/ / Language: Русский / Genre:prose_military

В горячих сердцах сохраняя (сборник. Рассказы и стихотворения)

Фидель Кастро

Сборник посвящается 30–летию Революционных вооруженных сил Республики Куба. В него входят повести, рассказы, стихи современных кубинских писателей, в которых прослеживается боевой путь защитников острова Свободы.

В горячих сердцах сохраняя

(сборник)

Предисловие

Вот уже больше четверти века радиопередачи из столицы острова Свободы Гаваны начинаются гордыми словами: «Внимание, внимание! Говорит Куба — первая свободная территория Америки!» Их слышат кубинцы, под руководством Коммунистической партии и ее выдающегося деятеля Фиделя Кастро Рус отстоявшие свою свободу и независимость в жестокой схватке с врагом и теперь строящие на своей земле новое общество — социалистическое. Их слышат нещадно эксплуатируемые, но мужественно борющиеся трудящиеся Южной и Северной Америки. Их слышат трудящиеся во всем мире. Слышат их и те, кто до сих пор не может смириться, что рядом с цитаделью империализма мужает и день ото дня крепнет страна, где впервые на Американском континенте победила социалистическая революция.

Нелегок был путь кубинских революционеров, принявших эстафету Великого Октября. Начало его — штурм казарм Монкада 26 июля 1953 года. Затем последовали высадка революционного отряда с яхты «Гранма» в провинции Орьенте в декабре 1956 года, годы тяжелой партизанской войны в горах Сьерра—Маэстра, отражение вооруженного нападения контрреволюционеров в районе Плая—Хирон в начале 1961 года. В октябре 1962 года Куба пережила тяжелые дни Карибского кризиса. Над ней нависла угроза американской интервенции, а мир был поставлен на грань термоядерной катастрофы. Но кубинский народ, свято помня заветы В. И. Ленина о том, что «всякая революция лишь тогда чего—нибудь стоит, если она умеет защищаться»[1] и опираясь на безоговорочную поддержку и братскую помощь Советского Союза, выдержал с честью и это испытание.

В условиях экономической блокады, постоянных угроз и провокаций, не прекращающейся ни на час тайной войны, организуемой силами реакции, преодолевая с присущими ему стойкостью и мужеством неисчислимые трудности, кубинский народ создал армию нового типа — Революционные вооруженные силы. Решить эту сложную задачу помог Республике Куба верный ленинскому принципу пролетарского интернационализма советский народ. И теперь в дни национальных праздников, когда по площади Революции в Гаване проходят стройные колонны воинов, а в небе проносятся сверхзвуковые истребители, сердца кубинцев наполняются гордостью за свой народ, уверенностью, что дело защиты революции в надежных руках.

В памяти людей старшего поколения еще живут эпизоды суровой всенародной борьбы, эпизоды становления первой в истории Кубы подлинно народной армии, первого в ее истории государства рабочих и крестьян, а у молодежи растет интерес к произведениям литературы, рассказывающим об этих исторических событиях. Интересуются жизнью братского кубинского народа и советские читатели. Удовлетворить в какой—то мере этот интерес призван предлагаемый сборник произведений кубинской прозы и поэзии. Среди авторов сборника читатель встретит тех, кто штурмовал казармы Монкада, высаживался с «Гранмы», прошел в рядах Повстанческой армии через Сьерра—Маэстру, участвовал в сражении на Плая—Хирон, и тех, кто в наши дни стоит на страже завоеваний социалистической революции на Кубе.

Генерал армии И. Н. ШКАДОВ

30–летию

Революционных

вооруженных сил

Республики Куба посвящается

Фидель Кастро

Провал наступления Батисты на Сьерра—Маэстру[2]

Ровно четыре месяца назад я обратился по повстанческому радио к народу в трудные для него дни реакции после провала забастовки 9 апреля. Многие трудящиеся в городах пали тогда духом, многие считали, что силы революционного движения уже на исходе, и казалось, что страна на долгие годы снова погрузилась в безнадежную тьму тирании. Подавив забастовку, главный штаб Батисты сфабриковал целый ряд фальшивок, в которых утверждалось, что силы повстанцев разбиты. Тирания считала, что настал подходящий момент для того, чтобы окончательно расправиться с повстанцами, которые более года высоко держали знамя революции.

Выражая нашу непреклонную решимость продолжать сопротивление, я тогда сказал:

— Народ Кубы знает, что борьба за освобождение завершится победой. Он знает, что революция непрерывно нарастает и крепнет. Родившееся почти год назад движение сегодня уже можно считать, непобедимым. Борьба идет не только в горах Сьерра—Маэстры, от мыса Крус до Сантьяго, но и в Сьерра—Кристаль, от Майари до Баракоа, и на равнине Кауто, от Баямо до Виктория—де—лас—Тупас. Борьба развернулась и в других провинциях Кубы. Кубинский народ знает, что наша воля и упорство в борьбе несокрушимы, что мы — армия народа, пользующаяся его поддержкой и любовью, тогда как армия Батисты ненавистна всем. Кубинцы знают, что после каждой неудачи революция разгорается с еще большей силой. Они знают и то, что военное поражение десанта, высадившегося с «Гранмы», не означало конец борьбы, а, наоборот, было ее началом. Народ Кубы знает, что стихийная забастовка, вспыхнувшая после убийства нашего товарища Франка Пайса, указала нам мощное средство организованной борьбы с тиранией, что никакие горы трупов, никакие потоки крови не могут спасти ненавистный режим, ибо ни сотни убитых рабочих и юношей, ни беспрецедентные репрессии не могут ослабить революцию, а, наоборот, углубляют и расширяют ее, воочию доказывая ее непобедимость. Пролитая тиранией кровь кубинских патриотов только увеличивает ненависть борцов за правое дело, и каждый борец за независимость, павший на улицах города или на поле битвы, вызывает у своих единомышленников неукротимое желание продолжать борьбу и отдать жизнь за родину, пробуждает даже у равнодушных желание сражаться, заставляет даже самых слабых выполнить свой долг перед родиной, истекающей кровью в борьбе за свои права, за свое достоинство. Наша священная борьба вызывает чувство симпатии у всех народов Америки.

Я закончил эту речь следующими словами:

— Народ Кубы уверен, что наши силы никогда не будут сломлены и что мы будем верны нашей клятве: родина будет свободной или мы погибнем — все до последнего.

Сегодня я хочу рассказать кубинскому народу о том, каких успехов добилась наша революция за истекшие месяцы.

После семидесяти шести дней непрерывной борьбы в горах Сьерра—Маэстры на участке Первого фронта Повстанческая армия, не будучи профессиональной и не имея ни авиации, ни артиллерии, ни налаженного снабжения боеприпасами и продовольствием, разбила и уничтожила главные силы тирании в этой части страны. Она нанесла сокрушительный удар вполне современной армии хорошо обученных и обеспеченных всем необходимым профессиональных солдат.

За это время проведено более тридцати боев и шесть крупных операций. Свое наступление на Сьерра—Маэстру враг начал 24 мая. За несколько недель до этого правительство Батисты стянуло к северным отрогам Сьерра—Маэстры свои отборные войска. Вражеское командование мобилизовало для этого наступления четырнадцать пехотных батальонов и семь отдельных рот. В его ударную группировку входили: 10–й батальон майора Артилеса, 11–й батальон подполковника Санчеса Москеры, 12–й батальон капитана Падроны, 13–й батальон майора Таррао, 14–й батальон майора Бернардо Падроны, 15–й батальон майора Морехона, 16–й батальон капитана Лары, 17–й батальон майора Исагирсе, 18–й батальон майора Переса, 19–й батальон майора Соулета, 20–й батальон майора Фернандеса, 21–й батальон майора Льитераса, 22–й батальон майора Мартинеса, 23–й батальон майора Финалеса, 1–я отдельная рота, рота «К», рота «L», 2–я рота 5–го пехотного полка, 1–я рота 3–го пехотного полка и танковая рота «С» полка имени 10 марта. Эту группировку поддерживали авиационный полк, силы военно—морского флота и подразделения полевой жандармерии.

Главный штаб противника во главе с генерал—майором Эулохио Паррасом и бригадным генералом Альберто Чавиано разработал план, согласно которому первоначально предполагалось расчленить силы Повстанческой армии, а затем последовательно уничтожить отряды Первого фронта и захватить штаб Верховного командования и повстанческую радиостанцию.

После того как противник нанес нам несколько ударов и действительно разъединил наши силы, командование Повстанческой армии тайно перегруппировало свои части, стянув все колонны с юга и из центра провинции Орьенте на участок Первого фронта. В состав этих сил входили: третья колонна под командованием майора Хуана Аль—мейды, отозванная из района Эль—Кобре; вторая колонна под командованием майора Камило Сьенфуэгоса, ранее действовавшая в центральной части Сьерра—Маэстры; четвертая колонна майора Рамиро Вальдеса, прибывшая из района Уверо—Окухаль, и седьмая колонна майора Крессенсио Переса, действовавшая на крайнем западе Сьерра—Маэстры. Всем этим колоннам было дано распоряжение двигаться по направлению к пику Туркино. Вместе с восьмой колонной майора Эрнесто Че Гевары и первой колонной, которой руководило непосредственно Верховное командование, эти силы образовали фронт протяженностью около тридцати километров. Передний край фронта проходил по северным склонам Сьерра—Маэстры.

В первые дни июля Верховное командование Повстанческой армии направило командирам колонн директиву, в которой было сказано: «Мы сознаем, что в нашем распоряжении очень мало времени. И все же мы должны сопротивляться организованно, тщательно подготавливая и обеспечивая каждый успех, ибо он может стать определяющим для всей последующей борьбы. Это наступление врага будет самым крупным и продолжительным. И если мы сорвем и отразим его, это приведет Батисту к гибели. Он это знает и потому приложит максимум усилий, чтобы успешно завершить наступление.

Это решающее сражение будет происходить на территории, которая знакома нам больше, чем врагу. Нужно приложить все усилия, чтобы превратить это наступление врага в полный разгром его сил. В целях обеспечения этого разгрома необходимо: 1) повсеместно оказывать организованное и решительное сопротивление врагу; 2) обескровить и истощить его войска; 3) обеспечить взаимодействие всех видов оружия, чтобы быть готовым перейти в наступление, как только противник проявит признаки слабости.

Необходимо заблаговременно подготовить линию обороны. Мы уверены, что заставим противника дорого заплатить за его попытку разделаться с нами. Уже очевидно, что планы противника не совершенны. Однако он приложит максимум усилий для захвата контролируемой нами территории. Предстоит длительная борьба, но мы знаем, что победим.

Задача колонн состоит в том, чтобы на каждом отдельном участке фронта оказывать врагу максимальное сопротивление, используя любую возможность для распыления сил врага. Нужно создавать повсеместное превосходство в силах и в огне путем использования более выгодных позиций.

Мы допускаем, что на отдельных участках фронта противник может обойти нас с флангов. В прилагаемом документе даны точные указания, как действовать в каждом конкретном случае. Основные положения этих указаний сводятся к следующему: 1) штаб, госпитали, мастерские и прочие службы должны оставаться в зоне военных операций; переводить их куда—либо запрещается; 2) повстанческое радио не должно прекращать своих передач (фактор первостепенного значения); 3) в каждом отдельном случае противнику нужно оказывать максимальное сопротивление. Любой успех наших сил будет поддержан резервными группировками, действия которых впоследствии облегчат переход наших войск в общее контрнаступление».

План, намеченный в этих инструкциях, был выполнен с предельной точностью. Именно в этот период методы партизанской войны уступили место тактике маневренной войны. Наши войска заняли все ответственные рубежи Сьерра—Маэстры на севере и на юге. 24 и 25 мая противник почти одновременно атаковал рудники в Буэйсито и в Лас—Мерседес. С самого начала он натолкнулся здесь на упорное сопротивление Повстанческой армии. Чтобы захватить населенный пункт Лас—Мерседес, обороняемый всего лишь одним взводом повстанцев, нескольким ротам противника, поддержанным танками и авиацией, пришлось вести бой в течение тридцати часов. 11–й батальон противника, наступая на рудники в Буэйсито, должен был дорого платить за каждый отвоеванный метр земли; за пятнадцать дней сражения он продвинулся лишь на 10 километров.

15 июля противник начал наступление с юга силами 17–го пехотного батальона, высадившегося с моря у Лас—Куэбас.

Дальнейшие события освещались каждый день в военных сводках, передаваемых повстанческим радио, поэтому нет необходимости излагать их детально. В течение тридцати пяти дней враг продолжал медленно продвигаться вперед. В середине июля 11–й и 12–й батальоны батистовцев, действовавшие в районе Буэйсито, пересекли северные отроги Сьерра—Маэстры и подступили к Санто—Домииго. Таким образом, все силы противника сосредоточились к западу от пика Туркино. Самым критическим днем было 19 июня. За одни сутки батистовцам удалось продвинуться от Хибакоа к Санто—Доминго на побережье от Пальма—Моча до Ла—Платы. Над нашими наиболее выдвинутыми вперед частями нависла угроза окружения. Спустя несколько дней враг прорвался через наши заслоны в Гавиро и обошел Сьерра—Маэстру с фланга. Благодаря быстрой смене позиций наши части сумели избежать окружения и организовать сопротивление на новых рубежах.

В результате этого натиска противник достиг населенных пунктов Нарапхаль, куда вышел 18–й батальон, наступавший от Ла—Платы, и Мериньо, захваченного 19–м батальоном батистовцев.

Между наступавшими навстречу друг другу северной и южной группировками противника оставалось приблизительно семь километров. Враг уже предвкушал победу. Но боевой дух революционных войск не был сломлен, у нас еще имелось достаточно сил и средств для продолжения борьбы. Да и вся центральная часть гор оставалась в наших руках. 29 июля у Санто—Доминго силам тирании наконец был нанесен первый сокрушительный удар, в результате которого наиболее сильная группировка вражеских войск оказалась разгромленной. Оружие и боеприпасы, захваченные в этом бою, длившемся три дня, позволили нам перейти в наступление и в течение тридцати пяти дней изгнать из Сьерра—Маэстры все силы тирании. Потери противника составили около 1000 человек. Было захвачено более 400 пленных.

Один успех следовал за другим. Бои у Санто—Доминго, у Мериньо—эль—Хигуе, у Хибакоа и Лас—Мерседес переросли во всеобщее контрнаступление. Батиста безуспешно пытался вывести из Сьерра—Маэстры остатки своих сил, участвовавших в наступлении. Враг покидал населенные пункты без боя. Даже свой лагерь в Пино—де—Агуа противник бросил, не оказав сопротивления. Это было самое позорное бегство армии с поля боя.

Был полностью уничтожен 22–й и разгромлен 11–й батальоны. 19–й батальон противника потерял в Мериньо все свои повозки с боеприпасами, продовольствием и другим имуществом. 18–й батальон, оказавшись в окружении, вынужден был сдаться частям Повстанческой армии. Одна рота батистовцев была разгромлена в Пурьялоне. Роту «L» мы уничтожили у устья реки Да—Плата, а 92–ю роту полностью пленили в Лас—Вегасе. Там же был взят в плен и командир танковой роты «С», пытавшийся бежать после разгрома роты в Эль—Сальто. В Арайоне повстанцы уничтожили 23–й батальон противника, а 17–й батальон и три других батальона были обращены в бегство после семи дней упорной борьбы на равнине.

Трофеи Повстанческой армии были исключительно велики. В наши руки попали два 14–тонных танка, вооруженных 37–мм пушками, два средних и восемь легких минометов, две базуки, около 30 пулеметов, 142 полуавтоматические винтовки, около 200 автоматов, карабинов и обычных винтовок, более 100 тыс. патронов и сотни мин и снарядов. Кроме того, повстанцы захватили три радиопередатчика и 14 ультракоротковолновых радиостанций «CRS–10».

Повстанческие силы потеряли в общей сложности 27 человек убитыми и 50 ранеными (часть из них впоследствии умерли от ран). Среди погибших были майор Даниэль, капитаны Рамон Пас, Андрее Куэвас, Анхелито Вердесья и Леонель Родригес. Каждый из них вписал незабываемые страницы в историю нашей революции. В отличие от батистовских офицеров наши командиры всегда находились среди своих бойцов на наиболее опасных участках.

Что может сказать в свое оправдание весь генеральный штаб Батисты и его начальник генерал Поррас? Что могут сказать эти отсиживавшиеся в своих кабинетах люди в оправдание гибели сотен своих солдат, погибших из—за недальновидности, бесчувственности и некомпетентности этих новоявленных стратегов тирании? И что может оправдать применение тысяч напалмовых бомб, крупнокалиберных снарядов и ракет, обрушенных на селения Сьерра—Маэстры? Все эти действия несовместимы с понятием гуманности и не оправданы с военной точки зрения. Ради чего было загублено столько солдат, ради чего погибло столько людей?

Преступная неосведомленность и бездушие батистовского командования во многих случаях стоили жизни солдатам. Так, одна из рот 18–го пехотного батальона получила приказ отойти от Ла—Платы и направиться в Хигуе, но, не будучи предупреждена о том, что этот пункт окружен повстанцами, попала в засаду и была уничтожена. То же самое произошло с ротой «L», которая днем позже также была направлена в этот район, хотя начальство уже знало о судьбе роты 18–го батальона.

В Эль—Сальто во время второго боя у Санто—Доминго по вине батистовского офицера, приказавшего роте «С» продвигаться к Санто—Доминго и уверившего ее командира, что путь туда свободен, ибо он якобы сам его разведал, эта рота полностью погибла. 22–й батальон получил приказание продвигаться от Санто—Доминго к Пуэбло—Нуэво, но его не предупредили, что днем раньше здесь была разгромлена повстанцами правительственная часть, и батальон был уничтожен.

Мне, честному и гуманному человеку, было очень горько наблюдать, как солдат, таких же кубинцев, как и я, бессмысленно и преступно обманывало и губило их собственное командование. После первого боя у Санто—Доминго в наши руки вместе с радиостанцией 22–го батальона попали и секретные коды правительственных войск. Командование противника не сделало из этого никаких выводов, поэтому в последующих боях мы были полностью осведомлены о всех приказах и распоряжениях противника. Секретный код, установленный батистовским командованием 15 июня, попал в наши руки спустя четырнадцать дней и не был заменен вплоть до 25 июля. А ровно через день при разгроме роты «С» в Эль—Сальто мы захватили и этот новый код. И до самого конца нашего контрнаступления противник не удосужился его изменить. Мы пользовались этим и иногда отдавали приказы по радио вражеской авиации, заставляя ее бомбить собственные позиции.

Из—за своей неорганизованности противник часто повторял одни и те же ошибки. Он наталкивался на те же самые засады, которые несколькими днями раньше причинили ему ущерб и нанесли потери. Ни один вражеский офицер, командовавший отдельной частью или подразделением, не получал информации о том, что происходило в других частях. В результате ни офицеры, ни солдаты не знали обстановки. Более того, генеральный штаб батистовских войск передавал по всей стране лживые военные сводки о сотнях уничтоженных повстанцев.

Потери, и верно, были большими, но только не у повстанцев, а у армии Батисты. Это говорило об огромном размахе происходящих событий. Цинизм же генерального штаба дошел до того, что в тот самый день, когда мы передали Красному Кресту в Сан—Гранде 163 военнопленных и раненых армии Батисты,[3] о чем был составлен акт, подписанный представителями кубинского Красного Креста, батистовское радио передало сводку, в которой сообщалось, что сотни повстанцев в этот день сдавались в плен в Мапсапильо, Баямо и других районах. В действительности же за 76 дней наступления силам диктатуры не удалось захватить ни одного пленного и к ним не дезертировал ни один повстанец.

Генеральный штаб, очевидно, не задумывался над тем, что его солдаты испытывали сильное недоверие к своему командованию, горько в нем разочаровавшись, ибо оно ввергло свою армию в катастрофу, беззастенчиво обманывало остатки своих разбитых вооруженных сил, заявляя, будто враг разбит, хотя на самом деле повстанцы могли в любой момент появиться у ворот их казарм.

Я хотел бы еще раз подчеркнуть то, о чем мы говорили четыре месяца назад: «Когда будет создаваться действительная история борьбы кубинского народа за свободу и каждый факт будет сопоставлен с военными сводками режима Батисты, тогда выявится, до какой степени тирания была способна извратить и лишить содержания все институты Республики, каких пределов преступности и варварства способна достичь сила, находящаяся на службе зла, и до какой степени солдаты диктатуры могут быть обмануты своими руководителями».

Именно тогда генеральный штаб Батисты воочию показал всем, что он лишен стыда. Он обманывал армию и народ, защищая свои интересы, он обманывал всех, чтобы воспрепятствовать деморализации солдат, обманывал весь мир, скрывая то, что у него нет военных дарований, скрывая свою продажность, неспособность, несмотря на наличие десятков тысяч солдат и огромных материальных ресурсов, разбить горстку людей, вставших на защиту прав своего народа. Продажность тирании столкнулась с неподкупностью людей, борющихся за правое дело. Ни военная техника, ни академия, ни самое современное оружие не помогли. Именно так и бывает, когда военные не защищают свою родину, а нападают на нее, когда они не обороняют народ, а порабощают его, когда они перестают быть национальной армией и превращаются в шайку вооруженных бандитов. Тогда они не заслуживают не только жалованья, которое они, между прочим, получают от народа, но даже того, чтобы им светило солнце на земле, которую они бесчестно и трусливо обагрили народной кровью.

Такая эволюция произошла и с генералом Эулохио Кантильо. В начале кампании он был сдержан; казалось, карательные операции претили ему, и он отдавал командирам батальонов приказы, в которых обязывал их гуманно обращаться с гражданским населением. Впоследствии же, чтобы скрыть чудовищные преступления своей армии, он публиковал военные сводки, циничные и лживые, недостойные порядочного человека. А разве можно назвать честными бомбардировки беззащитных деревень Сьерра—Маэстры, не вызывавшиеся никакой военной необходимостью, а единственно только жестокой местью и желанием посеять страх среди крестьян? А как расценивать преступления, совершенные кровопийцей Морехоном в окрестностях Баямо, и другие злодеяния подчиненных генерал—майора Эулохио Кантильо?

Велика и неизмерима разница в поведении на кубинской земле народной Повстанческой армии и армии тирании. Вот лишь некоторые примеры.

Число раненых солдат и офицеров противника, получивших помощь от нашего медицинского персонала, достигло 117 человек. Из этого количества умерло лишь двое. Все остальные уже здоровы или выздоравливают. Эти данные со всей очевидностью говорят не только о заботе, которой были окружены раненые солдаты противника, но и о большом искусстве наших медиков, сумевших блестяще справиться со своей гуманной задачей, несмотря на отсутствие необходимых инструментов и на то, что наши госпитали часто создавались на скорую руку.

Количество здоровых и раненых военнопленных, переданных нами в распоряжение Международного и кубинского Красного Креста, составило 422 человека, не считая военнопленных, получивших ранения в сражении при Аройоне, ибо они были оставлены нами там, где противник мог легко позаботиться о них сам. Таким образом, общее число вражеских солдат, сержантов и офицеров, отпущенных нами на свободу в период повстанческого контрнаступления, достигло 443 человек. Все раненые и военнопленные были возвращены без каких—либо задержек.

Такой акт, как предоставление свободы военнопленным во время войны, может показаться лишенным логики. Однако нужно учитывать сам характер нашей войны и преследовавшиеся в ней цели. Гражданская война требует гибкой политики и по отношению к местному населению, и по отношению к противнику. Война — это не только вооруженная борьба, требующая применения винтовок и пулеметов, самолетов и орудий. Такой подход к ней был одной из причин поражения тирании. Нам же поэтический гений Хосе Марти дал такую путеводную звезду, которая помогла победить. «Важна не сила оружия, — писал наш духовный вождь Хосе Марти, — а сила ума». Мы неуклонно следовали этому завету. С момента высадки с «Гранмы» повстанцы проводили в отношении противника неизменную политику. Нашим девизом была гуманность. История знает мало примеров, когда так неукоснительно придерживались избранной линии поведения. С первого боя, происшедшего 17 января 1957 года у Ла—Платы, и до последнего, выигранного нами в провинции Орьенте в первых числах августа 1958 года у Лас—Мерседес, только на участке Первого фронта мы взяли в плен свыше 600 человек.

С законной гордостью людей, твердо придерживающихся в своем поведении правил человеческой морали, мы можем сказать, что бойцы Повстанческой армии ни разу не нарушили существующих норм обращения с военнопленными. Ни один военнопленный не был лишен жизни, ни один раненый не остался без медицинской помощи. Ни один из военнопленных не может пожаловаться на побои или оскорбления. Хотя перед нами и был безжалостный противник, мы уважали его человеческое достоинство. Победы, одержанные нами без убийств, пыток и издевательств, доказывают, что оскорбление человеческого достоинства ни в коем случае не может обеспечить военный успех. Эта линия поведения, выдержанная на протяжении 20 месяцев борьбы и проверенная более чем в 100 сражениях, красноречиво говорит о том, как вела себя Повстанческая армия. Сейчас, когда страсти еще не утихли, мы не вполне осознаем значение этого, однако впоследствии, при написании истории революции, это будет по достоинству оценено. Можно представить себе, как трудно было нам не отходить от принятой линии поведения особенно тогда, когда мы были всего лишь горсткой людей, за которыми охотились, как за дикими зверями. Но еще тогда, в дни боев у Ла—Платы и Уверо, мы научились ценить достоинство и жизнь военнопленных.

