — уточнил я.

— А. К., — ответил он.

— Как ее зовут?

Он сделал паузу. Он закрыл глаза.

— Анна, Абби, или Алиса?

— Вы должны мне сказать, — заявил я. Я не собирался предоставлять ответы.

Он сурово посмотрел на меня.

— Анна, — объявил он.

— Что она хочет мне сказать?

— Что ты недостаточно стараешься.

— Что еще?

Он снова закрыл глаза, его лицо слегка исказилось, видимо, это означало сильную концентрацию. Открыв глаза, он выглядел удивленным. Он словно внезапно что-то понял.

— Это что-то простое, — заявил Прин. — Именно это она и хочет тебе сказать. Что-то простое, — ои замолчал и снова сосредоточился. — Это и есть шифр. Что-то простое. Что-то простое.

Он посмотрел на меня за подтверждением. Я хотел, чтобы он продолжал. Я хотел, чтобы он уловил все. Я хотел, чтобы он сказал мне все. Но это было все. Он закончил.

— Что еще? — спросил я его с мольбой в голове. Я умолял его сообщить мне, что там дальше.

— Шифр простой, не правда ли?

— Это вы должны сказать мне. Что она говорит?

— Ты хочешь прийти еще на одно шоу? — спросил Прин.

— Вы не можете мне сказать то, что мне нужно узнать, — ответил я.

— Я думаю, что смогу, — заявил он. — Просто сейчас не подходящее время и место. После небольшой подготовки и помощи с твоей стороны, мы, я думаю, оба окажемся полезными друг другу, и поможем Анне передать свое послание.

Я был загнан в угол. Я хотел, чтобы он продолжал. Мгновение я думал, что он ухватит шифр, получит начало ее послания. Он подошел близко. Как он мог оказаться так близко — и не подойти еще ближе? Я хотел, чтобы он продолжал, но Прин закончил. На секунду он почти убедил меня, и я бы согласился вернуться, но затем я подумал, что он просто тянет время, чтобы поговорить с людьми, которые меня знают, почитать о случившемся с Анной, а затем воспользоваться этой информацией. Я представил помощников Прина, рыскающих по городу, сующих нос в жизнь всех нас, собирая достаточно информации, чтобы убедить телезрителей.

— Я не смогу, — ответил я. — Мне было сложно приехать и в этот раз.

Прин грустно посмотрел в чашку.

— Мне очень жаль, — сказал он, встал и проводил меня до двери. — Позволь мне поделиться с тобой одной мыслью. Самый большой подарок, который ты можешь сделать Анне, — это признать, что она всегда с тобой.

Это было одно из заявлений, которые кажутся глубокими, когда их слышишь, но если задуматься, они на самом деле бессмысленны. Жизнь с отцом подготовила меня к таким заявлениям. Прин не давал никаких ответов, говорил только банальности. Он разыграл передо мной представление.

* * *

Когда я вышел из здания, Карл ждал под дверью.

— Как все прошло? — спросил он.

— Странно, — я рассказал ему о том, что только что произошло в гримерной. — Что ты думаешь про этого Прина?

— Думаю, что он добился кое-каких по-настоящему поразительных результатов, — заявил Карл.

— Ты так считаешь? Ты думаешь, что он на самом деле способен вступать в контакт с мертвыми?

— Я не знаю, — заявил Карл. — Но я считаю, что с мертвыми вступать в контакт возможно. Так почему бы это не сделать Прину?

— А каким образом это возможно? Ты сам как считаешь?

— Я думаю, что некоторые люди обладают более совершенными органами чувств, или способны воспринимать и улавливать то, что мы не замечаем. Например, собаки слышат звуки, которых не слышим мы, то же самое и с людьми. Самое интересное заключается в том, что наше сознание способно на такие вещи, которые мы даже не можем представить, которые мы не понимаем своим умом. А ты что думаешь?

— Я не знаю, — ответил я. — Возможно, это было просто потерей времени.

— Это не так. Ты пытался. А попытка — это не потеря времени.

Поезд отошел от станции, набрал скорость и вошел в туннель. Во время пути по нему нас обступала темнота. С бетонного потолка туннеля свисали длинные ряды голых ламп и отбрасывали режущий глаз свет, который едва достигал земли. Однако здесь в темноте впереди блестели рельсы. В нескольких местах с потолка капала вода, и я задумался, откуда она. Что-то пролилось прямо сверху, или это дождевая вода или растаявший снег, терпеливо просачивающийся сквозь мелкие трещинки, пока не проберется до подземного туннеля, где сможет свободно капать? Затем эта вода будет вынуждена снова собраться — теперь уже на земле в туннеле. Или же эта вода продолжит свое движение, пробираясь дальше вниз, в огромные подземные реки, и снова станет двигаться с одного места в другое. Она будет высвобождаться из одной ловушки, чтобы попасть в новую, — и так будет повторяться еще и еще, пока она, наконец, не испарится и не вернется в воздух. А оттуда весь процесс начнется снова.

По пути домой на поезде я пытался разобраться со случившемся. Мистеру Прину просто повезло или он на самом деле получил какой-то сигнал? Похоже, он не знал, что получил. Он использовал фразу «что-то простое», три раза повторил ее и, вроде бы, не представлял, что она означает.

* * *

После того, как нашли платье Анны, я перестал каждое утро подниматься на третий этаж. Я ходил туда несколько раз в неделю, чтобы увидеть Клер, но не мог находиться рядом с Брюсом и слушать речи о том, что он думает или чувствует. Вернувшись с записи «Канала связи», я совсем прекратил подниматься на третий этаж. Вместо этого я болтался в восточном крыле второго этажа и разговаривал с Билли Годли. Он знал, что я общаюсь с ним только ради того, чтобы получать новую информацию от его отца, но был достаточно тактичен и сообщал мне, если она появлялась. Иногда сверху спускалась Клер и присоединялась к нам. При этом другие ученики в этом конце коридора разбегались; напоминая разлетающихся маленьких птичек, пытающихся найти безопасное место где-то на удалении.

Никто Анну не искал. Билли сказал, что ее признали еще одной пропавшей без вести, а полиция подозревает, что она просто убежала из дома.

— Я в это не верю, — заявила Клер. — Зачем ей идти на такие ухищрения с платьем, полыньей и всем остальным?

Билли просто пожал плечами. Этот разговор повторялся у нас снова и снова. Иногда я думал, что мы трое — единственные в мире, кто вообще продолжает о ней говорить. Вероятно, Билли было скучно, потому что он не знал Анну. Он не слишком хорошо знал Клер и меня. Поэтому Билли просто терпеливо слушал наши разговоры, пока не прозвучит звонок. После этого мы направлялись в классы.

Иногда все это наскучивало и мне самому. Я предпочел бы проводить дни, думая и разговаривая о чем-то другом, но если бы я прекратил говорить об Анне или думать о ней, она могла бы исчезнуть навсегда, а все надежды на установление контакта могла бы исчезнуть, быть утеряна.

Через пару недель кто-то из команды Джеральда Прина позвонил мне домой.

— Мы хотели бы пригласить вас на встречу с мистером Прином, — сказали на том конце провода.

— Не думаю, что смогу приехать, — ответил я. Я просто не видел смысла.

— У нас есть кое-что, что могло бы вас заинтересовать. Вам было бы интересно на это взглянуть вместе с нами.

— Что вы имеете в виду?

— Фотографию вас с вашей подругой.

Нас с Анной никогда не фотографировали вместе.

— Вы уверены, что это я?

— Именно поэтому мы и хотим, чтобы вы приехали. Мы думаем, что вы согласитесь с нами. Это очень интересная фотография.

Звонивший разговаривал зловещим тоном, словно угрожая мне. Он думает, что может сделать со мной нечто худшее, чем то, что уже произошло? «Удачи», — подумал я. Я сказал, что перезвоню, но не перезвонил. Тот же самый человек позвонил на следующий день, а потом — еще через день. Затем позвонила другая помощница Прина. Она разговаривала совсем другим тоном. Оказалось, что им нужна моя помощь. Звонивший мужчина мог бы так прямо и сказать вместо того, чтобы нагнетать напряжение и таинственность. В любом случае, эта женщина сказала, что им нужна моя помощь с фотографией. Они считают, что на ней изображен я. Я согласился приехать, и мы договорились о времени встречи.

На этот раз со мной отправился отец. Я не знал, что собираются провернуть сотрудники Прина, и посчитал, что отец может мне помочь. Я рассказал ему про запись передачи и о том, как после нее встречался с Прином.

— Так что им от тебя теперь нужно?

— Я не знаю, — ответил я. — Не представляю, что и думать.

Мы поехали в субботу, и нас заставили ждать в холле здания двадцать минут. Мой отец уже был готов уйти.

— Они не могут провести назначенную встречу? Боже мой, это же не приемная врача!

Очень хорошо, что он не сопровождал меня во время записи шоу. Он ходил взад и вперед по холлу. Охранник даже ни разу не взглянул в его сторону. Наконец, нас провели в кабинет мистера Прина. Там находилось трое помощников экстрасенса, одетых совершенно одинаково в черные свободные брюки и черные свитера с высоким загнутым воротом. Сам Прин отсутствовал.

Они предложил нам сесть на диванчик.

— Сколько лет вашему сыну?

— Шестнадцать.

— Он недавно потерял кого-то — кого-то близкого.

— Да, — кивнул мой отец. — Давайте ближе к делу. Зачем вы нас пригласили?

— Мистер Прин установил мощную связь с этим человеком, и эта связь, похоже, проявилась в реальности. Как мы объяснили, к мистеру Прину попала одна фотография. И мы хотим, чтобы вы опознали, кто на ней сфотографирован.

Они показали нам фотографию. Этот снимок делал мистер Девон. Я сидел в поезде и смотрел прямо в объектив, а на заднем плане в окно поезда заглядывал призрак. Это был расплывчатый, неясный образ Анны, которая смотрела на меня сверху вниз.

— Где вы это взяли? — захотел выяснить мой отец.

— Мистер Прин — известный коллекционер фотографий призраков, — сообщил помощник.

— Где вы это взяли? — повторил мой отец.

— Мы просто хотим, чтобы вы подтвердили, та ли девушка изображена на фотографии.

Мой отец покачал головой:

— Если вы не ответите на мой вопрос, мы уйдем. Они ничего не сказали, и мы ушли.

К тому времени, как мы оказались на улице, лицо отца покраснело от ярости.

— Что происходит, черт побери? — спросил он.

* * *

По пути домой мы снова и снова обсуждали мою поездку в город с Карлом и мою поездку с мистером Девоном. Я рассказал отцу почти все случившегося, но не упоминал всех деталей. Я не рассказывал ему кое-каких деталей нашего разговора с Прином после шоу, и не рассказал, как мистер Девон водил меня в бар и как он напился.

— Давай поговорим с мистером Девоном, — предложил отец.

Я позвонил ему с мобильного телефона, и мы поехали прямо к нему домой.

— Мне нужно объяснение, — заявил мой отец, как только мистер Девон открыл дверь. — Мне нужно знать, как фотография моего сына, которую вы сделали, оказывается в редакции телешоу.

— Я не представляю, как такое могло случиться, — ответил мистер Девон. — Я фотографировал вашего сына, но больше я ничего не знаю. Я никак больше не связан со случившемся.

— Но как туда попала фотография девушки?

— Вероятно, кто-то ее туда добавил.

— Каким образом? — спросил отец.

— Раньше для произведения такого эффекта требовались или два негатива, или повторная съемка на один и тот же негатив. Но теперь есть компьютеры, и стало невероятно просто создать то, о чем, как я думаю, вы говорите. Мне нужно увидеть снимок, но даже тогда я, наверное, не смогу вам точно сказать, как это было сделано — если все сработано правильно.

