Ганс Гейнц Эверс

Любовь?


Ганс Гейнц Эверс. Любовь?

<p>Ганс Гейнц Эверс. Любовь?</p>

Дорогая Лили, помнишь ли ты, как однажды высмеяла меня? — Я просил тебя позволить поцеловать твои ноги. Ты ответила тогда:

— Ну тебя, Ганс, тебе вечно надо что-то особенное!

Ныне я и в самом деле пережил нечто особенное, и хочу рассказать тебе об этом.

Ты знаешь: летом я был в Висбадене. Там я познакомился с Паломитой — ты знаешь о ней по моим песням.

Она, дочь немецких родителей из Буэнос-Айреса, прибыла в Германию навестить своих родных. Ее двоюродный брат служит окружным судьей в Висбадене, там я ее и встретил. Ей было восемнадцать лет, она была гибкой и белокожей, такой же белокожей, как ты, Лили.

Однажды я принес супруге судьи цветы. Паломита была дома, на ней было светлое свободного покроя домашнее платье, украшенное пестрыми цветами. Фрау Клара распорядилась принести шампанское, мы пили его, заедая клубникой и куря сигареты. Фрау Клара болтала и смеялась, она сновала вокруг, она садилась на стул, глядела в окно — так живо и так деловито! Но Паломита не тронулась с места, не произнесла ни слова. Вытянув ноги, она сидела в шезлонге, подливала кофе в тончайший стакан и спокойно взирала на меня голубыми глазами. Когда фрау Клара вышла на несколько минут, я подошел к Паломите, взял ее за руку и поцеловал. Она спокойно отдалась поцелую.

Я не знаю, когда нам обоим стало понятно, что мы любим друг друга. Я приходил к ним каждый день после полудня, в четыре часа. В это время окружной судья отправлялся на службу, а оттуда всегда заходил в кафе пропустить стаканчик. Мы оставались совершенно одни вплоть до восьми часов. Сначала мы пили чай втроем, потом фрау Клара выходила и оставляла нас одних.

И всякий раз на одной и той же фразе: — Извините меня, но мне нужно к портнихе! Или же: — Извините, дети, сегодня фотограф обещал дать пробные отпечатки, и мне нужно забрать их... — Я не помню всего того, что ей нужно было забрать и принести — легкая улыбка, и она исчезала из дома.

Обычно мы стояли у окна и кивали ей на прощанье.

— Ведите себя прилично, детки, — кричала она нам, — мама быстро вернется.

Но она никогда не возвращалась ранее восьми.

Говорили мы очень мало, и Паломита, и я. Как истинная южанка, она была ленива и медлительна в каждом своем движении, но ее леность несла на себе печать божественного света, суверенности. Часто она приседала передо мной, упирала свои локти мне в колени, глядела на меня в упор, и тогда я гладил ее щеки или читал ей мои песни.

Или же она садилась за клавир и играла. Мягкая, насыщенная, трепещущая музыка. Я садился на корточки возле нее. Брал порой ее ножку, снимал туфлю и чулок и покрывал ее милую белую ножку жаркими поцелуями. Она находила это вполне нормальным, не видела в этом ничего «особенного», не то, что ты, Лили!

Мы оба любили друг друга, Паломита и я! И ее юная, ее восторженная первая любовь усыпляла меня, позволяла мне забыть все внешнее в этом прекрасном раю, тяжелые турецкие портьеры которого едва ли пропускали хоть один луч солнца.

Это было счастье, это счастье заключило меня, смеясь, в свои объятия. Я не писал тебе об этом, Лили? — Но разве я хоть раз писал тебе, когда был счастлив?..

Но моему приятелю я рассказывал про все это. Ты знаешь его: это изящный маленький Чарльз. Кому-нибудь я должен был рассказывать про это! Я даже взял его однажды с собой и привел на Шлоссенштрассе. Мы выпили вчетвером. Фрау Клара, Чарльз и мы двое — за нашу любовь! И Паломита обняла меня за шею:

— О, мой Ганс, как я люблю тебя!

...Только два месяца после этого она должна была возвратиться за океан. И поэтому она уговорила свою кузину, чтобы та избавила ее от всяких забав и забот, от партий в теннис, соревнований в беге, концертов и посещений театра. Она все время оставалась дома, одна...

Окружной судья удивлялся ее поведению и наконец пришел к выводу, что она, по всей видимости, страдает от несчастной любви.

Но любовь ее была счастливой.

18 июня я посетил ее в очередной раз. Фрау Клара уже ушла, и Паломита, как обычно, лежала на софе, вытянув ноги. Мы пожелали друг другу «доброго дня», поцеловались. Вдруг, когда моя рука скользнула по ее вискам, раздался слабый выдох и она, кажется, заснула. Я еще несколько раз провел рукой по ее лицу — действительно, она спала. Я не практиковал гипноз уже более двух лет, не практиковал после Мюнхена. Ты помнишь, Лили, там это было нашей ежедневной игрой!

Паломита спала. Я осторожно распустил ее волосы и погрузил лицо в эти мягкие локоны моей белокурой госпожи...