Однако не только повстанца или человека, сочувствующего нашему делу, но даже всякого подозреваемого в таких симпатиях и попадавшего в руки врагов, неминуемо ожидали пытки и смерть. Было немало случаев, когда мирных крестьян убивали только для того, чтобы обосновать публикуемые генеральным штабом тирании ложные сводки. И если 600 солдат и офицеров противника, попавших в наши руки, остались живы и вернулись к своим семьям, то свыше 600 наших соотечественников, в большинстве случаев далеких от какой бы то ни было революционной деятельности, было замучено тиранией. Но все знают, что убийства никому не прибавляют силы. И силы противника истощились. Мы же отказались от убийств. И это сделало нас сильными.

Почему мы не убивали пленных солдат противника? Потому, что только трус убивает поверженного врага. Потому, что Повстанческая армия не может прибегать к тактике тирании, с которой она борется. Потому, что вся политика и пропаганда противника были направлены на то, чтобы представить революционеров смертельными врагами батистовской армии.

Диктатура пыталась привлечь солдат на свою сторону с помощью обмана и других неблаговидных средств, внушая им, что борьба против революции является борьбой за их собственное будущее и даже жизнь. Диктатуре не нужно было, чтобы мы вылечивали ее раненых солдат и сохраняли жизнь военнопленным; она была заинтересована как раз в обратном, в том, чтобы мы убивали всех без исключения, заставляя тем самым каждого правительственного солдата бороться до последней капли крови за свою жизнь.

Мы не убивали пленных, потому что жестокость, бессмысленная в обычной войне, в гражданской войне становится еще более неоправданной, ибо сегодняшние противники после окончания войны должны будут жить вместе и убийцы неизбежно встретятся с детьми, женами и матерями своих жертв. Мы не убивали пленных, потому что постыдным и унизительным «подвигам» убийц и палачей мы желали противопоставить высокогуманное поведение наших бойцов, чей пример будет поучителен для грядущих поколений. Мы не убивали пленных, потому что уже тогда нужно было сеять семена братства, которое, мы знали, воцарится в будущем на нашей земле для всех людей. Если все те, кто сегодня борются на фронте, научатся ценить жизнь побежденного врага, то завтра, уже в мирное время, никто не почувствует себя вправе мстить и совершать преступления. Если в Республике воцарится справедливость, то для мести уже не останется места.

Почему мы отпускали военнопленных на свободу? Потому, что, оставляя их на Сьерра—Маэстре, нужно было делить с ними пищу, одежду, обувь, табак, а все это доставалось нам с трудом. Потому, что мы не хотели содержать пленных впроголодь. Потому, что при сложившихся в стране экономических условиях и громадной безработице мы все равно не смогли бы ослабить диктатуру задержанием военнопленных. Мы всегда считали главным не то количество людей и вооружения, которым располагает диктатура (поскольку мы знали, что министерство финансов не будет ограничивать ее в ресурсах), а то количество людей и вооружения, которым располагает Повстанческая армия. Победа на войне зависит не только от оружия, но и в значительной степени от морального состояния войска. Если в наших руках оказывается оружие солдата, то сам он теряет для нас всякий интерес. Этому человеку будет трудно бороться против тех, кто поступил с ним благородно. Расстрел солдата или взятие его под стражу могут только заставить осажденное и разбитое войско удвоить свое сопротивление. А это революции не нужно. Мы отпускали военнопленных на свободу, потому что получивший свободу пленный является красноречивым доказательством лживости пропаганды, распространяемой тиранией.

24 июля в Лас—Вегасе мы освободили 253 военнопленных. Акты об их освобождении были подписаны Джоном Р. Джейксром и Р. Шепхойзером — представителями Международного Красного Креста, прибывшими из Женевы. С 10 по 13 августа в Сан—Гранде было передано Красному Кресту еще 169 военнопленных. Акт об освобождении подписал член правления кубинского Красного Креста доктор Альберто С. Льянет.

Об обмене военнопленными не могло быть и речи, так как за все время наступления батистовцы не смогли взять в плен ни одного повстанца. При возвращении военнопленных мы не ставили никаких условий, поскольку в противном случае проводимое нами мероприятие утратило бы свое политическое и моральное значение. Мы согласились на единственное — принять медикаменты, которые передал нам Международный Красный Крест после освобождения второй группы военнопленных. Этот подарок отчасти компенсировал наши затраты на лечение раненых батистовцев. Очень жаль, что генеральный штаб и подголоски диктатуры воспользовались этим гуманным актом и исказили его.

Наше отношение к солдатам вооруженных сил было подтверждено фактами, а факты, как известно, красноречивее всяких слов.

В армии тирании все пропитано ложью и обманом. Там действует целая машина, фабрикующая ложь: она постоянно функционирует и управляется сверху. Нами захвачено большое количество документов, циркуляров и секретных приказов, имеющих громадное обличительное значение. Солдат обманывали в течение всей войны. Их уверяли в том, что войска повстанцев немногочисленны и не представляют собой большой силы, что моральный уровень этих войск низок и что они испытывают недостаток в вооружении. Каково же было изумление солдат, когда они сталкивались с хорошо вооруженными и дисциплинированными отрядами повстанцев!

Как правило, ни один батистовский солдат и офицер ничего не знали о том, что происходило в Сьерра—Маэстре. Так, например, в бою под Уверо около года назад мы взяли в плен 35 человек и 19 из них мы оказали медицинскую помощь, а затем отпустили всех на свободу. Узнав об этом, командование батистовской армии отправило этих солдат как можно дальше от района военных действий.

Обычно солдатам твердят, что, если они попадут к нам в плен, мы их подвергнем пыткам, кастрируем или убьем…

Одним словом, солдат убеждают, что мы действуем точно так же, как поступают батистовские палачи в казармах и полицейских участках с революционерами. Солдат ничего не знает о том, что происходит в стране; он читает официозную прессу да армейские приказы, не менее лживые, чем пресса. В конце сентября 1957 года, например, в Оро—де—Гиса батистовцы за один день зверски убили 53 крестьянина. А днем позже командование издало циркуляр, сообщающий, что два его батальона одержали здесь блестящую победу, не потеряв ни одного солдата, тогда как «противник потерял 53 человека».

По радио солдатам противника разрешается слушать только официальные выступления, передаваемые из Колумбии.[4] Батиста, Табернилья и K° нагло и бессовестно врут солдатам и народу, скрывая за этой болтовней, ложью и обманом свое единственное стремление — побольше награбить. Им нужно только одно — чтобы солдаты умирали, защищая их бесславный, прогнивший режим.

Я абсолютно убежден в том, что если бы революционеры и солдаты регулярной армии встретились не на поле боя, а в мирной беседе, то тирания исчезла бы незамедлительно и наступил бы прочный и длительный мир. Я имел возможность убедиться в гуманности многих солдат противника и уверяю, что был бы очень счастлив видеть их не врагами, а товарищами по борьбе.

Офицерский состав кубинской армии — молодой. Многие офицеры любят свою профессию, понимают полнейшую абсурдность войны, в которую их втянула клика Батисты. Однако они вынуждены против своей воли выполнять приказания. В большинстве своем молодые офицеры не разбираются в политической обстановке. Их прямо из училищ, не дав даже закончить обучение, направили на фронт. Очень может быть, что тирания решила взвалить на молодых офицеров всю ответственность за войну, развязанную ею против народа, и за все совершенные ею преступления.

Этими зелеными юнцами командуют полковники и генералы — люди, абсолютно лишенные совести и развращенные деньгами и привилегированным положением. Почти все они нажили миллионы, занимаясь грязными, неблаговидными делами. Известно, что некоторые полковники и генералы содержат игорные дома, занимаются развратом и вымогательством. Создавшееся в стране положение совершенно недвусмысленно свидетельствует о кризисе тирании. События последних месяцев определенно говорят о том, что в стране готовится государственный переворот. В этой новой обстановке Движению 26 июля необходимо очень четко определить свою позицию. Если государственный переворот возглавит военная оппозиция, стремящаяся защитить собственные интересы и найти более приемлемый способ существования старой камарильи,[5] то мы решительно против такого государственного переворота, какими бы благими намерениями он ни прикрывался. Кровь пролита и жертвы принесены не для того, чтобы сохранялось прежнее положение вещей или чтобы повторилась история, последовавшая за падением Мачадо.[6] Если же военный переворот совершат люди, действительно желающие революционных изменений, то решение вопроса о мире на справедливых и выгодных для народа условиях станет вполне возможным.

Ведь мы боремся против тирании, а не против армии. Поэтому мы предлагаем армии порвать с позорным и ненавистным режимом, когда—либо угнетавшим нашу родину. Дилемма, стоящая сейчас перед армией, ясна: либо сделать шаг вперед, отбросив полностью разложившийся режим Батисты, и соединиться с народом, либо обречь себя на самоубийство. Сегодня армия еще может спасти себя, а через несколько месяцев сделать это будет трудно или вообще невозможно.

Если война продлится еще полгода, армия разложится до конца. Ее могло бы спасти одно — поддержка со стороны населения, но последнее едино в своей поддержке революции. Армия сама прекрасно знает, что произошло недавно в Сьерра—Маэстре. Более 200 офицеров, участвовавших в последнем сражении, не могут отрицать того факта, что они были наголову разгромлены повстанцами. Если армия не смогла подавить один очаг восстания, даже бросив против него все свои силы, то что же она сможет сделать, борясь против революции на двадцати фронтах? Массовое дезертирство солдат уже невозможно скрыть, 24 июля из роты в составе 80 человек в горы Сьерра—Маэстры дезертировал 31 солдат. Этого примера достаточно для характеристики положения, создавшегося в частях батистовской армии. Когда армия оказывается в подобном положении, необходимо срочно выявить причины, которые завели ее в тупик, и сделать соответствующие выводы, и чем скорее, тем лучше.

Я настроен весьма благожелательно к тем солдатам и офицерам, которые хотели бы с нами сотрудничать. Соглашения между революционерами и патриотами из среды военных могут не желать только те, кто заинтересован в сохранении создавшегося в стране ненормального положения.

Подобный выход из сложившейся ситуации является единственным спасением для тех военных, которые серьезно озабочены участью армии и родины. Молодые офицеры должны воспрепятствовать тому, чтобы готовящийся военный переворот превратился в маневр, специально спровоцированный тиранией для спасения прогнившей правящей верхушки. Мы не отступим ни на йоту от того, в чем заинтересован народ.

Мирное решение вопроса между революцией и армией может быть достигнуто на следующих условиях:

1) арест и предание диктатора трибуналу;

2) арест и предание трибуналу всех политических лидеров, несущих вместе с тиранией ответственность за то, что они развязали гражданскую войну и обогащались за счет Республики;

3) арест и предание военному трибуналу независимо от ранга всех военных, которые опозорили свое звание зверствами и преступлениями против мирного населения городов и деревень или контрабандой, темными махинациями и вымогательствами;

4) назначение на пост временного президента Республики человека, уполномоченного всеми участниками борьбы против диктатуры, для того чтобы он в максимально сжатые сроки организовал проведение всеобщих выборов;

5) реорганизация армии на такой основе, которая не позволила бы ей в дальнейшем стать орудием в руках какого—нибудь нового каудильо[7] или антинародной политической партии.

Миссия армии должна ограничиваться защитой суверенитета страны, ее конституции, законов и прав ее граждан, чтобы между гражданскими и военными господствовало полное согласие и взаимное уважение, исключающее недоверие одних к другим, ибо взаимное согласие и уважение граждан соответствует истинному социальному идеалу мира и справедливости.

Завтра Республике потребуются способные политические деятели, талантливые и честные военные. И мы призываем армию подумать над нашими предложениями. Никаких компромиссов в этом деле не может быть, ибо мы скорее умрем, чем откажемся от той цели, за которую в течение шести лет боролся наш народ и к которой он стремился в течение полувека. Никто, кроме нас, не имеет права решать судьбу Родины, ибо никто, кроме нас, не сумел в свое время отказаться от личных интересов и встать на ее защиту. Мы будем ждать ответа, не останавливая своего продвижения.

Колонны Повстанческой армии продолжают наступать, освобождая все новые районы нашей страны от тирании. Никто и ничто не может остановить наше движение вперед. На смену одному погибшему бойцу или командиру становятся другие. Кубинский народ должен быть готов оказать помощь нашим бойцам.

В ближайшие недели и месяцы каждый населенный пункт или район на нашем острове может превратиться в поле сражения. Городское и сельское население должно быть готово к лишениям, связанным с войной. Твердость, проявленная населением Сьерра—Маэстры, где все, вплоть до детей, героически помогали нашим войскам выдержать двадцатимесячный натиск врага, должна стать примером, достойным подражания.

Мы пойдем на любые жертвы, чтобы Родина стала действительно свободной.

Пусть исполнится пророчество нашего титана,[8] сказавшего, что революция будет идти вперед до тех пор, пока не исчезнут все формы несправедливости!

Революция возникла потому, что существует тирания и связанная с нею несправедливость. Она будет продолжаться до тех пор, пока не будет уничтожена последняя тень угрозы нашим правам и свободе!

Рауль Кастро

«Противосамолетная операция»

Первого марта 1958 года в лагере колонны Че Гевары Фидель провел совещание. В этом совещании, происходившем в центральной части Сьерра—Маэстры, приняли участие Хуан Альмейда, я и несколько других офицеров.

Из основного ядра Повстанческой армии, сложившегося и закалившегося в ходе ожесточенных боев с врагом, выделялись две новые колонны: третья, получившая наименование колонны имени Сантьяго—де—Куба, во главе с Хуаном Альмейдой и шестая колонна имени Франка Пайса.

Эти две колонны должны были форсированным маршем отправиться на восток. К 10 марта нам предстояло добраться до Сан—Лоренсо, где когда—то погиб Карлос Мануэль де Сеспедес,[9] а затем разделиться. Хуан Альмейда должен был выйти на позиции к западу от Сантьяго—де—Куба, чтобы открыть там новый фронт, а мне следовало проникнуть на северо—восток провинции.

Планируя рейд, мы решили использовать ночь на 10 марта для того, чтобы пересечь Центральное шоссе и таким образом скрытно выйти на исходный рубеж нашей колонны. В этот вечер армия Батисты отмечала шестую годовщину его прихода к власти, и все удалось как нельзя лучше.

Всю ночь на 11 марта мы ехали на машинах, а когда наступил день, мы спешились и примерно десять часов шли форсированным маршем. К четырем часам дня почти без происшествий, если не считать воздушного налета в отрогах гор неподалеку от Миранды, прибыли в район Пилото—дель—Медио, к северу от города Сан—Луис. Таким образом, ближайшая задача, поставленная Фиделем одиннадцать дней назад в Сьерра—Маэстре, была выполнена. Второй фронт начал существовать.

Мы приступили к освобождению от противника городов и селений провинции Орьенте — будущей базы Второго фронта. По пути продвижения мы создавали первые крестьянские революционные комитеты, а также уничтожали банды, которые, прикрываясь именем Повстанческой армии, грабили и убивали мирных жителей.

Сначала мы шли на северо—восток, в направлении Сьерра—Кристаль (Сьерра—дель—Кристаль), а затем, убедившись, что этот горный район не подходит для ведения операций, повернули на юг и, пройдя между населенными пунктами Майари—Арриба и Калабасас—де—Сагуа, подошли к деревушке Баяте, расположенной в двух часах езды на машине от Гуантанамо.

20 марта наша колонна соединилась с отрядами, которыми командовали капитан Деметрио Монтсена (по кличке Вилья) и лейтенант Рауль Менендес Томассевич.

Из отряда Томассевича мы создали роту «А», которая должна была действовать к северу от Альта—Сонго. Группу под командованием Эфихенио Амейхейраса слили с отрядом Вилья в роту «Б», поручив ей действовать в районе севернее Гуантанамо.

С остатками шестой колонны мы проехали на восток еще километров 25–30 и здесь, в треугольнике между небольшими селениями Хуба, Эскодида и Агуакате, создали базовый лагерь и командный пункт роты Эфихепио. Местность эта очень удобна для обороны и ведения партизанских действий. Здесь проходит дорога из Гуантанамо в Сагуа—де—Танамо.

С оставшимися тремя взводами я отправился в район Гуаябаль, Паленке, Фелисидад—де—Ятерас. По пути мы приняли в свои ряды много добровольцев. Были сформированы рота «Д» во главе с капитаном Мануэлем Фахардо, которой предстояло действовать в районе Ятерас, и рота «Е» под командованием капитана Сиро Фриаса. Ее зоной действий намечался район между Баракоа и Гуантанамо. Заместителем Сиро Фриаса был назначен старший лейтенант Карлос Лайте.

Взяв часть людей, Эфихенио направился в район Моа, где после небольшой стычки занял населенный пункт и близлежащий частный аэродром, куда 31 марта по распоряжению национального руководства специальный самолет должен был доставить оружие и боеприпасы. Незадолго до этого дата была изменена, но Эфихенио об этом не знал и напрасно просидел со своими бойцами на аэродроме, всю ночь ожидая самолет.

Тем не менее вылазка отряда Эфихенио оказалась небесполезной. Он конфисковал имущество компании «Моа бей Майнинг», обзавелся транспортом. Кроме того, в районе Сагуа—де—Танамо были собраны и реорганизованы разрозненные группы молодых повстанцев. Из них была сформирована новая рота — «С».

Недалеко от Гуаябаль—де—Ятерас мы подготовили посадочную площадку, использовав для расчистки местности тракторы, принадлежащие деревообделочной компании.

Самолет прождали до 8 апреля, а потом получили сообщение, что он направлен Фиделю, ибо там оказались более надежные условия для посадки.

В это же время нам стало известно о готовящейся забастовке рабочих. Решив организационные вопросы и отдав распоряжение о проведении операций, мы быстро отправились в Агуакате, на командный пункт Эфихенио. В селении неподалеку от Хуба создали военную комендатуру.

Сообщение о начале забастовки застало нас в пути. Национальное руководство приказало установить связь с народной милицией Гуантанамо и договориться о немедленных действиях в поддержку бастующих. Я послал за капитаном Ларой, и, когда все командиры отрядов собрались, мы выработали план действий. Кроме налета на Имиас, который мы осуществили накануне, план предусматривал нападение на казарму Ямайка — главный опорный пункт врага в муниципалитете Ятерас. Операцию поручили роте Эфихенио. Для этого были созданы два отряда: один под командованием капитана Мануэля Фахардо и другой — во главе с капитаном Феликсом Пеной.

Кроме того, в план операции входило нападение на сахарный завод «Соледад» силами одного из моих отрядов и нападение на Кайманеру силами роты «А» под командованием капитана Томассевича и отряда народной милиции Гуантанамо во главе с капитаном Ларой, а также действия подвижных патрулей в окрестностях города Гуантанамо. В это же время в Сантьяго—де—Куба отряду местной милиции под командованием Репе Рамоса Латура (Даниэль) предстояло атаковать казарму Бониато.

Таким образом, наша тактика менялась. Если раньше мы делили силы шестой колонны на мелкие отряды и вели действия с ограниченными целями, то теперь нам стало ясно, что наибольшее воздействие на противника окажут согласованные, почти одновременные выступления в поддержку бастующих рабочих. Да и с чисто военной точки зрения распыление сил для нападения на несколько пунктов — это далеко не лучшее решение задачи.

Наши отряды снабжались оружием и боеприпасами исключительно за счет противника. Поэтому мы были вынуждены уклоняться от таких боев, в результате которых не могли пополнить запасы боеприпасов. Но в отношении забастовки дело обстояло несколько иначе. Мы понимали, что, если забастовка окончится неудачей, боеприпасов у нас не будет. Значит, забастовку нужно было поддержать.

Из всего, что намечалось провести, полным успехом завершилось лишь нападение на Кайманеру. Повстанцам удалось здесь овладеть важными опорными пунктами батистовской армии и флота. Посланное противником подкрепление из состава гарнизона Гуантанамо также было разбито. Нам удалось захватить много оружия и боеприпасов. На всех участках фронта наши бойцы сражались, проявляя стойкость и героизм. Но распыление наших сил и численное превосходство противника не позволили добиться победы по всей зоне боевых действий. С чисто военной точки зрения наши выступления особого успеха не имели, но для поддержки забастовки — а в этом и заключалась наша главная задача — они сыграли важную роль. Когда во всех пунктах этого района забастовка была уже подавлена, в Гуантанамо и его окрестностях она еще продолжалась.

Так развивались события в первый месяц действий Повстанческой армии на новом фронте, названном в честь Франка Пайса. Нам тогда очень не хватало оружия и боеприпасов, впрочем, так было почти до самого конца войны.

Мы понимали, что после окончания забастовки противник не преминет начать контрнаступление. С первым же посыльным мы получили от Фиделя указания о необходимости самой тщательной и всесторонней подготовки к решающей схватке с врагом. Фидель правильно рассчитал, что это будет последнее наступление Батисты, и предупредил нас, что на сей раз противник бросит в бой все свои резервы, ибо в результате этого наступления он надеется уничтожить Повстанческую армию. Ход событий полностью подтвердил правоту Фиделя.

А пока мы начали готовиться к отражению наступления врага. Из Сантьяго—де—Куба к нам в качестве подкрепления прибыл отряд, сформированный из участников забастовки, во главе с Даниэлем. Но так как забастовка еще не закончилась, самому Даниэлю пришлось вернуться обратно, а командиром отряда был назначен майор Анибал (Белармино Кастилья). Неудачная попытка этого отряда овладеть казармой Бониато и понесенные при этом потери не сломили духа и воли его бойцов. По пути к нам они атаковали казарму Рамон—де—Лас—Ягуас и захватили там много оружия, боеприпасов и пленных. К этому времени мы получили оружие и боеприпасы от Фиделя. Подпольные группы революционеров в Сантьяго и Гуантанамо приложили немало усилий к тому, чтобы снабдить нас различными материалами и боеприпасами, в том числе и гильзами для охотничьих ружей всех калибров. В своих мастерских мы набивали эти гильзы крупной дробью. Оружейники работали круглосуточно. Кустарным способом здесь изготовлялись противотанковые мины, гранаты.

Нам повезло, что наступление батистовцев против сил нашего фронта было разрозненным и не имело общего плана. С юго—запада от Сантьяго—де—Куба на нас двигались подразделения 1–го полка батистовской армии, а с севера от Ольгина наступал 7–й полк.

Если пехоте противника для подготовки наступления потребовалось несколько дней, то авиации — считанные часы. Как только закончилась забастовка, вражеские самолеты начали методическую бомбардировку наших лагерей и беззащитных деревень. Мощь бомбовых ударов постоянно нарастала. Батистовцы использовали против нас все большее количество напалмовых бомб, которыми их снабжали с североамериканской военно—морской базы в Гуантанамо.

В течение мая и первых недель июня силы Второго фронта провели ряд боев и стычек. Среди них следует отметить нападение на акведук Ятеритас, бой за Абра—Мариана, у входа в долину Каухери, бои в Цанха и Корреа (район Маяри), бой в Ягуэйес, восточнее Гуантанамо, второй налет на Абра—Мариана, бой у Юита, южнее Казакова (район Сагуа—де—Танамо), бой у Казана, в 30–40 километрах от Сагуа—де—Танамо, и бой у Ситио.

Как—то ночью наши патрули проникли в расположение противника и буквально у него под носом казнили предателя—доносчика. Во время этой вылазки был ранен лейтенант Рикардо Сиснерос. Брошенная им граната взорвалась, не пролетев и метра. Осколок ее попал ему прямо в глаз, но отважный воин остался в строю. Сиснерос отличился и во время операции «Роскате» — одной из диверсионных вылазок, в ходе которых небольшие группы партизан спускались с гор, уничтожали мелкие гарнизоны противника в ближайших селениях и, захватив оружие, возвращались в горы.

28 мая, в годовщину боя под Уверо, батистовцы начали свое самое крупное наступление с юга. Их исходным пунктом был город Гуантанамо. Встреча с ними произошла в Маркое Санчес, примерно в 25 километрах от Гуантанамо. Врага удалось отбросить на 6 километров в район Кунейра.

На следующий день противник снова перешел в наступление и сумел обойти наши передовые отряды. К ночи завязались бои за овладение районом деревни Лима. В них приняла активное участие вражеская авиация. Она бомбардировала населенные пункты Хуба, Агуакате и Эскондида. 30 мая бои за Лиму продолжались с неослабевающей силой. Именно в этот день противник нанес нам самый сильный удар с воздуха. В течение десяти часов, с половины шестого утра до половины четвертого дня, с небольшим перерывом наши войска подвергались ожесточенной бомбардировке. Деревня Лима была буквально стерта с лица земли.