— А откуда они вообще могли получить фотографию?

— Насчет фотографии Анастасии ничего сказать не могу, но сделанные мной фотографии и негативы лежат в классе, у меня в кабинете, в лаборатории, которой каждой день пользуются шесть классов. Любой из ста ребят мог на нее натолкнуться и забрать.

— Зачем? — спросил мой отец.

— Это у них надо спрашивать, — ответил мистер Девон.

— Значит, кто-то что-то украл у вас из класса, а вы просто пожимаете плечами?

— Папа, ты не понимаешь, — вставил я.

— Я понимаю, что этот человек не в состоянии контролировать своих учеников.

— Все совсем не так, — заявил я.

— А как?

— На уроках мы занимаемся различными видами художественных работ, — пояснил мистер Девон. — Мы используем различные материалы, в том числе фотографии из журналов, снимки, которые ребята приносят из дома или фотографии, которые сделал я или ученики. Несмотря на ваше мнение, я контролирую своих учеников и слежу за ними. Просто получилось так, что кто-то увидел эту фотографию и решил использовать для такой цели.

Может, они хотели пошутить, устроить розыгрыш или просто привлечь внимание. И потом, я не вижу, какой был нанесен вред?

— На самом деле — никакого, — заявил я. — Мы просто пытаемся кое с чем разобраться. Пойдем, папа.

Мы ушли.

— Может, я вел себя слишком эмоционально, но я просто пытаюсь помочь, — заявил отец уже в машине. — Ты хочешь знать, кто это устроил?

— Не особенно. Вероятно, это какой-то придурок из школы, который так пошутил.

Уже тогда я был практически уверен, чьих это рук дело, но не торопился выяснить наверняка.

Кладбище

Клер начала отвозить меня домой, если ей удавалось взять машину матери. Иногда она приезжала на ней в школу, и тогда мы ехали на машине сразу же после занятий. Порой мы шли пешком до ее дома, и уже там она садилась за руль. От школы до моего дома и до дома Клер было почти одинаковое расстояние, но меня это не беспокоило. Меня также не беспокоило то, что часто у нее дома никого не было. Я просто немного отогревался, и мог опять идти пешком.

Один раз она пригласила меня к себе в комнату. Все было черным. Она покрасила потолок и стены густым черным цветом. На полу лежал толстый матрас, покрытый черной простыней и черным стеганым одеялом. Еще в комнате находился черный туалетный столик и телевизор, который стоял на полу рядом со спальным местом. Сверху на телевизоре лежала Библия. Клер закрыла за нами дверь, и комната погрузилась во тьму.

— Как ты тут хоть что-то видишь? Она включила свет.

— Видеть здесь нечего, — сказала Клер. — Но отлично смотреть телевизор.

Он включила телевизор и снова выключила свет. Мы оба уселись на матрас. Было ощущение, что я оказался на кровати, стоящей в кинотеатре.

— У тебя нет компьютера?

— В кабинете у отца, — пояснила она. — Он позволяет мне им пользоваться, но мне не очень нравится на нем работать.

— А как насчет стереосистемы?

— Нет, — сказала она.

По ее тону было понятно, что она считает меня сумасшедшим за одну мысль о подобном. Это у нее было общее с Анной — похоже, она могла перевести любой разговор в то русло, в которое хотела, и прекратить обсуждение тем, которые сама не хотела обсуждать. Собеседник же чувствовал себя дураком, если продолжал об этом говорить.

— В любом случае я мало провожу времени в этой комнате, — сообщила Клер. — Я здесь сплю — вот, пожалуй, и все.

— Ты воспринимаешь слово «спальня» буквально, так, что ли?

Клер рассмеялась:

— Именно это сказала Анна, когда впервые попала сюда.

* * *

Я спросил Клер, не отвезет ли она меня в одно место неподалеку, и она согласилась.

При въезде в город с юга, по трассе № 251, первым видишь кладбище. Оно находится сразу же слева и полностью окружено старой каменной стеной. Оно занимает примерно пять акров. Я всегда задумываюсь, откуда жители столько лет назад могли знать, насколько большое кладбище потребуется городу. Наверное, они просчитали, что люди будут умирать всегда, поэтому отвели для кладбища довольно большой участок, чтобы хватило надолго. На нем встречались могилы, датированные концом восемнадцатого века. Там были похоронены первые семьи, перебравшиеся в город. Их плиты стали почти гладкими, имена, даты жизни и смерти, надписи почти стерлись. Иногда было невозможно сказать, кто там похоронен. Многие плиты потрескались или накренились Другие же стояли прямо и выглядели новыми. Клер припарковала машину, и я вышел.

— Наверное, я останусь здесь, — сказала она.

Я пошел к воротам, а затем услышал, как хлопнула дверца ее машины. Я подождал, пока она меня нагонит. Ворота оказались заперты, и мы перелезли через низкую каменную стену. Я пошел мимо ровных рядов могил к месту в самом конце. Я запачкал снегом перед пальто, Клер подошла ко мне и стряхнула его.

— По крайней мере, следует одеться прилично, когда заходишь в такое место, — пошутила она.

Мы с Клер постояли над могилой Дэниз. Там не было никакого надгробного камня, только маленькая плоская металлическая пластина на уровне земли. На ней значилось ее имя и даты рождения и смерти.

— Это моя сестра, — пояснил я.

Что еще можно было сказать? Что еще я о ней знал? Не осталось ни фотографий, ни рассказов. Для этого просто не было времени. Я думал, что случившееся значило для матери и отца, которые держали ее в руках и привезли ее домой из больницы, только чтобы возвратиться туда же неделю спустя, а затем вернуть ее в пустоту.

— Я не знала, — сказала Клер.

— Мы никогда сюда не приходим.

По обе стороны находились пустые участки для остальных членов семьи, чтобы мы все в дальнейшем лежали вместе. Это казалось неудачной шуткой. Я повернулся и осмотрел кладбище. Надгробия стояли ровными рядами, торчали повсюду. Я задумался, сколько времени станут ждать Каины до того, как отметить жизнь Анны каменной плитой.

Я представлял пышные похороны, на который соберется весь город. Все оденутся в черное. У меня был только один костюм, который родители купили как раз для подобных мероприятий. Если не ошибаюсь, было сказано, что «для свадеб и других мероприятий, на которые следует ходить в костюме». Но я его никогда не надевал. Я представлял, как все стоят в глубоком снегу и с серьезным видом слушают священника. Он произносит над могилой Анны положенные слова, потом ее черный гроб опускают в яму, пахнет воском и деревом. Я сотни раз представлял и собственные похороны. На них собирается весь город и плачет, не в состоянии продолжать жить без меня. Я представлял это, потому что знал: такое никогда не случится. Но в случае Анны все было почти реально, и от этого становилось грустно. Я представлял мистера и миссис Кайн, стоящих в снегу на кладбище и тихо плачущих рядом с гробом. Они уже, вероятно, хоронили ее сотню раз у себя в сознании, пытаясь приготовить себя ко дню, когда похороны состоятся на самом деле. Но что хоронить? Что они сделают, если ее никогда не найдут? Похоронят пустой гроб или просто поставят плиту? Такие вопросы нельзя задавать вслух.

— Как ты считаешь, куда ее положат? — Что?

— Прости, — сказал я. — Я просто думал о том, что будет, если она не вернется. Что они положат в могилу?

Клер посмотрела на меня так, словно я сошел с ума:

— А это имеет значение?

— Я уверен, что имеет для мистера и миссис Кайн. И для меня имеет. То есть, если ее никогда не найдут. Что в таком случае делают? Ставят здесь плиту? Я этого не хочу, но Каины вполне могут решить, что должно быть место, куда можно ходить и вспоминать о ней.

— Как о твоей сестре?

— Суть в этом, но мы никогда сюда не приходим. Никогда. Однако для Каинов все может быть по-другому.

Мы медленно пошли назад между надгробий.

— Что ты о них знаешь?

— О Каинах? Уверена, что меньше тебя.

— Я ничего не знаю. Мы никогда о них не говорили. Анна никогда не упоминала, откуда они приехали. Я не думаю, что она когда-либо вообще говорила хоть о чем-то, что случилось до их переезда сюда.

— Она и со мной об этом никогда не говорила. Я думаю, ни откуда-то с юга. Это все, что я знаю.

— Похоже, они знают всех в городе, но никто не знает их.

— Моя мать думает, что с ними что-то случилось, и они пытаются это забыть. Именно поэтому они ничего не рассказывают.

— А почему она так думает?

— Не знаю. Наверное, так люди говорят. Гадают, кто они такие и откуда, как мы.

— А что может быть хуже этого?

* * *

Клер притормозила перед моим домом, как делала несколько раз, и я внезапно кое-что вспомнил.

— Я совершенно забыл про твой день рождения, — признался я. — Не могу поверить, что ты столько возила меня, и это не пришло мне в голову до сих пор.

— Не имеет значения, — ответила она. — Это не так важно.

— Спасибо за то, что сегодня отвезла меня на кладбище. Надеюсь, это не было болезненно или неприятно.

— Предполагается, что кладбище — не самое приятное место для посещения, — заметила она.

— Но ты все восприняла легко.

— Держи это в тайне. Мне нужно сохранять репутацию.

— Еще раз спасибо.

Я наклонился и поцеловал Клер. Я сделал это бессознательно. Я не думал о том, чтобы ее поцеловать до того, как сделал это. Я не помню, что когда-либо думал об этом. Но я ее поцеловал.

— Было очень мило, — сказала она. — Но не думаю, что это предназначалось мне.

Я оказался в невыгодном положении. Я не знал, что делаю, и смутился.

— Я не знаю, — сказал я.

— Говорить ничего не нужно, — заявила она.

Клер склонилась ко мне и поцеловала меня, затем села за руль. Я сидел и ждал, что теперь случится, — но ничего не случилось. Поэтому я вышел из машины и отправился домой.

Саламандры

Наконец, зима завершилась — словно обвалился пепел, скопившийся на кончике сигареты. Она закончила царствование, ослабла и сдала свои права. В конце марта температура поднялась почти до тридцати градусов, а днем вообще доходило до шестидесяти по Фаренгейту. Я стал ходить в школу вдоль реки. Это было не по пути, и означало, что я должен идти прямо к реке от дома, затем вдоль берега на север, а потом по Таун-роуд примерно полмили до школы. Путь занимал у меня почти час, а если я шел быстро и не останавливался, то сорок минут. Но это меня не волновало. Я любил ходить вдоль реки.

Река как будто вздохнула, раскрылась и ожила. Потом лед стал таять. Я смотрел, как вода плещется под треснувшим льдом, выталкивается на поверхность, пытаясь высвободиться из глубокого сна. А, может, это просто лед устал. Он устал висеть там на протяжении всей зимы, держаться за те же камни, за одно и то же место на берегу, — и просто сдался. Я видел, как отрываются большие куски льда по всей реке, глыбы тонут. Их тянет вниз под воду или куда-то уносит. Открывалось все больше и больше воды. Если постоит теплая погода, то к концу недели исчезнет весь лед, и река снова понесет свои воды, к поверхности вернется рыба, появятся рыбаки, которые будут следить за рыбой и пытаться ее перехитрить. Все пойдет так, как всегда, словно ничего не изменилось, или перемена была настолько естественной, что ее едва ли заметили.

