/ Language: Русский / Genre:det_hard

Марш Турецкого

Фридрих Незнанский


Незнанский Фридрих

Марш Турецкого, или 50 шагов следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры РФ.

- Вопрос стоит так вы с нами или против нас?

Я привстал со своего места и спросил удивленно:

- Я не понимаю, Василий Васильевич. А разве я не с вами? Прокуратура частица партии, значит, я с вами!

Кассарин точно споткнулся. Лицо его помрачнело.

- Прокуратура это так, придаток. Что ваша прокуратура или Министерство юстиции стоят? Мы их создали, чтобы разгребать помойку. Я говорю с вами о КГБ, о нашей новой совершенной партии, которая наконец пришла к власти!

Я подумал, что у него не все дома, что передо мной пациент из Института Сербского, я их навидался достаточно на занятиях по судебной психиатрии у профессора Бобровой.

Кассарин досадливо мотнул головой и сказал вдруг совершенно иным, заземленным голосом:

- Может, я не ясно выражаюсь? Слишком высоким штилем? Хорошо, тогда оставим демагогию. Дадите согласие работать на КГБ? То есть на меня? Формальности я беру на себя… У вас открываются перспективы, о которых вы и мечтать не можете, работая в юстиции. У нас поездки и работа за границей, допуск к реальной власти и реальным ценностям. Я бы и сразу взял вас к себе, но не могу наша инструкция не позволяет. Мы должны присмотреться, проверить кадры в деле и только потом пригласить к себе. Я давно к вам приглядываюсь, просматривал ваше дело в спецотделе МГУ. Нам нужны интеллигентные люди, дураков и мужланов в органы мы сейчас не берем. Для меня интеллигентность не социальная принадлежность, а состояние души. Ну так как?

Я опешил, но на всякий случай спросил:

- Что я должен делать?

Кассарин сдержанно улыбнулся.

- Я руковожу операцией "Экспорт". Слышали о такой?

Я пожал плечами.

- Мы перелопачиваем Внешторг, все торговые представительства за границей. Пока сын Брежнева руководил внешнеторговыми операциями, он внедрил в наши подразделения отъявленных негодяев. Они заботились лишь о себе. Что им до родины, до интересов народа и государства! Дошло до сделок с американскими, канадскими, японскими и иными фирмами. Большие деньги, миллионы в валюте, ушли из казны… Мы пока не хотели бы забирать дело Ракитина у прокуратуры. Но знать обо всем, что делается, я должен. Другое дело, если этот случай примет иной оборот наметится смычка с заграницей… Тогда я заберу дело к себе…

- Василий Васильевич, а почему бы вам напрямую не поговорить обо всем этом с Меркуловым?

- Меркулов работает только на ЦК, он и слышать не хочет о контакте с нами. У него уже был конфликт с КГБ-центром по другому делу, и административный отдел партии поддержал его, а не нас.

- Так что я должен делать конкретно, Василий Васильевич?

- Прежде всего, вы должны сказать два слова: "Да, согласен". Во-вторых, оформить подписку… И в-третьих, отвечать правдиво на все вопросы и информировать меня о следствии по делу Ракитина…

Я выдавил из себя:

- Я согласен…

Кассарин достал из внутреннего кармана своего дымчатого пиджака листок и положил его на краешек стола.

ПОДПИСКА

Я, Турецкий Александр Борисович, 1957 года рождения, уроженец города Москвы, исходя из высших интересов советского государства, добровольно соглашаюсь работать на органы советской государственной безопасности и выполнять только личные инструкции начальника отдела 3-го Главного управления "Т" КГБ СССР генерал-майора госбезопасности тов. Кассарина В. В. Мне разъяснено, что в случае разглашения государственной тайны и сокрытия сведений, имеющих государственное значение, я могу быть привлечен к уголовной ответственности по ст. 64 УК РСФСР вплоть до высшей меры наказания расстрела.

А. Турецкий

г. Москва, 23 ноября 1982 г.

Я вытащил самописку и подписал смертный приговор. Ведь я собирался "разгласить" все это Меркулову при первом же удобном случае. Кроме того, меня уже можно было ставить к стенке также и за "сокрытие", потому что на вопрос Кассарина: "Нашли ли вы дубликаты бумаг Ракитина?" я ответил: "Нет, не нашли".

Не знаю, поверил он мне или нет, но взял подписку и, свернув ее, положил во внутренний карман. Как ни странно, я почувствовал облегчение. То есть я вошел в роль доносчика и предателя. На самом же деле я был двойным агентом, Джеймсом Бондом. Одним из моих "хозяев" был вот этот гэбэшный генерал. Другим… Кто был другим? Меркулов? Я сам? Но это уже было неважно. Я положил ногу на ногу и с бодростью в голосе, на какую только был способен, спросил:

- Значит, вы подсаживаете меня к Меркулову?

- Я не ошибся в вас. Вы умница, серьезно сказал Кассарин. Именно так. Размотайте его любой ценой. Я должен знать все новости. Если вы справитесь с этим заданием, скажете, где дубликат записей Ракитина и все остальное, будет хорошо и вам и мне.

- Вы получите звание Героя, а я орден Красного Знамени, выпалил я и удивился своей наглости.

- Вы недалеки от истины! Кассарин ухмыльнулся и не отвел взгляда.

- Василий Васильевич, а вы даете гарантии, что у меня не будет неприятностей в прокуратуре?

- Даю.

- Какие?

- Мое честное слово. Честное слово генерала КГБ.

Я поднял брови, словно паяц в одноименной опере Леонкавалло.

- Есть у вас, Александр Борисович, другой выход? вкрадчиво спросил Кассарин.

…Я приоткрыл дверь в спальню мама сидела на стуле около низкого столика, на котором стояла пишущая машинка со вставленным в нее листом бумаги. Мама подняла голову и прошептала:

- Они ушли?

- Да, ответил я тоже почему-то шепотом.

Мама вскочила со стула, открыла платяной шкаф, вытащила пакет с чулками, вынула из него картонку с намотанными на нее колготками.

- Мам, ты что?

Мать запустила руку внутрь колготок и вытащила оттуда конверт. Ничего не говоря, она быстро подошла ко мне и сунула конверт во внутренний карман моего пиджака. Потом положила колготки обратно в пакет и швырнула их в шкаф.

- Мама, что с тобой?

- Сашенька, сыночек, я сегодня сыграла самую трудную роль в моей жизни. Я знаю, что он мне поверил. Как ты думаешь, поверил?

- Да о чем ты, мама?

- Ничего не спрашивай, сыночек, прочти это и… делай, что хочешь храни или выброси, лучше сожги. По-моему, Павел вернулся лифт пришел. Больше ни слова…

В коридоре раздалось: "Отговорила роща золота-а-я…".

- Паша, первый час ночи, тише!

- Почему "тише", отчего "тише"? Сашок, иди сюда, пропустим еще по маленькой. За такое знакомство не грех по лишней пропустить! Такой человек этот Василий колосс! Теперь тебе дорога открыта в высшие сферы! Сатин протянул мне рюмку, я пить не стал и осторожно поставил рюмку на стол. Отчим выпил, ложкой зачерпнул икры, закусил и громко рыгнул…

Я дождался, пока в квартире стало тихо, и пошел в туалет. Закрыл унитаз крышкой, сел на него и вытащил конверт.

"Моя единственная любовь, моя Леночка. Сынок мой Сашенька.

Никогда вы мне не простите того, что я собираюсь над собой сделать. Леночка моя, жизнь моя. Знай одно если останусь в живых, тебе будет еще хуже. И нашему сыну никогда не смыть позора отца. Я ничего не могу доказать у меня один путь. Пусть наш сын никогда не узнает правды. Об одном прошу если услышишь имя КАССАРИНА ВАСИЛИЯ беги от него, спрячься. И спрячь Сашеньку. Кассарин подлец и убийца. Только что я узнал самое страшное: мой друг Василий Кассарин работает на органы безопасности! А ведь я, дурак, делился с ним самым сокровенным, как с родным братом. Теперь до меня дошел весь ужас происшедшего: арест всей нашей университетской группы солидаристов, организации, поставившей цель бороться за духовное возрождение России, дело рук аспиранта Кассарина, а следовательно, и моих рук дело, как невольного сообщника этого душегуба! Как мне смыть этот позор? Как доказать друзьям свою неумышленность в их аресте, осуждении или даже смерти?! Путей я не вижу это невозможно!

За мной сейчас тоже придут. Но не ареста и суда я страшусь. Страшусь я презрения друзей своих, и горько умирать с мыслью, что зло так сильно, зло останется безнаказанным. Кто отомстит за меня?

Прощайте, дорогие. Простите, если сможете. Спасибо тебе, Лена, за любовь, за все.

Ваш Борис."

Сначала мне это показалось плохой шуткой, как будто я уже десятками такие штуки читал в художественной литературе. Я перечитывал письмо второй, третий… десятый раз, пока, наконец, до меня дошел смысл написанного. Я посмотрел на конверт почтовый штемпель Архангельска, 21 ноября 1962 года. Двадцать лет назад. Как раз годовщина…

Совершенно секретно

Начальнику Отдела особых расследований

генерал- майору госбезопасности

тов. Кассарину В. В.

СПЕЦДОНЕСЕНИЕ

В течение сегодняшнего дня мы продолжали наружное наблюдение за следователем Мосгорпрокуратуры К. Меркуловым и его помощником А. Турецким.

Оба прибыли в прокуратуру к 9 часам и до обеда находились в помещении следственной части.

В 13 часов 01 минуту Меркулов и Турецкий на автомашине "Москвич" МЛС 48-33 направились в Лианозово, на черный рынок запчастей для автомобилей. Однако в пути следования они изменили маршрут и прибыли в Южный порт.

В 13.38 Меркулов и другие вошли в автокомбинат, и вскоре автомобиль МЛС 48-33 был поставлен на обслуживание.

Однако, как выяснилось, Меркулов и Турецкий обманным путем скрылись с территории автокомбината и отбыли в неизвестном направлении. С этого момента слежка за Меркуловым и Турецким прекращается по не зависящим от нас обстоятельствам.

Начальник 5-го отделения

майор госбезопасности П. Смолярчук

24 ноября 1982 года

…Было это 7 марта 1982 года. Извилистой дорогой из Берна в Люцерн шел бронированный автофургон. Вез фургончик ни много ни мало тридцать миллионов долларов, предназначавшихся одной иностранной компартии. Фактический отправитель ЦК КПСС, фиктивный подставная фирма "Контекса".

Водитель и два сопровождающих сразу не заметили, что узкая дорога была перекрыта: поперек стояла машина, сверкала огнями, вокруг люди в форме, то ли полицейские, то ли пограничники. Водитель попытался было объяснить, что документы у них в порядке, но не успел справа и слева на них были направлены дула автоматов. Один из "полицейских" ухмыльнулся:

- Спокойно, парни. Пропуск нам не нужен. Открывай двери! Где ключи?

Шофер выругался по-русски, сопровождающие молчали. Тогда "полицейские" применили способ, который заставил водителя заговорить. Двоих уже связанных охранников они облили бензином из принесенной канистры, поднесли зажигалку к одному из них:

- Не назовешь код, чтобы открыть дверцы, твои друзья вспыхнут, как факел!

Пришлось отдать ключи и рассекретить систему защиты. Мешки с долларами перекочевали в "полицейский" автомобиль. Через двадцать пять минут на место происшествия прибыли настоящие швейцарские полицейские, но следы бандитов затерялись где-то на горной тропе…

…Год тому назад КГБ наметил операцию по захвату помещения одной из компаний по охране ценностей в Лондоне с целью дестабилизации мирового рынка путем изъятия большого количества золота из оборота. Акция была проведена успешно четыре бандита похитили золотые слитки весом в три тонны и два мешочка с бриллиантами южноафриканского происхождения. Они связали охранников и заткнули им рты кляпами. И тогда применялся тот же метод подавления воли к сопротивлению: они облили двух сторожей бензином и завладели ключами от сейфов… Однако в советскую казну сворованные ценности не поступили… Контролировать эту операцию должен был Кассарин. Но он доложил, что операция была проведена неизвестными лицами без его ведома.

Убитый недавно Виктор Ракитин, за бумагами которого так охотился Кассарин, настаивал на расследовании этих двух дел, обращая внимание руководства на факт присутствия Кассарина за границей в это время и идентичности методов ограбления. Более того, один из советских агентов, пытавшийся сообщить что-то о странном поведении генерала КГБ, погиб в автокатастрофе. Но дело замяли.

Замяли еще одно дело, уже в Москве, напрямую ведшее к Кассарину. При покупке им через подставных лиц лазерного гироскопа американской фирмы "Ханивелл" советский банк частями высылал валюту через нью-йоркские банки. Одна сумма пятьдесят тысяч долларов ошибочно была выслана дважды. Дважды в ее получении расписался в Нью-Йорке Кассарин… Через год инспекцией этот факт был обнаружен. Кассарин вывернулся, заявив, что вторую сумму передал в качестве взятки посреднику…

И вот уже совсем недавно случилась такая история. Многие годы генерал Цапко находился в закодированной переписке со своим другом последним из могикан берзинской гвардии, Андреем Емельяновичем Зотовым, по кличке Сатурн. Он был резидентом КГБ в Западной Европе и последние годы работал непосредственно на Кассарина. Недавно Сатурн скоропостижно скончался в Цюрихе. Все ценности из его личного бокса в цюрихском банке Роентген исчезли. Предполагаемая сумма похищенного около пяти миллионов рублей, предназначавшаяся для оплаты содержания резидентуры в Австрии и Швейцарии. Можно было предположить, что старик Зотов покинул этот мир по естественной причине, от инфаркта, как и было установлено швейцарскими врачами. Но одно обстоятельство смущало старого генерала: время смерти Зотова совпало с пребыванием Кассарина в Австрии. А оттуда до Цюриха рукой подать.

- Вот я вам тут, ребята, обратился к нам с Меркуловым генерал Цапко, как бы набросал дров, а ваше дело, товарищи прокуроры, сложить из них поленницу, да так, чтоб она не развалилась как бы. И тут, господа хорошие, я вам помочь как бы совсем ничем не могу. Вот поговорите с Витиным другом полковником из КГБ Пономаревым. Он эту ихнюю кухню как бы лучше меня знает. Может, чего посоветует…

…Мы распрощались с генералом, на рысях добежали до платформы и втиснулись в переполненную электричку.

Через полчаса мы уже были на Павелецком вокзале. Меркулов раздобыл "левака" умчал за своей Лелей в больницу на ободранном микроавтобусе.

Я спустился в метро и поехал домой.

Идя по Арбатской площади, я думал о перипетиях нашего дела, вдыхал холодный воздух, созерцал толпу. Вечер, похоже, будет отличный я проведу его с Ритой. Выпьем по бокалу вина, сходим в кинишко…

Я пересек переулок Аксакова, бросил на тротуар окурок, распахнул двери, вошел в подъезд…

Что- то резко хлестнуло меня по глазам, я мгновенно перестал что-либо видеть; множество каменных рук взяли меня за плечи, бока, шею, рот заволокло непонятной сладкой массой. Я судорожно пытался вдохнуть в себя воздух, пропитанный запахом суррогатного кофе. С космической скоростью замелькали кадры фильма заседание комиссии по распределению молодых специалистов, беззвучные рукоплескания огромного зала и я на пьедестале почета, награждаемый за выигрыш первенства университета по самбо, мое грехопадение со школьной учительницей по физкультуре, и уже совсем из далеких галактик донеслось: "Через черточку пишутся частицы ТО, ЛИБО, НИБУДЬ, КОЕ, ТАКИ, КА…"

Все вокруг изменилось. Мир стал розово-туманным. Туман закручивался в конус и устремлялся в высоту бесконечного купола. Неземной розовый свет струился с небес и звучал печальной мелодией одной минорной ноты, как безысходный стон затерянного в тумане маяка. Тела у меня больше не было, в потусторонний мир переселялась только одинокая душа Александра Турецкого. Без удивления я увидел склонившегося ко мне ангела, но его личико носило такое страдальческое выражение, что вынести это было невозможно, и я снова закрыл глаза.

Я очнулся от невыносимого холода, скрюченный в неестественной позе, с пересохшим горлом. Голова гудела, как от удара доской по уху. Надо мной под облупленным куполом нелепой арки болталась на сквозняке голая лампочка, стены были покрыты трещинами и плесенью. Я перекатился на бок и увидел девочку лет десяти, сидевшую на голом цементном полу, растрескавшемся и грязном. Она тоже дрожала от холода, обхватив руками колени и уставившись на меня своими большими синими глазами. Я спросил:

- Ты кто?

Девочка не ответила, и я заорал:

- Ты меня слышишь, девочка?

Она опять промолчала, только недоумение появилось на ее хорошеньком лице. Матерь Божия! До меня дошло, что из моего горла не исходило ни малейшего звука! Я старался прокашляться, но вместо кашля изо рта клубами пара вырывалось беззвучное дыхание. Безнадежность ситуации заставила логически вдуматься в происходящее. На меня напали с целью ограбления и бросили в заброшенной церкви. От холода у меня перестали работать голосовые связки. Ну, это не смертельно. Это пройдет. А может, я еще и оглох? с ужасом подумал я и в опровержение этой мысли ясно услышал:

- Турецкий, ты немой?

Собравши все силы, чтобы не вскочить и не завыть от отчаяния и непонимания что? зачем? кто? страшным шепотом я прошипел:

- Ты-ы-ы кто-о-о-о?

- Лида Меркулова.

Я готов был снова впасть в беспамятство. И чтобы этого не случилось, я заставил себя подняться и прислониться к покрытой слизью стене. Помещение бешено завертелось перед глазами и стремительно начал падать потолок. Я повернулся лицом к стене, и меня начало сразу же тошнить чем-то мерзким, зеленым и горьким. Ощущая себя полным ничтожеством от стыда и конвульсий, я изо всех сил все же понуждал себя выворачиваться наизнанку, инстинктивно, по-звериному, спасая свою плоть. Наконец все было кончено. Я стал, все еще вцепившись руками в скользкую стенку, покрытый обильным потом, и старался найти носовой платок. Карманы были пусты. Не было кошелька, удостоверения, ключей. Из уголка кармана куртки я извлек щепотку трухи из табака и семечек. Как по палубе корабля, широко расставляя ноги, я с трудом дошел до двери и, открыв ее, очутился в кромешной мгле. Нащупал какой-то заснеженный выступ, набрав пригоршню снега, протер лицо и руки. В узкой полоске света от приоткрывшейся двери показалась тоненькая фигурка Лидочки.

- Ты дочка Константина Дмитриевича? прошипел я.

- Да. Только он мне не родной папа. Но я его называю папой. И мы теперь все согласились считать, что он мне родной, вдруг неожиданно быстро-быстро заговорила она, и мама моя сегодня должна из больницы приехать, и они там, наверное, с ума сошли, думают, что я пропала. Она дрожала от холода и шмыгала носом изо всех сил. Я почувствовал резкий запах бензина, исходящий от ее цигейковой шубки.

- Почему от тебя так пахнет бензином?

Своим зловещим шепотом я напомнил себе серого волка, собирающегося сожрать Красную Шапочку в дремучем лесу. Лидочка вдруг заплакала.

- Пойдем скорее отсюда, Турецкий, пока они не вернулись, она размазывала слезы и сопли по хорошенькому личику. Я вытер ей лицо вязаным шарфом, затянул вокруг мехового воротника.

- Кто "они"?

- Кто нас похитил…

Лидочка успокоилась и стала тянуть меня за руку в непроглядную тьму. Мне оставалось только подчиниться. Все равно ничего не было видно и не имело ни малейшего значения, в какую сторону двигаться. По лицу хлестали мокрые ветки, мы увертывались от деревьев, перепрыгивали через невесть откуда выскакивавшие пни. Я оглянулся метрах в пятидесяти наша обитель тускло мерцала пустыми глазами оконных проемов. Успела мелькнуть мысль: "Если там есть электричество, то…" и я с размаху налетел на что-то огромное и очень острое. Забор из колючей проволоки. Осторожно перебирая по проволоке руками, мы двигались вдоль забора. Вдали показался свет фонаря. Идти стало легче. Мы уже не держались за проволоку, а только друг за друга. Деревья расступились, впереди, под фонарем, мы увидели фанерный щит с надписью:

ОХРАНЯЕМЫЙ ОБЪЕКТ ПРОХОД КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕН

НАРУШИТЕЛИКАРАЮТСЯПОЗАКОН

Вокруг фонарного столба валялись разбитые бутылки, пожухлые газеты, консервные банки. Какой-то зверек вроде белки мелькнул между кустами, взлетел на дерево, глянул вниз, испугался и исчез. Господи! Где же это мы? Я поднял бутылку из-под пива и с трудом разобрал: "Калининский пивоваренный завод". В Калининской области мы, что ли? Мы продолжали двигаться вдоль забора. Время от времени я наклонялся, чтобы прочитать название газеты, это были все обрывки "Правды". А вот что-то незнакомое "По ленинскому пути", орган Солнечногорского райкома КПСС и так далее. Это уже легче. Лидочка нашла школьную тетрадку "Ученика 6-го класса школы № 2 гор. Солнечногорска Слепугина Альфреда". Значит, Солнечногорск. Октябрьская железная дорога. Только где она сама, эта дорога?

Мы все шли и шли, наверно, целый час. Лидочка сказала:

- Там поезд, и указала мокрой варежкой вперед.

Я ничего не слышал, вероятно, все-таки оглох немножко.

Действительно, вскоре мы вышли на проселочную дорогу, которая привела нас к железнодорожному полотну. Минут двадцать мы шли по шпалам, потом еще минут двадцать ждали электричку в здании вокзала. Билеты было покупать не на что, и я всю дорогу следил не покажется ли контролер: уж очень не хотелось топать на полпути в милицию. Лида в пути старалась пробудить к жизни мои речевые способности, используя ей одной известный метод гипноза. И когда через час мы подъезжали к Москве, я уже мог извлечь из себя кое-какие петушиные ноты.

Часы Ленинградского вокзала показывали ровно полночь, когда мы, отстояв полчаса в очереди, садились в такси в городском транспорте ехать без билета в это время суток было невозможно…

Я думал, что Меркулов разнесет дверь на куски или сорвет ее с петель от волнения он не мог справиться с замком.

- Константин… Дмитриевич… Заплатите… пожалуйста… за… такси… выдавил я из себя.

Меркулов обвел нас безумным взглядом старого мельника и закрыл лицо руками.

Меркулов встретился с полковником Пономаревым ранним утром на Ленинских горах. Было довольно прохладно около нуля. И хотя сильный ветер уже приутих, моросил холодный дождь и серая гладь Москвы-реки подернулась серебряной рябью.

- Валерий Сергеевич? окликнул Меркулов плотного мужчину в кожаном коричневом пальто и кожаной коричневой шляпе.

- Константин Дмитриевич? улыбнулся Пономарев, рассматривая следователя внимательными светлыми глазами. Прошу извинить, что заставил вас тащиться в такую даль. Но здесь два преимущества: мне близко от дома, вам подальше от нашей конторы. Знаете, неважно себя чувствую. Слабость, одышка, высокое давление… На службе не был целую неделю. Мне "дед" Цапко про ваши дела рассказал. Одним словом, как вы?

- Я-то? попытался отшутиться Меркулов. На пятерку с плюсом!

- Ну-ну, с сомнением сказал Пономарев, этой бодрости, я чувствую, добавил вам наш общий знакомый… Василий Васильевич Кассарин.

- О нем мне бы и хотелось потолковать.

- Ну что ж, сказал Пономарев, понимаю, давайте поговорим.

- Я уверен, что вот-вот схвачу за руку Кассарина. Верю в успех и хочу, чтобы вы, Валерий Сергеевич, мне помогли. Ведь речь идет не о том, как навредить Комитету госбезопасности, а о том, как изъять врага…

- Можно вопрос? Вы уверены, что у вас есть стопроцентные доказательства против Кассарина?

- Полагаю, что да.

- М-м-м… Так вы думаете, что знаете Кассарина, его прошлое и настоящее?

- Полагаю. А разве не видно было, что Кассарин враг! Враг нашей советской системы.

- Не скажите. Кассарин отличный работник, почти гений разведки. А то, что он манипулирует ценностями, так это не важно. Это даже правомерно! Начальник такого отдела в таком управлении, как управление "Т", все может! Формально, конечно, над ним стоит начальник главка и один из замов председателя. Но на самом деле… он бесконтролен. Цинев и Серебровский его личные друзья. И кто знает, может, они "пасутся" у Кассарина. У него "зеленка", то есть особый пропуск. Это дает право летать на Запад: Вена, Париж, Лондон. У него и "вездеход" другой особый пропуск, подписанный генсеком партии и председателем Комитета. А это тоже нечто! Обладатель этого документа у нас может все, что угодно. И чек на миллион подписать, и убить, если нужно!

- Я понял, жестко сказал Меркулов, выходит, с него даже спросить нельзя?! Так?

- Не совсем. Хоть Кассарин и один из столпов советской разведки, знаток внутренних дел и еще больше международных и надо быть с ним предельно осторожным, но и его можно припечатать к стене.

- Как? Меркулов недоверчиво поджал губы. Вы же утверждаете, что коллегия КГБ не нашла за ним вины и освободила от ответственности.

- Примите один совет, сказал полковник Пономарев, грустно улыбаясь, еще будучи председателем КГБ, Юрий Владимирович ввел новое правило. Чтобы исключить круговую поруку и боязнь получить ярлык этой неавторизованной активности, Андропов приказал повесить в вестибюле нашего основного здания КГБ в Кунцево особый почтовый ящик. Любой сотрудник органов может подойти к этому ящику и опустить письмо. В письме можно даже указать, что-де мой начальник генерал такой-то американский шпион! Каждый час происходит выемка и содержимое ящика кладется на стол Андропова.

- Теперь Федорчука, уточнил Меркулов.

- Теперь Чебрикова. Вчера подписан указ о переводе Федорчука в МВД, а новым председателем КГБ утвержден Виктор Михайлович Чебриков, Щелокова с Чурбановым поперли, и слава богу, они столько дров наломали, столько у государства перекрали… Решается вопрос об их аресте… Да, так вот, Константин Дмитриевич, ключи от этого самого ящика только у двух помощников председателя, больше доступа к ящику никто не имеет.

- Понятно, сказал Меркулов, глядя на панораму Москвы, вы советуете мне положить письмо на имя Чебрикова в этот ящик?

- Именно, кивнул Пономарев, если хотите, отдайте письмо мне, я найду способ вложить его в этот ящик.

- И что дальше?

- Дальше вас пригласит к себе Виктор Михайлович. Вы расскажете все о злоупотреблениях генерал-майора Кассарина, приведете доводы… И я думаю, я даже уверен, последуют оргвыводы. Кассарин будет отстранен от должности, и не исключено, что руководство КГБ даст санкцию на его арест и он как миленький пойдет под трибунал. Так что, Константин Дмитриевич, как говорится, зло будет наказано, и добро восторжествует…

- Хорошо, задумчиво произнес Меркулов, так мы и сделаем, Валерий Сергеевич. Когда вам можно будет подвезти мое заявление?

- В любое время, адрес вы знаете… Прощайте, Константин Дмитриевич, вернее, до свидания…

Совершенно секретно

Начальнику Отдела особых расследований

генерал- майору госбезопасности

тов. Кассарину В. В.

СПЕЦДОНЕСЕНИЕ

Сегодня на Ленинских горах нам удалось записать разговор между следователем Меркуловым К. Д. и сотрудником 1-го Главного управления КГБ СССР Пономаревым В. С.

Полковник Пономарев посоветовал Меркулову добиться личного приема у генерал-полковника Чебрикова В. М. Он рекомендовал воспользоваться почтовым ящиком для направления корреспонденции лично председателю КГБ. И, судя по реакции Меркулова, последний просил Пономарева завтра в течение дня передать его письмо тов. Чебрикову.

Сегодня были вмонтированы "маячки" (электронные подслушивающие устройства) в панель и багажник автомобилей "Лада" МКЦ 14-77, принадлежащей гр-ке Счастливой М. Н., и "Волга" МОС 88-69, прикрепленной на ноябрь к следователю Меркулову К. Д. (Данная техника позволяет нашей спецмашине держать в поле зрения любое передвижение вышеуказанных автомобилей.)

Произведенное наблюдение показало, что автомобиль "Лада" МКЦ 14-77 тронулся от дома 48 по Фрунзенской набережной и прибыл на Люсиновскую улицу в 11 часов 30 минут. В течение получаса машина делала круги вокруг больницы № 35,а затем пошла к Даниловской площади, курсируя по прилегающим улицам с односторонним движением в направлении, противоположном установленному. В 14.30 "Лада" вернулась к месту постоянной стоянки на Фрунзенской набережной.

Магнитофонная запись прослушивания прилагается.

Начальник 5-го отделения

майор госбезопасности П. Смолярчук

25 ноября 1982 года

Не успел Меркулов вернуться в наш кабинет (я уже сидел на столе с безмятежным лицом), как в кабинет заглянул кудрявый Гарик:

- За вами машина пришла, Константин Дмитриевич!

Я попытался было объясниться, но черта с два! Меркулов уже несся прыжками по лестнице. Тогда я закричал ему в самое ухо:

- Я не могу ехать, Костя!

Меркулов остановился:

- То есть как это?!

- По личным соображениям.

Меркулов повернулся, толкнул дверь, и мы увидели, как с другой стороны улицы, приветливо помахивая нам рукой, бежала Рита.

Шофер черного лимузина, молодой здоровый дядька, уже услужливо распахнул перед нами дверцы. Меркулов щелкнул досадливо пальцами и сказал водителю:

- С нами еще вот эта дама поедет…

Тот безразлично пожал плечами ему-то что? и сел за руль. Меркулов сел на переднее сиденье, мы с Ритой сзади.

- Риточка, я постараюсь Сашу быстро отпустить…

- А я ничего, я подожду, Костя, похлопала Рита длинными синими ресницами.

Я взял ее руку в свои ладони…

Не успел шофер как следует затормозить, Меркулов уже выскакивал из автомобиля, крепко держа свой довольно-таки потрепанный портфель. Мне показалось, что как-то чересчур темно было на вилле нового главного чекиста, но Меркулов уже шагал семимильными шагами к дому, слабо просвечивающему огнями сквозь негустой сосновый бор.

Я зашагал за ним и вдруг отчетливо понял, что дело плохо.

- С-а-а-ша-а-а! Это кричала Рита.

Я обернулся и с этого мгновения течение жизни вошло в другое русло. Повернуло вспять. Понеслось скачками. Когда я стараюсь вспомнить последовательность происшедшего, я каждый раз путаюсь. Как будто я смотрю в детский калейдоскоп и яркая мозаика разноцветных стеклышек при каждом встряхивании ложится новым рисунком. Я бежал к Рите. Время замедлилось. Нет, наоборот бешено помчалось вперед. Я бежал и бежал, и я знал, что я никогда до нее не добегу. Вот осталось до нее полшага, и я застыл приподнятым над землей в воздухе, потому что увидел, как Рита, обняв ствол сосны, медленно опускается на землю. И тогда я услышал автоматную очередь. То есть я тогда понял, что была автоматная очередь. Потому что стреляли сразу, как только я обернулся на Ритин крик. Я начал стремительно падать с неимоверной высоты, и это продолжалось очень долго, так как я успел увидеть на земле прямо подо мной раскрытую Ритину сумку и связку ключей чуть в стороне. И все погасло…

…Я лежал неподвижно на земле, прижимаясь щекой к Ритиной холодной щеке, вцепившись сведенными судорогой пальцами в мерзлую почву, и смотрел в ее стеклянные глаза. А кругом не было места движению жизни, кругом был проклятый мир, где мертвые становятся мертвыми навсегда. И тут я увидел светящийся циферблат часов на своей руке была двадцать одна минута седьмого. Я с трудом поднялся на колени и огляделся в нескольких шагах от меня, нескладно привалившись к дереву, сидел Меркулов. Глаза у него были закрыты, а вместо рта зияла черная дыра. Сведенными пальцами он сжимал оторванную ручку от портфеля.

…Они нагнали меня в том месте, где от Богородского шоссе отделилась вправо безымянная дорога. Не больше километра оставалось до поворота в Олений тупик. Только бы успеть… Я взглядывал в зеркало желтые точки фар неумолимо приближались. Судорожно, до боли в кистях рук, я вцепился в руль и выжал акселератор до пола. Стрелка спидометра скакнула к отметке "140". Машина мне больше не повиновалась я не справлялся с управлением и думал со страхом: только бы не свалиться вниз с каменистой кручи… Через несколько секунд стало ясно, что мне от них не уйти. Я сбросил скорость, в глаза ударил отраженный в зеркальце свет фар. Дернул ручку двери. Изо всех сил нажав правой ногой на тормоз, я левой вышиб дверь. В раздирающем душу визге тормозов я не услышал удара, но мне показалось, что голова моя отделилась от туловища от страшного толчка. Я вывалился наружу, покатился по бетонному покрытию дороги. Черный капот "Волги", с хрустом сминая гармошкой багажник "Лады", встал дыбом. Я с размаху вломился в придорожный столб, взвыв от боли. И через секунду забыл о ней. Я забыл о боли, увидев над собой искаженное гримасой лицо Кассарина.

- Где документы? прохрипел он. Сейчас он был похож уже не на крысу, а на шакала. И он нацелился из непомерно длинного пистолета прямо мне в лоб. Мне захотелось жалобно заплакать от бессилия. Я валялся на земле, изодранный, неподвижный, а он целился мне прямо в лоб… И вдруг с грохотом и звоном, будто свалилась новогодняя елка, посыпались стекла чудом державшееся разбитое лобовое стекло "Волги" разлетелось на тысячу кусков. Кассарин дернулся мгновенный поворот головы назад от неожиданности, и я ударил его ногами по коленям, вложив в этот удар все силы и умение самбиста. Кассарин согнулся, но успел выстрелить вбок, рядом, и я уже висел на нем, не давая ему стрелять в меня. А он все-таки стрелял, не целясь, попадая куда-то в металл. Воздух наполнился сильным запахом бензина. Я его толкнул от себя ударил ногой по руке и сразу же ребром ладони по шее. Неестественно закинув голову назад, Кассарин повалился на смятый капот "Волги".

Я перевел дух. Проверил что с пленками. Они были целы, эти две кассеты, плотно вжавшиеся в карманы джинсов. Я заглянул внутрь автомобиля там с залитым кровью лицом сидел Шакун. Я выдернул из скрюченной руки Кассарина пистолет и швырнул его вниз с кручи, приложил ухо к его груди он был жив.

Я сел в машину, повернул ключ зажигания, нажал педаль газа. Мотор взревел, сопровождал этот рев сильный незнакомый стук. Выжал сцепление, включил первую передачу, еще раз нажал на газ, и в "Ладе" что-то треснуло, завизжало, но она уже катилась, вихляя, кренясь на правый бок и громко стреляя глушителем…

Дотащившись до поворота на Аленину улицу, я притормозил и посмотрел назад. Сначала я подумал, что ошибся, что мне только показалось, но потом я понял, что желтые фары больше не стояли на месте, а медленно двигались. Потом быстрее. Еще быстрее. Я прибавил газу. Но небо вдруг вспыхнуло и раскололось. Я остановился и выскочил из машины, вместо желтых фар там, на шоссе, пылал огненный шар, с треском и шипением выпуская из себя длинные голубые стрелы пламени.

И я побежал. Зачем? Куда? Я бежал спасать его, Кассарина. Спасать убийцу моей Риты. Бежал звериными прыжками может быть, еще успею, может, еще удастся. Слезы текли по лицу, я ненавидел себя, я готов был сам броситься в этот полыхающий костер от ненависти к себе. Но я ничего не мог изменить я е г о ж а л е л.

Я сидел на лавочке возле офицерского общежития, глазел на яркие звезды в бархате неба. Если цель афганского солнца растопить мозги иноверца, превратить их в бесформенную запеканку, то иное дело афганская ночь с ее запахами буйного цветения, набегающими густыми ароматными волнами. Тусклый свет луны освещал вершины гор. Тишина. Афганское небо похоже на афганский ковер: густой, насыщенный черно-серебряный небосвод с десятками тысяч звезд-узелков. Говорят, на афганский ковер средних размеров уходит два года работы нескольких мастериц…

Я вздрогнул от неожиданности. У скамейки стояли двое.

- Который час? спросил один из них.

- Половина второго, ответил я, подставив руку под свет фонаря.

Я хотел спросить этих ребят, не вертолетчики ли они и не встречали ли высокого майора. Но не успел спросить ничего. Удар страшной силы сбросил меня с лавки на землю…

Первое, что я увидел, были мои собственные колени я почти упирался в них подбородком. Я пытался разжать губы, но они были стянуты клейкой лентой; хотел сорвать эту штуку, но руки были связаны за спиной. От сильного толчка я ударился челюстью о колено: меня везли куда-то в грузовике. Я с трудом повернул голову. На скамьях сидели парни в пятнистых комбинезонах и тихо переговаривались. Меня прижало к борту машина остановилась. Топот солдатских сапог, команда "построиться"!

Меня подхватили под руки и потащили…

- Вы пришли в себя, Турецкий? спросил мужской голос.

Мужчина был бос, в шортах, в майке с эмблемой спортобщества "Динамо". Он стоял вполуоборот, смотрел мне прямо в глаза, направляя на меня свет яркой настольной лампы.

Я молчал. Мужчина кивнул седой, подстриженной ежиком головой, и солдаты кинулись сдирать с моего рта повязку.

- К-то в-вы т-такой? в свою очередь спросил я.

- Фамилия моя вам не нужна. Я командир части…

- К-какой ча-сти? спросил я, чуть заикаясь. Мне было больно шевелить губами. Кармалевской, душманской?

- Советской, советской части… Бросьте придуриваться.

Он прошелся по комнате, как бы разминаясь перед гимнастическим снарядом. Лицо у него было в резких морщинах, но руки и ноги налиты силой, выдавали профессионального спортсмена, гимнаста или акробата.

- Хорошо, сказал "спортсмен", развяжите ему руки… Садитесь!

Я опустился на подставленный стул.

- Все проще пареной репы. Нам нужно поговорить начистоту. Мы выкрали вас, чтобы решить: или или. Или шлепнуть вас, и концы в воду. Или договориться с вами о сотрудничестве.

- Вы допустили ошибку, товарищ Серый! Мои товарищи смекнут, что меня похитил спецназ!

- Ого! Вы меня вычислили! Слушайте, а вы мне нравитесь! Хотите выпить!

- Хочу.

Серый достал из холодильника, вмонтированного в железный шкаф, запотевшую бутылку "Московской", тарелку с бутербродами с колбасой и сыром, банку огурцов, бутылку "Боржоми". Поставил все это на стол и разлил водку по кружкам.

- Выпьем.

Затем налил минеральной воды.

- Знаете, отдышавшись, сказал он, любого шпиона отгадаю по тому, как он пьет водку. Иностранец пьет, не запивая спиртягу водой. В отличие от нас, русских.

Я усмехнулся.

Серый внимательно посмотрел на меня. Глаза у него были какие-то странные. Водянистые, будто налитые слезой.

- Чему смеетесь?

- Не ожидал, что буду пить водку в Афганистане в таких условиях. Вот будет смеху, когда я расскажу об этом в Москве…

- Не думаю, что это вам удастся. Впрочем, если мы придем к общему знаменателю, вы, пожалуй, сможете рассказать в Москве о гостеприимстве генерала Серого…

- А если не договоримся?

- Тогда… тогда ваши косточки сгниют здесь, на афганской земле…

- Только пугать меня не надо!

- А я и не пугаю. Я вам правду говорю. Серый вздохнул, улыбнулся. Итак, к делу. Скажите мне, пожалуйста: с чем вы сюда приехали, в Афганистан?

- Вы же знаете взять под стражу и этапировать в московскую тюрьму одного из ваших подчиненных.

- Кого из подчиненных?

- И это вам отлично известно. Я приехал за Ивониным.

- Вот как! За Ивониным! Он нахмурился, ноздри у него раздулись, а лоб собрался резкими морщинами. И что же он натворил?

- Я веду дело об убийстве сотрудницы городской прокуратуры, я решил поднять значимость проводимого мною следствия, дело на контроле в ЦК КПСС, а срок мне предоставлен минимальный.

- Дальше.

- Я располагаю доказательствами, что женщину убил именно Ивонин, когда был в Москве, получил свою награду. Это он нанес ей смертельный удар. Мне теперь по закону надо предъявить его для опознания свидетелям, провести очные ставки…

- А ошибки у вас быть не может? Знаете, как у нас бывало расстреляют, а потом выясняется, что убийство совершено другим.

- Ошибки нет.

- И у вас уже есть санкция на его арест?

- Есть.

- Где она?

- В моем портфеле.

Он прошелся своей пружинистой походкой к шкафу, достал мой обтрепанный портфель и протянул мне…

Серый курил, рассматривая подписи Меркулова, Горного и Рогова.

- Что это за статья такая, девяностая? поинтересовался Серый.

Я объяснил, как на экзаменах по уголовному процессу:

- Следователь имеет право задержать подозреваемого на десять дней. Если за этот срок он соберет достаточно улик, он предъявит обвинение, подозреваемый остается в тюрьме до суда.

- А если не соберет? поторопил Серый.

- Если не соберет, следователь обязан его отпустить. На все четыре стороны…

- Вот как! обрадовался генерал. Если я вас правильно понял, вы намерены арестовать одного из лучших офицеров частей особого назначения! Так сказать, рыцаря без страха и упрека! А доказательств у вас с гулькин нос?

- Разве я сказал, что улик недостаточно? Вы спросили, я объяснил вам закон…

- Свидетели, очные ставки! Какая чушь! Свидетель любую чепуху подтвердить может! Я вот сейчас скажу своим ребятам. И они где хочешь подтвердят, что никакого Турецкого в расположении части не было. Ребята, подтвердите?

Солдаты засмеялись.

Серый посмотрел на часы и заторопился:

- Оставим это. Скажите другое: какой процент раскрываемости убийств у вас в Москве?

Я не отгадал ребуса. Не понял, куда он гнет.

- В среднем по Москве раскрывается восемьдесят восемьдесят пять процентов умышленных убийств…

- Из десяти виновных двое разгуливают на свободе… Это хорошо.

- Чего хорошего? Убил и ходит по улицам. Пиво пьет…

- Хорошо потому, твердо сказал Серый, что в эти двадцать процентов вы включите Ивонина! Иначе вам отсюда не выбраться!

И Серый уставился на меня своими слезящимися глазами.

- Вы что хотите меня запугать?

- Нет. Перевербовать.

- Но это запрещено инструкцией. Сотрудники прокуратуры не имеют права работать на иные службы. Вплоть до КГБ.

Серый подошел ко мне. Взял за подбородок сильными пальцами, откинул мою голову и внятно сказал:

- На КГБ нет. На партию да. Спецназ служит только партии. Причем только ее центральным органам. Так что это не перевербовка, дорогой мой, это другое.

- У вас ничего не получится, парировал я. Упущено логическое звено. Чтобы замять дело, со мной договориться мало. Надо поладить по крайней мере еще с пятерыми! И все они не здесь, а в Москве.

- Это не твоя забота. В Москве договорятся без нас. Мое дело договориться с тобою, с Турецким. Таков приказ.

- Чей приказ? спросил я.

Он не ответил, снова подошел к шкафу и достал пакет.

- Слушай меня внимательно! Сейчас я отблагодарю тебя за то, что ты найдешь способ закрыть дело Ивонина. Я дам тебе деньги. Много денег. Здесь десять тысяч. И ты при свидетелях возьмешь эти деньги. И дашь мне расписку в том, что следователь Турецкий взамен обязуется вывести из дела Ивонина Владимира. И прочее в таком духе. Сам знаешь…

Он подошел ко мне вплотную, открыл пакет: толстая пачка сторублевок. Аккуратно положил пакет мне на колени.

Я сбросил его на пол:

- Взяток не беру. И… вообще в эти игры не играю.

Серый невозмутимо сел на место. Но пальцы его дрожали.

- Без соглашения, извини, я тебя отсюда отпустить не имею права. Хотя ты мне и нравишься…

Генерал повернулся к солдатам.

- Отведите его в камеру!

И в мою сторону:

- Я жду два часа, Турецкий! Только два часа. Или или!

Я прокручивал в голове ход беседы с Серым, сидя в камере-одиночке с зарешеченным окном. Вообще-то мне ничего не стоило написать любую расписку этому Серому. Я бы выкрутился. Во всяком случае, Меркулов бы мне поверил, что у меня не было другого выхода и я просто-напросто спасал свою жизнь. Ей-богу, я сам себе удивлялся, валяясь на нарах, почему я этого не сделал. Но еще не все потеряно. Серый мне дал срок для раздумий. Все будет выглядеть очень натурально: все взвесил, решил, что погибать ни за что в таком возрасте не стоит. Берите своего Ивонина, я его в гробу видел… Но вот ведь какая штука: я знал, знал с самого начала, что ни при каких обстоятельствах не пойду на компромиссы.

Но если быть до конца честным, то я не верил, что они меня прикончат. Ивонин лишен охранительного разума, это ясно. Но ведь генерал Серый умный мужик. Он-то понимает, что ему придется отвечать за пропавшего следователя Мосгорпрокуратуры…

В камеру кто-то вошел. Конвоир, решил я, пришел отвести к Серому два часа истекли.

- Стален велел спросить, чего надумал?

Передо мной стоял Ивонин. На этот раз он был в гимнастерке без геройской звездочки. И мне почудилось, что он другой, чем тогда, в бункере. Нормальнее, что ли.

- Какой Стален?

- Серый, Стален Иосифович.

Ах, вот что. Этого Серого звали Стален, Сталин-Ленин, два вождя в одном имени, не много ли?

- Можете передать: никаких бумаг, никаких сделок…

Я отвернулся к стене, не встал с нар.

- Эй, следователь! Как тебя? Турецкий, надо поговорить!

От этих нормально произнесенных слов я ощутил беспокойство. Какую-то новую форму страха, словно гиена обрела вдруг человеческую речь…

- Зачем говорить. Тем более здесь, в такой-то вот обстановке.

- Другого раза не будет, слышь, Турецкий! Я бы сейчас хотел.

Он не требовал, не угрожал, хотя был в выигрышном положении и запросто мог сейчас пырнуть меня финяком, как пырнул Ким. Или даже пальнуть в лоб между глаз. Он смотрел на меня, как смотрят мальчишки на старшего товарища, когда хотят поделиться своими проделками и попросить совета, как бы лучше их скрыть от родителей.

- Я не совсем понимаю, о чем говорить. О чем ты хочешь говорить со мною?

- Об этом деле. Об этой девчонке, как ее; Ким, что ли. Я ее убил! Это точно! Точно, говорю, ты расследовал.

- Ну и ну! Такого поворота событий я, признаться, не ожидал. И за что ты ее убил?

Ивонин сел на нары, протянул мне пачку "Сэлем" и зажигалку.

- По уставу убил.

- По какому "уставу"?

- Такая у меня профессия, вздохнул Ивонин, я военнослужащий, приказ выполняю, вернее, не приказ, а устав. У нас есть наша библия, "Устав афганского братства" называется. Там сказано, это я наизусть помню, память у меня отличная: настраивать отборную молодежь на смертельную войну не только на сегодня и завтра, но и на послезавтра… На первое место необходимо поставить преобразование общества с тем, чтобы избавиться от балласта в своей среде, а затем взяться за расширение и преобразование жизненного пространства, но и там проводить политику избавления от шлаков среди населения… Для страховки нравственной чистоты народа следует истреблять худшие экземпляры и поощрять кастовость, стратификацию… Поголовное истребление чужеродного начала залог достижения благородного конца… Нет более благородного дела, чем быть солдатом. Интеллигент раб мертвого разума, а солдат господин жизни… Судьба человека равна его силе и его породе. И чтобы народу не выродиться, чтобы не стать рабами и роботами, надо возродить и утвердить навек здоровый и ведущий к истинному бессмертию культ культ солдата, прошедшего испытание огнем и мечом в Афганистане. Для этого и учреждается наше "Афганское братство"…

Я был потрясен этим безумием.

- Но это уже было! Было! "Вся Европа у нас под ногами. Мы раса победителей! Долой евреев, цыган, славян и прочее!"

- Нет! спокойно ответил он. Такого еще не было. Наше братство решило уничтожить худшую часть населения, чтобы расцвела лучшая!

- И сколько же вы хотите уничтожить? холодея, проговорил я.

- Уничтожим семьдесят процентов. Может быть, даже восемьдесят. Зачем быдло? Быдло выполнило свою миссию, нарожало столько, что на земле не повернешься! Теснота! Самые лучшие идеи испоганены из-за тупости быдла. Оно выдвигает правительства, достойные его самого. А те, видите ли, берутся за реформы. Нельзя идти на поводу у масс. Это недостойно правительства. А если недостойны и правительства, то и их надо уничтожать…

- А при чем тут эта девочка? Она-то вашему братству чем помешала?

На его лице возникла противная улыбка.

- А как же она не мешала? Ты сам посуди, Турецкий. Ты же следователь. Ей этот Дубов послал документы нашего братства. Секретные планы. Он продал нас. Получил свое. А она, сучка, обнародовать это хотела.

- А этот, напарник твой, с кем ты убивал, кто он солдат? Офицер? Он здесь, в Афганистане? Или в Москве?

Он долго смотрел на нагрудный карман моей ковбойки, как будто прицелился в самое сердце.

- Этого ты никогда не узнаешь…

- Почему не узнаю?

- А потому, Турецкий, что за тобой смерть пришла. Через пять минут явится прапорщик Цегоев и разрежет тебя на куски… И подбросит их к афганцам. Не нашим, а душманам. И объявят твоей маме, что погиб, мол, сыночек смертью храбрых… Может, посмертно звездочку отвалят. Как Дубову…

Снова меня везли куда-то, но не в грузовике, а в "газике", которым управлял Ивонин, а Цегоев коренастый небритый мужик, сидел, прижавшись ко мне и обдавая гнилым дыханием.

- Еще нэмножко патэрпи, дарагой! И он показал мне ряд желтых редких зубов, что, должно быть, означало улыбку.

Где- то я видел эту харю совсем недавно. И эти злые, звериные глазки. Я весь сосредоточился на воспоминаниях, как будто от этого зависела моя жизнь, мое спасение.

Я всматривался в его лицо и видел, как эти глазки, попадая в луч восходящего солнца, из темно-серых превращались в прозрачно-зеленые.

И тут я вспомнил: он был среди телохранителей Зайцева, стоял за спиной генерала, когда тот вошел в отсек-капсулу отнять у меня Ивонина.

- Сейчас будет "Соловьиная роща", уточнил Цегоев и, поняв, что мне эта информация ничего не говорит, добавил: Лихое мэстэчко, прострэливается насквозь. Пули как шальные соловьи…

И как иллюстрацию я увидел обгоревший остов автобуса, завалившегося в кювет, на асфальте бурые пятна крови. Я вглядывался в заросли садов: хоть бы душманы, черт подери, напали…

Теперь подъем с каждым метром становился все круче. Дорога, пружинистая как каучук, стала колдобистой, петляла по самому краю ущелья, прижималась к отвесным скалам. Тишина стояла в прозрачном горном воздухе. Хотелось, чтобы тишина эта оборвалась спасением. И еще я подумал: если они действительно прикончат меня, не будет наказания палачам, не будет мести за расправу над Ким. Ведь для этого я должен выполнить свою работу, исполнить профессиональный долг. Но я знал чудес на свете не бывает и дело мое дохлое…

Цегоев и Ивонин выволокли меня из "газика" и повели. Мы шли довольно долго.

- Здесь, сказал Ивонин.

Я прислонился спиной к стволу кипариса и запрокинул голову. Малиновый рассвет озарял верхушки деревьев. Небо было в легких облачках, как родное, московское. Кто-то дышал рядом со мной, судорожно, со всхлипами. Это я дышал. Боже мой, неужели я плачу.

- Сними с него повязку, пусть отдохнет, подышит перед смертью, сказал Ивонин.

- Нэльзя, шуметь будет, потом снимем. А пэред смэртью нэ надышишься, сказал Цегоев.

Он замахнулся огромным, фантастически огромным кулаком, и я догадываюсь, что в нем зажат кастет. Это смерть!

И я делаю подсечку, как тогда на ковре Дворца тяжелой атлетики, где проводилось первенство Москвы по самбо тогда я в первый и в последний раз стал чемпионом столицы в среднем весе, выиграл у непобедимого Родионова. Я делаю свою коронку. Это страшный удар, его терпеливо отрабатывал со мной тренер. Я бью Цегоева левой ногой по руке с кастетом, и тут же правой в живот. Сила удара, помноженная на неожиданность, делают свое дело, и Цегоев камнем летит на землю, хватая ртом воздух. Я бросаюсь на Ивонина, с руками, вывернутыми за спину, и ртом, перетянутым клейкой лентой: ярость придает сил. Я бью его ногой. Но Ивонин проворный, недаром спецназовец. Падая, он парирует мой удар и в свою очередь наносит мне свой под ложечку. Я сгибаюсь, но не падаю, снова бросаюсь на Ивонина. В моем натиске столько дерзкой смелости, что он отскакивает, нанося мне в скулу резкий, но не очень сильный удар. Я прицеливаюсь, я знаю: сейчас я прыгну, как тогда на ковре Дворца тяжелой атлетики, сделаю в воздухе кульбит и нанесу ему удар такой силы, что он не встанет я перебью ему позвоночник…

И вот я готов, я взлетаю… Сзади кто-то бьет меня в спину. Я лечу куда-то. Тело мое обвисает. Оглушительный удар кастетом обрушивается на меня. Это Цегоев. Очухался, гад…

Я падаю навзничь, подкошенный. Острая боль в ушах и носу. Цегоев надо мной. Бьет меня сапогом по ребрам, по животу. Я со стоном перекатываюсь по траве, корням, колючкам. А он бьет и бьет мое скрюченное тело кованым сапогом. Я слышу всхлип уши-то у меня не зажаты клейкой лентой. Я уже не могу набрать воздуха в отбитые легкие, не могу вздохнуть.

И уже палач Цегоев рвет мою одежду на части, трещит ковбойка, сыплются пуговицы.

- Разрэжу на куски гада! ревет Цегоев, и я вижу в его руке кинжал. Я пытаюсь увернуться, но кастет сделал свое дело я потерял координацию. И увертки мои медленны и неуклюжи.

- Кончай его! кричит Ивонин. Быстро! Нам могут помешать!

- Не-ет! это мой последний всхлип.

Удар кинжалом. Я успеваю перекатиться на бок, и кинжал свистит мимо уха в миллиметре от моей кожи.

- Отойди, Цегоев! кричит Ивонин. Я сам!

Надо мной стоит Ивонин. В трех шагах от себя я вижу его искаженное злобой лицо лицо психа.

- Все, отжил законник… шипит он и целится в меня из пистолета.

Он стреляет. Один раз, второй, третий! Я слышу выстрелы, они идут один за другим очередью…

И я проваливаюсь в мир иной, где все лучше. И в этом новом мире я не погибаю, а побеждаю…

Ивонин летит на меня, сваливается и как-то странно дергается, кричит:

- Я-а-а! Тебя-а-а!…

И он ползет на меня. Давит, прижимает к земле, пахнущей плесенью, ползет еще дальше. Уползает в темноту. Он исчезает, а я свободен. Потому что Цегоева тоже нет. Вернее, есть, но он падает в метре от меня. Мне даже кажется, что земля вздрогнула, как при землетрясении. Руки мои по-прежнему стянуты, рот тоже, но ноги, мои ноги свободны. И я приподнимаюсь на ослабевших ногах и вижу афганцев-душманов, бегущих мне навстречу…

Я прислоняюсь спиной к кипарису. Это на том свете. И на том свете подбегает ко мне мой друг Грязнов. Ничего, что он похож на душмана в каком-то полосатом халате и чалме. У меня кружится голова и раскалывается череп от боли. И тогда я понимаю, что не умер. На том свете голова не болит. Пелена застилает глаза, я ничего не вижу. Зашлось дыхание, щиплет глаза. Но я слышу знакомый голос Грязнова:

- Прорвемся, Шурик, не боись!

Зрение возвращается ко мне. Я вижу это Грязнов, мой рыжий Грязнов…

- Сматываемся, братцы, потом будете обниматься, говорит он, и мы "сматываемся", причем идти мне очень легко, руки у меня свободны, и я могу издавать звуки, еще не совсем членораздельные; только вот голова у меня не на месте в полном смысле этого слова, она болтается где-то в воздухе на уровне чьих-то рук с тонкими, почти изящными пальцами, вытирающими носовым платком окровавленный нож. Потом я вижу, как эти руки засовывают нож за голенище офицерского сапога.

И тогда до меня доходит, что я не иду, а меня несет Бунин, перекинув мое тело через плечо. Я бурно протестую, но он крепко держит своими ручищами меня за ноги и не обращает внимания на мое мычание.

Я с трудом поворачиваю голову из стороны в сторону. Наш маленький отряд двигается по узкой тропинке сквозь чащу и выходит к кишлаку. Тяжелым дыханием вздымается бунинская спина.

- Иван Алексеевич, отпустите Сашку, пусть попробует сам, слышу я чей-то очень знакомый голос, и, когда Бунин осторожно ставит меня на ноги, я вижу, что это Женя Жуков в такой же афганской чалме, как и Грязнов. Я бодро шагаю вместе со всеми, но замечаю, что наша группа сбавила шаг. Боли я не чувствую, но к горлу подкатывает тошнота и дома прыгают перед глазами. Кругом квадратные глухие дувалы с узкими бойницами, напоминающими декорации спектакля об Афганистане. Кажется, кишлак вымер. Кто-то быстро говорит на незнакомом языке сопровождают два "всамделишных" афганца с автоматами.

- Что он сказал? спрашивает Грязнов.

- Кишлак вырезан, и кто это сделал не установлено, переводит Жуков.

Еще несколько шагов, сверкнули за поворотом вершины заснеженных гор, и глазам открылась выжженная солнцем долина, по которой разбросаны какие-то древние жилища. Возле ручья стоял вертолет МИ-24.

А тишина была такая осязаемая, хоть бери ее в руки и неси.

- Привал. Приходим в себя и вылетаем.

Кооператив "Эхо" размещался в одном из старых двориков на Пятницкой, и Турецкий с трудом нашел нужную ему дверь. В темном подъезде, пропахшем кошками, попытался набрать код, но дверь резко распахнулась, и на него вмиг навалилось трое дюжих ребят. Сшибли с ног ударами кулаков, схватили за руки. У одного звякнули в руках наручники.

- Вы что, обалдели?! Я следователь прокуратуры! закричал он, предпринимая отчаянную попытку вырваться.