31 мая бой за Лиму достиг наивысшего напряжения. Он не прекращался четвертые сутки. Противнику удалось продвинуться всего лишь на четыре с половиной километра. Вражеские подразделения, прибывшие в сентраль[10] «Соледад» через Купеяль, попытались обойти нас на правом фланге. В течение дня мы отразили три атаки батистовцев на высоту Черная Голова, которая господствовала над местностью. Пришлось отступить с боем в направлении Гуанабаны. Этот населенный пункт между Лимой и Баяте тоже подвергся сильному воздушному налету. Майор Эфихенио Амейхейрас, действовавший со своими отрядами в арьергарде, получил приказ как можно дольше сдерживать продвижение противника.

Тяжелые бои продолжались 1 и 2 июня. 3 июня над нашими войсками в Баяте нависла угроза окружения. Пришлось отдать приказ об отступлении. Закрепившись на новом рубеже между Ваяте и Бомби, нам удалось задержать батистовцев, заставить их свернуть в направлении Лимонар—дель—Мопте—Рус, где они и застряли окончательно.

В бою за Лиму — нашем первом оборонительном бою — особенно отличились отряды под командованием майора Эфихепио Амейхейраса и сам командир. Некоторые из его подвижных групп проникли в тыл врага и нанесли ему чувствительные удары.

Не менее активно действовали наши подразделения и на других участках фронта. Так, 29 мая группа под командованием капитанов Луссона и Ориенте Фернандеса, из колонны майора Анибала, заняла шахту Окухаль, где завладела оружием, патронами и большим количеством динамита. Противник оставил здесь несколько джипов, горючее, аппараты автогенной сварки и прочее оборудование, которое нам очень пригодилось.

В эти же дни наши войска совершили нападение на Плапта—Гуасо, откуда Гуантанамо снабжался водой, и на гарнизон батистовцев сентраля «Исабель» вблизи Гуантанамо. Этот гарнизон насчитывал около ста пятидесяти человек. Упорные бои развернулись в Сьерра—де—ла—Эмбрита, северо—восточнее города Гуантанамо. В ходе этих боев противник был окончательно остановлен, а его попытка обойти отряды майора Эфихенио Амейхейраса с фланга провалилась.

К середине июня у нас иссякли боеприпасы. Был израсходован и динамит: он ушел на изготовление мин и гранат, которые отправлялись в районы боев. Чтобы пополнить запасы боеприпасов, мы стали после каждой бомбардировки тщательно обследовать местность. Это вошло у нас в привычку. Изредка удавалось найти неразорвавшиеся бомбы. Тогда мы извлекали из них тротил и начиняли им гранаты и противотанковые мины.

Из—за отсутствия боеприпасов нам иногда приходилось отказываться от проведения операций. Если бы батистовцы об этом знали, они наверняка попытались бы ускорить свое продвижение и тем самым не дать нам возможности собирать боеприпасы на поле боя. В то время мы вели в основном оборонительные бои, и постепенно незначительные резервы боеприпасов, которые имелись к моменту окончания забастовки, оказались израсходованными. То немногое, что удавалось захватить у противника, тут же шло в дело. Часто мы вступали в бой лишь потому, что нам очень хотелось защитить деревни, хотя с военной точки зрения правильнее было отступить. Но нам было тяжело это делать, ибо мы знали, что батистовцы, разграбив оставленные нами беззащитные деревни, превратят их потом в пепелища.

Самым большим злом в то время были вражеские бомбардировщики. Враг обрушивал всю свою злобу на мирных жителей. Он стремился запугать их, отомстить за помощь, которую они оказывали Повстанческой армии.

Сколько было разрушено домов, сколько убито людей, в том числе стариков, детей, женщин! Особенно тяжело было видеть, как во время налетов авиации беззащитные, насмерть перепуганные детишки разбегались кто куда. Их с трудом отыскивали после окончания налета. Целые семьи неделями жили в пещерах, едва осмеливаясь в перерывах между бомбежками выйти из укрытия, чтобы набрать воды.

Моральный эффект этих варварских действий не заставил себя долго ждать. Многие крестьяне, не разбиравшиеся в целях нашей борьбы, жившие в ужасной нищете, страдавшие от жестокой эксплуатации, увидели, что с приходом Повстанческой армии к их повседневным бедам прибавлялась еще одна, самая страшная, — варварские воздушные бомбардировки. И неудивительно, что некоторые стали рассуждать так: «Раньше мы жили плохо, а с приходом повстанцев стало еще хуже».

В конце мая из разведотдела Повстанческой армии мне доставили интересную фотографию и важный документ. Кому—то удалось сделать снимок на американской военно—морской базе в Гуантанамо. На нем были изображены два батистовских самолета, а рядом с ними — полный оружия американский грузовик. Опознавательные знаки на самолетах и буквы «USA» на лежащих рядом кассетах не оставляли никакого сомнения в том, что Батиста получает помощь от американцев с их военно—морской базы в Гуантанамо.

Документ, изъятый из журнала нарядов на вооружение со склада в Гуантанамо, был датирован 8 мая 1958 года. В документе говорилось об очередной партии оружия, переданного американским правительством правительству Батисты. Мы сразу поняли, что эти материалы станут в наших руках своеобразной атомной бомбой, и решили сохранить их для использования в подходящий момент.

После каждой варварской бомбардировки, видя трупы ни в чем не повинных мирных жителей и сожженные дотла деревни, я думал о том, как положить конец этим зверствам, и приходил к выводу, что для этого есть единственный способ: вытащить на свет «нашу атомную резервную бомбу», обнародовать фотографию и документы.

В донесении от 2 июня, посланном Деборе (Вильме Эспин) и Даниэлю в Сантьяго—де—Куба, после обычного доклада о боевых операциях последних дней я писал: «Солдаты противника идут в бой, как правило, наглотавшись наркотиков и вина. Это не армия, а гнусная банда разбойников, воров и преступников. Они насилуют, убивают и грабят. Они сбрасывают с самолетов напалмовые бомбы, получаемые от янки в Гуантанамо. При этом янки передают оружие не сами, а приказывают это делать своим марионеткам вроде Трухильо и Сомосы.[11] Они боятся разоблачить себя в глазах общественного мнения. Чудовищные преступления врага надо разоблачать перед всем миром…»

В середине июня я приехал на командный пункт майора Амейхейраса, чтобы обсудить сложившуюся в его зоне обстановку. Не успели мы собраться на одном заброшенном ранчо, как в небе появились самолеты и началась зверская бомбардировка. Решив укрыться, мы побежали на ближайшую кофейную плантацию, где, как нам было известно, имелось убежище. Подбегаем к убежищу, а оно битком набито людьми. Все местные жители. Подсаживаемся к ним. Заводим разговор — не получается. Люди смотрят на нас хмуро, недружелюбно. Один старик, пристально глядя на меня, с какой—то обреченностью в голосе спрашивает:

— Когда же это кончится?

— Скоро кончится, — отвечаю я, пытаясь его успокоить.

— Ну да, когда нас прикончат, — мрачно бросает старик.

Скажу откровенно, мне было очень неловко оттого, что больше я ничего не мог ему сказать. Вокруг рвались бомбы, слышались пулеметные очереди, и вражеские солдаты были совсем близко. Я вышел из убежища, сел у входа, в тени кофейного куста, и стал дожидаться конца налета. Но мне не сиделось, тяжелые мысли не давали покоя: как избавить народ от беды? Наверное, тогда и возникла у меня идея захватить американских граждан, находящихся в Гуантанамо, и тем самым вызвать международный скандал. В наших руках были доказательства сотрудничества США с Батистой, о которых я уже упоминал. Кроме того, мы располагали и многими другими документами.

В этот период штаб Второго фронта был подвижным. В его распоряжении имелись три джипа, и он часто менял расположение.

Вместе с капитанами Аугусто Мартинесом и Хорхе Сергерой я направился в Наранхо—Агрио, к югу от Сагуа—де—Танамо, где располагался штаб колонны майора Анибала. 22 июня 1958 года после совещания с офицерами штаба и командирами частей, на котором были рассмотрены документы, имевшиеся в нашем распоряжении, и выяснена обстановка, я изложил свой план. После этого мы детально обсудили возможные варианты операции. Мы отдавали себе отчет, что идем на трудное и опасное дело. Кроме всего прочего, оно осложнялось тем, что я намеревался принять решение без согласования с главным командованием в Сьерра—Маэстре. Опыт показывал, что на пересылку документов через Сантьяго—де—Куба требуется не менее двадцати дней, так как прямой связи с Фиделем у нас тогда еще не было. Служба связи только налаживалась. По нашему мнению, складывалось безвыходное положение. Нам казалось, что основные силы авиации и армии противник бросил на нас, чтобы вначале разгромить Второй фронт, а затем уже всей мощью навалиться на силы Фиделя в Сьерра—Маэстре. Но, как выяснилось потом, основной удар противник направил на Сьерра—Маэстру.

Требовалось хорошо взвесить и то, как правительство США отнесется к этой операции. Выступят ли США открыто? Ведь, несмотря на то что у власти на Кубе официально еще стояло правительство Батисты, у США не было другого выхода, как пойти на переговоры с нами об освобождении тех американцев, которых мы предполагали захватить. Мы считали, что открытое выступление США против нас под каким угодно предлогом мировое общественное мнение, в том числе и на Североамериканском континенте, не одобрит.

В нашей секретной инструкции по этому поводу дословно говорилось следующее: «После операции к нашему штабу и командирам могут обратиться представители консульства и посольства США, а также аккредитованные на Кубе иностранные журналисты. Следует принимать их и обращаться с ними, соблюдая все нормы вежливости, но держать под наблюдением и не сообщать никаких данных о нашей революционной армии. Узнав причины приезда таких лиц, штабы и командиры должны немедленно сообщать об этом командованию фронта и ожидать дальнейших указаний».[12]

Итак, мы пришли к выводу, что операцию можно и должно осуществить. Нашей целью было добиться прекращения воздушных налетов батистовской авиации и вынудить эмиссаров американского правительства вести с нами переговоры. Будучи уверенными в успехе своего плана, мы окрестили операцию «противосамолетной».

Самым ближайшим пунктом, где имелось больше всего американцев, была военно—морская база в Гуантанамо. Начать операцию мы решили на рассвете 27 июня. В этот день много американских офицеров и солдат уходили в увольнение в город Гуантанамо. В качестве главных объектов были выбраны горнопромышленный район Моа, «Никаро никель компани», «Юнайтед фрут компани» и ее отделение в Гуаро, а также близлежащие сахарные заводы, принадлежавшие американским монополиям.

26 июня все отряды уже знали свои задачи, а 27–го произошел бой в Моа. Это была первая часть задуманной нами операции. В местечке Моа находилось сто двадцать батистовских солдат: двадцать в казарме и сто около аэродрома. Не было необходимости захватывать ни тех, ни других. Следовало лишь окружить казарму и аэродром и не позволить солдатам выйти. Тогда мы смогли бы заняться главным: пленить американцев и реквизировать те материалы и машины, в которых остро нуждались.

Капитан Сото первым ворвался во вражескую траншею, но тут же был убит гранатой. Пятеро наших бойцов попали в засаду, что явилось следствием безответственности и трусости двух командиров. Позднее они были разжалованы, отчислены из Повстанческой армии и приговорены к тюремному заключению до окончания войны. Остальные бойцы успешно выполнили поставленную задачу. Американцы были захвачены и доставлены в деревню Андрее, где находился наш штаб.

Сюда же мы принесли и капитана Педро Сото вместе с другими погибшими в бою товарищами. Я приказал похоронить убитых. Прощание было недолгим, но сказано было многое. О том, что говорили товарищи, лучше всего сказано в записях капитана Куса. Я просто приведу некоторые отрывки из них.

«Прощаясь с товарищами, — пишет Куса, — Рауль разъяснил нам значение только что проведенной операции. Мир, сказал он, поймет, что народ Кубы готов заплатить любую цену за победу и что дух свободы наших мамбисов[13] живет в сердцах нашего поколения, что с клятвой «Родина или смерть!» мы победим, что общественность мира узнает, как Батиста расправляется с народом силой оружия, предоставляемого ему правительством США. В наших руках вещественные доказательства: фотоснимки самолетов в момент подвешивания бомб в военно—морской базе США в Гуантанамо. Он говорил о Педро Сото, о его заслугах перед революцией, о его храбрости. Педро был простым рабочим из Мансанилъо. Рауль вспомнил, как совсем недавно, 23 мая, Педро во главе горстки вооруженных охотничьими ружьями бойцов вступил в бой с тремястами вражескими солдатами, шедшими из Сагуа—де—Танамо и пытавшимися проникнуть на освобожденную территорию. Когда у бойцов иссякли патроны, Педро приказал товарищам отступить, а сам остался с двумя бойцами прикрыть их отход. Поняв, что натиск врага невозможно сдержать и что их вот—вот могут окружить, Педро Сото отдал свою полуавтоматическую винтовку одному из товарищей и приказал ему уходить, а сам остался с одним лишь пистолетом. В последнюю минуту на помощь Педро пришел майор Анибал с группой бойцов, которые атаковали противника и заставили его отступить, а затем преследовали до Сагуа—де—Танамо. Так Педро Сото был спасен от верной гибели.

Будучи смертельно раненным, Педро Сото дал последний наказ товарищам, несшим его на руках: «Берегите оружие». Только так и должен поступать революционер, получивший закалку в Сьерра—Маэстре».

Капитан Педро Сото посмертно был произведен в майоры. Я сказал, что, когда народ завоюет свободу, возвратит свои богатства, промышленный центр Моа, где погиб товарищ Сото, станет носить его имя. Имя его будет занесено в почетный список бойцов революции.

Мы говорили и о других погибших товарищах, верных сыновьях нашего народа.

В тот же вечер я вернулся в Наранхо—Агрио и написал обращение к молодежи. Аугусто Мартинес отпечатал обращение на гектографе, и я отправил его товарищу Хорхе Сергере в Сантьяго—де—Куба вместе с первыми экземплярами документов, подготовленных раньше для пересылки в Сьерра—Маэстру. Я информировал Фиделя о происшедших у нас событиях и просил поддержать наши мероприятия.

Одновременно я послал в Гавану Пене Рамиреса. Он должен был установить контакт с товарищами из Политбюро Народно—социалистической партии и передать им собранные документы с просьбой опубликовать их и разослать во все прогрессивные организации, а также распространить нелегально по всей стране.

Вскоре я со своим штабом переместился в Калабасас—де—Сагуа. Поступавшие туда донесения были регулярными и хорошо освещали положение дел на местах. Особенно удачно действовала группа под командованием капитана Хосе Дурана (Сапаты), входившая в состав роты «Е». Она захватила переполненный солдатами противника автобус, курсировавший между военно—морской базой и городом Гуантанамо. Там оказалось двадцать девять солдат морской пехоты США. Вместе с двенадцатью, плененными в Моа, двумя — на сахарном заводе Эрмита, двумя — в Никаро и четырьмя — в конторе «Юнайтед фрут компани», число захваченных американцев составило сорок девять человек. В дальнейшем мы отпустили на свободу двух канадцев, и число заложников сократилось до сорока семи.

В конце июня к нам приехала товарищ Дебора. Ее приезд совпал с прибытием для переговоров американского консула в Сантьяго—де—Куба Парка Уоллема. Он установил контакт с нашими передовыми постами близ Моа и был препровожден в Наранхо—Агрио, а оттуда в Калабасас—де—Сагуа. Этот пункт мы выбрали для проведения дипломатических переговоров.

Переговоры проходили в крестьянской хижине на одном из холмов, окружающих долину Калабасас. Вместе со мной были майор Анибал, майор Аугусто Мартинес и Дебора как представитель центрального руководства. Она же выполняла обязанности переводчицы. Я послал за несколькими захваченными американцами, которые довольно объективно воспринимали сложившуюся ситуацию, и обязал их присутствовать при первом разговоре с консулом Парком Уоллемом.

Мы сразу же заявили консулу, что наши действия в Гуантанамо являлись ответом на военную помощь, оказываемую правительством США Батисте, что американские граждане доставлены на освобожденную территорию, с тем чтобы они могли собственными глазами увидеть гнусные дела Батисты, творимые при помощи американских властей. Консул стал отрицать, что оружие передается Батисте, и напомнил мне о мартовском заявлении государственного секретаря США Джона Ф. Даллеса, в котором говорилось, будто никакой военной помощи Батисте больше не предусматривается. Мы сказали, что это ложь, и предъявили фотографии батистовских самолетов, загружаемых оружием и боеприпасами на военно—морской базе Гуантанамо. Показали также фотокопии документов, в которых указывалось, что в мае этого года, то есть через несколько месяцев после заявления Даллеса, правительству Батисты были переданы авиационные реактивные снаряды и большое количество взрывателей.

Захваченные нами американцы, к удивлению консула, сразу же приняли нашу сторону и начали обвинять консула и критиковать политику правительства США, которое за счет увеличения налогов с населения организует помощь кровавому режиму Батисты. Они в один голос заявили: «Мы не для этого платим налоги!»

Видимо, разговор с согражданами подействовал на Парка Уоллема, и он попросил быстрее закончить первую встречу. После заседания Уоллем подошел ко мне и спросил, когда мы освободим американцев. Я ответил, что мы еще ни о чем не договорились. Тогда он заявил, что не имеет полномочий на переговоры с нами. На это я заметил, что, если у него нет полномочий, пусть возвращается к себе в США. Дипломат даже растерялся от такого оборота дела. И все—таки я предложил продолжить переговоры на следующий день.

Между тем в район переговоров начали стекаться иностранные корреспонденты газет, радио, телевидения и даже кинохроники. Среди них был и корреспондент бразильского журнала «Манчете». Одни из них добрались на собственных самолетах, совершив посадку на наших аэродромах, другие проникли на освобожденную территорию через Гуантанамо. Под видом корреспондентов к нам тайно пробрались и агенты Центрального разведывательного управления США.

Консул Уоллем получил «подкрепление» в лице вице—консула Роберта Уича, которого наши бойцы задержали в районе долины Каухери в тот момент, когда он въезжал на освобожденную территорию.

Поскольку присутствие на переговорах задержанных американцев дало хорошие результаты, а от прибывших журналистов нечего было скрывать, мы решили и все последующие заседания проводить в присутствии задержанных и журналистов.

Вспоминаю, как однажды вечером во время ужина кто—то спросил консула Уоллема, подпишет ли он с Повстанческой армией документ от имени своей страны. Уоллем задумался и сказал:

— У меня нет полномочий подписывать какой—либо документ от имени моего правительства. Я приехал сюда только для ведения переговоров об освобождении задержанных американских граждан.

«Не подпишешь, — подумал я, — ни одного пленного отсюда не получишь».

На следующее утро мистер Уоллем спокойно, не прибегая ни к каким аргументам, отверг наши предложения. В один из перерывов, когда я стоял у двери, консул подошел ко мне и раздраженно спросил:

— Когда же наконец вы думаете освободить пленников?

— Когда договоримся, — спокойно ответил я.

— Я же сказал, что не могу договариваться с вами, потому что не имею на это полномочий.

— А я вам сказал, что, если у вас нет полномочий, можете уезжать.

Консул возмутился:

— Это дикость! Я думаю, моему правительству это не понравится!

До этой реплики консула я еще держался в рамках вежливости. Но тут не выдержал и взорвался:

— А что мне за дело до вашего правительства? Мне все равно, понравится это вашему правительству или нет. Для меня важен мой народ. По—вашему, то, что мы делаем, дикость. А то, что вы предоставляете оружие Батисте, чтобы он уничтожал мой народ, как вы называете? — И, не дав ему передохнуть, я продолжал: — Вы хотите запугать нас силой оружия, могуществом своей страны. Но вы не отдаете себе отчета в том, что правда на нашей стороне и что мы будем сражаться до последней капли крови. До окончательной победы! Вам никогда не удастся победить кубинский народ! Всякий раз, когда я привожу убедительные доказательства нашей правоты, вы начинаете вытаскивать какие—то международные договоры о взаимопомощи и тому подобное. Единственная их цель — утопить в крови народы Латинской Америки, борющиеся за свою свободу. Вы говорите, что с некоторых пор не помогаете Батисте. А я знаю, что еще вчера вы дали Батисте напалмовые и фугасные бомбы.

— Это ложь! — разъярился консул.

— Нет, это вы лжете! — И я тут же приказал принести ящик с остатками напалмовой бомбы.

На одном из осколков бомбы случайно сохранилась надпись: «Напалмовая бомба… футов. Собственность ВВС США, май 195…» Последняя цифра, к сожалению, наполовину стерлась, но несомненно это была восьмерка. Значит, бомба была передана в 1958 году, а о прекращении помощи Батисте правительство США заявило раньше. Уоллем понял, что у нас в руках важный козырь, и на ломаном испанском сказал:

— Это есть важное доказательство. Я хотел бы взять его и показать моему правительству.

Но я ответил, что мы свои козыри должны держать при себе, а американское правительство и без того, мол, прекрасно знает о помощи, которую тайно предоставляет Батисте.

Диалог наш, который велся в повышенном тоне, привлек внимание одного из пленников — Антони Чемберлена, высокопоставленного чиновника «Фредерик снэр корпорейшн», руководившего строительством завода в Моа. По всей видимости, он слышал наш разговор. Возмущенный, он подошел к нам и заявил консулу, что не согласен с ним и с той резкой формой, в которой ведутся переговоры. Он потребовал от консула, чтобы тот извинился перед нами. Консул послушно выдавил:

— Я прошу принять мои извинения.

— Принимаю, — ответил я и вышел из хижины.

За мной увязался Антони Чемберлен. Мы молча шли к аэродрому. Вдруг он положил мне руку на плечо и «отеческим» тоном на чистейшем испанском языке стал давать советы.

— Слушай! Я буду говорить с тобой, как если бы ты был моим сыном, — начал он. — Ты сумасшедший! Как ты можешь так поносить американское правительство? Как ты не понимаешь, что тот, кто выступает здесь, на Кубе, против США, ничего не сможет сделать? Ты представляешь себе все могущество США? Если бы ты захотел, то после войны мог бы стать сенатором в вашей республике.

Я понимал, с кем имею дело, и поэтому спокойно ответил:

— А теперь послушайте меня, мистер Чемберлен. Не стоит продолжать этот разговор, потому что мы никогда не поймем друг друга. Мы с вами говорим на разных языках. Вы принимаете нас не за тех людей, с которыми привыкли говорить. Мы революционеры, а не честолюбивые политиканы.

Потом я поблагодарил его за своевременное вмешательство в наш разговор с консулом Уоллемом.

В дни «дипломатических переговоров» группа офицеров Повстанческой армии организовала для пленных американцев специальные «экскурсии». Им показали разрушенные и сожженные деревни, познакомили с семьями, в которых были убиты отец, мать или дети. Под впечатлением виденного четверо из пленников по собственной инициативе написали американскому послу в Гаване письмо следующего содержания:

«Июнь, 28 дня 1958 года.

Его превосходительству Р. Т. Смиту,

послу США на Кубе.

Посольство США. Гавана, Куба.

Уважаемый господин посол!

Возможно, Вы слышали, что мы, двенадцать человек из горнорудной компании «Моа бей майнинг» и строительной фирмы «Фредерик снэр корпорейшн», задержаны и находимся на территории повстанцев. Нас и еще две группы наших соотечественников (по четыре человека в каждой) повстанцы возят с места на место по всей провинции. Обходятся с нами вежливо.

Здесь нас познакомили с результатами опустошительных бомбардировок ряда районов. Здешнее руководство считает, что Батиста получил бомбы от Соединенных Штатов. Нам показали ящик из—под боеприпасов с американским клеймом «Помощь иностранным государствам».

Кроме того, нам предъявили фотографии военных кубинских самолетов в момент их загрузки боеприпасами на военно—морской базе США в Гуантанамо, а также фотокопию заявки, переданной батистовскими властями руководству ВМС США, на взрыватели и реактивные снаряды, которые используются здесь для бомбардировки мирного населения. Мы пишем Вам для того, чтобы Вы знали о сложившейся ситуации и посоветовали кубинскому правительству не предпринимать никаких попыток освободить нас силой. Нас содержат здесь на положении военнопленных и будут содержать до тех пор, пока:

1) правительство США публично не объявит о прекращении поставок оружия и боеприпасов правительству Батисты, поскольку боеприпасы используются против мирного населения;

2) правительство США не запретит кубинским самолетам пополнять боекомплект на военно—морской базе США в Гуантанамо.

Естественно, что как американские налогоплательщики мы не одобряем подобного использования оружия, поставленного Кубе нашей страной. Это оружие предназначено для обороны Западного полушария и не должно использоваться для разрушения мирных населенных пунктов и уничтожения беззащитных людей. Нам сказали, что наше пребывание здесь зависит от изменения сложившейся ситуации.

Мы надеемся, что Вы сможете принять достаточно энергичные и эффективные меры к разрешению этой серьезной проблемы. Повстанческие командиры заявили нам, что вышеперечисленные требования являются предварительными условиями нашего освобождения.

Искренне Ваши А. А. Чемберлен и X. Шисслер — служащие компании «Фредерик снэр корпорейшн». Роман Сесилия и Е. П. Пфлейдер — служащие компании «Моа бей майнинг».