Трава почти очистилась от снега, была коричневой, пожухлой и уродливой. Снег отступил в последние опорные пункты. Кучи еще лежали по краям автомобильных стоянок и в тени леса. Дни стоял яркие и теплые, но я обнаружил за собой, что после школы иду за снегом в лес. Там было спокойно, прохладно и тихо. После того, как весна вступит в свои права, лес заполнят люди. Сюда будут бегать курить, гулять и еще бог знает чем заниматься. Я гулял в лесу недалеко от школы, а затем прошел вдоль реки на юг и углубился в лес в том месте, где в последний раз видел лицо Анны, торчащее на палке в снегу. Я хотел снова найти то место, но не желал пользоваться картой, поэтому, в конце концов, оказался среди густой вечнозеленой растительности, убивая время до ужина. Так я и ходил туда каждый день. Один раз, во второй половине дня, как раз перед началом апреля, я услышал, как двое спорят:

— Ты хочешь, чтобы я ей позвонил?

— Это не твое дело.

Это были Карл с отцом. Карл был недоволен. Я не шевелился. Я просто стоял на том же месте в снегу, опасаясь, что они могут услышать скрип моих неудобных сапог, если пошевелюсь. Я их не видел, но, судя по голосам, они находились позади. Я боялся, что они увидят меня — и узнают. Если они скажут что-то, подтверждающее, что видят меня, я просто убегу. А если они меня не заметят, то я просто подожду, пока не уйдут. Так они никогда не узнают, что я находился рядом. Я их не видел, но говорили они достаточно громко, и я четко слышал каждое слово.

— Ты суешь нос слишком во многие мои дела, — говорил Карл. — Не лезь в это. Если ты все сделаешь правильно, то мне не нужно будет подключаться.

Его отец ничего не ответил.

— Я туда не собираюсь, не беспокойся, — произнес мистер Готорн через некоторое время.

— Просто иди домой.

— У меня есть дела.

— Какие?

Ответа не последовало.

— У тебя есть деньги? — спросил Карл.

— Нет.

— Хорошо, значит, ты не сможешь купить выпивку. Карл пошел прочь. Я слышал, как он приближается, и до того, как я успел что-то предпринять, он оказался прямо за моей спиной. Он удивился при виде меня.

— Ты все слышал?

— Чуть-чуть. Самый конец. Прости. Я не знал, что делать, поэтому ничего и не сделал.

— Все в порядке. Он просто гулял по лесу. Я не знаю, чем он занимался.

— Имя моей матери не всплывало?

— Нет, — покачал головой Карл. — Мы говорил кое о чем другом. Хочешь, чтобы я о ней спросил?

— Нет, — ответил я. — Я предпочту не знать.

— И я тоже, — он быстро улыбнулся и снова пошел. — Чем ты занят?

— Ничем.

— Тогда пошли.

Я догнал его, и мы пошли к его дому. Его мать находилась на кухне, откуда вкусно пахло. На плите стояла большая латка с мясом, которое тушилось. В духовке выпекалось печенье.

— Это зимняя еда, мама. А зима закончилась.

— Я не стала бы насчет этого спорить. В любом случае вам мое жаркое придется по душе. Вам обоим. Ты хочешь остаться на ужин?

— Конечно, — ответил я.

Мы отправились в комнату Карла, и я сел к его компьютеру, пока он отпирал шкафчик и вносил записи в журналы, которые вел. Он только что снова запер шкафчик, когда позвонили в дверь. Карла позвала мать, и он вышел из комнаты. Когда он вернулся, с ним была Клер. Я подумал, что она, не исключено, искала меня. Она сделала прическу, просунула черные волосы сквозь белый обруч, и кончики волос распустились, как темный веер. Спереди гладкие волосы были туго натянуты, и поднимающийся хохолок выглядел, как украшение или нечто, необходимое для обряда какого-нибудь племени. Она могла бы быть красивой женщиной из индейского племени или принцессой из какой-то неизвестной, мистической страны. Мне не хотелось отводить от нее взгляда.

— Ты приехала на машине? — спросил я.

— Мне пришлось идти пешком. Мама забрала машину. Я думаю о том, чтобы приобрести собственную.

— Бери «БМВ», — сказал Карл.

— Если ты за нее заплатишь.

— И кого ты первого ею собьешь? — спросил я. Они ничего не сказали. — Поставь меня в самый верх списка, ладно?

* * *

Домой нас отвезла мать Карла. Мы ехали по МакКинли-роуд, мимо Стеклянного пруда. Анна всегда называла его «Где-тут-пруд» — наверное, потому что он мало напоминал пруд, а скорее болотце, за исключением периодов сильных дожей и таяния снегов, как сейчас. Внезапно мы увидели, как в свете фар появились некие блестящие существа вытянутой формы, напоминающие куски резины. Их длина была от четырех до пяти дюймов, тела выглядели мокрыми и серебристыми. Это были любопытные маленькие ящерки с поднятыми вверх головками.

— Это саламандры, — закричал Карл. — Осторожно, мама.

Она снизила скорость почти до нуля и постаралась не раздавить никого из животных, которые медленно передвигались по теплой мостовой. Каждый год в конце зимы саламандры мигрировали из своего зимнего пристанища в лесу в болота, пруды и всякие наполненные водой ямы, где размножались. На дороге их собрались сотни. Миссис Готорн сходила с ума, выбирая место на асфальте. Приходилось постоянно петлять, чтобы не раздавить саламандр. Наконец, она набрала скорость.

— В любом случае, по ним проедет кто-то другой, — сказала она.

— Остановись! — закричал Карл.

Она остановила машину. Он вылетел из нее, и мы видели, как он склоняется над дорогой, подталкивая серых саламандр к другой ее стороне. Потом он продвинулся вперед на несколько футов и повторил спасательные мероприятия. Мы с Клер вылезли из машины и стали ему помогать. Когда мы приближались к саламандрам, они замирали на месте и не двигались, поэтому, в конце концов, мы были вынуждены брать их на руки и переносить через дорогу. Там мы их осторожно опускали в грязь, надеясь, что они продолжат путь к пруду и не попытаются вновь вылезти на шоссе.

Для саламандр был хороший вечер. В воздухе сильно пахло влажной землей, и этот запах бил нам в нос и рот. Когда мы закончили переноску мокрых саламандр, Клер игриво вытерла скользкие руки о перед джинсов Карла. Он быстро направил ладони к ее лицу, но остановился, чуть-чуть его не коснувшись. Я подумал, не пойти ли мне к ним и не вытереть ли руки об ее платье, но не стал этого делать. Вместо этого я смотрел, как они смеются, освещенные фарами машины. Миссис Готорн нетерпеливо ждала в салоне.

Я почти забыл, как Карл любит животных. Когда мы были детьми, мы заключили договор, что станем лесничими или активистами «Гринпис», станем жить и работать на Аляске, в Африке или на берегу залива Фанди, помогая сохранить дикую природу и защитить животных, которые там живут. Карл все для себя решил. Он стал вегетарианцем и читал много специальных книг и другой литературы на эти темы. Он знал, что нужно делать. Затем, после множества прочитанных книг и статей, когда мы стали постарше, он решил, что принесет больше пользы, зарабатывая деньги и поддерживая организации и работающих в них людей, чем лично работая в одной из таких организаций. На каком-то этапе мне показалось, что он забыл, как собирается использовать деньги, и его цель — просто их зарабатывать. Но, увидев, как он в темноте подталкивает и носит на руках саламандр с одной стороны дороги на другую, я подумал, что Карл все еще продолжает действовать по плану. Может, у него все рассчитано, и он просто не говорит больше об этом вслух. Я также подумал, что больше не включен в его планы. Карл бросил меня позади.

Соломинка в куче иголок

Мой отец взял меня с собой на первый бейсбольный матч, проводившийся дома. Это было в субботу. Он не предупредил меня, что купил билеты. Может, их ему подарили. В любом случае в пятницу вечером за ужином он объявил мне, что на следующий день мы идем на бейсбол. Мы никогда раньше не ходили на матчи, и я даже не помню, чтобы он ходил один. Но теперь мы ехали на игру. Я хотел поехать на поезде, но отец настоял на машине.

Отец отказывался покупать пикап. Мать постоянно говорила ему, что он нам нужен. Он вроде как требовался ей для каких-то дел, которые она никогда не делала, и для работы по дому, которую никогда не делал отец. Возможно, мы оставались единственной семьей в городе без какой-нибудь большой машины — пикапа или грузовичка. Мои родители ездили на «Вольво». У отца был маленький коричневый закрытый двухдверный автомобиль, а у матери коричневый четырехдверный. Машины напоминали картонные коробки на колесах, но, на самом деле — надежные и безопасные картонные коробки. Отец хотел ездить на самой маленькой и самой надеждой машине из построенных, и я уверен, что он ездил бы и в одноместном автомобиле, если бы такие производились. Единственным грузом, который его волновал, неизменно оставались его клюшки для гольфа. Если они влезали в багажник, то автомобиль был достаточно большим для него. Что-то более крупное он считал просто лишним.

Я смотрел в окно и слушал подаренные Анной компакт-диски через наушники. Первый компакт-диск она закончила песней «Bauhaus» «Бела Лугоши мертв». Песня длилась почти десять минут. Она начиналась с легкого постукивания барабанными палочками о металлический край барабана, затем этот звук искажался, отдавался эхом и снова повторялся. Медленно подключался басовый звук волынки, потом рявкала гитара. До пения проходило почти две минуты. Пение в основном состояло из повторения названия песни, снова и снова, вместе с которым повторялась одна фраза: «И думал я всегда, что он поет „Я мертв“». Но когда я слушал исполнение в наушниках, последние слова — «Я мертв» — звучали по-другому — «Я не подвластен смерти». Наверное, это имело больше смысла. Включая эту песню, Анна всегда смеялась.

— Они серьезно? — спрашивала она. — Это может быть вульгарно, но все равно драматично и трагично, — она считала, что это весело и смешно. — Как ты думаешь, они считали это смешным? — спрашивала она.

— А кто-то еще считает?

— Все воспринимают очень серьезно, — сказала она. — Мой отец сказал, что это напоминает готский гимн.

— Немного противно, может даже мурашки на коже появляются, — сказал я.

— Противно в том же смысле, что и выблеванный гороховый суп. Нужно смеяться.

…Мне пришлось слушать эту песню снова и снова. Было смешно, но я не смеялся.

Мы ехали по трассе, направляясь к стадиону. Внезапно отец повернулся ко мне и вздернул подбородок. Я снял наушники.

— Когда ты участвовал в съемках того телешоу, ты что-нибудь подписывал? — спросил он.

— Да. Думаю, что это было разрешение на использование видеоматериалов с моим участием.

Он кивнул и снова уставился на дорогу.

— Я думаю, что знаю, зачем им фотография, — сказал он.

Когда он убедился, что все мое внимание переключилось на него (а это было так, поверьте мне), отец продолжил.

— Они хотели использовать ее в шоу. Они хотели сделать о тебе программу, использовать записанные материалы, которые не показали раньше, а затем дать снимок.

— А дальше?

— Когда они выяснили, что разрешение незаконно, это нарушило их планы[38].

— Откуда ты это знаешь?

— Твой старик — не полный идиот, — заметил отец.

— Ты лишил меня шанса стать звездой экрана, — сказал я.

Отец знал, что я шучу.

— Ты молод, у тебя будет много других шансов, лучших, чем этот.

* * *

Нам потребовалось примерно три часа, чтобы добраться до стадиона. Потом пришлось стоять в очереди у окошка, где выдавали заказанные по телефону билеты. Я взял с собой бинокль, хотя отец настаивал, чтобы я оставил его дома.

— У нас хорошие места, — говорил он. — Бинокль тебе не потребуется.

Когда он, наконец, получил билеты в руки, то понял, что мы сидим в верхних рядах. Однако он ничего об этом не сказал, пока мы не поднялись туда, оказавшись в первом ряду верхнего яруса, примерно по центру поля.

— Не так плохо, — заметил он, когда мы сели.