- Только без рук! Шуметь не надо, молодой человек, рявкнул рыжий детина со сломанным боксерским носом, по-видимому, старший в группе, и защелкнул на руках Турецкого наручники. Его втащили в помещение.

- Кто вы такой? Это же беззаконие! Почему вы здесь? задавал Турецкий один за другим вопросы. Я прошу немедленно связать меня с прокурором города!

- Главное управление БХСС. У меня приказ: пригребать всех, кто сюда припрется, невозмутимо продолжил рыжий.

- Возьмите мое удостоверение. Вот тут, в нагрудном кармане.

- Возьмем, когда надо будет. Вы тут, понимаешь, миллионами ворочали. Русский народ грабили. А теперь скулеж подняли. Один кричит: "Я депутат, неприкосновенный!" Другой пришел: "Я следователь!" Одного такого мы вчера прихватили, в кармане удостоверение полковника госбезопасности. Проверили: липа. Надо и с тобой разобраться. Небось, каждый месяц на лапу получал от жидомасонов, а? Правильно я говорю, Селезнев? Так нам в главке сегодня объяснили? спросил рыжий, обращаясь к помощнику, спортивного вида блондину в импортном костюме.

Тот в знак согласия кивнул.

Обстановка в кооперативе "Эхо" свидетельствовала: здесь произвели тотальный обыск. Содержимое столов и шкафов было выворочено на пол, осиротевшие компьютеры жалобно попискивали.

Из задних комнат вывели еще пятерых задержанных.

- Всех погрузили в машины. Продолжить операцию, скомандовал рыжий детина, везите всех прямо в Бутырку.

- Не имеете права! снова заорал Турецкий. Везите меня в прокуратуру! Я привез сигареты Ключанскому и не имею никакого отношения к этому кооперативу! И вообще вы не имеете права арестовывать людей таким образом!

Ключанский как-то странно взглянул на Турецкого.

- Вот ты у меня поговоришь! сказал блондин и ударил Турецкого в лицо. Кровь хлынула из носа, но Турецкий еще пытался ударить ногой блондина в пах и получил сокрушающий удар в солнечное сплетение.

Очнулся он только на заднем сиденье машины, въезжавшей во двор Бутырской тюрьмы. И снова стал орать и вырываться из цепких рук охранников.

Он кричал и вырывался, пока его вели по длинным коридорам и переходам Бутырки, требовал прокурора, доказывал, что его задержание грубейшая ошибка, за которую кто-то должен нести наказание, но в ответ слышал только гулкое эхо тюремных стен. Лица охранников, видавших в своей невеселой практике и не такое, хранили каменное выражение. И когда захлопнулась дверь камеры, он все стучал в металлическую дверь и объяснял кому-то невидимому, что у него совершенно нет времени сидеть в тюрьме, даже и по ошибке каких-то кретинов.

Он перестал стучать только тогда, когда сообразил, что его все равно никто не слышит. Ребро ладони потрескалось от ударов по металлической двери и кровоточило. Он тронул лицо и обнаружил, что оно состояло в основном из распухшего носа. Стало жалко себя до слез сколько времени придется просидеть ему в этой камере, пока разберутся что к чему, а там, за стенами тюрьмы, нужна его помощь, и немедленная. Ему казалось, что без него там не справятся, сделают что-то не так. Он опустился на бетонный пол и так сидел около часа, бездумно уставясь в зарешеченное окно до тех пор, пока не загремел засов и раздался голос не знакомого ему надзирателя:

- Турецкого на допрос.

Он обрадованно вскочил на ноги, слава Богу, теперь все быстро станет на свои места. Он почти с радостью протянул руки для наручников. В конце концов он "их" человек, он не принадлежит этим стенам, "они" знают его, "они" знают, что он… что он… Он остановился от страшной мысли: "они" ничего не знают. Должно пройти очень много времени, пока установят, что он не имеет отношения к кооперативу Ключанского, ему ли не известно, с каким рвением и даже удовольствием наши правоохранительные органы мордуют собратьев по профессии, если есть за что зацепиться…

В плечо ему уперся жесткий, как ствол автомата, камерный ключ:

- Не останавливаться!

И снова он шел по лабиринтам коридоров и переходов Бутырской тюрьмы, руки в наручниках, не оборачиваться, не разговаривать…

Надзиратель распахнул дверь, и Турецкий облегченно вздохнул: за столом сидели его сотрудники зампрокурора Москвы Амелин и следователь городской прокуратуры Чуркин. Все страхи мигом испарились: ну конечно же, они пришли его освободить. Но Амелин даже не взглянул на вошедшего, зарывшись носом в бумаги, Чуркин же ироническим взглядом окинул разбитую физиономию Турецкого и сказал, как показалось Турецкому, почти по-дружески:

- Садись, Турецкий, закуривай. Наручники сейчас снимем.

- Да нет, что же закуривать… Поехали отсюда побыстрей. Слава Богу, что своих прислали. Снимите с меня кандалы…

Амелин оторвал от бумаг птичье личико и пискнул:

- Садитесь напротив за стол, гражданин Турецкий! Я буду задавать вопросы, вы отвечать на них!

- На какие вопросы я буду отвечать?! Вы же понимаете, что меня по ошибке загребли у Ключанского, я к нему приехал по личному делу!

- Прошу не кричать во время допроса! снова пискнул Амелин, а Чуркин скривил рот в улыбке.

- Допроса?! еще громче крикнул Турецкий. Вы что, из сумасшедшего дома оба сбежали?! Какой еще допрос?! Я ни на какие ваши вопросы отвечать не буду. Если надо, я могу написать подробное объяснение, как все происходило. Но не здесь, не в тюрьме под названием Бутырки, а в своем служебном кабинете.

- У вас больше нет служебного кабинета, Турецкий. И нам вполне достаточно вот этого, сказал Амелин с чувством собственного превосходства и бросил перед Турецким несколько листов с напечатанным на машинке текстом.

Турецкий хотел швырнуть бумаги обратно Амелину, дернулся всем телом забыл, что руки скованы. И замер при беглом взгляде на них: он увидел слово "Бабаянц":

"…Совместно с Г. О. Бабаянцем мы организовали преступную группу…"

Турецкий непроизвольно опустился на стул преступная группа?! С Бабаянцем?! Кто это организовал такую группу вместе с Бабаянцем? Он снова взглянул на лист бумаги несколькими строчками ниже:

"…Прокурор города Зимарин начал нас подозревать, и мы решили его убрать. Нами был разработан план его убийства…"

Нет, это невозможно. Не сон же это, не киношная чернуха в самом-то деле. Он заставил себя прочитать все снова, запоминая при этом каждую подробность так называемый метод "медленного чтения".

"…Совместно с Г. О. Бабаянцем мы организовали преступную группу, в которую входили как дельцы теневой экономики и боевики организованной преступности, так и сотрудники правоохранительных органов…

…Наша с Бабаянцем роль сводилась к тому, что мы ежемесячно получали от теневиков списки людей, привлеченных к уголовной ответственности. Используя свое служебное положение, мы устанавливали связь со следователями органов прокуратуры, внутренних дел и госбезопасности и выводили "своих людей" из-под удара. За каждую такую операцию мы получали от десяти до двадцати тысяч рублей. Эти суммы лично я как старший в группе делил между теми, кто принимал непосредственное участие в операциях…"

Перед глазами прыгала вверх и в сторону буква "у", это затрудняло чтение, потому что напоминало о чем-то.

Турецкий ошалело посмотрел на Чуркина. Тот понял его по-своему, подскочил, услужливо перевернул страницу.

"…Прокурор города Зимарин начал нас подозревать, и мы решили его убрать. Нами был разработан план его убийства. Для этой цели мы привлекли боевиков из организованной преступности. Было решено, что Зимарина прикончат на даче из автоматов типа "калашников", хотя я, в свою очередь, предлагал лично застрелить его из прицельной винтовки. Но скорой реализации нашего плана помешало одно обстоятельство.

Между мною и Бабаянцем в последнее время возникли разногласия по поводу дележа сумм. Последний заявил, что я обделяю его, поскольку его роль в отмазке теневиков стала значительно выше моей. В одной из последних ссор Бабаянц ударил меня, угрожал физической расправой и даже убийством. Мне сообщили, что он самовольно договорился с людьми из другой преступной фирмы. Они обещали меня убрать в течение недели…"

К прыгающей букве "у" прибавилась покосившаяся "ф" кто-то печатал это чудовищное признание на его, Турецкого, пишущей машинке фирмы "Оптима". От раздражения и злости на сидящих перед ним обалдуев он пропустил начало, стал читать с середины первого листа, где обнаружил фамилию Бабаянца. Он все хотел заглянуть в начало первой страницы, но не знал, как это сделать, стал психовать и поэтому плохо улавливал смысл написанного.

"…Я пожаловался пахану нашей корпорации, и наше с Бабаянцем дело стало предметом разбирательства на Суде чести. Бабаянцу за его проделки был вынесен смертельный приговор. В виде последнего слова ему было разрешено извиниться предо мною, но он это сделать отказался. Приговор привели в исполнение на моих глазах: Бабаянца живого стали колоть ножами, залили в пах горячего воска. Затем прибили гвоздями к стене. Происходило это в одном из загородных помещений, которое при необходимости я могу указать…

…Совесть моя не выдержала, я испугался, что банда может и со мною расправиться, как с Бабаянцем, и в день намеченного убийства прокурора Москвы Зимарина я решил обратиться к его заместителю Амелину с покаянным заявлением. Вышеизложенные показания даны мною по доброй воле, без принуждения, я их полностью подтверждаю…"

На этом чистосердечное признание заканчивалось. И не было никакой надобности заглядывать на первую страницу, потому что под всей этой кошмарной несусветицей стояла его, Турецкого, собственноручная подпись.

Холодея от содеянной его товарищами подлости, он задавал один-единственный вопрос: "Зачем вы это все состряпали, зачем?!"

Кроме его "чистосердечного признания", которого он никогда не писал, ему дали прослушать магнитофонную запись его разговора с Бабаянцем, которого он никогда не вел. И от этого непонимания зачем?! он повел себя неразумно: попросив снять наручники якобы для того, чтобы покурить и успокоить нервы, он запустил пачкой бумаг в лицо зампрокурора Амелина и угодил магнитофоном по скуле "важняка" Чуркина. Последние же повели себя странным образом. Вместо того, чтобы составить протокол о хулиганских действиях подозреваемого Турецкого, они вызвали конвой для препровождения его в камеру. Последнее, что увидел Турецкий перед тем, как конвойные выволокли его в коридор, было лицо Чуркина: держась за разбитую скулу, "важняк" усмехался.

Он не знал, сколько прошло времени с тех пор, как он оказался в этой камере, где на сломанных нарах не было постельного белья, из рваных матрасов высовывалась черная вата, в раковине и унитазе стояла ржавая вода, дверное окошечко для подачи пищи наглухо закрыто металлическим бруском, на полу валялась дохлая крыса. Кровь била ему в голову, пульсировала в висках, и это не давало ему никакого шанса сосредоточиться, предметно задуматься о происшедшем. Вопрос зачем?! все еще сверлил ему череп, он никак не мог заставить себя думать в повествовательном наклонении. Одно было ясно: скоро он отсюда не выйдет. Он осмотрел помещение, сел на край одной из нижних нар и стал ждать надзирателя. Должны же ему принести еду, белье…

Турецкому не было известно, что эта камера, в числе нескольких других, была снята с обслуживания, поэтому нисколько не удивился, когда кто-то очень осторожно отодвинул наружный засов и так же осторожно повернул ключ в замке; дверь камеры бесшумно отворилась, и показалась фигура в эмвэдэшной форме контролер, то есть тюремный надзиратель. Надзиратель застыл на пороге камеры, уставившись на Турецкого, но через несколько секунд он уже тараторил знакомым тенорком:

- Зачем здесь сидишь, Турецкий? Тебе не положено здесь сидеть. Этот камера совсем плохой, здесь даже плохой народ не сидит. Зачем следователь Турецкий будет сидеть в такой камере? Твой место не здесь, твой место в следственный кабинет, допрос делать.

- Керим, Керим! Ты можешь помолчать? Я здесь сижу не по своей воле, меня посадили! На меня дело состряпали, помоги мне, Керим, найди Меркулова, скажи, что меня в Бутырку запрятали…

- Какой-такой состряпали? Какой-такой сажал? Перестройка совсем с ума сошел, продукт питания совсем нет, жулье распоясался, а хороший люди стали в турма сажать. Я твоя хорошо знакомыйне воруешь, не убиваешь…

Керим все трещал своей ломаной скороговоркой, но Турецкий заметил, как он косит глазом по стенам, как будто ищет чего-то, а сам переминается с ноги на ногу. А что, если ударить его по шее ребром ладони, вон у него целая связка ключей на поясе болтается, может, удастся выбраться из этого застенка.

- Керим, я вижу, ты мне неправду говоришь, ты не случайно открыл дверь, ты здесь что-то ищешь. Спрятал чего?

- Никто не прятал. Порядок проверял. Зря старый татарин-пенсионер обижаешь. Я тоже глаза имею, на ключи смотришь, думаешь, моя башка ударял, сам бежал, куда бежал? Сам следователь, сам глупость говоришь. Нельзя бежать схватят. Везде перестройка. Керим думал беле тебе несу сейчас, обед несу сейчас, вода хороший несу. А ты сиди, соображай на свободу выйдешь, секир-башка делаешь кто состряпал.

- Если ты мне не поможешь, я отсюда никогда не выйду. Позвони Меркулову, я номер телефона помню, запиши.

- Керим честный, не могу звонить твой Меркулов сегодня, откровенно говорю, не обманываю. Через один час прихожу, говорить снова будем.

Закрылась за Керимовым дверь, и на вопрос зачем?! родился страшный ответ: все дело сварганили, а его самого бросили в эту протухшую камеру для того, чтобы он здесь сдох, как эта крыса, от голода и жажды. И тогда возник другой вопрос, на который он должен найти ответ немедленно: что он такого сделал и кому? Кому было выгодно его уничтожить, стереть с лица земли?

Амелин…Чуркин… Где он перебежал им дорогу? Под "чистосердечным признанием" его подпись, любая графическая экспертиза это подтвердит, потому что она подлинная. Амелин попросил его на днях расписаться под каким-то отчетом, он, конечно же, поставил как дурак свою подпись на чистых листах. Это было во время телефонного разговора с Грязновым, он даже не обратил внимания, что он подписывал…

Я тебе чай принес и баранка.

Турецкий поднял голову: он даже не заметил, как снова тихо вошел в камеру Керим. Он с жадностью выпил из оловянной кружки очень крепкий и очень горячий чай, надкусил черствый бублик.

- Кунай в горячий вода, тогда ешь. Хорошо будет. И еще сиди. Я одно дело знаю. Ты спать ложись, я тебе беле принес. Ночью будить приду. Дело будет, многозначительно шептал Керим, затыкая вату в матрас и расстилая серую простыню на уцелевшие нары. Скоро лектричество не будет светить, отключают в десять часов, спички тебе даю, лежи, ничего не думай, спи совсем крепко.

- Какой там спи, пробормотал Турецкий, укладываясь на влажную простыню…

Он проснулся от подозрительного шороха в дальнем углу камеры. "Крысы!" испуганно подумал он. Он даже не представлял, что так боится крыс. Но неожиданно шорохи разом стихли, и через несколько минут, так же неслышно, как и раньше, в камеру вошел Керим с карманным фонариком в руке.

- Такой молодец, Турецкий, сам проснулся.

- Керим, там крысы… в углу.

- Нет никакой крысы, был один, совсем дохлый, я его в помойку бросал. Вставай, бежать будем.

- Куда бежать?

- Домой бежать, конечно. Ты бежишь, мои товарищи бежать, Керим помогает. Так что не мог звонить твоему Меркулову. Вставай, одевай ботинки, камень будем вынимать.

- Какие товарищи, Керим? Из Бутырки не убежишь, сам говорил.

- Ты не убежишь, один не убежишь, с моими товарищами убежишь. Клятву даешь никому никогда не признаешься. Говори сам бежал, сам дырка нашел. Не даешь клятву не побежишь, будешь здесь совсем мертвый. Мои товарищи не преступники, свободу татарам хотят давать. Дело стряпал плохой люди, такой же точно, как тебе стряпал. Вставай, будешь лампочку светить.

Керим направился в угол камеры, откуда Турецкому раньше слышалась крысиная возня, отодвинул нары и стал невесть откуда взявшейся стамеской выламывать из пола каменную плиту. Турецкий торопливо натянул кеды, с опаской подошел к Кериму ему все еще мерещились крысы. Он увидел, что пол выломан был заранее, Керим стамеской очищал от еще не совсем засохшего цемента края плиты. Видно было, что операция готовилась не один день, и Турецкий, оказавшись в заброшенной камере, в которой не положено было никому находиться, чуть не стал помехой в рискованном предприятии. И Кериму ничего не оставалось делать, как его в это предприятие вовлечь. Товарищи его, вероятно, сидели в камере по соседству, Керим не мог провести их через охрану на нижний этаж или в подвал, поэтому пришлось ломать пол в этой заброшенной камере.

- Керим, куда эта дыра ведет?

- На улицу ведет. Много месяц работал, хорошая работа получилась. По вонючей трубе будешь долго идти, сам вонючий будешь, вонючий не мертвый. Сейчас товарищей приведу, вместе кусок поднимать будем, четыре центнера тяжелый. А пока клятву давай. Клянись своим Богом, мой Аллах тебя простит.

- Да конечно же я клянусь, Керим… Богом клянусь. Только ведь ты рискуешь, если дознаются.

- Старый татарин не боится. Скажу товарищи кулак с револьвер наставлял, внучку грозил портить, плакать сильно буду… Я за товарищами пошел. Время подошел, караул скоро меняться будет. Другой одежда принесу, ты свой одежда в сумку прячь, хороший одежда. Ты другой одежда потом бросай в речку, сам купайся.

Через четверть часа Керим возвратился с тремя заключенными и холщевым мешком с одеждой, веревками, инструментом и прочими необходимыми для побега вещами. Борцы за свободу татарского народа оказались молодыми интеллигентными ребятами, быстро заговорили на незнакомом языке и все поглядывали на Турецкого. А он пока снимал рубашку, джинсы и трусы, запихивал в приготовленный для этой цели новый мешок с коровьей мордой, натягивал изношенный до дыр чей-то тренировочный костюм.

- Вы кеды тоже снимите, мы босиком пойдем, еле слышно сказал один из ребят. Вы следуйте за нами. Вот, посмотрите на карту. Надо будет идти по трубам около восьми километров. Как только попадем к этой речке, сменим одежду и в разные стороны. Учтите, что течение направлено вниз, в город. Нам ничего другого не остается, как рассчитывать на вашу порядочность.

Турецкий поспешно закивал, скинул кеды, привязал мешок к поясу по примеру троицы.

Около получаса ушло на поднятие заранее выломанной каменной плиты. Распрощавшись с Керимом, оставшимся скрыть следы побега хотя бы на время, беглецы спустились на веревках в нижнее помещение, бывшее когда-то, по всей вероятности, канализационной камерой: из стен торчали покрытые закостеневшей слизью оборванные трубопроводы. Один из беглецов посветил фонариком на стену, дал знак "здесь", и они втроем стали отбивать молотком, завернутым в мягкое тряпье, кусок за куском от стены, пока не открылась глубокая дыра с окружностью трубы внушительных размеров в полуметре от края. Было очевидно, что лаз тоже был подготовлен заранее и затем заделан снова, но уже тонкой стенкой из фанеры с нанесенным на ее поверхность слоем цемента. Из трубы понесло нечистотами.

Один за другим беглецы влезли в трубу, парень с фонариком впереди, и по-пластунски двинулись вперед, сдирая в кровь локти и колени о заскорузлую поверхность. Труба постепенно расширялась, они уже не ползли, а карабкались на четвереньках. Сначала труба шла прямо, потом, еще немного увеличившись в диаметре, пошла немного под уклон. Преодолевать расстояние стало значительно легче, но вонь становилась все сильнее, глаза слезились от аммиачного испарения, подельники Турецкого удалились настолько, что он с трудом различал мерцание фонарика.

Сколько он прошел километров два? пять? сто? Но он шел, давно потеряв своих товарищей из виду, отсчитывая шаги двести тридцать… триста одиннадцать… пятьсот шестьдесят… до тех пор, пока не почувствовал, что идет уже не по жиже, а по воде, вода сдерживала ход, и это облегчило движение, вода поднималась все выше, дошла до груди, зловонного воздуха не хватало, чтобы наполнить легкие.

Он делал отчаянные толчки всем туловищем один, второй, третий и наконец был свободен от этой трубы-тюрьмы, он расслабился и вода вытолкнула его на волю.

Он лег на спину, раскинув руки, и маленькая речушка тихо понесла его. Течение было несильным, вода становилась все чище и холоднее, берега приблизились друг к другу, дно обмелело, и Турецкий выбрался на берег. Он стянул с себя тренировочный костюм, бросил в реку и, хоть стучал зубами от холода, снова полез в воду, долго тер тело песком, сделал десятка три согревательных упражнений и облачился в свои джинсы, рубашку и кеды.

В темноте было невозможно сориентироваться, он зашагал наугад, как ему показалось на север. Вероятно, это была небольшая рощица, которая вскоре осталась позади, и перед ним чуть забелели пятиэтажные корпуса "хрущеб". Где-то послышался вой мотора, он побежал на звук значит, дорога рядом, и понял, что он уже на этой небетонированной, изрытой колеями дороге, уходящей резко за поворот, из-за которого засветили фары приближающегося грузовика. Он рванулся в сторону, но потерял равновесие на скользком грунте, пытался увернуться от грузовика, но было поздно, его ударило, завертело, отбросило в сторону, он цеплялся за воздух до тех пор, пока сознание не покинуло его окончательно…

- Когда придет в сознание, сразу вызовите меня. Постарайтесь узнать имя. Надо сообщить родным.

- Он не умрет, Давид Львович? Такой молодой…

- Могу сказать твердо только после полного обследования и рентгена.

"Я не умру, я уже умер!" хотел крикнуть Турецкий, но язык и губы еще не подчинялись ему. Он пересилил боль и открыл глаза, но успел увидеть только узкую полоску света, которая тут же исчезла: дверь в коридор закрылась. Значит, он в больнице. Он болен. Чем он заболел и когда?

Он приподнялся на локте. В плечо и голову ударило раскаленным железом, и он все вспомнил, как будто прокрутил обратно кино: бешеный грузовик, рощица, грязная речка, вонючая труба, татары, Керим, тюрьма, Чуркин, Амелин…

Из этой больницы надо срочно удирать, это не тюрьма, надо просто встать и уйти, вот так, в этой рубахе шестидесятого размера, встать с кровати и уйти.

Он дошел до двери как по палубе, пол качался под ногами, стены норовили опрокинуться навзничь, но он все-таки взялся за ручку двери и потянул ее на себя, но дверь осталась стоять на месте, а он оказался на полу…

- …Сейчас к нам придет доктор, нам сделают рентген… словно маленькому ребенку объясняла сестра. А сейчас мы скажем, как нас зовут.

- Саша! выпалил Турецкий и спохватился: "Вот козел, нельзя говорить свое имя, вот козел". Козлов, Александр.

- Козлов, Александр. Когда мы родились?

Турецкий уже был настороже:

- Тридцать первого декабря тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Он сбавил себе несколько лет.

- А по какому адресу мы проживаем?

Фантазия Турецкого не срабатывала и он долго не мог вспомнить ни одного названия улицы кроме Фрунзенской набережной, на которой как раз сам и проживал.

- Ничего, миленький, не волнуйся, может, телефон есть, я домой позвоню, жене или маме.

- Я живу на Пятницкой у приятеля. Позвоните, пожалуйста, моей тете, у меня больше никого нет. Скажите, что вы от ее племянника Саши с Пятницкой, обязательно так скажите, только сразу, прямо сейчас позвоните, а то она уйдет на работу, и пусть никому ничего не говорит… ее тетя Шура зовут…

Полковник Романова за последние двое суток спала в общей сложности не более шести часов, урывками, перемежая сон телефонными разговорами, поездками по городу, беготней по зданию Петровки, 38. Но она упрямо не шла домой и сейчас, в три часа утра, сидела за своим рабочим столом, уронив голову на руки. Она и себе не могла бы объяснить, почему она вот так сидит, когда все равно до начала рабочего дня ничего не высидишь, и для пользы дела и для ее собственной надо было бы поехать домой. Но сон все-таки сморил ее, и она, тяжело поднявшись из-за стола, сняла форменный китель и сапоги, завалилась на узенький кожаный диван. Спала чутко, все мерещились телефонные звонки, и когда в самом деле часа через два зазвонил телефон, она подумала, что это ей опять кажется, и постаралась снова заснуть, но аппарат упрямо тренькал колокольчиком ее прямого телефона.

Племянник Саша… С Пятницкой… Никому ничего… Она скорописью заносила информацию в приготовленный для записей блокнот, не задавая никаких вопросов и еще как следует не понимая, о ком и о чем идет речь. Записала адрес больницы, попросила объяснить, как доехать на такси, и, натягивая китель, позвонила в гараж. Саша с Пятницкой. "Он собирался сигареты отвезти на Пятницкую". Постояла, подумала, сняла китель и достала из шкафа старую шерстяную жакетку, не известно для какого случая хранившуюся там несколько лет. Посмотрела на свое отражение в зеркале вот уж действительно "тетя Шура". "Просил никому ничего не говорить". Да уж как-нибудь, Александр, сообразим что к чему. Два часа тому назад попал под машину где-то у черта на рогах, а до этого времени где пропадал?…

Романова добралась до больницы, когда уже совсем рассвело.

- Во двор не въезжай, жди меня здесь, сказала она заспанному шоферу и направилась в травматологическое отделение клиники, третьей по счету, которую пришлось посетить за последние сутки начальнику МУРа.

- Ничего страшного с вами не произошло, Александр Козлов. Кости целы, разрывов внутренних органов нет. Небольшая контузия и сотрясение мозга. Полный покой, и через несколько дней будете в порядке.

Турецкий хотел было возразить, какие несколько дней, ему сегодня надо отсюда рвать когти, но дежурный доктор уже выходил из палаты, а из-за двери показалось встревоженное лицо Александры Ивановны Романовой.

- Сегодня никаких посещений, во всяком случае до вечера, услышал он рассерженный голос доктора.

И прошло по крайней мере минут пятнадцать, пока в палате не появилась начальница МУРа в сопровождении того же рассерженного доктора.

- Не больше получаса, товарищ полковник, не сменил тона доктор, хотя говорил очень тихо, следуя, вероятно, инструкциям, полученным от Романовой. И не волноваться, больной Козлов, неожиданно подмигнул он Турецкому и прикрыл за собой дверь.

- А теперь валяй говори, почему заставил ломать комедию, Александр. Учти, времени у нас мало.

- Какая там комедия, Александра Ивановна, нужно срочно всю банду вылавливать, во главе с прокурором столицы Зимариным… Да нет, я не брежу, я постараюсь покороче, хотя эта история не одного дня…

Романова достала блокнот и авторучку, но, сделав две-три заметки, отложила блокнот в сторону и просто слушала, устремив на рассказчика ставшим тяжелый взгляд.

- У вас в голове от моего рассказа салат "оливье" образовался, Александра Ивановна?

- Образовался. Но вообще-то мне больше всего хочется прямо сейчас уйти на пенсию, неожиданно заключила Романова и также неожиданно добавила: Давай дальше. И вот еще что. Кому-то очень хочется видеть тебя мертвым. Давай доставим им это удовольствие? Что ты так смотришь?

- Вообще-то это идея… нетвердым голосом произнес Турецкий.

- Вот ты эту идею и поверти, пока я поговорю с доктором. Во-первых, это нам руки развяжет, наши враги потеряют бдительность, мы выиграем время. Во-вторых, за тобой прекратится охота…

Елена Петровна Сатина набрала дрожащей рукой ноль-два.

- Товарищ дежурный, куда мне позвонить, мой сын не пришел ночевать, я уж по больницам звоню, звоню, может, случилось чего.

- Сюда и звонить. Фамилия, имя, отчество.

- Саша, ой, Турецкий, Александр Борисович.

- Год рождения.

- Тысяча девятьсот пятьдесят девятый.

- Место рождения.

- Здесь он родился. В Москве то есть.

- Ждите, гражданка.

Долго ждать не пришлось, информация подобного рода заносится в компьютер по поступлении.

- С такими данными, гражданка, никаких случаев не зарегистрировано. Есть несколько неизвестных лиц, поступивших в различные лечебные заведения и морги.

- Ой, как это "неизвестных"? Может, это мой Саша, умер, а мы…

И Елена Петровна начала громко всхлипывать в телефон.

- Успокойтесь, гражданка, назовите приметы вашего сына.

- Приметы?… Высокий такой, красивый, спортсмен замечательный…

- Одет во что?

- Одет?! Джинсы синие, рубашка голубая, кеды импортные, старенькие совсем.

- Рост, цвет волос, комплекция.

- Я ж говорю высокий. Вам точно надо? Под метр восемьдесят. Волосы какого цвета… он был раньше совсем светлый, потом потемнел.

На другом конце провода послышался тяжелый вздох и наступило длительное молчание.

- Особые приметы есть?

- Это какие же особые? Родинки, что ли?

- Шрамы есть у него?

- Есть, есть шрамы, работа у него такая. Опасная.

- Это какая же?

- Следователь он, в городской прокуратуре работает. У него на руке шрам, из пистолета в него стреляли, и возле пупка, финкой полоснули.

- Я вам дам номер телефона одной больницы. Записывайте…

Елена Петровна перевела дух и снова сняла трубку.

- Мне ваш телефон в милиции дали, у вас там человек находится, может, это мой сын.

- Фамилия, имя…

- Турецкий, Александр.

- Таких нету.

- В милиции сказали, по приметам сходится.

- А-а, в боксе который, без сознания?

- Это мой сын, наверно. Я сейчас же приеду. Он что в тяжелом состоянии?

- В тяжелом. Приезжайте скорее.

Елена Петровна положила трубку и с тревогой посмотрела на Романову.

- Да не беспокойтесь, Елена Петровна, я с ним полчаса назад разговаривала, и доктор сказал, что ничего страшного нет. Они там в больнице выполняют нами данную инструкцию. Собирайтесь, поедем туда, вам предстоит сыграть роль гораздо более неприятную, чем сейчас по телефону.

- Да, вы мне уже объяснили. Только артистка-то я неважная, да и на сцене последний раз стояла лет двадцать пять тому назад. А в жизни мне играть не приходилось, да еще в такой ситуации.

Турецкий чувствовал себя весьма некомфортно в ожидании предстоящего спектакля, в котором ему самому была отведена роль собственного трупа. По роду службы ему приходилось бывать в моргах гораздо чаще, чем многим другим, и эти посещения не доставляли ему ни малейшего удовольствия. Однако дежурный доктор увлекся сценарием лицедейства с таким рвением, что Турецкий немного успокоился, хотя и заподозрил в докторе скрытого мошенника. Турецкому также грозила перспектива присутствовать через несколько дней на собственных похоронах, но он надеялся, что до этого срока ему со товарищи удастся отложить эту процедуру лет на пятьдесят.

Его начало клонить в сон, но в дверях бокса, куда его перевели полчаса назад, появилась мать с таким естественно-горестным лицом, что сон его испарился в мгновение ока.

Подготовка к представлению началась.

Веселый доктор в дополнение к ранее посланной телефонограмме информировал органы милиции о том, что неизвестный гражданин, доставленный ночью в его отделение больницы дежурным патрулем четвертого отдела ОРУД-ГАИ, скончался в результате травмы, не приходя в сознание. По заявлению гражданки Сатиной Елены Петровны, он оказался следователем Московской городской прокуратуры Турецким Александром Борисовичем.

В момент получения этой информации ответственным дежурным по ГУВД Мосгорисполкома в помещении дежурной части (Петровка, 38) случайно оказался помощник майора Грязнова старший лейтенант милиции Горелик и немедленно выехал в нужном направлении.

О событии также было сообщено по месту работы скончавшегося следователя. Принявший это сообщение следователь Чуркин пришел в неописуемое замешательство, однако, после консультации с заместителем прокурора г. Москвы Амелиным, он прикатил в больницу в сопровождении двух понятых для проведения опознания по всем правилам следственной науки.

К моменту появления этой компании участники операции пришли в состояние полной боевой готовности: Турецкий, получивший инъекцию какого-то чудовищного снадобья, возлежал бездыханный на столе в морге с лицом цвета бледной поганки и начальными признаками трупного окоченения. Елена Петровна неподдельно плакала в приемной, старший лейтенант Горелик с удрученным видом и форменной фуражкой в руке стоял возле дверей морга.

Дежурный доктор Давид Львович просил провести церемонию опознания побыстрее: у него закончилось время дежурства. Педантичный Чуркин кривил рот в усмешке и писал протокол опознания со всеми подробностями. Когда с формальностями было покончено, доктор обратился к Чуркину и не то задал вопрос, не то констатировал факт:

- Я смотрю, вы не очень расстроены потерей коллеги…

- Бывшего, доктор, бывшего. Вы видите перед собой государственного преступника, совершившего побег из следственного изолятора, театрально изрек Чуркин и покинул помещение морга.

С отбытием чуркинской команды исчез из больницы следователь Турецкий, и его место снова занял обыкновенный потерпевший Козлов.

Он очнулся, с приятностью обнаружив себя в теплой постели, потому что от всей процедуры в морге у него осталось лишь одно ощущение жуткого холода. Слева от кровати на штативе болталась капельница, от которой шел резиновый шланг, заканчивающийся введенной в вену иглой. Справа на стуле сидела мать и гладила его по руке. У окна стоял старший лейтенант милиции Горелик. Давид Львович в углу палаты тихо объяснял что-то другому, совсем молодому доктору, тот с интересом косил в сторону больного Козлова и без того раскосыми глазами.

- Со счастливым воскресением, больной, сказал Давид Львович. Вот передаю вас доктору Чену. Сегодня не вставать, часа через два можете поесть, не очень много. Можете почитать протокол, который составил ваш коллега. Доктор положил на тумбочку несколько исписанных аккуратным почерком листков. Вам, Елена Петровна, советую здесь не задерживаться. Так же, как и вам, старлей. Не надо привлекать внимания к персоне товарища Козлова.

Сон долго не шел к Турецкому.

Наконец он понял, что ему было необходимо. Он нащупал свободной правой рукой кнопку звонка над изголовьем кровати и попросил у явившейся на звонок медсестры бумаги и авторучку. После небольшой баталии та согласилась и принесла школьную тетрадь и карандаш. Но в лежачей позиции писать оказалось совсем непросто. Он снова вызвал сестру и попросил придвинуть предназначавшийся для принятия пищи столик. После третьего вызова он завоевал у сестры дополнительную подушку и репутацию беспокойного больного…

Никольский стоял у окна в сад, Брагин мерил нервными шагами кабинет, а Селихов сидел в углу на полукруглом диванчике.

- Как же ты мог совершить такую непростительную ошибку? Никольский резко обернулся к Брагину. Не проследил, что снайпер унес оружие с собой!

- Прежде всего успокойся, зло поморщился Брагин, и повтори еще раз суть твоего разговора с этим Турецким. Он же мог тебя просто на пушку взять.

- Сколько еще повторять! почти закричал Никольский. Тебе мало, что у него на руках твой снайпер? Мало, что он мне назвал не кличку, а твою фамилию?!

- Да уберем мы снайпера! Знать бы только, где он находится. А что ты говоришь про следователя? Может, мы и его?…

- Смысл какой? Ты что думаешь, он один дело ведет? Их же там наверняка целая бригада. Не он, так другой. Только хуже будет, потому что тогда их подозрение сразу перейдет в уверенность.

- Евгений Николаевич, вступил в разговор Селихов, я подумал, что, если у этого нашего следователя имеется жена, или дочь, или еще кто-то из очень дорогих родных, можно было бы ему продиктовать некоторые условия, а? Такие, чтоб его не очень унизили как человека, но утихомирили малость в служебном рвении. А что, все мы, в конце-то концов, человеки.

- Хорошая мысль, подхватил идею Брагин. Женя, ты мне должен показать его.

- А я о другом думал, устало и как-то обреченно вздохнул Никольский. Я думал, что тебе, убрав вот эти все свои хвосты, надо, Валя, на самое глубокое дно залечь, как ты говоришь. И год, а то и два, не высовываться. Место мы найдем. Можешь даже в Штаты слетать, развеяться, а потом отлежаться где-нибудь на Азорах или Канарах. И вообще, я вам скажу честно, устал я, мужики, от этих дел. У меня такое предложение. Следователя я вам, так и быть, покажу. Но номер не должен быть смертельным, чтоб без жертв. Договорились? И на дно.

Слежку за собой Турецкий заметил не сразу. Голова была другим занята, и он в основном, привычно поглядывая в зеркальце собственной машины, тренированным глазом отмечал идущих за ним сзади. Но в последнее время этой машиной чаще пользовалась Ирина для своих разъездов, музыкальных уроков, прочих дамских дел, а Саша гонял на служебной, с Савельичем. Этот хоть и зануда, но все новости знает и с ним не соскучишься.

Вот поэтому и не обратил внимания Турецкий, что за ними почти от самой работы пристроился синий "жигуленок" и никак не хотел отставать. Савельич его заметил давно, но сказал только тогда, когда они на эстакаду въезжали возле "Парка культуры".

- И чего это он привязался? пробурчал себе под нос Савельич.

- Ты про кого, Алексей Савельич? оторвавшись от своих тяжких дум, спросил Саша.

- Да вон синяя "пятерка" на хвосте сидит.

Турецкий обернулся и увидел "Жигули" пятой модели, выскакивающие вслед за их "Волгой" из-за потрепанного, со ржавыми крыльями и мятой правой дверцей "мерседеса". "Жигуленок" ловко пристроился сзади, в машине Саша разглядел двоих. Ну вот и началось! А то что-то давно уже никаких ковбойских номеров не доводилось выкидывать.

- Алексей Савельич, знаешь что, выкинь-ка ты меня на правой стороне, у "Азербайджана", я перебегу через дорогу в неположенном месте, а ты постой и посмотри, кто рванет за мной. Лады?

- Приключений на жопу ищем, довольно проворчал Савельич. Ну давай…

Он не стал делать крюк на Третьей Фрунзенской, чтобы выезжать потом на набережную, а проскочил чуть дальше и резко затормозил у "Радиотоваров". Саша мигом выскочил и, махнув рукой Савельичу, нагло попер через проспект, плюя на сигналы автомобилей. Заскочив в большой двор "красного дома", как он называл это здание с хорошей булочной на первом этаже, где всегда можно выпить чашку приличного кофе с булочкой, Саша забежал в первый же подъезд и стал ждать, поглядывая туда, откуда только что прибежал.

Вскоре во двор вошел гуляющей такой походочкой парень лет двадцати с небольшим, неброский, серенький, сел на лавочку возле детской песочницы и, закурив, стал осматриваться.

Саша поглядел на него и понял, что можно попробовать. Достав пачку, он вышел из подъезда, демонстративно хлопнув дверью, чем сразу привлек внимание парня. И заметил, как тот будто подобрался для прыжка. Достав сигарету, Саша похлопал себя по карманам и независимой походкой пошел к парню. Тот явно насторожился. Подойдя почти вплотную, Саша попросил огоньку. Парень, сощурившись и пристально глядя на него, протянул свою сигарету.

Затянувшись, Саша посмотрел на парня с интересом, отпечатывая в памяти его "портрет", и спросил небрежно:

- Ищешь кого?

- Нет, забегал глазами парень. А тебе чего?

Грубовато у него получилось. За такой тон можно и по морде схлопотать. Но Саша не торопился.

- Да ничего, пожал он плечами. Просто я тут уже сто лет живу, всех знаю. А тебя в первый раз вижу. Смотрю озираешься, будто ищешь или потерял кого?

- Никого я не потерял! Парень, конечно, растерялся от такого натиска, но пытался поправить свою растерянность грубостью. Нехорошо. Нетактично. И Саша решил придавить его окончательно.

- Ты, что ль, в синей "пятерке" сидел? 28-91, а? Или я обознался?

- Не знаю я никакой машины! Лицо парня пошло красными пятнами. Чего привязался? Прикурил и иди себе!

- А у нас тут, во дворе, не грубят. Закон такой, понимаешь? Еще до твоего рождения принят. Иначе морду бьют. Но я не собираюсь тебя учить. Ты потом скажи своему хозяину, что я тебя сфотографировал, он поймет. А еще раз на хвост сядешь, так отделаю, что мама тебя родная не признает. Понял?

Саша не боялся никаких действий этого парня, потому что тот был совершенно определенно раздавлен. Да и физически не очень, надо сказать, крепок, если не обладает каким-нибудь особым, смертельным приемом.

Другого еще не знал Саша. Что своим ходом он сдвинул снежный ком, который, покатившись, вызвал медленно набирающую ход, но сметающую все на своем пути горную лавину. Однако комок этот, или, точнее, снежок, только покатился. А Саша, пожелав парню долгой жизни на радость маме, неторопливо пошел в глубину двора, оглядываясь на сидящего на лавочке парня. Тот его не преследовал.

Преследовал другой, который медленно прогуливал маленькую собачку. Саша даже и не обратил внимания на этого сорокалетнего крепыша, при близком рассмотрении напоминающего Барона, каким тот был изображен на тюремной фотографии.

Собаковод проследил, в какой подъезд зашел Турецкий, и спокойно, взяв собачку под мышку, зашагал прочь со двора.

Савельич, сделав крюк по Хамовникам, выскочил на набережную и из ближайшего автомата позвонил Турецкому домой.

- Чего ж ты не подошел? спросил сердито. Я ждал.

- Алексей Савельевич, а я же просил тебя только проследить, кто побежит за мной, и все. Паренек такой серенький, да? Видел я его и даже поговорил малость по душам. А чего ты-то волнуешься? Все в порядке.

- Это ты так считаешь. А мужика с собачкой ты не встретил, не поговорил?

- Ка-ко-ва мужика? оторопел Саша и точно! вспомнил. Шел по дорожке. А собачка маленькая такая, да, Савельич?

- Как раз под мышкой таскать.

- Вот с ним прокололся. Ах ты, черт меня возьми! Ладно, спасибо. Что-нибудь придумаю. Я так понимаю, не зря они цирк с переодеванием затеяли. Пока, Алексей Савельевич.

Ирины дома еще не было, где она пребывала в настоящее время, Саша не знал. Спрашивать было не у кого, Турецкий метался из комнаты в кухню и обратно, выглядывал в окно, порывался выскочить к подъезду, во двор, чтобы увидеть, когда подъедет его коричневый "жигуленок", но боялся отойти далеко от телефона.

Ирина появилась лишь в десятом часу. Турецкий так измаялся за прошедший час, что не имел сил даже отругать ее за то, что не звонит, когда надо, не говорит, куда едет, вообще ведет себя так, будто она совершенно свободная особа и не имеет никаких обязанностей.

Она выслушала его стенанья, обращенные больше в пространство, а потом стала выяснять причину столь странного недовольства. Раньше за ним такого не замечалось.

Не желая пугать Ирину, но понимая, что и правды скрыть не удастся, он открыл ей "служебную тайну" про слежку за собой. Можно подумать, что Ирка об этом впервые слышит! Да всю жизнь, сколько она его помнит, еще с той, старой коммунальной квартиры, где жили тетки Ирки Фроловской, к которым она частенько наведывалась, а Шурик Турецкий имел узкую комнатенку в этом перенаселенном клоповнике, с ним обязательно время от времени случалось нечто экстраординарное. Так что не в новинку.

Нет, Ирина не хотела понимать, что опасность, угрожающая в первую очередь ему, непосредственно относится и к ней. Ведь сопрут что прикажешь делать? Поэтому с завтрашнего дня и до особого распоряжения отменить все свиданки и прочие дела вне дома. Здесь никому, ни единой душе, дверь не открывать. Быть всегда, круглосуточно, рядом с телефоном, то есть в пределах досягаемости.

- Да ты просто с ума сошел! возмутилась Ирина. Я что же, из-за каких-то ваших дел должна работу бросить? А может, ты ко мне телохранителя приставишь? Машину тебе жалко черт с ней, буду на метро ездить!…

Она действительно не желала понимать никаких разумных вещей, хоть ты кол ей на голове теши! В Прибалтику ее, что ли, сослать на время, к теткам ее? Так ведь брыкаться станет. На цепь сажать? А может, Косте удастся объяснить этой самонадеянной дурище, что речь идет вовсе не о детских шалостях. Спасительная мысль!

Турецкий позвонил Косте домой.

Тот, недовольно бурча, что даже дома никто не хочет дать ему покоя, взял трубку.

- Рассказывай, чего еще там, только не тяни, хоккей же показывают! Ну?

Саша стал рассказывать, избрав телеграфный стиль передачи информации. Заметил, что Ирка прислушивается и на лице ее откровенное раздражение сменяется тревогой. Выслушав, Костя попросил передать ей трубку. Ирка тут же замахала руками и замотала головой, показывая, что уже и сама все поняла и не надо ее травмировать Костиными поучениями. Но Турецкий уже протягивал ей трубку.

Что ей говорил Костя, он не слышал, но по смиренному выражению лица понял, что на этот раз до нее дошло. И можно быть спокойным. Поэтому он бесцеремонно забрал у нее трубку и сказал разговорчивому Косте, что сеанс терапии закончен, больной готов и можно не продолжать.

"Жигули" с затемненными стеклами свернули с набережной на малую дорожку и, проехав два многоэтажных розовых дома, нырнули под арку во двор. Поманеврировав, Сережа Селихов поставил машину радиатором в сторону дома Турецкого. На рогульку антенны радиотелефона, торчащей над дверью, положил и прищелкнул короткую трубку, похожую на оптический прицел. Раскрыв стоящий сбоку кейс, к которому от трубочки тянулись тонкие проводки, Селихов повертел ручки настройки и установил трубку таким образом, чтобы невидимый лазерный луч уперся точно в окно нужной ему квартиры. Затем он надел наушники, щелкнул тумблером включения и, откинувшись на спинку сиденья, стал терпеливо ждать, поглядывая на проходящих мимо. Сам он был похож на любого из тысяч молодых людей, пользующихся плейером.

Прошло, вероятно, не менее часа, пока он услышал в наушниках телефонный звонок. Затем застучали каблучки, звонок прервался и мужской голос спросил:

- Ирина, ты? Грязнов говорит.

- Здравствуй, Слава. Что у вас опять случилось?

- Долго объяснять. Александр просил подослать к тебе моего человека.

- Ой, ну наконец-то! У меня ж дела стоят!

- Ничего, здоровье дороже. Подъедет, запомни, пожалуйста, Федор Маслов. Федя. Позвонит три раза. Когда назовет себя, откроешь. И больше никому, поняла? Это, считай, приказ. Потому что ситуация действительно тревожная. И никаких инициатив! У тебя, кстати, что за дела?

- Да у меня урок срывается! почти заорала Ирина.

- Где это?

- На Ленинском. Где Дом обуви.

- Ладно. Он на машине будет. Отвезет. Но ты от него ни на шаг!

- Как я уже устала от всего этого… вздохнула Ирина.

- Терпи… вздохнул и Грязнов. Так он где-нибудь минут через тридцать подъедет.

- Хорошо, а то я уже безнадежно опаздываю…

Селихов посмотрел на часы и, откинув голову, закрыл глаза.

Ровно через двадцать минут он снял наушники, трубку, сунул их в кейс, поставил его назад и вышел из машины.

Быстро, через ступеньку, поднялся без лифта на пятый этаж и трижды нажал на кнопку звонка.

- Кто? послышалось из-за двери.

- Маслов Федор, я от Грязнова.

Ирина отворила дверь.

- Заходите, я через минуту буду готова. А вы даже раньше, молодец.

Селихов услужливо кивнул:

- Торопился. Его легкая одышка подтверждала сказанное лучше всяких слов.

Ирина накинула на плечи зеленую кофту и подхватила сумочку и черную папку с нотами. Они почти бегом спустились по лестнице, выскочили из подъезда. Селихов, держа под локоть, подвел Ирину к машине, открыл переднюю дверцу и, когда она села, захлопнул и нажал кнопку-стопор. Затем сел за руль.

- Значит, на Ленинский, к Дому обуви?

- Ага, Ирина раскрыла сумочку, вытащила зеркальце и стала смотреть, правильно ли покрасила губы.

На набережной в это время было пустынно. И Селихов прибавил газу. Только когда машина поднялась на горку к Таганке, Ирина сообразила, что едут они явно не туда, о чем и заявила.

- Не волнуйся, почему-то на "ты" заявил вдруг шофер, едем туда, куда надо.

- В чем дело? Она напряглась обеспокоенно. Вы Федя?

- Никакой я не Федя. Тихо сиди. Дверь на запоре. И слушай меня внимательно. С тобой лично ничего не случится. Слово даю. Волос с головы не упадет… Если сама не захочешь. И не дергай ручку, она на стопоре. Не надо резких движений. Ты помалкивай, и ничего тебе не будет…

- Откройте дверь, я требую. Остановитесь! Я орать буду! Стекла колотить!…

- И зря. Ничего, кроме разбитых пальчиков, не поимеешь, а ты, я вижу, музыку любишь… Лучше успокойся и выслушай меня. Считай, что я тебя похитил. Но… Селихов говорил спокойно и рассудительно, не глядя вроде бы на Ирину, а на самом деле привычным глазом профессионала фиксируя каждый ее жест и угадывая следующее движение. Тебе, повторяю, ничего не грозит. Нужно, чтобы твой муж внимательно нас выслушал и сделал для себя соответствующие выводы. И ты будешь тут же возвращена домой. Ясно?

- Но вы ж его не знаете! Он даже слушать вас не станет! запальчиво выкрикнула Ирина.

- Выслушает, без всякой угрозы, уверенно сказал Селихов и усмехнулся. Такими красавицами не разбрасываются.

- А я для него никакой ценности не представляю! воскликнула Ирина, хотя комплимент ей понравился, особенно каким тоном он был сказан. У него на уме одна работа! И ничего у вас поэтому не выйдет.

- Ну что ж, не выйдет так не выйдет. Значит, придется тебя так отпустить. Если, конечно, ты сама не захочешь его такого бросить и меня, к примеру, полюбить, а? Шучу… Ну а вдруг выйдет?

Он увидел, как она оскалилась на его предложение, словно тигрица, и с улыбкой подмигнул ей, будто заговорщице. Селихову совсем не хотелось быть грубым и пугать эту в самом деле очень красивую женщину, тем более что и указание Никольского на этот счет было категорическим, что вполне устраивало Сергея.

Странный какой-то похититель, подумала Ирина. Даже симпатичный. А может, это все чей-то розыгрыш?

- Это не розыгрыш, сказал Селихов, прочитав на ее лице, о чем она подумала, отчего холод коснулся ее спины.

- А как вы узнали?

- Секрет фирмы и дело техники, просто ответил он.

- Нет, ну все-таки, как же вам удалось? настаивала она.

- Знаешь такую пословицу? Много будешь знать скоро состаришься. Ясно тебе? Или повторить?

Ирина отвернулась и стала внимательно глядеть по сторонам, пробуя запомнить, куда ее везут. Но Селихов несколько раз сменил направление, проскочил какими-то кривыми переулками и совершенно запутал ее, тем более что и район, по которому они ехали, Ирина не знала. Наконец он тормознул у обочины. Ирина успела лишь разглядеть впереди нечто напоминающее кольцевую дорогу.

- Вот теперь я должен завязать тебе глаза. А ты обещай не срывать повязку, и тогда я оставлю твои руки свободными. Обещаешь?

- Обещаю, буркнула она. Нет, опасности она и вправду никакой не ощущала, и это ее даже стало пугать.

Он ловко натянул ей на глаза широкую повязку на резинке.

- Не жмет? спросил заботливо.

Она только пожала плечами.

Так они ехали еще около получаса, и Ирина даже начала подремывать. Наконец машина остановилась. Водитель вышел, открыл дверцу со стороны Ирины, вывел ее, прихватив ее вещи, и они небыстро пошли по лесной тропинке куда-то вверх. Ирина ощутила сильный сосновый запах и речную прохладу. Шли недолго.

Селихов помог ей спуститься в бункер, закрыл люк и снял с лица повязку.

- Вот мы почти и дома.

Ирина увидела, что находится в большом слабо освещенном зале. Селихов снова взял ее за руку и повел вдоль стен, причем некоторые из них, прозрачные, сами раскрывались при их приближении. Прямо колдовство какое-то! И вот опять перед ними сама собой открылась дверь в небольшую комнату, тоже освещенную лампами дневного света. Здесь было прохладно, но не холодно.

- Вот тут ты и посиди немного, сказал Селихов. Вон там туалет. Телевизор посмотри. Если язык знаешь, можешь даже Америку поймать. А я принесу поесть и попить, если хочешь. В общем, думай, а надумаешь, нажми кнопку возле двери и говори, я услышу, связь чистая.

- Эй, зовут-то хоть вас как?

- А это тебе, Ира, ни к чему. Постарайся меня не запоминать. На всякий случай. Тебе же спокойней. Понятно?

- Понятно, вздохнула она печально.

- Ну вот, я ж говорил, что ты молодец. Таких не бросают. Привет, отдыхай. Чего захочешь, нажми кнопку и скажи.

Он вышел, и дверь за ним мягко закрылась сама, не оставив даже щели. Вот это действительно похищение! Прямо как у Дюма!

Федор Маслов явился минута в минуту, как было приказано Грязновым. Закрыл машину, поднялся на лифте на пятый этаж и нажал дверной звонок трижды. Никто ему не ответил. Он снова и снова нажимал кнопку, слышал звон за дверью, но в ответ тишина. Тогда он стал стучать никакого результата. Дверь была закрыта.

Федор быстро вернулся к подъезду, где видел телефон-автомат. Набрал номер Грязнова, тот тоже не отвечал. Позвонил Романовой и доложил о странном молчании в квартире.

Александра Ивановна бесшабашно выматерилась и велела ждать, потому что с этой красивой куклой можно запросто с ума сойти.

Словом, ничего не попишешь, понял Маслов, придется ждать до упора.

Он снова поднялся, позвонил в дверь на всякий случай, а потом сошел на один лестничный пролет и, устроившись на подоконнике, чтобы видеть машину, закурил.

Турецкий набирал телефонный номер, ждал и с досадой бросал трубку. Наконец спросил у сидящего напротив Грязнова:

- Черт знает что такое! Куда она могла деться?

- Постой, ты о ком? поднял брови Грязнов. Об Ирине, что ли?

- Ну о ком же еще? Больше часа звоню тишина! Турецкий раздраженно сморщился.

- Она вместе с Масловым на какой-то урок поехала. На Ленинский.

- Господи, что ж ты раньше не сказал, видел же, как я набираю… Тогда все в порядке.

- Дай аппарат, протянул руку Грязнов, сейчас проверим, и набрал номер Романовой. Но не успел и рта открыть, как Романова, похоже, вылила на него столько, что бедный Грязнов из рыжего превратился в бледного прямо на глазах.

- Да я же с ней сам договорился! раненым лосем заревел Вячеслав. Клянусь тебе, лично! И почему-то посмотрел на Турецкого.На возьми, требует… И как-то потерянно протянул Саше трубку.

- Слушай, юрист, без обиняков начала Шурочка. Ты когда-нибудь свою бабу приструнишь или нет? Шо у нее за вечные номера?! Договорились железно, что она будет ждать парня и без него никуда ни ногой! Он прибыл тютелька в тютельку, звонит, стучит, никого, хоть ты тресни! Мне звонит! Шо делать? А я знаю? Сиди, говорю, как дурак, на ступеньках, жди неизвестно чего! Вот он и сидит! И у него, конечно, больше никаких других дел нет! Ну шо ты молчишь? Разберешься наконец со своей дурищей?!

- Шурочка… только и мог выдавить из себя Турецкий. Это не просто так… Это беда случилась! Лечу туда, пулей лечу!

- Летун… пробурчала она и положила трубку.

Он домчался до дома в рекордно короткое время: в лучшие дни так не получалось. Взлетел по лестнице и уже на четвертом этаже увидел выше, на подоконнике, парня, обреченно глядящего в окно.

- Ты Маслов? Федор? Я Турецкий. Что тут было?

Федор начал рассказывать. Пока говорил, они поднялись к двери, Саша открыл ее, и они вошли в квартиру.

Все на своих местах, никаких следов борьбы, не было лишь привычных Иркиных нот в черной папке, сумочки и зеленой кофты на вешалке. Значит, она, не дождавшись, все-таки умчалась по своим идиотским делам! Господи, за что ты наказание такое придумал! Надо же, какая зараза!

Саша готов был сию минуту растерзать, разодрать на куски эту упрямую стервозу и каждый, причем обязательно отдельно, вышвырнуть в мусоропровод…

- Тогда я, может, поеду? уныло поинтересовался Федор.

- Да, конечно, закивал Турецкий, извини, старик, я все Романовой объясню. Не обижайся, видишь, я сам в каком состоянии? Убивать их надо за такие фортели…

Маслов улыбнулся, кивнул подбадривающе и вышел, прикрыв дверь.

Турецкий налил в чашку холодной заварки и одним глотком выпил. Надо позвонить, объясниться… Там ведь тоже все на нервах…

Он подошел к аппарату, чтобы снять трубку, но телефонный звонок опередил его.

Понятно, сказал Турецкий сам себе, сейчас я ей все скажу. Только спокойствие. Звонок повторился. Он снял трубку и почти елейным тоном сказал:

- Я понял, это ты, Ира?

- Я не Ирина, ответил грубоватый мужской бас. Успокойся, Турецкий.

- Кто это? механически задал вопрос Саша, хотя уже знал ответ.

- У тебя хватит телефонного провода до кухонного окна?

- А тебе-то зачем?

- Не мне, покровительственно усмехнулся голос, тебе.

- Не знаю.

- Ну так узнай! Возьми аппарат да подойди.

Турецкий, не понимая, что с ним происходит и почему он беспрекословно выполняет команды какого-то наглеца, убийцы, тем не менее взял аппарат с тумбочки в прихожей и пошел на кухню. Провода хватило.

- Ну вот видишь, как раз… А теперь гляди в окно. Серый "жигуль"…

- Вижу…

- Вот я выхожу и машу тебе рукой, гляди!

Из машины вышел плотный, коренастый мужчина с телефонной трубкой в руке и лениво махнул дважды ладонью.