Тут раздался звонок. Вернулась фрау Клара. Сегодня она осталась с нами. И я гипнотизировал Паломиту все снова и снова — она была чудным медиумом. Она немедленно исполняла всякий приказ: декламировала, пела, играла — с ней можно было бы прекрасно выступать на сцене. Фрау Клара была в восторге...

На следующий день я пришел снова, и когда мы остались вдвоем — легкий нажим руки — «спи, милая!» — и она откинулась назад, заснула. Для меня это было неизвестным, неописуемо сладким чувством — держать ее спящую на руках.

Бездыханно, неподвижно лежала она. Я целовал ее локоны, ее глаза, губы, руки. И затем — о, я едва ли сознавал, что делаю! — я расстегнул ее платье и покрыл поцелуями ее белые груди.

И каждый день с тех пор я усыплял ее, если только мы оставались одни — каждый день.

Двадцать четвертого июня солнце так палило в небе, так палило. И в этот день моя кровь пульсировала и кипела как никогда. Я пришел к Паломите. Фрау Клара ушла, и она уснула на моих руках. Тогда произошло это. Я раздел ее, снял юбку и сорочку, я снял с нее все. Она не шевельнулась. И тогда я лишил ее невинности...

Она не сопротивлялась, ее глаза были закрыты. Только один слабый вскрик вышел из ее уст. Крик смертельно раненой лани, которую моя пуля настигла некогда на охоте в Красном бору.

С тех пор я редко видел Паломиту бодрствующей. Как только я приходил к ней, я усыплял ее. Двумя днями позднее я приказал ей:

— Ты слышишь меня, милая? Я хочу, чтобы сегодня ночью ты пустила меня к себе. Тебе нужно добиться, чтобы ключ от дома оказался в твоих руках до того, как ты уйдешь в свою спальню. Ты слышишь? — Сегодня ночью ты возьмешь ключ, привяжешь его на длинный шнур и спустишь в окно. Двери оставишь незапертыми. Оставь также свет в своей спальне, чтобы я видел, что ты ждешь меня. Ты слышишь, что я тебе говорю? Ты — все — это — должна — сделать!

Паломита дрожала, ее влажное тело трепетало в моих руках.

— Ты меня слышала? Ты сделаешь это?

Ее «да» казалось вынужденным.

Но я не придал этому значения. Около двенадцати часов я поспешил на Шлоссенштрассе. Я взглянул вверх — ее окна были освещены. Я перелез через решетку, перепрыгнул через палисадник. Из окна ее спальни свешивался ключ. Я рванул шнурок вниз, открыл дверь дома, поспешно поднялся на второй этаж. Дверь ее комнаты была не заперта, она сидела полуодетая на кровати.

Ее взгляд был странен: испуган и недоверчив сразу. Казалось, она видит грезы с открытыми глазами.

И словно для того, чтобы удержать сновидение, она закрыла глаза. Я быстро приблизился к ней, одно слово, одно дуновение уст: она спала.

Я же держал ее в моих руках, держал всю эту незабываемую ночь.

И следующую ночь, и ночь, следующую за следующей — тоже. И так одиннадцать баснословных, сказочных ночей...

Десятого августа она должна была уехать. Она должна была в Баден-Бадене встретить своих дядю и тетку, а затем вернуться вместе с ними. Оттуда — Геную, а из Генуи — на родину на «Альстере». Она не хотела, чтобы я проводил ее до Баден-Бадена, где она должна была провести еще два дня. Поэтому просил, умолял ее вернуться оттуда еще на один день, хотя бы на пару часов. Наконец, я внушил ей это во время гипноза. Она обещала мне.

О, как я боялся перед ее отъездом! Затем я остался один, один на один с самим собой, с моими ужасными мыслями!

Почти до семи утра я был у них. Затем я поспешил домой, принял ванну и переоделся. Она поехала около девяти часов, я провожал ее на вокзале с цветами.

— До скорого свидания завтра вечером! — кричала она.

Вот она уехала. Я попрощался с окружным судьей, его женой, слонялся по улицам.

И только тут началось это. Оно стесняло мне грудную клетку, сжимало мне горло. Обжигающими пальцами оно проникало мне в мозг, так что глаза мои пылали в глазницах. Оно пытало и мучило меня несказанно.

— Мой Бог! Мой Бог!

Я пытался успокоиться. Ну подумай только: ты — совесть!

Но ничего не получалось.

Мне необходимо было найти кого-нибудь, кто смог бы защитить меня от самого себя. Я вскочил на первые попавшиеся дрожки и поехал к Чарльзу.

Приятель был дома, слава Богу! — он еще лежал постели, я сел на ее край.

— Эх, милый, — окликнул он меня, — да ты выглядишь чертовски жалко! Что случилось?

— Я расскажу тебе все, мой друг, расскажу все! Ты ведь знаешь, что я люблю ее?

— Кого именно?

— Дурачина! — Паломиту!

— Хм... да, похоже на то!

— И ты ведь знаешь, что она меня любит?