День был прохладный и серый, в любую минуту мог пойти дождь. Время от времени на стадион налетал сильный порыв ветра и бил меня в спину. Я подумал, что если встану, то ветер вполне может перебросить меня через заграждения на сиденья внизу. Я никогда не боялся высоты, но на этот раз не мог смотреть прямо вниз. Высота каким-то образом притягивала, хотелось прыгнуть. Это было физическое желание, влечение, порыв или искушение, которому следовало противостоять. Я совершенно не собирался прыгать, ни в коем случае, но никак не мог отделаться от чувства, засевшего у меня в низу живота, в мышцах. Оно заставляло меня думать, что я могу прыгнуть, несмотря на собственное нежелание это делать. Я хотел отодвинуться от заграждений, но что сказать отцу? Что я боюсь?.. Поэтому я прижимал к глазам бинокль, концентрируя внимание на игроках на поле или осматривая остальных зрителей.

Отец ел крекеры с запахом устриц из пакета, который пронес под пальто, и пил пиво. Он пытался следить за игрой, но то и дело отвлекался или поддерживал со мной разговор. Или, может, он пытался заставить меня сфокусировать все внимание на игре?

— Что там происходит? — то и дело повторял отец. Поэтому мне приходилось внимательно следить за игрой и помогать ему разобраться с происходящим.

— Кто взял мяч? Какой номер? — спрашивал он.

— Питчер добрался до него первым. Наверное, это можно было назвать разговором. После четвертой или пятой подачи я обратил внимание на группу ребят-готов, которые сидели в последнем ряду с другой стороны поля, в правом секторе. Раньше я не обращал на них внимания. Там собралось восемь или десять человек, и я смотрел на них через бейсбольное поле и думал, что группа таких ребят появляется на всех спортивных соревнованиях. Они всегда сидят вместе в черной форме. Затем я увидел ее. Это была Анна. Она сидела в центре группы и спокойно следила за игрой. Ее светлые волосы напоминали соломинку в куче иголок.

Я сказал отцу, что сейчас вернусь, бросился к проходу, а затем из сектора. Мне требовалось обогнуть весь стадион, пробежать мимо множества людей, выстроившихся у буфетов и туалетов. Я бежал так быстро, как только мог, но кто-то постоянно тормозил мое продвижение. Вероятно, мне потребовалось минут десять, чтобы добраться до противоположной стороны. Я слышал, как на поле продолжается игра. Звуки долетали и под трибуны, и у каждого буфета работал телевизор, где шла прямая трансляция. Что-то произошло на поле, толпа громко кричала. Когда я выскочил на сектор из коридора, все стояли. Я поспешил вверх по ступенькам. До верхнего ряда пришлось преодолеть почти сотню ступенек, — а потом еще ждать, пока люди сядут, чтобы увидеть ее. Я тяжело дышал. Я неправильно рассчитал выход — до интересующей меня группы оставался один сектор, поэтому мне пришлось спускаться, переходить к другому выходу, а потом снова подниматься по ступенькам. Я очень спешил и судорожно осматривал трибуны, пытаясь разглядеть Анну. Ребята в черном продолжали сидеть у прохода, на крайних местах трех верхних рядов. Я искал Анну глазами, в том месте, где видел ее. Но ее там не оказалось. Ее место опустело.

— Что ты хочешь? — спросил меня один из парней.

— Ничего, — ответил я. — Я кое-кого искал.

— Ее здесь нет, — сказал еще один парень. Я поднял голову и понял, что это Брюс Друитт.

— Где она?

— Тебе следует знать.

— Почему это?

— Твой приятель чуть не убил ее.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — заявил я.

— Клер отравилась слишком большой дозой, которую купила у твоего приятеля.

Я едва ли понимал, что он говорит. Наверное, я отвечал, как робот или зомби.

— Я не знал, — пробормотал я.

Я в ярости оглядывался вокруг, надеясь, что Анна появится и положит всему этому конец, или появится и скажет, что Брюс врет и все в порядке.

— Что ты пытаешься сделать? Избавиться от всех девушек в школе?

Мне требовалось уйти. Я больше не мог с ними разговаривать. На поле что-то опять случилось, и все зрители повскакали со своих мест. Готы остались сидеть. Я чувствовал, как они смотрят на меня. Толпа кричала, а они молчали, глядя на меня. Я думал, что потеряю сознание или меня вырвет, может, я свалюсь вниз, прокачусь по ступенькам и рухну на поле. У меня болели ноги, и я чувствовал слабость. Я развернулся и медленно пошел вниз по ступенькам. Я слышал, как Брюс обращается к остальным.

— Это парень той суки, которая чуть меня не убила.

Я хотел развернуться, броситься назад и кричать на него, я хотел выбить ему зубы, но ничего не сделал. Внезапно я почувствовал себя изможденным. Я едва мог идти вниз. У меня по телу курсировал адреналин, причем так, что меня почти трясло, но энергии не осталось. Я спустился по лестнице и вышел в коридор, который вел к буфетам. Я ждал там, зная, что Анна никогда не пойдет этим путем к тому месту, где я ее видел. Но, тем не менее, я ждал.

Наконец я вернулся на свое место.

— Куда ты ходил? — спросил отец.

— Просто прогулялся.

— Я видел тебя вон там, — он показал через стадион.

— Я видел там Брюса Друитта.

— И тебе потребовалось туда нестись, чтобы с ним встретиться?

Я ничего не ответил.

— Что он тебе сказал?

— Ничего.

— Что он там делает?

— Я не знаю.

— Какое совпадение.

Начался дождь. Это был холодный моросящий дождь, но никто не сдвинулся с места, только открылось несколько зонтиков. Было хорошо. Затем дождь усилился. Люди начали перебираться с нижних рядов на верхние, прикрытые навесами, или просто уходили со стадиона. Мы сидели под дождем.

— Хочешь уйти? — спросил отец.

— Осталось только две подачи, — заметил я.

Игра шла напряженно, с переменным успехом, было непонятно, кто выиграет. Отец следил за счетом. Он бы расстроился, если бы пришлось уйти, не узнав, чем закончился матч. Правда, казалось, что его больше интересует фиксирование хода игры на бумаге, чем расслабление и наблюдение за игрой. Он должным образом заполнял все клеточки цифрами, которые для меня ничего не значили. Он следил за всем — количеством подач каждого питчера, временем игры, температурой, фамилиями судей. Вся игра была аккуратно, во всех деталях зафиксирована карандашом у него в программке.

Я сидел остаток матча, думая о Клер и Карле, а заодно — о Брюсе и Анне. Я продолжал смотреть на то место, где видел Анну. Оно пустовало. Мне она привиделась. Я знал, что она мне привиделась, но мысль о том, что она сидела там и ушла, заметив, что я направляюсь к ней, возвращалась снова и снова. Я принялся фантазировать, что она все еще жива, что мучает меня, преследует меня и специально играет со мной и разыгрывает меня. Каждый раз, когда эта мысль возникала у меня в сознании, я пытался ее оттолкнуть и подумать о том, что сказал Брюс. Вопросы накапливались и словно играли в пинг-понг у меня в голове, перепрыгивали с места на места, сталкивались друг с другом, причем так быстро и так сильно, что расплывались, искажались и искривлялись. Я крепко сжимал бинокль и смотрел через поле. Я уверен — отец видел, что я не смотрю игру, поскольку спрашивал меня, что происходит при разыгрывании каждой подачи:

— Это был третий удар или он только замахнулся?

— Этот мяч засчитали? Смотри на табло. Там будет официальное решение.

— Что это было? Давай, помоги мне разобраться.

Я переводил бинокль с одного места на другое — с питчера на табло, а затем на верхний ряд, где продолжал сидеть Брюс, пока у меня не закружилась голова. Мне пришлось опустить бинокль и сделать несколько глубоких вдохов.

У меня очень сильно болела голова, и я даже подумал, что она расколется пополам. Я хотел, чтобы она раскололась, и из нее вылетели все мысли, которые там закипали. Внутри уже явно собрался пар. Может, если он выйдет, я смогу успокоиться. Затем я снова посмотрел вниз. Было трудно удержаться от прыжка. Мне просто хотелось какого-то облегчения. Я думал, что расплачусь. Я чувствовал, как слезы собираются у меня за глазами. Мне пришлось их закрыть и откинуться на спинку сиденья. Толпа снова орала. Это был последний бросок. Игра закончилась.

— С тобой все в порядке? — спросил отец. Я открыл глаза.

— У меня внезапно закружилась голова.

— Может, ты слишком быстро пробежался. Просто посиди секундочку и расслабься.

Он снова сел и продолжал что-то писать в программке. Холодный ветер казался мне приятным. Я сидел и подставлял ему лицо, пока мне не стало лучше. Мы встали и присоединились к толпе, которая пыталась спускаться вниз по забитым людьми пандусам и выйти со стадиона. До машины мы добирались почти час, а затем еще почти час стояли в пробке. Казалось, это совершенно не беспокоило моего отца. На самом деле, я думаю, что он получал удовольствие.

— Нам нужно почаще выбираться на матчи, — сказал он, — когда станет теплее.

— Давай в следующий раз поедем на поезде, — предложил я.

— Зачем? И так неплохо.

Когда мы проехали поворот на Эллрой, который находился примерно в полутора часах езды от дома, дождь внезапно перешел в снег. Крупные мокрые хлопья летели на нас из черноты ночи. Это были умирающие звезды или крошечные белые кулаки, которые били по нам и врезались в нас. Отцу пришлось снизить скорость до двадцати миль в час, потому что видимость стала отвратительной.

— В апреле самые отвратительные снегопады, — пробормотал он.

Мы добрались домой только к десяти. Земля была покрыта снегом. Наверное, он лежал слоем в один фут. Мне пришлось выйти и лопатой расчищать дорожку для машины. Я работал как можно быстрее, а затем позвонил в больницу. Клер на самом деле лежала там. Я подумывал, не обратиться ли и мне к врачам. Может, мне дадут какие-то таблетки или что-то, что позволит мне не сходить с ума от крутящихся в голове мыслей. Может, они просверлят дырки у меня в голове, и пар выйдет со свистом.

Может, они просто вырежут часть мозга, снимут плесень и корку, и я проведу остаток жизни, сидя в кресле с глупой улыбкой на лице — счастливый и не воспринимающей происходящее в окружающем меня мире.

На следующее утро я попросил мать отвезти меня в больницу в Шеринге. Они не хотели пускать меня к Клер. Они не позволили зайти в палату и моей матери. Клер лежала в блоке интенсивной терапии. Туда пускали только ближайших родственников. Моя мать поговорила с одной из медсестер, но она отказалась даже сообщить, почему Клер попала в больницу. Мы поехали назад домой.

Я отправился пешком к Карлу.

— Я ничего ей не продавал, — сказал он. — Я не торгую таким дерьмом.

— А кто продал?

— Я не знаю.

— Ты знаешь.

— Ты даже не знаешь, почему она попала в больницу, — заметил Карл.

— Я знаю то, что мне сказал Брюс.

— Вот именно.

— А ты что знаешь? — не отставал я.

— То же, что и ты. Ничего.

Клер провела в больнице три дня. Наконец, в один из дней мать снова отвезла меня туда после школы. Она ждала в приемном покое, а я отправился к Клер. Когда я заворачивал за угол к ее палате, мне показалось, что я увидел Карла в другой стороне коридора. Он быстро исчез, поэтому я не уверен, он ли это был или нет. Я едва сдержался, чтобы не последовать за ним и убедиться. Я не мог придумать объяснений, зачем бы Карлу здесь находиться. Он недостаточно хорошо знал Клер, чтобы ее навещать, если только то, что сказал Брюс, не было правдой.