- Ты увидел, молодец, я тебя тоже. Значит, мотай на ус: девка твоя у меня сейчас. Лично для меня ты никакой опасности не представляешь. Поэтому условия мои такие: ты полностью и навсегда оставляешь в покое Никольского, который ни по какой статье не проходит, это я тебе авторитетно заявляю. Никольского не трожь, я его в камере защитил и здесь в обиду не дам. Девка твоя будет гарантией. Сроку тебе отводится ну два дня, больше не дам. Денег надо, добавлю капусты, хорошему человеку говна не жалко, захохотал он. Но гляди у меня, если попрешь рогами, сам понимаешь, мужское дело нехитрое, а молодцы у меня на подбор, и крепко им твоя Иринка приглянулась. Словом, гляди, после них тебе уже ничего не достанется. Все. Позвоню послезавтра утром. Скажешь свое слово.

Барон снова махнул рукой, сел в машину, и серые "Жигули" неспешно выехали со двора.

Телефон зазвонил снова. Турецкий машинально снял трубку, поднес к уху.

- Ну? Это Грязнов. С кем ты целый час трепался, нашлась, что ли?

- С Бароном.

- Ого… протянул Грязнов. Понятно. Тогда сиди, еду к тебе. Ничего до моего приезда не предпринимай, понял?

Вид у Турецкого был весьма неприглядный. Воспаленные, покрасневшие глаза, растрепанные волосы спадали на лоб, наспех повязанный галстук, мятый воротничок рубашки все говорило о бессонной ночи. Грязнов не поехал домой, остался с другом, и они почти до рассвета проговорили, пили кофе, накурились до одурения в поисках безопасных вариантов спасения Ирины и дальнейших действий.

Они догадывались, где ее могли спрятать похитители. Все сейчас, так или иначе, сходилось к Никольскому. Но от весьма недвусмысленных угроз Барона это был, конечно, он, Саша не сомневался, противно дрожали руки и башка переставала варить.

С этим они и прибыли к Меркулову. Тот уже ознакомился со всеми последними материалами и подтвердил самые худшие опасения Саши.

А затем Меркулов предложил снова вызвать Никольского для уточнения отдельных фактов, возникших во время прошлой беседы, и здесь предъявить ему постановление на проведение обыска у него в Малаховке на основании подозрений, связанных с похищением Ирины Фроловской, и ряда криминальных эпизодов, в которых так или иначе упоминалось его имя.

Отсюда же вместе с ним, но так, чтобы у него не было возможности предупредить соучастников преступления, выехать на дачу. Руководителем оперативно-следственной группы назначается Турецкий. Попросить Романову усилить группу вооруженными муровцами. И обязательно взять с собой Семена Семеновича Моисеева. Там, где дело касается сложной техники, он незаменим. Что же до ареста, то этот вопрос решится в процессе обыска.

На том и остановились.

Никольский приехал один, без охраны. Или ничего не боялся, или было уже на все наплевать. И внешне он заметно сдал по сравнению с прошлым разом, когда перед следователем предстал респектабельный, уверенный в себе бизнесмен высшего класса. Сейчас Никольский как бы приугас, движения лишились прежней четкости, потух проницательный взгляд. И вообще, он чем-то напоминал фаталиста, который окончательно решил для себя: будь что будет.

Ознакомившись с постановлением, небрежно кинул его на стол и с ожиданием взглянул на присутствующих.

- Ваше право, негромко сказал он. Ищите, не могу вам этого запретить. Хотите сейчас ехать? Пожалуйста. Моя машина у подъезда.

Очень не понравилась такая покорность Турецкому. Слишком спокоен был Никольский. Лицо его будто окаменело, исчезли даже живые интонации в голосе, он стал монотонным и невыразительным.

В "Волге" он сел на заднее сиденье рядом с Турецким, Слава устроился рядом с водителем. Никольский откинул голову, закрыл глаза и не изменил позы до самого приезда на дачу. Оперативники следовали за ними в служебной "Волге" и "рафике".

Среди дачного персонала возникла растерянность. Это был уже второй обыск. Все помнили, чем закончился первый тюрьмой для хозяина. Привели понятых, и группа немедленно приступила к работе, прочесывая каждый метр жилой площади и огромного участка. Но, как и в первый раз, обыск ничего существенного не дал, хотя длился уже добрых три часа.

Никольский сидел в кабинете за столом. Турецкий напротив, наблюдая за тем, чтобы хозяин вдруг не выкинул какой-нибудь неожиданный фокус. Время от времени заходили Грязнов или Моисеев и негромко, для одного Саши, докладывали, что пока пусто. Нигде никаких следов. Но они должны были быть обязательно.

Немногочисленная охрана принципиально отказывалась помогать: не знаем, не видели, не в курсе. Охранники лишь кивали на предупреждение об ответственности, но… разводили руками. Жили они в малаховском общежитии института физкультуры, на вопрос, где остальные, отвечали: на занятиях… отдыхают. Здесь сменная работа. Некоторые в Москве, в офисе, другие в отпусках, лето же…

Никольский тоже непробиваемо молчал. Лишь изредка вынужденно отвечал на те вопросы, на которые невозможно было не отвечать.

- Вы знакомы с Брагиным, имеющим кличку Барон?

- Был знаком.

Турецкий терпеливо и старательно, как первоклассник, все заносил в протокол допроса.

- Где вы познакомились?

- В тюремной камере.

- Встречались ли после выхода из тюрьмы?

- Нет.

- Почему он, похитив Фроловскую, поставил условием ее освобождения немедленное прекращение всяких дел против вас? Какие дела он имеет в виду?

- Спросите у него.

- Что вас с ним связывает? Откуда у уголовника такая странная забота о вас?

- На этот вопрос может ответить лишь он сам.

- Вам известно, что похищенная Ирина Фроловская моя жена?

- Нет.

И так далее, все в том же духе. Никакой неприязни, только каменное спокойствие и равнодушие. А когда Саша изложил суть угроз Барона, не было никакой реакции, ни малейшего, чисто мужского сочувствия. Холодный булыжник!

Турецкий ставил вопросы иначе, но тут же упирался лбом в стену. Не собирался помогать следствию Никольский.

Ничего не дал и допрос только что вернувшегося из Москвы Кашина, начальника службы охраны "Нары". Этот просто подавленно молчал, то ли не понимая вопросов, то ли не желая отвечать ни на один из них.

Семен Семенович в буквальном смысле обнюхал и перетрогал руками все что мог в этом доме, но ничего не нашел.

Понимая безвыходность положения, Турецкий почувствовал, что вот-вот сорвется, и все силы направил лишь на то, чтобы сохранять спокойствие. Но и тянуть дальше с безрезультатным обыском становилось бессмысленно. Хотя интуитивно он ощущал, как вокруг него сгущается, концентрируется ложь, приобретая вполне материальные, давящие на виски и темя формы.

Нужно было немедленно что-то предпринять, найти кардинальное решение, взорвать эту атмосферу непроницаемого ледяного тумана. Но как?

Он поднялся, положил протокол допроса перед Никольским, застывшим в своем кресле, подобно массивному языческому богу.

Тот механически перелистал страницы, не читая, лишь ставя свои подписи, отбросил ручку и отодвинул от себя протокол молча и отрешенно.

Турецкий позвал Грязнова и Моисеева, чтобы объявить им, что обыск закончен, для немедленного ареста Никольского он в настоящий момент не видит оснований, и поэтому можно сообщить группе, чтобы они сворачивались и заводили моторы.

- Отпускайте понятых, закончил он.

Моисеев ушел. В кабинете остались трое Никольский, Грязнов и Турецкий. Саша медленно и тщательно укладывал протокол в папку, будто нарочно тянул время. Никольский, явно никого не видя, смотрел прямо перед собой остановившимся взглядом. Слава переминался с ноги на ногу возле открытой двери кабинета. Далее он видел слабоосвещенный коридор и дверь, выходящую на веранду и во двор.

Турецкий, не желая еще уходить и тем наверняка испытывая хозяйское терпение, как бы вспоминал о чем-то необходимом, изображал на лице поиск ускользнувшей мысли, но наконец решился, махнул рукой, сунул папку под мышку и, взглянув на Никольского в упор, с глубоким сожалением и сочувствием, неожиданно изысканно щелкнул каблуками и отдал короткий кивок-поклон.

Расстались без единого слова. Впрочем, возможно, Никольский и не видел, не заметил его ухода.

Турецкий с Грязновым вышли твердыми шагами, Саша показал другу глазами на дверь в конце коридора, и Грязнов понял. Турецкий тут же нырнул за портьеру у двери кабинета, а Слава дошел до конца, отворил и хлопнул дверью и на цыпочках вернулся к нему, достав из-под мышки пистолет.

Минута прошла или больше, они не знали…

В кабинете стояла мертвая тишина.

Саша едва заметно отстранил край портьеры и обомлел: часть книжного стеллажа в кабинете, которая была ему видна, вдруг бесшумно, будто все происходило во сне, стала отходить в сторону, поворачиваясь вокруг своей оси, и из темного проема, неслышно ступая, вышел… Барон. В руке он держал пистолет.

По движению губ Саша понял, что он спросил:

- Ушли?

И тут же оба сыщика, едва не поскользнувшись на зеркальном паркете, ворвались в кабинет. Барон вскинул пистолет, но Грязнов опередил его: раздался выстрел, отбросив руку Барона, и он кинулся в проем.

Дальше случилось совершенно невероятное с точки зрения логики: Никольский вдруг вытянул руку вперед, и книжная секция пошла на место.

Грязнов не растерялся. Схватив подвернувшийся под руку стул, он метнул его в проем вслед Барону. Раздался треск, стена, наезжая, раздавливала стул, и это все происходило будто в кино, когда снимают рапидом: замедленно, где каждая деталь запоминается отдельно.

Турецкий подошел к Никольскому, положил на стол папку с протоколом и сказал нарочито спокойно, с трудом сдерживаясь:

- Закончим позже, Евгений Николаевич. А теперь открывайте. Пойдемте с нами.

- Ну как хотите, выдохнул Никольский и встал.

Он опять сделал это странное движение, словно полководец, указывающий дорогу своей гвардии, и стеллаж поехал в сторону. Обломки стула посыпались на пол.

- Прошу, Турецкий показал рукой, чтобы хозяин шел впереди. И последовал за ним. Дальше Слава, замыкая эту короткую процессию, сильно напоминающую похоронную.

По темной винтовой лестнице они сошли на бетонный пол. Вспыхнул свет дневных ламп. Бесшумно разъехалась в стороны стена, открыв глазам огромный темный зал.

- Включите свет! приказал Турецкий, и, когда зал осветился, подчиняясь все тому же волшебному мановению руки Никольского, Саша был поражен внушительностью того места, где они оказались.

Но рассматривать было некогда. А Грязнов, кажется, разгадал фокус хозяина. Он подошел, взял его за руку, осмотрел ладонь и сказал:

- Снимите часы.

Никольский подал свой "Роллекс", на браслете которого болтался на цепочке квадратный серебристый брелок. Грязнов внимательно оглядел его, не дотрагиваясь.

- Я так понимаю, это пульт. И никаких тайн. Семен разберется.

В противоположном конце зала неожиданно отворилась дверь, и на пороге появилась Ирина, которую прижимал к себе, прикрываясь ею, Барон.

- Отпусти ее! приказал Никольский.

- Пошел ты! отозвался Барон и приставил к виску Ирины пистолет.

Стрелять в него было нельзя. Грязнов маялся, но молчал.

- Всем бросить оружие! крикнул Барон. Иначе я ее убью! Слышите? Считаю до трех раз, два…

Слава демонстративно швырнул пистолет на пол.

- А ты, Турецкий! Не слыхал?

Саша достал из кармана пиджака свой "макаров" и аккуратно положил на пол.

- Слушайте меня вы все! Ты, Барон ткнул стволом в Никольского, дерьмо, тряпка, ты обещал мне… Я имел шанс! Теперь его нет, и мне наплевать, что они с тобой сделают! Понял, шкура поганая? Пусть они тебе зеленкой лоб мажут, но меня легавые не возьмут!

Раздались быстрые шаги, и в помещение вбежал Кашин, помощник Никольского.

- Брось пушку, Арсеньич! тут же закричал Барон. Иначе ее приговорю! Ну!

Но Кашин раскрыл куртку, показывая, что у него ничего нет, и поднял руки.

- Стойте где стоите. А я ухожу. И ее беру с собой. Одно движение стреляю. Мне терять нечего. Живым не возьмете!

Барон, утаскивая за собой беспомощную Ирину, рот которой был залеплен пластырем, а руки сзади скованы наручниками, стал продвигаться вдоль стены в дальний конец зала, где за прозрачной перегородкой темнело отверстие трубы с откинутой крышкой люка.

Все беспомощно застыли, словно в оцепенении, глядя на эту противоестественную сцену. Прозрачная стена разъехалась перед Бароном, и он шагнул вместе с Ириной за этот невидимый порог.

- Арсеньич! крикнул Никольский.

Кашин вдруг плавным движением повел рукой, и через миг на головы Барона и Ирины с потолка хлынул водопад. Неожиданный удар водной массы сбил их обоих с ног. Но водопад остановился так же мгновенно, как и возник. И сейчас же раздались оглушающие звуки выстрелов.

Держа револьвер обеими вытянутыми руками, Арсеньич всаживал в дергающееся тело Барона пулю за пулей, пока не опустел барабан. И только тогда бессильно опустил руки.

Турецкий кинулся к Ирине, лежащей ничком в луже воды. Поднял голову, сорвал рывком пластырь с лица и поднял ее на ноги. Но потрясение и удар воды были слишком сильны для нее, и она не могла стоять.

Слава вывернул карманы Барона, отыскал ключ от наручников, сунул в карман Турецкому его пистолет, снял с Ирины наручники и, подхватив ее на руки, понес к винтовой лестнице. Голова ее беспомощно свисала, а длинные пепельные волосы плавно раскачивались в такт его шагам.

Турецкий наконец повернулся к Никольскому и Кашину.

Кашин, держа за ствол свой револьвер, протянул его Турецкому и сказал:

- У меня есть разрешение…

- Я не сомневаюсь. Махнул рукой убери, мол.Пойдемте, Евгений Николаевич. Сейчас я пришлю сюда людей. Пусть его вынесут и посмотрят, что у вас тут вообще делается. Жаль… А я все-таки питал надежду… Ну что ж, давайте опять понятых.

Турецкий очнулся на второй день, 31 декабря, за два часа до наступления нового, 1993 года.

Ему, видно, только что сделали укол, от которого он и пришел в себя.

Он сразу понял, что находится в психушке, в "строгом" отделении: он ведь бывал и раньше здесь, по службе. Вся обстановка, антураж ему были известны, увидишь в жизни раз до смерти не забудешь. Чувствовал он себя хорошо, выспавшимся, отдохнувшим.

Укол действовал. Он успокаивал и как бы предлагал подумать трезво, осмотреться. Что с ним произошло? Какие-то куски, обрывки.

- Ну, как дела? спросил врач, склоняясь над ним. В руке врача был шприц на изготовку, шприц большой, наполненный, грамм этак на пятьдесят.

- Для лошади, что ль, приготовили? спросил, кивнув на шприц, Турецкий.

- Нет, не для лошади, ответил врач. Вы можете беседовать спокойно?

- Да, конечно.

Врач распрямился, отложил шприц в сторону, кивнул куда-то за спину Турецкому.

Из- за спины Турецкого возникли вдруг два дюжих санитара.

- Спасибо, вы свободны.

- Ну что, больной, поговорим? спросил врач, дождавшись ухода санитаров. Вы в состоянии, как сами-то считаете?

- Да я уж вам ответил: безусловно.

- Вы помните, что с вами приключилось?

- Конечно, помню. Не по порядку только, а так, как рвань какая-то в башке.

- Ну, самое-то главное?

- Меня убили раз. Турецкий чувствовал, что надо разобраться, собрать клочья событий в ткань. В повествовательную ткань логичного развития событий. Он ощущал, как тепло укола разливается по всему телу, а врач становится, прямо на глазах, все симпатичней и милее. Ирония судьбы. Вот главное.

- Так, значит, вас убили?

- Да. Но это только что, вчера, наверное, не знаю. Ну, недавно.

- А раньше что, вас тоже убивали?

- Пытались. Много раз.

- Вы этого боялись, так? Что вас застрелят?

- Да нет, чего я не боялся никогда, так это смерти! Да-да! Не верите?

- Нет, почему же? Я верю, правда, верю!

- Я следователь. Вижу по глазам, что вы не верите. Но я правду говорю: смерти не боюсь. Вот, если хотите знать, я шесть недель назад сам застрелился! Шестнадцатого ноября.

- Прекрасно. Насмерть застрелились?

- Насмерть.

- И умерли? Вы мертвый сейчас?

- Нет, я живой!

- Ага. А застрелились насмерть! Как же так?

- А это уж вы Грамова спросите! Тепло укола разливалось, разливалось. И Александр Борисович решил, что, только объяснив врачу все до конца, он убедит его в том, что он в своем уме, здоров. И выйдет на свободу.

- Я посоветовал бы вам отдохнуть еще. А после, уже в следующем году, мы наш прекрасный разговор продолжим. Вы как на это смотрите?

- Я как всегда. Я за.

Турецкий чувствовал, что он действительно весьма беседой утомлен. И врач этот, он хоть и добрый, а дурак. Не понимает ни хрена. Ему бы самому так он бы понял.

- Ну тогда я пойду, пожалуй, врач встал. А вы пока поспите.

Турецкий чуть кивнул, закрыл глаза и тут же провалился в теплый и сухой колодец забытья.

Проснулся Турецкий внезапно, в глубокой ночи, с совершенно ясным, тревожным сознанием.

В палате мертвенным, темно-зеленым, болотным светом светила лампочка над дверью, забранная частой металлической сеткой.

- Двенадцать лет жу-жу. Двенадцать лет жу-жу… Двенадцать лет жу-жу. Двенадцать лет жу-жу. Двенадцать лет жу-жу, услышал Турецкий и понял, что именно это, то ли молитва, то ли причитание, разбудило его.

Прямо напротив него на своей кровати сидел худой и жилистый мужик лет шестидесяти с непропорционально маленькой, какой-то ссохшейся головой. Мужик слегка покачивался в болотных электросумерках. По его в прошлом светлому нижнему белью ходила, как бы качаясь с ним в противофазе, густая тень решетки, защищающей лампочку над дверью. Точно так же по линолеуму скользили свешивающиеся с кривых ног кальсонные завязки, штрипки.

- Двенадцать лет жу-жу. Двенадцать лет жу-жу. Двенадцать лет жу-жу.

Слушать это было невыносимо. Турецкий понял, что все остальные соседи по палате тоже не спят, страдая от причитаний.

Наконец другой старик, который лежал ближе к Турецкому, не выдержал и, спустившись с кровати, встал на колени. Потом вздохнул глубоко, как-то тяжко и, не вставая с колен, заскользил, заелозил к кровати причитающего.

Тот продолжал качаться, ничего не замечая:

- Двенадцать лет жу-жу… Двенадцать лет жу-жу… Двенадцать лет жу-жу…

- Коль, старик, приблизившись к причитающему мужику, робко коснулся его ноги. С Новым годом тебя!

"Молящийся", не говоря ни слова, сильно пнул старика в лоб.

Что- то хрустнуло. Старик, стоявший на коленях, так и полетел навзничь на пол, откинув голову назад и доставая затылком едва ль не до лопаток. Сухо, как биллиардный шар и вместе с тем с каким-то теплым чмоком ударился головой об пол.

Палата мгновенно, враз, загомонила, взорвалась.

"Да он переломил ему шею, понял Турецкий, это шейные позвонки хрустнули".

Палата бесновалась каждый на своей кровати. Вставать в ночи, по-видимому, строжайше запрещалось, понял Турецкий.

Ворвались санитары, заметно пьяные, до этого спокойно спавшие возле поста, у телевизора.

- Что такое?! Почему не спим?

- Каин Авеля убил! захохотал кто-то. В жопу палочку забил!! и сразу же истошно завизжал.

Санитары грубо поддернули вверх, пытаясь поставить на ноги, мертвого старика, но, сколь пьяны они ни были, быстро убедились, что он мертв.

- Сдох, скотина.

Санитар, поддерживавший деда, немедленно отпустил его. Дед упал, дважды стукнувшись головой сначала об кровать, а потом об пол.

Убийца молился все так же, все же восприняв, однако, поздравление с Новым годом и в связи с этим чуть скорректировав текст:

- Тринадцать лет жу-жу… Тринадцать лет жу-жу… Тринадцать лет жу-жу…

- А ну-ка, кыш отсюда все! рассвирепел санитар, уронивший деда. А ну-ка палку щас возьмем…

Все, кроме Турецкого, притворившегося спящим, и продолжавшего "молиться" убийцы выбежали в коридор и там немедленно устроили бенц.

- Убрать его сейчас же, сказал один из санитаров. А то они всю ночь не угомонятся.

Вдвоем они подняли деда, понесли к дверям, бросили на ближайшую к двери койку.

- Пошли за каталкой: на руках нести загребемся.

- Закрой его простыней.

Ушли за каталкой.

И тут Турецкого словно подбросило что-то изнутри.

Вскочив, он быстро схватил мертвого старика под мышки и, уложив на свое место, накрыл его, придав свою позу.

Сам лег на его место у двери, прикрывшись с головою простыней.

Тринадцать лет жу-жу… Тринадцать лет жу-жу… убийца не обратил на маневры Турецкого ни малейшего внимания…

Ввалились санитары и широко распахнули дверь, так что палату залил мертвенный желто-красный свет коридора. Ударив по косякам пару раз, в широко распахнутую дверь втолкнули каталку. Схватили Турецкого за руки, за ноги, бросили на каталку. Подоткнули накрывавшую его простыню со всех сторон, чтоб не возбуждать сумасшедших. Втроем выкатили из палаты. Потом один покатил.

Турецкий слышал, как затихает, удаляясь, шум, визг и грохот боя: оставшиеся два санитара палками с крючьями, предназначенными в быту для открывания фрамуг на окнах, загоняли сумасшедших назад, спать, в палату.

"А меня в морг! подумал Турецкий. Слава Богу!"

Если бы он, по какому-нибудь волшебству, поделился бы этой своей радостной мыслью с врачом, вряд ли тот его понял.

- С Новым годом! приветствовал кого-то санитар, когда каталка вдруг всерьез остановилась, замерла. А ты к утру, гляжу, совсем надрался в сраку.

- Не более чем ты, ответил хоть и сильно пьяный, но приятный, почти родной голос. Привез? Ну что стоишь? Катись! Нет, не налью. У самого на утро с воробьиный нос осталось.

Турецкий почувствовал, что его каталка тронулась и, разворачиваясь, ударилась об стенку.

- Катись, но без каталки! Вот козел! сказал опять все тот же голос, близкий и родной. Каталку я верну! Доставлю в отделение. Перед сменой. Не ссы, верну, верну! Ну что стоишь, опять не понял? Кышблянахер!

Конечно! Конечно! Турецкий узнал бы этот "кышблянахер" из тысячи.

Дождавшись, когда за санитаром хлопнет дверь, Турецкий откинул простыню с лица, тихо, чтобы, избави Бог, не испугать, проговорил:

- Ефи-и-имыч.

- Ox, Борисыч! Ефимыч ну ничуть его не испугался, а, пожалуй, даже чуть растрогался от встречи: Как все же тесен мир! А? Ты признал? Ведь в отпуске-то ты, казалось бы, ан нет, ты тут как тут!

- С Новым годом.

- Взаимно. Тебя откуда же сюда доставили-то? Ах, да, из психушки! Ну, это повод, Ефимыч враз засуетился, протянул Турецкому не мытый целый год, поди, стакан, наполненный цветным туманом, облаками, со странными прожилками. Пей, пей, не бойся вещь.

Турецкий взял стакан, задумался.

- Ну что ты весь дрожишь? И глаз змеиный у тебя. От недопития, конечно. Ну-кась, ты махни! На-ка вот капустка! Вот-вот-вот-вот! Что, хорошо?!

- Ух! Турецкий поперхнулся. Фу-у-у-у! Хороша. До кости продирает.

- Вот, сразу отпустило! Сказка, не напиток!

- А выглядит кошмар!

- Так нам же пить ее, а не на стенку вешать! Ядреный, настоящий русский циклопентанпергидрофенантренгликоль с кефиром! Сто грамм и всякая болесть в сторонку!

Турецкому было хорошо и уютно здесь, в прозекторской, рядом с моргом. "Остановись, мгновенье, ты прекрасно!" только эта фраза и беспокоила его, постоянно всплывая при очередной порции циклопентанпергидрофенантренгликоля с кефиром. Но жизнь есть жизнь, а дело есть дело.

- Уже к утру идет, Ефимыч. Мне пора отсюда смыться.

- Да, кивнул головой Ефимыч, к пяти утра уставший от праздника донельзя. Ступай себе с Богом. И заходи почаще в наступившем-то.

- Мне переодеться бы.

- А, да! встрепенулся уснувший было Ефимыч. Ща подберем тебе костюмчик. Жмуриков много как раз у меня. Пойдем. Ефимыч встал и, покачиваясь, потянул Турецкого в "морозилку". Видишь, вчера с утра, специально будто, ТУ-154 из Иркутска гробанулся возле Ступино, не долетел, зараза. Есть из чего выбрать, есть. Ну, рвань, горелое, в крови нам это ни к чему, допустим, а мы найдем сейчас приличный "секонд хенд" тебе.

Даже видавшего виды Турецкого покоробило от такой кощунственной бесцеремонности.

- Ну, что встал, застеснялся? Как барышня кисейная. Им шмотки ни к чему уже. Все. Новый год прошел, они уж отплясались. Вот, форму хочешь, "Аэрофлот", как раз размер твой, целенький. Наверно, был бортинженер в хвосте, пытался к двигунам пролезть, в шинели… И уцелел поэтому полголовы снесло всего, а так как молодой.

Турецкий знал по службе, что человек, одетый в форму, меньше запоминается, труднее узнается. Форма маскирует, отвлекая на себя внимание.

- Давай, что ж делать?

- Конечно, делать нечего. Не те мы люди, Сашка, чтобы выбирать, кобениться. На, примеряй!

- Тебе не всыпят за такое?

- За что ж?

- Ну, вроде мародерства.

- Какое ж это мародерство? Необходимость жизненная…

- А спросят утром, труп куда ты дел?

- Труп вот, на месте!

- Да нет, мой труп.

- А, твой? Ну вот бортинженер и будет труп твой. Какая разница?

- То есть как какая?

- Ты просто будто бы с Луны свалился… У нас давно все вперемешку. Вот, видишь, после катастрофы на седьмом столе кусок покрышки колеса переднего, все обгоревшее, в крови и волосы внутри прилипли… А по бумагам стол седьмой так это некто Буров, Валентин Андреевич. Похож, ты как считаешь? Им все равно, все в цинк пойдут. А шмотки, что получше, на Тишинку. А деньги, кольца, зубы золотые уже давно на месте, там, в лесу, разворовали. Брось! Ну-с, на дорожку! Не пьянства для, а не отвыкнуть дабы. С Новым годом!

На допросе Чекалин повел себя совсем не так, как его приятель Тверитин. Чуть ли не в самом начале он решительно заявил:

- Что, голуби, кончать меня будете?… При попытке к бегству?

Такая постановка вопроса показалась мне неожиданной, но Грязнов сообразил сразу.

- Так ведь как посмотреть, сказал он. Кому-то ты кость в горле, а кому-то и козырный туз в рукаве. Как себя поведешь еще.

- Правильно поведу, сказал он. Мне дергаться смысла нет, я не пацан. Шесть лет в комитете оттрубил.

Я кашлянул и сугубо официальным тоном задал вопрос:

- Гражданин Чекалин, признаете ли вы свое участие в убийстве капитана милиции Ратникова в марте прошлого года?

- Ну ты даешь! усмехнулся Чекалин. Сразу весь банк взять хочешь, да? Ты мне сначала посули чего-нибудь, а потом вопросы задавай.

- Посулить? переспросил Грязнов, сощурившись. Ты еще торговаться будешь, гнида? Ты маленьких детей ножом колол, а мы тебе чего-то еще посулить должны, да?

- Спокойно, поднял руки Чекалин. Не заводись, командир, не надо… Я тоже заводной, понимаю твои чувства, но все хорошо в меру. По тому убийству дело прекращено, и юридически вы ко мне никаких претензий предъявить не можете.

- Следствие возобновлено по вновь открывшимся обстоятельствам, сказал я авторитетно. Так что оставим в покое юриспруденцию и поговорим о фактах. Хочешь, чтоб мы организовали твое опознание?

Я бессовестно блефовал, но по-другому и не мог. Некому уже было опознавать Чекалина с Тверитиным, все свидетели благодаря стараниям нашего славного, но неизвестного друга Бэби отошли в мир иной, но сами бандиты знать этого не могли, и мы этим пользовались. Чекалин изменился в лице:

- Тоже не хилый вариант, если подумать. Майор, который нас на дело приказом направлял, давно уже покойник, так что я всегда могу сослаться на его своеволие. Ну получу я свой червонец, и что?

- За убийство малолетних детей червонец? усмехнулся Грязнов.

- Да хватит тебе про детей-то! рявкнул сердито Чекалин. Никто не хотел их убивать, неужели не понятно!…

- Довольно об этом, вмешался я. Хотел не хотел, это суд будет решать, не мы. Нам же надо определить, что за сволочь вас на этого капитана Ратникова навела и с какой целью?

- А вот это уже разговор другого масштаба, бросил Чекалин весело. Хотел бы я знать, что вы можете мне предложить?

- Давай серьезно, Чекалин, я старался говорить как можно убедительнее. Этот большой человек о твоем аресте еще ничего не знает, но что будет, когда он узнает?

- Тогда и начнется самая торговля, ввернул Чекалин уверенно.

- Или проволочная петля в тюремном туалете, возразил я.

Он устало потер пальцами глаза, проморгался и спросил:

- Ну и что вы от меня хотите?

- Фамилию этого большого человека, сказал Грязнов.

- Ну, с этим торопиться не следует, ответил Чекалин.

- Опоздать можешь, бросил Грязнов.

Чекалин усмехнулся.

- Ну что вы насели на меня сразу, с первого допроса? Дайте освоиться, оклематься, с соседями по камере потолковать. Короче, поехали, ребята, в Москву.

Грязнов посмотрел на меня понуро, и я кивнул.

- Пойду распоряжусь о машине с конвоем.

Он вышел, а Чекалин промолвил ему вслед:

- Вот это дело.

- Значит, не назовешь нам фамилию? спросил я.

- Не назову, покачал он головой. Сами попробуйте отгадать.

- Подумаешь, бином Ньютона, фыркнул я. Тут и угадывать особенно нечего. Соснов Вадим Сергеевич.

Он медленно затянулся, тонкой струей выпустил дым, улыбнулся и спросил:

- Еще варианты у вас имеются?

- Игра твоя, Жорик, шита белыми нитками, ответил я уже неуверенно. Теперь мы просто подставим тебя под испуганную реакцию господина Соснова, и не надо будет ничего доказывать, предъявлять, убеждать. Ты получишь свое, а он получит свое.

- Сука ты беспринципная, бросил Чекалин, улыбнувшись.

- У вас, принципиальных, учусь, отреагировал я. Наседать не буду, но когда ты подумаешь, то поймешь, что один у тебя шанс нам все рассказать. Все остальные возможности только по дороге на кладбище.

- Ладно-ладно, сказал он. Я все-таки подумаю.

Пришел Грязнов с конвоем, на Чекалина надели наручники и вывели, чтобы погрузить в спецмашину.

- Вышло что-нибудь? спросил Слава.

Я вздохнул.

- Не укладывается у меня это в голове, признался я. Все факты вроде против него, а не укладывается.

- Ты о чем? спросил Грязнов с интересом.

- Да Соснов этот, объяснил я. Вадим Сергеевич. Помнишь, комитет законности при Верховном Совете? Он и есть.

Грязнов медленно достал сигарету, размял ее по привычке, закурил.

- Что у тебя на него есть?

- Замешан он, сказал я, я это, если честно, давно чувствовал. У него с женой Ратникова какие-то дела были…

Я вдруг вспомнил, что вдова покойного Ратникова теперь в близкой досягаемости, и подумал, не использовать ли ее в оперативных целях? Но, снова вспомнив, как эффектно она теперь выглядит, решил, что эта женщина вряд ли захочет рисковать своим положением.

- Гиблое дело, Саша, Грязнов выпустил клуб дыма. Не доберешься ты до этого депутата.

- Это мы еще посмотрим, сказал я. Надо бы удостовериться окончательно, не подставляют ли его нам. Короче, как верно заметил гражданин Чекалин, поехали, командир, в Москву.

Мы сели в машину и отправились в обратный путь.

- Есть только один способ справиться с твоим депутатом, проговорил Грязнов, словно очнувшись в дороге. Это Бэби на него напустить.

- И я об этом думаю, сказал я.

Уже во вторник Меркулов сообщил, что в президентской комиссии разработали план ловушки для Бэби. Он еще не знал его сути, но утверждал, что полковник госбезопасности Рогозин пошел по простому пути. Так сообщали его друзья из комиссии.

Операция готовилась солидно, добрая треть зала заседания суда должна была быть заполнена агентами комиссии, в зале было установлено шесть телевизионных камер, а на Чекалина с Тверитиным надели пуленепробиваемые жилеты. Процесс был липовый, и их хотели сохранить до суда настоящего.

- Они надеются, что Бэби явится прямо в суд? усмехнулась Лара.

- Не глупо, вставил Меркулов. Если он решится на свое дело, то поймать его будет нетрудно.

- Принимаю пари, провозгласил я. Пять к одному, что Бэби там не появится.

- А я думаю, появится, возразила Лара. Только убить этих подонков ему не удастся.

- Ваш прогноз, гражданин начальник? спросил я у Меркулова.

- Я не занимаюсь прогнозами, сказал тот надменно. Но убежден, что бандиты будут убиты.

О предстоящем суде говорилось в прокуратуре, мелькнула заметка в "Московском комсомольце", в общем, оповещение было. В пятницу мы все с утра отправились туда, в зал, где предполагалось действие спектакля, и волнение было такое, будто мы сами идем на дело.

Посторонний народ шел на процесс слабо, нынче люди ценили свое время и на ротозейные дела уже не разменивались. Собирались старички-пенсионеры, какие-то женщины с сумками, завсегдатаи судебных заседаний, но была и молодежь. Людей на входе не обыскивали, но всем следовало пройти через металлоискатель, и на кого аппарат реагировал, тех отзывали в сторону и проверяли наличествующий металл. Полковник Рогозин занял место неподалеку от скамьи подсудимых, и к нему то и дело подходили люди, которым он отдавал распоряжения.

Мы с Костей расположились на балконе, откуда все было прекрасно видно, и представителей комиссии там было больше, чем случайных посетителей. Когда ввели подсудимых, внизу еще оставалось много свободных мест.

Оба наши героя, и Чекалин, и Тверитин, чувствовали себя не слишком уверенно, и были совершенно правы. Хотя пуленепробиваемые жилеты на них были надежно замаскированы, они вряд ли могли знать, что Бэби имел привычку стрелять в голову. Чекалин нервно мял руки, а Тверитин то и дело посматривал в зал, будто искал там кого-то.

Потом все встали, появились так называемые судьи, и все пошло как полагается. Оглашение материалов дела, допрос свидетелей, суровая обвинительная речь прокурора и выступление защиты. Я невольно думал о тех, кто писал им все эти тексты.

Процесс шел, а Бэби не появлялся. Напряжение росло, и в какой-то момент мне захотелось, чтобы вся эта комедия поскорее кончилась. Я глянул на Меркулова, тот трогал кончик носа и сопел, что говорило о его сосредоточенности. Тут-то все и началось.

Сначала послышались чьи-то крики из зала, потом вдруг громыхнул взрыв, и поднялось облако густого черного дыма. Немедленно поднялась паника, крики, толкотня. Когда произошел второй взрыв, паника приобрела всеобщий характер, даже судьи повскакали с мест. Один из заседателей указывал рукой куда-то в зал, другой в нерешительности топтался у двери. Сам председательствующий судья о чем-то говорил по переговорному устройству. Мы, сидевшие на балконе, тоже вскочили, потому что поднявшийся дым скрыл от нас зал внизу. Кто-то начал кашлять, кто-то почему-то просил о помощи, а большинство просто не знали, что им делать, потому что были в растерянности. В дверь заглянул какой-то начальник и бросил команду:

- Быстро оцепить здание и никого не выпускать!

Мы с Меркуловым, предчувствуя нехорошее, кинулись вниз и, пройдя через несколько кордонов, вошли-таки в зал. Так и есть: пока шла паника, оба наших героя в пуленепробиваемых жилетах были убиты выстрелами в голову.

Рогозин немедленно подошел к нам.

- Какая-то накладка случилась, пробормотал он. Будьте уверены, мы задержали всех собравшихся, мы его поймаем… Камеры должны были зафиксировать его…

- Дерзайте, полковник, сказал Меркулов. Ибо иначе выходит, что вы провалили операцию.

- Не беспокойтесь, произнес Рогозин взволнованно, я готов ответить!

- Давайте разберемся, миролюбиво предложил я. Разве зал не осматривали перед запуском людей?

- Разумеется, осматривали.

- А людей обыскивали?

- Конечно. Он не мог пронести сюда оружие!

- Тогда выходит, сказал я, что или это фантастический трюк Бэби, или…

- Что или? нервно спросил Рогозин.

- Или этих парней ликвидировали ваши люди, закончил я.

- Вы думаете, что говорите? возмущенно повысил голос Рогозин.

- Он говорит серьезные вещи, вмешался Меркулов резко. Проверьте ваших людей, полковник. Это убийство было выгодно не только Бэби.

Рогозин раздраженно пожал плечами.

- Разумеется, проверим. Можете сами взять на себя эту проверку, если вам так хочется.

- Нет уж, нет уж, возразил я. Со своими людьми разбирайтесь сами.

Мы попрощались и пошли к выходу, но нас поймала Лара.

- Константин Дмитриевич, сказала она. Там в числе задержанных оказалась Нина Ратникова. Вы не могли бы ей помочь?

- Нина Ратникова? Меркулов с недоумением посмотрел на меня.

- Жена убитого в Краснодаре капитана, объяснил я. Она долгое время была за границей и вернулась пару недель назад. Мы беседовали с ней, я тебе уже докладывал.

Мы заглянули в зал, где собрали задержанных людей, и Лара вызвала оттуда Нину. Та, как и все, была растеряна и испугана, хотя и выглядела по-прежнему шикарно.

- Здравствуйте, Александр Борисович, пролепетала она. Это такой кошмар!…

- Вас уже обыскивали? спросил я.

- Да, сказала она, на входе. У меня были ключи от машины и зажигалка…

- Предъявите сумочку офицеру, сказал я, указав на молодого лейтенанта, который наблюдал за нами. Посмотрите, лейтенант, мы из федеральной прокуратуры.

Тот кивнул, взял сумочку и вывернул ее на стол. Лениво поковырялся в дамских вещах, пожал плечами и сказал:

- Все, можете забирать.

- Она пойдет с нами, заявил я.

Тот не отреагировал, и все вместе мы поскорее покинули место только что совершенного преступления.

Нина действительно была сильно возбуждена, и когда увидела, как дрожит ее рука, которую она протянула, чтобы включить зажигание в машине, то даже испугалась. Она никогда так не волновалась после совершения акции, и дело здесь скорее всего было в том, что ей не приходилось стрелять в присутствии такого количества людей. Надо было прийти в себя, и она закурила сигарету.

Пистолет с глушителем был упрятан в женской сумочке, ствол чуть выглядывал наружу, а через боковой карман она легко могла им воспользоваться. Рано утром, выехав за город, она отстреляла две обоймы, привыкая к необычному использованию оружия.

Кто- то постучал в окно ее машины, и она вскинула голову. Это был Бук, и она открыла ему дверцу. Тот тяжело уселся на переднее сиденье, рядом с нею, и сказал:

- Ну и погодка нынче, прямо Африка… Ты что-то плохо выглядишь, девочка.

- Да, выдавила из себя Нина.

- Твой приятель в этом смысле куда хладнокровнее, заметил Бук. Ловко вы все это провернули, а?

Она вздохнула и ничего не ответила.

- Ты его ждешь? спросил Бук.

Нина покачала головой.

- Руки дрожат, проговорила она. Не могу управлять машиной.

Бук усмехнулся.

- Не знаю, что я чувствовал бы на твоем месте. Давай я сяду за руль. Нечего нам здесь торчать, я думаю.

Он вышел из машины, а Нина просто переползла на соседнее сиденье. Бук сел за руль, тронул машину с места, и они проехали по улице.

- Вас выручает наглость, говорил Бук по дороге. Я сам прикидывал, как бы я смог организовать это дело, но ничего не придумал. Я бы не стал рисковать. Ты видела, сколько было в зале охранников?

- Конечно, кивнула Нина. Они очень хотели его поймать.

Бук радостно хохотнул.

- А все же приятно, сказал он. Я ведь сразу понял, когда взрывы начались, что сейчас будут шмалять красавцев. Но я и представить не мог, что в такой суматохе это пройдет! Он гений, твой Бэби.

- Просто он сумасшедший, сказала Нина со вздохом.

- Это одно и то же, заметил Бук. Как вам удалось все это пронести в зал?

- Как-то удалось, сказала Нина.

- Понятно, секрет фирмы, кивнул Бук.

- Ты-то как здесь оказался? спросила Нина устало.

- Что ж я, по-твоему, два и два не могу сложить? буркнул Бук. Я приехал на спектакль, и, должен сказать, премьера удалась. Хотел бы послать цветы премьеру, но ты ведь не дашь мне адреса.

Нина улыбнулась.

- Цветы могу принять и я, сказала она. Я ведь тоже во всем этом участвовала.

- Что ты чувствуешь? спросил Бук с интересом. Это ведь были последние из твоих врагов.

Нина подумала и покачала головой.

- Нет, еще не последние, сказала она. Есть еще одно маленькое сомнение. Я должна решить его в ближайшее время.

- А потом? спросил Бук.

- Не знаю, сказала Нина и вздохнула.

Бук привез ее на Арбат, в свой ресторан, но Нина не была расположена оценить его кухню. Она выпила чашечку кофе с коньяком, бокал хорошего вина и попросила отвезти ее домой. Бук видел ее состояние и потому всячески пытался успокоить и отвлечь, но это ему плохо удавалось. Он послушно отвез ее домой и, когда Аня испуганно вышла к ним навстречу, поведал ей:

- На ее глазах убили двух парней прямо в зале суда.

Аня ахнула.

Бук оставил ее дома, а сам, выходя из подъезда, остановился поговорить с охранником. Они быстро нашли общий язык, и охранник пообещал сообщать по указанному телефону о всех непредвиденных случайностях в жизни Нины Алексеевны.

Нина приняла ванну и, лежа в прохладной воде, пыталась понять, почему людей, почти невиновных в ее горе, она убивала с легкой душой, не моргнув глазом, а очевидных негодяев, тех самых, что терзали ее маленьких детей, она смогла застрелить только через огромное волевое усилие. Что-то с ней произошло за время заграничного приключения, и она уже не была прежним Бэби.

А может, все дело было в том, подумала она, уже вытираясь полотенцем, что ее список закончен? И незачем ей теперь чего-то разузнавать, кого-то искать, выслеживать, чтобы затем убить? Может, настало время расслабиться? Почему же ей это было так мучительно?…

С утра, когда я явился в прокуратуру, настроение мое было весьма рассеянное. Об убийстве Соснова я уже знал, Грязнов поднял меня поздно вечером и отвез на Кутузовский, где проживал покойный депутат, чтобы самому убедиться в том, что наша история имела продолжение. Я смотрел на лужи крови в свете фонарей, разглядывал следы пуль на служебной машине и тяжело вздыхал. Мы еще не разобрались с убийством Чекалина и Тверитина, а тут еще это.

- Все уверены, что это опять Бэби, говорил Грязнов.

- Кто все?

- Наши эксперты из НТО, оперы и Шура Романова.

- Шура? удивился я. Она тоже в курсе?

- Это не Бэби, Саша, промолвил Грязнов тихо. Его шлепнул кто-то другой. Бэби никогда не пользовался автоматом.

Я посмотрел на него угрюмо.

- Свидетелей нет?

- Откуда? он махнул рукой.

- Ну работайте, сказал я и отправился домой.

Признаться, мне уже надоела вся эта круговерть вокруг Бэби, и я был просто счастлив оттого, что список всех виновных в убийстве капитана Ратникова и двоих детей завершен и наш неуловимый убийца должен заканчивать свою эпопею. О том, чтобы его поймать, уже и речи не было, тема Бэби в прокуратуре стала просто запретной. Я думал о том, что при моем непосредственном участии рождался новый миф, которому суждено было пережить наше поколение. Досадно было только, что "Народная совесть" уцелела со всеми своими генеральными планами на будущее, но мы уже успели понять, что это организация серьезного масштаба и наших совместных усилий в этом направлении явно не хватало.

У меня скопилось немало дел, не связанных ни с "Совестью", ни с Бэби, и я безмятежно занимался ими, пока мне не позвонил дежурный и не связал с абонентом, который требовал следователя, занятого делом Бэби. Я, конечно, поморщился, но отказаться от разговора не посмел.

- Алло, услышал я возбужденный женский голос, с кем я говорю?

- Следователь по особо важным делам Турецкий Александр Борисович, представился я чинно, чтобы произвести впечатление.

- Здравствуйте, сказала женщина. Я хочу вам сказать, что я знаю, кто такая Бэби… Да-да, не перебивайте меня. Это Нина Ратникова, проживающая сейчас в Строгине, по этому адресу…

Я немедленно нажал кнопку вызова в своем столе это был сигнал, чтобы мой разговор зафиксировали и одновременно выяснили, откуда говорит эта женщина, а сам сказал:

Я понимаю направление ваших мыслей, дорогая… Кстати, а с кем я говорю?

- Это не важно, буркнула она сердито, но тут же представилась: Меня зовут Анна Назарова. Я говорю правду. Теперь-то я знаю, это все она!… Она сама призналась…

После этого она начала плакать и бросила трубку. А я еще некоторое время сидел, прислушиваясь к коротким гудкам, и ошеломленно все это переваривал. Теперь я вспомнил, что Нина Ратникова была инструктором по стрельбе в краснодарском управлении милиции, что это она сидела напротив убитых Чекалина и Тверитина, что Соснов был также виновен перед нею, потому что обманул ее.

Положив трубку, я тяжело поднялся и пошел к Меркулову. Этот телефонный звонок вдруг перевернул все дело, надо было принимать решительные меры, а для этого были нужны санкции начальства.

Константин Дмитриевич в этот момент вел беседу с финскими прокурорами, напряженно при этом улыбаясь и без нужды кивая. Когда я вошел к нему почти без стука, он недоуменно поднял на меня голову, но понял, что у меня крайний случай, и поспешно передал финнов представителю Московской прокуратуры. Финны уехали смотреть Бутырскую тюрьму, а Костя обратился ко мне:

- На тебе лица нет. Что, нашли убийцу Соснова? Между прочим, генеральный уехал объясняться с Самим.

- Нашли, сказал я и стал рассказывать ему о звонке Ани Назаровой.

Костя слушал меня с каменным лицом. Едва я закончил, он потянулся к телефону, но тот зазвонил раньше, чем он взял трубку.

- Да? рявкнул Костя раздраженно. Да, я слушаю… Что такое?

Судя по всему, там ему сказали что-то еще более интересное, потому что брови у него полезли вверх.

- Вы сознаете, что вы говорите? сердито произнес он. Вы что же, прослушиваете телефоны прокуратуры? Вы знаете, чем это чревато?

Он еще послушал, потом сказал:

- Я ничего не могу вам обещать, Александр Александрович. Вы занимаетесь своим делом, а мы своим. Честь имею…

Он бросил трубку в раздражении. Будучи человеком весьма хладнокровным, он редко выходил из себя, но теперь вышел.

- Рогозин, что ли? спросил я.

Костя кивнул.

- Он уже прослушал ваш разговор с этой девкой и решительно требует, чтобы мы не вмешивались. Операция по захвату Бэби уже началась. Он перевел дыхание, поднял голову и посмотрел на меня. Насколько это вероятно, Саша?

- На сто пятьдесят процентов, ответил я. Мне следовало догадаться раньше.

- Саша, сказал Костя. Ведь они ее убьют!

Я подумал, кивнул и немедленно достал бумажник, куда сунул когда-то визитную карточку Нины Ратниковой.

- Звони, сказал я и стал диктовать телефон.

Костя тотчас стал набирать номер. Один раз набрал, другой…

- Занято.

- Они оборвали линию, предположил я. Надо ехать.

- Езжай, распорядился он. Я позвоню Шуре Романовой, пусть пошлет своих людей. Она нам живой нужна, Саша!

К дому Нины подъехали три крытые машины с автоматчиками, и по команде офицеров те быстро оцепили весь дом. Группа захвата, громко топоча сапогами, кинулась вверх по лестнице. Вскочившего охранника стволом автомата прижали к стене, а потом только предъявили документы, которые его успокоили.

- За кем это? только и спросил он.

Аня первая услышала шум на улице и выглянула в окно. Увидев машины, бегущих солдат, она сразу все поняла и немедленно начала плакать.

- В чем дело? встревоженно подошла к ней Нина.

Она тоже глянула в окно и нахмурилась.

- Что там происходит?

- Нинуля, прости меня! заплакала Аня во весь голос. Я тебя предала…

Она упала на колени и отчаянно зарыдала, начав биться головой об пол. Нина подняла ее, спрашивая:

- Кого ты предала? Что такое ты говоришь, дуреха?…

- Тебя, рыдала Аня. Про Бэби сказала, про все… Прости меня, родная моя…

Она опять бухнулась на колени, но на этот раз Нина просто оттолкнула ее. В дверь уже начали бить прикладами. За дверь она не опасалась, но продолжение могло быть и круче. Она быстро достала из сумочки браунинг, из тайника в столе извлекла "стечкина", открутив и отбросив ненужный уже глушитель. Сдаваться она не собиралась.

- Спрячься, рявкнула она Ане. Быстро, ну!…

- Нина, они же убьют тебя! с ужасом произнесла Аня.

- Значит, есть за что, сказала Нина.

В этот момент раздался взрыв, и входная дверь слетела с петель. В проем метнулись какие-то фигуры, но Нина хладнокровно выстрелила несколько раз, двое упали, остальные отскочили назад.

- Сдавайся, Бэби! крикнул кто-то с лестничной площадки. Мы сейчас гранату бросим!

Нина не ответила. И действительно, в квартиру влетела граната, но со слезоточивым газом. Нина сразу стала задыхаться и метнулась к окну. Аня же, закашлявшись, кинулась к двери, и автоматная очередь скосила ее. Нина распахнула окно, и тотчас в нее стали стрелять с улицы. Обложили. Она трижды выстрелила из "стечкина", и трое бравых автоматчиков упали, остальные поспешно попрятались. Она выскочила на лоджию, поспешно перебралась через декоративный барьер на соседнюю и через открытую дверь ворвалась в квартиру соседей. Хозяйка, немолодая женщина в цветастом халате, сушившая феном волосы, отчаянно закричала, когда увидела ее с пистолетами, но Нина рявкнула:

- К стене, быстро! И та поспешно отпрыгнула.

Нина распахнула дверь и выбежала на лестничную площадку. Эта квартира была уже в соседнем подъезде, и у Нины сохранялся мизерный шанс вырваться. Она бросилась вниз, в гараж, подбежала к своей машине, и здесь ее остановил окрик:

- Стоять! Бросить оружие, я стреляю!

Здоровенный тип в пятнистой форме нацелил прямо ей в лицо автомат, и пистолеты невольно выпали у нее из ослабевших рук. Тут же к ней подскочили, бросили на землю, сцепили руки за спиной наручниками. Бэби был пойман.

Полковник Рогозин подошел к ней, лежащей на бетонном полу, пнул слегка ногой и усмехнулся.

- Все, ребята, спасибо,выдохнул он. Скажите там, что операция закончена.

- Куда ее? спросил офицер в камуфляже.

- Ступайте, сказал Рогозин. Мне с ней надо поговорить.

Офицер отдал честь и ушел. Рогозин, кряхтя, поднял ее, прислонил к стене. Некоторое время он смотрел на нее с неподдельным изумлением, вытирая при этом руки носовым платком.

- Так это правда? спросил он. Ты и есть легендарный Бэби?

Нина не отвечала. Падая, она разбила губу и теперь была занята тем, что зализывала рану.

- Вот что, девочка, заговорил Рогозин. Сообщи мне ключ к тайнику и я позабочусь, чтобы ситуация изменилась.

- Вы меня убьете, сказала Нина.

- Я тут ни при чем, сказал Рогозин, Ты сама выбрала свой путь, ты знала, на что шла. Но я смогу тебе помочь, если ты поможешь мне. На тебе столько убийств…

- Нет, сказала Нина. Вы ничего не докажете. Когда убивали Соснова, я была дома.

- А при чем тут Соснов? неожиданно улыбнулся Рогозин. Соснова ты не убивала, я знаю. Соснова убил я.

Нина посмотрела на него испуганно.

- Ну не я, сказал Рогозин. Мой человек, конечно. Соснов пал жертвой большой смены поколения.

- Я вам ничего не скажу, сказала Нина.

- Ты не понимаешь, сказал Рогозин. Тебя не просто будут пытать. После нашего допроса ты станешь психически ненормальной. Ты все расскажешь и окажешься в психушке, потому что не сможешь жить среди людей.

- Валяйте, безразлично проговорила Нина. Не знаю, что я смогу вам рассказать в таком состоянии, но сейчас я не скажу ни слова.

- Скажешь, сказал Рогозин. Эй, Николаша… Поди сюда, милый.

Из темноты вышел грузный человек. Нина изумленно на него уставилась, потому что это был Бук. Но Рогозин тоже удивился.

- Эй, ты кто такой? Где Жмурин?

- Нету больше Жмурина, сказал Бук хмуро. И тебя нету, падла…

Он выстрелил из пистолета с глушителем, и Рогозин охнул и упал. Нина осела вдоль стены и заплакала.

- Ну-ну, успокойся, поднял ее Бук. Еще не все кончено, девочка. Они все еще там. Ждут, пока начальник закончит разговор.

Он расстегнул наручники, найдя ключ в кармане пиджака у Рогозина, поднял ее и понес к машине.

- Который тут твой Конек-Горбунок? спрашивал он.

- Вон, сказала Нина, указав на свой "джип". Как ты здесь оказался?

- Да вот оказался, сказал тот. Если бы ты сразу мне открылась, может, и не было бы ничего этого. А теперь даже не знаю…

Они сели в машину, Бук завел мотор.

- Будем прорываться, сказал он. Шансов очень мало, но настрой есть. Как ты?

- Давай, сказала она.

Бук нажал на газ, и Нину вжало в спинку сиденья. Машина вылетела вверх по пандусу и выскочила на площадку, где стояли машины и бродили люди с автоматами. Поднялись крики, но Бук прорвался через эту толпу и выбрался на подъездную дорогу. Там стоял крытый "Урал", но Бук объехал его по тротуару. По ним стреляли, и несколько пуль даже угодили в машину.

- Пока нормально, воскликнул Бук, глянув в зеркало заднего вида.

Машина ГАИ с включенной сиреной развернулась и загородила им дорогу, но и здесь Бук выскочил на тротуар, вспугнув пешеходов.

- Было бы здесь метро, сказал он, у нас бы были шансы…

- Наплевать на шансы, сказала Нина, чувствуя, как в ней поднимается азартный озноб активности. Гони, и все тут!…

Лавируя среди машин, Бук свернул в сторону центра и выругался, потому что здесь начиналась огромная пробка. Он выскочил на встречную полосу и погнал машину, предупреждая всех сигналом. Оказалось, мост был уже перегорожен рядом машин и цепь автоматчиков дожидалась их.

- Вот гады! воскликнул Бук, стал разворачивать машину и, только развернув, увидел, как следом за ними катит целый кортеж. Ну, что? спросил он.

- Жми, сказала Нина.

Он мрачно кивнул, нажал на газ, и "джип", рванув с места, помчался прямо на преследователей. Первая же машина затормозила и пошла юзом, но ее Буку еще удалось обойти. Зато другая врезалась им в борт, а следом третья, прямо в лоб. Нину бросило на стекло, рассыпавшееся от удара, и она вылетела из машины, переломав ноги. Бук вылетел в дверь, упал на асфальт и откатился метров на шесть. В горячке Нина поднялась на руках, оперлась спиной на покореженную машину и увидела, как ее окружают вооруженные люди, что-то ей возбужденно крича. В последний момент она вскинула руку, выставив два пальца, как ствол пистолета, и сразу из нескольких стволов ее буквально разорвали на части автоматные очереди. Так она и погибла, бывший старший лейтенант милиции, жена своего замученного мужа и мать своих убитых детей. Вся в крови, с растрепанными волосами и огромными раскрытыми остекленевшими глазами, она была прекрасна…

Я подъехал, когда все было кончено и движение машин по мосту возобновилось. Место происшествия было огорожено, машинам в сторону Строгино приходилось пробираться по узкому проходу вдоль тротуара, и потому там получилась пробка. Слава Грязнов тоже был здесь, сидел на ступеньке служебной машины, сняв фуражку, и курил. Телевизионщики снимали убитую, и милиционеры не решались их отогнать.

Сообщник Нины остался в живых, и его увезли в больницу вместе с раненными в операции милиционерами и сотрудниками президентской комиссии.

Убитую почему-то долго не увозили, и все ходили вокруг нее кругами, стараясь на нее не смотреть. Я распорядился, чтоб ее накрыли и поскорее увозили. Ее остекленевший взгляд приводил всех в смятение.

- Что с тобой, Слава? спросил я, подойдя к Грязнову.

Он выбросил сигарету и вздохнул.

- Полный порядок, Саша. Эти подонки опять выкрутились.

- Я вижу, ты потрясен? заметил я, усмехнувшись. А ведь можно было догадаться, а? Лопухнулись мы, Слава…

- Знаешь, о чем я все время думаю? спросил он вдруг. Вот если меня кто-нибудь пристрелит, так ведь за меня и отомстить-то некому. А?

- Брось, сказал я. Если тебя это успокоит, то я могу пообещать…

- Нет, ты прямо скажи, настойчиво повторил он. Много у нас таких жен, а?

Я смотрел на него, на майора Славу Грязнова, которого знал уже много лет, и поражался тому, что этот очень легкомысленный в отношении женщин дядя, оказывается, тайно всегда мечтал о верной боевой подруге. Меня вдруг отчаянно потянуло к моей Ирине, и я отвернулся. В деле не осталось вопросов, оперативники уже составляли протоколы, и мне там больше нечего было делать.

- Ты что-нибудь знаешь об убийстве квартирного маклера в Кривоколенном переулке? спросил я Грязнова.

Грязнов поднял голову, посмотрел на меня рассеянно и сказал:

- Потом, Саша, все потом. Ты напиться не хочешь?