29 июня с письмом к руководству одного из американских акционерных обществ обратилась другая группа задержанных американцев:

«Воскресенье, июнь, 29 дня 1958 года.

Уважаемый господин Таккер!

Эд. Кэннон, Генри Салмонсон, Билл Костер и я находимся в гостях у кубинского народа. Как только Вы получите это письмо, позвоните, пожалуйста, в Вашингтон и узнайте, что можно сделать по вопросу, о котором я расскажу ниже. С вечера 26 июня мы находимся среди повстанцев, которые называют себя сторонниками Движения 26 июля. С нами обращаются исключительно хорошо, нам предоставлены все мыслимые здесь удобства. Движение 26 июля в течение нескольких лет борется за свободу своих сограждан. Повстанцы идут на смерть, чтобы освободить свою страну от грабежа и коррупции. В Движении принимают участие хорошие и умные люди. Многие из них высокообразованны. Это не краснобаи, а люди, жаждущие делом служить своему народу. Они не хотят контролировать правительство, а добиваются свободных выборов.

Они вынуждены были пойти на крайние меры, так как правительственные войска убивают здесь невинных граждан, в том числе женщин и детей, тем оружием, которое США передает Батисте. Разумеется, такое положение возмутит каждого американца.

Что же касается патриотов, то они вооружены старыми берданками и охотничьими ружьями. Мы видели у них ручные гранаты и пистолеты, сделанные кустарным способом. Такая изобретательность, по—видимому, была бы излишней, если бы они могли, например, получить русское оружие.

Сообщите нашим семьям, чтобы они не беспокоились, так как эти люди не трогают невиновных. Но нам стыдно, потому что их убивают нашим, американским оружием.

Говард А. Р., Эдвард Кэнион, Генри Силмонсон, Уильям Костер, Мариус А. Найт».

Мы в свою очередь обратились к родственникам задержанных и ко всему американскому народу через печать со следующим письмом:

«Свободная территория Кубы.

26 июля 1958 года.

Семьям американских граждан,

задержанных на Кубе в качестве свидетелей!

Американскому народу!

Руководство Движения 26 июля приносит извинения за причиненные вам неприятности, связанные с задержанием ваших мужей, женихов, отцов и детей.

Мы пошли на это, чтобы привлечь внимание американского народа и народов всего мира к тому факту, что американские бомбы и боеприпасы используются для убийства мирного населения, в том числе женщин и детей, в провинции Орьенте на Кубе. Бомбардировкам подвергаются дома и постройки, не имеющие никакого военного значения. Мы убеждены, что такие действия противоречат интересам американского народа.

Ни одному американцу, пока он находится на освобожденной территории, не будет причинено никакого ущерба».

На следующий день консул Уоллем на вертолете вылетел на военно—морскую базу в Гуантанамо. С ним мы отпустили четверых больных американцев и одного канадца.

Когда вертолет уже был готов к вылету, я дал консулу на подпись документ, в котором указывалось, что задержанные переданы ему целыми и невредимыми. Он отказался его подписать, ссылаясь на то, что документ предусматривал отправку задержанных на военно—морскую базу Гуантанамо, которая, мол, относится к национальной территории Кубы. Тогда я заявил, что, если он не подпишет документ, мы высадим из вертолета пятерых задержанных. В конце концов он согласился подписать. Здесь же ему было вручено письмо, в котором давалась оценка проведенным переговорам.

«Свободная территория Кубы. 2 июля 1958 года. Господину Парку Ф. Уоллему, консулу США в Сантьяго—де—Куба.

1. В свете принятого на переговорах решения Командование Повстанческой армии просит Вас через посольство США в Гаване довести до сведения Государственного департамента содержание приказа № 30, отданного Командованием Второго фронта, в котором содержатся следующие требования:

а) Прекращение военных поставок правительству генерала Батисты на основе договора об обороне Западного полушария, поскольку основные положения договора Батистой нарушены. Оружие, производимое за счет американских налогоплательщиков, используется, чтобы удержать у власти ненавистный кубинскому народу режим.

б) Прекращение снабжения военными материалами, бензином, а также прекращение технического обслуживания ВВС Кубы на территории военно—морской базы в Кайманере, являющейся частью кубинской национальной территории.

2. Просим Государственный департамент назначить уполномоченного для обсуждения с руководством Движения 26 июля на освобожденной территории мер, отмеченных в приказе № 30, а также мер, которые будет необходимо принять в последующем.

3. Мы доводим до Вашего сведения, что с сегодняшнего дня в течение двух суток на территории Второго фронта временно отменяется действие приказа № 30 и, как свидетельство доброй воли, передаются господину консулу американские граждане Антони А. Чемберлен, Уильям Костер, Говард А. Роуг и Генри Салмонсон, а также канадец господин Эдвард Кэннон Спат.

4. Мы подчеркиваем, что руководство Движения 26 июля и его революционная армия протестуют и будут энергично протестовать против всякой попытки иностранного вмешательства во внутреннюю политику нашей страны и что рассмотренные во время переговоров меры должны быть направлены на уважение строгого нейтралитета, которым руководствуются в своих отношениях соседние с Кубой и дружественные страны.

5. Равным образом мы подтверждаем, что мистер Уоллем заявлял нам об отсутствии у него полномочий от своего правительства на получение этого документа.

Искренне Ваш Рауль Кастро Рус, майор, командующий Вторым фронтом имени Франка Пайса».

Американская печать впоследствии пыталась спекулировать на том, что будто бы мы захватили группу американских граждан в качестве заложников, чтобы вызвать военное вмешательство США в наши дела. Это беспардонная ложь. Наша деятельность была направлена как раз на то, чтобы положить конец вмешательству правительства США в гражданскую войну на Кубе, выражающемуся в поставках огромного количества оружия Батисте.

В пункте 4 письма, врученного консулу Уоллему, наша точка зрения по этому вопросу была изложена достаточно ясно.

Через три дня консул Уоллем вновь появился в освобожденной зоне. Он передал мне экземпляр газеты «Нью—Йорк тайме» и указал на статью, где говорилось, что Фидель «приказал освободить всех захваченных». Я ответил, что у меня этого приказа еще нет. Но консул утверждал, что приказ уже передан радиостанцией Повстанческой армии в Сьерра—Маэстре.

— Хорошо, — сказал я ему, — будем слушать радио.

И действительно, вскоре мы услышали по радио этот приказ и немедленно начали его выполнять.

В те дни, когда военные действия приостановились из—за «противосамолетных» американцев, как говорили у нас, мы дали интервью нескольким иностранным корреспондентам, находившимся в ставке.

Большинство вопросов сводилось к одному: в каких условиях содержались американцы. Были ли они гостями, заложниками или еще кем—нибудь… На это Вильма Эспин остроумно ответила:

— Повстанческая армия считает их международными свидетелями событий, развертывающихся на Кубе.

Так задержанные нами иностранцы были окрещены «международными свидетелями» и превратились, пусть не по своей воле, в героев «противосамолетной операции».

В эти же дни мы получили первую помощь оружием и боеприпасами, которую послали наши товарищи из—за границы. Нам было прислано 13 тыс. патронов и одна полуавтоматическая винтовка М–2. Конечно, сегодня эти цифры могут вызвать лишь улыбку, но тогда они казались внушительными.

С момента задержания американцев на территории Второго фронта до сбора их в Пуриалес—де—Каухери прошло около трех недель. За это время наши ряды значительно укрепились. Фронт расширился, были подготовлены новые рубежи. Увеличение численности личного состава позволило реорганизовать части и создать пять колонн, по три роты в каждой.

В течение этих дней мы по различным каналам получили много писем от батистовских солдат. Раньше они активно воевали против нас, но, после того как мы захватили американцев, начали сомневаться в необходимости всей этой войны. Солдаты просили, чтобы повстанцы ни под каким видом не отпускали задержанных американцев, мол, иначе их снова погонят в горы и заставят воевать против нас.

Из этих писем мы заключили, что в армии Батисты имеются люди, которые не желают с нами воевать. Больше всего освобождением американцев были недовольны местные жители — крестьяне. Они считали, что, как только из освобожденной зоны уедет последний задержанный, им сразу же опять придется бросать свои очаги и прятаться в пещерах от вражеских бомб.

«Противосамолетная операция» принесла нам успех, так как помогла решить политические, военные и другие задачи.

Бойцы Повстанческой армии, так же как рабочие и крестьянские массы, поддерживавшие нас, поняли правильность предпринятых нами шагов. Наши действия раскрыли народу правду о том, кто был истинным виновником его страданий и нищеты. Мы показали, что наша борьба не ограничится свержением Батисты, что, может быть, Кубе придется иметь дело с американской интервенцией.

Вернувшись через несколько дней из Сьерра—Маэстры, наш связной капитан Хорхе Сергера передал, что Фидель серьезно критиковал наши действия. Он говорил, что в момент наступления противника, которое он проиграл и которое было последней надеждой Батисты, подобной операции проводить не следовало. Использовав задержание американцев как предлог, правительство США могло предпринять военную интервенцию против нас для спасения режима Батисты, что серьезно осложнило бы наше положение. И Фидель был абсолютно прав.

Это подтвердили последующие шаги правительства США. Поняв смертельную опасность, нависшую над режимом Батисты, оно заменило гарнизон кубинских солдат, который охранял водонапорную станцию Ятеритас, снабжавшую водой военно—морскую базу США в Гуантанамо, гарнизоном американской пехоты. Это было не чем иным, как провокацией, и вызвало протест всех народов Латинской Америки и даже некоторых правительств. Этот шаг имел целью прощупать наши позиции, нашу готовность к дальнейшей борьбе.

Приняв решение послать на водонапорную станцию Ятеритас отряд морской пехоты, правительство США хотело спровоцировать наше нападение на этот гарнизон. Разгадав ход американцев, Фидель приказал воздержаться от каких бы то ни было ответных действий, и бойцы, находившиеся в этой зоне, получили указание ее покинуть.

Мировое общественное мнение, осудившее вооруженное вмешательство США в наши дела, заставило янки отвести свою пехоту из Гуантанамо. Так был сорван их маневр.

Те положительные результаты, которые дала «противосамолетная операция», могли обернуться для нас роковыми последствиями. С моей стороны это был несогласованный с Верховным командованием, выходящий за рамки данных мне полномочий поступок.

На следующий же день после освобождения последнего американца авиация батистовской армии подвергла бомбардировке двадцать четыре населенных пункта на территории фронта, в том числе деревню Калабасас, где велись переговоры. Снова жертвами стали невинные люди — старики, женщины, дети. Таков был ответ Батисты укрепившемуся партизанскому фронту и мирному населению, которое нас поддерживало.

Через некоторое время мы взяли инициативу в свои руки, и уже ничто не могло нас остановить.

Куба — первая страна на Американском континенте, ставшая на путь строительства социализма!

Родина или смерть!

Мы победим!

Со Сьерра—Маэстры на второй фронт

Я хочу рассказать о том, как часть сил Повстанческой армии перешла со Сьерра—Маэстры в восточную часть провинции Орьенте и открыла там Второй фронт и какое это имело значение для всей нашей борьбы.

По первоначальному плану, предложенному Энрике Лопесом, переход предполагалось провести в два этапа. Выступление было назначено на вечер 9 марта; весь переход следовало осуществить за две ночи.

Я установил контакт с жителями Пальма—Сориано. Они отнеслись к нам дружелюбно и навели порядок в районе за два дня до нашего появления, хотя, к сожалению, не сумели вовремя обеспечить нас необходимым количеством машин. Но и те несколько машин, которые они смогли нам дать, пришли с опозданием, что помешало нам выступить 9–го.

На следующий день, просматривая наш план, я пришел к выводу, что менее опасно было бы совершить переход одним броском, а именно 10 марта, когда правительственные войска будут праздновать годовщину батистовского режима. И когда в тот же день я услышал по радио наглую речь диктатора Батисты, то еще больше утвердился в своем решении и убедил бойцов в том, что наша операция будет иметь исключительно большое значение.

Мы выступили из Сан—Лоренсо в восемь часов вечера, на два часа позднее, чем предполагалось. И случилось это потому, что Энрике Лопесу пришлось разыскивать трех шоферов из его отряда. В конце концов, не имея возможности ждать, мы решили ехать на машинах местных жителей.

Автоколонна была построена так: впереди машина, на которой находились проводник, три вооруженных бойца и шофер, за ней джип с пятью вооруженными бойцами, грузовик с остальной группой и проводником. Затем большой грузовик с прицепом, далее легковая машина, в которой ехали Эфихенио, Касилья, я и проводник; последней шла еще одна машина с прицепом. Дистанция между машинами была двести метров. В таком порядке колонна двигалась до Центрального шоссе. В пути мы захватили еще три машины, и наша колонна увеличилась до девяти машин.

Впереди был самый опасный участок пути — нам предстояло пересечь главную автомобильную магистраль. На разведку мы послали джип с пятью бойцами. За шоссе наблюдал наш человек, переодетый в крестьянскую одежду.

Было далеко за полночь, когда, получив сигнал «Путь свободен», мы выехали на главную автостраду Контрамаэстре — Пальма—Сориано, затем свернули влево и проехали через селение Гладис. На этом наиболее опасном участке нами заранее были повсюду расставлены дозоры, и все же осторожности ради мы проскочили его на бешеной скорости. Нам казалось просто невероятным, что мы, «бородачи» из Сьерра—Маэстры, мчимся по Центральной автостраде, которая днем постоянно находится под контролем правительственных войск.

Вскоре разведка донесла, что достигла развилки шоссе. Мы остановились в пятистах метрах от нее. Правда, на развилке потеряли несколько драгоценных минут из—за того, что машины головного отряда повернули налево, к населенному пункту Гуанимао, вместо того чтобы ехать направо, к Хавиеру. Колонна разделилась. Вначале я отдал приказ разыскать машины и вернуть их. Но оказалось, что можно было проехать и через Гуанимао. И хотя через Хавиер путь был ближе и безопаснее, я приказал, не теряя времени, следовать за ушедшими вперед джипами, тем более что было раннее утро и жители Гуанимао еще спали.

Мы пересекли железную дорогу, идущую с юга на север провинции, и продолжали путь по шоссе, параллельному ей. Как выяснилось, никто из проводников точно не знал, как добраться до Мангос—де—Варагуа, и мы решили уточнить дорогу у ночного сторожа в селении Лос—Пасос. Он оказался на редкость разговорчивым, но только запутал нас. Проехав несколько километров, мы поняли, что заблудились. Пришлось вернуться назад. Когда снова прибыли в Лос—Пасос, у джипа, на котором я ехал, лопнула камера. Я приказал всем следовать дальше, а сам с несколькими товарищами стал менять колесо. На это у нас ушло около пяти минут.

Было уже три часа утра. Вокруг простирались бескрайние заросли сахарного тростника, где можно было легко потерять ориентировку. К тому же проводники у нас были такие, что на вопрос, известна ли им дорога, отвечали утвердительно, а сами путались. Положение было не из легких. И несмотря на то что наша шестая колонна, носящая имя легендарного Франка Пайса, состояла из опытных, закаленных в сражениях бойцов, нам было как—то не по себе на этой пустынной равнине, так непохожей на Сьерра—Маэстру с ее густыми лесами. Перед моими глазами все время стояла трагедия в Алегриа—де—Пио.

Доехав до населенного пункта Лос—Седрос, мы заметили на железной дороге военный пост из четырех солдат, а в каких—нибудь двухстах метрах от него — домик управляющего плантацией. Чтобы попасть в дом, нам пришлось взломать дверь, так как обитатели его заперлись изнутри. Находившиеся в доме женщины подняли невообразимый крик. С большим трудом мы успокоили их, объявив, что не собираемся никого убивать, а нам нужен проводник. Управляющему я вежливо сказал, что мы заблудились, и попросил его как можно быстрее помочь нам вывести машины к Мангос—де—Барагуа, после чего обещал отпустить его. Я предупредил, что, если он откажется, мы примем строгие меры, а если вздумает выдать нас правительственным войскам, то поплатится за это головой. Он ответил, что дорогу знает отлично и покажет нам путь. Раздалась команда «По машинам!», и мы помчались вперед.

Управляющий плантацией оправдал наши надежды: он знал до мельчайших подробностей все местные дороги. Имея такого хорошего проводника, мы могли уверенно ехать на максимальной скорости. Мы торопились до рассвета миновать этот равнинный и густонаселенный район.

Проехали район Вио и две огромные плантации сахарного тростника: Сентраль—Пальма и Лас—Уверас. Большая часть пути осталась позади. Теперь нам нужен был новый проводник, так как управляющий хорошо знал дорогу только до Мангос—де—Барагуа.

В Мангосе мы встретили пожилого крестьянина, ехавшего на телеге с двумя бидонами молока. Увидев нас, он испуганно произнес:

— Я крестьянин, а это молоко везу в казармы Альто—Седро.

— Отец, не бойся нас, — успокоил я его. — Мы повстанцы. Нам необходимо как можно скорее добраться до Кайо—Рей, и ты должен помочь нам.

Мы посадили старика в головную машину, прихватив и его бидоны, а управляющего перевели в последнюю. Не теряя ни минуты, отправились дальше и вскоре прибыли в Кайо—Рей, где я почувствовал себя гораздо увереннее, потому что немного знал этот район.

Мы проезжали мимо плантаций. Крестьяне и рабочие, занятые рубкой сахарного тростника, провожали нас удивленными взглядами. Не зная, сколько нам еще ехать по равнине, мы решили послать группу бойцов за продуктами в Лос—Корнехос. Помимо продуктов они раздобыли два полевых телефона.

Когда мы прибыли в местечко Гимбабай, было 5 часов 30 минут утра. Даже не верилось, что всего за одну ночь нам удалось совершить такой трудный переход. Выпив кофе и отдохнув, отправились дальше на север. Машины нам пришлось оставить близ Гимбабая, и теперь мы шли пешком под палящими лучами солнца. Хотя люди сильно устали, однако нервное напряжение, в котором мы находились несколько часов подряд, ослабло, и путь уже казался не таким трудным.

Неожиданно появились вражеские самолеты. Они обстреляли те места, где мы замаскировали наши автомобили. Несомненно, кто—то информировал батистовскую авиацию о нашем ночном марше. Но, к счастью, мы уже были далеко от места бомбардировки. Примерно в середине дня, когда закончился воздушный налет, мы выбрались из временного убежища, где укрывались от вражеских самолетов, и снова отправились в путь. Вскоре вражеская авиация опять заставила нас искать укрытие. Этот второй налет также не причинил нам никакого ущерба.

К вечеру мы добрались до Пилото—Арриба и решили здесь заночевать. С наступлением утра мы занялись организационными делами. Прежде всего собрали интересующие нас сведения о районе деревень Пилото—Арриба, Эль—Медио и Бахо, установили связь с Местными революционерами. С их помощью мы провели ряд революционных преобразований и создали местный революционный комитет Движения 26 июля. Комитет состоял из секретаря и двух делегатов — от населения и от военных — и занимался главным образом заготовкой продовольствия и продажей его населению. Военному делегату была поручена организация службы охраны и порядка, для чего формировались специальные патрули милиции в составе до десяти человек.

Не задерживаясь долго в этом районе, мы двинулись дальше на север через кофейные плантации. Пройдя их, расположились лагерем близ Параисо. 13 марта в три часа утра мы подошли вплотную к населенному пункту Параисо и взяли его штурмом. При этом было задержано несколько правительственных служащих и захвачены автоматическая винтовка и два пистолета. Чиновников мы отпустили, сделав им строгое предупреждение, а оружие оставили себе. Еще через день наша колонна вышла в район Монте—Альто и переправилась через реку Майари у впадения в нее реки Пилото и примерно к десяти часам утра вышла на обширные кофейные плантации Ягуаси. В районах, по которым пролегал наш путь, мы устанавливали связь с надежными людьми и ликвидировали многих приспешников Батисты.

По шоссе добрались до населенных пунктов Ягуаси и Сонго. Узнав, что в этих местах действует группа революционно настроенных патриотов, которые за несколько дней до нашего появления совершили успешный налет на вражескую казарму в Майари—Арриба, мы немедленно установили с ними контакт.

Впереди лежал горный массив Сьерра—Кристаль. Предстояло идти по бескрайним пастбищам, мимо животноводческих ферм. На рассвете 15 марта колонна подошла к лесопильному заводу в Корреа, узловому пункту дорог на Майари, Сагуа—де—Танамо и Сонго. Здесь мы задержались на сутки и организовали второй революционный комитет, который имел ту же структуру, что и первый, созданный нами в Пилото—Арриба.

16 марта мы наконец достигли отрогов Сьерра—Кристаль. В этом районе находилось несколько лесопильных заводов, хозяева которых хищнически истребляли окружающие леса; заваливая свои склады непереработанной древесиной. Мы приказали прекратить вырубку леса и заняться обработкой спиленной древесины. При революционном комитете была создана специальная служба охраны леса.

В связи с необходимостью вести революционную работу в деревнях и организовывать население наше продвижение по Сьерра—Кристаль несколько замедлилось. Нам приходилось часто менять направление движения и задерживаться в освобождаемых населенных пунктах. Однако вскоре мы убедились, что Сьерра—Кристаль не подходит в качестве базы для развертывания партизанских действий: там было мало лесов и не хватало продовольствия. Поэтому мы изменили направление движения и, пройдя между Майари—Арриба и Калабасас—де—Сагуа, вышли к Байато, населенному пункту на севере муниципалитета Гуантанамо.

В этом районе, известном своими конными заводами и кофейными плантациями, мы организовали третий по счету революционный комитет, который немедленно установил связь с двумя первыми.

Здесь 20 марта мы встретились с капитаном Деметрио Монсеньи (Вилья), замечательным революционером, скромным и мужественным бойцом. А вскоре к нам присоединился хорошо вооруженный и обученный отряд под командованием товарища Даниэля. Почти все имеющееся у них оружие бесстрашные бойцы добыли в боях с врагом. О деятельности этого отряда было известно по всей округе.

В тот же день я связался с лейтенантом Раулем Менендесом Томассевичем, руководившим революционной работой в этом районе от имени Национального комитета Движения 26 июля. В начале марта его отряд атаковал вражескую казарму под Майари—Арриба и обратил в бегство батистовский гарнизон. В числе захваченных трофеев были ручной пулемет и несколько винтовок. Отряд Томассевича, насчитывавший около ста закаленных в бою, дисциплинированных бойцов, был преобразован в роту «А». Эту роту мы оставили в районе Альто—Сонго с задачей вести боевые действия. Одновременно было решено объединить отряд Деметрио Монсеньи с отрядом Эфихенио в роту «Б», командиром которой был назначен Эфихенио. Деметрио стал его заместителем. Этой новой роте было поручено развернуть действия в районе Гуантанамо. Вновь образованные роты вошли в состав нашей колонны.

В районе Байато я задержался на три дня для подготовки нового района боевых действий. Здесь я встретился с руководителем местного революционного комитета Ларой, известным больше по партийной кличке Тото. Это был отважный и неутомимый борец за свободу. Мы быстро нашли с ним общий язык. Он оказал нам помощь в приобретении боеприпасов и передал новое воззвание, полученное со Сьерра—Маэстры 12 марта. Оно призывало к усилению борьбы с тиранией. Мы распрощались с Тото поздно вечером и, договорившись о сотрудничестве с возглавляемой им народной милицией Гуантанамо, двинулись на машинах дальше. Наш путь лежал в район Монте—Рус, что в окрестностях Гуантанамо. Здесь в одном из населенных пунктов я помог Эфихенио организовать новый революционный комитет.

В этом районе мы снова столкнулись с людьми, которые, воспользовавшись предоставленной им свободой и прикрываясь именем революционеров, занимались грабежом, избивали крестьян, чинили насилия над мирным населением. Мы задержали нескольких бандитов. Главаря шайки расстреляли, а за остальными поручили наблюдать командиру одной из групп сержанту Филиберто Торресу. Этот сержант, в прошлом крестьянин, примкнул к повстанцам всего восемь месяцев назад, но уже зарекомендовал себя смелым и дисциплинированным бойцом. Когда не хватало оружия, он устраивал со своей группой засады на дорогах, нападал на хорошо вооруженных батистовцев и отбирал у них оружие. Отряд Торреса, насчитывавший двадцать три человека, был преобразован в подвижный дозор в составе роты Эфихенио и контролировал отведенный ему участок территории в муниципальном округе Гуантанамо.

Для дальнейших действий мы составили карту района Гуантанамо и нанесли на нее все шоссейные дороги и важные пункты. Несколько копий этой карты были отправлены Эфихенио. Затем мы наладили телефонную связь между четырьмя пунктами данного района. Вскоре поступило известие от Лары, о котором я упоминал выше. Он сообщил, что выехал в Сантьяго. К сожалению, не удалось поговорить ни с ним, ни с Даниэлем. События развертывались быстрыми темпами, чему в немалой степени способствовало воззвание, составленное на Сьерра—Маэстре, и времени у нас было мало. В стране готовилась всеобщая забастовка.