Я вошел в палату. В ней пахло точно также как в поезде, только было больше пластика. Клер сидела на кровати с закрытыми глазами. Вторая койка в палате пустовала. Занавеска, разделяющая кровати, оказалась сдвинута к стене, пустая койка — очень ровно застелена. Подушки лежали на положенных местах, чистые простыни были идеально отглажены. Она выглядела жесткой и словно ненастоящей и немного пугала, как внутренняя часть гроба. Я ожидал увидеть трубки, идущие из носа, горла и рук Клер, но ничего подобного не оказалось. Она вполне могла бы просто заснуть в больнице. Выглядела она абсолютно нормально, а когда открыла глаза, так вообще можно было подумать, что Клер готова уйти домой. Волосы она явно давно не расчесывала, и они спутались у нее на затылке, а косметикой она здесь не пользовалась. На ней была больничная ночная рубашка, поверх которой девушка накинула халат. Я впервые видел Клер без традиционного облачения готички. Верите или нет, но она выглядела более здоровой, чем раньше. Без косметики у нее появился приятный цвет лица, губы без помады были красными, глаза — нежно-зелеными, и казались более дружелюбными без черных кругов, которые обычно их окружали. Клер выглядела слишком здоровой, чтобы лежать в больнице, и мне показалось странным, что она тут находится. Я стоял в дверном проеме, раздумывая, не уйти ли мне, но Клер повернулась ко мне и улыбнулась, когда меня заметила. Это была усталая, почти вымученная улыбка.

— Я не задержусь надолго, — предупредил я. — Я просто хотел посмотреть, как ты себя чувствуешь.

— Посиди немного, — попросила она. — Здесь так скучно.

— Когда тебя выпишут?

— Сказали, что если не успеют сегодня до пяти вечера, то завтра с утра.

— А что не успеют-то?

— Не знаю. Наверное, нужно оформлять какие-то бумаги или еще что-то. Это напоминает ресторан. Ужин не заканчивается, пока не принесут счет.

— А где твои родители?

— Маме пришлось поехать в школу за сестрой, а где отец, я не знаю. Он тут нечасто появляется.

— Мне очень жаль.

— Да он просто злится.

— А мама?

— Это будет позже.

— В школе ходит слух о случившемся, — сообщил я. — На самом деле целых два.

Я замолчал и смотрел на нее, пытаясь определить, хочет ли она их услышать. Клер снова устало мне улыбнулась.

— Одни говорят, что ты сделала это преднамеренно, а другие, что виноват мой друг Карл.

— Каким образом виноват?

— Он продал тебе какую-то дрянь.

— Кто это говорит?

— Теперь уже многие, но я лично слышал это от Брюса. Первая часть не соответствовала истине. Я слышал это только от Брюса.

— Брюс — ублюдок, — сказала Клер.

На самом деле это не было ответом на вопрос. Я подождал несколько секунд, но она ничего больше не объясняла.

— А как ты сюда попал? — спросила Клер.

— Меня привезла мама. Она сидит в приемном покое.

— О, прости! — воскликнула Клер. — Не нужно держать ее там.

— Не беспокойся. Она любит посидеть, ничего не делая. Не думаю, что ей может это наскучить. Или ей все время скучно, и это состояние кажется для нее естественным.

Мы снова какое-то время молчали.

— По крайней мере, ты в палате одна, — заметил я.

— Здесь лежал человек, но больше его нет.

— Ему стало лучше?

— Я не знаю. Они просто вывезли его вчера вечером на каталке, и он сюда больше не вернулся. Я, в любом случае, почти ничего не знала, но они тут ничего не рассказывают.

— Это как-то жутковато.

— Все больницы такие. Тебе бы стоило тут появиться ночью. Слышишь разнообразные странные, жуткие звуки. Кто-то заходит, заглядывает к тебе, будит тебя, измеряет тебе температуру, давление или еще что-нибудь. По крайней мере, в половине случаев ты не знаешь, что происходит и почему. А днем ты никого не видишь и, как кажется, вообще ничего не происходит. Они тут напоминают вампиров, которые выходят на охоту ночью.

— Если повезет, то ты покинешь это место до темноты, до возвращения вампиров.

— Надеюсь. Мама должна скоро вернуться и выяснить ситуацию.

— Тогда я лучше пойду. Или мы можем подождать и посмотреть, не потребуется ли тебя подвезти.

— Не беспокойся. Со мной все будет в порядке.

— Я надеюсь, — я встал, чтобы уйти.

— Подойди ко мне, — позвала Клер и протянула ко мне руки.

Я подошел к кровати и обнял ее.

— Не беспокойся насчет меня. Это был несчастный случай. Просто несчастный случай.

Я надеялся, что она расскажет мне побольше, но она не стала ничего объяснять, а я не хотел на нее давить. Я просто улыбнулся ей и слегка сжал ее руку сквозь белый халат.

— Жаль, что они не держат халаты твоего любимого цвета, — заметил я.

Клер рассмеялась:

— Ты можешь себе представить больных, одетых во все черное? Тогда при попадании в это заведение мурашки бы точно выступали на коже.

У меня в сознании внезапно возник образ Анны — она оказалась на другой кровати. Обе девушки были одеты словно для похорон и лежали на больничных кроватях с натянутыми до плеч простынями. Безжизненные лица были покрыты густым слоем грима, глаза широко открыты и смотрели прямо перед собой…

— Позвони мне, когда вернешься домой, — попросил я.

— Хорошо.

* * *

Когда мать везла меня домой, я стал думать об Анне, как о злой силе в моей жизни. Я никогда раньше так не считал, но, похоже, теперь ничто не складывалось нормально. Вместо этого все вокруг меня становилось все более и более странным. Она каким-то образом контролировала события, мешала миру и что-то в нем путала, от чего я приходил в смятение и терялся. Я задумался, не виновата ли Анна в случившемся с Клер. Мы поцеловались с Клер, и после этого что-то произошло. Брюс заявил, что Анна специально разбила его машину. Я не знал, могу ли ему полностью доверять или нет, но если это на самом деле так, что это значит? Если Анна могла врезаться на машине в стальные ограждения моста, на что еще она была способна? Даже если она и не в ответе за все плохое, что случилось и случается, эти вещи все равно происходили. Они могла оказаться совпадениями, как заметил мой отец на бейсбольном матче, но их получалось уж слишком много. Я отчаянно пытался связаться с Анной, всеми способами пытался получить от нее послание, вступить с ней в контакт, а, может, на самом деле, мне следовало пытаться отвязаться от нее, отказаться от любого контакта, на который она пыталась пойти. Может, поэтому нам и советуют избегать Мамлера — из-за того, что там случается все дурное? И теперь это дурное происходило на самом деле.

* * *

Брюс ездил на новом черном пикапе «Додж-Рэм». Он заменил черную «Интригу», на которой он ездил до аварии. Я помню разговоры о том, что кто-то написал в женском туалете на первом этаже: «Брюс Друитт на „Рэме“ — это круто»[39]. Ходили слухи, что это написала Анна.

— Если я это и написала, то высказала свой сарказм, — было ее единственным комментарием на эту тему. — Проблема в том, что Брюс нравится многим девочкам, но они никогда этого не скажут, потому что он — один из готов.

Однажды Клер сказала то же самое — если бы Брюс выглядел как все остальные, то был бы одним из самых популярных парней в школе. Вместо этого он отпугивает людей. Он относился к тем парням, которые, даже если подведут глаза, все равно будут выглядеть задирами и забияками.

Есть показательная история о Брюсе, которая помогла ему добиться такой репутации. Через пару дней после того, как у него появилась новая машина, кто-то приклеил ему на бампер наклейку с надписью «Господь с тобой?». Брюс выяснил, кто это сделал, и избил парня, но наклейку оставил. Он подумал, что так забавно.

— Я бы сам такую наклеил, — сказал он парню. — Но не подходи к моей тачке.

Брюс обожал говорить о своих машинах, но не о чужих. Свою он всегда именовал «тачкой», но другие так никогда не называл.

Я пытался встретиться с Брюсом после школы с тех пор, как видел его на бейсбольном матче, но он всегда исчезал о того, как я успевал его найти. Я еще до занятий находился место, где он припарковал машину, но когда подходил туда после окончания занятий, его пикапа там уже не было. Иногда он уезжал на машине обедать, а потом ставил ее в другом месте, поэтому мне приходилось ходить по небольшой автомобильной стоянке, расположенной у подножия склона, на котором стояла школа, или идти вдоль футбольного поля, где также имелись места для парковки. Но машины нигде не находилось. В результате, к концу недели я добрался до «Доджа» раньше Брюса. Это был прохладный весенний день, но можно сказать, что солнце уже принялось за работу. Я чувствовал тепло, отражавшееся от черной краски, и каждые несколько минут приближался к темному металлу, пытаясь согреться, словно это была батарея или угли костра. Наконец, большая часть снега растаяла, но он все равно еще лежал вдоль улицы, в местах, куда его многократно сгребали на протяжении зимы. За зиму эти кучи все нарастали и нарастали, да еще и находились в тени зданий и под деревьями, скрываясь от солнца. Я ждал Брюса уже больше двадцати минут, и подумал, что его, возможно, оставили после уроков. Мне не хотелось ожидать еще сорок минут. — Ты не облокачивался на мою тачку, — сказал Брюс. Он появился сзади, и напугал меня. Брюс был ненамного выше меня, может всего на несколько дюймов, но у меня всегда создавалось впечатление, будто он нависает надо мной. Он был одет, как обычно — черная вязаная шапочка низко натянута на бритую голову, почти до глаз, длинное черное двубортное пальто, напоминающее шинели армии Наполеона, черные джинсы и большие черные ботинки в стиле милитари. Он был весь в снегу, словно в нем валялся. Брюс пришел не из школы, а откуда-то еще. Он перешел улицу к своей машине, и увидел меня. Он вполне мог выйти из леса на другой стороне улицы, или еще откуда-то. Я не знал.

— Ты ее не касался, — сказал он. Это не было вопросом.

— Нет, — подтвердил я. — Я даже близко не подходил к твоей машине. Я хотел бы с тобой поговорить.

— Ну, давай поговорим.

— Я случайно услышал твои слова во время матча.

Он сурово уставился на меня, причем казалось, что взгляд с каждой минутой становится все более суровым. Я подумал о том, чтобы отказаться от вопросов, но было уже слишком поздно.

— Я слышал, как ты говорил, что это Анна чуть не убила тебя во время той автомобильной аварии.

— Она стала причиной аварии, — заявил он по-деловому.

— Ты имеешь в виду: наслала порчу или что-то в этом роде?

— Нет, — ответил Брюс. — Она сидела за рулем.

— Я этого не знал. Брюс пожал плечами.

— И что? — спросил он.

— Она никак не пострадала.

— Ни царапины, — подтвердил Брюс.

— Но ведь у нее не возникло проблем с полицией и вообще…

— Ее не оказалось на месте. Она ушла, а я сказал им, что был в машине один.

Я ничего не ответил.

— Думаю, что она сделала это специально, — продолжал Брюс. — Из-за записок, которые я оставлял в твоем шкафчике.

Я продолжал молчать. Я пытался разобраться с тем, что он говорил.

— У меня есть коробка, полная писем, рисунков и книг, как у тебя, — объявил Брюс.

— Правда?

— Если хочешь, гложешь все это забрать себе, — сказал он. Я повернулся, чтобы уйти.

— А как насчет некролога? — спросил Брюс. — Что?

— Ты же получил его по почте, правда?

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Спроси у Клер, кто его тебе послал.

Мне следовало бы посмотреть коробку, про которую говорил Брюс. Это было ошибкой. Мне следовало взглянуть на содержимое. Так я смог бы ответить на часть вопросов. Но в те минуты я не хотел слушать ничего из того, что говорил Брюс, и не хотел брать ничего из того, что он предлагал. Прин оказался прав. Я не прилагал достаточных усилий.