Я махнул на него рукой и уехал. Конечно, убитая Бэби тоже стояла у меня перед глазами, но вокруг нее кипело столько страстей, что хотя бы мне следовало оставаться хладнокровным. Да, я хотел бы, чтобы моя Ирина была столь же верна мне, но представить ее с пистолетом в ночном подъезде было диковато…

Лето заканчивалось. В одно из воскресений я оказался на даче вместе с Костей, мы привезли ящик баночного пива, потому что моя жена внезапно выказала страсть к этому напитку, но праздник не состоялся, так как пришлось срочно везти Ирину в ближайшее родильное учреждение. Мы предполагали ехать для этого в Москву, но пришлось рожать в Подмосковье.

Вопреки паническому ужасу Ирины, роды прошли вполне благополучно, и в то же воскресенье она разродилась дочкой. Мы с Костей выпили по этому поводу все пиво, справедливо полагая, что после родов пиво Ирине уже не понадобится.

А когда я через несколько дней встречал ее с ребенком, то первое, что она мне сказала после обмена любезностями, было:

- Саша, давай назовем ее Ниной.

Конечно, она знала обо всей истории, приключившейся с Бэби, и хотя я преподносил события весьма критически, обаяние Нины Ратниковой передалось и ей. Что говорить, если подобные разговоры шли по всей федеральной прокуратуре. Моисеев называл это "эффектом Бони и Клайда". У меня этот эффект вызывал глубокое раздражение, но, помня о том, что нервные потрясения противопоказаны организму кормящей матери, я подумал и согласился.

Я не раздевался. Лежа в костюме на кровати, таращился на улыбающегося Президента.

Вдруг послышались какие-то крики в отдалении. Я приподнялся на локте, прислушался. Тишина…

Беспокойство нарастало и достигло своего предела, когда в коридоре послышались шаги, которые остановились за дверью моей камеры. Я почуял дело неладное, проверил пистолет под подушкой, на всякий случай положил его так, чтобы в одно мгновение можно было выхватить из-под подушки. Я скинул пиджак, расстегнул рубаху, сделал вид, что только что собирался ложиться.

Первым в мою камеру вошел майор Брагин, за ним Ваганов, позади, в открытых дверях, маячили контролер и медсестра Нина, за медсестрой в коридоре был еще кто-то, кажется, Кошкин в белом халате.

По лицу Ваганова я кое-что предположил, а по его ботинкам и брюкам, забрызганным каплями крови, еще не засохшей, я понял, наступил тот самый решающий момент, ради которого я здесь находился все это время.

- Андрей Викторович! радостно воскликнул я. Так поздно! Ничего не случилось? Я уже спать…

Ваганов меня прервал:

- Ты, Турецкий, не знаешь случайно "блудного сына"? С памятью у тебя как?

- С памятью? Странный вопрос… протянул я, выхватил из-под подушки пистолет и выстрелил без всяких предупреждений в майора; майор застонал и начал валиться, хватаясь за живот. Руки!! заорал я. Всем стоять! Стреляю без предупреждения! Всем руки вверх! Я держал на мушке левый глаз оторопевшего Ваганова, который медленно, как и все остальные, тянул руки вверх. Стреляю в генерала без предупреждений, контролерам пистолеты на пол! Ваганов, лицом к стене! В коридоре стоять!

Ваганов повернулся к стене, я приставил пистолет к его затылку.

Другой рукой я быстро обшарил его, пистолета у Ваганова не было. Я наклонился над лежащим майором, который старался незаметно для меня дотянуться до кобуры на боку, и опередил его. Рывком вытащил пистолет из его кобуры и стволом ткнул Ваганова в спину.

- В коридор! В коридоре всем стоять! Где оружие?! заорал я на контролера, что замер с поднятыми руками, ошалело глядя на меня.

Контролер кивком показал на пол. Я быстро поднял пистолет контролера, сунул в карман брюк.

- Кошкин, ключи от камеры с полковником! Контролер, медсестра в камеру! Кошкин, закрыть камеру на ключ! орал я.

Медсестра вместе с контролером послушно зашли в камеру с портретом Президента на стене, где постанывал на полу майор. Кошкин трясущимися руками стал запирать дверь на ключ. Ваганов косил на меня взглядом испуганной лошади, но по-прежнему, чувствуя затылком тычки пистолета, безропотно держал руки над головой.

- Пожалуйста, не надо так, не надо… шептал Кошкин и все никак не мог закрыть дверь.

А уже внизу слышался шум, хлопали двери. Несколько человек бежали по лестнице на второй этаж.

- Что ты время тянешь, сука! зашипел я Кошкину. Быстрей, иначе проглотишь пулю!

Кошкин наконец-то закрыл дверь.

- Где камера с полковником?!

- Я не знаю… Я не знаю никакого полковника!

- Полковник без памяти! заорал я.

- Да-да, знаю, сейчас, только не надо стрелять в генерала…

Я ткнул в очередной раз Ваганова в затылок стволом "стечкина", и он быстро пошел впереди меня по коридору, следом за Кошкиным, который вел нас, часто и пугливо оглядываясь.

Подойдя к двери камеры полковника Васина, Кошкин снова долго не мог подобрать ключ, потом так же долго дергал ключом в замке. Меня так и подмывало сначала размозжить голову Кошкину, а потом уже привести мой приговор в исполнение. Но наконец он открыл дверь, и я увидел Васина и блеснувшее лезвие ножа.

- Полковник, твою мать, убери финку, это мы с генералом к тебе в гости нагрянули! Быстро на выход с вещами! попытался пошутить я. Держи пистолет, прикрывай сзади! Я кинул ему в камеру пистолет.

Бледный Васин выбежал в коридор, держа в одной руке перочинный нож, в другой пистолет.

Я замер, как и остальные. На улице послышался выстрел. В конце коридора уже стояла немногочисленная толпа контролеров и пара солдат внутренних войск с "калашниковыми".

- Генерал Ваганов является заложником! Освободить коридор! Машину Ваганова к подъезду! Открыть ворота! Быстр-ра!! изо всех сил заорал я.

В конце коридора послышалось некоторое шевеление. Я зашептал Ваганову:

- Ори, чтобы не стреляли, живо! и снова ткнул его в затылок.

- Солдаты, уберите автоматы! Делайте что прикажут! Освободить коридор! вяло закричал Ваганов.

- Громче, сучара, ори! прикрикнул на него Васин.

- Солдатам освободить дорогу! заорал Ваганов.

Снова на улице послышались выстрелы. Я приказал Ваганову остановить стрельбу, и он крикнул контролерам, чтобы все с улицы зашли в помещение.

Коридор был уже свободен. Его своей тушей таранил Ваганов, я шел за ним, сверля его затылок "стечкиным", за мной Васин с "макаровым".

Когда мы вышли в ярко освещенный прожектором двор, он был совершенно пуст. За темными провалами окон первого этажа прятались контролеры и солдаты из охраны. Один из солдат раскрывал железные ворота, за которыми была белая, заснеженная дорога под неверным светом едва пробивавшегося из-за туч молодого месяца.

- Полета-аев! заорал я на улице. Полета-а-ев!

- Не надо. Он мертв, вдруг услышал я голос Ваганова. Его только что прикончил Кузьмин…

- Я тебя сейчас самого прикончу! Сука! Мои нервы были уже на пределе. Я чувствовал, что не выдержу сейчас, пущу пулю в затылок Ваганова, но тогда нам будет сложно уйти.

Я втолкнул Ваганова в дверцу черной "Волги", сам сел за руль. Но Васин не торопился садиться, он вдруг по моему примеру, что ли, заорал в направлении черных окон:

- Кошкин! Выходи немедленно!

Тут же откуда-то сверху, с крыши, послышалась длинная автоматная очередь, изрешетившая рухнувшего на снег полковника Васина.

- Муда-а-ак!! заорал я. Хотел броситься к лежащему Васину, но в этот момент дернулся Ваганов. Куда?! Сидеть!

Моя нога давно уже давила на газ, машина ревела, но все стояла на месте перед раскрытыми настежь железными воротами.

Я выжал сцепление, "Волга" рванулась в ворота.

Машина прыгала на дорожных ухабах, Ваганов, сидевший рядом, на переднем сиденье, улыбался. Я держал баранку одной рукой, другой тыкая "стечкиным" генерала в бок.

- И куда ты меня отвезешь, Турецкий? Может, к себе в прокуратуру? ухмыльнулся Ваганов.

- Точно, в прокуратуру. Доставлю в лучшем виде, кивнул я.

- Ну давай, валяй… А ты ведь мне сразу понравился, еще в Германии. Лихой ты, как я погляжу. Только не тыкай ты меня, все ребра отобьешь. Ваганов попытался локтем отодвинуть мою руку, но я еще сильнее вжал в его бок ствол пистолета, так что он застонал.

- Заткнись, гаденыш…

- Турецкий, ты что, не понимаешь, что сейчас уже все войска подняты по тревоге? Мы еще с тобой можем мирно договориться, говорил он, потирая бок рукой.

- Это баба с мужиком может договориться, а мы с тобой, сука, никогда не договоримся! ответил я.

- Ты что, следователь, хочешь, чтобы страной правили не мы с тобой, а продажные масоны из-за океана? Подумай сам, Турецкий, еще не поздно!…

Увидев мою минутную растерянность, Ваганов вдруг схватился обеими руками за мой пистолет, задрав его над своей головой. Я мгновенно кинул ногу на тормоз, Ваганов сильно ударился головой о ветровое стекло. Машина оказалась на краю дороги, покрытой ледяной коркой.

"Волга" начала медленно скатываться вниз по заледеневшей насыпи.

Ваганов по-прежнему не выпускал из рук пистолета, пытаясь вырвать его у меня.

Нога соскользнула с педали тормоза, "Волга" уже быстро катилась вниз. Я отпустил руль, перехватил обеими руками пистолет и нажал на спуск. Прогремел выстрел. На ветровом стекле появилась дыра с расходившимися от нее многочисленными трещинами.

Но Ваганов не собирался униматься. Отпустив пистолет, он вцепился своими лапами мне в горло.

Я услышал треск, машина вдруг начала оседать. Я понял, что "Волга" оказалась на льду реки, который сейчас проваливается под нами…

Три дня я отлеживался после моего купания в ледяной Десне. Как ни странно, воспаления легких я не подхватил, лишь небольшой бронхит. Я кашлял, бухая на всю квартиру, но температуры почти не было. Каждый день ко мне приходил врач из нашей поликлиники, говорил, что ничего страшного, выкарабкаюсь. Свозили меня на рентген, который подтвердил: воспаления легких нет.

Грязнов с Меркуловым пришли ко мне, лишь когда вернулись из Ильинского. Они принесли бутылку спирта.

Мы расположились на кухне, выпили. И только потом рассказали, что главврач Кузьмин был найден с дыркой в голове, он покончил с собой. Но, возможно, его пристрелил кто-то из своих же контролеры или кто-то из военных. Заниматься Кузьминым особо не было времени.

Контрразведчики, которые до сих пор шмонают военный аэродром, пока о результатах не дали знать. Известно лишь, что майор Брагин пропал, не иначе как, хоть и раненный, пустился в бега.

Командир авиаполка делает невинные глаза: мол, он ничего не знает и не знал о планах бывшего заместителя командующего. А сам он занимается приемом и обустраиванием наших офицеров, которых переводят из Германии под Смоленск. Офицеры и солдаты проводят плановые учения по повышению боевой и политической подготовки.

Заместитель же командующего ЗГВ, генерал Ваганов, оказывается, застрелен сбежавшим сумасшедшим, неким Ивановым Сергеем Сергеевичем…

- Вот, собственно, и все, Турецкий. На тебя никто ничего не повесит. Даже Звезды Героя бывшего Советского Союза или Звезды Героя России не жди!… закончил Костя Меркулов не без иронии.

- А я и не жду, ответил я.

И мы вновь сдвинули стаканы, в которых плескался едва разведенный спирт.

Поздно вечером наконец-то позвонила Ирина. Услышав ее голос, я чуть не прослезился от нахлынувших чувств.

- Саша? Саша, куда ты пропал?! Я столько раз звонила, ты не брал трубку! Где ты был, я так беспокоюсь!

- Со мной все в порядке. Правда, простыл немного, но ничего страшного, небольшой бронхит. Меня отправили на недельку в санаторий подлечиться. А не звонил, потому что не хотел, чтобы ты волновалась, думая, что я лежу при смерти в больнице.

- Саша, нельзя же так пугать! Я хочу извиниться, что не приехала встречать с тобой Новый год. Я была занята, новогодняя программа сам понимаешь. А ты, видимо, уже подумал Бог знает что?

- Нет, Ирка, глупая ты моя!… Я так и понял: ты занята, пляшешь Снегурочкой возле елки, веселишь публику.

- Какой ты у меня глупый все-таки, Турецкий, что сам не позвонил из санатория. Значит, ты на меня не сердишься?

- Нисколько! Я очень соскучился по тебе! Вот только кашель пройдет, обязательно прилечу к тебе, если примешь, конечно.

- И я тебя, Саша, ужасно люблю… Ты точно выздоровел?

- Абсолютно.

- Я целую-целую тебя, глупый-глупый мой сыщик!

- Почему глупый? уже хотел рассердиться я.

- Потому, что ты даже не догадываешься, как я тебя люблю…

На столе отчаянно зазвонил телефон.

- Турецкий слушает.

В ответ он услышал слегка изменившийся от волнения голос Вадима Дроздова:

- Кажется, пора выпускать дядюшку.

Говорить по телефону было слишком опасно, и Вадим Дроздов на автомобиле с воющей сиреной понесся к дому, где жил Вячеслав Грязнов и куда из других частей Москвы уже торопились Турецкий и Романова.

- Значит, так, Александра Ивановна решительно загасила сигарету в пепельнице, "добро" со стороны ГАИ я обеспечу. С этой стороны подлянок не будет.

- Слушай, Вадим, сказал Турецкий, а я думаю так: дядюшку выпускаем на полчаса раньше. Это не должно вызвать подозрений мало ли, самолет прилетел раньше.

- Нет, вы как хотите, а дядю я под пули не подставлю, отрезал Слава. Президент президентом, а мне родной дядя дороже.

Воцарилось тяжелое молчание. Хотя все собравшиеся на кухне Грязнова давно ждали очередного покушения, никто не знал, когда и как это случится. Каждый понимал, что весь их план состоял пока только в решимости что-то сделать, как-то спасти Президента. Мало спасти. Надо было спровоцировать пока еще неизвестного толком противника на серьезные действия, а потом обезвредить его раз и навсегда.

- В общем, я так понимаю, что на меня возложена важнейшая миссия, внезапно раздался громкий голос откуда-то сзади.

Турецкий оглянулся и вздрогнул от неожиданности. Прямо перед ним стоял сам Президент.

- Дядя Гриша, обернувшись сказал Грязнов, ты забыл, о чем мы договаривались? Сидел бы себе, смотрел телевизор.

- Я смотрел, стал оправдываться Григорий Иванович. На его лице появилось виноватое выражение, и иллюзия, что в комнату вошел Президент России, сразу же исчезла. Но вы тут так кричали, что я бы услышал, даже если бы заткнул уши.

Он приосанился и снова заговорил "государственным" голосом:

- Я готов послужить своему народу!

- О чем ты, дядя Гриша? устало спросил Слава Грязнов.

- О том, громогласно продолжал Григорий Иванович, что я всю жизнь служил Родине. Повоевать не успел по малолетству, но и в мирное время нес службу добросовестно. И теперь, раз Родина зовет…

- Успокойся, Слава умоляюще посмотрел на дядю, ты же не в самодеятельности выступаешь. Прибереги талант для сцены.

- Я не о сцене говорю!

Григорий Иванович внезапно размахнулся, и его тяжелый кулак ударил по столу так, что зазвенела посуда в серванте.

- Я офицер Советской Армии! И готов пойти на любой риск. Короче, Григорий Иванович повернулся к Дроздову, я готов. Когда нужно ехать?

- Сейчас, коротко ответил Дроздов.

- Дядя Гриша! в отчаянии воскликнул Грязнов. Ты с ума сошел! Ведь это опасно! Ты можешь погибнуть.

- Я готов, с достоинством повторил Григорий Иванович.

- Ну что ж, это меняет дело, мрачно заметила Романова. Значит, предлагаю такой ход: езды от аэропорта до этого места минут двадцать двадцать пять. Мы появляемся там как раз в расчетное время посадки самолета. Ну и нейтрализуем всю эту компанию. К появлению Президента тишь да гладь, да Божья благодать. Это в общих чертах. В деталях сейчас разберемся. Годится?

- А успеем за двадцать-то минут? А то президентский кортеж подкатит, а тут стрельба.

- Надо успеть. Много раньше там появляться тоже нельзя.

- Вадим, ты с Купавиным успел переговорить?

- Да, он сразу вник. Сказал, что из гаража выедет по расписанию и через полчаса позвонит напарнику, скажет сердце прихватило и попросит его продублировать. В семнадцать ноль-ноль я заезжаю к Купавину и сообщаю, где мы встретимся, и прочие детали. По телефону нельзя опасно. Так что времени на все планирование у нас в обрез: не больше часа.

- Итак, чем мы располагаем? Под видом президентского кортежа пять-шесть машин, не больше.

- Я думаю так: мы едем со стороны аэропорта. Головная машина и "президентская" прорываются и, проехав засаду, сразу тормозят. А остальные немного не доезжают, на всякий случай блокируют машинами дорогу со стороны аэропорта, а личный состав рассыпается веером, чтобы никто из нападавших не ушел. И ровно в этот момент кто-то должен подъехать со стороны Москвы. Но кто? Силенок у нас маловато в наличии.

- Об этом не беспокойтесь. Я с Глебовым из Высшей школы милиции на всякий случай давно договорилась: поднимет роту по учебной тревоге, сказала Романова.

- Ну и что толку от этих курсантов?

- Не скажи. Ребята обученные, по команде действовать умеют. Усилю их кое-кем. Не нашими, не муровскими. Есть у меня в заначке НЗ: группа тревоги в десяток человек. Хочешь жить умей вертеться: по отделениям подобрала на всякий случай. Парни все холостые, но малопьющие. По опыту знаю: за час соберу их. Проверено. И вообще там больше видимость нужна. А так три "Урала" подъедут, шуму наведут, и все в порядке.

- Гладко было на бумаге…

- Да забыли про овраги, продолжила Романова. Помню я, ребята, про все овраги! Помню! Но другого-то выхода нет. Ничего, прорвемся.

- Но в таком разе дядя Гриша и не нужен: достаточно президентской машины, начал было Грязнов.

- Да ты что, племянничек, совсем меня в старые пердуны записал? Это мы пока рассуждаем все просто и дядя не нужен, а там, поди, ребята ушлые, мало ли как на месте дело обернется!

- Так ведь и я о том же…

- Хватит, не болабонь. Сказал поеду, значит, поеду и точка.

Президентский самолет прилетел из Кемерова немного раньше, чем планировалось. Такие небольшие изменения в графике были обычными, очень трудно рассчитать прилет до минуты, и никто не волновался. Президент и его сопровождающие знали, что отряд спецохраны будет в аэропорту значительно раньше запланированного времени, так что причин для волнения не было. Никто и не волновался. Только у главы государства возникло вдруг какое-то тревожное ощущение. Он почему-то вспомнил обеспокоенное лицо племянника Женьки, который уверял, что тогда в Нью-Йорке капсулу с "тонусином" подменили. Он не очень поверил племяннику и попросил главного своего охранника Шилова сделать анализ этого препарата. Доложили, что все произошло совершенно естественно, он принял слишком большую дозу, вот и сказались побочные эффекты. Препарат-то еще новый, непроверенный… Так что никакого злого умысла не было. Хорошо, конечно, что Женька оказался рядом и успел сделать нужный укол…

Самолет сделал круг над военным аэродромом Митяево, и его шасси коснулись земли. Через несколько минут самолет остановился.

Президент спустился по трапу.

В этот момент вернулся полковник Сухих и доложил, что машина сейчас будет, но поведет ее не Купавин, а другой водитель, не менее опытный.

И снова что-то тревожное пробежало внутри. Президент был спокоен только с Николаем Фомичом, который возил его уже несколько лет.

Они вместе попадали в разные передряги. А недавно только мастерство Купавина спасло жизнь им обоим. Тогда, на Рублевском шоссе. Неприятное воспоминание заставило Президента тяжело вздохнуть. "Неужели тогда было тоже…" подумал он. Но Шилов снова успокоил его, объяснив, что произошла какая-то случайность. И все же душа была не на месте.

Российский глава по привычке сел справа сзади, рядом разместились два охранника. Впереди заработали моторы машин сопровождения, и вот автомобиль, в котором находился российский Президент, плавно тронулся с места.

Автомобиль ехал мягко, но быстро. Президент не знал, что в двадцати минутах езды впереди идет точно такой же автомобиль с сопровождением, в котором сидит похожий на него как две капли воды высокий плотный мужчина с седыми волосами. Было в их автомобилях единственное отличие тем, который шел впереди, управлял Николай Фомич Купавин. Он был отделен от пассажиров пуленепробиваемой стеклянной перегородкой и теперь, не оборачиваясь, смотрел на сидевших через зеркало заднего вида рядом с двойником Президента находились Вадим Дроздов и переодетый в форму спецохранника Саша Турецкий.

Вадиму оказалось несложно уговорить Николая Фомича участвовать в этом рискованном предприятии старый водитель не только слыхал про покушения, но и сам побывал в одной такой переделке. Если бы не он, все могло бы кончиться куда печальнее.

- Не страшно? спросил его Турецкий.

- Купавин никогда ничего не боялся, заметил шофер.

Он отвернулся от пассажиров, несколько мгновений вглядывался в дорогу впереди себя, где шел новенький милицейский "мерс", микроавтобус, в котором сидел Слава Грязнов с отрядом милиции. Замыкали колонну три машины с преданными Дроздову людьми из спецохраны.

Турецкий посмотрел на часы:

- Сейчас должен идти на посадку.

- Покажем этим подонкам, где раки зимуют, проворчал Купавин.

Автомобиль приближался к тому месту, где, по сведениям Вадима Дроздова, находилась засада. Передняя машина сбавила скорость.

- Эх, черт, сказал сквозь зубы Дроздов, нельзя терять скорость.

Впереди показался знак "Извилистая дорога". Сидевшие в машине легко качнулись вправо, затем влево. Внезапно впереди что-то ярко вспыхнуло, затем раздались хлопающие звуки, и замыкающие автомобили плавно сбросили скорость; пока все шло по плану. Турецкий в очередной раз включил радиотелефон:

- Урал, Урал, началось.

- Вас понял, отозвался голос Романовой, мы не такие резвые, но минуты через три будем.

Вдруг головная машина резко завизжала тормозами: фары высветили какой-то "Запорожец", перегородивший дорогу.

Николай Фомич, вместо того чтобы сбавить скорость, нажал на газ и резко взял влево, намереваясь обойти препятствие и прорваться дальше. Впереди снова полыхнуло, все сидевшие в салоне услышали удары пуль о стекло.

Николай Фомич уверенно вел машину вперед, справа мелькнул остановившийся "мерседес", а Николай Фомич уходил.

Теперь вспышки появились сзади, стреляли короткими очередями. Автомобиль внезапно круто занесло вправо, затем влево, Николай Фомич не мог справиться с управлением стреляли по колесам.

На полной скорости президентский автомобиль соскочил с полотна дороги и понесся по полю, несмотря на то что на задних колесах были спущены шины. Впереди внезапно возникли черные силуэты деревьев. Все сидящие в машине инстинктивно пригнули головы. Машина ударилась о дерево, смяв переднюю часть, которая, несмотря на то что автомобиль и был бронированный, все же не смогла вынести такого сильного удара.

- Григорий Иваныч, вы в лес! крикнул Турецкий. Он попытался открыть дверь, но от удара ее заклинило.

Первым из машины вышел Николай Фомич. Немедленно со стороны дороги полоснул огонь. Николай Фомич сделал неуверенный шаг вперед, как-то неестественно обернулся и стал медленно оседать.

- Выходи и ложись! скомандовал Дроздов.

Правую дверь открыть так и не удалось. Сидевший слева Турецкий прямо из машины бросился на землю. Предательское освещение автоматически включалось при открытой двери; Турецкий сразу же откатился в тень и лишь на миг опередил невидимого врага. Стреляли из пистолета с глушителем.

Турецкий перебежками двигался навстречу стрелявшему. В темноте никаких преимуществ у врагов не было. Они могли видеть бегущего Турецкого нисколько не лучше, чем он их.

На миг Саша замер, стараясь сориентироваться по звуку. Сначала все было тихо, затем недалеко впереди хрустнула под ногой ветка. Турецкий неслышно распластался по земле; пистолет был у него уже в руке. Враг, не догадываясь о том, что он подошел совсем близко, сделал еще несколько шагов и оказался почти рядом.

Дальше, на шоссе, слышались перестрелка, крики, ругань. Но у Турецкого не было времени прислушиваться к тому, что там происходит. Все его внимание сосредоточилось на темнеющей в нескольких шагах от него фигуре. Глаза уже привыкли к темноте, он смог поймать на прицел силуэт на фоне чуть более светлого неба. Выстрел был удачным.

- Дроздов! Все путем!

Но тот уже и сам сообразил, что появилась секундная передышка, и они с дядюшкой выскочили из машины.

Слева рокотали моторы грузовиков.

"Подмога!" успел радостно подумать Турецкий, но ликование тут же прошло: справа тоже послышался шум двигателей, видны были уже и фары стремительно приближавшихся машин. Дроздов сообразил чуть быстрее:

- Григорий! Бегите к лесу! Он подтолкнул дядюшку, а сам бросился на звуки автоматных очередей.

Турецкий, почти не отставая, бежал за ним. Но преодолеть в полной темноте сотню метров по размокшей опушке леса было не так-то просто.

Машины, подъехавшие справа, остановились метрах в трехстах от основной стычки. Там почему-то тоже началась пальба. "Президентский кортеж? Рано! Еще одна их группа? Или все-таки Президент?" Турецкий свернул правее; он уже добрался до шоссе, как раз около злополучного "Запорожца". Здесь уже никого не было. Слева доносились непрерывные автоматные очереди, справа было потише, но главные события происходили как раз там.

По асфальту бежать было совсем легко, но неожиданная очередь заставила Турецкого броситься на землю. "Черт возьми! Что же происходит? лихорадочно думал он. Неужели кто-то из наших предал?" Он опять вскочил, но пробежал лишь десяток шагов: с очередной вспышкой от выстрелов слилась мгновенно пронзившая руку почти у самого плеча резкая боль. Споткнувшись, Саша по инерции пролетел вперед и в момент падения еще успел сообразить, что рука левая, значит, стрелять он может. И тут голова резко ткнулась во что-то твердое, и все исчезло…

…Очнувшись, Турецкий долго не мог понять, где он находится. В глазах все расплывалось, он видел перед собой лишь какое-то неясное серое пятно. Следующим его ощущением было мягкое покачивание, возможно, он находился в автомобиле. Затем на сером фоне появились расплывчатые цветные проблески. Турецкий снова закрыл глаза, а когда открыл их снова, пятно стало более отчетливым Саша понял, что это лицо. Теперь он узнал его это был Слава Грязнов.

Турецкий хотел спросить, чем кончилось столкновение, но губы не слушались, и он смог только прошептать:

Ну что?

- Отбили, серьезно сказал Слава, он уехал в Кремль. А дядя… он замолчал.

- Что с ним?

- Пропал, ответил Грязнов и отвернулся.

- Я ему крикнул, чтобы он в лес бежал, прохрипел Турецкий.

- В лесу искали. Нет его. Там ребята остались, может, найдут его. Живого или мертвого, но надо найти.

- А нападавшие? снова спросил Турецкий.

- Уехали. У них там же машины стояли, чуть подальше. Перетрусили, видать. Я даже подумал на миг, что они одолевают, а они по машинам и нет их. Но теперь-то им не уйти. Президент первым делом взгреет Шилова, а тот почистит свои ряды.

Пока они ехали, Саша еще несколько раз ненадолго впадал в забытье.

Наконец машина остановилась, и голос Грязнова сказал:

- Ранен он, доктор. Много крови потерял.

- Сейчас мы им займемся.

Теряя сознание, Турецкий чувствовал, что чьи-то сильные руки вытаскивают его из автомобиля. Он понял, что его привезли в больницу.

Следующее, что он помнил, прикосновение жестких рук медсестры, делавшей ему укол, и ее полусовет-полуприказ:

- А теперь спать!

Турецкий резко открыл глаза. У окна спиной к нему стоял Меркулов.

- Константин Дмитриевич? обрадовался Турецкий.

- Да, Меркулов повернулся и подошел к кровати. Ну что же ты опять, братец! Так на тебе скоро живого места не останется!

- Кто бы спрашивал! парировал Турецкий. Можно подумать, ты всю жизнь на курорте.

- Да почти, Меркулов устало улыбнулся, и Турецкий заметил, что его шеф выглядит просто изможденным.

- А у нас тут… такие дела закрутились, Турецкий покрутил в воздухе здоровой рукой. Ты, наверно, уже в курсе.

- Да, Шура мне успела рассказать. Меркулов посерьезнел и оттого стал казаться еще более усталым. Теперь он напоминал старика. И еще эти события на валютной бирже… Ты, наверно, ничего не слышал здесь?

Турецкий изумился. Меркулов был последним человеком, которого он мог бы подозревать в пристальном интересе к курсу доллара.

- Да тебе-то что, Константин Дмитриевич! воскликнул Турецкий. Ты-то пока не банкир! Не рекомендую. По-моему, это сейчас самая опасная профессия.

- По статистике самая опасная профессия в двадцатом веке глава государства, ответил Меркулов. Они чаще всего умирают насильственной смертью. А если сюда прибавить покушения… Да, Саша, вы молодцы. Но это пока задача со многими неизвестными. А насчет курса доллара это ты зря, Саша. Ведь это политика, отражение экономического положения. Ладно, Меркулов улыбнулся, и в его глазах мелькнули прежние озорные огоньки, по крайней мере, вы хорошо попутали им карты.

Внезапно дверь палаты распахнулась.

- Саша! Ты слышал про доллар?

Только теперь Таня Бурмеева увидела, что Турецкий не один. Она нервным жестом поправила халат и неуверенно застыла на пороге.

- Заходи, Турецкий указал на Меркулова. Это мой начальник. И друг. А это Таня. Татьяна Бурмеева.

- Ага, сказал Меркулов и любезно улыбнулся, очень приятно познакомиться Константин Дмитриевич Меркулов.

Турецкий слишком хорошо знал Меркулова, а Меркулов Турецкого. Они поняли друг друга с полуслова. Меркулов, разумеется, знал, кто такая Татьяна Бурмеева и почему она находится здесь в больничном халате. А по тому, как она обратилась к Турецкому "Саша!", и по его выражению лица он понял, что для Турецкого она уже не просто пострадавшая и свидетельница по важному уголовному делу, а нечто гораздо большее. "А какая красавица, подумал Меркулов. И где только Сашка их откапывает?

- Таня, протянула ему руку Бурмеева, извините, я не знала, что… она запнулась. Просто я только что услышала…

- Что, Таня? спросил Турецкий.

Таня нервно кусала красивые губы. Саша понял, что она не хочет ничего говорить при Меркулове.

- Я зайду позже, сказала Таня и поспешно вышла.

- Ну Турецкий! только и сказал Меркулов, когда дверь за ней закрылась. Тут вокруг такое творится, а ты… Я тебе поражаюсь!

- Он со мной говорил как с какой-то швалью!

Буцков стиснул рюмку с такой силой, что она треснула в его ладони. Он стряхнул осколки в корзину для бумаг.

- Такое я не могу простить… Всякий паршивый следователишка будет еще на меня свысока поглядывать? Ну нет, не бывать этому. Только на сей раз поручи это дело не этим безмозглым идиотам, которые промахнулись с рыжим шутом из ментарни, а Доле. Доля промахов не делает. А мы тем временем отсидимся на даче и посмотрим, как дело будет разворачиваться.

Буцков достал из среднего ящика стола новую рюмку, налил коньяку и выпил. После этого добавил, завершая разговор:

- Нам бы только день простоять да ночь продержаться. Если уберем следователя, у которого слишком длинный нос, то у нас будут те несколько дней, чтобы зацементировать нефтяной рынок на случай нашего срочного отъезда. Он слишком дорого нам дался. Не дрейфь. Женя, я тебе обещаю, что не позже чем через неделю мы будем купаться в Средиземном море…

…Игорь Доля не любил ездить на такси. Он предпочитал метро. Там, в гуще народа, он чувствовал себя незаметным. А это такое необъяснимо сладостное чувство быть совсем неприметным и в то же время знать, что ты выше всего этого быдла.

Может быть, из-за этой странной любви к общественному транспорту он и не покупал себе машину. Хотя денег за его высокопрофессиональную работу платили столько, что он мог бы позволить себе приобретать их хоть каждый месяц. Поэтому другой его страстью было посещение дорогих автосалонов. Он как бы выбирал машину, а потом пренебрегал ею, отказываясь от покупки.

И опять спускался в подземелье метро.

На станцию "Беляево" он приехал в последнем вагоне. Выйдя на улицу, он сначала нашел дом. Стоя во дворе и поглядывая на играющих на площадке детей, он вычислил окна нужной квартиры, а потом посмотрел вокруг, прикидывая, где лучше выбрать место для исполнения не только ответственного, но и опасного заказа.

Ровно напротив девятиэтажного пятиподъездного дома стоял точно такой же. На крыше его, чуть наискосок от нужных окон, возвышалась надстройка лифтовой шахты. Мало того, этот второй дом стоял на горке по отношению к первому, что создавало дополнительные удобства.

Еще одно неоспоримое преимущество заключалось в том, что от подъезда, через который предстояло подняться в эту лифтовую надстройку, можно было быстро и достаточно незаметно уйти.

Направо за угол дома, налево на проезжую улицу с магазином, около которого всегда много народу, или прямо через спортивную площадку и корпуса общежитий, к метро.

Наверх он подниматься не стал, чтобы лишний раз не светиться. По опыту он знал, что ход в лифтовую надстройку и на крышу в таких домах или вовсе не закрывается, или же запирается висячим замком, который можно открыть чуть ли не ногтем. На всякий случай у него был специальный перочинный ножик, лезвия которого всегда можно было использовать как отмычку.

Доля придавал большое значение качеству не только основных, но и второстепенных профессиональных инструментов.

"Будем надеяться, что сегодня клиент ночует дома", подумал Доля, спускаясь в метро.

В "Диету" я, конечно, опоздал. Небритый человек в белом халате, похоже грузчик, дохнул на меня таким перегаром, что резко захотелось закусить.

- Все! Директор велел не пущать! Закрыт магазин!

Да, собственно, что бы я успел купить всего за пять минут? Чуть посомневавшись, я отоварился в киоске почище, где были не только бутылки, но и банки. Скромный ужин следователя, семья которого благополучно отдыхает в Прибалтике: лосось, соленые огурцы, пакет печенья и бутылка водки. Продавец утверждал, что водка высшего класса.

- Да я ж здесь каждый день торгую, зачем мне постоянных клиентов суррогатом поить? Он был едва ли не возмущен моими подозрениями в происхождении напитка. Я только на складах товар беру, никаких левых дел. Могу и сертификат качества показать.

Он стал яростно рыться в недрах ларька, но я милостиво сказал:

- Ладно, ладно, верю на слово. Спасибо.

- Вам спасибо, парень расплылся в улыбке.

Дома, в своем временном жилище у метро "Беляево", я прямо с пакетом в руках набрал Маринин номер:

- Алло! Марин, дуй ко мне, пировать будем! У меня лосось есть.

- А хлеб есть? А картошка? Марина слишком хозяйственно восприняла заявление о предстоящем пиршестве.

- Водка есть, уклончиво ответил я.

- Все понятно, она рассмеялась, жди меня, как соловей лета, сейчас буду.

- Как соловей лета, как рюмку у буфета, как девушку кадета, пообещал я ей.

Хрен с ними со всеми следственными проблемами! Есть кое-что в жизни поважнее. Например, выпить водочки, глядя в веселые глаза Марины. Свой служебный долг я на этот вечер решил заархивировать.

Марина пришла через полчаса, в руках она держала громадную полосатую сумку, набитую продуктами.

- Ну показывай, что ты там принесла, фея из страны жратвы. Я строго смотрел на Марину, хотя мне очень нравилось, что она вдруг проявила такую поистине материнскую заботу обо мне.

Я был… как бы это получше сформулировать… Ну тронут, что ли… Она выуживала пакеты.

- Так… вот хлеб, это картошка…

Можно в мундире, предложил я, с сомнением глядя на картошку.

- Да ладно, я сама почищу, рассмеялась Марина, это вот перец фаршированный, нужно только подогреть, он из кулинарии, ужасно вкусный, а это…

Она торжественно извлекла красиво оформленную коробочку с аппетитными шоколадными крошками, орешками и зернышками на яркой картинке:

- Это мюсли!

- Мюсли? опешил я.

- Именно! Как я могла устоять перед таким названием? Сейчас и узнаем, что это такое. Нет, лучше позже, они, похоже, сладкие.

Я повертел коробку в руках, на ней и вправду по-немецки было написано: "Мюсли". Охренеть можно, честное благородное слово.

Прямо- таки страшно "помюслить", чего только сейчас нет? Даже торт "Птичье молоко" и тот на каждом углу. Раньше на него запись в магазине вели чуть ли не на месяц вперед, а нонеча ешь, только рот успевай разевать. Да двадцать тысяч не забудь из кармана выложить.

Впрочем, до десерта у нас дело не дошло. Умяв две тарелки румяной, нажаренной Мариной картошки и съев почти всего лосося, потому что Марина едва притронулась к еде, а также распив на пару полбутылки водки, мы почему-то оказались совсем не за чайным столом, а вовсе наоборот в постели.

Среди ночи я встал, чтобы попить воды. Потом пришел из кухни в комнату и, стоя у раскрытого окна, закурил. Там, в доме напротив, горело всего два или три окна, ночной воздух был прохладным и нежным. Я взглянул на Марину.

Она безмятежно спала, раскинувшись на кровати. Одна рука лежала поверх простыни, другую она подложила под голову. Она сладко причмокнула во сне.

И тут я увидел наглого жирного комара на стене. Такого я стерпеть не смог. Схватив с тумбочки какую-то газету, я свернул из нее орудие убийства.

От громкого хлопка Марина не проснулась. И хорошо ведь я промахнулся. А не так-то легко признаться возлюбленной в своем поражении в битве с крошечным беззащитным насекомым.

Отбрасывая газету в угол, я машинально взглянул на нее. Это была "Вечерняя Москва", которую я конечно же еще не читал. Мне бросился в глаза витиеватый заголовок "У Шерлока Холмса есть собственный клуб". На фотографии веселые люди в клетчатых кепках демонстративно курили трубки в каком-то интерьере. Под фотографией жирным шрифтом в рамочке было набрано: "Очередное заседание Клуба состоится завтра, 9 августа, в 19.00 в Центральном доме медработника".

Что ж, каждый сходит с ума по-своему, пожал я плечами, укладываясь на свободное место. Все-таки Марину пришлось чуть подвинуть. Но она продолжала спать как сурок.

Я проснулся под звуки песни.

"Я буду долго гнать велосипед, среди полей его остановлю…" Дальше слова песни обрывались, превратившись в простое намурлыкивание мелодии, видимо, Марина знала только эти первые строки.

Приятной неожиданностью было то, что она не просто пела, а сопровождала пением трудовой процесс.

Мой одежный шкаф был настежь распахнут, и Марина по одной выуживала из его глубины мною постиранные, но не поглаженные рубашки. В комнате приятно пахло свежевыглаженной тканью.

Это напоминало мне детство, когда мама перед школой гладила мне белую рубашку и пионерский галстук. Только она обычно не пела.

Марина не заметила, что я проснулся, и я мог сквозь полуприкрытые веки наблюдать за ней. Трудно было поверить, что эта неорганизованная и взбалмошная девчонка может с таким старанием и так рано поутру отглаживать воротнички мужских рубашек.

Сам процесс, похоже, доставлял ей удовольствие. Да и мне, честно сказать, тоже. То есть я имею в виду, конечно, не процесс глажки, а исключительно наблюдение за тем, как это делает для меня красивая женщина.

- О! Да ты, никак, проснулся! обрадованно спросила Марина, заметив неуловимые, как мне казалось, движения прикрытых век.

- Угу, честно ответил я.

- Подглядываешь? с деланной укоризной сказала она. Иди умывайся и вари кофе, я тут тебя обихаживаю, а ты, уж будь добр, меня корми.

Я быстро натянул джинсы и футболку и отправился умываться. Перед тем как варить кофе, я заглянул в комнату и застыл от удивления. Покончив с рубашками, Марина занялась маскарадом.

Она надела мой прокурорский китель и подаренную матерью кепку цвета хаки, которую я никогда не носил, сочтя слишком экстравагантной. Марина рассматривала себя в зеркале. По мне, так она напоминала глупого подростка, но ей, видимо, казалось иначе.

- Я похожа на прокурора? кокетливо спросила она и рекламно улыбнулась.

Чтобы я мог ее лучше рассмотреть и оценить, она встала напротив открытого окна и приняла напряженную позу провинциальной манекенщицы. И тут…

Я даже не понял, что произошло. Марина как-то взмахнула руками и стала медленно падать лицом вперед, на шаткий гладильный столик.

Я не мог этому поверить, но уже, кажется, понимал, что случилось самое страшное. Я подхватил ее на руки. Из левого виска тонкой-тонкой струйкой текла кровь. Марина была мертва…

Осторожно положив Марину на диван, я выхватил из раскрытого шкафа джинсовую куртку. Во внутренний карман я сунул "макаров" и, на ходу надев куртку и втиснувшись в кроссовки, выскочил за дверь. И через три ступеньки помчался вниз.

"Скорая помощь" была уже не нужна. А пуля предназначалась мне. Стрелять могли только из дома напротив. Или из окна какой-то квартиры, что маловероятно, или с крыши. Скорее всего, из лифтовой надстройки.

Если бы оттуда стрелять пришлось мне, то я бы выбрал или первую, или вторую от левого края дома. Обе они находились почти на уровне моего окна, чуть наискосок.

Было полвосьмого утра, люди уже начинали выходить из дома, чтобы отправиться на работу. И тут меня осенило. Я вспомнил, как убили Дэвида Ричмонда. Это явно была та же рука.

В моем мозгу как бы отпечатался его фоторобот: я знал убийцу в лицо.

Около пятого, последнего подъезда я увидел интеллигентную старушку, с трудом удерживающую на поводке какого-то беспородного пса. Пес рвался в подъезд, а старушка вроде бы уговаривала его еще погулять.

Я подскочил к ней и, кажется, напугал. Но слово "прокуратура" подействовало на нее успокаивающе. Как мог, стараясь сосредоточиться, я описал ей внешность убийцы Ричмонда. И попал в точку.

Старушка оказалась сообразительной и сразу показала мне, куда быстрым шагом направился невысокий молодой человек с короткой бородкой и "дипломатом" в руке.

- Вот через спортивную площадку, я его успела рассмотреть, потому что на него Джек залаял.

Кивнув на ходу, я побежал в сторону метро, огибая спортплощадку и общежития слева. Если преступника на Профсоюзной ждала машина, то его уже и след простыл. За пять минут можно было уехать и смешаться с утренним потоком автомобилей.

Я рванул к метро, понимая уже практически полную безнадежность погони.

Когда я выскочил на платформу, в обе стороны, набирая скорость, уходили поезда…

Мой и так мизерный шанс свелся к абсолютному нулю…

Сзади кто-то похлопал меня по плечу. Я по инерции резко повернулся и отскочил в сторону. Это был молоденький усатый милиционер. Он удивленно смотрел на меня, сжимая в руках резиновую дубинку.

Я сунул руку в задний карман джинсов. Удостоверение было на месте. Хорош бы я был без него с "макаровым" в кармане на мирной утренней станции.

- Быстро, где у вас телефон?

Поняв, что мне не до шуток, сержант побежал вперед. Через минуту я уже набирал номер дежурного по городу…

После звонка дежурному, который обещал мне поставить на уши всю милицию города, я уже более спокойно набрал номер местного отделения милиции.

В прокуратуру я приехал только к обеду. Коллеги уже все знали. Мне не надо было их об этом спрашивать, все было написано на их хмурых лицах.

Я тупо сидел за своим столом и думал. Что-то такое было во всем происшедшем, что не давало мне покоя. Что-то такое, что имело отношение к убийству Марины. Марины и Дэвида Ричмонда.

Стоп! Шерлок Холмс?!

Как тогда сказал Ломанов, когда мы были в квартире убитого Ричмонда?

Убийство по методу Шерлока Холмса… Убийца был явно поклонником творчества Конан Дойла вот что сказал тогда Ломанов!

А та вчерашняя газета, которой я пытался прибить комара, сообщала об очередном заседании "Клуба любителей Шерлока Холмса"!

Оцепенение покинуло меня. Я уже знал, куда надо идти вечером. А сейчас следовало на пару с Ломановым разработать план действий. Я не хотел привлекать к этому иные силы. Это было слишком мое личное дело.

- Сережа! позвал я.

Он вошел в кабинет почти тотчас же, словно за дверью ожидал, когда наконец можно будет говорить со мной.

- Ты был прав, сказал я Ломанову, нам поможет Шерлок Холмс. Сегодня к семи мы идем в клуб медработников. Там состоится заседание этих гребаных любителей Холмса. Мы возьмем этого снайпера. Подстрахуешь?

- Может, позовем Грязнова с ребятами? моментально понял меня Ломанов. Он наверняка вооружен.

- Мы тоже будем вооружены. И никакого лишнего шума. Только ты и я.

…В том, что попытка моего убийства, жертвой которого стала Марина, это дело рук Буцкова, мы с Ломановым не сомневались. К тому же уж очень она напоминала убийство Дэвида Ричмонда, просто как две капли воды.

Результатов баллистической экспертизы еще не было, но они нас не столь уж интересовали. В конце концов, убийца мог воспользоваться и другим оружием. Сейчас нас интересовал только исполнитель.

Если принять во внимание те сведения, которыми мы располагали, то получалось вот что. Убийца был из близкого окружения Буцкова. Зверь, взбешенный запахом паленой шерсти на собственном загривке, высунул свою мерзкую морду из норы и совершил нападение. Умелыми руками наемника.

Фоторобот, сделанный после убийства Ричмонда, очень напоминал того человека, которого видела старушка, выгуливающая собаку у подъезда.

В тире человека-фоторобота тоже знали как идеального стрелка.

Скорее всего, человек этот был из афганского прошлого Буцкова. Там, в Афгане, их научили стрелять слишком хорошо…

Да плюс еще эти на первый взгляд дурацкие ассоциации с Холмсом. Но я по опыту знаю, что самые невероятные вещи вдруг оказываются единственно верной ниточкой.

- Саша! стукнул себя по лбу Ломанов. Какие мы с тобой идиоты!

- То есть?

- Надо ехать к Зотову с фотороботом и внимательно просмотреть его дембельский альбомчик!

И второй раз за один день я сказал с чувством:

- Сережа, ты гений.

Так, к сожалению, часто бывает в нашей работе вещи и обстоятельства, лежащие на самой поверхности, ты как бы сначала не замечаешь. А потом словно неожиданный лучик света выявляет какую-то новую грань, через которую проясняется и вся картина.

На самом деле, мы конечно же давно должны были показать этот фоторобот Пете Зотову, который служил в Афганистане под началом Буцкова. Но мы были слишком зациклены на Кларке, и этот элементарный ход нам просто не пришел в голову раньше.

- Сережа, звони Зотову. Сначала на работу, а если его там нет, то домой.

Зотов оказался дома и сказал, что ждет нас в любое время. Мы поехали тотчас. Было уже без малого пять часов дня.

Во внутренний карман куртки я засунул пару наручников, очень надеясь, что они мне сегодня пригодятся. Моя клятва Марине о том, что я застрелю ее убийцу собственноручно, была красива, но слишком эмоциональна. Самым верным было передать его в руки правосудия.

Поехали мы на моей машине. При пересечении Садового кольца попали в пробку, но все равно были на Бутырской улице у Зотова минут через двадцать.

Как только Петя услышал, что нас интересует Афганистан, Буцков и его люди, он вновь стал заикаться.

- Эт-т-то Д-доля, т-т-точно Д-д-доля, сказал он, едва взглянув на фоторобот.

Он порылся в ящиках стола и вывалил нам целую груду фотографий дембельского альбома, как оказалось, он завести не удосужился. Да, собственно, нам было достаточно уже того, что он узнал убийцу.

Мы с Ломановым рассказали Пете о всех наших предположениях и вычисленных совпадениях. Особенно Петю заинтересовало упоминание Шерлока Холмса.

- Д-доля вообще ч-человек очень л-литерат-турный. Я же вам, к-кажется, рассказывал, ч-что он д-даже в Аф-гане читал Д-достоевского. Эх, где ж в-вы б-были раньше!

Я грустно развел руками. Что же мне оставалось делать?

- Ладно, мужики, к делу, сказал я. Если все обстоит так, как мы предполагаем, и Доля действительно окажется в этом клубе Шерлока Холмса, то мы должны заранее выработать план действий. У нас еще есть полчаса.

- Я ид-д-ду с в-вами, решительно заявил Зотов.

Я оценивающе взглянул на него:

- Хорошо. Ты с ним знаком и подойдешь первым. Ломанов будет с тобой. Меня же он знает в лицо, поэтому я появлюсь в последний момент.

И мы разработали примерный план действий.

…На втором этаже Центрального дома медработников разгуливало множество фальшивых англичан в клетчатых пиджаках и с трубками в зубах. Ребята вошли в холл первыми и сделали мне знак Доли пока не было.

До начала заседания клуба оставалось пятнадцать минут.

Я прошел в дальний левый угол холла, где в тени стояла пара мягких кресел. Чтобы не изобретать велосипеда, я использовал старый-престарый шпионский прием. Делал вид, что читаю газету, а на самом деле внимательно следил за происходящим в дырочку, которую проковырял в центре газеты.

Сережа и Петя моментально освоились в этой обстановке и уже через минуту вступили в беседу с клетчатыми мужиками. Имена Шерлока Холмса и доктора Ватсона, а также сэра Конан Дойла доносились до моего слуха с интервалом в несколько секунд.

До начала заседания оставалось уже несколько минут.

Тут всеобщим вниманием завладел ужасно толстый и бородатый парень в самом клетчатом из всех клетчатых пиджаков:

- Уважаемые джентльмены! Голос его был густ, сочен и громок. Прошу всех в зал. Мы начинаем наше торжественное заседание, посвященное знаменитому делу о пестрой ленте. Укротитель змей уже прибыл со своими питомцами! Прошу всех в зал! Проходите, проходите. Он трогал всех за плечи, словно подталкивая в зал. А это что за зачитавшийся джентльмен? Прошу и вас! Проходите в зал.

Я понял, что он обращается ко мне. И про себя выругался Доли все еще не было. К сожалению, создавалось впечатление, что и не будет.

Только успел я это подумать, как увидел его входящим в холл. К счастью, кто-то еще более настырный завладел вниманием толстяка, и он отцепился ото всех, а главное от меня.

Доля в клетчатом пиджаке остановился в дальнем конце холла у двери и очень внимательно оглядел помещение. Мне даже показалось, что я ощущаю его холодный взгляд через дырочку в газете. Хотя это было конечно же иллюзией.

Мои замечательные напарники настолько увлеклись, что уже были где-то в зале, продолжая, наверное, начатый с кем-то разговор. Что ж, может быть, это и к лучшему, пронеслась в голове мгновенная мысль.

Как всегда бывает, в дверях зала в последний момент образовалась толкучка. Доля стоял чуть в стороне и ожидал, когда путь освободится. В мою сторону он не смотрел.

Я решил действовать один.

От моего темного угла до Доли было шагов семь. Толпа уже почти влилась в зал, и он стоял ко мне спиной. Я положил газету на соседнее кресло и, опустив лицо, едва сдерживая себя, чтобы не побежать, сделал эти несколько так необходимых шагов.

Я был уже в метре от него, когда он обернулся.

И я увидел, какой ужас появляется в глазах человека, который сталкивается с привидением. Ведь он знал, что сегодня утром убил меня.

Всю свою ненависть и силу я вложил в удар слева, которого Доля никак не ожидал. Он рухнул навзничь, стукнувшись головой о косяк двери. Все англоманы уже прошли внутрь, и некому было оценить скорость падения своего сотоварища.

Я уже защелкнул на нем наручники и вытащил из заднего кармана брюк пистолет с хромированным стволом, когда из двери выглянули Зотов с Ломановым. Сразу все поняв, они выскочили из зала и закрыли за собой дверь.

Мы подняли уже очухавшегося Долю и дружно спустились в холл. Нами как-то очень резво заинтересовалась охрана, которой мне пришлось предъявить удостоверение. Тогда они проводили нас в служебную комнату.

Машина из МУРа прибыла через десять минут.

Турецкий положил трубку и хотел было приступить к составлению детального плана той акции, которую запланировал на одиннадцать часов, но тут насилуемый им до того телефон решил взять реванш затрезвонил длинно и требовательно.

- Турецкий слушает.

- Как спали, Александр Борисыч? вкрадчиво спросил Марк Майер.

- Так же, как и ты, хреново! радостно сказал Турецкий.

- А вот тут у вас ошибочка: я-то спал, как студент, чудом избежавший загса!

- Вот только не балагань, прошу тебя! Серьезное дело!…

- Докладываю: съезд их партии должен состояться в ресторане кемпинга, что неподалеку от станции Трехгорка Белорусской железной дороги. Время четыре-пять часов пополудни после похорон Налима.

- Ты там будешь?

- Вроде не приглашали…

- И не ходи!

- Я подозреваю кое-что. Постараюсь перезвонить…

- Без необходимости не рискуй!… крикнул Турецкий.

Но услышать его могли только короткие сигналы отбоя.

По спецсвязи Александр Борисович вышел на руководителя Главка по борьбе с организованной преступностью Министерства внутренних дел генерала Котлярова.

- Сергей Фомич, это Турецкий. Ты знаешь, что сегодня сходняк у твоих подучетных?

- Знаю.

- И место сбора знаешь?

- Предположительно.

- Точный адрес тебе известен?

- А зачем тебе?

- У меня своя информация есть на этот счет. Давай прикинем, чья будет круче.

- Твое ли это дело, Александр Борисыч, "важняк" ты мой милый, оперативной информацией питаться?

- У нас не угадаешь, какая информация подостовернее, следственная или оперативная. Давай свои сведения!

- Нет, сначала ты.

- Ладно. Кемпинг в Трехгорке. Нравится?

- Ну, возможно, хотя у меня немножко другие сведения.

- Какие?

- Один из ресторанов в Выставочном центре, уклончиво ответил Котляров.

- Боюсь, что тебя неверно информировали. Сходняк важный, а в ВВЦ ты под каждый стол можешь микрофонов насовать.

- И насую!

И напрасно. Наши клиенты об этом знают и туда не пойдут!

- Подожди, а ты-то чего переживаешь? Твое ли дело заниматься ими, когда они уже в клетке.

- Базар там будет серьезный, как бы кровь не полилась.

- Ты хочешь, чтобы мы их загодя похватали?

- Нет.

- Ты хочешь, чтобы мы им друг друга покончать не дали?

- Так точно, товарищ генерал!

- Блажишь ты, Турецкий! Какая тебе разница? Чем больше они друг друга порешат, тем меньше у нас работы!

- Опасное заблуждение! Этих мы хоть знаем почти всех, можно отслеживать, как они зарабатывают на хлеб с маслом. А придет новый пахан, пока ты на него досье хорошее нароешь, он уже урону принесет!…

- Тут вожди уже такого урона нагородили, что никакому Робинзону не снилось, а вы в своей Генеральной прокуратуре что-то ни хрена видеть не хотите!

- Давай прекратим этот кухонный базар, попросил Турецкий. Перепроверь по своим каналам то, что я тебе сказал, и, пожалуйста, проконтролируй объект, а? Стрелять не надо, только в очень крайнем случае.

Они прервали разговор, взаимно недовольные друг другом, но Александр Борисович знал, что генерал сделает так, как он просит, хотя слишком стараться угодить следователю не станет.

- Алло? Мне нужен следователь Турецкий!

- Слушаю.

- Майор Николаенко из РУОПа. Не могли бы вы подъехать?

- Куда?

- На Трехгорку. Здесь есть кемпинг…

- Да, знаю. А в чем дело?

- Понимаете, мы получили от командования информацию, что здесь в ресторане состоится сегодня сходка воров…

- Так… Турецкий улыбнулся: значит, правы они оказались с Майером. Или…

- Они действительно съехались сюда на поминки Налима. Только через двадцать минут после начала, точнее после того, как ресторан закрылся на спецобслуживание, оттуда вышли и уехали все женщины и дети, в том числе вдова. Раньше такого не было.

- Вы можете подбросить туда подслушивающее устройство?

- Затруднительно. Место голое вокруг кабака, трудно подобраться.

- Вы хотите, чтоб я подобрался?

- Нет, засмеялся майор. Командир сказал, что для вас это очень важно. Я не первый раз за "синими" наблюдаю. Сегодня мне что-то не нравится их настроение, как бы драки не случилось.

Турецкий вспомнил, что там, внутри, может быть и Майер, а закоренелые и опытные преступники часто ведут себя непредсказуемо.

- Да, я сейчас выезжаю!

Это "сейчас" растянулось почти на сорок пять минут, но, к счастью, за это время ничего неожиданного не произошло.

Ресторан приземистое, одноэтажное здание с небольшими, круглыми, как иллюминаторы, окнами, скорее всего, было выбрано для проведения сходки не случайно: крепкие стены, маленькие окна, вокруг открытое пространство. Кроме того, возле каждой двери дежурил "бык" с радиостанцией в лапе. Действительно, не подобраться. Даже свои красивые машины воры поставили так, что от стоянки до ресторана оставалось не менее ста метров свободного пространства.

- Генерал не приказывал с утра "жуки" поставить? с надеждой спросил Турецкий у майора Николаенко.

- Да нет, мы только два часа назад получили приказ сюда выступать.

Турецкий молча кивнул и с горечью подумал, что дело может кончиться плохо из-за неоправданных амбиций руководителя РУОПа. Мог бы на всякий случай насовать микрофонов и туда, и сюда, если не совсем поверил Турецкому. Но теперь уже поздно. Александр Борисович посмотрел на плоскую крышу, надеясь увидеть какую-нибудь вытяжную трубу, идущую из банкетного зала. Нашлось бы такое отверстие, можно бы рискнуть сунуть "жучка" сверху. Он не думал пока, каким образом осуществить подобную затею, он искал малейшую лазейку, через которую можно было услышать, что происходит за украшенными мозаикой стенами. Нет, не было на крыше никаких труб или иных отверстий.