К нашему огорчению, мы могли оказать всеобщей забастовке, намеченной на начало апреля, лишь моральную поддержку. Из оценки сложившейся обстановки было ясно, что забастовка будет основным событием момента. В связи с этим мы разработали конкретный план действий и разослали его всем отрядам. Предполагалось, что рота «А» капитана Томассевича спустится с гор и займет позиции на западных подступах к Гуантанамо, а рота «Б» под командованием капитана Эфихенио расположится к северу от Гуантанамо. Остатки колонны я решил разместить на склонах гор к востоку от города.

В тот момент, когда этого потребовала обстановка, сложившаяся в городе, мы направили к его окраинам небольшие отряды. Скрытно оборудовав и заняв там позиции, они должны были оказывать помощь преследуемым батистовцами забастовщикам, которые по тем или иным причинам были бы вынуждены покинуть город. Это было все, чем мы могли помочь забастовке. Сил у нас было еще мало, а Второй фронт существовал всего двадцать дней.

В это же время мы создали при штабе фронта разведывательную группу из офицеров—повстанцев, в обязанности которых входил допрос пленных, составление планов и карт тех районов, где в будущем могли развернуться бои, а также специальное обучение повстанцев методам диверсионной работы.

26 марта командиры всех подразделений собрались на совещание и приняли окончательный план действий по поддержке забастовки. Он назывался «операция Омега». На следующее утро я со своими людьми отправился на север, чтобы занять там новую позицию.

Мы пересекли границу муниципального округа Сагуа—де—Танамо и через Ятерас прибыли в район Гуаябаль—де—Ятерас, Паленке, Фелисидад. Находившиеся здесь казармы противник покинул за несколько дней до нашего появления, и теперь там были расквартированы наши бойцы.

Одна из главных задач в этот период состояла в том, чтобы организовать народные массы на борьбу. Мы чувствовали, что наше присутствие воодушевляет народ. Приближался час начала всеобщей забастовки.

По прибытии в Гуаябаль—де—Ятерас я встретился с группой молодых бойцов—повстанцев. Из разговора с ними я понял, что у многих было весьма превратное представление о целях и задачах революции. Они решили, что революция дает им право жить в свое удовольствие, просиживать целыми днями в таверне или разъезжать на машинах по округе. Это производило крайне неприятное впечатление.

Я уже собирался снова уехать в район Гуантанамо, когда появился товарищ Даниэль, сопровождаемый группой бойцов, посланных мной на его поиски вечером 30 марта. Оказалось, Даниэль разыскивал меня в течение трех дней. Сообщения, которые он привез, заставили меня круто изменить свои планы. Кратко изложив положение дел на Сьерра—Маэстре и отметив напряженную обстановку в стране накануне массового выступления народа, Даниэль информировал нас, что забастовка откладывается примерно на неделю, в течение которой нам необходимо получить и раздать людям только что приобретенное за границей оружие. Это оружие предполагалось направить в нашу зону самолетом, но, поскольку Даниэль не сразу нашел меня, эта операция была отложена и установлены новые сроки ее проведения. Самолет мы должны были встретить на аэродроме в Моа, между Сагуа—де—Танамо и Баракоа.

На следующий день Даниэль распрощался с нами, а мы выехали на своих машинах в район Кучильяс—де—Санта—Каталина и оттуда, не задерживаясь, отправились дальше пешком. Пройдя длинный путь, решили отдохнуть на территории заброшенного сахарного завода недалеко от Баракоа. Оттуда мы выслали вперед двух человек, которые должны были установить связь с товарищами, работающими на кобальтовых рудниках в Моа, и известить их о предстоящей операции.

2 апреля, когда мы уже подходили к горному хребту Моа, возвратились наши связные и доложили, что нам тут уже нечего делать. Оказывается, еще 31 марта рота Эфихенио захватила деревню и аэропорт. Во время схватки был убит один вражеский солдат, а другие, побросав оружие и боеприпасы, разбежались. Осветив фарами автомобилей посадочную полосу, Эфихенио прождал до полуночи, а затем отступил. Вскоре батистовцы усилили имевшийся у них здесь гарнизон. Вокруг аэродрома были возведены полевые укрепления, и это нарушило все наши планы.

Я знал, что Эфихенио направился с ротой в Моа. Но он ушел туда до того, как Даниэль появился у нас. А мы не имели возможности сообщить Эфихенио, что операция перенесена на 3 апреля.

Поскольку использовать аэродром в Моа мы не могли, то приняли решение оборудовать вспомогательную посадочную полосу в районе Сагуа, между Ятерасом и Баракоа, в местечке Сепеяль—де—Сагуа.

На день площадку приходилось маскировать ветками деревьев и выкорчеванными пнями. В качестве ориентира мы выбрали высокую пальму, навесив на нее сорок электрических лампочек и около десятка ручных газовых фонарей. Мы расположили наши джипы в начале и в конце площадки, чтобы можно было осветить ее автомобильными фарами. В течение четырех ночей мы ждали появления самолета, но потом мне сообщили, что операция не состоится, поскольку самолет направлен в другой район.

7 апреля ко мне явилось около тридцати вооруженных бойцов, возглавляемых лейтенантом Карлосом Лите и сержантом Сапатой. Этот отряд, созданный гуантанамским революционным комитетом, действовал в районе Каухери, к востоку от Гуантанамо, еще до того, как мы прибыли сюда. На его боевом счету уже было несколько удачных вылазок, в ходе которых отряд захватил у противника много оружия. На базе этого отряда мы решили сформировать роту «Е» для действий в районе Баракоа. Командиром роты был назначен Сиро Фриас, его заместителем — Карлос Лите. Этой роте мы поставили задачу атаковать батистовский гарнизон в населенном пункте Имиас, расположенном на побережье между Гуантанамо и Баракоа. Этой же ночью рота Сиро Фриаса выступила в поход. А я с небольшим отрядом отправился на следующий день в район действий роты Эфихенио Амейхейраса.

Утром 9 апреля, включив походную рацию, установленную на моем джипе, я услышал обращение Центрального руководства, призывавшего начать всеобщую забастовку. Мы сразу же развернулись в обратном направлении, но вскоре вынуждены были остановиться: полил ужасный ливень и дороги к северу от Гуантанамо оказались размытыми. Пришлось нам задержаться на целый день.

Примерно в это же время в районе между Сагуа—де—Танамо и Майари у нас появилась еще одна рота. Ее история такова. Когда Эфихенио направлялся в Моа, то встретил в этом районе около трехсот стрелков во главе с Эвансом Росселем, которого Фидель послал сюда в качестве специалиста по взрывчатке. Узнав об этих людях, я направил к ним Хулио Переса, уполномочив его организовать борьбу в этой зоне. Убедившись в эффективности действий стрелков Эванса, Хулио сформировал из них роту «Ц» и назначил Эванса командиром. Позднее Хулио повстречался в этом же районе с замечательным революционером Баудильо Мендесом и назначил его заместителем командира роты.

Когда в Санта—Каталине мы с Хулио Пересом обсуждали план действий в северном районе, к нам явился лейтенант Хосе Майор с тяжелой вестью: во время атаки вражеского гарнизона в Имиасе был убит капитан Сиро Фриас. Неправильно определив местоположение казармы противника, он приказал открыть огонь по находившемуся рядом жилому дому. Поскольку из этого дома не раздалось в ответ ни одного выстрела, Сиро решил, что противник сдается, и подошел к дому вплотную. Он громко крикнул батистовцам, чтобы они выходили, обещая им сохранить жизнь. Тем самым он обнаружил себя. Со стороны казармы грянул залп, и Сиро рухнул на землю, сраженный в самое сердце. Ошибка стоила ему жизни. Командование ротой принял Пена.

Утром 10 апреля мы выступили в поход на замаскированных ветками машинах. Наш путь лежал в новый район действий. Добравшись до места назначения, мы прежде всего развернули походную оружейную мастерскую. К предстоящим боям нужно было подготовить много боеприпасов. До 22 апреля подразделения колонны получили из этой мастерской 20 противотанковых мин, 422 мины М–26 и свыше 400 ручных гранат.

Получив это оружие, повстанцы начали готовиться к новым сражениям с тиранией Батисты. Борьба развертывалась по всей стране.

Адольфо Мендес Альберди

Я говорю о жизни…

15 милисьяно 123–го батальона
пали смертью храбрых на Плая—Хирон
17 апреля 1961 года.
Пятнадцать фотографий
на доске почета
и скорби.
Пятнадцать имен,
вписанных рукой народа
в народную память.
Пятнадцать улыбок,
ни одна из которых
не вернулась
с поля боя.
И все же
они нам улыбаются —
по ту сторону
бессмертия.
Когда же,
когда
над землей
повсюду
будут летать голуби мира?
Сегодня
мы могли бы предаться отчаянью
или чувству мести
и требовать не мира,
а око за око…
Но мы
молча глотаем слезы,
а наши редкие слова
подобны весенним лилиям,
которые мы возлагаем
к пьедесталу
памяти о вас,
герои Плая—Хирон.
Матери
павших героев!
Памятником
вашим детям
станет не смерть,
а жизнь —
радостная жизнь,
которую мы строим.
Вот почему
в этот скорбный час
я вновь
говорю о жизни,
о радости
и о счастье —
ваши дети
так завещали.

Карлос Альдана

И ярче засияют немеркнущие звезды

Прошедшие дни
постоянно всплывают
в нашей памяти
после внезапной встречи
с безмерной храбростью,
с сжимающим душу страхом —
вечными загадками войны.
По медленному движению облаков
прослеживаем мы путь,
пройденный
многострадальным Островом.
Оживают в памяти дни,
проведенные в бреду
болотной лихорадки,
зловещая кобра,
притаившаяся у ног,
и юное тело друга,
осыпанное свинцовым дождем
после его
неосторожного шага.
И слова,
пропитанные горечью и печалью,
звучат приговором
для нежной поэзии.
От этой печальной истории
мрачнеют лица,
суровеет взгляд
и снова в душе
пробуждаются тревоги и надежды —
верные спутники
революции.
Мы совсем не изменились,
но в то же время
мы уже не те,
что были раньше,
потому что, идя
путем Че Гевары,
после Анголы
должны будем жить,
пустив в земле
самые крепкие корни,
крепкие как никогда.
И ярче засияют над нами
немеркнущие звезды.

Неподозреваемый юг

Посвящается основателям пограничных

войск Революционных вооруженных сил

Кубы, расположенных возле американской

авиабазы в Гуантанамо.

Январь — апрель 1964 года

Шагаю я
по пыльным
тропинкам,
где вздымаются
в небо
своим ненасытным жалом
колючие иголки,
охраняющие покой
чужестранца,
и горит под ногами его
пересохшая от боли
земля.
В пыли,
хрустящей
под ногами,
идешь, словно плывешь
по многоголосой реке,
доверившей мне
свою судьбу.
Юг Острова
пленяет меня
пенистыми водами
Карибского моря.

Баррикада предвидения

Если на этой узкой полоске
Карибского бассейна,
осажденной и нищей,
красной, как шрам,
врезавшийся в кожу
карты полушария,
не будет детей,
бродящих по сельве
с яркими фонариками
и промокшими от дождя букварями,
раздающих
неграмотным
слог за слогом
вечерние зори,
если подросток
не испытает горечи
от того, что не успел еще
никого полюбить,
когда в яркой вспышке,
озарившей баррикаду,
возведенную против бандитов,
он увидит перед собой
вселяющий ужас
оскал Смерти,
если в конце концов
будут преданы забвению
дипломы мачетерос—миллионщиков
и женщина не сможет
наслаждаться любовью,
вернувшись, усталая, с поля,
если ностальгия охватит стариков,
воскрешающих в памяти
тех,
кто охранял фабрики от бандитов.
если не будет сверкать в росе
ствол автомата,
если радары
не будут наблюдать за зарей,
широко раскрыв свои зловещие
зрачки,
если это время,
овеянное знаменами,
которое хотим мы увековечить,
будет покоиться
с плакатами и лозунгами
в исторических музеях,
тогда мы придем
в новый мир
без спутников—шпионов,
без лишних словопрений,
тогда мы воздвигнем
баррикаду предвидения,
сложенную
из строчек поэмы,
как память о тех днях,
когда небо
покорил человек.
Ведь и сегодня
изучают еще
жизнь коммунаров,
чтобы защитить
эту память,
чтобы люди двадцать первого века
смогли понять
ту безграничную любовь
к Родине,
что питает
нашу ненависть к врагу,
чтобы увидели они
наш повседневный героизм
наперекор вражеской осаде
и нищете
и услышали наш голос
в едином братском хоре
воспевающем эпопею
о человеческом роде.

Никто не должен подставлять другую щеку

Пока не могу сложить я поэму,
потому что не видел еще
его лица,
не слышал его голоса,
не видел ни его улыбки,
ни мужественной стройной фигуры;
руки мои не касались еще
гражданской одежды,
не листали желанных книг,
не переворачивали страницы
тетрадей по математике;
пальцы мои не касались еще
долгожданных писем:
«Мы ждем тебя дома,
возвращайся скорей».
Врезается в память
нежная подпись:
«Вспоминай и люби
свою невесту».
Незнакомо мне
имя солдата,
имя героя,
подхваченное народом,
имя первого пограничника,
зверски убитого.
Убитого бандитами
под лучами жаркого солнца
или под яркими звездами,
и убийство это
прозвучало пощечиной,
нанесенной всем тем,
кто остался в живых.

Не могу сложить я этой поэмы,
потому что никто не должен
этого делать,
ибо никто не должен,
подставляя другую щеку,
слагать подобную эпитафию
и преждевременно ставить
надгробную плиту
над еще не вырытой
его могилой.

Антон Арруфат

Плая—Хирон

Своими беспомощными руками,
способными лишь
писать стихи,
я хотел бы собрать все ваши головы,
братья мои соотечественники.
Я собрал бы головы тех.
кто умер, взглянув на опаленное солнце,
головы, разбитые снарядами,
безжизненные груди,
изрешеченные пулеметными очередями,
животы героев, вспоротые штыками,
и пробитые пулями сердца.
Кругом — тела, разорванные на части
взрывами бомб, и поля,
усеянные гильзами.
Кругом — одежда,
пропитанная кровью,
и никому неведома та боль, которую я ощущаю в сердце
от своего бессилья.
А сколько раз своим грустным голосом
я пытался вдохнуть в них
прекрасную вечную жизнь!
Мне же судьба уготовила
печальное занятие — ждать,
пока другие сражаются,
проливая кровь.
По моим венам течет ваша кровь,
и я мечтаю умереть в справедливой борьбе.
Как же дороги мне такие слова,
как
«справедливость», «свобода», «хлеб»!

Анхель Аухьер

Яхта«Гранма»

…Она достигла Лос—Колорадос, продолжила свой путь по Сьерра—Маэстре и плывет вот уже семнадцать лет…

Фидель

Когда она уткнулась в пески Белиза,
из Туспана внезапная зима
вонзила в воздух тысячи иголок,
из дождя построила завесу,
и туман густой навесил покрывало…
когда она уткнулась в заросли
мангровых[14] лесов Лос—Колорадос.
Карибское море — море пиратов —
ниспослало штормовую бурю,
чтоб преградить ей путь;
течение в заливе ее швыряло
на песок и скалы…
когда она уткнулась на рассвете в берег
в тот день, второго декабря
(прошло с тех пор уж двадцать лет).
И солдаты, уставшие
от дней холодных и голодных,
прошли сквозь чащу
мангровых лесов и одолели
скалы,
ощетинившиеся острыми камнями…
когда кормой уткнулась в берег родины
и не остановилась «Гранма».
Она по—прежнему плыла без остановки
по морю неспокойному истории,
поднимаясь на могучих волнах
Революции,
которые Фидель, его герои,
народ его
отвагою своею всколыхнули,
отвагою, накопленной за сотни лет
невиданных сражений.
Сегодня, якорь бросив
у сердца своего народа,
она плывет и дальше…
И над кормой ее вознесся
наш флаг прекрасный,
овеянный свободой.

Осязаемый Остров

(отрывок из поэмы)

Они могут прорвать, пробравшись как тени,
водную гладь пограничного пояса.
Они могут прийти, неся смертоносный груз,
по этой широкой дороге,
что прокладывает море
на каждом участке побережья.
Они могут атаковать твои рассветы
и мирный день
усеять детскими трупами,
уничтожить сады и парящих в небе
сизокрылых голубей,
воздух отравить ядовитыми газами.
Могут, но твоя земля —
первая свободная территория Америки.
остров легендарных мамби.
На твоей земле негодуют
даже камни.
Деревья и ветер,
все, что вдохновляет тебя
на ратный подвиг,
поднимаются навстречу захватчикам:
слившись с землей, люди с полей
сжимают винтовки мозолистыми руками;
люди, зажигающие зеленое пламя
тростниковых плантаций,
стоят на страже, крепко держа винтовки;
те, кто обрабатывает сахар,
держат в руках винтовки;
те, кто ведут трактора в поле,
держат возле себя винтовки;
те, кто в море ловит рыбу,
не расстается с винтовкой;
шахтеры, уходящие в забой,
берут с собой винтовки;
рабочие, строящие дома, мосты
и воздвигающие светлое завтра,
крепко держат в руках винтовки;
портовые рабочие,
механики и металлурги,
учителя, рабочие
табачных фабрик,
юноши с книжками,
массы рабочих
вырываются из твоих недр,
крепко держа в руках винтовки.
Огонь пулеметов и базук,
зенитных пушек,
самолетов и танков
сливается в единый поток свинца.
И движется он
безудержной лавиной,
по многострадальной земле,
пока не исчезнет с нее
последний захватчик
и пока его кости
не превратятся в пыль,
смешавшись с песком,
что разносится ветром
под твоим всепобеждающим светом.
Могут снова прийти
и ночь преступлений,
и алчная смерть,
изрыгающая вонючее прошлое
на золотистые пляжи.
Могут снова прийти,
но ты воздвигаешь на их пути
стены из песка и камня,
ты воздвигаешь морскую стену,
чтобы с моря захватчик не смог проникнуть.
Могут, конечно,
но ты им роешь могилы
в мангровых лесах и трясине,
где их черная кровь
превращается в ил.

А в это самое время
на звездном апрельском небе —
это весна всех людей —
победа зажигает зарю
и лучи восходящего солнца,
прорываясь
сквозь шквал огня и стали,
простираются далеко
за это побережье,
за твои золотистые пляжи,
несгибаемая Плая—Хирон.

Че — Живет!

I

Удар раздался в воскресном воздухе
(воскресный день прозвучал, как удар).
Раздался удар, словно кто—то упал в ущелье
(это с силой ударился тот незабываемый воскресный
день).
Сильный удар прогремел по долине
(это воскресенье прокатилось эхом),
и впивается звук в остроконечные вершины
горных хребтов
(это воскресный день цепко держится в памяти),
растекается по континенту,
пересекая моря, сотрясая волны,
и приводит в дрожь народы на Земле.
Грохочет удар, словно катятся горные глыбы,
словно бурные реки, выходящие из берегов,
перекатывают с силой гигантские валуны.
От удара брызжет алая кровь,
и ее тяжелые капли сотрясают сердце.
Этот удар прозвучал в воскресенье,
эта октябрьская кровь на карте мира
оставила несмываемое кровавое пятно.

II

Партизан, в сердце раненный,
возрождается. Прямой его взгляд,
устремленный вдаль, проникающий в ночь,
в опасность, в боль и в будущее,
бросает вызов и проклятья. Он в небо
устремлен, этот чистый, как родниковая вода,
немеркнущий взгляд.
Раненый партизан возрождается.
Его лик светлеет, озаряя ночь.
Слышится треск срастающихся костей.
Буря, вздымающаяся в груди, с силой взрывает ночную тишину.
Раненый партизан возрождается
и становится великаном.
(Что же делать? Омрачает террор первые радости
от первых проблесков победы.
Микроволновый передатчик взрывается в атмосфере
нервными закодированными посланиями.
Напряженно гудит телефонный провод
Ла—Пас — Вашингтон.
Телеграфные сообщения летят быстрее молний:
Пентагон — Белый дом — Госдепартамент — ЦРУ.
Словно удары кнута, проносятся в воздухе
отрывистые приказы по—английски.
Боливийские военные
охвачены страхом. Телеграммы в Ла—Пас
выкрикивают приказы, переведенные на испанский,
и грохотом отдаются в Валье—гранде. Еще омерзительней
оловянные лица, охваченные ужасом.
Руки дрожат, погрязшие в преступленье.)
Раненый партизан возрождается
и становится великаном.

III

Им, вероятно, проще
убивать детей, расстреливать шахтеров,
охотиться на индейцев, брать на мушку всех тех,
кто в знак протеста поднимает свой голос
и сжимает в кулак натруженные руки.
Им, видимо, проще сеять смерть
с борта самолета
и засевать землю небывалым голодом.
Но не так—то просто попасть в самое сердце
раненого партизана, воскресшего
и превратившегося в великана.
Они не могут прицелиться в широкую грудь,
вздымающуюся от криков
возмущенного народа.
Им трудно прицелиться…
Рука, осмелившаяся
нажать на курок, повиснет плетью.
Онемеют голоса, отдавшие приказ
совершить преступленье.
Не сможет пуля поранить сердце. Погибший партизан
не умер — он живет!

IV

С заснеженных вершин Анд
несется кровь его вулканической лавой,
испепеляет земли, где бесчинствуют
голод и несправедливость.
Течет она по венам наших партизан
и пламенным призывом разливается в воздухе.
Че — живет!
Напрасно палачи,
охваченные страхом, пытаются похитить
останки воскресшего партизана
и похоронить в скалистых горах.
Его бородой обрастают юные лица кубинцев.
Кожа его отливает блеском на теле героев,
бросающих вызов палящему солнцу и ветру,
скалистым горам и свинцовым пулям.
Не может скала
удержать срастающиеся кости,
пока есть еще в мире
неотмщенная несправедливость.
Че — живет!
Бессилен огонь
поглотить его тело;
не сможет остыть его пепел:
он сольется в винтовках партизан
в одном мощном, крике,
пропитанном дымом и порохом.
Че — живет!
Его глубокий взгляд
пронзает темную ночь
и зажигает новые рассветы. Слово его
реет в воздухе, как развернутое знамя,
и приветствуют его поднятые руки,
сжимающие винтовки,
и эхом отдаются выстрелы
и его призывный клич:
«Победа будет за нами!»
Че — живет!

Радиограмма в адрес США

Смерть, затаившаяся
на твоих кораблях и самолетах,
готова в любую минуту
вцепиться в горло жизни.

А жизнь,
новая жизнь на нашем берегу,
все прочней коренится
на земле и в человеке.

Ты принюхиваешься,
чуя запах крови —
живой крови
в жилах наших рук,
которые возводят
рассветную Родину.
И все же твои смертоносные
корабли и самолеты
бессильны
пред светлым пламенем,
которое клокочет
в наших сердцах,
когда мы восклицаем:
«Родина или смерть!» —
имея при этом в виду,
что нами заново строятся
Родина и Жизнь.

Хосе Эрнандес Барбан

Он продолжает жить

День в министерстве начинается сегодня, как обычно. Я иду по коридору пятого этажа, потом сворачиваю направо и открываю дверь в кабинет. Там все в идеальном порядке: на углу письменного стола — коробочка со скрепками, в вазочке — остро отточенные карандаши, рядом — телефон, а возле письменного стола — два кресла.

Шесть часов утра. Я раздвигаю шторы и наслаждаюсь восходом. Он очень любил рассветы и закаты…

Небо понемногу проясняется. Морской воздух освежает. На 23–й улице уже многолюдно, у светофора стоят автомобили. Сверху я вижу, как загорается зеленый свет, потом желтый и, наконец, красный. Машинально смотрю на часы. Затем сажусь в кресло и делаю запись на календаре. Склоняю голову и, закрыв лицо руками, мысленно погружаюсь в прошлое, в воспоминания…

О нем забыть невозможно, он все время у меня перед глазами. Вот он, совсем маленький, играет рядом со мной в солдатики, возится на коленях. Или, как это однажды случилось на пляже, я ищу его, ищу, кричу: «Рафаэлито!» — а он не откликается. Я снова и снова зову его, но теперь уже сердито добавляю: «Больше никогда не возьму тебя на пляж». И тут же смягчаюсь: «Ну ответь же мне, мальчик мой». Я нахожу его за киоском, где он наливает воду в ведерко…

* * *

Шло время. Он быстро рос, а ко времени революции стал почти взрослым. Вступил в ряды милисьянос и носил пистолет в кобуре.

На занятиях по военной подготовке он был одним из лучших. И в тире отлично стрелял из любой позиции. И вот наступил день, когда лейтенант сказал ему:

— А ну—ка ответь мне, кто более смелый — герой или человек, который жертвует собой?

Рафаэль хотел сказать: «Герой», но, подумав, глубоко вздохнул и ответил:

— Они оба в равной мере герои. — А после того как все обратили на него внимание, добавил: — Все зависит от ситуации, в которой они себя проявляют. В общем, они оба герои и оба продолжают жить среди нас.