Проученный

Я пытался забыть то, что мне рассказал Брюс, но знал, что раньше или позже мне придется спросить об этом Клер. Может, это Брюс отправлял некролог и пытался переложить вину на Клер, а, может, он пытался нас рассорить. Я смотрел на стены своей комнаты и раздумывал, сколько открыток и фотографий совпадали с полученными Брюсом. Я раздумывал, не повторяли ли когда-нибудь стены в его комнате стены Анны. Я стал изучать каждую вещь, прикрепленную к стене, и систематизировал их. Я записывал, когда открытка или фотография была отправлена, какая информация содержалась на оборотной стороне. Я прикрепил бумажки с собственными комментариями к каждой открытке. Я раньше стер большую часть ее посланий по электронной почте, но тут распечатал оставшиеся и поместил в блокнот. Все было упорядочено и систематизировано, ко всему прикреплены ярлыки. Если Анна оставила одни загадки, я нацелился их решить. Я трудился над этим в школе, во время уроков записывая в тетрадь связи, ссылки, косвенные указания и случайные намеки. У меня упала успеваемость. Я стал получать сплошные «D» за контрольные и задания. Единственным занятием, которое продолжало меня интересовать, и где я продолжал обращать внимание на происходящее, был урок мистера Девона. А там происходили интересные вещи.

* * *

Я сидел на занятиях у мистера Девона и составлял коллажи из журналов и газет, которые мы принесли из дома, как он и говорил моему отцу. На занятиях нас было десять или одиннадцать человек. Внезапно за одним из столов появился отец Карла и стал наблюдать за нашей работой. Никто из нас не заметил, как он там возник. Но все сразу же поняли, что он пьян. У него раскраснелось лицо и, казалось, он пытается на чем-то зафиксировать взгляд и понять происходящее. Мистер Девон наблюдал за ним несколько минут, потом подошел к нему.

— Я могу предоставить вам материал, если вы желаете к нам присоединиться, — сказал он.

Отец Карла повернул голову и посмотрел снизу вверх на мистера Девона со странным выражением лица. На нем точно присутствовало любопытство.

— Нет, не думаю, — ответил он. — Я просто посижу здесь минутку, если не возражаете.

— Если вы собираетесь остаться, то почему бы вам не сесть за мой письменный стол? — мистер Девон показал в сторону кабинета, надеясь, что отец Карла уйдет из класса, где находились мы. Но отец Карла даже не поднял головы.

— Мне и здесь неплохо, — сказал он.

Отец Карла в некотором замешательстве осмотрел около дюжины учеников, работающих рядом с ним.

— А что это за занятия? — спросил он.

— Это урок изобразительного искусства, — пояснил мистер Девон.

— Я искал сына.

— В это время у него какие-то другие занятия, — сообщил мистер Девон. — Если ходите, мы можем сходить к директору и выяснить, где он.

— Не беспокойтесь, я потом его найду, — отец Карла снова посмотрел на мистера Девона, но на этот раз серьезными взглядом, и не отводил глаз. — Вы когда-нибудь в кого-нибудь стреляли?

(Кое-кто заявлял, что он сказал «убивали», другие почему-то решили, что он сказал «ловили».)

— В меня один раз стреляли. У меня до сих пор осталась в шее пуля.

— Давайте на нее взглянем.

— Хорошо. Давайте выйдем, и я вам ее покажу. Мистер Готорн встал, чтобы последовать за мистером Девоном, но, поворачиваясь от стола, вдруг заметил в углу скульптуру мистера Девона. Отец Карла внезапно бросился в угол, по пути схватил пустой стул и начал лупить по скульптуре стулом. Несколько девочек в классе закричали. Мистер Девон бросился к отцу Карла, выбил стул у него из рук, а потом сбил его самого с ног. Они упали вместе, затем мистер Девон прижал руки пьяного за спиной, поднял его и вывел из класса. Отсутствовал он от пяти до десяти минут.

Нечасто доводится видеть, как учитель катается по полу и, вероятно, еще реже предоставляется возможность посмотреть, как он там с кем-то сражается. Вскоре можно было подумать, что больше половины школы находились на занятиях у мистера Девона в это время — судя по тому, сколько человек объявило себя свидетелями. Похоже, на всю школу произвело впечатление то, как мистер Девон справился с мистером Готорном. Некоторые говорили, что мистер Девон одержал безоговорочную победу, другие утверждали, что если бы мистер Готорн не был пьян, то, вероятно, управился бы с мистером Девоном. Конечно, если бы он был трезв, то никогда бы не зашел в школу. Действия мистера Девона заняли второе место в списке самых обсуждаемых тем. Больше всего обсуждалось, действительно ли у мистера Девона осталась в шее пуля и как она туда попала. Некоторые утверждали, что ее туда засадил мистер Готорн, и именно поэтому они и подрались. Забавно, но благодаря этому эпизоду Карл стал еще более популярен (если такое вообще было возможно). Ему сочувствовали и удивлялись, как у таким папаши получился такой приятный парень. Поэтому мне захотелось, чтобы мой отец во время запоя разрушил всю школу. Но мне никогда так не везло.

Теперь — Карл

Возможно, вы много разговариваете с людьми. Возможно, я разговаривал меньше всех остальных, но все равно один разговор получился лишним. Я задавал много вопросов или говорил не то слишком много раз. У всех есть барьер, который они не позволяют другим пересечь, или не хотят, чтобы его пересекали. Или есть точка, на которой человек ломается. К сожалению для меня, я дошел до грани с Карлом.

* * *

— Что происходит у вас с Клер? — спросил я.

— Что ты имеешь в виду?

— У вас начинаются какие-то отношения?

— Да, — ответил он.

— Сколько времени это уже продолжается?

— Какое-то время, — ответил он. — Это началось в день святого Валентина.

Я смутился.

— Она тебе говорила, что я ее целовал?

— Говорила, — ответил Карл, но по выражению его лица, я мог определить, что Клер этого не упоминала.

— Я не стал бы ничего делать, если бы знал.

— Не беспокойся. Мы просто не хотели устраивать шоу из наших отношений. Все началось очень медленно, и мы не хотели привлекать к себе внимание, зная, как ты переживаешь.

— Я до сих пор переживаю, — признался я.

* * *

— Зачем ты отдал фотографию Анны Джеральду Прину? — спросил я.

Я не знал точно, делал он это или нет, но решил проверить очевидную возможность. Ведь Карл был единственным связующим звеном между Анной, мистером Девоном и программой «Канал связи». Мне пришлось только гадать, представлял ли он мистера Девона сотрудникам Прина, или просто взял фотографию у мистера Девона. Могло быть и так, и так. Пятьдесят на пятьдесят. Я решил, что если Прин прилагает такие усилия, имитируя экстрасенсорное восприятие, то почему бы ему не подделать и фотографию?

— Я продал ее им, — сказал Карл. — Это была чистая сделка.

— Неужели у тебя все должно быть сделками?

— Я не знал, что они собираются с ней делать.

— Мистер Девон дал тебе мою фотографию?

— Тебе следует спросить об этом у него.

— А как насчет снимка Анны?

— Она подарила его мне.

Наверное, это был ответный удар за мой поцелуй Клер. «Она тоже меня целовала», — хотел я сказать ему, но не стал этого делать. Я ничего не сказал. Я просто ушел прочь, думая, что никогда больше не стану разговаривать с Карлом. Я не мог с ним разговаривать, не после того, что он сделал. Я представлял, что просто буду проходить мимо него, когда бы мы ни столкнулись, относиться к нему, как к обоям, как к чему-то, что я не замечаю. Затем, после того, как мы закончим школу, он переедет на Аляску или еще куда-то, как мы и думали, когда были детьми. Я не поеду, даже если он захочет, чтобы я составил ему компанию. Может, Карл уже изменил решение. У него было много тайн. Он держал Клер в тайне от меня, затем он продал фотографию — просто потому, что мог ее продать, и ничего об этом не сказал. Что это за друг?

* * *

Я продолжал разговаривать с Клер, но все изменилось. Она сказала, что Карл сожалеет о случившемся, и мне следует начать с ним снова общаться.

— Подойди к нему, — убеждала она меня. — Он хочет с тобой поговорить.

— Тогда ему самому следует ко мне подойти.

Я почти никогда не видел Карла, и все меньше и меньше виделся с Клер. Она перестала по утрам подходить к нам с Билли и разговаривать с нами. А поскольку никаких новостей для обсуждения не было, нам с Билли говорить было не о чем. Если меня не вызывали на занятиях, то я мог весь день провести в молчании. Все было практически так, как до встречи с Анной. Иногда по утрам я видел Карла в конце коридора или перед школой Он жал кому-то руки, разговаривал с ребятами и, думаю, возможно, даже не заметил, что мы за неделю не обменялись ни словом. И зачем ему замечать? Для него ничто не изменилось, он продолжал дружить со всеми в городе, и теперь он, в любом случае, встречался с Клер. Они вместе, так зачем им нужен я? Однако через несколько дней я ему понадобился, и мне жаль, что так получилось.

Я шел по Вэлли-Вью-роуд после школы и уже почти подошел к дому, когда внезапно из проема между двух домов появился Карл. Он напоминал кота, украдкой продвигающегося по переулку.

— Привет! — поздоровался он почти шепотом.

— Чем занимаешься?

— Мне нужно с тобой поговорить. Мы можем зайти в дом?

Карл нервничал. Не думаю, что когда-либо раньше я видел его в таком нервозном состоянии. Оно ему не подходило. Мы зашли в дом, потом прошли через кухню, чтобы не встретиться с моей матерью, а потом поднялись ко мне. Карл закрыл дверь и расстегнул молнию на рюкзаке. Он достал оттуда сверток, чуть больше коробки для обуви, завернутый в коричневую плотную кровенепроницаемую бумагу для упаковки мяса, и желтый конверт, набитый наличными.

— Мне нужно, чтобы ты вот это немного подержал у себя, — сказал Карл.

— Зачем?

— Мне нужно уехать, — объявил он.

— Куда?

— Просто подержи это у себя, — сказал он.

— Объясни мне, что происходит, Карл.

— Я не могу. В любом случае нет смысла.

— Когда ты вернешься? Клер знает?

— Я не могу ей сказать. Она не одобрит. Ты — единственный, кого я предупреждаю, и я не могу даже тебе всего рассказать. Однако все будет хорошо. Я вернусь, как только смогу. Если нет, то ты заработаешь немало денег.

Он открыл конверт и вручил его мне. Я пересчитал наличные. Там было почти 5 ООО долларов.

— Это не имеет смысла, — сказал я. — Объясни мне, что происходит, и мы попробуем решить иначе.

— Так лучше всего, — ответил он. — Мне очень жаль, что раньше у нас все так получилось. Спасибо за помощь.

— Я тебе не помогаю. Я просто беру твои деньги. Позволь мне помочь тебе.

— Ты и так помогаешь, — сказал он и ушел.

* * *

Через два дня мать Карла сообщила в полицию о его исчезновении, а еще через два дня в полицию зашел отец Карла и признался в его убийстве.

— Я убил этого парня, — орал он, заходя в дверь участка. — Говорю вам, и вы можете отправиться к его матери и сообщить ей — я его убил!

Он в деталях рассказал, как повел Карла на другую сторону реки в лес на место Мамлера, убил его, а затем сбросил тело в реку. Мистер Готорн описал точное место в лесу и точное место на реке. Затем он признался в убийстве Анны Кайн. Он изложил все письменно, и подписал это признание. Конечно, оставалась одна проблема. В это время он был пьян.