Какие- то непонятные, приглушенные звуки донеслись из ресторана, и то только потому, наверное, их услышали оперативники РУОПа, что задняя дверь на кухню была приоткрыта, из нее на улицу пробивался легкий парок. Судя по тому, как встревоженно закрутили головами "быки", шум такого рода не был предусмотрен программой поминок.

- Шампанское, что ли, открывают? спросил вслух Александр Борисович, человек сугубо штатский.

Майор Николаенко взглянул на следователя с легкой насмешкой и уточнил:

- Боюсь, что это пушки с глушителями.

- Сейчас бы хорошо "Черемухи-7" туда забросить, посоветовал Турецкий, не отрывая взгляда от окон.

- Как же, разбежались! сердито откликнулся майор. Патроны еле выпросили!

Он отдал короткие и резкие команды своим подчиненным, затем взял из машины громкоговоритель и рявкнул в него:

- Граждане воры и положенцы! Ваш кабачок окружен спецназом! Просьба прекратить разборки, или будем брать здание штурмом. Даю минуту на дисциплинированный выход из-за стола!…

Тем временем бойцы в кевларовых сферах, бронежилетах, с автоматами и прозрачными щитами в руках показались из окружающего площадку кустарника, несколько человек спрятались среди машин, не только сберегая таким образом себя от бандитских пуль, но и перекрывая ворам дорогу к автомобилям.

После нескольких секунд мертвой тишины из ресторана послышался гул грубых мужских голосов, изредка прерываемый женскими взвизгами.

- Не официантки случайно? забеспокоился Турецкий.

- Да нет, успокоил его майор. Если сходняк серьезный, там даже прислуживают за столом свои, чтоб никуда агентура не воткнулась. Это особо доверенные марухи забоялись.

Подруги воров, возможно, и забоялись, но воры оробели далеко не все.

В ответ на ультиматум майора участники воровского съезда не начали выходить из дверей с покорно поднятыми руками. Наоборот, лязгнули запоры на дверях, зазвенело разбитое стекло круглого окна…

Николаенко дернул Турецкого за рукав, приглашая таким невежливым образом под прикрытие автобуса. И вовремя воры из окон начали палить, причем не только из пистолетов и обрезов, но даже из автоматов.

- Будет хозяин кабака голову чесать! промолвил майор, внимательно наблюдая за действиями своих бойцов. Те короткими перебежками продвигались поближе к зданию ресторана.

- Надо их быстренько подавить! резко сказал майор Николаенко. Палят как дурные, а кругом дома!

- Подождите-подождите, как вы собираетесь подавлять?

- Огнем, как же еще!

- Подождите!

Да в чем дело?!раздраженно уставился на следователя майор. Если вы думаете, что они сейчас же начнут колоться у вас на допросе, вы ошибаетесь!

- Не первый год работаю! парировал Турецкий. Дело в другом, там может быть наш человек…

- Где вы раньше были?! вызверился майор.

- А что же вы норовите все стрелять? Надо учиться и в плен брать!

Николаенко отвернулся.

- Ладно, не будем горячиться, сказал примирительно Александр Борисович. У меня есть план. Какое у вас задание?

- Проконтролировать! буркнул майор.

- Вот отзывайте своих воинов и контролируйте. А с ними поговорю я. Давайте матюгальник.

Несколько удивленный Николаенко протянул Турецкому громкоговоритель с черной рубчатой рукояткой, как у пистолета, а сам начал с помощью портативной радиостанции переговариваться со своими солдатами.

- Господа воры! Внимание! закричал Александр Борисович, и усиленный мегафоном звук его голоса начал эхом дробиться среди строений кемпинга. Господа воры, с вами говорит старший следователь по особо важным делам из Генпрокуратуры Турецкий! Следствию нужен Геннадий Бобров по кличке Секач. Если он добровольно сдастся, я гарантирую, что всем остальным дадут спокойно уйти отсюда! На раздумье не больше пяти минут.

Турецкий опустил мегафон, и тут же к нему подошел Николаенко:

- Вы думаете, что делаете?! Там же стрельба была, наверняка есть трупы! И всех отпустить? Вы настаиваете?

- Да. Мы отпустим их под мою ответственность, твердо сказал Александр Борисович.

- Ладно, с видимым облегчением согласился майор. Под вашу личную ответственность!

Через несколько минут из ресторана крикнули:

- "Важняк"! Зачем тебе Секач?

В резко наступившей после выстрелов тишине слышимость была очень хорошая, поэтому Турецкий тоже закричал без помощи мегафона:

- На нем два убийства висят, а он ни разу не привлекался!

- Значит, не в законе?!

- Нет!

- Местный или залетный?!

- Залетный! И хорош торговаться!

Еще через пару минут тот же голос крикнул из ресторана:

- Тут нет такого, "важняк!"

- Не врете?

- Зачем так говоришь? Уговор дороже денег!

- Кто это мне слово дает? спросил Турецкий.

- Гриша Месхиев! Слыхал?

- Доводилось!

- Так дай уйти, на хер! Мы в карман не спрячем твоего Секача, тем более что его нет!

- Тогда выходите по одному и уезжайте!

…Воры выпустили вначале "быков". Те опасливо гуськом выходили из ресторана, пряча под куртками оружие, сразу же торопились к машинам. Омоновцы стояли цепью возле привезшего их автобуса, держа автоматы наготове. Впервые они отпускали преступников просто так, без боя, и чувствовали себя как-то неуютно.

Вышли "быки", положенцы, две женщины, затем, стараясь быть степенными, однако все же нервно прошествовали к автомобилям воры. Расселись. В одной из машин, белом "мерседесе", поплыло вниз зеркальное стекло дверцы, красивый брюнет показал лицо, улыбнулся и сказал:

- Все, командир! Кабак пустой. Осталось море водки заходи угощайся!

Мощные двигатели иномарок взревели, автомобили один за другим быстро направились в сторону Минского шоссе.

Турецкий, забыв про осторожность, побежал к ресторану. Он боялся одного, того, что сейчас увидит где-нибудь в кладовке бездыханное тело Марка Майера.

Вполголоса матерясь, за ним припустил майор Николаенко в сопровождении пяти бойцов. Остальные обходили ресторан с тыла.

К счастью, Месхиев не соврал Марка здесь действительно не было, без трупов, однако, не обошлось. Безобразно наваленных, как тряпичные куклы, тел было аж четыре. Убиты аккуратно и профессионально в лоб.

Рядом с Турецким остановился Николаенко, мрачно закурил.

- Ну вот, сказал, отпустили, а кто теперь за этот вал ответит?

- Ответят, успокоил Турецкий. Мы же знаем, кто здесь за упокой выпивал, да так весело.

- Знать-то знаете, только они не будут вас в своих "малинах" дожидаться на дно уйдут.

- Вечно сидеть не будут, им надо зарабатывать…

Со стороны кухни Николаенко окликнули:

- Товарищ майор! Тут один живой есть!…

Николаенко, а за ним и Турецкий поспешили на кухню.

Здесь воздух был горячий и влажный, в зеркально блестящих котлах, видно, готовилась еще закусь к поминальному столу. Трое омоновцев стояли, широко расставив ноги, на скользком кафельном полу, держа под автоматами здоровенного, но очень испуганного парня лет двадцати. Джинсы и куртка его были запятнаны жиром. Прятался в укромном, только давно немытом уголке.

- Кто такой? спросил Николаенко.

- Д-дорофеев…

- По жизни кто?

- У Робинзона работал. "Быком"…

- Почему не уехал с ним?

Дорофеев нервно хихикнул:

- Он не уехал никуда, он там лежит!…

- Так! в разговор вступил Турецкий. Ну-ка пошли в укромный уголок. Я с тобой поговорю!

Дорофеев недоверчиво посмотрел на плотного, но отнюдь не накачанного следователя. Но сопротивляться ему сейчас было невыгодно, поэтому он послушно пошел за Турецким в небольшую комнатку, названную с претензией "овощной цех". По знаку майора Николаенко омоновец со скучающим видом застыл у открытой двери.

- Как тебя зовут-то? спросил Турецкий.

- Слава, недоверчиво обронил Дорофеев.

- Так, Слава, мне чертовски некогда, поэтому давай по-быстрому: кто, кого и за что?

Дорофеев медлил.

- Говори-говори! поторопил его Турецкий. Тебе все равно уже!

- Откуда знаете? удивился "бык".

Александр Борисович не знал пока ничего, но не признаваться же в этом готовому расколоться парню.

- Знаем, не беспокойся! Недаром жалованье получаем!

- Ну это… когда за упокой Налима три рюмки опрокинули, всю родню вон отправили, за дело начали говорить. Робинзон поднялся и давай гнать на Месхиевых…

- За что?

- Говорил, что от рук отбились, какие-то свои дела проводят мимо общей кассы. Этого вспоминал, про которого вы базлали…

- Секача? напрягся Турецкий.

- Ну да! Укорял, что, мол, привез мочилу залетного и неизвестно, на кого его напустит… вообще за уральских много базарил.

- А что, уральских не приглашали?

- Не всех. Лиса звали да Цепня, а Секача нет, не звали.

- И был кто-нибудь из них?

- Не, не было ни Лиса, ни Алика Месхиева. Робинзон разорялся: заспали, потому не пришли.

- Ясно. Дальше!

- Короче, Робинзон сказал, что надо приволочь сюда Алика, Лиса и этого Секача, допросить как следует, может, они и мочканули Генерала, чтоб без него свои дела делать. После него встал Копыто и давай уже на Робинзона гнать! Завинил его в том, что он хотел Копытову-малую под Секача подложить, потом придавить и на Секача же все свалить, чтоб через это всех ребят Месхиевых к ногтю прижать. Взяли в оборот Цепня, он один из уральских на сходке был. Цепень и сознался, что хотели так сделать. Тут же встают Гришка Месхиев со своими парнями и давай из глушилок пулять! Завалили Робинзона, Цепня, Робинзонова отбойщика да водилу. Они и валяются там, в зале. Я очканул сильно, под стол ушел, так и остался…

Трупы спецперевозкой милиционеры отправили в морг, Дорофеева на Петровку, 38, хозяина ресторана оставили грустить над произведенным в зале разгромом, а сами вернулись в город. Александр Борисович Турецкий пребывал в хорошем настроении, потому что его подопечный Марк Майер жив и действует.

Конечно, Александр Борисович нисколько не сомневался в том, что так называемый разбор полетов последует непременно. Он допускал также, что майор Николаенко все будет валить на следователя Генпрокуратуры, и не осуждал его за это. Майор привык глушить ворье сразу и без лишних дискуссий. Все было бы проще, не останься после неоконченного сходняка трупов…

Впрочем, неприятности, если им суждено случиться, начнутся не раньше завтрашнего дня. А пока можно расслабиться, порадоваться за везунчика Майера и попить кофейку. После бессонной ночи и пережитых на Трехгорке волнений началась обратная реакция неумолимо клонило в сон.

Предупредив свое появление коротким стуком в дверь, на пороге кабинета Турецкого возник Олег Величко.

- Можно, Александр Борисыч?

- В армии был? с веселой агрессивностью спросил Турецкий.

- Не минула чаша сия.

- Так вот, в армии говорится: можно Машку за ляжку, а у нас есть глагол "разрешите".

- Что это вас потянуло на лексикон защитного цвета?

Олег расценил треп старшего коллеги как своеобразное приглашение и вошел.

- Всего час назад общался с конкретными людьми, у которых камуфляж и очень убедительные автоматы. Кофе будешь?

- Не отказался бы, но…

- Что но?

- Сейчас начнете расспрашивать, я, соответственно, разговорюсь и, боюсь, когда все скажу, вы меня своим кофейником треснете по башке.

- Ну-ка давай. Уже интересно!

Турецкий подал Олегу чашку, пригубил из своей и устроился поудобнее в черном офисном кресле.

- Александр Борисович, я лопух! заявил Величко.

- Смело! Чистосердечно! одобрил Турецкий. И возможно, не лишено оснований.

Величко вздохнул и промолвил:

- Помните Кононова, Александр Борисыч? Ну того счетовода из дурацкой этой секты?

- Да, помню.

- Убрали его…

- Та-ак. Каким образом?

- Очень интеллигентно: сверхдоза наркотика в вену. Можно подумать, что сам себя, но я чувствую, что он не из тех людей, что склонны к самоубийству. Правда, эти сектанты опоздали, он многое успел мне рассказать, даже то, из-за чего, собственно, его убили.

- И что же это?

- Понимаете, как только я начал заниматься церковью "Путь истины", не мог отделаться от какой-то двойственности. Вот прихожу, спрашиваю, смотрю вроде нормальная восточная секта, читают там свои сутры, медитируют, в позы йоговские садятся, ну все как у индийских людей. К другим придешь совсем другое, колются, бормочут заклинания, шлемы с электродами на голову надевают. И знаете, что оказалось? В трех сектах-филиалах из пяти наставники приехали не из Японии, а из США. В трех сектах-филиалах из пяти часть собранных денег и ценностей уходила не в Японию, а в Америку. Я поинтересовался там тоже есть филиал, в нем тоже работают японцы, но подходы к молебствиям разные. Скажем так, электронно-психотропная вера больше присуща выходцам из американского филиала. Прослышал я также и то, что в японском центре, где сидит сам верховный учитель Като, зреет намерение отделить американцев, скажем так, от истинной веры…

- Раскол?

- Да, что-то вроде. Когда я на это наткнулся, кому-то стало горячо, потому что пришли ко мне сегодня утром посетители и предложили гонорар за то, что дальше Москвы мое следовательское любопытство не пойдет.

- Это вы взятку так мило называете, Олег?

- По большому счету это, конечно, взятка, но парни обещали, что никакой прокурор не подкопается это будет именно гонорар за хорошую работу.

- И велик ли гонорар?

- Пять тысяч долларов.

- Надо брать, без тени улыбки сказал Турецкий.

- Шутите?

- Серьезно говорю. Если взятка придет легальным каналом, никто не мешает деньги взять, а сделать по-своему.

- Сколько хотите за совет, Александр Борисыч?

- Примерно столько же, сколько за молчание.

Олег хмыкнул:

- Шутите, значит. Вам от Майера привет…

- Что?!

- Мы повидались с ним часа три тому.

- Где он?

- Теперь, наверное, далеко…

- Величко! повысил голос Турецкий. Я вас внимательно слушаю!

- Докладываю. Когда вы выехали по делам, он мне позвонил и сказал, что хочет встретиться и передать информацию. Договорились и встретились в пивнушке на "Бауманской". За пивом он сказал, что сегодня после обеда вылетает в Германию чартерным рейсом в компании… э-э, сейчас… в компании с Лисовским и Аликом.

- За каким чертом он туда поперся?!

- Он сказал, что должен сопровождать груз до логического конца путешествия, потому что не смог выяснить, кто на том конце цепи…

- Это не оперработник, а хулиганствующий подросток! воскликнул в сердцах Турецкий. Подожди! Как же он уедет? Кто его выпустит?

Осторожно поставив на стол пустую чашку и мечтательно глядя в потолок, чтоб не встречаться взглядом с Турецким, Олег молвил:

- А он, когда документы в "секретке" получал, от вашего имени попросил открыть ему визу.

- Та-ак… Турецкий нервно барабанил пальцами по столешнице. И вы, Олег, конечно, это одобряете!

- Во всяком случае, не осуждаю.

- Ну ладно, пусть только вернется! Получит! негромко прорычал Александр Борисович и после небольшой паузы добавил задумчиво: Если, конечно, меня самого раньше не попрут за злоупотребления, по служебному несоответствию…

Я подошел к своему дому по раскисшему от мокрого снега тротуару. Поздний час вкупе со слякотным ненастьем разогнал по квартирам даже хулиганствующих подростков.

Я привык к тому, что они сидят на лестничных площадках, пьют пиво, играют в карты или тискают девчонок. Из всех соседей по площадке я, пожалуй, единственный, кто приходит домой чаще всего после девяти вечера. Поэтому с ними у меня почти приятельские отношения, иногда, если не очень поздно, я останавливаюсь немного поболтать с ними, угоститься пивом. Это им очень нравится. А в обмен на то, что я не гоню их от своей входной двери и не вызываю втихаря милицейский патруль, они громко не матерятся, не оставляют после себя свалку отходов жизнедеятельности молодежной, пока еще законопослушной банды. Иногда я консультирую их по вопросам права, не забывая, конечно, воспитательный момент. Так, когда меня спросили, как можно "закосить" от службы в армии так, чтоб не посадили потом, я вполне правдиво ответил, что самый надежный в юридическом отношении способ поступить в институт…

Правда, лифт ребята считали ничейным, и поэтому стены кабины, не спеша, со скрипом, поднимающей меня наверх, были усеяны пятнами копоти, рисунками и надписями, наглядно доказывающими, что юношеская гиперсексуальность не вымысел досужих последователей доктора Фрейда.

Надписи дело привычное и даже забавное местами, но на сей раз имелась деталь, превращающая поездку в тест на степень брезгливости. Через серый, заплеванный пол тянулась розовато-серая комковатая лужица рвоты. Едва не вляпался, когда входил в кабину на первом этаже, предупредил об этой опасности резкий запах.

Лифт остановился, створки дверей медленно поехали в стороны, открывая взору совершенно темную площадку. Странно, успел подумать я, вроде договаривался с пацанами, чтоб лампочек не били…

Слабое пятно света из кабины протянулось до противоположной, окрашенной в салатовый цвет стены, на которой темнел встроенный железный ящик с электросчетчиками. А рядом с ним человеческая фигура в камуфляже с маской на лице.

Не больше секунды смотрели мы друг на друга. И пока натруженная голова соображала, что за тип и чего ему здесь надо, тело по многодневной привычке стало совершать почти рефлекторные движения к выходу. Но вот эта лужа мерзопакостная! Ноги повернули корпус боком к выходу и немного ближе к боковой стене кабины, чтобы удобнее было переступить лужу. В это мгновение я подумал, что возможно, и скорее всего, этот наемник послан сюда по мою душу. В это же мгновение в руке у боевика что-то щелкнуло, и, просвистев мимо моего лица, в заднюю стену лифтовой кабины воткнулось зловеще поблескивающее лезвие.

Он сделал шаг… и тут же дверь лифта закрылась. Он достиг наружных дверей в два прыжка, но было поздно лифт начал опускаться. Это у него получалось веселее, чем подъем. Сколько их и что делать? Вот два вопроса, от правильного ответа на которые зависит моя бренная жизнь.

Нам разрешено ношение оружия, но я не привык к нему, и вороненая смертоносная машинка так и валяется в сейфе. Сейчас она бы мне пригодилась… спасти, может, и не спасла, стрелок из меня неважный, но зато не чувствовал бы себя жертвенным бараном.

Скорее всего, убийца один. Было бы их больше, кто-нибудь из них для страховки обязательно подсел бы ко мне в лифт. Итак, едет ли он вторым лифтом или бежит по лестнице вприпрыжку, у меня есть пара минут форы. Как использовать их с максимальной пользой? Выскочить из подъезда и добежать до коммерческого магазина, где есть телефон? Надо будет преодолеть открытое пространство двора… Я представил себя петляющим рысью по скользкой грязи. Н-да, конечно, коли жить захочешь, побежишь, будь ты хоть самим генеральным прокурором!… Мягкой болью укололо сердце воспоминание об Ирине с дочкой. Каково им будет узнать, что меня замочили в двух шагах от дома? Нет уж, бегать не стану, но и рубашку на груди рвать не буду: мол, стреляй, сволочь!

Лифт слегка дернулся, останавливаясь на первом этаже. С той стороны из-за дверей доносится громкий гомон. Люди, компания, и, может, навеселе. Хорошо это или плохо?

Дверь открывается на меня смотрят пятеро парней из завсегдатаев лестничной площадки. Некоторое время мы молча смотрим друг на друга.

- Здрасте, Александр Борисыч, нестройным хором здороваются они.

- Быстро посмотрели вокруг себя нет мужика в камуфляже?

- Нет. А вы тоже его видели? Да? загалдели парни, выглядящие жутковато-живописно в своей черной коже, цепях и прочих знаках племенного отличия городских аборигенов.

- Заходите сюда! Только осторожно не наступите!

Чертыхаясь, парни попрыгали в кабину, продолжая возмущенно рассказывать:

- Серый с Антоном сидели на лестнице, что на чердак ведет, нас ждали. А этот приходит, говорит: кыш отсюда! Антон поспокойнее, вы же знаете, а Серый сразу ему в ответ: канай, мол, дядя! Он тогда подошел, как даст Сереге!…

- Куда едем?! спросил я их.

- Как куда?! Мочить будем!…

- О! А что это?

Кто- то из них увидел торчащее из стены лезвие.

- Нож со стреляющими лезвиями, сказал я. Кто из вас живет в этом доме?

- Мы со Славкой.

- Значит, так, Славка, ты берешь мой портфель и идешь домой… Без разговоров! Телефон есть?

Он кивнул.

- Из дома звонишь моей жене и предупреждаешь от моего имени, чтоб из квартиры не высовывала носа и никому не открывала. Понял?

- Да.

- На каком этаже живешь?

- На четвертом.

- Вот туда для начала и поехали. Так что там с Серегой?

- Да положил он Серегу с первого удара, потом приказал Антону, чтоб убирался и Серегу утаскивал!

- И вы ему отплатить хотели?

- А как же?

- Дети! Глупые дети! Ему не надо вас даже кулаками бить, такими ножиками всех положит, хоть будьте вы все дети Брюса Ли. Так что ваше дело будет, если хотите мне помочь, отвлечь его внимание. Ясно?

- Да.

Лифт остановился на четвертом этаже.

Парень собрался идти с моим портфелем, и тут мне в голову пришла одна забавная идея.

- Нет, сказал я, иди налегке, портфель пригодится здесь. Я дал ему свою визитную карточку с телефонами и добавил: Скажешь жене, чтобы немедленно позвонила Грязнову. Запомнил?

- Да.

- Тогда вперед!

Парень ушел.

- Так, теперь вы слушаете и запоминаете. Выходим на восьмом этаже. Вы начинаете на площадке драку. Конечно, не всерьез, но так, чтоб со стороны это было незаметно. При этом разрешаю немножко матюкнуться и обязательно каким-то образом дать понять, что бьете вы меня. Ну можете крикнуть что-нибудь вроде: получай, прокурорская морда!

Ребята сдержанно хмыкнули.

Я тем временем снял куртку и яркий свитер.

- Вот это будет ваша добыча, парни. И портфель в придачу. Когда он заявится на шум, скажете, что какие-нибудь Слон и Беря погнали меня на крышу, потому что вы подозреваете, что еще не все деньги отдал…

Я просто вспомнил, что люк на крышу не закрыт на замок замотан проволокой. Потому что осенью и зимой даже самые отчаянные головы нашего двора не рискуют вылезать на мокрую и скользкую крышу. А мне главноевывести этого убийцу туда, где он даже случайно не наткнется на мирного обывателя, ничего не знающего ни о настоящих шпионах, ни о следователе Турецком.

На нашей крыше я был несколько раз. Ее не однажды уже латали и ремонтировали, потому что дом сдали досрочно. И ее плоская серо-черная поверхность напоминала пейзаж загубленной планеты.

Лифт остановился на восьмом. Я снял ботинки, повертел их в руках, но пожалел просто бросить, сунул в портфель.

Мы впятером тихо вышли из лифта на освещенную площадку. Соседний лифт гудел, работал. Может быть, вез моего убийцу.

Напоследок сорвав с себя галстук и белую рубаху, шепнул парням:

- Все поняли?

Дружно кивают, а глазищи аж горят от азарта.

- Когда приедет милиция прячьтесь по домам, может начаться стрельба.

На мне только майка, я в одних носках, но холода не чувствую. Хотел бы я посмотреть на человека, который мерз бы в такой ситуации.

Лестничные площадки в нашем доме вытянуты в длину. Лестница, по которой, конечно, почти не ходят, на отшибе, но я все равно иду очень осторожно, крадучись.

Убийца, сам того не желая, помог мне: он погасил освещение не только у меня на двенадцатом этаже, но также на одиннадцатом и десятом. Надежда моя на то, что наемник поверил, что напугал меня, тогда ему не придет в голову мысль, будто я могу сам добровольно пойти ему навстречу.

Сейчас, пробираясь наверх в темноте, я видел, что она отнюдь не кромешная, как мне показалось, когда открылись двери лифта, да в любом более-менее крупном городе не бывает ночью полной темноты. Я понял, что нужно быть осторожнее: он ведь тоже так видит, если, конечно, ждет меня наверху, если не купился на маленькую мою хитрость.

Снизу, с площадки восьмого этажа, доносился шум разыгрываемой пацанами драки. Может, надо было повыше этажом их высадить?

Мизерные порции света от окон соседних домов и удаленных на длину двора фонарей попадали на неосвещенные лестничные площадки через лоджии-сушилки, расположенные между этажами. Когда на лоджиях висело белье, свет проникал с улицы еще хуже. На лестничном пролете между одиннадцатым и двенадцатым этажами я остановился и замер, прислушиваясь. Если это профессионал, а я, пожалуй, достаточно зловредная фигура, чтобы не поскупиться на специалиста, если человек подготовленный, он может затаиться так, что я его не почую. Тем более что как темнота, так и тишина были в многоэтажном доме понятиями относительными. Гудел мотор лифта. Из-за дверей квартир доносились приглушенные голоса законопослушных граждан. Да еще мои помощники на восьмом бушевали на славу.

Лифт гудит. Кого везет, может, его. Останавливается, не доезжая до самого верха, и шум на восьмом, резко затихнув, начинается вновь, но уже по-другому. Может, это он. Раздумывать и гадать некогда. В три прыжка я преодолеваю лестничный пролет. Глаза мои уже привыкли к темноте, мне достаточно чахлого света сигнальной лампочки в кнопке вызова лифта, чтобы увидеть, что на площадке никого, кроме меня, нет. Мелькнула мысль заскочить в свою квартиру, и вся проблема, но тут же ее отогнал: такой экипированный без большого труда взломает мою небронированную дверь и вырежет всех…

Взлетаю на железную лестницу, нащупываю ушки для замка в люке и мысленно, но очень горячо благодарю того управдома, который завязал лаз обычным мягким экранированным двужильным проводом.

Еще минута, и я на крыше. Удивительно, но страха, кажется, не испытываю. А слегка колотит так это от возбуждения, адреналин в крови играет. Опускаю на место тяжелую прямоугольную крышку люка. Быстро осматриваюсь спрятаться и отсидеться до прибытия помощи особенно негде. Зато среди строительного мусора в двух шагах от люка нашелся короткий, как монтировка, немного погнутый, но увесистый ломик.

Теперь я начинаю думать, что лучшая защита это нападение. С ломиком в руке становлюсь так, чтобы оказаться за открытой крышкой лаза, когда он полезет наверх. Он, конечно, может и не поверить представителям молодого поколения, но, как человек дотошный и исполнительный, должен проверить все возможные варианты моего бегства. К тому же деньги за меня ему обещаны, наверное, немалые. Что ж, милости прошу!

И он пришел!

Крышка люка приподнялась и повисела некоторое время в неустойчивом положении. Убийца прислушивался.

Я легонько бросил в сторону камешек. Он упал в лужу с легким всплеском…

Крышка опустилась, потом резко, рывком откинулась вверх, едва не ударив меня по колену. Я стоял пригнувшись за крышкой и видел, как торчит над уровнем крыши из лаза темноволосая голова. Потом рука в тонкой перчатке вынырнула из темного отверстия и положила на мокрый неровный гудрон кровли продолговатый предмет, скорее всего фонарик.

Затем полез он, помогая себе одной рукой. Во второй, наверное, пистолет. Вот теперь надо было выбрать самый подходящий момент. Перекладины в железной лестнице располагались широко, поэтому даже тренированный человек не мог бы выскочить из люка, как ниндзя на пружинах. Вот и мой убийца, держа пистолет на изготовку прямо перед собой, оперся левой ладонью о край прямоугольной дыры и начал выносить вверх левую ногу… В этот момент наибольшей его неустойчивости я шагнул влево от крышки люка, сюда ему трудно будет стрелять мешают свои же рука да нога. Он реагирует на мое появление, но запоздало. Удар ломиком приходится как раз по лбу. С рычанием, в котором боль и ярость, убийца хватается левой рукой за голову, откидывается на крышку люка и начинает проваливаться вниз. Темная от крови ладонь инстинктивно хватается за ненадежную опору, за крышку. Крышка падает с глухим стуком прямо на кисти убийцы… и я слышу, как его тело шмякается на цементный пол лестничной площадки.

Тут же, не давая ему времени опомниться, я рву на себя крышку люка и пусть не так молниеносно, как убийца, но очень, на мой взгляд, быстро спускаюсь вниз.

Воин неизвестно чьей армии без сознания, из здоровенной ссадины на лбу струится по лицу черная в темноте кровь. Левая ладонь тоже в крови, рука неестественно вывернута. Быстро забираю из правой кисти пистолет, затем стягиваю куртку на локти, чтобы движения рук были скованы, расстегиваю штаны и вытаскиваю из карманов ножи, кастет, газовый баллончик да шнурок-удавку. Этим шнурком и связываю ему руки.

Теперь несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы нормализовать дыхание, и можно как ни в чем не бывало лезть в замочную скважину своей двери своим ключом.

Дверь распахивается моментально. Я невольно прищуриваюсь на яркий свет в прихожей, сквозь почти сомкнутые веки смотрю на Ирину, бледную, как полотно, выставившую перед собой газовый пистолет, и шутливо поднимаю руки:

- Ничего себе встретили с работы!

- Почему ты не спрятался здесь, когда он погнался за тобой вниз?

Я согнал с лица действительно неуместную улыбку и сказал:

- Милая, даже глупая утка уводит ястреба дальше от гнезда, а ты хотела, чтобы я за тебя прятался!

Она хотела что-то ответить, но тут на площадке стало совсем светло от десятка мощных фонарей, с лестницы и из обеих лифтовых кабин набежали милиционеры из подразделения быстрого реагирования. Но впереди, конечно, мчался Слава Грязнов. Он быстро ощупал меня, сказал полувопросительно:

- Цел? потом поздоровался. Привет, Ира!

- Ага! Добрый вечерок! съязвила она, что свидетельствовало о том, что жена моя начинает успокаиваться.

- Так он тебя только подраздеть хотел? спросил меня Слава.

- И подразуть!

- Чем это ты его? уважительно спросил Слава, глядя на убийцу и склонившегося над ним врача.

- Железный ломик и немного здорового страха за свою жизнь.

Слава кивнул, потом спросил у врача:

- Скажите, док, пациент жить будет?

- Пока не знаю! буркнул тот. Впечатление такое, будто он под электричку попал.

Тем временем отремонтировали поврежденную убийцей электропроводку и зажгли свет.

Теперь, когда я увидел, что я сделал с этим человеком и какая мускулистая машина была послана меня убить, ко мне пришел настоящий страх.

Сквозь плотную толпу милиционеров кто-то настойчиво пробивался.

- Мы к Александру Борисычу!… У нас его вещи!…

Это пришли мои помощники. Робко поглядывая на заляпанного собственной кровью культуриста, голова которого была уже в тюрбане из бинта, пареньки почтительно подали мне портфель, одежду и ботинки.

- Знакомьтесь, ребята, это мой друг, сыщик Слава. А это мои соседи. С ними мы и положили этого бугая!

Слава вполне серьезно пожал им всем руки, приговаривая:

- Спасибо! Спасибо, мужики!…

Затем мальчишек оттерли оперативники, и началась рутинная работа. Я послушно ответил на вопросы руководителя оперативной группы, правда, вопрос, кто мог желать моей смерти, меня позабавил: таких достаточно много. Впрочем, скоро круг подозреваемых сузился до минимума.

- Товарищ Турецкий, подойдите, пожалуйста, сюда, позвал меня врач.

Когда я подошел, он повернул руку убийцы так, что была видна внутренняя сторона тяжелого от мышечной массы плеча.

- Посмотрите, может, это натолкнет вас на какие-нибудь догадки.

Я наклонился, потом присел, чтобы рассмотреть получше небольшую свежую татуировку, сделанную черной тушью с добавлением туши красной: ровный черный круг, а в его границах красные буковки "АА". "Ангелы ада".

- Спасибо, доктор, теперь все ясно.

Меня била нервная дрожь. Усилием воли, напряжением мышц я пытался остановить ее. И казалось временами, что мне это удается. Но потом она снова возвращалась откуда-то изнутри.

- Слава, сказал я, когда спецназовца из ГРУ увезли в больницу и все разошлись, Слава, а не выпить ли нам водки?

- Надо бы, согласился он, потом строго добавил, подначивая: Только немного, завтра напряженный день!

Ирина уже успела всплакнуть тайком, накрыть на стол и встретить нас с улыбкой. Она и выпила с нами, после чего полушутя заметила:

- Не повезло нашей дочери с родителями: мать истеричная музыкантша, отец угрюмый юрист, не знающий ни дня, ни ночи, ни выходных…

Турецкий сосредоточенно вел машину, привычно поглядывая в зеркало заднего обзора. На хвосте было чисто. До поры, до времени, думал он.

На заднем сиденье, развалившись, посапывал Грязнов таковы преимущества ночного пассажира. Саша сжалился над ним и разрешил переместиться назад и не развлекать себя разговорами. Ночное шоссе освещалось скверно, и приходилось быть предельно внимательным. Особенно в их ситуации. Тихонько, не отвлекая от мыслей, наигрывал ночной "Маяк" нечто сентиментальное, трогательное, успокаивающее. И Саша думал о том, что иногда не сам человек, а обстоятельства, сжимающие его со всех сторон, гораздо жестче диктуют ему условия поведения. Впрочем, это было обычное самоопределение идиота, как он выражался. Это когда очень чего-нибудь хочется, этакого остренького, пикантного, заманчивого, а слабеющая совесть вроде бы и протестует, и одновременно как бы подзуживает: чего боишься, зачем теряешься? Ведь, черт побери, чаще всего в жизни мы ищем и добиваемся того, что в конечном счете нам не так уж и необходимо. Ловим призраки, которые сами же и наполняем собственной свежей кровью, своим дыханием, и боязливо отказываемся от того, что нам посылает лично Господь Бог. Для наслаждения… Для счастья, может быть… И кто знает, для чего еще?…

Славная женушка, обосновавшаяся в заграничном государстве вместе с маленькой дочкой, как обычно, шлет письменные приветы, ибо телефонные разговоры с Ригой стоят дорого. И невдомек ни ей, ни ее тетке, обожающей "племянницу с ея отпрыском", что государственные границы, даже такие, в сущности, ничтожные, как эта, могут, по высокопарному выражению досужих газетчиков, пройти и через человеческие души.

Ну в самом деле, чего ее там держит? Лето на взморье понятно. Тяга к заграничной жизни тоже, в общем, объяснима. Тем более что родилась не сегодня, а в те недавние годы, когда говорили: "Хочешь за шестнадцать рублей заграницу повидать? Вали в Ригу". Как же, как же! Кафе на углах с мензурками бальзама и официантками, охотно откликающимися почему-то больше всего на немецкую речь. "Гутен таг, ауфвидерзеен!" И на их лицах умиление. Не, совсем не то! Сейчас этих заграниц по всей стране: вали не хочу.

О чем он? Ах ну да, все об Ирине и ее капризах…

Но ведь, если взглянуть с другой стороны, то и он совсем не сахар. Имея в виду его работу. Те двадцать четыре часа в сутки, когда мысли заняты исключительно ею, родимой… Где тут на жену выкроить? Разве что вот такая ночь, как сегодня, при условии, что и она пройдет благополучно и не поднимет вдруг среди ночи истошный вопль той же Шурочки, Александры Ивановны Романовой: "Ой, хлопцы! Шо ж вы наробылы!"

А была бы рядом Ирка, глядишь, и не мчался бы среди ночи ее верный муж действительно верный? А то! неизвестно за какими приключениями… Впрочем, ведь и он, Александр Борисович, тоже живой человек. Пусть даже со своими странностями. И то, что он делает скажем так: чаще всего, служит только для пользы дела. И никак иначе. Ну а если работа бывает сопряжена с малой хотя бы толикой удовольствия, что ж, тем лучше для работы.

Все. Убедил себя. Глянул в зеркальце: на корме чисто. Как сегодня сказал Никита, "упреждать врага и всячески его опровергать"? Нет, "искать опровергнуть!" Ну а мы чем занимаемся? подумал самодовольно. Тем самым и занимаемся. Эх, раззудись плечо!

Улицы возле Славкиного дома оказались основательно перерыты. Разбуженный Грязнов не сразу сообразил, что уже приехали. Только, помотав головой, задал ну совершенно идиотский вопрос:

- А тебе чего, так и не удалось вздремнуть?

Именно предельно искренний тон вопроса напрочь убил Турецкого. Он смеялся так, что Грязнов пришел в себя и сам сумел оценить всю глубину собственной мысли.

- Да где б ты был сейчас, родной ты мой! надрывался Саша.

- Ага, согласился Славка. Точно. Кажется, я совсем уже того. Давай объезжай эту кучу и за ней сразу налево, а потом направо и через двор в соседний, в наш. Тут, когда встречаются две машины, хана. Как те бараны на мосту. Гляди-ка, приехали!

Вероятно, он только теперь узнал свой дом и проснулся окончательно. С таким умением спать, заметил Саша, сообщая Грязнову весьма расхожую шутку, хорошо пожарным работать.

Вот так, вместе с необходимостью совершить скачки с препятствиями, исчезли в какой-то неопределенной дымке и те немногие муки совести, если это были все-таки муки, которые роились скупо в душе Турецкого на ночной дороге.

Их, разумеется, ждали. И не просто ждали, а давно. О чем свидетельствовали любимые Славкины котлеты огромные, с чесноком, в которые он не замедлил сунуть свой немытый палец и при этом укоризненно покачать головой: непорядок! Остыли!

Похорошевшая и немного располневшая Нина, которую Саша давно уже не видел не доводилось как-то, ринулась исправлять оплошность. Чмокнув Турецкого в щеку, она сразу вернула к жизни ту давнюю раскрепощенность и свободу отношений, которые с ее появлением стали основой Славкиного дома.

После подобного демарша Саше уже ничего не оставалось, как обогнуть стол, наклониться к Карине и, вдохнув добрую порцию ее восхитительных духов, поцеловать ее в шею, возле уха.

- Хочу в ванную, заявил Турецкий без всякой задней мысли.

- Ишь, какой прыткий! восхитилась Нина. Успеешь, не все сразу, сокол сизокрылый!

Саша почувствовал, как вопреки его желанию щеки у него вспыхнули. Когда-то первая его любовная встреча с Кариной произошла именно в ванной и в Славкиной квартире, о чем не преминула ему напомнить эта бестия Нинка.

- Дураки какие, солидно заявил он, мне же руки помыть. Полдня за рулем. А у вас, гляжу, только одно в голове.

Карина звонко смеялась, вытирая уголки глаз кончиком салфетки.

- Смейтесь, но помните, хорошо смеется тот, кто смеется последним, сказал он, уходя мыть руки.

- А кто ж возражает? двусмысленно заметила Карина. Затем и собрались… Она надеялась, что он услышит ее. Он услышал и, обернувшись, подмигнул.

Настала пора зардеться и Карине.

Единственное, чего, как скоро понял Турецкий, не терпела Нинка, это застольных разговоров о работе. А также обсуждений планов на завтра. Несколько раз болтовня невольно затрагивала темы прошедшего дня, и Нина тут же пресекала любые попытки что-то объяснить ей или просто сообщить, как…

- Никак! следовало тут же. Переживем до завтра. Кушайте, гости дорогие, кушайте! язвила она. Разговоры о служебных делах останавливают выделение желудочного сока. И тогда что ешь, что не ешь все едино, впустую. А мы ужин не для унитаза, извините, готовили.

Кончилось тем, что мужчины наконец-то поняли, абстрагировались, нашли для себя более подходящие темы и попросту забыли о том, что ждет их завтра. А может, в понедельник, ибо Костя дал отгул, который мог бы также именоваться и отсыпом, если бы рядом с Турецким, временами касаясь локтем его руки, не сидела такая превосходная женщина, как Карина.

Женщины, не в пример мужчинам, ели мало. Поздно уже, полночь на носу. Для них ужин был не едой, а закуской. Турецкий же с Грязновым как навалились, так и не смогли оторваться: сказались прошедшие сутки. Да и повар, честно говоря, был превосходный.

Саше давно надоели магазинные пельмени, сваренная в кастрюле колбаса, бесконечные консервы или почему-то на редкость безвкусные и дорогие обеды в буфете прокуратуры. Вот и еще один фактор, объясняющий вред долгого отсутствия жены. Но об этом подумалось как-то мельком, словно между прочим.

Карина загадочно улыбалась. Поглядывая на нее, Саша никак не мог понять, что в ней изменилось, причем в лучшую сторону, отчего она стала и притягательнее, и как-то недосягаемее.

Недолго думая и не придя к определенному для себя выводу, он решил спросить у нее самой, полагая, и без сомнения правильно, что подобный вопрос женщине будет чрезвычайно приятен. Но бесконечно приятнее для нее же ее собственный ответ. Вот какая, видишь ты, получается логика!

- Новая жизнь, не задумываясь, будто давно была готова к ответу, сказала Карина и, наклонившись к нему, добавила: Хорошая жизнь, но… она могла бы быть гораздо лучше. Изумительной могла бы…

"Берегись, Турецкий!" прозвучало в ее словах, скорее даже в интонации, с которой эти слова были сказаны.

"А я ничего не боюсь!" ответил Карине его восхищенный взгляд.

"Ох, гляди, парень, я ведь соскучилась…"

"Я буду очень стараться!" скромно опустил он очи долу…

Чудное это было состояние: какой-то неопределенности, хотя чего ж тут неясного? Роли расписаны загодя и давно. Действующие лица знали их назубок. Зрители спектакль видели и заранее одобряли, оставляя обширное поле деятельности для импровизаций. Оставалось лишь одно не обмануть их ожиданий. Своих тоже.

Саша тяжело поднялся из-за стола, истово поблагодарил хозяйку за божественное пиршество. Выпито было немного, в меру, перебарщивать не хотелось. Под одобрительным и ободряющим взглядом Нины Галактионовны Турецкий удалился в отведенную ему дальнюю комнату, где был заблаговременно раскинут новый диван, представляющий теперь то самое поле. Раздевшись и ополоснувшись под душем, он лег по диагонали, раскинув руки в стороны.

Ему было очень удобно. Возможные чужие неудобства сейчас не смущали.

Какое- то время спустя в приоткрытую дверь просунулась лукавая Нинкина физиономия и хитро осведомилась, не составит ли ему неудобств присутствие одной замечательной женщины.

- Напротив, разрешил Турецкий.

Перед тем как исчезнуть, Нина погасила свет. Теперь на стенах закачались лишь голубоватые блики от уличных фонарей. В светлом дверном проеме показалась фигура Карины. Ее силуэт был приятен глазу и притягателен. Она молча разделась, оставшись в легкой прозрачной не то короткой комбинации, не то чуть удлиненной блузке, крепкая, хорошо сбитая и ничуточки не располневшая, хотя поводов к тому у нее, вероятно, было немало за прошедшие полтора, а может, уже и два года. Поправив руками густые и длинные волосы, она коленями стала на диван и негромко, затаенным голосом спросила:

- Как прикажешь лечь? Она показала рукой поперек него. Так? Или позволите рядышком?

Саша делал вид, что раздумывает, разглядывая ее, и Карина видела его блестевшие в темноте глаза. Словно у кота. Внезапно, легко приподнявшись, он обхватил ее под мышками, кинул себе на грудь, а жадные их губы сами нашли друг друга…

Сон у него был глубоким и чистым. Никаких сновидений погонь, стрельбы, кошмаров и утренней усталости. Открыв глаза, он сразу увидел рядом спокойное и загорелое тело Карины, отметил детски умиротворенное выражение ее лица, вытянутые, словно в застывшем поцелуе, губы и капельки пота на виске.

Вспомнил едва ли не последнюю фразу, сказанную им ночью, когда они, утомленные, тихо лежали рядом, держась за руки и глядя в потолок.

- Каково будет, если сейчас кто-нибудь войдет и увидит эту впечатляющую картину? Он вложил в свой вопрос максимум юмора, заранее предвкушая ответ.

- Увидят, что я безмерно счастлива…

Он внимательно посмотрел на нее, приподняв голову, а она лишь молча закрыла глаза…

И вот теперь, увидев ее всю, но уже при свете солнца, пробивающегося сквозь прикрытые гардины, эва! спохватился он запоздало, потому что отчетливо помнил засыпая: окна были открыты, Саша восхитился таким соседством. Аккуратно прикрыв Карину простыней, он тихо встал с дивана и отправился в ванную.

- Хорош! сказал сам себе. Счастье ее, что не видит…

Волосы стояли дыбом, лицо было потным и красным, а в глазах было столько счастливой дури, что стало даже как-то неудобно.

Он умылся, причесался и только потом посмотрел на часы: половина восьмого. Да-а… Норма, точнее крайняя точка отсчета, обычного рабочего дня. Но ведь воскресенье же сегодня, свободный день! Так какого черта?

Саша заглянул на кухню, где был наведен относительный порядок, отыскал начатую бутылку шампанского, плеснул в два бокала и вернулся в комнату.

Карина лежала, натянув простыню до подбородка, и смотрела на него темными большими глазами.

- Мне вдруг показалось, что ты ушел.

- Але-оп! сделал он широкий жест кистями рук и подал ей бокал. Прошу, первый глоток самый вкусный. Сразу после поцелуя…

- Знаешь, о чем я вчера мечтала?

- Может быть, откроешь свою тайну? ответил он, ставя пустые бокалы на столик возле дивана.

- Я всеми силами старалась забеременеть…

Саша не поверил своим ушам и попробовал все перевести в шутку. Поэтому спросил с удвоенной серьезностью:

- И как, получилось? Ведь ты помнишь, я очень старался!

- Дурачок, я же всерьез.

- А зачем это? У тебя двое наверняка прекрасных детей. Они, кстати, где?

- На юге, у мамы… Лето же… Дело, Сашка, не в них, а именно в тебе. Я хочу, чтоб мой сын был очень похожим на тебя. А когда он уже будет, может быть, и ты полюбишь меня… Как я тебя люблю… прости! Она ткнулась носом в подушку.

Не зная, что ответить, он стал просто гладить ее по шелковой, атласной, бархатной, по этой невероятно… женской спине…

- Но ведь у меня есть жена. И дочка, сказал он наконец.

- Если бы они тебя любили, они были бы с тобой, а не у черта на куличках, ответила она резко и почти со злостью.

- А… ты уверена?

- Я уверена только в одном: я люблю тебя. И могу, понимаешь, могу сделать тебя счастливым. И уж от меня бы ты никуда не бегал. Я Нинке завидую.

- А я Грязнову, улыбнулся Саша.

- Но я еще не знаю, что нужно сделать, чтобы мы оба им не завидовали.

- Я тоже, Каринка.

- А может, решимся, Сашка? Трое детей гораздо лучше, чем двое. А я еще могу, и даже фигуру не испорчу… для тебя. Чего молчишь?

- Я думаю.

- Над чем?

- Сразу начнем или порепетируем…

- Ох, да мне все равно, лишь бы ты был… Как я по тебе соскучилась, ты ведь даже представить себе не в состоянии. У меня после тебя, с того дня, никого не было. Никого. Не то говорю. Почему ты пропал? Даже не позвонил. Хоть бы привет передал…

- Принести еще шампанского?

- Это ответ?

- Нет, скорее, подготовка.

- К чему?

- Сам еще не знаю. Не торопи.

- Я не тороплю. Я просто хочу, чтоб ты все знал. Все до конца. Но я не хочу брать тебя за горло. Когда сильно любят жалеют. Я жалею.

- Да, знаю, есть такое хорошее русское слово. Оно иногда больше любви. Честнее, во всяком случае.

- А ты, дурачок, еще сомневаешься… Неси шампанское.

- Последний вопрос можно? На засыпку.

- Валяй, хитро улыбнулась Карина.

- Это ты ночью шторы закрыла? Вечером были открыты

Она с удивлением посмотрела на окно, соображая.

- Нет, я не могла. А ты сам?

- Значит, народу удалось подглядеть твое счастье, хмыкнул он и показал ей нос.

- Сашка, серьезно погрозила она ему пальцем, это я тебе одному сказала, в первый и последний раз, понял?

День уже заканчивался, но Турецкий хотел еще заскочить в городскую прокуратуру и отметить командировку.

Вдвоем с прокурором города, симпатичной украинкой, они позвонили начальнику собеса. Растолковали ему, в каком бедственном положении находятся родители погибшей Алены Ветлугиной, ставшей в последние недели почти что национальной гордостью. Тот обещал лично оформить доверенность на вступление в права наследства на кого-нибудь из своих сотрудников и отвезти в Москву и найти местного богатея поприличнее, кто бы мог оплатить сиделку.

Прокурорша уговаривала задержаться на день, намекала на красивые места отдыха, которые сохранились от партийных времен. Но Турецкий, почувствовав, что за день уже провернул все дела, стремился в Москву.

С помощью той же прокурорши он без проблем взял билет на самолет Симферополь Москва, вылетавший завтра в два часа. К этому времени он как раз успеет, если выедет из Феодосии утренним автобусом.

На феодосийской части дела можно было ставить точку.

Темнело. С моря потянул прохладный бриз, и в воздухе запахло солью. Турецкий шел по притихшим феодосийским улочкам, размышляя о том, как хорошо и тихо тут живется после утомительной московской сутолоки. Мир да гладь да Божья благодать. Неудивительно, что старики Ветлугины не желали переселяться отсюда в столицу.

А тихо как! Турецкий остановился и прислушался. Вдалеке отчетливо различил шум прибоя. А ведь к морю он так и не сходил. Зря только Ира старалась, искала мужнины плавки. Где-то на горе послышался лай собаки, ей немедленно ответило несколько других собачьих голосов. Откуда-то из увитого виноградом дворика раздался смех. Добрые, хорошие шумы небольшого городка.

И вдруг Турецкий услышал тихий звук, который разом вернул его к действительности. Впереди, в нескольких десятках шагов, там, где за домами темнели развалины старинной крепости Каффа, взвели курок. Если бы Турецкий шел, если бы не вслушивался в ночные звуки, он наверняка не заметил бы этого зловещего щелчка.

Сомнений не было. Впереди была засада. Ждали его. И сейчас Турецкий, стоявший в пятне света от тусклого уличного фонаря, был виден как на ладони. Как всегда бывало с ним в таких случаях, мысль заработала лихорадочно быстро.

"Он выстрелит, когда я войду в тень, подумал Турецкий. Если я поверну назад, поймет, что я его услышал, и будет стрелять в спину". Ни то, ни другое не радовало.

Александр Борисович продолжал еще несколько секунд стоять, затем прежней прогулочной походкой сделал несколько шагов вперед и почти вышел из освещенного круга.

Он не видел человека с пистолетом в руках, замершего сейчас в густой тени древних развалин, но безошибочно просчитывал его действия. Вот он поднимает оружие, прицеливается, и…

Турецкий пригнулся, сделал резкий прыжок в сторону, сгруппировался и покатился по земле к спасительной стене дома.

Раздался выстрел, другой, третий. Выстрелы были глухие, как будто где-то неподалеку щелкали бичом. Турецкий прижался к посыпанной галькой дорожке у дома, затем, выждав несколько секунд, резким движением кувыркнулся назад и встал на ноги уже за углом. Здесь он был вне досягаемости для пуль невидимого врага.

Некоторое время, тяжело дыша, Александр Борисович стоял прижавшись к углу дома. Невидимый убийца не появлялся чтобы преследовать Турецкого, ему пришлось бы неминуемо войти на освещенный фонарем пятачок и выдать себя.

К счастью, Турецкий очень хорошо ориентировался в любом населенном пункте. Он быстро сообразил, каким образом сможет подойти к дому пожилой учительницы по обходным улочкам.

Только теперь, когда опасность миновала, он смог проанализировать случившееся. Кем был этот невидимый убийца? Неужели Левка или кто-то из его друзей-наперсточников? "Нет, не похоже", решил Турецкий. Но кому еще в Феодосии, да и во всем Крыму понадобилось убирать столичного следователя?

Как бы там ни было, но Турецкий твердо решил возвращаться. Шестое чувство подсказывало ему, что в Феодосии искать нечего. И не только убийцу Ветлугиной, но и того, кто ждал в засаде его, Турецкого, следует искать в Москве.

Во "Внукове" Турецкого уже ждал служебный автомобиль, который доставил его в прокуратуру.

Первым делом Турецкий отчитался перед Меркуловым обо всем, что "нарыл" в Феодосии. Другими словами, о том, что не нашел ничего, а лишь едва увернулся от прицельной пули.

- Кому-то я сильно стал мешать, Константин Дмитриевич, улыбнулся он. Знаешь, это меня радует. Значит, я действительно напал на след.

- Хорошо бы еще решить, на какой именно, мрачно заметил Меркулов, а затем пристально посмотрел на своего младшего товарища и сказал: Саша, я знаю, говорить об этом бесполезно, но все-таки я прошу тебя, будь осторожным.

- Постараюсь, Константин Дмитриевич, снова улыбнулся Турецкий.

Через час, просмотрев то, что наработала без него муровская бригада, Турецкий понял, что дело об убийстве Ветлугиной практически не продвинулось. Хотя усилия предпринимались большие. Отработано несколько версий. Пойман маньяк, убивавший голубых. С ним получился прокол в тот вечер, когда была убита Ветлугина, он вовсю обрабатывал свою новую пассию официанта из ресторана "Арагви", так что по делу Ветлугиной у него было крепкое алиби. Правда, был ли это тот самый маньяк, или их в Москве действовало одновременно несколько, еще стоило подумать.

Место, где обитает Скунс, выяснить так и не удалось.

И тут позвонила Лора.

- Я телепат! обрадовался Турецкий. Как раз о тебе думал.

- А я о тебе, сказала Лора. Вернулся и не звонишь. А девушка тут старается. Ну как насчет пленочки рижанина, надо?

- Еще как надо!

- Тогда на том же месте в тот же час. Угу? Скажи мне, что я умница.

- Ты умница, подтвердил Турецкий.

- Нет. Ты скажи не так. "Ты моя умница".

- Умница ты моя, он засмеялся.

- Вот то-то. Учи вас обращаться с девушками. Теперь скажи "целую" и положи трубку.

До конца рабочего дня Турецкого не оставляло какое-то приподнятое настроение. Конечно, вокруг убивают, грабят, лгут, и дело продвигается медленно, но есть ведь в жизни место и для радости. А сейчас радость ассоциировалась с девушкой по имени Лора. И Турецкий решил, что, пожалуй, не поедет сразу домой. Ирина ведь не будет беспокоиться, зная, что муж в командировке.

- Что-то ты какой-то не такой, сказал ему Меркулов, переговорив с Турецким минут десять. Вид у тебя, я бы сказал, озорной. Что, все радуешься, что тебя чуть не подстрелили?

В знакомых уже палатках у гостиницы "Украина" Турецкий купил водку, небольшой тортик, какую-то готовую закуску в импортной банке, цветы на этот раз не гвоздики, а другие, названия которых не знал, и двинулся к Лоре.

- Ого! сказала Лора, открывая ему дверь. Вы, как всегда, точны, господин комиссар.

Турецкий скинул весь свой груз сумку и большой пластиковый мешок с черешней тут же, в прихожей, обнял ее, и они постояли, тесно прижавшись друг к другу.

- Я так без тебя скучала, Саша, прошептала Лора. Ты меня больше не покидай. Слышишь?

Лора была на редкость сообразительной девушкой. И уже через четверть часа Турецкий оказался в ванной.

- Это для лица, это для ног, это для тела, говорила она, развешивая полотенца.

Прошел час, прежде чем Турецкий вспомнил про пленку.

- Ой! проговорила Лора. Разве я тебе не рассказала? Помнишь, я тебе говорила про одного техника? Лора приподнялась, и Турецкий с удовольствием рассматривал ее большие упругие груди. Хотелось даже продекламировать что-нибудь из восточной поэзии, но ничего подходящего не приходило в голову. Так вот, продолжала Лора, этот техник переписал себе то интервью с рижанином, которое так и не пошло в эфир. У него дома коллекция Алениных передач, фанат, в общем. И пленку он поставил на место. Точно помнит, что ставил. А она пропала, куда неизвестно.

- А запись у него дома?

- Вообще дома, но я ему позвоню, и он завтра принесет на работу.

Еще через час Турецкий начал собираться.

- Ты куда? обиженно спросила Лора. Ведь ты же еще из командировки не вернулся? Тебя же никто не ждет.

Турецкий и сам уже думал, не остаться ли на ночь. Завтра утром он проводит Лору на метро, сам поедет в прокуратуру. Ирина ничего не заподозрит шутка ли, вернулся из Крыма на следующий день! Но тут он вспомнил про пакет с черешней и живо представил себе, что станет со спелой ягодой к завтрашнему вечеру. А ведь он вез черешню дочке покупать такую на московских рынках им с Ириной было не очень по карману, разве что чуть-чуть, а тут целый мешок!

Черешня все и решила. Несмотря на слезные просьбы Лоры, Турецкий принял душ, оделся и поехал к себе на Фрунзенскую набережную.

Он не стал звонить, чтобы не разбудить Нину, а открыл дверь ключом. Он уже представлял, как сейчас радостно воскликнет Ирина, как бросится к нему, как обрадуется крымской черешне.

Однако квартира встретила его необычной тишиной не лилась вода в ванной, не шумел на кухне чайник, не работал приглушенно телевизор.

Турецкий на миг застыл, не веря своим глазам, затем прошел по квартире она была пуста. Ни Ирины, ни Нины не было.

Алексей ехал по кольцевой линии, и в руках у него опять были розы. Длинные темно-красные розы с плоскими тупыми шипами. Он рассеянно смотрел на цветы и не обращал внимания на пассажиров в вагоне, лишь по привычке машинально регистрировал все, что хоть каким-то боком его касалось. Он видел, как посматривала на него пожилая женщина, сидевшая напротив, возле двери. Внимание было благосклонным. А что? Мужчина в вязаной шапочке, спортивном свитере, кроссовках и джинсах, подтянутый, приятно посмотреть на фигуру, не мальчик, взрослый человек, ехал на свидание и вез своей женщине красивые розы. Везет же некоторым. Мог бы, правда, мужчина быть и повеселее, очень уж вид у него какой-то печальный…

Если честно, Алексею хотелось бы волшебным образом оказаться в вагоне одному, и чтобы поезд катился и катился подземным тоннелем, а потом просто сгинул, растворился без следа во времени и пространстве.