Он попросил разрешения и сел, а в аудитории еще долго стояла тишина…

В тот год Рафаэлито так и не закончил курс в Матансасе — он отправился на Плая—Хирон, где был назначен командиром взвода милисьянос. Задача ему была поставлена простая: при поддержке двух танков отбросить противника к морю. Он согласовал свои действия с командирами танков, забрался в одну из машин и закрыл верхний люк. Машина рванула по шоссе. За танком шагали солдаты. По обочинам дороги дымилась изуродованная техника, выведенная из строя во время воздушных налетов. Дым, казалось, застилал все. Одна за другой эскадрильи наемников обрушивали огонь на движущиеся колонны, поэтому марш оказался очень трудным и опасным. Бойцы продвигались вперед перебежками, как только ослабевал огонь, но, как только он усиливался, они бросались на землю. Так продолжалось, пока части милисьянос не добрались до заболоченной части побережья.

Около полудня прилетели три Б–26, на фюзеляжах которых был хорошо виден красный треугольник со звездой. Когда они развернулись в сторону позиций, занимаемых милисьянос, над линией фронта взлетели в приветствии береты. А несколькими секундами позже эти самолеты уже обстреливали бойцов, сея вокруг себя смерть и оставляя запах обожженного металла. Теперь, когда они стали набирать высоту, все разглядели на их крыльях голубую полосу…

Медлить было нельзя. Первый танк развернулся и рванул вперед, посылая снаряды в сторону противника. Рафаэль следил за темной линией, неуклонно продвигавшейся вперед — это, выполняя задачу, шли к морю танки. Невдалеке взрывались снаряды, озаряя небо грязно—оранжевыми всполохами.

И вот побережье почти рядом. На воде уже можно различить несколько серых точек. Но точки постепенно уменьшались — похоже, янки бросили десантников на произвол судьбы, и те оказались в ловушке: позади — море, впереди — наша артиллерия. Они поспешно рассаживались по спасательным лодкам, отшвыривая тех, кому не хватало места. Напрасные надежды. Подразделения Повстанческой армии и милисьянос обрушили на них всю свою огневую мощь.

Грохот канонады сотрясал вечерний воздух, море вздымалось многочисленными фонтанами воды. В воздухе опять появились самолеты. Рафаэль посмотрел вверх и убедился, что на их крыльях нет голубой полосы. «Наши», — промелькнуло в голове. Самолеты с ревом сбрасывали бомбы и делали новые заходы над наемниками. Завершив бомбежку, они возвращались на базу, где их вновь загружали для боевого вылета.

Взвод Рафаэля ликвидировал огрызавшуюся пулеметную точку. Десятки наемников, дотоле укрывавшихся на берегу, начали сдаваться. Остальные спасались бегством. Рафаэль побежал, упал, ощутив всем телом жар раскаленной земли, поднялся и снова побежал, преследуя наемников.

Вот и берег. У самой кромки воды стояли танки. Прибой деловито омывал их натруженные гусеницы. Близость моря подействовала на милисьянос освежающе. Некоторые из них бросились на песок, чтобы насладиться навеваемым накатывающимися волнами покоем. Так завершил свою учебу Рафаэлито…

Сейчас я вспоминаю о каждом поступке, каждом действии своего сына, о его самоотверженности, готовности сражаться там, где прикажет Родина. Он был из тех людей, которые не сворачивают с избранного пути. Это я понял после того, как он снова по приказу уехал, а его возвращения пришлось ждать слишком долго…

* * *

Плохие вести обычно настигают человека невзначай, словно удар молнии. Эта мысль, вероятно, тоже пришла мне в голову, когда в мой кабинет вошли те два человека, которые были там, с Рафаэлито. Быть может, по этой причине я не удивился их приходу. Они вошли в кабинет и застыли в тревожном молчании. Они не произнесли ни слова. Но их взгляды были красноречивее слов. Надо было прервать это молчание, и я сказал:

— Я знаю, зачем вы пришли. Как это случилось? Как все…

Они не находили слов, чтобы рассказать о том, как он погиб. Я глубоко вздохнул, чтобы не заплакать, и стал смотреть на море…

О нем до сих пор говорят так, будто он находится здесь, среди нас. Значит, он продолжает жить…

Роберто Бранли

Дань памяти

На Хироне,
на Плая—Ларга
отпечатываются
кровавые следы.
Порохом на солнце
усыпан путь,
по которому шагали герои.

На Хироне,
на Плая—Ларга
тишина — это редкость.
Внезапно слышатся
выстрелы,
треск пулеметов и гаубиц.
Трассирующие пули
вонзаются в небо,
словно остроконечные стрелы.

На Хироне,
на Плая—Ларга,
в Сан—Бласе
в агонии
бьется Смерть
в могучих тисках
Родины непокоренной.
Яростью и гневом
полны песни народа,
и разворачиваются колонны
под грохот выстрелов
и кровавый дождь.
Родина или Смерть!
Мы победим!

Январь 1961 года

Едва наступил
год Образования,
как снова время
загнало нас
в окопы.

Это была тактика,
похожая на игру в гольф.
Это были маневры,
организованные
заядлыми
игроками в гольф
с Уолл—стрита.

Едва успели мы
очистить от пороха
наши винтовки,
как снова соленый воздух,
что тянется с моря,
несет капли дождя
и наши глаза,
напрягаясь до боли,
не мигая смотрят
в ночную темноту.

Едва мы крепко
стиснули винтовки
и нетерпеливо
замерли в ожидании
под немеркнущими звездами,
во влажной траве,
окропленной росой,
как снова
грядут
военные будни.

Кубинское знамя

Отныне твои полосы —
это борозды наших полей,
на страже которых —
товарищ автомат,
товарищ винтовка.

Отныне твоя звезда
сияет на челе
объединенного в одном порыве
народа.

Отныне твой треугольник
стал еще более алым —
это кровь наших павших
соратников,
это пламя,
горящее в груди
у каждого
кубинца.

Эрнесто Че Гевара

Алегриа—де—Пио

Второго декабря 1956 года мы высадились с «Гранмы» в районе Плая—де—Лос—Колорадос, потеряв при этом почти все свое снаряжение.

Путь через Мексиканский залив и Карибское море на утлом суденышке, каким была наша «Гранма», да еще в штормовую погоду, почти без пищи и воды, тяжело сказался на наших людях.

После высадки нам пришлось очень долго пробираться по заболоченному, илистому побережью. Бойцы были крайне измучены, истощены, многие до крови стерли ноги. Времени для отдыха не оставалось. Едва успели прийти в себя после тяжелого морского плавания и высадки с «Гранмы», как пришлось вступить в бой.

Всю ночь на 5 декабря мы шли по плантации сахарного тростника. Голод и жажду утоляли тростником, бросая остатки себе под ноги. Это было недопустимой оплошностью, так как батистовские солдаты легко могли проследить за нами.

Но, как выяснилось позже, нас выдали не обломки тростника, а проводник. Как раз накануне описываемых событий мы отпустили его, и он навел батистовцев на след нашего отряда. Такие ошибки мы допускали не раз, пока не поняли, что нужно проявлять осторожность и бдительность.

К утру мы совсем выбились из сил и решили сделать кратковременный привал на территории сентраля. Едва успели расположиться, как многие бойцы тут же уснули.

Около полудня над нами появились самолеты. Измученные тяжелым переходом, мы не сразу обратили на них Внимание: кто жевал свой скудный паек, кто дремал.

Мне, как врачу отряда, пришлось перевязывать товарищам их стертые и покрывшиеся язвами ноги. Очень хорошо помню, что последнюю перевязку в тот тяжелый день я делал Умберто Ламоте.

Внезапно на нас обрушился огненный шквал. Мы были почти безоружны перед яростно атакующим врагом: от нашего военного снаряжения после высадки с «Гранмы» и перехода по болотам уцелели лишь винтовки и немного патронов, да и те в большинстве оказались подмоченными. Помню, ко мне подбежал Хуан Альмейда. «Что делать?» — спросил он. Посоветовавшись, мы решили как можно скорее пробираться к зарослям тростника, ибо понимали — там наше спасение!

Альмейда побежал к своему подразделению. В этот момент я заметил, что один боец бросил на бегу патроны. Я схватил его за руку, пытаясь остановить, но он вырвался, крикнув: «Конец нам!» Лицо его перекосилось от страха.

И вот тут—то впервые передо мной встал вопрос: кто я — врач или солдат революции?

Около меня лежали медицинская сумка и патроны. Взять то и другое недоставало сил. Я схватил патроны и бросился к зарослям тростника.

На краю плантации я увидел Фаустино Переса, который лежа непрерывно строчил из автомата. Рядом со мной оказался Арбентоса. Он тоже пробирался в тростник. Между тем стрельба усилилась. Прогремела очередь. Что—то сильно толкнуло меня в грудь, и я упал. Рядом лежал Арбентоса. Он был весь в крови, но продолжал стрелять. Не в силах подняться, я окликнул Фаустино. Тот, не переставая стрелять, обернулся, дружески кивнул мне и крикнул: «Ничего, брат, держись!»

Превозмогая страшную боль, я поднял винтовку и начал стрелять в сторону врага. Твердо решил, что если придется погибать, то постараюсь отдать жизнь как можно дороже.

Кто—то из бойцов закричал, что надо сдаваться, но тут же раздался громкий голос Камило Сьенфуэгоса: «Трус! Бойцы Фиделя не сдаются!» — а за этим последовала пара крепких выражений.

Ко мне с трудом подполз раненый Арбентоса. Он истекал кровью и тяжело дышал. Но чем я мог ему помочь? Я сам был ранен и не мог ему сделать перевязку, к тому же у меня не было под рукой даже тряпки. Неожиданно рядом появился Альмейда. Он обхватил меня и потащил в глубь зарослей тростника, где лежали другие раненые, которых перевязывал Фаустино.

В этот момент вражеские самолеты пронеслись прямо над нашей головой, облив нас пулеметными очередями.

Ужасающий грохот, треск автоматных очередей, крики и стоны раненых — все слилось в сплошной гул.

Наконец самолеты улетели, и стрельба стала утихать. Мы снова собрались вместе, но теперь нас осталось всего пять человек — Рамиро Вальдес, Чао, Бенитес, Альмейда и я. Нам удалось благополучно пересечь плантацию тростника и скрыться в лесу. И тут со стороны зарослей тростника послышался сильный треск. Я обернулся: то место, где мы только что вели бой, было объято густыми клубами дыма.

Мне никогда не забыть Алегриа—де—Пио: там 5 декабря 1956 года наш отряд получил боевое крещение, дав бой превосходящим силам батистовцев.

Путь к Сьерра—Маэстре

На следующий день после боя в Алегриа—де—Пио мы отправились в путь. Время от времени где—то в стороне слышались беспорядочные выстрелы. Чао — опытный боец, ветеран гражданской войны в Испании — предупредил нас, что, следуя днем по этому маршруту, мы рискуем нарваться на вражескую засаду, поэтому мы решили укрыться в пещере и переждать там день, а в случае нападения врагов сражаться до последнего патрона. Нас было пятеро — Рамиро Вальдес, Хуан Альмейда, Чао, Бенитес Альварес и я.

С наступлением ночи мы двинулись дальше на восток, к горам Сьерра—Маэстры, ориентируясь по Полярной звезде. Однако вскоре я понял, что звезда, по которой мы ориентировались, вовсе не Полярная. Тогда мы решили остановиться и определить свое местонахождение более точно. Иначе мы могли заблудиться. К счастью, с того места, где мы находились, хорошо было видно море. Чтобы выйти к берегу, нужно было обогнуть высокий, метров пятьдесят, утес.

После долгих поисков мы наконец нашли место для спуска. Пробирались с трудом, часто теряя тропу. Некоторые предлагали идти по берегу моря, но это было опасно, так как нас могли обнаружить вражеские самолеты, которые то и дело пролетали над ним. Пришлось расположиться в кустарнике и ждать. Когда зашло солнце и стемнело, мы спустились к морю и даже искупались. После купания всем стало немного легче. Наступила ночь, выглянула луна. Альмейда и я пошли вперед и неожиданно заметили приютившиеся у самого берега моря маленькие рыбацкие хижины. Подошли ближе и в одной из них увидели спящих людей. Уж не батистовские ли это солдаты? На всякий случай мы приготовились к бою, но, внимательно вглядевшись, с радостью узнали в спящих своих товарищей, участников высадки с «Гранмы», — Камило Сьенфуэгоса, Панчо Гонсалеса и Пабло Уртадо. Теперь нас стало восемь человек, и мы все вместе двинулись на восток, к горам Сьерра—Маэстры.

Перед рассветом, совершенно обессиленные, мы вышли к крутому обрыву. Здесь стоял дом, который, судя по внешнему виду, принадлежал зажиточному крестьянину. Я решил, что подходить к дому не стоит, так как хозяева, вероятнее всего, окажутся нашими врагами. Не исключалось также, что в нем могли быть батистовские солдаты. Однако Бенитес придерживался другого мнения, и я пошел вместе с ним.

Едва Бенитес начал осторожно перелезать через забор из колючей проволоки, как я заметил стоявшего за забором солдата с карабином в руках. Я тут же подал товарищу знак, и он незаметно спрыгнул обратно.

Мы продолжали свой путь до рассвета, пока не пришли в Охо—дель—Буэй, откуда хорошо просматривалась окружающая местность. Вначале все было спокойно. Но потом к берегу подошел катер и из него высадились тринадцать вооруженных людей. Это был отряд батистовцев. Их командира я сразу же узнал: это был Лоренто — морской офицер, известный своей жестокостью. Опасаясь быть обнаруженными, мы укрылись в пещере и провели там весь день без пищи, деля мензуркой остатки воды.

Ночью вновь отправились в путь. После долгих поисков наконец нашли ручеек. Напившись и наполнив фляги, пошли дальше. На рассвете снова остановились у небольшого холма. Тщательно замаскировавшись, провели там целый день, наблюдая за самолетами, пролетавшими низко над головой.

С наступлением ночи решили двигаться дальше. Вскоре подошли к дому, из которого доносилась музыка. Рамиро, Альмейда и я считали рискованным заходить туда, но Бенитес и Камило Сьенфуэгос настаивали, и в конце концов мы с Рамиро отправились разведать обстановку, а если удастся, добыть еды. Когда мы подобрались к дому совсем близко, музыка стихла и послышался громкий голос: «А теперь выпьем за наших товарищей по оружию, разгромивших эти банды!» Мы поняли, что это батистовцы, и быстро ретировались.

Наш путь продолжался. Люди так измучились, что приходилось часто делать остановки. Наконец мы дошли до деревни Пуэркас—Гордес и постучали в первый же дом. Хозяева очень приветливо встретили нас и накормили, а утром сюда стали стекаться крестьяне со всей деревни. Они знали о Фиделе и предложили проводить нас к Крессенсио Пересу. Мы разделились на группы. В одну группу входили Панчо Гонсалес, Рамиро Вальдес, Хуан Альмейда и я; другая группа состояла из Камило, Бенитеса и Чао. Больного Пабло Уртадо мы поручили заботам гостеприимного хозяина.

Ему же оставили на время и часть нашего оружия. Но как только мы ушли, он по секрету сообщил об этом своему другу, который уговорил его продать оружие через посредника. Посредник же заявил об оружии полиции. Через несколько часов после нашего ухода в дом ворвались солдаты, схватили Пабло Уртадо и забрали все оружие.

Ночью мы остановились в доме Архельо Росабала, который связался с одним крестьянином, хорошо знавшим местность и сочувствовавшим повстанцам. Его звали Гильермо Гарсиа. Он отвел нас в безопасное место, где мы переждали ночь, а утром отправились к Монго Пересу, брату Крессенсио, где уже собрались остальные участники высадки: Фидель Кастро, Универсо Санчес, Фаустино Перес, Рауль Кастро, Сиро Редондо, Эфихенио Амейхейрас, Репе Родригес и Армандо Родригес. Через несколько дней к нам присоединились Моран, Луис Креспо, Хулито Диас, Каликсто Гарсиа, Каликсто Моралес и Бермудес.

Наша группа пришла к месту встречи, имея всего лишь два пистолета, и Фидель сурово отчитал нас за недопустимое легкомыслие. «Вы могли поплатиться жизнью за свою оплошность, — говорил он. — Вашей единственной надеждой на спасение в случае встречи с батистовцами было ваше оружие. Оставить его в незнакомом доме было преступной небрежностью».

На соединение с Фиделем

Весь июнь 1957 года ушел у нас на лечение товарищей, получивших ранения в бою под Уверо, и на организацию небольшого отряда, который должен был влиться в колонну, возглавляемую Фиделем.

В это время мы старались не принимать в отряд невооруженных людей. Но народ стремился любыми путями и способами вступить в отряд. И крестьяне, знавшие наше месторасположение, приводили все новых и новых людей, страстно желавших присоединиться к повстанцам.

Связь с внешним миром мы поддерживали через управляющего плантацией Давида. Его своевременная информация, а также продовольствие, которое он нам доставлял, намного облегчали наше положение. Неоценимую помощь оказал нам и старый житель этого района Панчо Тамайо, который погиб от рук наемников бандита Батисты уже после окончания войны.

Как раз в эти дни обострилась моя болезнь (астма) и я слег в постель. Лечился тем, что курил сушеные листья душистого горошка, но почувствовал себя хорошо, лишь когда мы получили медикаменты. Выступление в поход откладывалось со дня на день из—за недостатка оружия. Была организована специальная группа для поисков оружия, брошенного противником в бою под Уверо. На это мы потратили целую ночь. Наконец был назначен день выступления — 24 июня. К этому времени наш отряд уже сформировался: пять проводников, десять бойцов, вступивших в отряд еще в Баямо, два только что прибывших новичка и четыре местных жителя.

Авангард возглавил Вилья Акунья, а во главе основного ядра должен был идти я, так как Альмейда не совсем окреп после ранения. С нами должны были выступить еще две небольшие группы местных жителей.

Однако 24–го выступить нам так и не пришлось: сначала мы узнали, что к нам направляются добровольцы, а потом нам сообщили о прибытии новой партии лекарств и продовольствия. В эти дни нашему связному, старому Тамайо, пришлось много потрудиться. Он постоянно находился в отлучке, лишь ненадолго появляясь в отряде с новостями, продуктами, одеждой и снаряжением.

В это время нам удалось установить через Давида связь с городом Сантьяго—де—Куба. Оттуда в отряд была доставлена большая партия груза. Таскать такой груз с собой было невозможно, и мы подыскали поблизости укромное место, чтобы спрятать там часть снаряжения и продуктов.

Старый Тамайо привел с собой еще одну группу новичков в составе четырех человек. Среди них был Феликс Мендоса, который рассказал, что в пути вместе со своим другом неожиданно наткнулся на группу солдат. Его товарищ был схвачен, а ему удалось бежать. Позднее выяснилось, что солдаты, на которых они наткнулись, были наши бойцы во главе с Дало Сардиньясом, а «пленный» жив, здоров и находится в отряде Фиделя.

У нас имелся портативный приемник, поэтому мы были в курсе всех событий, происходивших на Кубе. Так, 1 июля узнали, что Хосе Пайс, брат Франка Пайса, погиб в ожесточенном бою в Сантьяго—де—Куба.

Наконец настала пора выступать. Спустившись с холма Ботелья, мы добрались до дома Бенито Мора и встретили там радушный прием. После короткого отдыха я собрал наш небольшой отряд и объявил, что опасность еще очень велика — войска Батисты находятся совсем близко, что нам предстоит совершить многодневный переход почти без еды и отдыха, что тот, кто чувствует себя не в силах преодолеть трудности, должен сказать об этом сейчас же. Некоторые бойцы испугались, но не отважились открыто сказать об этом. Другие, наоборот, громогласно заявили, что пойдут вместе с отрядом до конца. Каково же было наше возмущение, когда, покинув гостеприимный дом Бенито Моры и расположившись на ночлег у небольшого ручья, мы услышали, что именно эти бойцы решили покинуть наш отряд! Мы не стали их удерживать, решили — пусть уходят.

Итак, в отряде осталось всего двадцать восемь человек. На следующий день к нам присоединились два добровольца. Они пришли в горы Сьерра—Маэстры, чтобы сражаться за свободу. Это были Гильберто Капоте и Николас. Их привел наш связной Аристидес Герра, человек незаурядной отваги, которого мы в шутку прозвали «продовольственным королем». Он занимался весьма опасным и сложным делом — перевозил продовольствие на мулах из Баямо в район боевых действий.

Во время перехода два инструктора обучали новичков обращению с оружием. Надо сказать, что это обучение имело печальный финал: во время первого же занятия один из инструкторов неожиданно выстрелил. При этом на лице его отразилась такая неподдельная растерянность, что невозможно было заподозрить его в злом умысле. Тем не менее от занятий его пришлось отстранить. Николас и Гильберто Капоте не выдержали трудностей перехода и ушли из отряда, но спустя некоторое время один из них, Гильберто Капоте, снова вернулся к нам и, уже будучи лейтенантом, героически погиб в бою у Пино—дель—Агуа.

Мы продолжали свой путь. Наша задача заключалась в том, чтобы дойти до Невады, пересечь северный склон гряды Туркино и выйти на соединение с Фиделем. Чтобы пройти к Неваде, нужно было преодолеть район Мар—Верде. Однако нам стало известно, что вся эта местность занята войсками Батисты. Поэтому мы решили изменить маршрут и идти прямо через Туркино. Этот путь был более трудным, зато менее опасным.

Вскоре до нас дошел слух, что в ожесточенных боях в районе Эстрада—Пальма тяжело ранен Рауль. Мы не знали, действительно ли это так, но все—таки ускорили марш, насколько это было возможно, чтобы быстрее добраться до Фиделя.

Переночевав в маленькой тростниковой хижине крестьянина Вискаино, мы двинулись дальше по пути, который он нам указал. Однако маршрут этот был ошибочным. Отряд с каждым шагом уходил все дальше от основного района боевых действий.

Это пришлось не по душе отдельным бойцам. Одни из них, Синесио Торрес, и раньше нарушавший воинскую дисциплину, самовольно покинул отряд, прихватив с собой новичка Куэрво, в результате чего мы, и без того испытывавшие острую нехватку в оружии, лишились двух винтовок. Нелегко поддерживать моральный дух бойцов, когда они плохо вооружены, лишены контакта с главными силами, передвигаются почти вслепую, не имеют достаточного боевого опыта и к тому же действуют в самой гуще вражеских сил, которые, по рассказам крестьян, огромны.

Наконец мы достигли окрестностей сентраля Пальма—Моча, расположенного на западном склоне горы Туркино. Здесь нас необычайно радушно встретили крестьяне.

Немного отдохнув, мы снова тронулись в путь. Местный крестьянин Эмилио Кабрера сообщил нам, что Лало Сардиньяс со своими бойцами находится неподалеку от его дома, и 16 июня состоялась встреча нашего небольшого отряда с отрядом Лало Сардиньяса из колонны Фиделя, Лало имел приказ дожидаться здесь противника. Отряд батистовцев во главе с Санчесом Москером был окружен колонной Фиделя в долине реки Пальма—Моча, но вырвался из окружения и сейчас намеревался напасть на нас с другой стороны. Но теперь у нас было достаточно сил, чтобы разгромить этот отряд.

Николас Гильен

Яркий ковер цветочный…

Яркий ковер цветочный
Куба ткала в апреле.
Снова, набравши силу,
листья зашелестели.
Но со свободой Кубы
Север не мог смириться.
Вот и плывут пираты,
или — верней — убийцы,
чтобы вонзить с размаху
Острову нож под сердце.
Север уже ликует:
«Некуда Кубе деться!»
Долларами платили
купленным негодяям.
Вот они и храбрятся:
«Кубу с землей сровняем!»
Только ведь зря хвалились
горе—герои эти:
встретили их кубинцы
дружно в штыки и в плети.
Свищут над полем пули,
ищут спасенья тати,
верят, что примет море
их, распахнув объятья.
Но корабли исчезли,
канув навек в пучину.
Те, кто боялся смерти,
в море нашли кончину.
Вечная жизнь героям!
Трусы, себе заметьте:
только лишь тот бессмертен,
кто не боится смерти!

Батисту не обмануло…

Батисту не обмануло
предчувствие урагана.
Одна у него надежда —
на крылья аэроплана.
Задал стрекача Батиста,
почуяв: пора настала.
Батисту сопровождает
лишь свита из генералов.
У трапа стучит от страха
зубами черная свора.
Напившись народной крови,
покинул Гавану ворон.
Летят ему вслед проклятья,
летевшие вслед и прежде.
Но только теперь на Кубе
распахнута дверь надежде.
Трясется Батиста в страхе,
дрожит вся его охрана:
одна лишь у них надежда —
на крылья аэроплана.
А улицы расцветают
улыбками и речами,
целуясь и обнимаясь
с повстанцами—бородачами.
И если скорбят — то только
о тех, кто в сраженьях пали.
Но пали, добыв победу, —
и ей рукоплещут пальмы.
Победа пришла, победа!
Разбуженный этой вестью,
поднялся Марти над Кубой
в алмазном венце созвездий.
Масео воскрес. Мачете
в руках у него лучится.
Марти и Масео — рядом,
как крылья одной жар—птицы.