Когда он протрезвел, то стал все отрицать.

— Я что угодно могу наболтать, когда пьян, — говорил отец Карла, и в городе не было человека, который бы это не подтвердил.

Тем не менее, его оставили в камере. По пути в школу можно было увидеть на реке желтые лодки, наполненные людьми в красных куртках, которые шестами проверяли дно или вглядывались в темную воду в поисках Карла. Я с ненавистью смотрел на эти лодки. Они были там каждый день, день за днем и продвигались на несколько ярдов вверх по течению или на несколько ярдов вниз по течению, но все равно искали примерно в том месте, которое указал старый пьяница. Мне хотелось бы, чтобы они просто осушили эту проклятую реку и оставили русло сухим. Я думал, что Карла там нет, но что я знал?

Каждый день я раздумывал, не пойти ли мне в полицию и не рассказать ли им про разговор с Карлом перед его исчезновением. Казалось, что полиции следует о нем знать, но что я на самом деле мог сказать? Карл сообщил только, что уезжает. Ну, они уже и так знали, что он исчез. Он не сказал мне, куда собирается, почему, зачем и вообще что-либо. И я не мог рассказать полиции про деньги. И как мой рассказ соотнесется с версией отца Карла? Он дал им массу информации, множество деталей, два убийства, точные направления и места. Он их куда-то привел. У меня же было только одно предложение, и оно бы их никуда не привело. Говорить было нечего.

Как так получается, что правда может казаться такой неубедительной, такой скудной и недостаточной, а ложь такой детальной и убедительной? Стало очевидно, что отец Карла врал в пьяном угаре. Он повторял это трезвым из камеры, но полиция продолжала прочесывать леса, а спасатели сидели в лодках на реке.

— Это потеря денег налогоплательщиков, — сказал мой отец. — То, что эти лодки продолжают работать, а леса продолжают прочесывать. Много денег честных людей брошено на ветер из-за вранья пьяницы.

— В любом случае, они должны поискать мальчика, — заявила мать. Она отказывалась произносить имя Карла, моего старейшего и единственного друга.

— Это Карл, а не «мальчик», — сказал я.

— Им пришлось бы делать то же самое для любого мальчика, — заметила она, имея в виду, что это одно и то же.

Трудности забывания

Мне приснился сон, что они нашли тело. Их поиски увенчались успехом. В школе ходили слухи, я, наконец, поймал Билли Годли, и он сообщил мне, что это правда.

— Тело в плохом состоянии, — сказал он. — Им пришлось отправить его на экспертизу, теперь нужно ждать подтверждения.

* * *

Во сне была суматоха и споры насчет того, чье это тело. Одни настаивали, что это Анна, другие, похоже, точно также не сомневались, что это Карл. Они решили поставить вопрос на голосование. Все жители собрались у городского муниципалитета. Люди пришли с плакатами и венками. Некоторые из тех, кто считал, что в лесу нашли Анну, также настаивали, что в ее смерти виноват Карл, и именно благодаря ему ее тело изначально оказалось в лесу. Однако до того как успели провести голосование, Карл спокойно вошел в зал в свой обычной синей бейсболке с козырьком, надетой задом наперед. Карл улыбался, махал рукой и пожимал всем руки, проходя сквозь сидевшую на стульях толпу, словно политик. Он прошел к подиуму и взял в руки микрофон.

— Я хочу заявить следующее, — заговорил он. — А она знала, что находилась в лесу обнаженной? Она знала, что ее нашли в небольшом углублении в земле? Могла ли она нам сказать, что это — незаконченная могила или просто впадина, в которую она легла сама или ее положили? Она знала, что ее черное пальто сложено на земле рядом, ее ботинки фирмы «Док Мартен» с десятью парами дырочек для шнурков стоят рядом, носки скатаны и аккуратно вставлены в каждый ботинок, где должны быть ноги? Она знает, что находилась там несколько месяцев, просто терпеливо лежала там и ждала, чтобы кто-то ее нашел?

Она поднял над собой фотографию замерзшей реки, полыньи и платья, оставленного на льду — этакие остатки растаявшей ведьмы. Однако платье не просто упало на лед, его очень аккуратно разложили, вытянув рукава. Платье напоминало черную стрелу, указывающую на полынью или куда-то в другое место.

* * *

Утром я позвонил Билли Годли и спросил, не знает ли он чего-нибудь про платье, не говорил ли его отец, что полиция считает платье подсказкой, стрелкой. Я спросил Билли, нет ли у него фотографий того места, которые я мог бы посмотреть, чтобы понять, в какую сторону указывает платье. Билли обещал поискать. Когда я добрался до школы, Билли уже был там. Его отец от руки нарисовал план, демонстрирующий, как, по его мнению, лежало платье, но обещал заняться этим вопросом поплотнее. Полиция не думала о платье, как об указателе.

— Отец посчитал, что это интересный взгляд на дело, — сообщил Билли.

«Только с опозданием на несколько месяцев», — подумал я.

Я взял линейку и нарисовал линию через план, начав с платья. Это были догадки. Это могло ничего не значить, и если мы ошибемся всего на градус, то все изменится. Если проследить за линией, идущей от платья, и провести ее достаточно далеко, то вполне можно оказаться где-нибудь на Аляске, но линия проходила прямо через Мамлер. Я почувствовал себя дураком из-за того, что раньше не подумал про Мамлер. Мне следовало туда сходить. Мне следовало думать более напряженно, более упорно трудиться, чтобы найти Анну или выяснить, что с ней случилось. Мамлер что-то означал, это казалось совершенно очевидным. Я нашел Клер во время перемены и спросил, не сходит ли она туда вместе со мной.

— Я не знала, что вы туда ходили, — призналась она.

— Она хотела, чтобы я увидел призрак.

— И ты увидел?

— Мы просто замерзли. По крайней мере, сейчас не холодно.

— Это звучит глупо, но мне не хочется туда идти, пока не вернется Карл, — сказала Клер.

— Я понимаю, — кивнул я. — Карл вернется, Клер. Не беспокойся насчет этого.

— Хорошо.

— Кроме того, там ничего не происходит. Все плохое случается на этой стороне реки.

Клер ждала меня у моего шкафчика после занятий.

— Когда ты туда собираешься? — спросила она.

— Ты пойдешь со мной?

— Это глупые предрассудки, правильно?

— Не мне судить, но думаю, что так. В любом случае я туда собираюсь.

— Значит, я пойду с тобой, — объявила она. — Это самое меньшее, что я могу сделать.

* * *

Мы отправились на следующий день, в субботу. Когда я в последний раз видел Мамлер, все деревья стояли голыми, а земля была покрыта снегом. Теперь же надпись «Вход воспрещен» едва ли можно было рассмотреть из-за разросшихся кустов и высокой травы. Все деревья зазеленели и покрылись листвой. Все выглядело по-другому. Мы прошли мимо таблички и углубились в лес. Я пытался найти место, где мы тогда сидели с Анной.

Кругом роились насекомые, стрекозы и кузнечики, комары и маленькие черные мушки, которые залетали мне в рот, когда я делал глубокие вдохи, пробираясь сквозь спутавшиеся ветки кустарника. Клер оделась в черные джинсы и черную рубашку с длинным рукавом. Она также надела старую шапку с сеткой, как у пасечника. Шапочку нашел ее отец во время одной из своих ежедневных поисковых операций.

— Может, нам стоит взять с собой твоего отца? — спросил я.

— Даже он не поедет в Мамлер, — ответила Клер. Раньше я смеялся над этой шапочкой, но теперь жалел, что у меня нет такой же или хоть какого-то накомарника. Насекомые раздражали, кружили у меня перед глазами, забирались в нос и уши. Кроме того, кто меня тут увидит?

— Что мы ищем? — спросила Клер.

— Мы сидели у дымовой трубы, — сказал я. — Но я думаю, что шли мы здесь. Я не знаю точно. Трудно сказать. Мы должны действовать следующим образом. Я видел это в кино.

Я взял Клер за руку, мы отступили друг от друга, чтобы руки вытянулись на полную длину, и пошли «цепью».

— А это срабатывает, если ищущих только двое?

— Больше-то все равно никого нет.

Мы напряженно шли к месту, которое я надеялся узнать, или к трубе, которая откуда-то торчит, объявляя, что нам нужно как раз это место. Мгновение я думал, что мы вполне могли бы просто выбраться на природу в хороший день. Мы держимся за руки и несем корзину для пикника, а сейчас просто ищем приятное местечко, чтобы перекусить и ждать темноты и призраков. Я задумался, что будет, если Карл не вернется. Не могли бы мы с Клер…

Затем мысль исчезла. Я хотел, чтобы Карл вернулся. Я хотел, чтобы Анна вернулась. Я хотел, чтобы все снова покрыл снег, чтобы все было так, как в последний раз, когда я заходил в этот лес, а не искал какую-то подсказку, знак или призрака, которого здесь вполне может не оказаться.

Мы ходили по лесу еще примерно двадцать минут. Клер смотрела сквозь деревья, пытаясь найти трубу, а затем изучала землю перед нами. Ее голова в шапке с сеткой поднималась и опускалась, появлялась и исчезала в траве и кустах, словно у беспокойного, экзотического охотника. Внезапно она остановилась и наклонилась, уставившись на какое-то место в траве, которое я не видел из-за высокой травы. Затем Клер потянула меня к себе. На земле лежал черный мобильник. Я наклонился, чтобы его подобрать, но она дернула меня за руку.

— Не прикасайся к нему, — предупредила Клер.

— Нам нужно посмотреть, это трубка Анны, или нет. Выглядела она, как телефон Анны. Я хотел его взять. Клер покачала головой.

— Отпечатки пальцев. Нам нужно оставить его здесь и идти звонить в полицию.

Она была права, но я хотел сразу же все узнать. Я хотел знать, это телефон Анны или же нет, и когда им последний раз пользовались, кому Анна звонила и кто звонил ей. Но рассуждения Клер вынуждали меня ждать.

Я стоял и неотрывно смотрел вниз на маленькую черную трубку в траве. Я не сомневался, что это телефон Анны. Я схватил собственный и набрал ее номер, глядя на трубку в траве и ожидая, что что-то случится. Но в лесу телефон не работал. Не было сигнала.

Я продолжал смотреть на предмет в траве. Это был ответ, лежавший всего в нескольких футах от нас, и нам не следовало его поднимать. Значит, это был еще один вопрос, еще одна загадка. Наконец, Клер практически оттащила меня от места, опасаясь, что я все-таки не удержусь и подниму телефон.

— Мы позвоним в полицию, как только доберемся до твоего дома, — объявила она. — Затем мы проводим их сюда. Это займет немного времени.

* * *

Мы ехали назад к моему дому, теплый воздух врывался в открытые окна машины. Солнце светило ярко, и только по краям виднелась дымка, оно напоминало одуванчик, плавающий в голубом пруду. Для кого-то это, вероятно, был идеальный день. Он и должен был оказаться таким. Я подумал, что Клер совсем непохожа на Анну. Она робкая, тихая, спокойная, осторожная и осмотрительная. Какие бы чувства я ни испытывал к Клер, — а она мне на самом деле нравилась, — эти чувства исчезли. Они исчезли так быстро и неожиданно, как и появились. Похоже, все произошло, как с Мелиссой, только быстрее. Оснований для их развития не нашлось, а привлекательность просто испарилась. Означает ли это, что моя влюбленность не была настоящей, или она просто не была достаточно сильной?

Именно об этом я и думал, глядя из окна на зеленые деревья и лужайки, мелькавшие за окном. Внезапно я задал Клер вопрос, который до этого держал при себе:

— Ты знаешь, что кто-то прислал мне по почте некролог, посвященный Анне?

— Из газеты?