Жить?… А на кой? Жить это если ты кому-нибудь нужен. Иначебиологическое существование. Сидение на грядке, пока не придет с косой огородник. В прошлом году, отлеживаясь в закрытой лечебнице у Ассаргадона, он от нечего делать прочел книжку из современных. Шитый белыми нитками боевичок не стоил доброго слова, но в конце его обретали друг друга мужчина и женщина, а маленький мальчик кричал: "Папа! Как долго я тебя ждал!…

Черт бы их побрал, все эти сказки со счастливым концом! В сказки со счастливым концом Алексей Снегирев не верил уже очень, очень давно. Во всяком случае, лично к нему они не имели ни малейшего отношения.

Алексей смотрел на темные бархатистые лепестки и думал о том, что за последнее время умудрился наделать несусветное количество глупостей. К Вадьке вот приперся на день рождения. Сам подставился и ребятишек подставил…

Насколько легче станет даже близким друзьям, если Алексей Снегирев по прозвищу Скунс действительно растворится в воздухе. Исчезнет. Навсегда канет.

Аленушка Ветлугина смотрела с фотографии, и где-то ведь гулял по свету убивший ее человек. Вот уж кто точно сожрал все свои финики вместе с корзиной. Незачем ему жить. Не заслужил…

Но об этом Алексей станет думать завтра. А пока ему думать не хотелось вообще.

Только стояло перед глазами нежное лицо Иры Турецкой, и в простреленной когда-то груди мучительно ныло.

Ире он твердо решился рассказать о себе все. Причем сегодня же.

Ира вынырнула из бокового служебного подъезда и сразу увидела Алексея. Он прогуливался неподалеку с букетом цветов, увидел ее и пошел ей навстречу.

- Алеша, вы меня совсем избалуете! принимая розы, шутливо проговорила она.

Они снова шли по бульварам, потом по Остоженке. На сей раз Снегирев все больше молчал, говорила Ирина. Она рассказывала ему про дочку, по которой за эти два дня успела смертельно соскучиться, про самые обыденные и простые дела, временами спохватываясь:

- Да вам это, наверное, не интересно?…

- Вы рассказывайте, Ирина Генриховна, всякий раз отвечал Алексей, и ей слышалась в его голосе глубоко загнанная тоска. Что-то подсказывало ей: интересоваться тем, что она готовила вчера на обед, мог только человек, для которого все это было приметой мирной домашней жизни. Жизни, ушедшей давно и навсегда. Или вовсе не состоявшейся.

Когда они сидели на уже знакомой, "их" скамейке у "Кропоткинской", Ира вдруг спросила просто, по-дружески:

- Что-то болтаю я и болтаю, а вы, Алеша, никогда мне о себе не рассказывали. Вы женаты?

Она предвидела ответ, и он действительно медленно покачал головой:

- Нет. Никогда не был.

- А кем работаете?… Ой! Вам, наверное, нельзя говорить… будем считать, я ни о чем вас не спрашивала…

- Ирина Генриховна, вы смотрели последнюю передачу Ветлугиной? вдруг спросил Алексей.

- Конечно, смотрела, пожала плечами Ирина, не понимая, какое отношение к делу имела та трагическая передача.

- Она снимала меня, глядя ей в глаза, сказал Алексей.

Ира отреагировала совсем не так, как он ожидал. Она не отшатнулась, не замерла в ужасе, не кинулась прочь. Она просто ничего не поняла.

- Правда? А у вас хорошо получилось, сказала она. Очень здорово вы киллера изобразили. Правда, здорово. Наши все так и считают, что там человек из милиции на самом деле сидел.

Алексей не ожидал, что у него так заколотится сердце. Он-то воображал, будто в своей жизни эту стадию давно миновал.

- А почему в таком случае, спросил он, они меня за убийство ославили?… Мои приметы объявили на всю страну?

Ира нимало не смутилась.

- Надо же им было что-то изобразить, как об очевидном, сказала она. Чтобы народ знал: есть зацепки, люди работают…

Святая простота, подумал он. Счастливые люди, которым все ясно.

- Ира, сказал он тихо, ровным голосом, в первый и последний раз опустив отчество. Я не притворялся. Я не из органов. Я действительно наемный убийца. Просто так получилось, что у нас с Александром Борисовичем… несколько особые отношения…

Жена старшего следователя Турецкого изумленно посмотрела в его напряженное, одеревеневшее лицо, потом фыркнула, ткнулась носом ему в плечо и беззвучно расхохоталась.

- Извините, сказала она затем. Я же знала, что вам нельзя рассказывать…

И тогда он просто начал говорить. Перед ним снова разверзался мерцающий звездами тропический океан, и он плыл в нем, даже не гадая, кто первым появится: акула или дельфины. Алексей рассказывал подробно и беспощадно. Про то, как был диверсантом и как лучший друг, повинуясь приказу, всадил ему пулю в грудь и спустил с четырнадцатого этажа, и как вышло, что теперь ему иногда снятся страшные сны. И про то, что было дальше. Про то, как он распорядился своей жизнью. И чужими смертями. Ира слушала молча. Сперва она косилась на него и недоверчиво улыбалась, потом перестала. О том, что Алену убил не он, Алексей не стал даже и упоминать. Это было излишне. Ира сосредоточенно смотрела перед собой, но вряд ли что-нибудь замечала. И наконец вообще закрыла глаза. Они стояли рядом, и Алексей все время ждал, чтобы она отстранилась, убрала от его руки свой локоть, но Ира не двигалась.

- Вот видите, глухо проговорил он наконец, я ничего не соврал ни вам, ни Ветлугиной… Ирина Генриховна.

Она посмотрела на него и вдруг, всхлипнув, снова уткнулась ему в плечо лицом. Но плакать не стала. Алексей очень осторожно обнял ее за плечи. Он знал, что так и не превратился для нее в бешеную собаку, которую следовало усердно ловить и милиции, и каждому честному гражданину. И за это был благодарен.

- Пойдемте, Ирина Генриховна, выговорил он совсем тихо. Что ж супруга вашего зря волновать. Его и так начальство живьем ест…

Ира не двинулась с места. Обоим не хотелось уходить, взрослым людям, прекрасно понимавшим, что у них на двоих так и останутся вот эти гаснущие летние сумерки, да тепло случайного прикосновения, да темно-красные розы, понемногу начинавшие увядать.

Наконец послышался шум открываемой двери. Турецкий прислушался. За дверью ему почудился какой-то разговор, затем все смолкло. Дверь открылась, в прихожей зажегся свет. Турецкий понял, что пришла Ирина, ведь члены семьи прекрасно узнают друг друга по обычным каждодневным звукам.

Александру Борисовичу, не терявшему хладнокровие в самых неожиданных и опасных ситуациях, на этот раз спокойствие явно изменило. Он вышел из комнаты и сказал:

- Ну что ж, значит, "муж в Тверь, а жена в дверь"?

Он хотел произнести эти слова шутливо, но прозвучали они серьезно, даже трагически.

Турецкий в этот миг напрочь забыл о том, что сам только недавно выбрался из постели другой женщины и командировка казалась ему очень удачным предлогом. Но ему ни разу не приходило в голову, что командировка может оказаться таким же удобным временем и для Ирины. А стоило бы подумать. Сколько анекдотов начинается стандартным: "Уехал муж в командировку…"

- Ты приехал? как-то равнодушно спросила Ирина. Я и не ожидала, что ты вернешься так скоро. У меня сегодня опять концерт, пришлось Нину отвезти к бабушке.

Турецкий молчал. Дело в том, что в руках Ирина держала букет огромный букет роз. Еще один. Но и прошлый, появившийся еще до его отъезда в Феодосию, стоял на своем месте в полной сохранности, тогда как у Лоры он сам выбросил увядшие трупики гвоздик.

- Что за новое подношение? мрачно спросил Турецкий. Опять детский дом?

- Нет, просто ответила Ирина, обычный афишный вечер. Но в зале опять сидел Алексей.

- Знаешь, со злостью сказал Турецкий, ты бы записала, когда следующий концерт, а?

- Зачем же? ответила Ирина. В последнее время ты что-то не очень интересовался моими концертами.

Ирина поставила букет в вазу и водрузила его на пианино напротив того, старого.

- Ну как Феодосия? Сильно изменилась? машинально спросила она, разливая по чашкам чай.

- Что? переспросил Турецкий. А, Феодосия? Да нет, не очень. Вот я черешни оттуда привез. Палаток коммерческих повсюду наставили. Наперсточники всякие там.

Знала бы Ирина, какую проблему сейчас решал ее муж! Муж ее в эту минуту обдумывал, стоит ли воспользоваться следующим концертом Ирины, чтобы взять там Скунса или, по крайней мере, установить за ним наблюдение.

Конечно, второе появление на концерте, как и первое, не могло быть случайностью. Тоже меломан выискался! Но его знаки внимания к Ирине нельзя было назвать никак, кроме вызывающей наглости. Мало того, что это чужая жена! Мало того, что все службы МУРа и прокуратуры поставлены из-за него на ноги, так он еще является на концерты, дарит чужой жене эти вшивые розы: вот, мол, я туточки, растяпы вы ментовские!

Во время концерта в гуще публики взять его трудно. Он может такого шороху наделать, что потом не расхлебаешь. Наблюдение тоже установить будет непросто. Может быть, устроить маскарад? Переодеть человек тридцать омоновцев в цивильную одежду, они во время антракта изобразят толпу зрителей, постепенно оттеснят от Скунса публику и возьмут его в плотное кольцо.

Турецкий представил тридцать этаких Миш Завгородних в цивильном платье, которые рядами входят в Концертный зал имени Чайковского, и ему самому стало смешно. Нет, Скунса на мякине не проведешь.

Ирина молча пила свой чай, о чем-то задумавшись.

Турецкий снова, как в прошлый раз, когда она явилась с букетом, почувствовал ощутимый укол ревности.

- Можешь себе представить, сказал он, делая вид, что ничего не происходит, был в Феодосии, а моря так и не видел, не то чтобы купаться. Общался с самыми что ни на есть старушками. Одна, можно сказать, подруга самого Айвазовского!

- Ну ты скажешь! рассмеялась Ирина, оторвавшись от своих мыслей. Айвазовский умер в начале века.

- Ну вот тогда она с ним и дружила.

- Ну что ты там накопал, если серьезно?

- Если честно абсолютно ничего, а если серьезно у тебя есть тысяч тридцать? спросил Турецкий, поскольку приобретения в дом Лоры несколько подорвали его бюджет.

- Господи! Неужели все промотал? У меня бумажки по пятьдесят, две остались, последние. А Нине надо бы купить летнее платьице и сандалики.

- Через три дня получка, успокоил ее Турецкий.

Положа руку на сердце, ехать к Лоре ему не хотелось. Не мог он забыть лицо Ирины, когда она явилась после концерта с букетом в руках.

Вообще- то к своим супружеским изменам Турецкий относился достаточно легко. Когда он ненадолго сбивался с семейной тропы, то рассматривал это как легкое развлечение, небольшую прогулку по соседней территории, и не больше. Правда, когда мимолетные романы заканчивались, он корил себя. Но потом все начиналось снова.

Однажды, еще будучи совсем молодым, он услышал в троллейбусе разговор двух крепких, похожих друг на друга мужиков. Один был молодым, другой намного старше. Возможно, это были братья старший и младший, а может быть, даже отец и сын. У молодого, видимо, был какой-то семейный разлад, и старший ему внушал:

- Изменять жене можно и нужно, но если она об этом узнает, то вы, милостивый государь, подлец!

Эти слова "можно и нужно" запомнились ему как аксиома. При каждом очередном отвлечении от семейной тропы Александр Борисович утешал себя, вспоминая их. А с другой стороны, ну что уж такого, не собирался же он бросать Ирину.

Но сейчас он думал больше не о себе, а о ней. Впервые за годы их семейной жизни ему вдруг пришло в голову: а вдруг и она тоже вот так развлекается на стороне? Никогда раньше он даже не думал об этом.

Понятное дело, что у молодой красивой пианистки всюду есть поклонники. Иногда Ирина со смехом о них рассказывала. Турецкий тоже с удовольствием смеялся над ними, над их неуклюжими попытками понравиться ей, обратить на себя ее внимание.

В основном это были хилые интеллигенты с морщинистыми лицами или престарелые профессора-музыковеды.

"Неординарное поведение" как помнится, были слова из лекции профессора судебной психиатрии.

Вчера вечером впервые за годы их супружеской жизни Турецкому померещилось это самое "неординарное поведение". Быть может, блестели иначе глаза, или что-то дрогнуло в ее голосе, когда она произнесла "Алексей". Что-то определенно было не то. И это "что-то" было сейчас коготком судьбы, слегка царапавшим душу.

Только этого не хватало. Одно дело, когда муж делает вылазку на соседнюю территорию, совсем другое если там прогуливается жена.

…Ирина отошла от окна и сделала несколько шагов по комнате. Ей захотелось подойти к пианино, открыть крышку… Она уже давно не чувствовала такого желания играть. Более того, она вдруг поняла, что на самом деле вот-вот потеряет свою когда-то блестящую технику… Ведь чтобы играть по-настоящему, нужен подъем, нужно чувство…

Ирина взяла первую ноту. О второй она еще не думала, но та напросилась сама, затем третья… Полилась прекрасная мелодия шопеновского ноктюрна. Еще несколько мгновений, и пробудилась вторая рука. Она подхватила аккомпанемент. Ирина не приказывала рукам, они хотели играть сами, они вели ее за собой. Она почти не помнила партитуру, но ее руки, которые направлялись неведомой ей внутренней силой, и не нуждались в подсказке. Они прислушивались не к ее профессиональной памяти, а к ее чувствам, к ее чистому и честному отношению к жизни. Она вспомнила те дни, когда жила в маленькой комнатке в переулке Аксакова, свою пусть наивную, но горячую любовь к бесшабашному Сашке Турецкому. Неужели все это происходило с ней? Неужели весь тот поток чувств когда-то был и ее достоянием? Куда же все ушло? Ирина почувствовала давно забытую легкость, ей казалось, что душа переселилась в нее прежнюю. Подвижность теперь чувствовали и плечи, их мягкие движения делали руки быстрыми и четкими. Гибкость пробудилась в пояснице, туловище сразу выпрямилось и стало пружиной, которая давала импульс рукам. Ирина вдруг почувствовала себя великой пианисткой, она вдруг поняла, что способна извлечь из инструмента настоящий звук, способный проникнуть в самую глубину человеческой души…

Турецкий услышал музыку еще на лестничной клетке, подходя к квартире. Он не обратил на это внимания, решив, что Ирина, как всегда, просто репетирует. Но когда он вошел в прихожую, то понял, что это не гаммы и не упражнения для развития беглости пальцев. "Неужели Ирина просто играет? подумал он. Давно с ней этого не случалось". Он тихо прошел по коридору и застыл на пороге комнаты, прислонясь к дверному косяку. Ирина не заметила его и продолжала играть. Он же смотрел на нее, и ему казалось, что перед ним совершенно чужая женщина. Да, это была совсем не Ирина, во всяком случае, не та Ирина, которую он знал в последние годы. Это была удивительная, одухотворенная, стройная и пластичная, наконец, просто прекрасная женщина! Это была женщина из какого-то другого мира, из какой-то иной, неземной реальности. Саша был поражен, он не мог шевельнуться и смотрел на нее застывшим, восхищенным взором, не в силах поверить, что это не сон. Когда же он наконец пришел в себя и способность мыслить вновь вернулась к нему, он не смог совладать со своей профессиональной привычкой все подчинять беспристрастному анализу: "Что же ее так преобразило?"

Он нахмурился. Приходилось признаться себе: "Не я же ее вдохновляю". Он был в отчаянии неужели жена всерьез влюбилась в Снегирева? И тут пришло запоздалое раскаяние а сам-то он чем только что занимался? Откуда пришел? На кого он променял жену? На эту дуру, готовую лезть в койку с первым встречным-поперечным. А вот его Ирина не такая. Как бы ни ревновал ее Турецкий к Снегиреву, как бы ни бесился при виде очередного букета неувядающих роз, он в глубине души знал: Ирина ему верна. Что ж, он постарается ей соответствовать.

Ирина кончила играть и еще несколько секунд сидела неподвижно. Затем она почувствовала, что в комнате кто-то есть, и обернулась. Увидев мужа, она не улыбнулась ему, как обычно. У нее было такое ощущение, будто ее подслушали.

- Ирка, дорогая, как я тебя люблю! сказал Турецкий.

Турецкий сидел на заднем сиденье "опеля" вместе с Денисом. Разговаривали почти шепотом. Час назад он передал кассету Денису и попросил в срочном порядке сделать дубликат. Одна останется пока у Дениса, другую увезет с собой в Москву Турецкий. Если сегодня все кончится нормально, то есть без крови.

- А зачем, собственно, так рисковать, дядь Саш? спросил Денис. Давайте я вам воткну в воротник вот эту штуку, он достал из кармана маленькую коробочку, открыл и выбрал нечто похожее на заколку с головкой размером в половину горошины. Это будет у вас, а я тут надену наушники и буду все слушать и писать на пленку, о чем вы говорите. И если какая опасность, немедленно сообщу об этом господину старшему инспектору.

- Это что, тоже разработки ваших умельцев?

- Да тут всякое, и наше, и не наше. Главное, чтоб хорошо работало, не подводило.

- Ну посмотрим, может, и вправду пригодится…

Саша оглянулся: за ними следовало несколько разномастных автомобилей. Там ехали Юнге и его полицейские…

Калина снимал большую виллу в районе Хехста, как сказал всезнающий Денис, химико-фармацевтической столицы Германии. Здесь имелось множество старинных замков, следовательно, у них должны быть и таинственные подземелья, которых на всякий случай следует опасаться. Турецкий улыбнулся предостережению юноши.

Подъехали к воротам. Турецкий шлепнул легонько Дениса по плечу, и тот послушно растянулся на полу машины, накрывшись свисающим с сиденья пледом. Шофер индифферентно откинулся на спинку сиденья и приготовился дремать.

На улице было уже темно. И никто не смог бы разглядеть легкие тени, которые просочились вдоль улицы и замерли возле виллы. Турецкий позвонил у калитки, голос из микрофона спросил: "Кто?" Турецкий представился, и калитка перед ним отворилась. Саша пошел по длинной кирпичной дорожке к дому…

Более часа назад, обсудив все возможные варианты посещения, вызвав к себе Дениса, Турецкий наконец взялся за телефонную трубку. Предварительная проверка показала, что Матвей Григорьевич в настоящий момент находится дома, в приобретенной им вилле в престижном городском районе. Он взял трубку. Голос был глуховатый, с заметной хрипотцой, будто простуженный. "Что угодно?" спросил хозяин. Турецкий ответил, что он в настоящее время находится во Франкфурте в служебной командировке. А Матвею Григорьевичу привез привет из Москвы от известной ему Александры Ивановны Романовой. Возникла пауза. Наконец Калина, видимо, пришел в себя и уже другим, странным каким-то голосом, хрипло спросил, что нужно понимать под словом "привет"? Турецкий ответил, что это небольшой сувенир, который он может доставить Матвею Григорьевичу даже сегодня. Александра Ивановна недавно получила генеральские погоны, и это было для нее и всех, кто ее знает и помнит, большой радостью. Возможно, она хотела ею просто поделиться со своим старинным другом и отцом одного из ее сыновей.

- Вам даже это известно? Показалось, что Калина несколько смутился. Ну что ж, может быть, за вами прислать машину?

- Не трудитесь, Матвей Григорьевич, ответил Турецкий, я сам до вас доберусь, ибо транспорт казенный, а шофер человек местный.

Турецкий говорил спокойно и дружелюбно. Ему вовсе не хотелось, чтоб Калина раньше времени что-то заподозрил.

- Простите, а зовут вас как?

- Александр Борисович к вашим услугам. И Турецкий положил трубку. Он не стал называть своей фамилии, потому что банде этого Калины она наверняка была известна, а Александр Борисович мало ли их бегает по белу свету…

Здоровенный, накачанный мужик открыл дверь и повел Турецкого по широкой ковровой лестнице на второй этаж. Богатая здесь была обстановка. Но Саша не обращал на нее внимания, сосредоточившись лишь на одном: не переиграть сразу.

Калина сутулый, невысокий человек, с высохшим лицом и дряблыми щеками ишь, как жизнь-то его употребила! сидел на диване, но при виде Турецкого привстал и с места протянул сухую, чуть подрагивающую руку. Турецкий мысленно поставил рядом с ним Шурочку и невольно усмехнулся.

- Что, сравниваете? проницательно заметил хозяин. Да, молодой человек, возраст, увы, не красит нашего брата… Садитесь. Чаю или чего-нибудь покрепче?

- Благодарю, но я к вам действительно на минуту. Лишь чтобы выполнить просьбу Александры Ивановны и, поскольку время уже не раннее, не буду вас утомлять.

- Н-ну-с, что там у вас, любопытно бы узнать.

Турецкий достал из кармана кассету, только что записанную для этого случая Денисом, и спросил, имеется ли в доме магнитофон?

Старик хлопнул в ладоши, и в комнату тут же вошел телохранитель, так понял роль этого молодца Турецкий. Старик сказал, что надо, и тот спустя короткое время внес и поставил на столик перед диваном портативный магнитофон. Турецкий протянул ему кассету, телохранитель ее вставил и, повинуясь жесту руки Калины, вышел за дверь.

Послышалось шипение. Это Саша попросил Дениса отодвинуть текст диалога подальше, чтобы потянуть соответствующую паузу. Калина с удивлением посмотрел на Турецкого, а тот сделал нетерпеливое движение рукой к магнитофону: вот, мол, сейчас, сию минуту… И тут же раздалось это нетерпеливое, горячее, берущее за душу:

" Алька, ты сделал наконец, что я просил?

- А-а, это ты, Кира… Напомни…"

При первых же словах Калина вздрогнул, но звук голосов был настолько притягательным, будто завораживающим, что старик словно приник к магнитофону. Поначалу, он, похоже, еще не все понимал, но когда речь зашла о "Золотом веке", гибели Шройдера и самом Матвее Калине, тут он словно проснулся резко выпрямился и уперся в Турецкого таким диким, беспощадным взглядом, что у Саши даже мурашки пробежали по спине. Калина уже открыл рот, чтобы крикнуть, позвать телохранителя, но Турецкий неожиданно поднял вверх указательный палец и повелительно ткнул им в магнитофон. Старик даже осел немного от такого напора. И, уже никак не реагируя, дослушал диалог до конца.

Саша нажал на кнопку и отключил магнитофон. Откинулся к спинке дивана. Калина медленно поднял голову, выпрямился и с заметной иронией спросил:

- Ну а при чем тут Романова? Не понял. Это чьи же голоса записаны, молодой человек?

- Объясняю, спокойно сказал Турецкий. Оба говоривших ее дети. Алька это Олег Романов-Марчук, сын дяди Толи, а второй Кира Кирилл сын некоего Матвея Калины, Матюши. Старший, значит. Ну а упоминаемый в разговоре Калина, это, стало быть, вы. Кирилл собрал убийственный материал по поводу преступной деятельности вашего синдиката. Он был действительно очень талантливым человеком. Вы спросите, почему был? А потому, Матвей Григорьевич, что ровно две недели назад, в Москве, он был убит по вашему приказу своим родным братом Олегом.

- Этого не может быть! Ты врешь! Ты, жалкий проходимец, хочешь меня шантажировать?! Калина поднял для хлопка ладони, но Турецкий остановил его жестом.

- Какой, к черту, шантаж? Кирилл был мне другом, и Олег другом. Они оба выросли на моих глазах. Я любил их. И мне никогда не пришло бы в голову, что они станут жертвами собственных отцов вас и Марчука, который наверняка не в меньшей степени причастен к этой трагедии. Только мне еще неизвестно, кто из вас Гладиатор. Но это я узнаю, обещаю как старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры России и друг Кости Меркулова.

- Вы меня ошарашили, тихим, почти жалким голосом заговорил Калина. Но ведь я же никогда не видел своего сына, откуда я мог бы что-то знать про него? И как я мог дать приказ об убийстве не сына, нет, вообще любого человека я, одинокий старик? Нет, вы путаете, молодой человек. Вы говорите, что работаете с Костей. А документы у вас при себе имеются, чтоб я мог вам поверить?

- А вот тут вы правы, с документами у меня туго. Правда, то, что я это действительно я, может вам подтвердить старший инспектор здешней уголовной полиции Ханс Юнге. Если вам этого мало, вы можете связаться с Олегом хотите по служебному, хотите по домашнему телефону, я продиктую их вам, если запамятовали. Мне будет интересно прослушать ваш диалог об убитом вами Кирилле. Ну, напомнить?

- Действительно, а почему бы и нет? вдруг словно оживился Калина. Говорите, а я наберу. Он взял со стола аппарат и придвинул его к себе. Диалог хотите слышать? Пожалуйста. И он нажал клавишу переключателя.

- Алле, Калина говорит.

- Здравствуйте, Матвей Григорьевич. Что у вас там стряслось? Чего голос-то тревожный?

- Да вот шантажировать меня решили, сынок… Говорят, что вроде как записали ваши голоса с братом, когда вы о каком-то банке рассуждали да меня, грешного, поминали, потом Манфреда, ценные бумаги какие-то из Штатов. Что-то я ничего не понял. Может, ты разъяснишь старику?

- Глупости какие-то вы говорите, Матвей Григорьевич…

Саша заметил, как от слова к слову креп голос Калины, и понял, что этот хищник играл. И про сына он все знал, и про Олега. Притворялся, а сейчас вылезла сущность наружу. Ну что ж, можно еще подождать и не звать помощь. Ведь не будут же они его тут убивать?

А вот Олегтот растерялся, заегозил, и голосок стал телячьим.

- Какие же глупости? Сидит вот тут передо мной следователь Турецкий. Из Москвы, говорит. И рассказывает то, что ты изволил слышать.

- Какой еще Турецкий? словно обрадовался Олег. Сашка Турецкий со своей семьей сейчас в Дубултах отдыхает. Я с ним час назад по телефону разговаривал, и с женой его, и с дочкой Ниной. Это у вас там проходимец какой-нибудь, вы у него документы-то проверяли…

"Значит, Олег понял, что я здесь, мелькнуло в голове у Турецкого. И поэтому он напомнил мне о семье, которой нет в Риге. Не исключено, что и переезд их от тетки в Дубулты или еще куда-нибудь это мне суровое предупреждение…"

- Так документов у него нету, продолжал Калина. А еще он тут хотел меня расстроить, заявив, что ты, сукин сын, своего брата убил, Кирку то есть, а? Ну скажи, каков мерзавец!

- Матвей… Матвей Григорьевич! тяжко, видать, сейчас было Олегу. Да как же вы могли?! Два всего дня назад пришло от Кирилла очередное донесение в его контору. Оттуда матери нашей звонили, что жив, здоров…

Турецкий больше не мог слушать этой гнусной мерзости. Он ладонями закрыл уши и опустил голову. Все равно Денис записывает, какая теперь разница?…

Калина увидел, как убит, морально уничтожен и раздавлен Турецкий, и завершил разговор с Москвой.

- Ну что, следователь, с сарказмом протянул он, влип? А я ведь действительно чуть не допустил промашку, не усек сразу, что ж это за Александр-то Борисыч? Значит, не утоп, сучара, как тебе велели?

- Вы, что ль, старались-то? Это ж уголовщина! Неужто не совестно на старости-то лет? Чем перед Богом оправдаетесь, вижу вон у вас тут иконы православные… А вы, оказывается, обыкновенный…

- Все сказал? весело перебил его Калина. А теперь я тебе вот что скажу: и ты, милый, уже не жилец, нет.

- Вы что ж думаете, я такой дурак, что сам в пекло полез? Без всякой страховки?

- А какая ж она у тебя?

- А так я вам и сказал… в тон ему игриво ответил Турецкий.

- Не бойся, мы сейчас придумаем, как тебя удушить, поганец…

- Вы мне больше говорите, больше, господин Гладиатор. Вы ж такой классный оратор, на юрфаке учились, адвокатом были ворюга и убийца собственного единственного сына!

- Ох, как ты мне ответишь за эти слова! Старик резко и сильно хлопнул в ладоши. Вошел охранник. Калина показал пальцем на Турецкого и сказал: Держи его на мушке, чтоб не баловал… Гладиатор, говоришь? повторил он несколько раз, а сам тем временем набирал номер телефона, но у него что-то не получалось, то ли нервничал и палец срывался со старомодного диска, то ли там, куда звонил, было занято. Гладиатор, да? А вон он твой гладиатор-то, старик ткнул пальцем в телефонную трубку. В Москве сидит и с тобой по прямому проводу в Риге разговаривает… И я сам, лично понял, козел? к делу его приставил. Чтоб он давил таких, как ты…

Дело, однако, принимало действительно опасный оборот. Пора бы Денису действовать, а то ведь не ровен час и хлопнут сдуру…

Значит, вот кто Гладиатор!… Личный тайный консультант и давний друг! А Саша ему все выкладывал, советовался, и тот все знал и шел, опережая на один шаг… Нет, все это было бы невероятно, если бы Турецкий только что сам не слышал диалога Олега с этим старым бандитом Калиной…

А старик, видать, дозвонился и уже завершал разговор:

- Так вот ты и пришли ко мне сюда именно полицейских, ага. Им его и отдам, а куда везти, вас учить не надо, пусть все вспомнит да там же и останется…

Старик положил трубку и, старчески семеня, пошел к двери. У выхода остановился.

- И запомни, вша ты поганая, нет у меня таких родственников, которые могли бы мне помешать. Хотя это знание тебе больше не понадобится…

Охранник закрыл дверь и сел в кресло напротив Турецкого.

Полицейских было четверо. Охранник передал им пойманного шантажиста без документов и сказал, что его следует доставить в полицию, а куда, они и сами знают. И все тут же, окружив Сашу и надев на него наручники, повели его к выходу.

Охранник открыл дверь и выпустил их наружу. И сейчас же всех стоящих ослепил яркий свет прожектора и громкий голос произнес по-немецки и сразу же по-русски:

- Всем бросить оружие, поднять руки вверх, оставаться на месте. Любой, кто шевельнется, будет немедленно убит. Германская полиция дважды не повторяет. И короткая очередь вверх.

Все было проделано настолько ошеломляюще быстро, что никто из бандитов не успел действительно пошевелиться. Через мгновенье на их руках защелкнулись наручники, полицейские по двое хватали их под локти и без всякого почтения закидывали в полицейские фургоны. Четко работали. Вместе со всеми загремел в фургон и охранник.

Подбежал Денис, он сиял:

- Ну, дядь Саш, вы и молодец! Он же все сказал, что надо! А запись получилась, хоть по радио ее транслируй! Пошли за вашей кассетой.

Старший инспектор между тем, окруженный группой полицейских, вошел в дом. Он стоял в холле, пока полицейские обыскивали помещение. Но хозяина его так нигде обнаружить и не удалось. Он что-то сказал, будто сам себе. Денис перевел:

- Господин Юнге посетовал, что здесь и на самом деле масса всяких таинственных подвалов, не зря, значит, сказки про всякие ужасы рассказывают.

Наконец он распорядился продолжать обыск, а сам вместе с Турецким и Денисом спустился с широкого крыльца к машинам.

Первыми словами Турецкого, когда он вошел в офис Грязнова, были:

- Что с моими?

Меркулов, который уже ожидал его, показал пальцем на Славку:

- Вон его благодари.

Рижская шпана, которой поручили увезти и спрятать семью Турецкого, отнеслась к заданию халатно: Ирину с дочкой привезли в Дубулты, якобы по просьбе Турецкого, поселили в небольшом домике и разрешили гулять по садику. Ирине удалось незаметно попросить соседей дать телеграмму тетке, где она находится. Ну а дальше все было уже делом техники, в Латвию съездили двое сотрудников Грязнова. Ирина снова у тетки…

- Да, Костя, я в этом деле лицо действительно заинтересованное. Тут нужен другой следователь. Я могу выступать на следствии и в судебном процессе лишь свидетелем.

- А я так вообще не уверен, что дело позволят довести до суда, сказал скептик Славка.

- И тем не менее решение принимать надо. Кому поручим?

Олега Романова-Марчука взяли на квартире Татьяны Грибовой, которую он снял для нее на время, пока все образуется, как он ей сказал. Олег не оказал сопротивления, лишь усмехнулся:

- Вы соображаете, кого берете-то? Да с вас же головы поснимают, когда я скажу…

Но и Меркулов был не дурак, санкцию выдал по всем правилам, грязновские мужики подчинялись только самому Грязнову. И он с них головы снимать не собирался.

Меркулов с Турецким приехали в СИЗО немедленно. Вызвали Олега на допрос.

Турецкий вставил кассету в гнездо портативного магнитофона, нажал клавишу и прикрыл ладонью глаза, наблюдая за реакцией Олега. Тот слушал с каменным лицом. Только желваки иногда будто набухали.

Пленка закончилась… Олег молчал, глядя в пол.

- Ну и что вы от меня хотите?

- Я хотел посмотреть в твои глаза, прежде чем ехать к Шурочке… сказал Меркулов.

- Ой! брезгливо сморщился Олег. Только этого не надо! Терпеть не могу сантиментов… Значит, просто гости. Любопытные гости.

Олег начал ерничать.

- На ваш арест санкцию дал я, а вот Александр Борисович заявил себе отвод и написал заявление о передаче дела другому следователю…

- И правильно сделал! Зачем ему мараться во всем этом дерьме. Ведь известно, чем все кончится… Твои… кстати, живы и здоровы. Мне сообщили… сказал Олег Саше, помедлив, но так и не назвав его по имени.

- Я знаю, их спасли от твоих уголовников, ответил Саша. Но как же ты мог, сволочь ты распоследняя!

- О-е-ей… устало выдохнул Олег. На колу мочало, начинай писать сначала… Как же вы не понимаете, что все еще живете в мире, которого давно не существует! И все ваши так называемые принципы, и все остальное это всего лишь штрихи из области воспоминаний. Мир уже сто лет живет по другим законам жестким и однозначным. А вы все хотите найти какую-нибудь удобную серединку чтоб и не припекало с одной стороны, и чтоб с другой тоже солнышко пригревало. Не будет так больше! То, что происходит, а точнее произошло, это закономерный отбор. И никто не виноват, что кому-то не повезло. Просто не повезло и все. И не надо трагедий!…

- Саша, ты еще спишь? спросил Меркулов.

Турецкий посмотрел на часы: было семь утра. С чего это друг и учитель, шеф и наставник зашевелился так рано?

- Вчера поздно вечером генеральный позвонил и потребовал, чтоб я срочно прибыл в прокуратуру. Саша, такого безобразного крика, такой площадной ругани я не слыхал даже от отпетых уголовников! Он так визжал и матерился, будто его живым поджаривали на сковородке в аду…

- Но аргументы-то хоть были?

- Только один как посмел?! Словом, после всех многочисленных устных замечаний, числа коим не упомнить, мне было предложено немедленно написать, прямо там же, в его кабинете, что я ухожу из органов прокуратуры по состоянию здоровья и в связи с уходом на пенсию. Ты можешь представить себе?

- Ты написал?

- Да.

- Зачем?

- Потому что он собственноручно подписал постановление о прекращении дела об убийстве Рослова, то есть Кирилла Романова.

- Та-ак… И с какого числа ты за дверью?

- С завтрашнего, с двадцатого. Я же должен ключи передать, все материалы, хранящиеся в сейфе, и прочее.

- Очень хорошо. Значит, я успеваю, и сегодня ты утвердишь мою просьбу об увольнении. Я эту контору теперь окончательно в гробу видел.

- Но я еще не все сказал. Дело в том, как сообщил, делая страшные глаза, Анатолий, вчера же было некое экстренное заседание то ли президентского Совета безопасности, то ли еще чего-то сверхвысокого, но после нашему храбрецу позвонил первый помощник Президента и приказал немедленно освободить из-под стражи Олега Романова и строго наказать виновных в нарушении законности и демократических основ о свободе личности, представляешь? Получается, что мы с тобой лично обязаны принести убийце свои извинения. Я сказал: нет, Саша.

- Ну а я, с твоего разрешения, уже сегодня заскочу в "Новую Россию" и провентилирую, с какого дня выходить на работу. Держи хвост морковкой! Ты с Шурочкой встречался?

- Нет еще, боюсь…

- Давай это сделаю я.

- Ценю твою поддержку, Саша, но полагаю, этот шаг надо все-таки сделать мне…

…После ухода Кости Шурочка кинулась лицом в подушку и заревела в голос, с завываниями и причитаниями, как старая русская баба, потерявшая в одночасье сразу всю семью…

Потом она тяжело встала, пошла в ванную и долго смывала перед зеркалом следы своей бабьей слабости. Кремом разгладила морщинки, запудрила красноту щек и темные круги под глазами. Наконец, оглядев себя, взяла телефонную трубку…

Вечерело. Черная "Волга" неслась по Ленинградскому проспекту… За рулем сидела Романова в отлично сшитом генеральском мундире. Сидевший рядом с ней Олег был одет с иголочки, белоснежный накрахмаленный воротник рубашки чистый хлопок и никакой синтетики украшала артистическая бабочка. Красив был Олег, хотя что-то, видела Шурочка, в лице у него изменилось: жесткое стало, жалко, что грубеть уже начало…

Проехали мост у метро "Войковская"…

Олег все подшучивал над матерью: чего это она так вырядилась-то? Ведь в аэропорту, едва их увидят вместе, Бог знает что подумают!

- Могу же я в кои-то веки во всем своем генеральском блеске рядом с красавцем сыном постоять… погордиться…

Как ни вслушивался Олег в интонации ее голоса, ничего не мог уловить такого, что выдало бы ее… Нет, она действительно ничего не знала… Значит, хватило этим старым засранцам понимания, что не надо убивать пожилую женщину, своего же товарища… Ладно, пройдет время, все утрясется, успокоится, и она узнает, но не так, как эти хотели, а как доложат по команде: погиб, мол, ваш старший сын, Александра Ивановна, при исполнении. А что? Кругом войны, Чечня еще эта… каждый день люди гибнут. И ни у кого постоянные смерти не вызывают ощущения жуткой трагедии. Хорошо, что это понимают и в президентском окружении и не сильно заостряют внимание… И вообще все удачно получилось: и письмо Калины, где он пообещал в случае неверного решения судьбы Олега опубликовать в западной печати те самые фамилии и номера счетов, которые так долго и напрасно искал… нашел этот прямолинейный дурак и дубина… Олег почему-то не хотел даже про себя называть имя Кирилла. Из суеверия, что ли… Да… И эта командировка, которую немедленно подкинул Олегу его дружок-приятель, начальник президентской охраны. Словом, удачно все…

- Ма, ты куда несешься как угорелая? хмыкнул Олег. У нас с тобой еще времени до черта! Успеем.

- Я тоже всегда так думала, Алька, что времени у нас у всех много… А оно укатилось, сынок, неизвестно куда, и, как говорится, дай-то Бог, успеть бы в самом деле попрощаться…

- Не понял, ма! нахмурился Олег. Какое прощание? Ну-ка посмотри на меня!

Машина влетела на мост через Химкинское водохранилище. Дома справа и слева кончились, впереди только фермы моста и перила ограждения.

- Гляди! повернула Шура совершенно спокойное лицо к сыну и резко крутанула руль вправо.

"Волга", взвизгнув, подпрыгнула на бортике, вышибла напрочь в далекую сверху воду обломки металлического ограждения и на миг замерла. Олег с разбитой о переднее стекло головой уткнулся в крышку бардачка…

Есть такое действие: контрольный выстрел. Им постоянно пользуются наемные убийцы, чтобы быть полностью уверенными, что заказ выполнен в соответствии с договором…

- Прости, сын, тихо сказала сама себе Александра Ивановна Романова, генерал-майор милиции, я вынуждена…

И она плавно, как в тире, вдавила педаль газа. "Волга", стремительно взревев мотором, ринулась в бездну.

Ранним утром позвонил Костя, но ничего нового сообщить не собирался: все уже и так все знали.

- Я вижу, друг, учитель, что у тебя бессонница стала нормой.

- Можно подумать, что ты беззаботно храпел всю ночь…

- Не храпел… Тоже не спал, но ведь от этого не легче, Костя? Мои приезжают, не хотят больше жить одни… Просто не знаю, что делать.

- Придумаем. Грязнов спит? Или уже бдит в своей конторе?

- Побойся Бога, Костя, сегодня ж суббота всеобщий выходной. Я впервые отдыхаю в субботу, это ж такое счастье.

- Хватит отдыхать, скажи Грязнову, что я сейчас заеду, пусть заводит свою… "ауди", да?

- Это зачем?

- Приеду скажу.

Грязнов был смурной после вчерашнего происшествия. Они с Турецким, уже не сдерживая себя, основательно надрались и ни о чем не говорили.

- Чего надо? хмуро спросил он.

- Не знаю, какие-то Костины фантазии.

- А-а-а…

В руках у Меркулова были четыре пышные белые хризантемы. Сели без слов в машину Славы и поехали. Словно повторили последний путь их славной подруги…

Перед мостом Слава остановил машину, съехал на обочину, и на сам мост пошли пешком. Добрались до того места, где была вырвана из ограждения внушительная часть, а сейчас прогал временно затянули проволокой. Костя помолчал и положил рядом с ограждением свои хризантемы. Достал из кармана плоскую фляжку с коньяком, сорвал и бросил в воду золотистую пробку и, закинув голову, сделал глоток. Передал Грязнову. Славка отпил немного и протянул Турецкому. Саша просто вылил все оставшееся в горло и сунул фляжку в карман кожаной куртки.

Мимо бесконечным потоком двигались машины. Некоторые, увидев разрыв в ограждении, троих мужчин и хризантемы на бетоне, притормаживали, а один водитель даже дал протяжный гудок.

Костя кивал, словно китайский болванчик.

- А может, она просто не справилась с управлением? предположил Турецкий.Может, занесло, вон грязь-то, ошиблась маленько, а тут и… Он не закончил.

- Мать-начальница никогда не ошибалась, сказал Грязнов. Она подолгу сомневалась, базарила, гоняла всех кого можно, но… не ошибалась.

Не так уж, кажется, и давно покинул Константин Дмитриевич Меркулов это здание на Большой Дмитровке. Думалось, навсегда. И вот он снова входил в свой необъятный кабинет с массивным письменным столом, внушительным сейфом и огромной картой не разделенного еще СССР, соседствующей на темноватых обоях с подробным планом Москвы. Все было привычным, знакомым, но в то же время как бы чужим так, вероятно, чувствует себя человек, вернувшийся домой после долгой отлучки. Меркулов не успел даже освоиться, как открылась дверь и секретарша Валерия Петровна сообщила:

- К вам корреспондент газеты "Новая Россия". Хочет поговорить с вами о деле профессора Осмоловского.

- Только корреспондентов мне сейчас и не хватало! буркнул Меркулов. Пусть обратится в Мосгорпрокуратуру, они ведут следствие по этому делу.

Но Валерия Петровна продолжала стоять в дверях, на лице ее была легкая и словно бы ироническая улыбка.

- В чем дело? спросил Меркулов.

- Я подумала, что вы, может быть, все-таки захотите его увидеть.

- Не захочу! отрезал Меркулов. По правде сказать, есть только один, человек, которого я сейчас хотел бы видеть.

- Может, это как раз он и есть? спросила секретарша. Его фамилия Турецкий.

- Сашка?! радостно ахнул Меркулов. Конечно, зовите!

Но обозреватель газеты "Новая Россия" Александр Борисович Турецкий, не дожидаясь особого приглашения, уже вошел в кабинет. Это был бывший старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре России, старый друг, ученик и многолетний сотрудник Меркулова, уволившийся из Генпрокуратуры одновременно с Меркуловым и по тем же причинам. И он действительно был тем самым единственным человеком, которого Меркулов хотел бы сейчас видеть.

Они молча обнялись и некоторое время стояли рядом, оглядывая друг друга и охлопывая по плечам и спине.

Наконец Турецкий протянул руку ладонью вверх и попросил:

- Ключик, Константин Дмитриевич! От твоего сейфика.

- Никаких дел сегодня! возразил Меркулов. Я еще в свое кресло-то даже не садился.

- А никаких дел и не будет, пообещал Турецкий. Кроме одного неотложного.

Он извлек из меркуловского сейфа два пыльных стакана, протер их газетой, потом плотней прикрыл дверь кабинета и достал из кармана своей куртки фляжку "Смирновской":

- Это неотложное дело?

- Неотложное, согласился Меркулов. А теперь пойдем погуляем, предложил Меркулов, когда они без закуски, по-студенчески, приговорили содержимое фляжки.

- Пыльно на улице, лучше здесь посидим, попытался возразить Турецкий.

- Не так уж и пыльно. В скверике посидим. Весна. Часто ты смотришь на весну просто так не из кабинета? Вот и посмотришь.

Он сделал глазами знак: не спорь. Зачем-то взял со стола картонную папку с завязками и открыл дверь, выпуская Турецкого из кабинета.

Когда они расположились на скамейке Страстного бульвара, Меркулов начал разговор не сразу.

- Полезно все-таки иногда на некоторое время отойти от всех дел и взглянуть окрест таким вот широким, общим взглядом. Согласен?

- Не знаю. Ни разу у меня такой возможности не было. Разве что в отпуске.

- Неужели и сейчас не хватает времени? удивился Меркулов.

- Журналист как волк, его ноги кормят. Особенно если занимаешься уголовной хроникой.

- Ну и как ты себя чувствуешь в роли представителя "четвертой власти", то бишь прессы?

- Да так же, как и ты, наверное, чувствовал себя в роли юного пенсионера.

- А все-таки? - спросил Меркулов.

- Как форвард, которого тренер по собственному сволочизму отправил на скамью запасных. Не слишком приятное ощущение, признался Турецкий. А ты себя чувствовал разве не так?

- Примерно так же, кивнул Меркулов. И честно тебе скажу: сначала злоба душила. А сейчас говорю: спасибо. Было время о многом подумать. Как я понял, о деле профессора Осмоловского ты слышал?

- Еще бы!

- А теперь я буду говорить, а ты слушай и не перебивай. Вопросы задавать можешь. Итак, в 18.00 к профессору вошел какой-то посетитель и одновременно лаборантка ушла домой: она работает до шести.

- Откуда это известно? Что лаборантка ушла в шесть?

- Рассказала оперативникам ее подруга. Они встретились у выхода из НИИ. Значит, посетитель знал, что лаборантка его видела и может опознать. Вопрос первый: почему он не убил ее одновременно с профессором?

- Каким образом? спросил Турецкий. Значит, сначала нужно было убить ее, а потом идти к профессору? Не получается.

- Согласен, кивнул Меркулов. В 19.20 труп профессора обнаруживает уборщица и вызывает милицию. В 21.20 эта новость проходит по первому каналу телевидения. Вопрос второй: почему за это время убийца или убийцы не нашли лаборантку и не заставили ее замолчать?

- Может, не знали, где она живет? предположил Турецкий.

- Узнать не проблема. Ее просто не было дома, она была у той самой подруги… Ты хочешь о чем-то спросить?

- Да. Не по теме. Почему это дело тебя так заинтересовало?

- Потому что одновременно с приказом о моем назначении я получил указание генерального прокурора взять дело профессора Осмоловского под свой личный контроль.

- Приказ о твоем назначении был подписан только вчера. Откуда ты знаешь подробности этого дела? Твоя секретарша Валерия Петровна сказала, что ты в своем кабинете и дня не сидел.

- В кабинете я еще насижусь. Меркулов усмехнулся. А откуда узнал? Заехал в Мосгорпрокуратуру и поговорил со следователем, который ведет это дело. Молодой парень. Косенков его фамилия. По-моему, дельный. Ну, и с начальником второго отдела МУРа Володей Яковлевым тоже поговорил. Помнишь его?

- Еще бы нет, сколько вместе работали!

- Вот от них-то я все и знаю. А теперь слушай очень внимательно. Как только сообщение об убийстве Осмоловского прозвучало во "Времени", на "02" поступил звонок. Из квартиры подруги лаборантки. Надя, так звали лаборантку, сказала, что видела убийцу и сможет его узнать. Информацию передали по принадлежности, а ей сказали, что сейчас за нею приедут. Все это зафиксировано. Оперативники из МУРа приехали через сорок четыре минуты. Надя уже была убита.

- Уверен, что убита? спросил Турецкий.

- Да. Минут за двадцать до появления оперативников в квартиру позвонили по телефону, и сказали Наде, чтобы она выходила, да поскорей. Они расцеловались с подругой, и Надя вышла.

- Почему подруга не пошла ее проводить?

- Она была почти раздета, в халатике. Да и нужды очевидной не видела.

- Кому в городском управлении передали информацию, поступившую по "02"?

- Ответственному дежурному. И он сразу выслал бригаду.

- Сразу! съязвил Турецкий.

- Ну, пока всех нашли…

- Пока завелись, пока заправились. Знаю все эти дела. Я о другом. Кто мог сообщить преступникам адрес и телефон подруги лаборантки?

- Вот это и есть главный вопрос, сказал Меркулов.

- Вот гнусь! вырвалось у Турецкого. Знал бы своими руками задушил бы гада!

- Гада? с иронией переспросил Меркулов. Ты уверен, что он один? Тут не одиночкой пахнет. Сколько заказных убийств раскрыто? Раз-два, и обчелся. Исчезают документы, погибают свидетели, пропадают вещдоки… И смотри, как все сделано! Всего за четверть часа! А нужно же и машину найти, и на нужный адрес приехать, и все подготовить. Тут профессионалы, и какие! Но для нас в этом деле главное даже не это.

- А что?

- Утечка информации. Если во многих других делах мы могли об этом только догадываться, то здесь она совершенно очевидна. Ну, что ты об этом скажешь?

- Во-первых, соглашусь с тобой, что весна прекрасное время года. Иначе нам сейчас пришлось бы разговаривать на морозе. Неужели твой кабинет на прослушке?

- Абсолютной уверенности нет. Но и возможности этого исключать не могу. Если помнишь, даже в кабинете генерального прокурора нашли "жучок". А то, что происходит в кабинете зама генерального по следствию, кое для кого может представлять не меньший интерес. Если не больший потому что касается вполне конкретных дел, объяснил Меркулов и заключил: В общем, дело профессора Осмоловского будешь вести ты.

- Я?! изумился Турецкий. В качестве обозревателя "Новой России"?!

- А кто тебе сказал, что ты обозреватель "Новой России"?

- А кто же я?

Меркулов молча протянул ему картонную папку. Турецкий развязал тесемки. В папке лежал приказ о назначении Турецкого А. Б. старшим следователем по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации. Приказ был подписан самим генеральным прокурором и помечен вчерашним числом.

- Ну, Костя, ты даешь!… В голосе Турецкого прозвучала растерянность. Хоть бы для приличия спросил меня, хочу ли я снова стать "важняком!"

- Не хочешь? спросил Меркулов. Можешь отказаться. Сидеть на скамейке запасных оно, конечно, спокойнее…

- Ты же прекрасно знаешь, что не откажусь.

- Поэтому я и не стал тебя спрашивать, сказал Меркулов. Кстати, в тот же вечер мне домой позвонил академик Козловский. Когда узнал из программы "Время" о смерти Осмоловского.

- Тебе? удивился Турецкий. Откуда он тебя знает?

- Когда-то давно он консультировал меня по одному делу, связанному с радиоактивными изотопами. А потом случайно встретились в санатории. И можно даже сказать подружились. Колоритнейшая фигура! Так вот, он рассказал, что в тот день какой-то мужчина звонил ему и спрашивал, не возьмется ли академик определить состав какого-то вещества, причем не разрушая ампулы. Козловский сказал ему, что есть только один человек, который может попытаться это сделать. И дал координаты Осмоловского.

- Что за вещество? спросил Турецкий.

- Ничего не известно. Но с Козловским поговорить тебе стоит. Они не больно-то, как знаю, были дружны, но вдруг всплывет какая-нибудь деталь: голос, манера говорить и все такое. Ну, и в институте Осмоловского нужно все прошерстить. Главное узнать, что это за анализ, из-за которого идут на такое убийство. Кабинет Осмоловского опечатан, так что работай спокойно. И никому никакой информации.

Турецкий покачал головой:

- Какое же это все-таки паскудство! Работать и знать, что кто-то из своих тебя продает!

- Паскудство не знать, поправил Меркулов. Когда знаешь, можно хоть как-то подстраховаться. Кстати, кто бы ни проявил интереса к этому делу, хотя бы случайного, на заметку. И сразу звонок мне. Дело Осмоловского дает нам шанс выйти на эту сволочь. Или на этих сволочей, поправился Меркулов, так что держи меня в курсе всех подробностей.

Он грузно поднялся со скамейки.

- Не молодеешь ты, Костя, с грустью заметил Турецкий.

- Да и ты, Александр Борисович, из мальчукового возраста выползаешь.

- Обижаешь!

- Да? А вон смотри, какая блондинка пошла, пятый номер бюста, а ты? Хоть бы глазом повел! Это и есть, Саша, зрелость. Дома как?

- Все в ажуре. И чем дальше, тем лучше.

- Рад за тебя. И это тоже знак зрелости. Но это грустный знак. Потому что чем дороже тебе человек, тем труднее его потерять.

- С какой это стати я должен терять Ирину? не понял Турецкий.

- Боюсь, что не ты потеряешь Ирину, а скорее она тебя. Оставим. Эти издержки входят в нашу профессию…

Турецкий допил кофе и открыл папку, переданную ему Меркуловым.

В папке лежали оперативные донесения, в большинстве своем от имени и за подписью Грязнова. В виде исключения Меркулов поручил "Глории" внедрить своих людей в студенческую среду. Из этих донесений Турецкому стало ясно, что среди студентов Университета имени Патриса Лумумбы есть богатые люди, в общежитии процветает проституция, хорошо налажена поставка русских девушек в публичные дома Востока и Европы и обнаружен героиновый след…

Зазвонил телефон.

- Слушаю.

- Здорово! раздался в трубке голос Славы Грязнова. Чего не едешь?

- Изучаю твои сочинения.

- Ну и как?

- Наловчился, однако.

- А ты думал!

- Главное имена, фамилии в полном порядке. А также национальность. В скобочках. Нигериец, алжирец, вьетнамец… И вдруг гляжу, затесался какой-то сянганец. Из какой он страны, Слава?

- Должно быть, из Сянганя, коли сянганец…

- Продолжай и дальше в том же духе.

- Нет, что ли, таких, сянганцев? Показалось, что Грязнов слегка обиделся.

- Почему же? Есть.

- Ну, значит, и порядок!

- Для неграмотных объясняю: Сянган древнее китайское название Гонконга. Население более семи миллионов. Девяносто восемь процентов китайцы. Так что твой сянганец наверняка чистокровный китаец.

- Во гад! рассмеялся Грязнов. То-то, смотрю, не похож он на сянганца! Понимаешь, Саня, все дела переносятся на ночь.

- Не привыкать.

- Расследуем-то дело мы, так уж получилось. Но теперь, оказывается, подключены работники ФСБ, МВД и даже спецназ.

- Облава?

- Она самая. Извини, что рано тебя потревожил.

- Ничего. А чем ты недоволен?

- Да по-тихому надо было делать. А теперь что? Спугнем!

…Спросите любого москвича, живущего в районе Университета имени Патриса Лумумбы, что за народ там учится, он или с отвращением сплюнет, или загнет такое, что ни одна газета не напечатает. Учатся в университете молодые люди из африканских и азиатских стран различного цвета кожи, но москвичи называют их всех скопом "черными". Если припомнить наше давнее-давнее время благородного порыва просветить все отсталые народы, но на свой, советский лад, то можно ясно увидеть, с каким восторгом и любовью встречали русские люди чернокожих, темноглазых, таких необыкновенных юношей и девушек. Сколько было цветов, улыбок, искреннего удивления и доброго отношения! Все были уверены в том, что эти юноши и девушки вырвались наконец-то из ада, где их били палками белые работорговцы, или же в лучшем случае прибыли из тропиков, где их насмерть закусывали мухи цеце. Да и что взять-то было с москвичей, если единственной книгой, дающей представление о жизни негров, был роман "Хижина дяди Тома"? И еще долгие годы москвичи с какой-то непонятной жалостью относились к студентам университета, хотя уже появились тревожные симптомы, которые со временем перешли в настоящую трагедию. За нейлоновые трусики, кофточки и колготки симпатичные негры трепали наших девушек как хотели, устраивали пьянки с дикими песнями и плясками, покуривали "травку" дело немыслимое в те времена и потихоньку приторговывали заграничным тряпьем. Их бы за шкирку: ведь учиться приехали! Ан не тут-то было. "Ну и что? сказали добрые дяди соответствующих ведомств. А в наших общагах лучше? Молодо-зелено. Перемелется". Но вот появился и первый труп: выбросилась из окна девушка. "По пьянке", решили одни. "Так ей, суке, и надо", сказали другие. Третьи задумались, но промолчали. Зато не промолчали местные парни. Они собрались возле стен Донского монастыря, посоветовались и вечерком устроили хороший погромчик в общаге университета. Районная больница быстренько наполнилась увечными, насмерть испуганными черными молодыми людьми. И на этом дело не закончилось. Две недели подряд парни метелили каждого встречного-поперечного черного. Девушек, надо особо отметить, пальцем не тронули. Прекрасно сработала и наша славная милиция. Понагнали их, ментов, в количестве, превышающем, пожалуй, охрану всенародно избранного, а негров метелят и метелят. "Вы что же, такие-разэдакие, мать вашу в гробину?! орали и топали ногами в кабинетах милицейские генералы и полковники. Где преступники?!" Ответственные за поимку, видавшие виды майоры и капитаны, отводили глаза в сторону, невнятно оправдываясь: "Их разве поймаешь? Известное дело, молодежь". Приказ немедленно задерживать любого правонарушителя был, его зачитывали на каждом разводе, но его как бы и не было вовсе, а существовало мнение, тайное и справедливое: "За что брать-то?"

И лишь когда запахло международным скандалом, менты, как говорится, в один секунд похватали вожаков из местных, постращали и отпустили с миром. Низкий поклон тебе, родная милиция! Если бы, разумеется, не всегда, но в особых случаях ты поступала подобным образом, наверняка не плевались бы жители района, а теперь и все москвичи при одном лишь упоминании об Университете дружбы народов…

Примерно так размышлял Александр Турецкий, проезжая по ночным улицам Москвы.

Недалеко от общежития, метрах в пятидесяти, его машину тормознули два спецназовца, и, пока проверяли документы, пока внимательно сличали внешность Турецкого с фотографией на документе, в общежитии, прежде темном и мрачном, на всех этажах стали вспыхивать окна. Операция началась.