— Хм... да, вполне возможно!

И тогда я рассказал ему все, все, безо всякой утайки. Рассказал, как я гипнотизировал ее, как я соблазнил ее во сне, как проводил с ней ночь за ночью.

Закончив, я уставился на него. Я словно ожидал, что он вынесет мне какой-то окончательный приговор.

Он прокашлялся. Затем — медленно:

— За это полагается — тюрьма!

— Тьфу, тюрьма — да мне плевать на это! Да ты забыл, милый, что все это сделал я, и что я — люблю ее! И потому за это мне полагается — безумие!

А затем я помчался из его комнаты домой! И пережил там пару часов, дорогая Лили, таких страшных, таких невыносимо страшных... — знаешь, Лили, я понял тогда, как себя чувствует убийца, когда до него доходит, что он совершил!

Около двух часов пришел Чарльз. Я заметил его только тогда, когда он положил мне на плечи руки.

— Пойдем со мной, — сказал он, — надо развеяться.

Он форменным образом выволок меня из дому. После полудня он взял меня с собой за город, а вечер мы провели в кабаре и в пивной.

Об «этом» он не сказал ни слова.

Он привел меня к себе домой и не отходил от меня до тех пор, пока я не лег в постель. Тогда он дал мне сильное снотворное. Он вышел только тогда, когда я заснул.

Когда я проснулся, он сидел на моей постели.

— Наконец-то! — сказал он. — Я жду уже битый час, когда ты изволишь проснуться! Слушай, — продолжал он, — я обдумал всю эту историю. У тебя есть только один выход! Сегодня вечером она возвращается сюда, не так ли? Ступай к ней и расскажи все!

Сначала я содрогнулся от этой мысли. Но потом почувствовал, что он прав.

— Ты это сделаешь? — спросил он.

Я обещал ему.

Около шести часов я был уже на Шлоссенштрассе; она уже вернулась и встретила меня горячими, пламенными поцелуями. Я с трудом вырвался из ее объятий.

— Паломита, оставь меня, мне надо кое-что сказать тебе!

— Так говори!

Но я не мог. Я, как сумасшедший, бегал по комнате и ничего не мог сказать, ни единого слова. Мои руки дрожали, я рылся в карманах. На письменном столе лежало письмо, я взял его, разорвал на клочки и засунул в карман. Я хватал карандаши, ручки и ломал на мелкие кусочки.

Паломита подошла ко мне:

— Мой юный друг!

Слезы брызнули из моих глаз, она собирала их поцелуями с моих щек, слезу за слезой. Но когда она попыталась поцеловать меня в губы, я оттолкнул ее.

— Оставь меня, ты не знаешь, кого ты целуешь! оставь меня — я хочу сказать тебе об этом... сказать все!

И, с закушенными губами, глядя в пол, я рассказал ей, что я сделал.

Я закончил, но не смел поднять на нее глаз.

Наконец, я осмелился взглянуть на нее...

И тут я увидел на ее губах улыбку, такую странную, такую удивительную... о, улыбку коварную, улыбку кокотки...

Я не задержался в комнате ни одной секунды.

Она кричала мне во след:

— Ганс! Любимый! Ганс!

Я едва слышал ее.

Дома меня ожидал Чарльз.

— Ну, как? — спросил он.

— Я сделал все, чего ты хотел, сказал ей все, все! Когда я закончил... она улыбалась!

— И ты?..

— Она улыбалась, говорю я тебе! И этой улыбкой онa сказала мне, что все знала, что обманула меня, так подло обманула и оболгала, как никогда ни одна женщина не обманывала мужчину!

Я сжал кулаки в карманах... И только теперь вытащил из них обрывки письма. Это был ее почерк. Я сел за стол и стал тщательно складывать конверт и вложенный в него лист бумаги.

Это было письмо Паломиты, адресованное фрау Кларе, письмо, отправленное вчера вечером из Баден-Бадена.

— Ты должен прочесть, дружище. Мы прочли вместе:


«Милая Клара,

я должна сообщить тебе приятную новость. Наконец-то это произошло! Когда я сегодня утром поздоровалась с дядей и теткой, мне пришлось спешно бежать вверх по лестнице: я почувствовала сильные боли. В своей комнате я обнаружила, что полна крови. Опасения последних дней, слава Богу, оказались напрасными! — Надеюсь, что сегодня утром твой муж ничего не заметил; Ганс ушел только в семь часов, и при этом дверь на лестницу ужасно заскрипела!

Когда я уеду, Клара, не думай обо мне плохо. Ты так верно помогала мне, и ты же так часто бранила меня! В самом деле, я была бесконечно легкомысленна и променяла свою юность и девичество на короткое счастье нескольких недель! Но я любила его так безмерно, так невыразимо! — Не сердись на меня, милая Клара!

До завтрашнего вечера.

Твоя Паломита.

P.S. Если увидишь Ганса, поцелуй его милые глаза!»


— Она очень любила тебя! — сказал мой друг. Я не помню, что ответил ему...

...Будь здорова, Лили!