И зерен больше в початке…

И зерен больше в початке,
и виноградин в грозди,
чем воинов в группе Фиделя,
с «Гранмы» сошедших грозно.
Толкают их в спину волны,
но герои шагают прямо,
безусые лица суровы,
и сомкнуты брови упрямо.
Над ними москитов тучи,
трясина мягка как вата,
а смерть наблюдает за ними,
одетая в форму солдата.
От крови краснеет берег,
повсюду раненых стоны,
герои сражаются насмерть,
пытаясь прорвать заслоны.
И лишь немногие вышли
живыми из этого боя,
в горячих сердцах сохраняя
память о павших героях.
Народ им выходит навстречу,
кругом царит оживленье,
ликующий слышится голос,
повсюду — цветы и пенье.
По зову горячего сердца
уходят герои в горы.
Над ними сияет солнце
и птичьи слышатся споры.
Призывный голос Фиделя
звучит на горной вершине:
«Мы спустимся с гор к победе,
нас много будет в долине».

Хесус Диас

Не убьешь!

1. Бандиты

Человек лег лицом в грязь, которая еще совсем недавно была руслом ручья, и безуспешно пытался отыскать остатки воды.

— Тварь!

Слово ударило хлыстом, и тело лежащего вздрогнуло, как от электрического тока.

— Малыш?! — вскрикнул он, еще не видя говорившего. Потом быстро повернулся и — уперся лицом в дуло автомата.

На какое—то время он замер, как загипнотизированный, не в силах отвести глаз от поблескивающей стали. Затем неожиданно выбросил правую руку, чтобы схватить свой автомат, но чей—то ботинок пресек эту попытку, вдавив его пальцы в грязь.

— Паскуда! — выругался Малыш и ударил его ногой в живот. — Ну и паскуда же ты, Петух!

Удар заставил его сжаться. Он повернул голову и увидел, как в воздухе сверкнул плевок Малыша. В следующее мгновение он ощутил противно—липкое прикосновение к своей щеке.

— Думал, нам крышка?

Он повернулся в другую сторону, на голос.

— Лоло?!

— Тварь ты, Петух!

Его снова били словами. И снова он впился взглядом в дуло «Томпсона».

— Прощайся с жизнью.

Он отвернулся — перед глазами возник тупой носок ботинка.

— Твое последнее желание?

Взгляд опять уперся в дуло «Томпсона».

— Повесить или расстрелять?

Тупой нос ботинка не шевельнулся.

— Что передать семье?

Дуло «Томпсона» оставалось неподвижным.

— Так—то, не будешь паскудой!

Тупой нос ботинка был на месте.

— Дерьмо!

Дуло «Томпсона» медленно опускалось к его лицу.

— Пусти… пусти…

Он с трудом пошевелил левой рукой, пытаясь отвести дуло. Малыш, не давая ему коснуться автомата, сделал знак Лоло, и тот убрал ботинок. Тогда он начал переворачиваться, преследуемый дулом, которое опускалось все ближе и ближе, пока наконец не уперлось ему в лоб.

— Он не на предохранителе, Малыш. Я снял его с предохранителя. Так что ты с ним не шути.

Теперь он лежал на спине, барахтаясь в грязной жиже. Потом попытался выползти из нее, подтягиваясь на локтях и плечах, а грязь все пропитывала и пропитывала его уже задубевшую одежду.

— Гляди, Лоло, гляди, как он барахтается.

— Ведь ты считал себя умником, а? Считал, что всех наколол?

— Подымайся!

Петух стал приподниматься, не спуская глаз с оружия. Уже почти встав, он споткнулся о камень и упал ничком, лицом в грязь.

— Подымайся! — снова заорал Малыш. — Мы добрые, можешь откинуть копыта стоя, как настоящий мужчина.

— Я? А при чем тут я? За что вы хотите прикончить меня? Я ни при чем. Меня не за что убивать.

Широко раскрытые глаза на его залепленном грязью лице сверкали.

— Ублюдок! — заревел Малыш и снова плюнул в него.

Раздался сухой металлический щелчок — Лоло поставил свой пистолет на боевой взвод.

— Обожди!

— Я хочу проветрить ему мозги.

— Не вмешивайся, возьми его автомат.

Лоло поднял автомат и надел на плечо. Потом погладил его, погладил свой автомат и хмыкнул.

— Дешевка ты, Петух. Из—за тебя коммунисты Шакала укокошили да и нас чуть не пришили. Нам просто повезло. Знаешь, почему я тебя не кончаю? Когда мы доберемся до Гумы, ты нам покажешь дорогу к берегу. Если все обойдется, мы тебя не тронем. Но если по дороге с нами что—нибудь случится, я из тебя все потроха выну, понял? Любая заварушка — и ты первый поплатишься. Это я тебе обещаю. Можешь не сомневаться.

— Я никого не выдавал, Малыш. Мы ведь с Шакалом были друзья, просто я…

— Дерьмо ты, и больше ничего.

— Малыш…

— Заткнись! Двигай вперед, и без шуток.

* * *

За ручьем начиналось взгорье. Они стали подниматься по склону. Шли молча, согнувшись, то и дело вертя головами в разные стороны и облизывая пересохшие губы. Глаза у всех блестели. Лоло, который с трудом двигал левой ногой, немного отстал. Он вытащил фляжку и попытался отхлебнуть, но сумел сделать лишь один глоток — фляжка была пуста. Он отшвырнул ее и бросился догонять остальных.

— Они могут быть где—то здесь.

— Наверняка — у этих гадов нюх, как у ищеек.

— Шагай—шагай, не каркай!

Они снова двинулись в путь, и снова воцарилось молчание. Окрестности были все так же однообразно красивы. Внезапно Петух остановился, и они уставились на него. Так и стояли, сузив глаза, нервно вздрагивая, пытаясь кожей почувствовать опасность.

— Что?

— Ш—ш–ш…

— Что такое?

— Мне послышался шум.

Они вскинули автоматы на изготовку.

— Я ничего не слышу.

— И я.

— Да, вроде бы все спокойно.

— Пошли быстрей!

Они шли еще часа два, не проронив ни слова. Иногда, особенно когда дышать становилось совсем невмоготу и приходилось идти медленнее, они переглядывались. Дойдя до развилки, Малыш схватил Петуха и показал направо. Тот и не пытался высвободиться. Он только глядел на Малыша и на тропинку, не решаясь идти по ней.

— Двигай.

— Ты что, хочешь идти в Гуму через Каньитас?

— А почему бы нет?

— Но там же равнина, Малыш. Целых пятнадцать минут придется идти по полю.

— Зато на два часа быстрее.

— А если заметят…

— Если заметят — нам крышка. Но рискнуть стоит.

— А может, через Сагарру — там ведь горы, а, Малыш?

— Еще два часа по этому аду? Лишних два часа, чтобы они нас укокошили?

— А если схватят?

— Только не меня. Такого удовольствия я им не доставлю. Меня можно только убить.

— Я не могу бежать через Каньитас, Малыш, — подал голос Лоло.

— Мы должны добраться до берега, должны. Черта с два они меня поймают!

— Да ты посмотри на мою ногу, я…

— Ничего, Лоло, ничего. Давай, Петух, двигай. Петух не пошевелился.

— Давай, говорю!

В конце тропинки показался просвет. У подножия начиналось заросшее сорняками поле, а чуть дальше — плантация сахарного тростника. Изнемогая от усталости, они с трудом добрались до дороги и остановились на мгновение, чтобы осмотреться.

— Бежим!

* * *

Сахарный тростник бьет в грудь и обжигает лица, и солнце слепит глаза, и трескаются запекшиеся губы, и скрипит на зубах пыль, и не хватает воздуха, и беспрестанно мелькает под ногами земля, и испуганно озираются глаза, и боязливо раздвигают тростник руки…

* * *

Задыхаясь, они добежали до горы, которая поднималась сразу за плантацией. Они тяжело дышали, на губах у них выступила пена.

Лоло отстал. Он бежал прихрамывая, волоча ногу и два автомата. Он даже не бежал, а плелся, как—то странно перебирая руками. Губы у него вспухли, глаза воспалились. Он навалился на какой—то пень, издавая глухие протяжные стоны. Задрав штанину до бедра, он принялся осматривать свою кровоточащую рану. Малыш открыл рот, собираясь что—то сказать, но передумал. Он сел и положил оружие рядом с собой. Петух, который все еще стоял, рухнул на ближайший пень.

На тропинку выбежала облезлая собака и стала обнюхивать незнакомцев. Малыш запустил в нее камнем, и собака оскалила зубы.

— Не трогай пса.

— А ты что, Лоло, испугался?

— Кого это?

— Некого? А чего же затрясся, когда я сказал про Каньитас? Все обошлось, как видишь.

— Я не трясся.

— Кому ты рассказываешь? Мне? А ну—ка… покажи, что у тебя там в штанах!

— Ничего, — сказал Лоло и нагнулся.

— Дай посмотреть, не бойся, — подошел к нему Малыш. — Сними штаны.

— Отстань.

— Сними, сними… А, напустил в штаны! Смотри, Петух, он напустил в штаны.

— Это от раны, — засуетился Лоло, показывая на темную линию, которая брала начало у самой ширинки.

— От раны… — заржал Петух. — Рана—то у тебя на лодыжке.

— Говорят тебе, от раны.

— Ну конечно, Петух, от раны. Просто если Лоло ломает ногу, то кровь у него идет из задницы.

— Кончайте, черт бы вас… Пошла отсюда, псина! Собака подбиралась к Лоло с высунутым языком, собираясь облизать его рану.

— Убирайся!

Он хотел ударить ее по морде, но промахнулся. Собака отскочила, зарычав, и снова стала подбираться к нему.

— У—у, сволочь!

Пес уже подпрыгнул, когда раздались два выстрела. Он взвизгнул, кувыркнулся и рухнул на землю. Из двух маленьких отверстий струилась кровь.

— Вот это сальто! — захохотал Лоло.

— Дерьмо собачье! Паскуда! — заорал Малыш.

— Вон там!.. Там!.. Там!.. — прогремел в горах чей—то возглас.

Они бросились на землю и тяжело задышали. Малыш глазами отыскал Лоло. Он буравил его яростным взглядом до тех пор, пока тот не опустил голову.

— Паскуда!

Малыш говорил глухим голосом, медленно пережевывая каждый слог. Потом он взглянул на Петуха и, резко выдохнув сквозь зубы, издал тонкий свист. Глаза у него сверкали. Петух ответил ему долгим взглядом. Рот у него был открыт, по лицу стекал пот. Малыш вонзил ему дуло в бок и, пока тот не отступил, почувствовал, как он дрожит.

— Я здесь ни при чем. Это все он, этот ублюдок. Не зря же он напустил в штаны. Я не виноват, Малыш. Это он, он…

— Паскуда! — медленно, будто пережевав, выплюнул тот знакомое слово.

Тишину разорвал оружейный залп. Он спугнул тех немногих птиц, которые еще здесь оставались, и опустился к земле вместе с листьями. Затем несколько раз повторился, с каждым разом все глуше и дальше, пока не затих совсем.

— Сдавайтесь, вы окружены!

Малыш затылком ощутил его взгляд, почувствовал его учащенное дыхание. Они взглянули друг на друга.

— Сдавайтесь!

Они снова переглянулись.

— Иди бери! Иди, если ты такой смелый!

Прозвучал еще один залп. На этот раз — почти над самой землей. Эхо винтовочных выстрелов быстро стихло, но треск автоматной очереди все отдавался в горах. Наступившая вслед за тем тишина казалась наэлектризованной.

— Слушайте внимательно, слушайте внимательно! Вы окружены, у вас нет выхода. Если не сдадитесь, мы вас перестреляем. Внимание! Даем вам на размышление пять минут. По истечении пяти минут открываем огонь. Засекаем время…

Тела их вздрогнули, как от удара, и сразу обмякли, но руки не выпустили оружия, вцепившись в автоматы, как клещами. Тишина угнетала, становилась невыносимой.

— Что будем делать? — заговорил первым Лоло. Он закусил губу и уставился на лежавшие рядом листья.

Малыш постукивал пальцами по прикладу, словно не слышал вопроса.

— Остается четыре минуты!

Малыш вскинул голову и снова опустил ее. Он казался молчаливым и сосредоточенным, словно все это его не касалось. Потом вытащил обойму, осмотрел ее и вставил на место. Глубоко вздохнул.

— Малыш… — начал Лоло прерывающимся голосом.

Он посмотрел на них.

— Три минуты!

Он сплюнул. Снова вскинул голову. Подошел к лежащему поблизости камню. Ощупал магазины, висевшие у него на поясе.

— Малыш, придется сда…

Пронзенный взглядом, Лоло не закончил фразы. Он повернулся к Петуху, который не спускал глаз с Малыша. А тот теперь смотрел на тропинку.

— Две!

Лоло издал какой—то хрип, и они посмотрели на него. Он с трудом шевелил губами, на которых выступила пена. Петух снова взглянул на Малыша, а тот опять занялся своим оружием.

— Малыш…

— Отдай этому дерьму его автомат.

— Но, Малыш…

— Отдай, тебе говорят!

— Одна минута!

Петух взял в руки автомат, не спуская глаз с Малыша. Тот снова погладил свое оружие и начал приподниматься, глядя на тропу.

— Будем прорываться вон там!

Петух прицелился, и губы его свела боязливая улыбка.

— Малыш! — окликнул он.

2. Эразмо

Отряд остановился. Покрытые пылью люди не сели, а рухнули на землю. На какое—то время они застыли в самых невероятных позах. Потом стали медленно устраиваться, стараясь не делать лишних движений, не говорить лишних слов. Время от времени они медленно шевелили губами и сглатывали, словно пили воду. Но глотать приходилось лишь обжигающий легкие воздух или в лучшем случае пот, скопившийся в уголках рта. Один из тех, кто шел впереди, неожиданно вскинул голову и тут же снова уронил ее на грудь.

— Спекся, — пробормотал он.

— Эразмо! — послышался чей—то на удивление свежий голос.

Тот, кого позвали, преодолевая усталость, подбежал к кричавшему:

— Ну что, Мендес, можно двигаться дальше?

— Дальше? — изумился тот, вытягивая шею.

— Конечно!

Мендес закусил губу, снял фуражку и пригладил волосы, отчего в воздух поднялось облачко пыли.

— Люди уже не в состоянии двигаться, Эразмо. Пятнадцать дней мы идем почти без отдыха. А потом… — Он выбил фуражку о бедро и взглянул на собеседника: — Я…

— Что ты?

— Я не уверен, что эти гады где—то здесь, — выпалил он.

— А я уверен, они здесь, я же тебе го…

— Да—да, мы идем за ними по пятам с тех самых пор, как вы допустили оплошность и…

— Не мы, а я допустил оплошность! — закричал Эразмо. — Мои люди ни при чем.

— Ладно, ладно, — примирительно произнес Мендес, — сейчас речь не об этом. — Он сжал губы и стал притопывать на месте, очищая ботинки. — Я думаю, нам лучше вернуться.

— Как это?!

— Послушай, Эразмо, люди валятся с ног от усталости. Следов бандитов не видно, и потом… они все равно никуда не денутся. С контрреволюцией в этом районе покончено. Район окружен, и бандитам отсюда не вырваться. Мы вернемся, а завтра возьмем побольше людей и со свежими силами прочешем округу.

— Трое могут проскользнуть и через игольное ушко…

— Трое? А разве не двое?

— Трое. И потом… Знаешь, окружение окружением, но среди нас много неопытных, и мы просто обяза… Что там такое?

Слева послышался какой—то шум, который вскоре перерос в возбужденные крики. Они направились туда.

— Что случилось? Что? — спрашивали они, прокладывая себе дорогу.

— Следы, там следы.

— Они где—то здесь!

— Смотрите, — показал один из бойцов на русло ручья.

— Совсем свежие, черт побери! — Эразмо наклонился, чтобы рассмотреть поближе отпечатавшиеся в грязи следы. Он готов был целовать их. — Я же говорил, они где—то здесь. Они здесь, Мендес! Они от нас не…

— Пошли! — приказал Мендес. — Вперед! Быстрее! Живо!

Люди поспешно направились к горе, которая виднелась за ручьем. Эразмо шел впереди. Он шел, пожирая тропу глазами, раздувая ноздри, стараясь не пропустить след. Вдруг он бросился к лежащей на земле фляжке, поднял ее и подбежал к Мендесу:

— Смотри!

— Ого!

— Быстрее!

— Вперед!

Люди ускоряли шаг, передавая приказ по цепочке. В спешке кто—то налетел на высохший пень. Шум подействовал на колонну ошеломляюще. Люди застыли с поднятыми руками и ногами, словно пригвожденные к месту. Двигались только головы, что не нарушало, однако, впечатления полного покоя. Эразмо нетерпеливо оглядывался по сторонам, будто надеясь таким образом заглушить шум. Все это отняло у отряда какое—то время. Когда тишина восстановилась, Мендес отдал приказ. Поднятые ноги опустились, а жесты обрели законченность. Потом тишину наполнили привычные звуки: шарканье ботинок, хриплое дыхание и сопровождающие всякий приказ распоряжения, возгласы, ругань.

— Быстрее!

У развилки отряд задержался. Мендес и Эразмо опустились на корточки, вокруг них еще несколько человек встали на колени. Остальные стояли чуть поодаль. В пяти метрах от отряда выставили посты.

— …А потом они должны были свернуть на Сагарру, — сказал Мендес тоном, не допускающим сомнений. Он вонзил в землю заостренную палку, которую нес в руке, и хотел было подняться.

— Подожди.

Мендес все же решил встать, но на его колени легли чьи—то ладони, напомнив, что Эразмо собирался что—то сказать. Командир в упор посмотрел на него:

— Что еще?

— Я не думаю, что они пошли через Сагарру.

— Почему?

— Да потому, что это слишком длинный путь. А им надо выйти к берегу как можно быстрее.

— Ну и что? — не сдавался Мендес.

— А то, что, по—моему, они должны идти через Каньитас.

— По равнине?

— По равнине, которая сократит им путь.

— Мы теряем время.

Мендес поднялся, повернулся и зашагал по тропе. Шел он медленно, как будто что—то мешало ему. Он оглянулся — Эразмо все еще сидел на корточках с опущенной головой:

— Я не согласен с тобой, Мендес, не согласен.

— Кто здесь командир?

— Ты, конечно.

— Похоже, ты иногда об этом забываешь.

— Дело не в этом, — возразил Эразмо, не меняя позы, — просто…

— Просто лейтенант Эразмо собаку съел на борьбе с бандитами. Уж он—то никого не упустит…

— А вас, Карменати, никто не спрашивал, — резко оборвал говорившего Мендес и коснулся плеча Эразмо: — Давай отойдем.

— В другой раз подумай, прежде чем сказать такое, — бросил Эразмо, проходя мимо Карменати.

Они с Мендесом отошли в сторону.

— Почему ты считаешь, что они пошли через Каньитас?

— Потому что они спят и видят берег.

— Ты думаешь, они рискнут идти по равнине?

— Рискнут, Мендес, рискнут. Мы на них нагнали страху, а когда эти типы напуганы, они способны на все. В этих местах у контрреволюционеров одно спасение — берег. И путь у них только один — в Штаты. Вот почему они готовы на все, даже идти по равнине.

— Но ведь это нелогично, понимаешь, нелогично.

— Что поделаешь, в мире много нелогичного.

— Ты просто хочешь…

— Ничего я не хочу. Я только считаю, что они пошли через Каньитас.

— Ты меня не убедил.

— Ну хорошо, тогда давай разделимся. Дай мне половину людей, и я пойду через Каньитас.

— Ну что за упрямство, черт возьми!

— Просто я обязан их взять, обязан. Если бы с тобой такое случилось…

— Со мной? Черта с два!

Эразмо опустил голову. Он готов был провалиться сквозь землю.

— Да не убивайся ты так, — примирительно произнес Мендес и положил ему руку на плечо: — Не убивайся, с каждым может случиться подобное.

— Нет, не с каждым, — поморщился Эразмо. — Любой из здешних крестьян так бы не опростоволосился. У них эти ублюдки не выскользнули бы. Если голова на плечах, то ничего похожего не случится. Только с таким кретином, как я, это и могло произойти.

— Ладно… А как твое дело, разбирали уже?

— Нет еще. Пока только лишили звания. — Эразмо вскинул голову: — Ты должен дать мне шанс, Мендес, ты должен дать мне шанс…

— Поставить тебя во главе группы? А если не выйдет, если ты провалишь операцию?

— Тогда расстреляй меня, — сказал Эразмо сухо.

— Ну конечно! Не говори ерунды.

— Ты прав, но по мне уж лучше так, — пробормотал Эразмо.

— Что?

— Да ничего. Ты ведь меня знаешь. Мендес. Неужели ты не понимаешь, как мне тяжко? Слышал, что сказал Карменати?

Мендес ударил себя по ляжке, а затем потер рукою лоб:

— Пятнадцать человек?

— Пятнадцать.

Они вернулись к отряду. Мендес что—то произнес тихим голосом. Потом Эразмо стал называть фамилии, и люди отходили в сторону.

— …Росалес, Хуанчо, Карменати.

— Карменати?

— Карменати.

Мендес пожал плечами.

Группа во главе с Эразмо свернула направо. Оставшиеся глядели им вслед до тех пор, пока они не скрылись за поворотом.

— Странный человек этот Эразмо, — обронил кто—то.

— Просто эти бандиты у него вот где, — пояснил Мендес и провел ребром ладони по горлу.

В конце тропинки показался просвет. У подножия начиналось заросшее сорняками поле, а чуть дальше — плантация сахарного тростника. Изнемогая от усталости, они с трудом добрались до дороги и остановились на мгновение, чтобы осмотреться.

— Бежим!

* * *

Сахарный тростник бьет в грудь и обжигает лица, и солнце слепит глаза, и трескаются запекшиеся губы, и скрипит на зубах пыль, и не хватает воздуха, и беспрестанно мелькает под ногами земля, и жадно всматриваются в даль глаза, и осторожно раздвигают тростник руки, и слышится эхо выстрелов, и люди прячутся за деревьями, волоча за собой спутанные травы, и открываются в напряжении рты, и беззвучно шевелятся губы…

* * *

— Вон там! Там!.. Там!.. — закричал, услышав выстрелы, Эразмо.

Он отдал приказание, и люди начали окружать холм. Ползли молча, оберегая стволы винтовок от земли.

Карменати он оставил около себя и теперь следил за передвижениями бойцов, подсказывая, протестуя, подбадривая и направляя их одним только взглядом. Он провел рукой по лицу, словно хотел стряхнуть что—то раздражающее его. Потом посмотрел направо и встретился с глядящими на него в упор глазами Карменати.

— Ну что?

— Для начала в воздух?

— Можно.

— Но ведь нас только десять.

— Не важно, теперь я ученый — им не уйти, они у нас в руках.

— Не знаю, Эразмо, ведь… Не понимаю, после того, что… Странный ты…

Он снова посмотрел на Карменати. Потом огляделся по сторонам, словно пытаясь предугадать, откуда может возникнуть опасность. Посмотрел на часы.

— Все в порядке, Карменати, все в порядке…

Он еще раз посмотрел на часы. Поднял винтовку к плечу и прищурился. Карменати последовал его примеру.

Кольцо неумолимо сжималось и вскоре замкнулось. И тогда тишину разорвал оружейный залп. Он спугнул тех немногих птиц, которые еще здесь оставались, и опустился к земле вместе с листьями. Затем несколько раз повторился, с каждым разом все глуше и дальше, пока не затих совсем.

— Сдавайтесь, вы окружены!

На горле кричащего вздулись вены.

— Сдавайтесь!

— Иди бери! Иди, если ты такой смелый!

— Я же говорил, — прошептал Карменати.

Эразмо снова поднял винтовку. Прозвучал еще один залп. На этот раз — почти над самой землей. Эхо винтовочных выстрелов быстро стихло, но треск автоматной очереди все отдавался в горах. Наступившая вслед за тем тишина казалась наэлектризованной.

— Молчат.

— Да.

— Открываем огонь?

— Вообще—то… зачем рисковать людьми? Если они сдадутся…

— Если… А вдруг…

— Дадим им пять минут. Как ты считаешь? — Не знаю, у тебя опыта больше.

Эразмо прищелкнул языком и обернулся. Обернулся стремительно, словно его ужалили. Но Карменати смотрел бесхитростно и даже чуть удивленно. Эразмо отвернулся.

— Слушайте внимательно, слушайте внимательно! Вы окружены, у вас нет выхода. Если не сдадитесь, мы вас перестреляем. Внимание! Даем вам на размышление пять минут. По истечении пяти минут открываем огонь. Засекаем время…

Он впился глазами в циферблат и что—то зашептал. Секундная стрелка двигалась равномерными толчками. Капля пота скатилась у него по носу и упала на губу. Он слизнул ее. Карменати зашевелился, не меняя положения, и под тяжестью его тела зашуршали листья.

— Ты можешь лежать спокойно?

Шуршание прекратилось.

— Остается четыре минуты!

Он по—прежнему не отводил взгляда от часов. Карменати снова заворочался, и снова раздалось шуршание сухих листьев.