Выйдя из машины, Турецкий наметанным глазом приметил фигуры людей, стоявших под деревьями по периметру общежития, спецмашины, несколько "Волг". Александр вошел в здание.

Двери большинства комнат были выбиты, а в самих комнатах уже велась работа. Действовали профессионально и аккуратно. Двое обыскивали одежду, тумбочки, постели, третий перекрывал выход. Обитатели жилищ понуро сидели посреди комнаты.

Выскочила в коридор полураздетая девица, то ли пьяная, то ли наколотая, пронзительно завизжала.

- Закрой пасть, шалава, спокойно посоветовал густой мужской голос.

- Да? спросила девка. Ты бы платье подал даме. И манто.

Но визжать перестала, покачивая бедрами, направилась в комнату, по пути кокетливо подмигнув одному из сотрудников. Лиц женского пола было немного, не больше десятка, контингент известный проститутки среднего пошиба, и с ними не церемонились. Быстренько заставили одеться, обуться, чуть ли не строем вывели на улицу в "рафик" и в ближайшее отделение.

Перебросившись несколькими фразами со знакомыми сотрудниками, Турецкий узнал, что операция удалась, судя даже по первым вещдокам: "гера", кокаин, экстези, "травка" все есть и в количестве, достаточном для возбуждения уголовных дел.

- Для возбуждения и порции за глаза хватит, усмехнулся Турецкий.

- Я имею в виду крупного дела. Чтобы послы не вякали, нашелся знакомый.

Парни из ФСБ, безошибочно определяя жертвы, уединялись с ними и в лоб задавали такие вопросики, сдобренные четкими фотографиями, что студентики, и так-то порядком обалдевшие, обалдевали совершенно.

- Раскалываются? спросил Турецкий у одного из парней.

- А куда им деваться? откликнулся сотрудник и подмигнул негру: Правда ведь, господин Тиббс?

- Правда, правда, торопливо ответил студент.

- Господин Тиббс хорошо знает, что чистосердечное признание… ну и так далее. О'кей?

- О'кей! О'кей!

Но далеко не все были такими, как господин Тиббс. Некоторые требовали представителей своих посольств, возмущались, быть может, и справедливо, другие же начисто забыли русский язык, а третьи вообще молчали. Одного такого молчуна Турецкий и встретил у Славы Грязнова в комнате на третьем этаже.

С первого взгляда на чернокожего студента Турецкий определил, что крепкий орешек достался Грязнову. Широкоплечий, с могучей шеей борца, большими ладонями, сжатыми в кулаки, бесстрастно равнодушными глазами, парень вызывал особого рода уважение, хорошо знакомое работникам спецслужб.

- Тот самый. Ходок по нашим девкам, сказал Грязнов. Молчит, как Зоя Космодемьянская! Себя не узнает, кивнул на фотографии, лежавшие на столе, "друзей" тоже. Доллары свои, кровно заработанные, в форточку выбросил, Слава тряхнул пачкой "зеленых". Долго молчать будешь, чурка с глазами?!

- Ты бы полегче, Слава, улыбнулся Турецкий. Все-таки гражданин дружественного нам государства. Студент.

- Не знаю. Ты вот знаешь, а я не знаю. Передо мной торговец наркотиками, нашими бабами и личность, носящая оружие без разрешения! указал Слава на целлофановый пакет.

- "Макаров"?

- Вальтер.

- Наркотиков много?

- Навалом.

- Имя?! грохнув кулаком по столу, рявкнул Турецкий.

Парень вздрогнул, метнул на Александра волчий взгляд, оскалил крепкие белые зубы, однако промолчал.

- Услышал! удовлетворенно произнес Грязнов. А я думал, он не только дара речи лишился, но еще и оглох.

- Он не студент, Слава, ты прав.

- А я о чем?

- Действуй!

- Слушай, Али. Слушай и запоминай. Я с тобой разговаривал по-хорошему, как отец родной. Ты не понял. А теперь я тебя, Али, шлепну. Вставай.

Тон Грязнова был столь внушителен, что даже Турецкому стало не по себе, не говоря уж об Али. По его лицу пробежала судорога, глаза забегали, на мгновение останавливаясь то на Грязнове, то на Турецком, то на спокойных, неподвижных фигурах двух сотрудников, стоявших неподалеку.

- Не имеете права! выкрикнул Али.

- Заговорил, удовлетворенно хмыкнул Грязнов. Имею. У нас, в России, это называется "при попытке к бегству". Можно и по-другому: "вооруженное сопротивление". Грязнов похлопал по пакету, в котором лежал вальтер. Думай, Али. Но быстро.

Подождав немного, Слава кивнул сотрудникам, и один из них, ласково улыбаясь, проговорил:

- Пошли, приятель.

Али вдруг заговорил на своем языке.

- По-русски, Али, по-русски! перебил Грязнов.

- Да-да! Рюски, рюски…

- И без акцента, нажимая кнопку портативного магнитофона, сказал Грязнов.

В это время на пороге выросли парни из ФСБ.

- Кончай, Грязнов. Время.

- Пять минут. Пленка будет ваша, ответил Слава.

Али, словно почуяв спасение, рванулся к двери, но тут же и рухнул, споткнувшись о подставленную ногу.

- Живой? усмехнулся один из фээсбэшников. Чего это он?

Турецкий вышел из комнаты, знаком пригласив парней следовать за собой, представился и коротко объяснил, что за птица этот Али.

- Ясно. Мы вас не видели, Александр Борисович, сразу поняли парни. Ждем в машине.

В коридоре возле комнат деловито работали ловкие мужчины: поправляли косяки, вставляли замки одним словом, наводили порядок, чтоб было, как раньше, и чтобы представители посольств и дотошная пресса не кричали на весь мир о варварстве спецслужб.

Передавая наркотики, пистолет и пленку и показывая на Али, сидевшего в наручниках в машине, Грязнов сказал старшему группы:

- Моя воля, шлепнул бы. Много горя принес, погань. Ты уж проследи, Николаич. Рванет за бугор, не прощу…

- Не рви душу, Грязнов, подмигнул Николаич. Прослежу. Понял?

- Вот и все, провожая красные огоньки отъезжающей машины, проговорил Слава. Двадцать минут плюс полгода… Прав у меня маловато, Саня. Выследил, взял и отдал. Ты бы чирикнул где-нибудь в высших сферах о моих правах.

- Обойдешься. С твоими методами и меня притянут в высшие сферы, грубовато откликнулся Турецкий. Не переживай. Не уйдет за кордон Али.

- А коли и уйдет, недолго протянет, усмехнулся Грязнов.

Что- то заставляло их бежать, хотя крики больше не повторялись.

Во дворе дома стоял деревянный стол в окружении шести пней одинаковой высоты. Огромная собака непонятной породы буквально надрывалась на цепи.

Массивную дубовую дверь вышибать им, слава Богу, не пришлось. На настойчивый стук в калитку наконец отреагировали, и она распахнулась. На пороге стоял крепкий молодой парень с волосатой грудью.

- В чем дело? спросил парень, застегивая на "молнию" мастерку "Рибок". Он говорил с неопределенно-южным акцентом.

- Это мы хотели узнать, нервно отреагировал Трофимов и сунул руку в карман. Что это за крики? Он продемонстрировал свое удостоверение.

- Какие крики? Мы люди спокойные, голоса не повышаем. Пожалуйста, парень посторонился, пропуская сыщиков в дом.

"Дом этот стоило бы посмотреть в любом случае, подумал про себя Турецкий. Давненько не приходилось бывать в таких хоромах. Очевидно, камин тут топят красным деревом".

- В прежние времена, вздохнул Трофимов, была замечательная статья о нетрудовых доходах. Он попытался перейти в следующую комнату.

- Минуточку, минуточку, парень встал у него на пути. Я готов предложить вам по рюмке коньяка, но не следует так злоупотреблять гостеприимством. Разве есть какие-нибудь санкции на обыск?

- А разве они кому-то нужны? возразил Грязнов, не отказываясь, однако, от коньяка, бутылку которого парень успел достать из бара.

Когда бар открылся, в нем вспыхнули разноцветные огоньки и заиграла музыка "туш", потом марш Мендельсона. Когда закрылся музыка пискнула и смолкла.

- Я хоть сейчас могу выписать постановление на арест, если потребуется, предложил Турецкий и тоже показал свою корочку: Генеральная прокуратура.

- Тогда не теряйте времени, сказал хозяин. Ни хрена не надо мне тут выписывать, а быстренько ищите чего нужно и проваливайте.

В какую- то минуту Турецкому показалось, что парень сейчас бросится на него.

- Кто здесь у тебя кричал? Где эта женщина?

Парень пожал плечами. Потом закинул в рот сразу три жвачки "Орбит". Естественно, без сахара.

- Показывай дом, прикрикнул Трофимов. Кто еще здесь есть?

- Мой старший брат.

- Как это трогательно, когда взрослые братья живут вместе! умилился Трофимов, наступая на парня. Что он делает, твой брательник?

- Смотрит видак.

- Где?

- Наверху, в южной комнате.

Трофимов посмотрел на Турецкого. Действительно, крики раздавались с южной стороны. Турецкий молчал, явно предоставляя действовать Трофимову.

- Почему он не спустился открыть?

- Послушайте, не надо наглеть, возмутился парень, даже слегка притопнув ногой. В конце концов, вы вторгаетесь в частную жизнь!

- Ах ты сопляк! взревел Трофимов, хватая его за грудки. Американского кино насмотрелся?! Мастерка треснула. Может, тебе еще зачитать твои права? А адвоката вызвать не желаешь?! Живо отвечай старшим: почему твой родственничек не спустился на стук?! Неожиданно для своей комплекции майор встряхнул его с такой силой, что следующие слова вылетели из парня сами собой:

- Он глухой.

- Глухой? Ты что, издеваешься надо мной, щенок?!

- Глухой.

- И немой? предположил Грязнов, зевая.

- Нет, только глухой, упорствовал парень.

- Проводи нас к нему, живо!

Грязнов остался на всякий случай внизу, а остальные поднялись в южную комнату.

На широком продавленном диване валялся небритый человек, который с явным удовольствием смотрел по видео откровенную порнуху на огромном экране, вмонтированном в книжную стенку недалеко от камина. На экране три негра насиловали толстую белую женщину. Та истошно вопила.

Трофимов сплюнул с досады. Действительно, с улицы эти крики можно было принять за чистую монету.

Парень откровенно злорадствовал. А мужчина, лежащий на диване, даже не обернулся в сторону вошедших. Он ожесточенно скреб свою щетину и время от времени прокручивал назад особо понравившиеся места. Эти двое действительно были похожи друг на друга.

- Предъяви документы. Чем занимаетесь?

- Торгуем, конечно, пожал плечами парень, протягивая паспорт. Чем сейчас честные люди могут деньги зарабатывать? Торгуем всем, что под руку попадается.

- Или что плохо лежит? Оптом и в розницу? рявкнул Трофимов.

- Ни Боже мой, смиренно ответил парень.

Где- то зазвонил телефон.

И тут Турецкий краем глаза уловил, как совсем чуть-чуть, еле заметно, вздрогнул мужчина на диване. Так, так, глухой?

Мягким, кошачьим движением парень извлек из кармана радиотелефон.

- Да-да, сказал он в трубку. Сегодня привезу, обязательно. Общий привет. Должок за мной, объяснил он Трофимову, спрятав трубку обратно в карман. Приятель напоминает. Ну так что, будете наш гарем дальше осматривать?

- А то как же. И заткнись, твой номер пятнадцатый. Трофимов уже побывал в двух других комнатах. После чего заглянул в погреб. Так, а что на чердаке?

Парень замялся. Тогда Трофимов, ни секунды не размышляя, живо полез наверх. Парень явно занервничал и сделал движение вслед.

- Муля, не нервируй меня, попросил поднявшийся наверх Грязнов, придерживая его за руку. Дядя сам, без тебя, все что надо найдет.

- Если бы дядя смог наконец объяснить, что он ищет, я бы с удовольствием помог.

Сверху раздался какой-то шум и проклятия.

- Твою мать! Трофимов спустился с чердака. В краску влез.

- Я же хотел предупредить, ехидно объяснил парень.

- Извиняться не будем, фраер, не рассчитывай, буркнул Трофимов. Еще подловлю тебя на чем-нибудь, загремишь как пить дать. А я подловлю, с удовольствием пообещал он и коротко хохотнул. Всенепременно подловлю.

- Кажется, Скотленд-Ярд чем-то недоволен? Счастливого пути. Парень с грохотом захлопнул за ними дверь.

- Пока что никуда не едем, придержал Турецкий за куртку раздраженного Трофимова, зашагавшего было к машине. Отгоните машину, чтобы не было видно. И посидим здесь, подождем, история еще не закончилась.

- В засаду, натурально, одобрил, зевая, Грязнов.

Но сначала пришлось сделать ложный отъезд и припарковать джип подальше.

Засаду устроили в соседнем особняке, слегка напугав хозяев, пожилую супружескую пару, своими документами. Вернее, испугался только хозяин невысокий мужчина с живым нервным лицом и седой шевелюрой. Его жена, энергичная дама в шортах, неодобрительно покачала головой и ушла готовить обед.

Дремлющий Грязнов вел наблюдение через занавеску кухонного окна.

В течение трех часов из краснокирпичной дачи никто не выходил. Трофимов с самого начала был изрядно раздражен и считал все это глупостью.

- Александр Борисович, может быть, вы все же объясните эту нашу безумную затею?

- Охотно. Вы видите, возле дачи стоит "БМВ"? Его номер я видел еще на похоронах Малахова. Этого достаточно? усмехнулся Турецкий.

Трофимов поперхнулся.

- Черт возьми! Я всегда говорил, что тут, в нашем болоте, нужен свежий глаз. Сам черт ногу сломит. Будем ждать, конечно, какой разговор! Но я же могу вызвать людей.

- Я думаю, не стоит. Ведь не исключено, что я действительно ткнул пальцем в небо.

Хозяин их убежища на вопрос, что он знает о своих молодых соседях, ответить не смог. Он сказал, что редко бывает не только на своей даче, но и вообще в самом городе, в основном разъезжая по гастролям.

Трофимов, что-то припоминая, пригляделся к нему повнимательней:

- Кажется, вы дирижировали в филармонии?

Хозяин демонстративно помахал руками, в которых были нож и вилка.

- А она вторая скрипка оркестра, он кивнул в сторону хлопотавшей жены. И, понизив голос, добавил: Изумительная женщина с одним-единственным недостатком: даже во сне видит эти чертовы сериалы.

- Круз в таких случаях действует совсем не так, неуважительно глядя на сыщиков, покачала головой вторая скрипка. Вот когда они с Перлом последний раз устроили ловушку для Елены…

- Дорогая, это же серьезные люди, взмолился дирижер. Они не смотрят "Санта-Барбару" и тебя просто не поймут! А вы знаете, я ведь могу устроить вам наблюдательный пункт на воздухе. У нас тут имеется такая славненькая пристроечка… Пойдемте, прошу вас И он увел Грязнова.

Выход туда был из соседней комнаты, но маленькое кухонное окошко позволяло оставшимся видеть Грязнова, расположившегося в кресле-качалке. Пристроечка представляла собой сплошь заросшую плющом и виноградом и почти открытую сверху деревянную беседку, одним боком прилепленную к дому.

- Слава, что там сейчас видно? нетерпеливо спросил Турецкий, подходя к двери в соседнюю комнату и наблюдая оттуда за Грязновым.

- Они готовят шашлык в саду, после паузы отозвался Грязнов. Стоп! Появился новый персонаж. Этого раньше вроде бы не было. Похоже, мы таки не все помещения осмотрели.

В этот момент со стороны краснокирпичного дома раздался громкий собачий лай. Турецкий с Трофимовым, не сговариваясь, бросились к выходу.

- Слава, глянь, что там происходит?

Недовольный Слава выглянул. Злая собака на цепи разорялась на нахального соседского кота.

Плюнув с досады, Трофимов с Турецким вернулись в дом.

Спустя полчаса на кухню вошла хозяйка. Кинув на мужчин очередной презрительный взгляд, она сообщила:

- Господа сыщики, из дома напротив что-то выносят. Если, конечно, вас это интересует. Что-то эдакое большое и тяжелое. А у одного за плечом автомат. Круз Кастильо в таких случаях…

Турецкий с Трофимовым встали и, не слишком уже доверяя чему-либо, пошли посмотреть.

Возле соседнего дома завелся "БМВ" и подъехал поближе к двери. На ходу доставая пистолет, Турецкий переметнулся к беседке и, скрываемый ее стенками, короткими перебежками продвигался вперед. Трофимов делал то же самое с другой стороны беседки.

Грязнов безмятежно спал, слегка покачиваясь в кресле-качалке. Разбудить его незаметно для тех четверых, что возились у краснокирпичного дома, было невозможно.

"Только бы он не захрапел, подумал Турецкий. Ну, Слава, ну выручаешь, приятель, век не забуду, если, конечно, цел останусь".

Турецкий увидел, как двое мужчин, которых не было при осмотре, несли к машине большой сверток. У одного из мужчин на плече действительно висел автомат "узи". Братья стояли рядом и что-то тихо обсуждали. "Глухой" внимательно слушал младшего.

Позиция была идиотская, приходилось рисковать.

Турецкий с пистолетом в руке вышел из своего укрытия.

- Тебе же говорили, что старших обманывать не стоит, бросил он младшему брату. Всем руки за голову, лицом к стене. Ты, это относилось к двухметровому, брось оружие на землю.

Трофимов молча вышел с другой стороны и ткнул младшего стволом своего пистолета между лопаток. Тот попытался выбить пистолет, но получил удар в скулу и рухнул на землю, схватившись за лицо. Между пальцев выступила кровь.

Турецкий успел отметить про себя, что лихой Трофимов ударил своего противника вовсе не пистолетом, а левой рукой, той самой, где на пальце у него было массивное кольцо-печатка. Ну что же, неплохое оружие.

Двухметровый мужик в белой рубашке шевельнул плечом, сбрасывая автомат на землю, и вдруг, неуловимым движением перехватив его в воздухе, дал очередь.

Трофимов с Турецким рухнули на траву, ничуть, однако, не задетые. Приятели двухметрового, спрятавшись за машиной, открыли стрельбу.

Собака на цепи лаяла так, что можно было оглохнуть. Грязнов тем не менее продолжал спать.

Очередная пуля влепилась в дерево на пять сантиметров повыше виска Турецкого. Опля, однако.

Грязнов по-прежнему спал. С ума можно сойти!

Один из парней, беспрерывно стреляя с двух рук, переместился влево, а второй запрыгнул в машину и завел ее, она задом покатилась к крыльцу, где лежал большой мешок.

Турецкий стал стрелять по колесам и бензобаку, и пятая пуля угодила наконец в цель. Машина вдруг вспыхнула. Водитель стремглав выскочил, и вовремя, потому что почти сразу раздался взрыв, вместе с которым машина въехала в забор.

- Эй, парни! закричал Трофимов, перекрывая шум стрельбы. Не валяйте дурака, ну зачем это нужно?!

Фьюить- фьюить просвистело рядом.

Турецкий вынырнул из-за сосны и несколько раз подряд нажал на курок. Мимо.

- Вы, козлы, я начальник угро майор Трофимов! заорал Трофимов. Ложитесь на землю, обещаю забыть про тонну свинца, которую в нас выпустили! Давайте спокойно разберемся!

Фьюить- фьюить-фьюить.

- Слава, Слава, черт тебя возьми! закричал Турецкий Грязнову.

Грязнов пошевелился, но не проснулся.

"Глухой" спустил собаку с цепи, и она огромными прыжками понеслась на Турецкого. Лишь двумя выстрелами удалось ее остановить. Пес отдал Богу душу в прыжке и уже мертвым свалился на Турецкого.

А двухметровый детина, длинно выругавшись, снова дал веерную очередь из "узи". Раненный в плечо Трофимов отлетел в сторону.

И только теперь Грязнов наконец проснулся и, увидев эту войну прямо в десяти метрах перед собой, моментально выхватил "макаров" и, особенно не раздумывая, выстрелил четыре раза подряд. После этого делать было уже нечего. Наступила тишина.

Не может быть! Да нет, так и есть.

Турецкий вздохнул с облегчением. Ну Слава, ну, жук!

Трофимов, зажимая рукой окровавленное плечо и растерянно глядя то на распростертое тело, то на сонного и не очень трезвого Грязнова, просто отказывался верить своим глазам. Но все было именно так. Двое убиты, двое смылись.

Двухметровый лежал возле деревянного стола. Рядом с его вытянутой рукой валялся автомат.

Трофимов, скрипнув зубами, поднялся на колени, затем на ноги. Турецкий подошел помочь ему.

- Сволочь, морщась от боли, выдохнул Трофимов, снова опускаясь на землю.

- Жаль, процедил Турецкий. Теперь мы ничего не узнаем.

Глаза Трофимова заволокла белая пелена, и он потерял сознание. Шок, понял Турецкий. Он осмотрел его и убедился, что пулевое отверстие лишь одно. Пуля застряла в плече. Это было скверно.

Рыжий криминалист с ярко-фиолетовым галстуком на красной рубашке монотонно забубнил, время от времени щелкая фотоаппаратом в разных ракурсах. Его напарник записывал, приговаривая:

- Платье дорогое, черного цвета, разорвано во многих местах, нижнее белье отсутствует. Обуви тоже нет. Предположительно изнасилована… возможно, не один раз. На шее и груди множество синяков и свежих кровоподтеков. М-м… на внутренней стороне правого бедра свежая татуировка: большая буква "П" с завитушками. На груди, вокруг сосков, множество мелких ожогов, похоже, от сигареты. Мочка правого уха разорвана, очевидно, вследствие выдергивания сережки…

- Все, что ли? буркнул Грязнов.

- Остальное вскрытие покажет. Вскрытие пока что единственная область медицины, которая дает ответы на все вопросы. Ага, еще два касательных ранения, предположительно пулевых, на внешней стороне правого бедра… О черт, да они же свежие!

- Это что, во время нашей перестрелки? подал голос Трофимов.

Ему утвердительно кивнули.

- Фу-ты, ну-ты! воскликнул подошедший санитар "скорой помощи". Да это же сама Климова! Вэлла Климова.

- Новый геморрой на нашу голову, тихо, но так, чтобы все слышали, пробурчал рыжий эксперт-криминалист. Никто с этим не спорил.

Он осторожно снял скотч с женского рта и спрятал его в вакуумную упаковку. В эту секунду тело женщины дрогнуло, и она чуть слышно застонала.

- Жива! Жива эта стерва! заорал эксперт-криминалист, отскакивая. Фу, черт, давно так не пугался. Да разве ж можно так издеваться над людьми?!

- Переговоры прошли в теплой, дружеской обстановке, подвел итог Грязнов, засовывая пистолет в кобуру. Как сказал бы мой племянник Дениска полный отпад.

Из дачи, которая до этого служила им наблюдательным пунктом, вышла "вторая скрипка филармонического оркестра". В руках у нее были вата, бинт и перекись водорода.

- Слава, не пора ли нам посмотреть наконец, что в этом мешке? не обращая на нее внимания, спросил Турецкий, направляясь к крыльцу. Елки-палки, такое чувство, что здесь проводила учебные стрельбы хорошая рота солдат. Он шел практически по гильзам.

"Только что Славка угробил двоих, подумал Турецкий. И настроение у него замечательное. Выспался он, видите ли. С другой стороны, не угробил бы, очень может быть, что ничего такого сейчас я бы уже не думал".

- Что там в мешке? спросил Турецкий.

- Да откуда я знаю, пожал плечами Грязнов.

- Тогда почему бы тебе просто его не разрезать?

Предложение запоздало, потому что в этот момент Грязнов как раз открыл мешок. И отшатнулся.

Внутри лежало тело белокурой молодой женщины.

У Турецкого свело скулы.

На лице женщины застыла маска страданий. Ее руки и ноги были стянуты клейкой лентой. Рот залеплен.

- Должна признать, официальным голосом сказала дама, окидывая взглядом поле боя, что Круз Кастильо просто жалкий сопляк. "Скорая" и милиция уже едут, отрапортовала она, принявшись за рану Трофимова…

- Сделайте же что-нибудь! заорал на рыжего эксперта-криминалиста Турецкий, забыв, что тот не врач, а эксперт криминалистики.

Но тот не решался даже приблизиться. Очевидно, для него Вэлла Климова выглядела пострашнее иного трупа.

- Не моя специфика! отбивался криминалист. Не мой профиль! Я не судмедэксперт, а криминалист.

Выручила все та же соседка "вторая скрипка филармонического оркестра".

- Неплохо было бы убрать отсюда всех лишних, неприязненно глядя на нее, высказался рыжий эксперт-криминалист.

- Убери лучше свой идиотский галстук, посоветовал Турецкий.

Пока соседка промывала все ссадины и порезы, пока дезинфицировала два касательных ранения, Грязнов успел вернуть "скорую", увозившую Трофимова.

- В больнице обязательно охрану, предупредил Турецкий местного оперативника.

- Саня, ну ты их уже совсем за идиотов держишь, заступился Грязнов за коллег.

Он внимательно осмотрел руки женщины. Они были исцарапаны, ногти обломаны. Под ногтями черно.

- Действительно пыль. Видимо, оттуда, где ее держали.

- Попробуй найди, где держали! усмехнулся Турецкий. Эти, он кивнул на местную милицию, уже весь дом перерыли. Разве только в холодильнике она лежала?

Эксперты перевернули труп "глухого". У него из кармана выпал пульт с надписью "Сони". Грязнов уставился на него. Зачем нужно носить с собой пульт?

- Ч-черт, телевизор! Большой телевизор наверху! Грязнов с Турецким побежали в дом.

Огромный телевизор по-прежнему работал. Как ни пытались они найти лазейку, ничто не говорило о наличии тайного хода или чего-то другого в таком же роде.

Турецкий выключил телевизор. А Грязнов машинально повторил его движение, нажав кнопку пульта. Раздался щелчок, телевизор немного отъехал вглубь, затем опустился, открывая небольшой люк.

Этот ход вел в подвал, в который иначе попасть было невозможно. Пол в нем был гаревый. В углу стояло кресло с обрывками скотча на подлокотниках. Вот здесь и держали пленницу…

- Ужин-то остывает давно, укоризненно сказала подошедшая "вторая скрипка".

- Да-да, уж пожалуйста, извольте пожаловать, промямлил из-за ее плеча муж-дирижер.

Как любит говаривать мой шеф и куратор Костя Меркулов, "…трудовые будни Генеральной прокуратуры это вам не рождественские каникулы и даже не Всемирный день трудящихся". Мне только что удалось закончить очередное закрученное дело, и я на полном серьезе рассчитывал найти в родной семье успокоение и поддержку. Как оказалось фиг.

Едва голова моя коснулась подушки и по всем законам жанра я должен был моментально уснуть, именно в этот самый момент, который во всех детективных романах совпадает с отходом главного героя ко сну, пронзительно зазвенел звонок в дверь. Впечатление было такое, что кого-то убили и кто-то спешил поделиться со мной этой новостью, не обращая внимания на такие мелочи, как два часа ночи.

- Кого черт несет в такое время? удивилась Ирина и, сев на кровати, ногами стала искать тапочки.

- Спроси кто, сонно посоветовал ей я.

- Сам не желаешь открыть? упрекнула она меня.

До двери мы с женой дошли одновременно.

- Кто там? спросила Ирина.

И началось…

- Ирина, пожалуйста, откройте, это я, Таня Зеркалова! раздался голос с лестничной площадки, в котором явственно ощущалась паника. Мне нужен ваш муж, Турецкий, пожалуйста, Ирина, откройте, у меня горе, мне нужна помощь, я умоляю вас, откройте, пожалуйста!

Ирина вопросительно посмотрела на меня. Голос был мне знаком, и хотя сейчас, в эту минуту, он был почти до неузнаваемости искажен плачем, я практически сразу узнал Таню Зеркалову. Кивнув жене, я открыл дверь и тут же машинально отшатнулся назад, потому что Таня ворвалась в квартиру со скоростью метеора. И хотя, как она говорила, нужен ей был я, тем не менее на грудь она бросилась почему-то не ко мне, а к моей жене.

И отчаянно, в голос, зарыдала.

- Ну что вы? пробовала успокоить ее Ирина, растерянно поглядывая на меня. Ну что вы, успокойтесь!…

Таня плакала, не в силах произнести ни слова.

Я подошел к женщинам и тронул ту из них, которая плакала, за плечо.

- Тань…

Ночная гостья тут же оставила в покое Ирину, повернулась ко мне и, сменив таким образом объект, зарыдала с новой силой.

Мне ничего не оставалось делать, как гладить ее по волосам и повторять, словно заведенный, в точности то же, что делала моя жена.

- Ну что ты, Таня, приговаривал я как попугай. Ну что ты, успокойся.

Плач только усиливался, и в конце концов мне это надоело. Я решительно отстранил ее от себя и встряхнул за плечи.

- Таня! требовательно и громко произнес старший следователь по особо важным делам Александр Турецкий, то есть я. Что случилось?!

Она подняла на меня заплаканные глаза и шепотом произнесла:

- Папа… и снова заплакала.

- Что папа? Я был настойчив. Что с Михаилом Александровичем?

Михаилу Александровичу Смирнову, отцу Тани Зеркаловой, по-моему, давно уже перевалило за восемьдесят, и не было ничего невероятного в том, что он мог скончаться. Но пусть же сама скажет.

- Таня! крикнул я. Что с отцом?

Она не отвечала. Тогда я спросил как можно мягче:

- Неужели умер?

Она наконец кивнула:

- Его убили…

- Что?! воскликнул я.

Почему- то она сразу успокоилась. Вытерев ладонью слезы, сказала:

- Пошли! И, не оборачиваясь, направилась к выходу.

Я торопливо натянул спортивный костюм и кинулся за ней, но уже у двери вспомнил об Ирине. Обернувшись, махнул ей рукой: мол, ложись и спи. Она тоже сделала мне знак ладонью: иди и ты, Турецкий… Ну и так далее. Но на лице ее была тревога.

Наши дома стоят рядом, и идти было недалеко минуты две, не больше. Но и это очень короткое время показалось мне вечностью. Таня шла очень быстро, и мне приходилось чуть ли не бежать за ней.

- Ужас, повторяла она, это ужас, ужас!

Войдя в подъезд, она не стала вызывать лифт, а сразу бросилась вверх по лестнице. Мне ничего не оставалось делать, как последовать за ней, благо этаж был всего лишь третий.

Дверь оставалась открытой она и не подумала ее запереть, когда побежала за помощью.

Перед закрытой дверью в гостиную Таня остановилась и сказала:

- Здесь.

- Погоди-ка.

Я отстранил ее, намереваясь не впускать в комнату, где произошло предполагаемое убийство, никого, будь то даже хозяйка квартиры.

- Постой здесь, пожалуйста, попросил я Таню.

Объяснять ей ничего не надо было, она все понимала. Ей оставалось только положиться на меня. Что она и сделала. Я вздохнул и, открыв дверь, вошел в комнату.

Да, убийство было налицо…

Уложив Таню у нас на диване и прикрыв ее пледом, Ирина еще долго сидела около нашей гостьи, слушая, как та постепенно затихала. Таня все еще всхлипывала, но в конце концов лошадиная доза снотворного сделала свое дело, и в итоге потрясенная женщина заснула.

Все это время я просидел на кухне и отчаянно дымил, куря сигареты одну за другой.

Вошла Ирина и поморщилась:

- Форточку бы открыл. Хоть топор вешай…

- Угу, сказал я.

Она села напротив и внимательно посмотрела мне в глаза.

- Между вами что-то было? спросила неожиданно.

Я так закашлялся, что, казалось, никогда не перестану. Наконец прохрипел:

- Ты о чем?

- Саша, нежно проговорила моя жена. Неужели ты думаешь, что женщины не чувствуют таких элементарных вещей? Ты ошибаешься, Саша.

- Слушай, Ирина! возмутился я. О чем ты сейчас говоришь?! У человека только что отца убили! А ты… Как не стыдно, Ира?!

Она кивнула и встала.

- Значит, было. Кобель ты, Саша. Она еще раз смерила меня взглядом, полным презрения, и вышла.

Ну, было. Мало ли что… Я и поподробнее могу рассказать об этом романе, хотя о чем там рассказывать, обыкновенная история. Зачем же из-за пустяка сцены устраивать? Глупость какая-то, ей-богу.

Зазвонил телефон, и я выругался вслух:

- Дадут мне эти сволочи сегодня поспать или нет?

Я снял трубку с аппарата, который стоял тут же, на кухне:

- Турецкий слушает.

Услышав голос в трубке, я чуть не грохнул телефон о стену.

- Это господин старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры? ласково спросил меня Грязнов. Ты мне лучше вот что скажи. Твоя контора возьмет это дело к своему производству? Или поручит следствие Мосгорпрокуратуре?

- Слава, солнце мое, ответил я, ты что же думаешь, я сплю и вижу, как это дело передают мне? Да берите вы, МУР и горпрокуратура, его со всеми потрохами!

- Начальству виднее, сказал Грязнов.

Я понял, что устал донельзя. Еще немного, и я нагрублю этому хорошему человеку, своему большому другу. Поэтому я сдержался. А он спросил:

- Где Таня?

- Таня?

- Ну, Зеркалова, дочь убитого.

- Спит в соседней комнате.

- Молодец! с иронией произнес Грязнов. Красивая баба никогда не должна оставаться ночью одна.

- Пошел ты! Тут я разрядился предложением слов так примерно из пятнадцати, и среди них не было ни одного печатного.

Я изо всех сил напряг ее, волюшку мою родимую, и заставил-таки себя проснуться.

- Ты чего? испуганно смотрела на меня Ирина.

Я поднял ладонь к глазам и с силой на них надавил:

- Я что, кричал во сне?

- Ты? переспросила она. Да ты визжал, будто тебя резали.

- Что, серьезно?

- Дальше некуда!

- Да, пробормотал я, дальше некуда, действительно. Уволюсь я с этой работы, к чертовой матери.

- Кофе сделать?

- Будь добра. Уволюсь, ей-богу! Обратно в газету уйду…

- Не пугай меня, Турецкий. Ира встала с постели и, шлепая по полу босыми ногами, отправилась в кухню.

- В каком смысле не пугай? остановил я ее вопросом у порога.

В дверях она повернулась ко мне и объяснила:

- Если ты еще раз повторишь, что уволишься, я начну в это верить. А я не хочу этого. Я знаю, чем все твои уходы кончаются.

- Ты не хочешь, чтобы я увольнялся?! удивился я. Тебе нравится, что твой муж постоянно рискует оставить тебя вдовой?

Сказал и чуть не прикусил себе язык. Что это со мной? В жизни не позволял себе подобных пошлостей. Супермен, твою мать!… "Рискуешь" ты… Позер! Жлоб!…

- Я не хочу верить, что ты можешь уволиться, сказала Ира. И не хочу верить, что это вообще возможно. Если я в это поверю хотя бы на парочку процентов, я стану этого не просто хотеть, а жаждать. И тогда наша семья лишится покоя навсегда, потому что ты так не поступишь никогда.

- Ты что, стихи писать начала? спросил я.

- Почему? удивилась она.

- В рифму говорить стала. Но ты не волнуйся, ладно? А то ведь и до поэм недолго. Станешь профессиональной поэтессой, и тогда наша семья точно лишится покоя. Кофе хочу.

Она все- таки не уходила. В ее глазах я с тревогой прочитал что-то похожее на зарождавшуюся надежду.

- А помнишь, спросила она, ты мне рассказывал, как Слава Грязнов ушел из милиции и стал частным сыщиком?

- А помнишь, зарычал я на нее, я тебе говорил, что Слава Грязнов вернулся в милицию и является в настоящее время заместителем начальника МУРа?

- Саша…

- А помнишь, продолжил я тем же тоном, я говорил тебе, что хочу кофе?! А помнишь, ты мне сказала, что сделаешь мне кофе?! А помнишь?

Но она уже вышла из спальни и изо всех сил хлопнула за собой дверью.

Наскоро умывшись, я пришел на кухню и увидел за столом Таню Зеркалову. Кофе был разлит по чашкам, и Таня машинально подносила к губам то печенье, то чашку с кофе. Ирина у плиты поджаривала гренки гости иногда приносят маленькие радости.

- Доброе утро, не стесняясь своего обнаженного торса, я сел за стол и взялся за кофе.

- Здравствуй, Саша, отрешенно ответила Таня.

Я выругался про себя. У человека отца убили, а ты ему "доброе утро!". Дурак ты, Турецкий!

Меркулов слушал очень внимательно и так же внимательно смотрел на меня, не сводя глаз. Сначала я почему-то запинался, но потом речь моя пошла плавнее, и закончил я свой рассказ вполне пристойно. Костя ни разу не перебил. Слушал как рождественскую сказку. А после того как я закончил, помолчал, переваривая услышанное, и сказал:

- Ну что ж. Выноси постановление о возбуждении дела и принимай его к своему производству.

Что и требовалось доказать.

Я позвонил домой и сообщил Ирине, что задержусь.

- Но уже и так поздно, Турецкий, заставила она меня посмотреть на часы.

Ничего себе. Половина двенадцатого.

- Спи спокойно, дорогой товарищ, пожелал я ей. Твой муж занимается важными государственными делами.

- Надеюсь, сказала она и положила трубку.

Едва и я положил трубку, как затрезвонил уже мой аппарат. Кого несет в такое время?!

- Турецкий слушает.

- Саша? Это я, Таня.

- Таня?

- Зеркалова.

- Я понял, что Зеркалова. Что-то опять случилось?

Она помолчала, и я прикусил язык. Турецкий, дубина, у этой женщины отца убили, а ты, тактичный наш, спрашиваешь, что у нее случилось.

- Саша, тихо проговорила она, и я вжал трубку в ухо, чтобы лучше слышать. Ты не можешь приехать ко мне? Прямо сейчас.

- Конечно, могу, тут же ответил я, раз надо, разумеется, приеду. Адрес я помню.

- Жду.

В трубке послышались короткие гудки. Я положил ее на аппарат и встал. Если женщина зовет нужно ехать.

Через сорок минут я нажимал кнопку звонка Таниной квартиры. Дверь открылась сразу, как будто хозяйка квартиры стояла прямо за ней и ждала моего прихода. Очевидно, так и было.

- Саша! И она кинулась мне на грудь.

Она втащила меня в квартиру, держа обеими руками, ногой захлопнула дверь и, не отпуская, потащила в комнату, к тому же не просто в комнату в спальню. При этом губами она яростно искала мои губы.

Я впервые был в такой ситуации. Конечно, случалось, что женщины меня хотели, случалось, они набрасывались на меня, как только я вставал у них на пороге, и мне, не скрою, это нравилось. Но никто еще не тащил меня в постель так откровенно. Я был в шоке.

И я совершенно не представлял, как мне себя вести с ней. Дать пощечину? На каких основаниях? Я не жлоб, не ханжа и не святой. Трахнуть? Но ведь я некоторым образом и не скотина. Ужасно, просто ужасно, как все в этом мире относительно. Что же мне делать-то?

Как за мгновение до смерти человек вспоминает всю свою прошлую жизнь, так в эту секунду передо мной пронеслись все женщины, с кем я когда-то имел интимные отношения: от первого почти невинного поцелуя до самого разнузданного секса с одной очень экстравагантной… Впрочем, зачем вспоминать?…

Постель была разобрана. Внезапно я понял, что Зеркаловой был нужен вовсе не секс ей была необходима защита. В одночасье она лишилась надежной опоры. В ее понимании секс со мной вовсе не был никакой изменой. Она искала защиту и видела ее во мне. Ну что ж. Я дам ей ее. Или хотя бы ее иллюзию.

Мы сели на кровать, и я крепко прижал ее к себе, гладя по волосам.

Внезапно она вскинула голову, пристально посмотрела мне в глаза, и я с ужасом понял, что произойдет в следующие минуты. И не ошибся.

Хриплым голосом она потребовала:

- Поцелуй меня.

Я наклонился к ней и нежно поцеловал в краешек губ.

- Поцелуй меня по-настоящему! настойчивее повторила она.

И, обхватив обеими руками мою голову, она изо всех сил прижалась к моим губам, словно боясь, что я вскочу и побегу куда глаза глядят. Но я никуда бы уже не побежал. Я был сломлен и готов на все.

Единственное, что меня утешало в этой ситуации, то, что изменял я Ирине не впервые. Это прощало в моих глазах неистовую в эту минуту Таню Зеркалову.

Впрочем, не только это прощало. Все прощало. Давно я не видел такой страсти. Давно я сам не был охвачен страстью. Давно мне не было так хорошо.

И так грустно… Но как бы мне ни было грустно, в следующую ночь я снова пришел сюда.

В третью ночь я не выдержал. К стыду своему, я понял, что защитником и утешителем могу быть только очень ограниченное время.

Я лежал на спине, изучая потолок, и что-то думал в этом роде, пытаясь философски постичь нестандартную ситуацию, которая сложилась в результате моего вопиющего наплевательского отношения к вопросам этики и морали. Но ничего такого, что меня оправдывало бы, придумать не мог. Всякая ахинея типа того, что, мол, я не просто удовлетворяю, но еще и защищаю бедную женщину, на которую судьба свалила немыслимое испытание, в этот раз почему-то не проходила. Я лежал и мучительно размышлял над вопросом, что я, собственно, делаю в этой широкой, уютной и все-таки не своей кровати.

И вот когда в размышлениях своих я достиг полного тупика, Таня вдруг тихо-тихо сказала:

- Хорошо…

С меня было достаточно.

Сначала я сел на краю кровати и тупо уставился в угол спальни, словно пытаясь увидеть в нем домового, который и проговорил это чудовищное слово. Но там, естественно, никого не было.

Я встал и начал спокойно одеваться.

- Ты куда? в голосе Тани явственно звучало недоумение.

- Домой, ответил я.

- Как домой?

Мне не хотелось ее обижать, но и оставаться здесь я не собирался больше ни минуты.

Я молчал, натягивая на себя рубаху, и тут она привела, как ей казалось, серьезный аргумент:

- Ты же не можешь сейчас меня оставить.

Я обернулся, даже перестав застегивать пуговицы, и посмотрел в ее широко раскрытые глаза.

- Почему? спросил я.

- Как почему? удивленно переспросила она, но тем не менее замолчала, потому что сказать ей было нечего. Потому что она не могла сказать, что ей плохо и что она нуждается в моей защите. Она только что вслух произнесла, что ей хорошо.

Больше всего я боялся, что она начнет плакать. Но она не стала. Она только цинично произнесла:

- Кошмар. Отца убили, а тут еще и любовник бросает… Утопиться, что ль?

Слова, конечно, ужасные по своей сути, но ей, видимо, они были необходимы. Поэтому я молчал, ничего не отвечал, но продолжал одеваться.

- Ты больше не придешь? спросила она, проводив меня до двери.

- Нет, ответил я, стараясь не встречаться с ней глазами.

Она шумно вздохнула и сказала:

- Ты только не переживай, ладно?

Прежде чем выйти, я долго смотрел на нее.

- Прости, попросил я.

- Спокойной ночи, пожелала она мне.

- Спокойной ночи, Таня.

Дверь за мной закрылась. Я мог голову дать на отсечение, что, пока я спускался по лестнице, она стояла за дверью, прижавшись к ней спиной, прислушивалась к моим шагам, плакала и не замечала своих слез.

Разумеется, я не пошел домой. Поймав такси, я приехал в контору. Поздоровался с дежурным милиционером, которого не удивил мой приход в столь позднее, или слишком раннее, время, поднялся в свой кабинет, лег, не раздеваясь, на диван и впервые за несколько дней заснул спокойно, крепко, без сновидений.

Рано утром меня разбудила Лиля Федотова.

С трудом вспоминая, где нахожусь, я осоловелыми глазами уставился на свою помощницу.

- Лиля? Я медленно приходил в себя. А где Ирина?

Ее глаза расширились до такой степени, что уже в следующую секунду я вспомнил, где ночевал.

- Александр Борисович! Она с интересом смотрела на меня. Вы что девочек по ночам в кабинет приводите?

Я не стал напоминать ей, что Ирина моя жена. Облажался так облажался.

- Ну? спросил я у нее, вместо того чтобы объяснить, что думал, будто нахожусь у себя дома. Что нового? Что у нас плохого, как говорилось в старом мультфильме?

Она внимательно в меня вглядывалась.

- Да немало, протянула она, не сводя с меня чуть сочувственного взгляда. Мятые рубашка и брюки. Помятое лицо. Щетина недельной давности.

- Трехдневной, буркнул я.

- Все равно, пожала она плечами. В ресторан с вами я бы не пошла.

- Я бы тоже, не слишком вразумительно ответил я, и в это время, на мое счастье, зазвонил телефон, что избавило меня от необходимости объяснять смысл своих последних слов.

Я не стал задерживаться в конторе. В первую очередь мне нужно было переодеться и побриться. Что я и сделал, заехав домой и стойко выдержав напор жены, не слишком, правда, сильный.

- И где же ты пропадал всю ночь? произнесла она банальнейшую фразу.

По дороге я долго обдумывал различные варианты ответа и в конце концов пришел к выводу, что говорить надо только правду. Так больше шансов, что тебе не поверят и, глядишь, туча развеется.

Я ответил:

- У любовницы.

Она не удивилась:

- И кто она?

- Как кто? сурово посмотрел я на нее и зарычал: Да кто угодно! Хоть Таня Зеркалова!

- Дурак! сказала Ирина.

Я с облегчением вздохнул, и, надеюсь, она этого не заметила.

- Слушай, позвони мне на службу, дорогая, и спроси Лилю Федотову, она работает в моей бригаде, где сегодня она меня обнаружила, когда пришла на работу. В кабинете на диване! Она меня разбудила, понятно тебе?!

Побольше эмоций, Турецкий, побольше оскорбленного самолюбия, и все будет нормально. Тебе поверят, в тебе трагик умер.

- Кто бы знал, как мне надоели и ты, и твоя работа, сообщила мне Ирина и скрылась на кухне.

Что ж, могло быть и хуже.

Я побрился, надел рубашку, сменил брюки и вышел из квартиры.

Хлопать дверью я не стал, впрочем, и не следовало…

Поработать в этот вечер ему так и не удалось. Позвонила Ирина:

- Турецкий, ты домой сегодня собираешься?

- Понимаешь, Ириша…

- Понимаю. Но все неотложные и важные дела тебе придется отложить. У нас гостья. Она ждет тебя уже два часа. Так что через двадцать минут изволь быть дома.

- Что за гостья?

- Придешь узнаешь…

И она положила трубку.

В передней Ирина взяла пиджак из его рук и молча открыла перед ним дверь кухни. За столом, на котором стояли чашки с кофе, а в пепельнице дымилась длинная черная сигарета "Мо", сидела Ольга Николаевна Никитина. На первый взгляд ничего особенного: узкий серый костюмчик с длинной юбкой, атласная оторочка обшлагов и карманов, совсем немного бижутерии, минимум косметики. Но при всем при этом, припомнив лучшие наряды Ирины, Турецкий отметил, что любимая жена его рядом с Ольгой Николаевной проигрывала бы.

Ирина сварила еще кофе, выложила на стол все запасы печенья, открыла коробку конфет и оставила их одних, сославшись на то, что пора укладывать спать Нинку.

- У вас очень милая жена, заметила Ольга Николаевна. И чудесная дочка. Она успела рассказать мне, что вы это не вы, а пароход "Турецкий". И что на нем очень весело, когда вы не уплываете слишком далеко и надолго.

- Вы получили фотографию Игоря? спросил Турецкий. Мы в тот же день пересняли ее и выслали вам.

- Получила. Спасибо. Такая обязательность нечасто встречается среди журналистов… Извините, Александр Борисович, что я решилась побеспокоить вас. Ваш телефон мне дали в редакции "Новой России". А ваша жена была так любезна, что разрешила подождать вас, пока вы были на каком-то важном совещании. Зачем вы обманули меня, Александр Борисович?

- Извините меня. Я просто решил, что так будет лучше. Визит следователя Генеральной прокуратуры мог вас беспричинно встревожить. Тем более что я в тот день выступал скорее в роли журналиста, чем следователя.

- Я о другом. Почему вы не сказали мне, что Игорь погиб?

- В тот день я сам этого не знал. Даю вам честное слово. Более того, я был совершенно уверен, что человек, снимки которого вы видели, и есть ваш бывший муж Игорь Никитин. О гибели Игоря я узнал только на следующий день.

- Как он погиб?

- Его убили. В пригороде Нью-Йорка, на окраине парка Пелем-Бей.

- Кто?

- Бандиты из русской мафии.

- Зачем?

- Чтобы воспользоваться его честным именем и результатами его изысканий на Имангде. Мы знаем убийцу. Он понесет наказание.

- Понесет наказание… Но Игоря больше нет… Где он похоронен?

- В Претории. Джоан перевезла его туда… Ольга Николаевна, я понимаю, что здесь неуместны любые слова. Мне случалось терять друзей и очень близких мне людей. И мне знакомо это чувство беспомощности перед утратой. Невозможно что-то изменить, переиначить, вернуть. Жизнь меркнет. Но жизнь это высший божественный дар людям. Есть внук. Игорь жив в них. И в вас. Вы не имеете права забывать об этом. Это ваш долг перед памятью этого прекрасного, мужественного человека.

Ольга Николаевна слушала его внимательно.

- Спасибо… Не беспокойтесь обо мне. Но все равно спасибо вам за эти слова.

Она закурила еще одну сигарету.

- Как вы узнали о гибели Игоря? спросил Турецкий.

- Это странная история. Из-за нее я, собственно, к вам и приехала… Вчера днем, когда я была на работе, к нам домой пришел какой-то молодой человек, показал документы. С ним Катерина разговаривала, она одна была дома с сыном. Он сказал, что после смерти Игоря Константиновича Никитина открылось наследство и она является наследницей первой очереди и должна подписать бумагу, что намерена претендовать на свою долю в этом наследстве. Катерина толком ничего не поняла Игорек наш приболел, капризничал, и моя дочь сразу не сообразила, что речь идет о смерти ее отца. В общем, она подписала эту бумагу. Вечером, когда я пришла с работы, она рассказала мне. Сначала я тоже ничего не поняла. Заставила ее раза три повторить. Потом наконец кое-что до меня дошло. Но мне кажется не все. О каком наследстве идет речь? Почему место, где открылось наследство так он, кажется, сказал, Москва, а не Претория, где он жил и работал? И вообще, что все это означает? Я поняла, что ответы на эти вопросы смогу получить только в Москве. И вот приехала…

- Вы были в инюрколлегии?

- Нет, сначала я решила поговорить с вами. Вы можете объяснить мне, что к чему?

- Попробую… Насколько я помню наследственное право, ваша дочь Катя, жена Игоря Джоан и их дети Константин, Поль и Ольга являются наследниками первой очереди. В равных правах. Если кто-либо из наследников отказывается от своей доли, она распределяется среди оставшихся претендентов. Местом открытия наследства является Москва, потому что на личном счету Игоря в Народном банке лежит сто двадцать четыре миллиона долларов.

- Сто двадцать четыре миллиона долларов? недоверчиво переспросила Ольга Николаевна. Откуда у него такие деньги?

- Он хорошо зарабатывал в Претории и вел удачную игру на Нью-Йоркской фондовой бирже.

- Но… Сто двадцать четыре миллиона это же огромные деньги!

- Пусть это вас не беспокоит. Во-первых, половина из них достанется Джоан как совместно нажитое имущество. Крокодильскую долю не знаю точно какую заберет наше заботливое государство в качестве налога на наследство. А оставшиеся деньги решением суда будут разделены между Джоан, Катей, Олей, Полем и Константином. И суд этот состоится не раньше чем через полгода после дня открытия наследства. Это делается для того, чтобы дать время объявить о своих правах другим наследникам, если они появятся. Так что на ту часть наследства, которая полагается Кате, виллу в Майами вам купить не удастся. И яхту тоже. Но хватит, надеюсь, чтобы обеспечить вашей семье достойную жизнь, вырастить внука и дать ему хорошее образование.

- Но для чего было требовать от Катьки бумагу, что она претендует на наследство, если как вы говорите она и так имеет на него право?

- Это уже из области юридического крючкотворства. Полагаю, чтобы блокировать счет Никитина и уберечь его наследство от возможного посягательства третьих лиц. Возможно, он дал кому-нибудь доверенность на право распоряжаться своим счетом. Или заключил какие-то сделки.

- Но ведь по сделкам нужно платить.

- Все эти вопросы и будет решать суд.

- Так что же мне делать? растерянно спросила Ольга Николаевна.

- Ничего. Благодарить судьбу, что вам встретился в жизни такой человек, что он стал отцом вашей дочери и дедом вашего внука.

- Вы умеете убеждать.

- Только когда убежден сам. Сейчас именно такой случай.

- Когда он погиб?

- Поздно вечером четырнадцатого июля. В конце августа будут сороковины. Помолитесь за него, если умеете молиться.

Ольга Николаевна подумала и сказала:

- Я научусь… Спасибо вам, Александр Борисович. Мне пора. У меня через два часа поезд.

- Я отвезу вас на вокзал, предложил Турецкий.

- Не стоит, доберусь на метро.

- Не лишайте меня удовольствия побыть в вашем обществе еще немного.

Она улыбнулась.

- Ну если так…

В прихожей Турецкий помог Ольге Николаевне надеть плащ, натянул на себя куртку, предупредил Ирину:

- Я ненадолго. Отвезу Ольгу Николаевну на Ленинградский вокзал и сразу вернусь.

Ирина вышла в прихожую проводить гостью:

- Счастливого пути. Будете в Москве заезжайте.

- Спасибо за гостеприимство. У вас замечательный муж.

- Да, согласилась Ирина. Иногда это у него получается…

Турецкий попросил Ольгу Николаевну подождать его на углу дома. Объяснил:

- Там у нас непросыхающая лужа. Как в Миргороде, испачкаете туфли. Я сейчас заведу машину и подъеду.

Открыв водительскую дверцу, он привычно сунул в гнездо ключ зажигания, дернул ручку переключения скорости, чтобы поставить ее на нейтралку. Как часто бывало, заело. Не залезая в машину, Турецкий выжал педаль сцепления и поставил скорость на нейтралку. И уже готов был крутануть стартером, как вдруг увидел на коврике под водительским сиденьем блеснувшую в слабом свете уличного фонаря какую-то стальную спираль. Не увидел даже разгадал каким-то шестым чувством. И тотчас, как с ним часто бывало в такие моменты, время словно бы изменило свою скорость. Секунды растянулись чуть ли не до минуты. И этих секунд у него было не больше трех ровно столько, чтобы ему хватило в три прыжка оказаться возле угла дома, резким толчком вытолкнуть Ольгу Николаевну за угол и вместе с ней тесно прижаться к стене.

И тут прозвучал взрыв. Не слишком сильный. Граммов двести тротила, даже стекла в первом этаже не высадило.

Турецкий выждал с полминуты и осторожно выглянул из-за угла: посреди миргородской лужи горела его машина.

У Ольги Николаевны от изумления округлились глаза.

- Что это было? спросила она.

- Это? Как бы вам объяснить… Это была моя машина. Иногда она даже ездила. Правда, не очень охотно. Боюсь, что свое она уже отъездила.

Ольга Николаевна только головой покачала.

- У меня такое ощущение, что Москва стала довольно шумным городом. У нас в Питере все-таки потише.

- Сейчас я поймаю такси и отвезу вас на вокзал, сказал Турецкий.

Ольга Николаевна решительно отказалась:

- Я сама доберусь. На метро. А вам стоит вернуться домой и успокоить жену. Я думаю, ей это сейчас не помешает. Спасибо еще раз. И до свиданья.

К догорающей "шестерке" уже спешила пожарная машина. Тут же за ней въехала во двор, поблескивая синими маячками, патрульная машина. Турецкий молча посмотрел на все это дело, махнул рукой и поднялся в квартиру.

Ирина выглядела встревоженной.

- Там во дворе как будто что-то взорвалось? Не видел?

- Случайно видел.

- Что?

- Как ты думаешь, Ирина, что лучше: иметь машину, которая то ездит, то не ездит, или не иметь никакой?

- Я тебе сто раз говорила: лучше не иметь никакой.

- Твое заветное желание исполнилось: никакой машины у нас больше нет.

Ирина быстро глянула на него и как была, в домашних тапочках и халате, бросилась на лестничную клетку. Оттуда был виден двор. Турецкий закурил и неспешно вышел за ней следом.

- Что это там горит? спросила Ирина.

- Она и горит.

- А перед этим взорвалась?

- Ну так, слегка.

- А ты где в это время был?

- Ну где, где! рассердился Турецкий. Не в ней же! Если бы я был в ней, я бы сейчас рядом с тобой не стоял.

Она уткнулась ему в плечо и заплакала.

- Сашка! Милый! До каких пор все это будет, а?

- Ну вот, ты заговорила сейчас как жена протопопа Аввакума: "Доколе, протопоп, муки нам эти?"

- И что он ей ответил? спросила Ирина.

- Он ей хорошо ответил. Как настоящий мужик. "До самыя смерти, матушка, до самыя смерти!…"

- Турецкий, не уплывай от нас далеко, попросила Ирина. И не тони. Слышишь?

- Я не утону, пообещал Турецкий. Потому что я не пароход, а ледокол. А может быть, даже броненосец. И потопить меня даже Шестой американский флот не сможет. Тем более что мы сейчас в дружественных отношениях.

Ирина вздохнула и вытерла слезу рукавом халата.

- Пошли ужинать… броненосец "Турецкий!"

Станислав Станиславович заговорил о грандиозных планах партии, о лицах, занимающих большие должности в правительстве и Президентском совете, которые целиком и полностью поддерживают начинания устроителей съезда. Он даже назвал фамилии, которые конечно же не ускользнули от внимания Турецкого. "Господи, что он несет?! думал он, глядя на одухотворенное лицо бывшего диссидента. Неужели ты, просидевший в лагерях семь лет, ничего не понял и ничему не научился? Или совершенно очумел, получив приглашение господина Потапова? Да нет, вроде искренен. Ишь как раскипятился, переживает, кулачком стучит…"

- Алексей Петрович, нагнулся Турецкий к Кротову. Пригласил бы ты его куда-нибудь, а? Надоел.

Кротов понятливо усмехнулся, но терпеливо дождался окончания речи Акимова, даже слегка похлопал и предложил тост за успех всех начинаний новой партии, а потом, как бы между прочим, предложил:

- Здесь, в Кисловодске, прекрасный бильярдный стол, Станислав Станиславович…

- Да? неопределенно хмыкнул Акимов и посмотрел на Соню. Хочешь глянуть, как меня разденет господин Кротов?