— Нет. Он был лично для меня. Только для меня одного.

— Я этого не знала, — произнесла она.

Когда она это говорила, у нее дрожал голос. Клер знала, что за этим последует, и мне не хотелось продолжать разговор — точно также, как и ей. Но я, тем не менее, продолжал говорить, все еще глядя в окно:

— Мне об этом рассказал Брюс. Он посоветовал обратиться к тебе.

Я посмотрел на Клер. Она покраснела как-то внезапно и сильно. Она была готова расплакаться.

— Я его послала, — призналась она.

— Зачем?

— Послушай, это была не моя идея, — теперь она плакала. — Меня об этом попросила Анна, поэтому я и послала его.

— Когда она тебя об этом попросила?

— За пару недель до своего исчезновения. Она сказала, что ты помогал ей составлять некролога, а это последний, и она хочет, чтобы я его тебе отправила. Она сказала мне, когда его отправить.

— Она сама его написала? — Да.

— Ее отец сказал, что это не так. Клер пожала плечами.

— Я не знаю. Может, она его не писала. Я просто его отправила, как она меня и просила.

— Ты его читала?

— Читала.

— Это правда?

— Может, часть. Я не знаю. Я спрашивала ее, а она отказывалась отвечать прямо. Я решила, что это еще одна загадка.

— А конец? Ты позволила ей написать это обо мне? Клер посмотрела на меня так, словно я должен знать это лучше нее, и я на самом деле знал лучше. Нельзя остановить Анну — она все равно сделает то, что хочет.

— Ты ведь не воспринял это серьезно? Анна говорила, что ты будешь смеяться, что ты знаешь: она шутит и дразнит тебя из-за того, что ты никогда не называешь ее Анастасией. Ты был единственным, кому это сходило с рук.

— Но почему ты все-таки его послала после того, как она исчезла?

— Что ты имеешь в виду под «почему»? Она попросила меня его отправить, и я отправила. Разве она не заставляла всех нас делать что-то подобное постоянно? Мы выполняли какие-то задания, вырезали какую-то чушь, отправляли друг другу, размещали какие-то вещи в каких-то местах. Теперь я все это ненавижу. Это так глупо.

Она кричала. А кричать-то следовало бы мне.

— Выпусти меня здесь, — вместо этого тихо сказал я.

Клер остановила машину у обочины дороги, я выбрался из нее. Я пошел вперед по дороге, а Клер продолжала просто сидеть в машине. Я находился недалеко от дома, возможно в десяти минутах ходьбы. Я то и дело оглядывался. Когда я свернул на Брук-роуд, машина Клер так и стояла у обочины дороги.

Я позвонил в полицию, и мы поехали назад в Мамлер. Я показал им место, где мы обнаружили телефон. Полицейские сфотографировали это место, аккуратно положили трубку в чистый пластиковый пакет, отметили место желтой оградительной лентой, а потом отвезли меня домой. Они не собирались сразу же прикасаться к телефону. Они сказали, что вначале требуется проверить его на отпечатки пальцев. Его поднимали с земли в резиновых перчатках, поэтому я не понимал, почему они не включили его на месте и не ответили на мои вопросы. В любом случае они, вероятно, и не собирались мне ничего говорить, нашли бы повод ничего мне не сообщать. Я мог бы поднять телефон и включить. Мне не требовалось звонить в полицию. Но я поступил правильно. И что я за это получил? Ничего. Полисмены сказали, что поставят меня в известность, как только смогут. Они дадут мне знать все, что выяснят. Они также обыщут всю прилегающую местность. Полиция прочесала кустарник и высокую траву, но ничего не нашла.

Я отправился домой, лег на кровать и позвонил Анне на мобильный. Я ничего не ждал, и ничего не получил. Телефон звонил и звонил. В комнату зашла мама и сказала, что ужин готов, потом села ко мне на кровать. Она нажала на отбой и положила руку мне на плечо. Я не пошевелился. Она провела рукой у меня по спине и по плечу. Я не пошевелился. Я не открыл глаз. Я не хотел снова плакать. Мама продолжала медленно и спокойно гладить меня по спине и плечу.

— Тебе следует что-нибудь съесть, — сказала она.

— Да, следует, — согласился я.

Я не пошевелился, и она не ушла. Мама так и сидела рядом со мной на кровати, легко проводя рукой по плечу так, как делала в детстве после того, как уложит меня спать. Мне хотелось бы, чтобы она осталась там навсегда, но вскоре я уснул.

Прошлое — река. Она течет. Она петляет, проходя сквозь мою память, пока не оказывается в настоящем. Она выглядит точно также, но все изменилось, и другие волны составляют ту же реку. Временами она замерзает, и течение словно останавливается, в другое время она несется на тебя сильным потоком, смывая все. Она постоянно движется, меняясь каждую секунду, нестабильная и непостоянная, как элементы в конце периодической системы, про которую говорил мистер Девон. Я хотел бы иметь над ней власть, контролировать ее, но то, что я хотел забыть, постоянно приносило назад, а то, что я хотел вспомнить, уплыло прочь. Река унесла письма, пришедшие обычной почтой и полученные по электронной, которые я выбросил и стер, и отрывки из тетрадей Анны.

Если бы я мог, то предпочел бы забыть все, полностью забыть Анну, но это означало бы стать совершенно другим человеком. Я бы с радостью им стал, поймите меня правильно, но знаю, что это невозможно. В некотором роде я и так уже изменился, я превращаюсь в человека, которым никогда не планировал быть, я меняюсь и двигаюсь вниз по течению, но все еще остаюсь самим собой.

* * *

На следующее утро Билли Годли ждал меня в школе. У него были новости. Это оказался не телефон Анны. Трубка принадлежала мистеру Готорну.

— Тебе следует кое-что знать до того, как все начнут об этом говорить, — заявил он.

Последний звонок мистера Готорна был адресован моей матери. Билли не собирался никому об этом рассказывать, но пройдет немного времени, и все и так узнают. В связи с этим телефонным звонком у меня в голове крутилось множество мыслей. Не думаю, что люди смогут придумать что-то, что уже не пришло мне в голову. Я не знал, бежать ли мне домой и сразу же задавать вопросы матери, или звонить отцу на работу и сообщать ему. Может, он уже в курсе. Вместо этого я подготовил себя к слухам и вопросам, но дожил до конца дня, не услышав ни единого. Никто ничего не сказал.

После школы я тут же пошел домой. На подъездной дорожке к дому, рядом с машиной отца, стоял полицейский автомобиль. Я надеялся, что ничего не пропустил. Зайдя в кухню, я увидел того же полисмена, который разговаривал со мной несколько месяцев назад. Он сидел в том же кресле. За столом сидел и мой отец, было очевидно, что они-только что начали беседу. Отец поднял голову, увидел меня и подал глазами знак: «Оставайся там». Поэтому я шагнул чуть в сторону от двери, заинтригованный происходящим. Я также чувствовал небольшое удовлетворение оттого, что теперь придется объясняться моей матери. Я никогда не думал, что она окажется замешанной во что-то противозаконное и вообще плохое. Я никогда не думал, что она окажется во что-то замешана. Я ожидал, что она рухнет перед полицейским без сознания или просто развалится на части из-за моральной и физической слабости. День получался неспокойным, все не шло гладко и без осложнений, как она привыкла, и с этой проблемой она не могла броситься к соседям, к которым всегда бегала за помощью. Удивительно, но истерики не было. Мать держала себя в руках, оставалась собранной и отвечала на вопросы полицейского прямо, и уверенным, спокойным голосом.

Мама сказала, что мистер Готорн ей звонил, что он был пьян и обращался к ней за помощью. Он хотел, чтобы она ему помогла, отвезла его назад в клинику.

— Моя жена организовала там ему лечение в первый раз, — пояснил отец. — Она тогда взяла всю организацию на себя. Можно сказать, что это был ее личный проект.

— А откуда он вам звонил?

— Он не сказал, где находится, — ответила мать. — Я сказала ему, что приеду за ним, но он отказывался объяснить, где он.

После этого мистер Готорн отправился в полицию и признался в убийстве.

Офицер закрыл блокнот и сказал, что у него больше нет вопросов.

«Спросите ее про ужин, спросите ее про ужин», — мысленно кричал я. Мне хотелось показать полицейскому, где мистер Готорн сидел и ел, но представитель власти закончил работу. Может, моя мать просто пыталась помочь. Может, мистер Готорн на самом деле был каким-то ее личным проектом. Насколько я знал, она никогда раньше не работала ни над какими проектами. Так мой отец сказал полиции, и я помнил, как он читал мне лекцию о необходимости говорить правду. Это вполне могла быть правда. Мне хотелось бы думать, что у моей матери больше ума, чем у тех, кто связывается с городским пьяницей — я имею в виду в сексуальном плане. Ведь она уже определенно связалась с ним каким-то другим образом. Но я не уверен, что у нее на самом деле столько ума.

Ожидание кита

Я чувствовал себя так, как вероятно чувствовал Иона перед тем, как его поглотил кит. На корабле, где он бежит от лица Господня, начинают случаться разные дурные вещи, и Иона знает, что он — причина всех бед. После того, как корабль попадает в великую бурю, Иона предлагает корабельщикам сбросить его в море, чтобы спасти корабль. «Тогда он сказал им: „возьмите меня и бросьте меня в море, и море утихнет для вас, ибо я знаю, что ради меня постигла вас эта великая буря“»[40]. После того, как его сбрасывают в море, где его проглатывает кит, буря прекращается, корабль и моряки опять оказываются в безопасности.

Я задумывался, не виноват ли я в происходящем точно также как Иона. Если я уеду, Карл вернется? Если я брошусь в реку, это вернет Анну? Они исчезли, и что случилось с нами, оставшимися? Если я уйду, все остальные окажутся в безопасности?

Бегство

Прозвенел последний звонок учебного года. Он звонил радостнее и приятнее, чем любой другой звонок. Школа наполнилась топотом бегущих ног. Все как можно быстрее неслись к своим шкафчикам, чтобы освободить их от вещей, покинуть здание школы и начать лето. Я не торопился. Я почти опасался каникул. Что я буду делать целый день, каждый день? Дней получалось слишком много, требовалось заполнить слишком много часов. Все это напоминало капкан, который только и ждет, чтобы захлопнуться, так зачем мне в него бежать? Я стоял перед своим шкафчиком и раздумывал, стоит ли брать домой несколько тетрадей и ручек. Там также лежала книга про Дайану Арбус[41], которую мистер Девон дал мне почитать сразу же после Рождества. Книга лежала в самой дальней части полки. Я выгреб все из шкафчика и направился в кабинет мистера Девона. В коридорах стояла тишина, практически все ушли, за исключением нескольких учителей, которые убирались в классах.

Мистер Девон был занят упаковкой коробок.

— Я ее не украл, — сказал я и протянул ему книгу.

— Ты ее прочитал?

— Думаю, да, — ответил я. — Она жила долго и счастливо.

— У тебя есть пара минут?

— У меня полно времени.

— Можешь помочь мне с этими коробками?

Мы вынесли примерно полдюжины коробок к его пикапу, а затем вернулись в класс.

— Не согласишься мне снова помочь с этим? — он кивнул на скульптуру в углу.

Я пожал плечами, а затем помог ему заново упаковать странное произведение искусства, потом мистер Девон сходил за тележкой, и мы выкатили скульптуру к пикапу.

— Что ты собираешься делать этим летом? — спросил мистер Девон, когда мы шли назад в здание.

— Понятия не имею. А вы?

— Отправляюсь в охотничий домик на Аляске. Никакого телевизора, никакого электричества, только я, несколько книг и много рыбы. Я надеюсь.

— А куда именно на Аляске?

— Место называется Слокум,