Женщина не ответила, взяла сигарету, а прикурить ей дал от зажигалки мгновенно среагировавший Турецкий.

- Я посижу лучше с Александром Борисовичем, ответила женщина. Не каждый же день приходится беседовать с "важняком".

- Выпьем? предложил Турецкий, провожая взглядом уходящих Акимова и Кротова.

- С удовольствием!

- Вино, водку?

- Я пью только крепкие напитки.

- В этом мы с вами совершенно солидарны, Софья Андреевна! откровенно любуясь женщиной, ответил Турецкий.

- А вы бабник, Александр Борисович, выпив, улыбнулась женщина.

- Что, очень заметно?

- И не просто бабник, а жуткий бабник! снова приоткрыла в улыбке белые зубки Соня. О чем задумались?

- Да вот думаю о том, что одна моя очень хорошая знакомая говорила так же, как и вы…

- Ну что ж, любая мало-мальски опытная женщина скажет вам то же самое.

- Вы считаете себя опытной?

- Не задавайте глупых вопросов, вы же раскусили меня с первого взгляда.

- С первого взгляда я понял, что вы само очарование!

- Я не об этом, все еще улыбаясь, ответила женщина, но в глазах ее появилась насмешка.

- Других мыслей у меня не было.

- Ой ли? не поверила Соня. Вы же следователь!

- "Важняк!" приподнял палец вверх Турецкий. Как верно вы изволили заметить.

- Тем более. Значит, у вас не могли не возникнуть мысли обо мне.

- Возникли. И моментально.

- Верю, согласилась женщина. Мужики ко мне липнут. Не верю лишь в то, что только об этом вы и думали.

Турецкий тяжело вздохнул и серьезно заметил:

- Рожать тебе надо, Сонечка. Детишек воспитывать, а не сидеть в кабаках со старыми козлами, внезапно зло сказал Турецкий.

Некоторое время женщина ошеломленно хлопала глазами, потом громко рассмеялась.

- Вы имеете в виду себя?!

- Ну если я похож…

- Успокойтесь, перебила Соня. Не похожи. Я уже сказала, кто вы. А потому с удовольствием пришла бы к вам в гости.

- Когда?

- Ближе к ночи.

- Зачем ждать так долго? оглядывая кабинет, нетерпеливо сказал Турецкий.

- Вы хотите сейчас?! Прямо здесь?!

- А почему бы и нет? Отдельный кабинет, английский замок, кивнул Александр на дверь, глухие шторы…

- Рисковый ты мужик, "важняк!"

Александр махнул рукой, наполнил рюмки.

Соня, крутя рюмку в руках, долго смотрела на Турецкого, потом сказала:

- Передай своим охранникам, чтобы сразу не стреляли. Я приду.

И Турецкий, глядя в синие глубокие глаза девушки, поверил.

- Охраны не будет. По крайней мере, ты их не заметишь.

Софья Андреевна не обманула, пришла. Турецкий, как мужчина опытный, долго тянуть не стал, чуть выпили, чуть закусили и… за дело. Впрочем, желание было обоюдным, Соня в любовных утехах оказалась не менее опытной, чем Турецкий.

Потом, отдыхая, они лежали рядом, бездумно глядя в высокий потолок.

- Хороша я? спросила женщина.

- Прекрасна!

- Не был бы ты женатым, "важняк", вышла бы за тебя замуж! Дай закурить.

Турецкий подал женщине сигарету, щелкнул зажигалкой, закурил сам.

- Очень жаль, искренне вздохнула Соня. Любишь жену?

- Люблю.

- Как не любить!

- Все-то ты знаешь, Софья Андреевна!

Женщина долго молчала и неожиданно сказала:

- Я скоро умру, Турецкий.

И так она произнесла эти слова, что Турецкий поверил, однако решил пошутить.

- Цыганка нагадала?

- Я сама цыганка, усмехнулась Соня. Ты знаешь барона по кличке Алеко?

- Он проходил по одному делу, которое вела следственная часть Генпрокуратуры.

- Проходил, но не прошел.

И Соня снова надолго умолкла.

- Почему ты вспомнила про барона Алеко?

- Он мой отец.

Турецкий чуть не сказал, что отец Сони вроде пел когда-то в театре "Ромэн", но вовремя спохватился.

- Выходит, ты очень богатая женщина, если имеешь такого отца?

- Отец богат. А я на свою жизнь зарабатываю сама.

- И он не предлагал?

- Не раз. Но не брала и не возьму от него ни копейки.

- Почему?

- Он убил мою мать.

Теперь- то он вспомнил и барона, и его дело, за которое тот и получил кличку Алеко. И еще припомнил, что заявление в Московскую городскую прокуратуру об убийстве своей матери написала девочка лет десяти. Убийство так и не было раскрыто. Расследование вел другой следователь, но Турецкому стало стыдно за то, что они не смогли раскрыть это дело. Припомнилось, как коллега дал ему прочесть то детское послание и как оно взволновало его.

- Лет пятнадцать назад я прочел письмо девочки… Это была ты?

- Да.

- Тебе грозит опасность? помолчав, спросил Турецкий.

- А тебе не грозит?

- Но я умирать не собираюсь.

- Тебя никто и не спросит. Убить могут любого. А ты уже кое-кому сильно надоел.

- Умные люди говорят мне, что не посмеют.

- Сейчас, вероятно, и не посмеют, но придет их время, и поставят тебя к стенке как миленького! Могут и пожалеть как талантливого профессионала, но с одним условием работать на них.

- Ты считаешь, придет?

- Какой-то мудрец сказал, что человек, увидевший восход солнца, день, вечер и закат, видел все и на этом свете ему делать нечего…

- А сам мудрец небось прожил сотню лет!

- Какое это имеет значение? поморщилась Соня.

- Тебе надоело жить?

- А что нового, кроме того, что я увидела в этом мире, я могу узнать?

- Я бы посоветовал тебе другое, сказал Турецкий.

- Что?

- Уйти в монастырь.

- Я думала об этом. И очень серьезно. Ты знаешь, я отдала в один из женских монастырей приличную сумму.

- А если точнее?

- Что ты имеешь в виду, сумму или монастырь?

- И то, и другое.

- Монастырь на Ярославщине, разрушенный. Восстанавливают его монашки. А сумма… Тебе столько не заработать и за всю жизнь.

- Почему же? возразил Турецкий. Если постараться… Какая сумма, если не секрет?

- Сто тысяч баксов.

- Возьму сейчас трубку, скажу всего лишь одно слово, и немедленно принесут миллион, два, десять, и не нашими, деревянными.

- Можешь, ответила Соня. И получишь. И даже откроют тебе счет в швейцарском банке, купят виллу или целый остров, лишь бы с глаз подальше! Но, к сожалению, никогда ты не позвонишь, а значит, будешь всю жизнь жить на свои деревянные!

- Ты права. Я никогда не позвоню.

- И зря! Совесть, честь, закон… Все эти понятия изжили себя. Может быть, это Божье наказание для нашего народа за убийство царя и его семьи, за разрушение храмов, за то, что сажали на кол слуг Божьих… Не знаю. Но уверена в одном, придет Сатана и будет править.

- Тебе действительно надо идти в монашки!

- Я бы пошла, но поздно.

- Опять ты за свое! рассердился Турецкий, обнимая женщину.

Он глянул в огромные глаза Сони и увидел в них такую неизбывную печаль, что внутренне содрогнулся.

- Сонечка… Соня, зашептал он. Милая моя женщина…

- Ты не влюбляйся в меня, Сашенька. Я цыганка. Мы любим насмерть. Я погублю тебя, родненький… Все бросишь! Жену, дочку… Я разлучница!

Когда Турецкий проснулся, Сони рядом уже не было. На столе лежал лист бумаги, прижатый крупными серебряными серьгами, которые были в ушах женщины. Серьги были продолговатые, выпуклые, и одна из них была вскрыта. Турецкий понял, какой секрет хранили серьги. Лист бумаги тоже был непростым, то было завещание Софьи Андреевны Полонской в случае ее внезапной смерти, оформленное по всем законам. Все свое движимое и недвижимое имущество, а также крупную сумму в долларах она завещала женскому монастырю на Ярославщине и просила похоронить ее возле Богоявленского храма в том же монастыре.

Турецкий достал пинцетом миниатюрное подслушивающее устройство, еще раз прочел завещание и внезапно понял, что говорила Соня всерьез. Вернее, и тогда, ночью, он в это верил, но именно теперь понял.

Не в характере Турецкого было предаваться мрачным мыслям, и он уже начал соображать, каким образом пресечь опасность, преследующую Соню, о которой она, видимо, умолчала.

Авария со смертельным исходом на первый взгляд не была подстроена. Соня выезжала из переулка на шоссе и ехала, как определили гаишники, с нормальной скоростью под шестьдесят. Да и водитель КамАЗа, паренек лет двадцати, испуганный и бледный, чуть не плачущий, не был похож на преступника. "Будем разбираться, сказал Турецкому майор ГАИ. Но в принципе дело ясное. Торопилась куда-то дамочка… Ну и не рассчитала своих возможностей".

Соня, накрытая с головой белой простыней, лежала на газоне. Турецкий подошел, откинул с лица женщины простыню.

- Если слабонервный, дальше открывать не советую, предупредил судмедэксперт.

Турецкий долго смотрел на спокойное лицо женщины и вдруг заметил в ушах Сони сережки, точь-в-точь такие, что она оставила ему в гостиничном номере. Он осторожно вытащил сережки из ушей Сони и подозвал к себе майора.

- Отметьте в материалах дела, майор, что сережки изъял работник Генпрокуратуры Турецкий. Взял их на память.

- Слушаюсь.

В машине Турецкий вскрыл сережки, молча показал записывающее устройство Грязнову.

- Аппаратура есть?

- Нет. Спроси у Кротова.

- Не хочу возвращаться ко всей этой погани!

- Кротов едет следом. Звони.

"…Теперь о старшем следователе по особо важным делам Турецком. Здесь дела хуже. В Кисловодске, Барсук, не только менты в форме и штатском. В городе ходят парни муровского полковника Грязнова, "русские волки". Эти ребята, если ты хоть пальцем тронешь "важняка", на куски тебя разорвут! Так что думайте". "Что важно для "важняка"? Наказание. Так, может, ему помочь?" "Это уже интереснее. Значит, так. Первое. "Важняка" пока не трогать. Второе. Помочь "важняку" в наказании виновных". "И кого мочить первого?" "Того, кто уже в глотке "важняка"…"

Пленку с записанным разговором на вилле Креста прослушали в гостиничном номере Алексея Петровича.

- "Торопилась… припомнил Турецкий слова майора. Она торопилась ко мне, отдать пленку. Бедная девочка…"

- Можем взять их, Саша, неуверенно проговорил Грязнов.

- А ты как думаешь, Алексей?

- Мне хотелось бы послушать тебя, Александр, ответил Крот.

Турецкий покачал на ладони сережки, завернул в бумагу и положил в нагрудный карман пиджака.

- Вы не видели и не слышали пленку. И я тоже. Прочтите, достав из "дипломата" завещание Сони, сказал он, закурил и отошел в сторону.

Крот и Грязнов прочли завещание и тоже закурили.

- Сегодня я уезжаю в Ставрополь, нарушил молчание Турецкий. Тело Софьи Андреевны должно быть доставлено в Москву, а оттуда в монастырь и погребено согласно завещанию. Для сопровождения будут выделены сотрудники ФСБ. Но нужен человек… Сами понимаете.

Крот взял завещание, свернул, положил в конверт и сунул в карман пиджака.

- Все будет сделано, Саша. И согласно завещанию.

- Спасибо. Другого я от тебя и не ожидал.

Поздно вечером с военного аэродрома поднялся самолет. Турецкий, Грязнов, охранники стояли на поле и смотрели на исчезающие в небе красные и голубые огоньки.

- Ракеты не найдется? обратился Турецкий к офицеру аэродромной службы.

- Найдем.

- Пусти.

Взмыла в небо красная ракета, светилась долго и ярко, а потом враз погасла.

Александр Борисович Турецкий стоял перед могилой Сони Полонской, над которой возвышался простой деревянный крест. В Богоявленском женском монастыре тихо, свежо и прохладно. Был конец сентября, и с деревьев осторожно падали листья. Медленно кружа, они устилали собой землю.

Перед приходом на могилу Турецкий встретился с игуменьей монастыря, молодой женщиной, бывшей актрисой театра и кино. Он, разумеется, узнал ее, но вида не подал. Александр передал ей четыре серебряные сережки, последний подарок Сони монастырю.

- Может быть, сохраните сами, как память? предложила игуменья.

- Софья Андреевна завещала отдать все, что имела, вашему монастырю, отказался Турецкий.

- Я запомнила Софью Андреевну, сказала игуменья, хотя приходила она в монастырь лишь однажды. У нее была трагическая внешность.

- Ей жилось нелегко, согласился Александр.

- Насельницы монастыря ежедневно поминают Софью Андреевну. У нас теперь достаточно средств, чтобы достроить храм Богоявления.

Игуменья провела Александра к могиле Сони.

- Постойте, попечальтесь, сказала она. Это надо. И спасибо вам.

- За что? искренне удивился Турецкий.

- Меня узнают, улыбнулась игуменья. Спрашивают. А это неприятно. Господь с вами.

Турецкий промолчал, не зная, что ответить. Игуменья неслышно удалилась, словно истаяла.

- Прости меня, Соня, негромко проговорил Турецкий, неумело перекрестился и вышел за ворота.

Не успели газеты как следует посмаковать тот факт, что возле Генеральной прокуратуры средь бела дня совершено заказное убийство предпринимателя Трауберга из фирмы "Каскад", как вскоре там же прозвучал еще один выстрел.

Утром Турецкий не спеша шел на службу. Его одолевали грустные мысли: днями и ночами он пропадает на работе, рискует жизнью, но больших доходов это ему не приносит, а его жена и дочь продолжают редко видеть мужа и отца.

Человек, которому дали задание убить следователя Турецкого, расположился на чердаке, там же, где всего день назад прятались убийцы Трауберга. Акция имела целью запугать серую прокурорскую братию, чтобы они не совали нос куда не следует. Задача у киллера была достаточно проста: от него не требовали вести огонь на поражение, достаточно было легкого ранения. Но киллер ненавидел работников юстиции и решил пристрелить следователя. Ему показали фотографию Турецкого, намекнув, что, если под пулю попадет именно этот, будет совсем неплохо.

Киллер терпеливо ждал. Он пропустил уже пятерых работников прокуратуры, вполне годящихся для мишени. Наконец появился тот, которым заказчики особо интересовались.

Киллер поднял карабин, поймал в прицел затылок Турецкого и начал медленно выпускать из легких воздух, чтобы плавно нажать на спусковой крючок. В тот момент, когда киллер почти нежно нажал на спусковой крючок, Турецкий, споткнувшись о кусок арматуры, пригнулся. Это спасло "важняка": пуля лишь слегка оцарапала ему ухо.

Но кровь хлынула ручьем, что вызвало у Турецкого приступ ярости. Он подскочил к сержанту, стоящему возле караульного помещения, и, вырвав у него автомат, побежал к подъезду дома. Турецкий сообразил, что стрелять больше было неоткуда. Взяв автомат на изготовку, он замер в ожидании.

Странно, но там, где следователь ожидал появления киллера, не было никого. Лишь какая-то старушка, увидев в руках перепачканного кровью интеллигента автомат, торопливо засеменила к ближайшему подъезду.

Турецкий затаил дыхание и прислушался. Все как будто тихо, необычных шумов слух не фиксировал. Дом под зеленой сеткой. На ремонте, значит. Вдруг он расслышал, какое-то сопение.

Осторожно ступая по строительному мусору, он вошел в темный подъезд, постоял немного, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте.

Убийца лежал на лестнице без перил между вторым и третьим этажами. Левая нога у него была явно повреждена, рука тоже. Оружия при нем не было.

- Ну привет, старина! сказал Турецкий.

- Пошел ты!… кривя губы от боли, огрызнулся киллер.

- Что это ты такой грубый? Это же ты в меня стрелял!

- Увидел тебя с автоматом, труханул, а ты всего лишь мозгляк с ежиком на башке, небось и стрелять не умеешь!

- Что, торопился убегать и сорвался? стал допрашивать киллера "важняк".

- Сам видишь! огрызнулся тот.

- Кто меня заказал?

- Прыткий какой!

- Не скажешь?

- Нет.

- Зря. Скажешь тебя в больнице будут охранять как ценного свидетеля. Нет обычный сержант будет возле твоей палаты дремать. И до суда не доживешь, пригрозил Турецкий.

- Шантажируешь? погрустнел киллер.

- Рисую реальное положение вещей.

- Потом нарисуешь. Сейчас "скорую помощь" вызывай.

- А ты не убежишь?

- Как? улыбнулся через силу киллер.

Когда киллеру оказали первую медицинскую помощь и увезли в тюремную больницу, а следователю Турецкому залепили царапину на ухе пластырем, в кабинет к Турецкому решительно вошел Меркулов.

- Привет, Костя! Пришел навестить раненого?

- Да! без улыбки заметил Меркулов. Это немного веселее, чем прощаться с усопшим!

- Ну, Костя, что за упаднические настроения? Обычный трудовой режим… улыбнулся Турецкий.

- Нет уж! Хватит! хмыкнул Меркулов.

- Что хватит? не понял "важняк".

- Работать хватит!

Меркулов выпалил несколько непечатных выражений и только после этого перевел дух.

- Да, Константин Дмитриевич, не знал я, что вы можете так с подчиненными разговаривать!

Меркулов покачал головой.

- Саша, не хорохорься. Вот что я решил: тебя я отправляю в отпуск после ранения, а дело это передаю следователю Могилинцу.

- Погоди, Костя…

- Молчать! рявкнул с неожиданной силой Меркулов.

- Но…

- Никаких "но!" Если я потеряю тебя, с кем же я останусь в этом гадюшнике, а? С кем?

- Хорошо, Костя, уговорил. Так и быть, завтра напишу заявление…

- Сегодня. Сейчас. А я оформлю приказ об отпуске с сегодняшнего числа.

- Где это тут была моя ручка…

- Возьми мою.

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу, затем Турецкий послушно сел и сказал:

- Хоть убей меня, Костя! Пока дело не доведу до конца, ни в какой отпуск не пойду!

Сегодняшнее утро началось с того, что Ирина Генриховна заявила мне, что подает на развод.

Вообще- то Ирина не в первый раз собралась со мной разводиться, но сегодня она была настроена особенно воинственно. Я хотел ей напомнить, что развод касается не только нас двоих, есть у нас и третий человек дочь Ниночка. Но Ирина пребывала в такой ярости, что все равно бы меня не услышала.

На своем веку я немало повидал женской ярости по долгу службы, так сказать, но такую, какой была Ирина сегодняшним утром, видеть не доводилось. Это была не женщина и даже не разъяренная фурия это была никому не подвластная стихия, с которой бороться совершенно безнадежно.

Я и не боролся.

Собственно, ничего нового я о себе не узнал. Претензии все те же, что и всегда: я плюю на семью, я шляюсь ночами, ребенок меня не видит, работаю слишком много, ночую черт знает где и при такой жизни обязательно скоро сдохну.

В общем, сгорю на работе.

Но этот тон, господа, эти интонации, эти испепеляющие взоры… Короче, я едва успел накинуть что-то на себя и, втянув в плечи голову, поспешил из дома вон.

Конечно, можно было избежать всего этого накала страстей, если бы я вовремя принял меры. Но я вел себя беспечно, и несколько недель назад моя супруга, мать моего ребенка, торжественно мне объявила: я, мол, гражданин Турецкий, с тобой больше разговаривать не намерена.

Больше всего меня задело слово "гражданин". Будто я подследственный. И потом, если ты называешь меня гражданином Турецким, то почему на "ты"? Короче, я вышел из себя.

- Вот что, Ирина Генриховна, сказал я. Вы мне все время говорите, что я чужой вам. С этого момента я называю вас по имени-отчеству и ночую на диване. Прошу понять меня правильно.

Но она поняла меня, естественно, неправильно. Она тут же решила, что я завел себе любовницу, что было явной неправдой: я не могу встречаться постоянно с одной и той же женщиной. И если уж говорить о любовницах, то только во множественном числе.

Если быть честным, положив руку на сердце, то все давно шло к этому. Уж не знаю, за что невзлюбила меня моя жена, но последние месяцы жизни как таковой у нас не было. Я уж не говорю о сексе.

Даже думать не хочу, чем я ей так стал невыносим. О себе на этот счет помолчу.

Пока.

- Следователь не обязан присутствовать при аресте! кричал мне в лицо Грязнов.

- Конечно, не обязан, соглашался я. Но закон и не запрещает этого, правда?

- Это идиотизм!

- Идиотизм разговаривать со мной таким тоном, устало возражал я ему. Слава, даже Меркулов согласился с моими аргументами.

- Я командую операцией, решительно заявил Грязнов.

- У тебя мания величия. Тебе кажется, что ты Фирсов?

Он понял тщетность своих усилий и махнул рукой.

- Делай что хочешь, в сердцах бросил он.

- Вот спасибо, сказал я. Люблю делать то, что считаю нужным.

И вдруг он ни с того ни с сего спросил:

- Как у тебя с Ириной?

Ничего себе! Трогательная забота. Что это он о жене моей вспомнил? Неужели у меня на лице написаны все мои семейные невзгоды?

- Спасибо, сказал я ему. Никак.

Встреча Портнова с Селезневым должна была произойти, по словам последнего, на кольцевой дороге, около Каширского шоссе, в небольшом придорожном кафе. Уже за два часа все в округе было оцеплено.

Чтобы не вспугнуть Портнова, было решено оставить Селезнева там, где он постоянно пребывал. А если его спрятать, Портнов сразу почувствует неладное и арест его станет весьма проблематичным. Ничто не должно было насторожить Портнова.

Все официанты в кафе были заменены за несколько дней до намеченной встречи. Роль бармена исполнял оперативник МУРа, это был единственный представитель не гэбистов.

Просеяв, как сквозь сито, порядочное количество своих людей, полковник ФСБ Фирсов остановился на нескольких надежных фигурах. За всех мог бы поручиться собственной головой.

Несколько машин стояли наготове, и мы с Грязновым сидели в одной из них. Слава смотрел на часы каждые две минуты.

- Все будет хорошо, пробовал я его успокоить. Не нервничай ты так, ради Бога.

Он зло на меня посмотрел и буркнул:

- Много говоришь. Из-за этого я и не хотел, чтобы ты отправлялся с нами.

- Молчу, сказал я и тут увидел человека с портфелем, приближавшегося к кафе. Стоп. Кто это?

- Селезнев, ответил Грязнов.

- Рано что-то, посмотрел я на свои часы. У него в запасе еще минут десять, не меньше.

- Ничего особенного, сказал Грязнов. Он пришел пораньше, Портнов чуть позже.

- Если бы так, усомнился я, глядя, как Селезнев скрывается за дверями кафе. Не знаю почему, но не нравится мне это.

- Не психуй, Саша, попросил меня Грязнов. Заарестуем мы их, не волнуйся.

- Ладно. Будем ждать Портнова.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Полчаса.

Портнов не появлялся.

- Что такое?! вдруг воскликнул Грязнов, увидев, что Селезнев выходит из кафе, не дождавшись Портнова.

И уходит. То есть стоит у обочины дороги с поднятой рукой, пытаясь остановить такси или частника.

- Давай! приказал Грязнов водителю. Подъезжай к нему.

Машина, в которой мы сидели, тронулась с места. Грязнов сказал в рацию своим людям:

- Я возьму его.

Мы подъехали к Селезневу и остановились. Он пригнулся к окошку нашей машины, увидел меня и Грязнова и отшатнулся.

Сказал дословно следующее:

- Нет, мужики. Езжайте. Я только в свободные машины сажусь.

Когда же я стал настаивать: "Садитесь", он замотал головой:

- Нет, мужики, поезжайте. Я вас боюсь.

На ходу вытаскивая пистолет, я выскочил из машины и положил ему ладонь на плечо:

- Садись, говорю!

Он вздрогнул и юркнул в салон.

Грязнов как-то странно посмотрел на нашего пассажира.

- Это не Селезнев.

- Ты кто такой? спросил я того, кого мы приняли за Селезнева.

- Я? Коля.

Ну прямо хоть веди его в детский сад Коля!

- А что ты тут делаешь, Коля? ласково спросил я его. Зачем пришел в это кафе?

- Ну как? Попросили меня. Сказали, приедешь в кабак, посидишь минут сорок и уйдешь. Сто долларов заплатили. А я что? Сто долларов большие "бабки".

- Кто попросил? спросил Грязнов.

- Мужик. А кто такой не знаю. Я у него документы не спрашивал.

Он действительно был чем-то похож на Селезнева. Нас здорово провели.

Грязнов вызвал по рации Фирсова.

- Это не он.

- Я понял, откликнулся Фирсов. Буду у вас через три минуты.

Голос его был, как всегда, бесстрастен. Казалось, ничто никогда не выводит его из равновесия.

Он подъехал к нам и пересел в нашу машину. Коля, таким образом, оказался между Фирсовым и мной.

И начался перекрестный допрос. Фирсов и я по очереди задавали вопросы.

И тут в кармане Фирсова запищал телефон.

- Алло! тут же откликнулся Фирсов.

Внезапно он покраснел.

- Кто? спросил Фирсов.

Я впервые видел его в таком состоянии. Мне казалось, что покраснеть, разволноваться он вообще не способен совершенно.

- Что-что? кричал в трубку Фирсов. Повтори!

Потом сунул телефон в карман и хлопнул водителя по плечу:

- В аэропорт! В Домодедово! Гони!

Машина помчалась до шоссе. Домодедово, к счастью, был ближайшим аэропортом от того места, где мы находились.

А Фирсов уже спокойным, приказным тоном отдавал распоряжения:

- Внимание! Всем срочно следовать в аэропорт Домодедово. На запасную полосу. Там готовится к отлету самолет авиакомпании "Русские авиалинии". Связаться с диспетчерами. Задержать вылет самолета любыми способами. Ситуация очень серьезная. При надобности разрешаю абсолютно все, вплоть до варианта номер один.

Я обернулся и посмотрел назад. За нами мчались несколько машин, следуя указаниям Фирсова. С оглушительным ревом, сверкая мигалками, строй машин мчался в Домодедово.

- Я должен был это предусмотреть, говорил Фирсов по дороге в аэропорт. Я знал, что он выкинет что-то такое из ряда вон. Он же все время по краю ходил. Все время на грани фола. Рисковал постоянно, но это был продуманный риск. Вот и сейчас. Какую, собака, операцию провернул по своему отъезду. Знал, что мы следим за ним, знал, что контролируем каждый его шаг, каждую его встречу с этим подонком Селезневым, и прислал его к нам же! Знал, что мы вцепимся в него. А это был только отвлекающий маневр!

Я не влезал в его монолог, давая ему выговориться. И он продолжал:

- И знаете, что самое сволочное? То, что он запросто может выкрутиться. Сухим из воды выйти. Представьте: мы его ловим сейчас. А Селезнева с ним нет. И что? Что мы можем ему предъявить? Мы же предполагали его с поличным брать. А теперь? Да он пошлет нас в одно место и прав будет. Любой суд его оправдает, если у него будет опытный адвокат. У нас же, по существу, нет ни одного железного доказательства. Только версии и предположения.

Закончил он свой монолог довольно угрожающе:

- Ну, это мы еще посмотрим!

Еще минута-другая и мы бы опоздали.

Самолет уже развернулся, готовясь набрать ход по взлетной полосе. И тут на бетонную дорогу выскочили четыре машины.

Это было безумие. Мы двигались лоб в лоб многотонному самолету, не собираясь сворачивать. И лайнер не выдержал. Затормозил.

Остановился.

Из наших машин вышли вооруженные люди, готовые к броску.

Фирсов взял в руки микрофон.

- Граждане Портнов и Селезнев! Голос его, усиленный динамиками на крышах машин, звенел окрест. Выходите из самолета с поднятыми руками. Сопротивление бесполезно. Я уполномочен сообщить вам, что в случае неповиновения, ввиду особой дерзости и опасности вашего преступления, мною, начальником отдела ФСБ Фирсовым, получен приказ идти на любые меры вплоть до вашего физического уничтожения! Приказываю сдаться!

В проеме двери самолета показался Селезнев.

- Трап! Подайте трап! закричал он.

Через несколько минут подогнали трап. Все это время я слушал, как бьется мое сердце. Посмотрев на Грязнова, я понял, что и он тоже не отказался бы сейчас от валидола.

Селезнев с поднятыми руками стал спускаться по трапу. Едва его нога коснулась земли, как он тут же был скручен и втащен в одну из машин. При этом его на всякий случай крепко стукнули, чтоб не дергался.

Фирсов снова крикнул в микрофон:

- Где Портнов? Ждем!

В двери сначала показалась девушка, и я машинально отметил, что у нее красивые ноги. Сразу за ней показался мужчина. С пистолетом в руке.

Пистолет был приставлен к виску девушки.

- Пилота! крикнул Портнов. Я требую сменить пилота! Или я прострелю ей башку!

Девушка визжала от страха.

- Ну? заорал Портнов. Я убью ее!

Вдруг его голова дернулась вперед, и он повалился на девушку. Вдвоем они покатились по ступенькам, причем девушка визжала не переставая. Я, Грязнов, Аленичев и еще несколько человек бросились к ним. Одним движением кто-то выхватил девушку и отставил в сторону, чтоб не мешала. И потянулись к Портнову.

Поздно.

Феликс Портнов был мертв.

Рана в его затылке подтверждала это.

Я даже не успел подумать, как такое могло случиться, а Фирсов уже бежал вверх по ступенькам трапа.

- Миша! кричал он. Не стреляй!

Посмотрев вверх, я увидел на верхней ступеньке его. Человека с пустыми глазами. В руке он сжимал пистолет. И ствол его был направлен на бегущего вверх Фирсова.

- Не стреляй! кричал тот.

Михаил Володин выстрелил.

Но пуля не попала в Фирсова. За тысячную долю секунды до того, как Володин нажал на спусковой крючок, Фирсов успел сделать неуловимое движение, и пуля просвистела мимо. У них, у разведчиков, это называется качанием маятника. Он очень вовремя качнулся.

Пуля, выпущенная Хамелеоном, прострелила мою кепку.

Маятник никто меня качать не учил, но что-то мне как подсказало: пригнись! Я пригнулся. В общем, черт с ней, с кепкой.

Поднялся грохот выстрелов. Все, кто был внизу, стреляли в Володина. Кроме меня. Я оцепенел.

Но вот он качнулся, упал на ступеньки лицом вниз и покатился к нашим ногам.

Тишину нарушил Фирсов. Он произнес только одно слово:

- Все.

В конце дня мы собрались в кабинете Меркулова.

- Коньяк? предложил Костя.

- Неплохо бы, отозвался я.

Остальные промолчали, но по их лицам любой догадался бы, что коньяк в эту минуту предел их мечтаний.

Костя достал бутылку и рюмки. Лица присутствующих заметно оживились. Впрочем, пьяницами мои товарищи не были. Оживление на лицах выражало лишь то, что сейчас будет поставлена последняя точка в трудном общем деле. Костя разлил коньяк по рюмкам и обратился к Фирсову:

- Ну?

Тот взял рюмку и стал согревать ее в ладонях. Глядя перед собой, он произнес нечто совсем не похожее на тост:

- Володин пробрался в самолет. Пробрался, чтобы самому разобраться с Портновым, если мы не успеем. Он все равно бы его не выпустил, все равно бы ликвидировал. Он только Селезнева пожалел. Почему-то ему казалось, что этот подонок может еще пригодиться своей родине.

- Ну что ж. Меркулов поднял рюмку и тоже довольно буднично провозгласил: За успешное завершение дела.

Мы чокнулись и выпили.

Когда зазвонил телефон, я подумал: а это мне какая-то хорошая весть.

Меркулов снял трубку.

- Алло? Кого? Ирина? Да, он здесь.

Он протянул мне трубку:

- Жена. Волнуется.

Я взял трубку и сказал:

- Здравствуй, Ирина.

- Ты долго еще? спросила она.

- А что такое? Мне мешало то, что все смотрят на меня. Соскучилась?

Она не могла сказать "да", не тот характер. Она сказала другое:

- У меня такое чувство, что тебе угрожает какая-то опасность. Верней, у меня совсем недавно было такое чувство…

Я вспомнил свою простреленную кепку.

- Впредь гони от себя такие чувства, сказал я. И вообще в нашей семье Бог наделил интуицией лишь одного человека.

Мне вдруг захотелось ее увидеть. А то все время перед глазами Грязнов, Меркулов, Фирсов… Имею я право на жену посмотреть?

- Уже выхожу, сказал я. Минут через сорок буду дома.

- Правда? спросила она.

- Правда, ответил я.

Положив трубку, я посмотрел на своих коллег. Конечно, они делали вид, что сейчас ничего не слышали и вообще о моих домашних передрягах не знали.

- Господа! сказал я им. Занимайтесь своими делами без меня, ладно? А меня отпустите домой.

- Конечно, иди, сказал Меркулов.

- Передавай привет Ирине.

- Всего вам доброго, Александр Борисович.

- До свидания.

Я оглядел их всех.

- Хорошие вы ребята!

Говорят, что счастье это когда после работы очень хочется домой, а утром на работу.

- Турецкий? произнес низкий бесстрастный голос.

Со вздохом уронив в реку окурок, Александр обернулся. Перед ним стояли двое. Крепкие и подтянутые, в одинаковых модных костюмах, которые сидели на них как военная форма; оба с невыразительными и заурядными лицами типичных кагэбэшников. А теперь один черт знает, кому они служат…

Под прицелом их настороженных взглядов Турецкий слегка усмехнулся и демонстративно поднял руки.

- Оружия нет. Можете обыскать.

Убедившись в этом, один из них сухо приказал:

- Руки.

А другой ловко защелкнул на запястьях "важняка" новые стальные браслеты.

- Садитесь в машину…

Едва Турецкий расположился на заднем сиденье между двумя "кагэбэшниками", как ему тотчас завязали глаза широкой черной лентой. Затем машина тронулась и стремительно понеслась куда-то по ночному городу.

Сразу по выходе из машины Турецкого подхватили под руки и повели по гулкой лестнице куда-то вниз. От стен узкого тоннеля веяло могильным холодом. Знакомый характерный запах натолкнул его на мысль, что это, вероятно, была станция метро. А медленно приближающийся гул поезда подтвердил эту догадку. Судя по звуку, состав, очевидно, состоял из одного или двух вагонов. Затем послышался шум открывшихся автоматических дверей. Турецкого молча ввели в вагон и усадили. Поезд тронулся и, быстро набирая ход, устремился в тоннель. "Добро пожаловать в ад, подумал прокурор. Оказывается, даже сюда можно попасть с комфортом и бесплатно…"

Разбуженный энергичным толчком в бок, Александр Борисович вскинул голову и спросонья произнес:

- Что, уже конечная?

- Шагай, бросил один из конвоиров.

"Гостя" вновь подхватили под руки и повели. И здесь его ожидало то же самое: лестницы, могильный холод, бесконечные гулкие коридоры.

В конце концов они просто впихнули своего пленника в какую-то дверь, освободили его от наручников, развязали глаза и ушли, заперев дверь на замок.

Турецкий рассеянно огляделся. На первый взгляд помещение, куда его привели, было похоже на больничную палату. Или общую тюремную камеру. Только непривычно чистую и без единого окна. Это и понятно. Ведь так называемая больница располагалась под землей! Обстановка была соответствующая. Присмотревшись, он вдруг заметил, что на одной из железных коек кто-то лежит, прикрытый солдатским полосатым одеялом. И это была Рита! Одетая в синий больничный халат, девушка мирно спала, сложив руки на груди.

- Ну слава Богу, облегченно вздохнул Турецкий. Жива… Теперь, если повезет, может, как-нибудь отсюда выберемся…

Проснулся он от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Приоткрыв глаза, Турецкий разглядел склонившуюся над ним женскую фигуру и сразу вспомнил, что с ним произошло. Он не знал, сколько прошло времени, потому что еще в машине с него сняли часы. Однако и свинцовой усталости, буквально валившей его с ног, прокурор тоже больше не испытывал. Значит, ему все же удалось хоть немного выспаться.

- Саша!… Откуда ты?… Как ты сюда попал?! ошеломленно повторяла Рита, продолжая трясти его.

- Привет, спросонья улыбнулся он.

- Где мы, Саша? Что происходит?!

Турецкий попытался улыбнуться.

- Считай, что все это нам снится…

Но Рита была явно не расположена шутить. От волнения в глазах у нее блеснули слезы.

- Я ничего не понимаю… Это какой-то ужас!

- Только без паники, уверенно возразил Турецкий. Или мы с тобой никогда отсюда не выберемся.

Немного успокоившись, Рита начала рассказывать. Турецкий внимательно слушал. Примерно так он себе все и представлял. И только описание принудительного "медосмотра" его сразу изрядно встревожило, хотя он ничем и не выдал своих чувств. Что эти сволочи замыслили? Разумеется, наивно было ожидать, что, заманив в мышеловку его самого, они решатся отпустить Риту. Тем более что этого ему и не обещали. Значит… Догадка, которая внезапно пришла Турецкому в голову, была поистине чудовищной и невольно заставила его содрогнуться.

В замке сухо и решительно провернулся ключ.

На пороге стояли трое: два квадратных бугая в камуфляже и с каменными лицами, а также один из вчерашних "кагэбэшников" Бесстрастно взглянув на Турецкого, он кивнул головой:

- Выходите…

Заперев Риту в "палате", конвоиры молча взяли Турецкого в "коробочку" и повели. На сей раз наручники на него надевать не стали, очевидно полагая, что бежать ему было все равно некуда.

В отличие от девушки, которая почти не запомнила маршрута, Александр Борисович проявил куда большую наблюдательность и на всем протяжении пути цепко фиксировал каждую мелочь.

Неизвестно, с какой целью было построено это сооружение, но даже на первый взгляд очевидно, что при необходимости здесь вполне могли бы разместиться сотни людей. Содержать в законсервированном виде подобный объект было вопиющей расточительностью. Поэтому неудивительно, что его "арендовала" мафия. Комфортно и безопасно. Как говорится, шито-крыто…

Войдя в "медицинский центр", где накануне побывала Рита, Александр невольно отметил, что оборудован тот был по последнему слову техники. Значит, бизнес, которым тут занимались, приносил хороший доход. Между тем бугаи в камуфляже остались у входа, а молчаливый "кагэбэшник" провел Турецкого в просторный офисный кабинет, где спиною к вошедшим сидел за компьютером человек в белом халате. Услышав шум, он бегло пробежал пальцами по клавишам и тотчас развернулся в вертящемся кожаном кресле.

- А, господин Турецкий! нараспев произнес он с легким прибалтийским акцентом и ослепительно улыбнулся, демонстрируя свои безупречно рекламные зубы. Много о вас слышал. Очень рад познакомиться. Как говорится, добро пожаловать!

- Здравствуйте, Янис Карлович, невозмутимо ответил тот. К сожалению, не могу ответить вам тем же. Поскольку никакой радости от встречи с вами я не испытываю.

- Разве мы с вами знакомы? Впрочем, я, кажется, догадываюсь, кто успел рассказать вам обо мне. Это, наверное, Лева Горелов. Мой бывший коллега… Уверен, он до сих пор не может простить, что это мне, а не ему предложили возглавить отдел в нашем НИИ… По правде говоря, он давно мне завидовал. Бедный Лева ему всегда хотелось стать гением, но явно не хватало таланта. Вдохновения. Он никак не мог понять, что гением надо родиться!

- Как и подлецом, господин Ленц… язвительно добавил Турецкий.

Сухо кашлянув, хозяин подземелья молча приказал стоявшему возле двери "кагэбэшнику" выйти.

- Боюсь, уважаемый Александр Борисович, начал он, когда они остались вдвоем, что у вас сложилось обо мне искаженное представление.

- Напротив, самое объективное.

- И все-таки вы ошибаетесь… То, что привело вас сюда, является только одной гранью моей деятельности. Но существует и другая, о которой вы ничего не знаете.

- Я знаю достаточно, чтобы отправить вас за решетку до конца жизни. Хотя лично я применял бы к таким, как вы, исключительно высшую меру наказания.

- Но обстоятельства складываются не в вашу пользу, дорогой Александр Борисович. И вам придется это учитывать. Как видите, это вы находитесь в полной моей власти. И стоит мне пошевелить пальцем…

Турецкому нестерпимо захотелось въехать с размаху кулаком в эту самоуверенную физиономию. И только мысль о судьбе Риты заставила его удержаться от такого бессмысленного шага. Кроме того, несмотря на безнадежность нынешнего положения, сыщика неожиданно охватил профессиональный интерес к такому преступнику, как бывший сотрудник НИИ трансплантологии, непризнанный гений Янис Карлович Ленц.

- …И как же вы, с позволения сказать, утилизируете трупы? спросил Турецкий.

- Нет проблем, охотно ответил Ленц. Прошу вас, следуйте за мной…

Затеянная им своеобразная экскурсия по секретному объекту подходила к концу. Согласившись "давать показания", преступный гений действительно показал Турецкому всю свою подземную кухню, что произвело на того поистине неизгладимое впечатление. Не каждый день случается увидеть такой великолепно организованный конвейер смерти!

Начиналось все наверху, где Паук и Захар добывали "исходный материал", то есть детей. Потенциальных жертв усыпляли и после тщательного медосмотра начинали готовить к операции. К тому времени по компьютерной сети из-за рубежа заранее поступал заказ на определенные виды "запчастей" как для просто состоятельных, так и для всякого рода "перспективных" людей, чье здоровье и симпатии были жизненно необходимы российской государственной мафии. "К примеру, недавно мы "организовали" почку для одного крупного нефтяного магната, чтобы тот наконец решился вложить в нашу экономику свои денежки", невозмутимо пояснил Ленц…

Сама промежуточная операция происходила быстро и четко. После этого "запчасти" в особых контейнерах транзитным авиарейсом срочно доставлялись в Белград, а оттуда в одну из клиник Швейцарии, где уже ждал наготове пациент. Транспортировка были налажена через военный аэродром, находившийся вблизи секретного объекта. А сами контейнеры якобы представляли собой груз медикаментов для жертв стихийных бедствий и катастроф. Осуществлялось все это под эгидой российского Красного Креста, через гуманитарный фонд "Интермед".

- Что же касается трупов, продолжал Ленд, то они, как вы изволили заметить, утилизируются здесь совершенно бесследно.

Оба вошли в холодное мрачное помещение. Посреди глубокого кафельного колодца возвышался массивный стальной резервуар, вроде обычного котла на общепитовской кухне, прикрытый механической крышкой.

- Там внутри едкая щелочь, многозначительно заметил латыш. Любые органические ткани "сгорают" в ней без пепла и дыма. Просто и безотходно. И куда экономичнее крематория…

Турецкий невольно содрогнулся, представив себе, сколько загубленных жизней было сброшено в этот ужасный котел!

- Полагаю, этого достаточно для обвинительного заключения? по окончании "экскурсии" усмехнулся преступный гений.

- Более чем, глухо ответил Турецкий. А вы не боитесь, что рано или поздно все это может стать достоянием гласности?

Ученый садист выразительно усмехнулся:

- Отсюда невозможно убежать… Охрана данного спецобъекта хотя численно и невелика, но организована таким образом, что никто попросту не способен ни проникнуть сюда, ни выйти отсюда незамеченным.

- И что вы теперь намерены со мною делать?

- Вы сами определили свою судьбу… А что касается девушки, то ее здоровый организм еще послужит науке.

И вызвав охранника, новоявленный Фауст сухо распорядился:

- Уведите…

Под конвоем камуфляжного бугая Турецкий оказался в той же смотровой комнате с больничной кушеткой, где накануне побывала Рита. У него не оставалось больше никаких сомнений относительно того, какая участь была ему уготована.

Между тем в смотровую грациозной походкой вошла стройная медсестра в белом халате, с марлевой повязкой на лице. Однако это вовсе не помешало Турецкому заметить, что она была молода и весьма сексапильна.

- Раздевайтесь, невозмутимо сказала девушка. А затем проходите за мной.

Когда сыщик в одних трусах неуверенно прошел за стеклянную перегородку, сидевшая за столиком медсестра встретила его уже откровенно изучающим взглядом и, указав на последнюю деталь туалета, улыбчиво заметила, вставая:

- Это лишнее.

Турецкий не заставил себя долго ждать и без тени смущения (а чего стесняться приговоренному к смерти?) предстал перед нею во всеоружии своей атлетической красоты и мужской силы. За свою небезгрешную жизнь он достаточно хорошо научился разбираться в женщинах, и недвусмысленный взгляд этой девицы без труда открыл ему особое пристрастие ее к сильному полу. Не исключено даже, что в извращенной форме.

- Ложитесь сюда, сказала медсестра, указав на открытую установку компьютерной томографии.

Турецкий молча подчинился. После чего был тотчас накрыт стеклянным колпаком, сквозь который принялся с интересом наблюдать за действиями упомянутой девицы. Та, в свою очередь, с не меньшим интересом принялась изучать на экранах мониторов состояние его внутренних органов.

- Много курите, заметила она, выпустив "пациента" из этого своеобразного гроба. И злоупотребляете алкоголем…

- Это не единственные из моих пороков, заметил прокурор, так же откровенно ее разглядывая.

Затем последовали обычные амбулаторные процедуры и анализ крови.

- Все в порядке, наконец сказала девушка. Вы абсолютно здоровы.

- Насколько я понимаю, этот диагноз для меня смертелен? попытался шутить Турецкий.

Сексапильная медсестра не ответила, проводив его долгим недвусмысленным взглядом…

- В чем дело, парень? Или ваш шеф уже осознал свою вину и намерен сдаться прокурору? попытался шутить Турецкий, выйдя из "палаты".

- Шагай! буркнул "качок" и грубо пихнул его в спину.

- Полегче, любезный. Я все-таки государственный чиновник.

- Труп ты ходячий, усмехнулся конвоир. А скоро вообще копыта откинешь…

Немного пройдя по коридору, он распахнул дверь в какое-то соседнее темное помещение, впихнул туда пленника и запер на замок. Турецкий оказался в полной темноте.

Внезапно в темноте сухо щелкнул выключатель, и вспыхнувшая лампа с розовым абажуром осветила небольшую, но довольно уютную комнату наподобие гостиничного номера с очень приличной обстановкой. Большую ее часть занимала огромная постель под золотистым покрывалом, а на ней Турецкий на миг даже закрыл глаза от неожиданности бесстыдно возлежала совершенно голая девица, в которой он тотчас узнал давешнюю медсестру, и насмешливо смотрела на него блудливыми глазами.

Не сводя с него красноречивого взгляда, красотка соблазнительно изогнулась; одна рука ее легла на грудь и начала ласкать коричневый сосок, другая медленно скользнула под живот. Похоже, ей доставляло особое удовольствие мастурбировать на глазах у мужчины и тем самым доводить его до белого каления.

С неопределенной усмешкой Турецкий не спеша приблизился и остановился у края постели. Рука девицы тотчас потянулась к молнии на его джинсах. Продолжая ласкать себя, она принялась энергично возбуждать и его. Впрочем, особых усилий для этого и не потребовалось.

Турецкий почувствовал, что теряет голову. Если это была прелюдия к смерти, то какой, любопытно, будет сама смерть? Он уже глухо застонал и готов был взорваться от возбуждения, когда девица неожиданно отпрянула от него и, соскочив на пол, стала нетерпеливо раздевать его.

Турецкий закрыл глаза и стиснул зубы. На него обрушился поистине океанский шквал страсти вулканического накала. Это был настоящий торнадо, смерч, ураган с неведомым женским именем. И подобно разбушевавшейся стихии, ополоумевшая девица исступленно взвизгивала и кричала во все горло. Перед наступлением оргазма она неожиданно впилась острыми ногтями ему в грудь и с животным воплем располосовала его до крови…

Тяжело дыша, Турецкий с тревогой подумал, что это, скорее всего, было только начало. И как оказалось, не ошибся. Потому что, немного отдышавшись, бешеная фурия начала вновь энергично возбуждать его с такой агрессивностью, что серьезно рисковала кастрировать зубами свою жертву. Но, к счастью, вовремя успела остановиться. И снова оседлав прокурора, однако теперь задом наперед, продолжила скачку с прежним неукротимым пылом.

Вцепившись ногтями в его выгнувшуюся спину, девица уже готова была снова забиться в судорогах вулканического оргазма. Но в последний момент Турецкий неожиданным ударом ребра ладони по шее "выключил" ее и сбросил со своей груди.

- Приехали, девочка, с облегчением выдохнул он. И только сейчас почувствовал, как здорово эта стерва его "освежевала". Раны были неглубоки, но болели изуверски. "Неплохая разминка перед казнью, подумал он. Похоже, надо сматываться, пока с меня окончательно шкуру не спустили…"

Неожиданно снаружи послышались тяжелые шаги. Очевидно, это возвращался охранник. В тот же миг Турецкий бесшумно метнулся к лампе, горевшей в изголовье постели, выключил ее и затаился в углу возле двери. Между тем в замке негромко повернулся ключ, и в комнату недоуменно заглянула бритая голова мордоворота.

- Что за х…? Почему темно? буркнул он. Эй, Волчица, ты чего, уже затрахала этого…

Договорить он не успел. Потому что в воздухе стремительно взметнулась рука Турецкого и с размаху обрушилась на голову бугая. Захрипев, как "подавившийся" унитаз, он мешком рухнул на пол. Прокурор мгновенно втащил его внутрь и, тихо заперев дверь, включил свет.

Мордоворот был оглушен всерьез и надолго. Поспешно его обыскав, прокурор обнаружил у него то, что искал, связку ключей, среди которых наверняка был и ключ от "палаты", где томилась Рита. При бугае оказался пистолет в кобуре, что еще больше обрадовало Турецкого, и какая-то пластиковая карточка с кодом электронного замка. Оставалось лишь раздеть молодца, связать его собственным ремнем и напялить на себя его камуфляжную форму.

Прикрыв лицо обнаруженным в его кармане армейским кепи с длинным козырьком и связав напоследок бесчувственную Волчицу, Турецкий прихватил ее белый халат, уверенно вышел в сумрачный коридор и запер дверь на замок. Впереди были свобода или смерть. И этот единственный шанс он не имел права упустить.

Увидев его в столь неожиданном обличье, девушка поначалу не поверила собственным глазам, а затем радостно вскрикнула:

- Саша!

- Тихо!… цыкнул на нее Турецкий. И вручив Рите белый халат и туфли медсестры, приказал: Переодевайся…

В медицинском халате, с марлевой повязкой на лице, Рита сделалась отчасти похожа на злополучную Волчицу.

Оба вышли в сумрачный коридор. Настороженно оглянувшись и не заметив ничего подозрительного, Турецкий вразвалочку зашагал впереди, имитируя походку камуфляжных бугаев. Следом, испуганно озираясь, двинулась Рита. Сердце ее замирало от волнения. Перед глазами как будто клубился прозрачный туман…

Внезапно Турецкий, не повернув головы, негромко произнес:

- Иди спокойно, не волнуйся.

Беглецы осторожно прошли под взглядом установленной под потолком портативной телекамеры. Но тревоги не последовало. Значит, их приняли за своих.

За следующим поворотом оказался тупик. Яркий свет, падая из распахнутой настежь двери, ложился на бетонные стены и пол; потянуло табачным дымом.

- Туз! неожиданно рявкнул грубый мужской голос и тотчас глумливо захохотал: Козел ты, Мокруха!

Сделав Рите знак остановиться, Турецкий вынул из кобуры пистолет и решительно шагнул на порог. В ярко освещенном, убогом и заплеванном помещении вроде караульного мирно резались в карты двое камуфляжных бугаев.

- Эй, Толян, садись играть за этого козла! обернувшись, рявкнул один из них. Затем его водянистые дебильные глаза изумленно округлились.

- Руки за голову и лицом к стене, хладнокровно приказал Турецкий.

Ошеломленные молодцы безропотно подчинились. И схлопотав рукояткой пистолета по затылкам, тяжело рухнули на пол.

Возникшая на пороге Рита испуганно ахнула и зажала ладонью рот.

- Не бойся, они живы, успокоил ее Турецкий. И бросился к железной двери с надписью "Оружейная комната". Вместо обычного амбарного замка с перекладиной тут был установлен электронный, карточка от которого досталась прокурору вместе с его нынешней экипировкой. Разве это было не чудо?!

- Только бы не сработала сигнализация, затаив дыхание, произнес Турецкий, вставляя карточку. Послышался легкий гул, а следом щелчок открывшегося замка. Сигнализация не сработала…

Ворвавшись в оружейную комнату, он тотчас сориентировался в обстановке и позвал Риту. Затем вынул из стойки укороченный автомат Калашникова. Мигом напялил на себя пестрый жилет со множеством отделений, где уже торчали снаряженные рожки с патронами. Рассовал по карманам своей камуфляжки несколько гранат. Схватил фонарик, два противогаза и напоследок сунул в руки Рите санитарную сумку.

- Возьми, может, пригодится…

Теперь он был полностью готов к бою. Это уже не какой-то жалкий ТТ! С таким снаряжением можно было смело идти на прорыв.

И они пошли. Сначала по тому же сумрачному и пустынному коридору, потом по темной лестнице и наконец, так никого и не встретив, незаметно юркнули в нишу, где помещались лифты.

Турецкий осторожно нажал кнопку. Послышался мощный гул. И вскоре перед ними распахнулась просторная грузовая кабина. На щитке, рядом с кнопками, была прикреплена табличка.

- Первый ярус, второй ярус, третий ярус, вслух прочел прокурор. Где же выход, черт побери? Ага, вот! Кажется, это…

И он решительно нажал кнопку. Кабина вздрогнула и мягко поползла вверх. Поставив девушку позади себя, Турецкий резко передернул затвор автомата. Неизвестно, что ожидало их за этой дверью…

Внезапно лифт остановился. Дверцы автоматически разошлись. Но вместо охранников, которых он ожидал тут встретить, прокурор увидел просторный сумрачный зал, посреди которого стоял обычный вагон подземки. Это была конечная станция.

Убедившись, что вокруг ни души, Турецкий схватил Риту за руку и побежал к поезду. Дверь кабины машиниста оказалась незаперта. Задыхаясь от стремительного броска, он растерянно взглянул на приборы. Вот так незадача угонять поезда метро ему до сих пор не приходилось!

Немного поколебавшись, Турецкий повернул какую-то ручку вроде тех, которыми управлял вожатый трамвая. И как по сигналу, в зале подземной станции внезапно зажглись яркие прожектора и пронзительно завыла сирена.

- Черт! выругался прокурор. Бежим!

Выскочив из вагона, оба спрыгнули прямо на пути и побежали по замасленным шпалам в черное жерло тоннеля.

На ходу включив фонарик, Турецкий осветил беглым лучом мрачный тоннель. И вдруг Рита испуганно вскрикнула: впереди, метрах в тридцати от них, стены неожиданно стали смыкаться. Вернее, гулко поползли навстречу друг другу тяжелые створки блокировавших тоннель железобетонных ворот.

- Быстрее! крикнул Турецкий, рванув ее за руку. Но, видно, не рассчитал усилия. Потому что девушка невольно споткнулась и упала.

- Нога! жалобно вскрикнула она.

Турецкий в тревоге обернулся. Дорога была каждая секунда. Подхватив Риту на руки, он бросился вперед. Но злополучные ворота успели сомкнуться буквально перед самым его носом!

К счастью, Турецкий вовремя успел заметить в стене тоннеля какую-то приоткрытую железную дверь, распахнул ее ударом ноги и, освещая себе путь фонариком, с девушкой на руках безоглядно устремился внутрь и быстро понял, что это тупик.

Опустив девушку, он вскинул автомат и прижался к холодной стене тоннеля. Не прошло и минуты, как внутрь ударил яркий луч фонаря. Турецкий резко нажал на курок и выпустил оглушительную автоматную очередь. В ответ полоснули сразу несколько яростных очередей. Пули, с искрами рикошетя от стен, тотчас наполнили узкий тоннель пронзительным воем. Горьковато запахло порохом. Одновременно раздался испуганный крик Риты.

- Что с тобой? бросился к ней прокурор. Ты ранена?!

- Нет, захлебываясь слезами, отозвалась девушка. Я… Я боюсь, Саша!

- В угол! крикнул ей Турецкий. Прячься в угол!

Между тем стены тоннеля осветил дымный луч света. Похоже, началась атака. Турецкий наугад полоснул из-за угла длинной очередью. Явно не ожидая такого отпора, атакующие поспешили отойти. А вскоре снова загремели взрывы. Убежище беглецов начали забрасывать гранатами. К счастью, форма тоннеля была такова, что ни одна из них просто не могла залететь в тупик, где скрывались Турецкий и Рита.

Стихло все так же неожиданно, как и началось. И тут снаружи раздался усиленный мегафоном знакомый голос с характерным акцентом:

- Турецкий!

- Кий… кий… кий… подхватило многоголосое эхо.

- Напрасно вы это затеяли, продолжал хозяин подземелья. Я ведь предупреждал вас: отсюда невозможно убежать. Вы могли бы умереть легко и безболезненно. А теперь сами обрекли себя на долгие мучения…

- Что он имеет в виду? с испугом спросила Рита.

- А черт его знает, ответил прокурор.

- Что ж, оставляю вас вашей судьбе, со вздохом заключил Ленц. Прощайте, Турецкий. Увидимся на Страшном суде…

Мегафон умолк, а снаружи послышался свистящий звук газовой горелки.

- Что они задумали, Саша? всхлипнула Рита.

Турецкий не ответил. Он вдруг с отчаянием понял, что в эти минуты вход в их убежище намертво заваривают стальными листами. Значит, этот злополучный тупик должен был стать для них с Ритой общей могилой! И у него не было решительно никакой возможности помешать этому…

Когда снаружи все стихло, Турецкий осторожно пробрался к выходу и вскоре вернулся обратно.

- Что там, Саша? дрожа, спросила девушка. Что они там сделали?

- Ничего, упавшим голосом ответил он, обнимая ее. Не волнуйся. Тебе надо отдохнуть. Спи, девочка. Забудь обо всем. Спи…

И снова потянулись мучительные бесконечные часы ожидания. Ожидания смерти… Измученная и ослабевшая, Рита действительно вскоре задремала, прижавшись к плечу Турецкого. А сам он, зябко дрожа от могильного холода, пробиравшего его до костей, даже не пытался уснуть и, отрешенно глядя в темноту, с горечью думал о своей нелепой и сумасшедшей жизни.

Похоже, изувер Ленц был все-таки прав, когда назвал его храбрым, но недальновидным донкихотом. Жизнь его действительно была сплошной отчаянной битвой. Как ему представлялось во имя торжества закон