— Черт возьми, неужели нельзя…

И опять тишина.

— Пятьдесят пять, пятьдесят шесть, пятьдесят семь, пятьдесят восемь… Три минуты!

Он смотрел все тем же настороженным, выжидающим взглядом. Внезапно Карменати начал ритмично постукивать кольцом о приклад ружья. Удары звучали в такт тиканью часов: раз—два, раз—два, раз—два.

— Тш—ш–ш! Раз—два…

— Две!

— От этих подонков можно ожидать любой подлости.

— Помолчи!

— Давай откроем огонь, а, Эразмо?

— Тш—ш–ш! Раз—два…

Глаза Карменати сузились, ноздри раздулись. Он весь сжался и согнул колено.

— Минута!

— Эразмо…

Эразмо медленно поднес винтовку к плечу.

— Я покажу им!

— Стой, Карменати!

Но тот уже поднялся. Эразмо бросился на него, и Карменати упал.

Грохнули два выстрела.

3. Отказ

Так тяжело бывает в жизни… Не передать!

Вальехо

Он водил пальцем по ложбинке на подбородке, где у него никак не хотела расти борода, и смотрел невидяще на сидящего напротив. Его взгляд скользил мимо — к керосиновой лампе на столе, к заплесневелым доскам хижины и дальше — за стены, хотя окон не было, на дорогу и к темнеющим в ночи холмам.

— Ты что—то сказал, Мендес? — спросил он рассеянно, все поглаживая подбородок.

— Ты нездоров, Эразмо?

— Да нет, просто задумался. Когда же наконец?

— Завтра на рассвете, — ответил Мендес. — А твое дело?

— После обеда.

— Ну вы молодцы… просто молодцы! — сказал Мендес и поднялся, потирая от удовольствия руки. — Наверняка это учтут. Как ты считаешь?

Эразмо пожал плечами.

— Ведь должны учесть, а? — не унимался Мендес.

— Может быть, — ответил Эразмо, но не пошевелился.

— Нет, вы молодцы, черт побери! — Мендес обогнул стол и подошел к Эразмо: — Послушай, а это не те самые типы, которые… Ну те, с которыми у тебя тогда случилось?

— Нет, это не те, которых я упустил, — ответил Эразмо, делая упор на последних словах.

— Жаль. А было бы здорово, окажись они теми самыми… — Мендес вытащил сигары: одну он взял себе, а другую протянул Эразмо.

— Спасибо, не хочу, — отказался тот.

Мендес задумчиво перекатывал сигару из одного угла рта в другой:

— Было бы здорово, если бы они оказались теми самыми. — Он покрутил сигару над огнем, чтобы как следует раскурить ее. — Как ты думаешь?

— Конечно, конечно, — ответил Эразмо.

— Ну ладно, не это главное. Главное, что ты поймал бандитов. — Он глубоко затянулся: — Пришлось повозиться? Или все прошло гладко?

— Конечно, конечно, — повторил все тем же бесстрастным тоном Эразмо.

— Что «конечно»?

— Конечно все в порядке, — сказал, разводя руками, Эразмо.

— Ты меня совсем не слушаешь.

— Извини, я задумался. О чем ты говорил?

— Трудно было?

— Нет, не трудно, — ответил Эразмо и поднялся. — Так Карменати придет или нет? — спросил он совсем другим тоном.

— Я его вызвал, ведь ты…

— Да, у меня дел полно. — Эразмо заходил взад—вперед по комнате.

— Сядь ты, не мельтеши.

— Ничего, я подрасти хочу.

— Ну смотри. Так ты будешь рассказывать или нет?

— Я же тебе все рассказал.

— Черт подери! — ударил ладонью по столу Мендес. — Честно говоря, я тебя не понимаю. Там, на дороге, ты умолял, чтобы я разрешил тебе преследовать этих гадов. Казалось, для тебя это вопрос жизни и смерти. И вот ты их схватил. Я бы на твоем месте прыгал от радости. Да я и на своем прыгаю так, что люди могут подумать, будто это я, а не ты, поймал бандитов. Ты же ходишь как потерянный и еле мямлишь «да» и «нет». Такое впечатление, что ты не поймал бандитов, а упустил.

— Но ведь однажды я их упустил! — закричал Эразмо, ударив по столу кулаком. — Упустил… — повторил он уже потише.

— Брось, что было, то прошло. Прошло! Нельзя же всю жизнь казнить себя. Прошло, и все.

— В том—то вся беда, что прошло, — сжал рукой лоб Эразмо. — Прошло, и все. И ты потом хоть лоб расшиби, но случившегося не вернешь.

— Честно говоря, я тебя не понимаю. Я бы на твоем месте…

— Разрешите?

— Проходи, Карменати, проходи… Я бы на твоем месте людям проходу не давал, все рассказывал бы и рассказывал.

— День добрый, — поздоровался Карменати. Он снял берет и стал вертеть его в руках: — Вызывали?

— Да, — ответил Мендес. — Я хочу знать, как все произошло. Твой командир не очень—то разговорчив. Так как же это произошло?

Карменати глядел на них улыбаясь и продолжал вертеть в руках берет.

— Давай, давай… — подбодрил его Мендес.

— Ну вот… Помните, Эразмо был уверен, что банди…

— Тебя не для этого вызывали, Карменати.

Карменати замолчал и вопросительно взглянул на Мендеса.

— Не обращай внимания, — улыбнулся тот, — он просто невыносим.

— Давайте сначала о деле, а потом уж пусть он рассказывает, что хочет. — Эразмо взглянул на часы: — А то мне надо идти.

— Ну ладно, твоя взяла. Садись, Карменати, садись.

Карменати, все еще поигрывая беретом, сел и начал слегка притопывать ногой.

— Дело в том, что…

— Мы тебя вызвали, чтобы… Продолжай лучше ты, Мендес.

— Нет уж, давай ты.

— Да нет, лучше ты…

— Хорошо, — сказал улыбаясь Мендес, — я так я. Так вот, Карменати, Эразмо мне сказал, что ты вел себя молодцом. — Он замолчал и посмотрел на Карменати, который перестал притопывать и заулыбался. — Ты показал себя молодцом, — продолжал Мендес, — ну и он попросил меня, учитывая, что для тебя это все внове, если ты не возражаешь, конечно, включить тебя в состав его взвода. Выходить надо на рассвете…

По мере того как Мендес говорил, улыбка мало—помалу сползала с губ Карменати. Он снова начал вертеть берет и притопывать. Потом взглянул на Эразмо.

— Командовать взводом буду я, — проговорил тот. Карменати попытался было улыбнуться, но улыбки у

него не получилось.

— Сейчас как раз закончился разбор дела, — заметил Мендес.

— Да, я слышал.

— Ну так что? — спросил Мендес.

Карменати переводил взгляд с одного на другого. Лицо его ничего не выражало. Он опустил голову и начал притопывать еще быстрее.

— Ну, что скажешь? — Голос Мендеса стал сухим и резким.

— Я… если Эразмо приказывает, я…

Мендес как бы в подтверждение кивнул головой.

— Нет—нет, я не приказываю. Я просто попросил Мендеса, чтобы он тебя включил. Ведь ты был с нами, а здесь ты новичок. И в составе взвода еще не воевал. Но я не приказываю, тем более что, как ты знаешь, я уже не лейтенант.

— Поверьте, Эразмо, я ничего не хотел сказать, просто… Ну, вы знаете… — Карменати поднял голову и взглянул на Эразмо — тот опустил глаза.

— Забудь обо всем, Карменати, — сказал он тихо и повторил: — Забудь.

— Да я совсем не это имел в виду… — Карменати смотрел то на одного, то на другого.

— Я знаю, — сказал Эразмо и хлопнул его по спине: — Я знаю, не волнуйся.

— Ну так что? — спросил Мендес. — Похоже, ты не горишь желанием.

— Знаете, я… — заговорил Карменати, обращаясь то к одному, то к другому. — Когда меня коснется… Когда моему взводу придется, то я… но вот так, по собственной воле… Я бы предпочел…

— Хорошо—хорошо, — сказал Мендес, потирая руки. — Можешь идти.

— Да нет, если надо, я готов… Я…

— Можешь идти, — повторил Мендес.

Карменати поднялся, но продолжал стоять не двигаясь. Он поднял глаза на Эразмо. Тот встал и обнял его:

— Не переживай, Карменати. Я по своему опыту знаю, как тяжело бывает в первый раз. Ну а когда дело коснется твоего взвода, тогда другой разговор.

— Дело не в этом, Эразмо, я… если вы приказываете…

— Ничего—ничего, я знаю, что ты не подведешь. — Он снова похлопал его по спине.

— Да нет… Просто я не хочу, чтобы вы думали…

— Не волнуйся, — успокаивал его Эразмо, провожая к двери, — мы ничего не думаем, не волнуйся.

— Мендес, — обернулся уже в дверях Карменати, — сейчас у меня нет времени рассказывать. Я в двенадцать заступаю.

— Иди, иди, — хмуро кивнул Мендес.

* * *

В углу каморки сидели двое. Глаза у них были полузакрыты, головы опущены на грудь, руки связаны за спиной. Лунный свет проникал через оконце и, противоборствуя темноте, образовывал на полу треугольник с причудливо размытыми краями.

— Ну что ж, Конопатый, на рассвете… Сколько там осталось?

— Не знаю, мне все равно. Лучше бы уж землетрясение…

— Ну нет, не надо мне твоего землетрясения.

— А что? Все равно завтра крышка.

— Но сегодня — не завтра. Лоло пока что жив.

— Жив? Не смеши меня!

— Жив!

— Какой ты, к черту, живой, если от тебя так и несет мертвечиной?

Лоло ничего не ответил и принялся глядеть на частички пыли, которые роились в лунном свете. Они долго молчали и не шевелились. Луна пыталась осветить каморку, но за границей треугольника все поглощала тьма. Недвижно сидящие в углу люди казались двумя большими тенями. Можно было подумать, что они спят или умерли.

— А у тебя дети есть, Петух? — спросил через какое—то время Лоло.

— Нет. Хотя, может, у той бабенки, с которой мы позабавились там, наверху, что—нибудь в пузе и шевелится.

— Ничего у нее не шевелится. Ее же прикончили, ты что, забыл?

— Верно, черт побери! А может, у нее—то и родился бы пацан от меня. Хотя нет, неизвестно, от кого она зачала, ведь нас трое было. А хороша была бабенка, ничего не скажешь. Только ты ее не попробовал, а?

— У меня трое.

— Было трое, — возразил Петух внезапно охрипшим голосом.

— Нет, есть, и все — мои.

— Откуда ты знаешь, что твои? А может, соседские?

— Я знаю, что мои, знаю. Моя старуха души во мне не чаяла. Жили мы с ней душа в душу. Она…

— Все бабы — свиньи. Их дело — ублажать мужиков и плодить поросят. А хорошо бы сейчас сюда хоть одну. Если бы мне удалось добраться до Штатов…

— И что тогда? — спросил, устраиваясь поудобнее, Лоло. — Что бы ты там делал?

— То же, что и здесь, пока не пришли коммунисты. Единственное, что я умею делать.

— Кражи? — понизил голос Лоло. Он машинально посмотрел на свои карманы и немного отодвинулся.

— Нет, это слишком хлопотно, да и влипнуть запросто можно. Я другим промышлял. Подцепишь, бывало, какую—нибудь смазливую блонду, из тех, что в кино показывают, устроишь ее в публичный дом, и живи себе не тужи.

— А мне, честно говоря, ничего не надо, только бы вернуться к своим. Хорошо было. Никто меня не трогал. Детвора моя около крутится, жена… И вдруг эта революция, черт бы ее побрал! Раньше ведь все поигрывали в подпольную лотерею и каждый приходил одолжиться.

— Да, это было выгодное дельце.

Неожиданно в светлый треугольник вписались чья—то голова и грудь. Бандиты замолчали: кто—то наблюдал за ними через оконце.

— Мать твою… — заорал Петух и сплюнул.

Стоявший у окна затянулся пару раз сигаретой и, бросив ее в каморку, отошел.

Лоло кинулся к сигарете. Он судорожно задвигал кистями рук, но высвободить их ему не удалось. Тогда он опустился на колени и попытался достать окурок губами, но лишь несколько раз коснулся ими земли. Он приблизил лицо к мерцающему окурку, чтобы получше рассмотреть его, и вдруг ощутил на своей щеке влажное и хриплое дыхание Петуха. Лица их были так близко, что почти соприкасались. Дыхание обоих смешивалось в одно тяжелое и смердящее зловоние. В свете луны их обострившиеся лица казались звериными мордами. Несколько раз в воздухе глухо прозвучал стук сталкивающихся голов. Петух попытался укусить Лоло, тот в ответ двинул его ногой. Но оба промахнулись. Слышно было лишь клацанье зубов и шарканье ботинка. Наконец Петуху удалось отбросить Лоло в сторону — тот кинулся к тлеющему окурку.

— Чтоб ты сдох, сволочь!

Петух поднял голову. Он стоял на коленях и облизывал нижнюю губу, сплевывал и снова облизывал. Лоле», даже не посмотрев в его сторону, опять потянулся к сигарете, которая все еще тлела. Когда он уже совсем было дотянулся до нее, Петух, не поднимаясь с колен, смачно плюнул и огонек с глухим шипением погас. На лице Петуха застыла слюнявая ухмылка. Луна высветила его небритый подбородок, красные прожилки глаз, вытянутые вперед губы.

— Ты сейчас похож на волка, — сказал Лоло, стоя на коленях против него.

— На волка? — протянул Петух, подползая к нему, — На волка, говоришь? — Он сплюнул и снова облизал губу. — Не о том думаешь. Завтра в это время ты уже будешь гнить в земле.

— А все из—за тебя.

— Из—за меня?

— Конечно.

— А кто сдуру стал палить в собаку и выдал нас?

Петух снова двинулся на Лоло — тот отступил.

— Так кто же оказался падлой?

— Ты! — закричал, внезапно остановившись, Лоло. — Ты застрелил Малыша в спину, — наступал он. — Малыш хотел драться. Малыш был парень что надо.

— Паскуда был твой Малыш, и больше ничего.

— Малыш был парень что надо и настоящий кореш.

— Когда тебя берут за глотку, плевать тебе на всех корешей.

— Ты убил Малыша.

— Малыша мы вместе убили: ты ведь стоял и молчал.

Лоло ничего не ответил.

— Ты ведь согласился, — повторил Петух.

— Это уж потом, — закричал Лоло. — А что мне оставалось?

— Знаешь, кто ты? Вот… — И Петух показал подбородком на ширинку. — Ты согласился, чтобы спасти свою шкуру. И раньше вы точно так же не прикончили меня, потому что боялись за свою шкуру. Ведь только я знал дорогу к берегу. А уж потом—то вы бы меня наверняка шлепнули…

— Ты нас выдал.

— …наверняка шлепнули… Я ведь не такое дерьмо, как вы. Если бы не вы, я бы скрылся.

— Вот я бы так действительно смотался, если бы не ты и не Малыш. И меня бы не тронули, потому что я никого не убивал.

— Никого? Паскуда! А тот крестьянин, фиделист, с колючей проволокой? Ведь это ты всадил ему пулю в живот!

— Это из жалости, чтобы он не мучился. Вы его подвесили с колючей проволокой на шее и стали вспарывать ему живот. Я и прикончил его, чтобы не мучился. Так что он не за мной числится.

— Но ведь ты держал его за ноги, скотина.

— Вот ты — скотина, ты многих угробил. Поэтому ты меня и обливаешь грязью. Считай, что и я твоя жертва. Ты же первый набросился на ту крестьянку, ты…

— Нас было трое, ты не…

— …придумал привести отца, чтобы он посмотрел, как вы ее насилуете…

— …захотел, потому что было поздно, но ты тоже ее насиловал — мысленно, глядя, как…

— …из—за тебя тот старик и рехнулся, ведь ты же…

— …мы с Малышом баловались с этой бабенкой…

— …потом убил, всадив в нее нож, чтобы она ничего не рассказала…

— …а ты насиловал ее глазами…

— Ты же подонок, мать твою…

— Не тронь мою мать! — заорал Петух, подаваясь всем телом вперед.

— Тебя не мать родила, не мать, не…

Глаза у Петуха выкатились, он взревел и бросился, оскалив зубы, на Лоло. Губы у него вспухли и вытянулись вперед, в свете луны блеснули клыки. Он лязгнул зубами и вонзил их в ухо Лоло. Потом замотал головой из стороны в сторону под душераздирающие вопли Лоло. Затем отвалился от него, унося во рту кровавую массу.

Лоло наклонил голову к плечу, которое сразу покрылось черной липкой кровью. Он вскочил и, стоная, забегал по каморке.

— Тебя не мать родила…

— Убью!

— Ты убил Малыша в спину, ты убил ту крестьянку, тебя не мать родила…

— Заткнись! Убью!

— Ты изнасиловал ее прямо на глазах у отца, и старик сошел с ума, тебя не мать родила…

— Заткнись!

От удара ногой настежь распахнулась дверь. На пороге появился часовой с винтовкой в руках. Его трясло.

— Замолчите или вам не дожить до утра! Замолчите, зверье! Замолчите!..

Он выстрелил, не переставая кричать. Пуля выбила щепки из стены. Лоло и Петух прижались друг к другу. Часовой наставил на них винтовку.

— Возьми себя в руки, черт побери! — воскликнул, появляясь на пороге, другой часовой и попытался удержать его.

— Оставь меня! — отвечал первый, весь дрожа. — Оставь меня!

— Подождем до утра. Зачем тебе неприятности из—за этого дерьма?

— Оставь меня!

— Пошли, пошли отсюда, — тащил его к двери второй часовой.

— Скоты! — крикнул первый уже на пороге. Он не мог остановить дрожь, сотрясавшую все его тело. Он плакал.

* * *

Солнце безжалостно посылало свои лучи с глубокого и чистого, без единого облачка, неба. Одни бойцы чистили оружие, другие отдыхали.

— Тяжело было, Карменати?

— Да нет… Все произошло так быстро.

— Что и говорить, ты показал себя молодцом — и в патруле, и во взводе.

— Это все благодаря вам.

— Ну как дела, друзья?

— Хороню, Мартинес, — ответил Карменати вошедшему.

— Ну, как его боевое крещение, а, Эразмо?

— Он был в нашем взводе.

— Прекрасно, — сказал Мартинес. — Кстати, когда будут разбирать твое дело?

— Сегодня, после обеда.

— Я уверен, что все обойдется.

Эразмо ничего не ответил. Он взглянул на небо и прищурился от яркого солнца.

— Что с тобой, Карменати? — спросил Мартинес. — Заболел?

— Я? — удивился тот. — Нет, почему…

— Глаза у тебя красные.

— А… просто я ночью не спал, стоял в карауле…

Даниэл Линкольн Ибаньес

Борьба продолжается начало

В одном из кабинетов отделения ЦРУ в Майами часы, вмонтированные в стену, показывали шесть вечера. Майк, руководитель операции, которая должна была начаться через пятнадцать минут, нажал на кнопку селектора и без малейшего акцента произнес по—испански:

— Войдите!

На пороге показался крепко сложенный, бронзовый от загара, высокий мужчина. На нем был элегантный темный костюм. Сдвинутая на лоб и немного набок шляпа и темные очки скрывали его лицо.

— Садитесь, Роберто, — сказал вошедшему Майк.

— Спасибо.

— Вы понимаете, какое огромное значение имеет ваше задание?

— Да, понимаю.

— С некоторого времени наши дела идут неважно. Тех, кого мы пытаемся заслать на Кубу, как правило, по прибытии уже поджидают сотрудники кубинской госбезопасности. Или наших людей арестовывают, едва они начинают действовать. Бывает и так, что они сами сдаются кубинской контрразведке.

Пока Майк говорил, Роберто закурил сигарету и наблюдал за поднимавшимися струйками дыма.

— Есть вопросы? — спросил Майк.

— Только один. Как я вернусь с Кубы, выполнив задание?

В ответ собеседник слегка растянул губы в улыбке:

— О вашем задании на Кубе известно лишь Д–45. Прибыв туда, вы должны позвонить ему вот по этому телефону.

Роберто взглянул на бумажку, протянутую ему Майком, без всякого усилия запомнил номер и сжег листок.

— Все это очень хорошо, — проговорил он, — но вы не ответили на мой вопрос.

Прищурив глаза и недовольно ухмыльнувшись, Майк сказал:

— Д–45 поручено отправить вас с Кубы. Но помните: позвонив ему по телефону сразу по прибытии, вы должны забыть о нем. В этом залог успешного выполнения задания, а следовательно, и вашего благополучного возвращения. — Он поднялся и посмотрел на часы: — Еще что—нибудь?

— Больше ничего.

Майк вышел из—за письменного стола и пожал руку стоявшему перед ним человеку. Проникновенно заглянув ему в глаза, он тихо проговорил:

— С этого момента вы — Д–54. Отправление на Кубу — через сутки. Желаю успеха!

— Спасибо.

Роберто покинул кабинет опустив голову. У подъезда он сел в машину, окинул взглядом стоянку, закурил сигарету и тихо сказал себе:

— Час пробил…

Тем временем Майк из окна своего кабинета наблюдал за каждым его движением. Как только машина тронулась с места, он подошел к селектору и, нажав кнопку, мягким голосом проговорил:

— Следуйте за ним.

В течение получаса Майк просматривал документы, лежащие на столе. Главное внимание он уделил личному делу только что ушедшего человека. Внезапно зазвонил телефон.

— Слушаю. Да, это Майк. Хорошо. До скорой встречи.

Разговор по телефону длился около минуты, но и этого оказалось достаточно, чтобы Майк не на шутку разволновался. Положив трубку, он встал и долго смотрел куда—то в пространство. В ушах у него все еще звучал голос, зачитывавший телефонограмму: «Указанные цветы будут направлены по адресу 24–го». Это означало, что через сутки агент Ф–1 высадится на Кубе.

Майк плюхнулся в кресло и набрал номер телефона:

— Дежурный?

— Да.

— Соедините меня с Доктором.

— Кто говорит?

— Майк.

— Одну минуту.

Прошло несколько секунд. Майка все больше охватывало нетерпение. Наконец в трубке раздался голос:

— Все хорошо?

— Все хорошо. Выезжаю через сутки.

— Один вопрос, Майк. С паспортами никаких трудностей?

— Никаких, шеф.

— Ну что же, действуйте.

— Я привезу вам бутылку рома «Канэй». До свидания. — И Майк положил трубку.

Он тщательно спрятал документы в сейф, каждое отделение которого запиралось на ключ и опечатывалось. Закончив обычную в таких случаях проверку, погасил свет и вышел из кабинета. Шагая к машине, он думал: «Все должно пройти хорошо. Посмотрим, как—то мне повезет на Кубе в качестве туриста… И пусть это будет не в последний раз».

* * *

Когда Доктор положил трубку, слуга, находившийся в это время рядом с ним, спросил:

— Вам подать виски перед уходом?

— Да, Хасинто, налей рюмочку… Послушай, что этот ром «Канэй» действительно так хорош?

Слуга внимательно посмотрел на Доктора и ответил:

— Когда я уезжал с Кубы, сеньор, мы пили «Бакарди», но, насколько мне известно, коммунисты, пытаясь воспроизвести «Бакарди», получили «Канэй» двух марок — золотистый и белый. Говорят, он совсем неплох.

— Спасибо, Хасинто. Один знакомый собирается привезти мне с Кубы бутылку «Канэя» — вот почему я спросил тебя о нем.

* * *

Около полуночи на траверзе порта Гавана, в двадцати милях от берега, появилось какое—то судно. Под покровом темноты двое неизвестных покинули судно и пересели в быстроходный катер с бортовым знаком «U–20». На корме сидел человек, лет тридцати пяти, высокого роста, с седыми волосами. На нем были синие джинсы, рубашка в синюю клетку и черная куртка. Он внимательно всматривался в быстро приближавшийся берег. Вокруг — темень и тишина. Маленький катер заглушил двигатель, и теперь слышались лишь легкие всплески воды, бившиеся о борта. Человек посмотрел на часы — было без четверти двенадцать. Двигатель заработал вновь, катер вздрогнул и уже через пять минут стремительно заскользил к северной части острова.

Выскочив на берег, человек укрылся за небольшим выступом скалы, держа наготове пистолет. Выждав пару минут, он бросился к проходившему неподалеку шоссе. Там он остановился, отряхнул с ног песок и закурил, стараясь успокоиться. Вскоре показались огни автобуса. Вот автобус остановился, и человек быстро вскочил в него. Так завершилась операция по переброске на Кубу агента Ф–1.

А в один из кабинетов управления госбезопасности Гаваны тем временем поступила шифровка: «К вам направляется агент Умный. Х–23».

Дело осложняется

— Товарищ лейтенант, неопознанный объект, появившийся у северной части нашего побережья, находится сейчас на траверзе порта Гавана, в двадцати милях от берега, — доложил лейтенант Бетанкур, дежуривший на пограничной заставе.

— Уточните характер объекта, его курс и скорость. Немедленно свяжитесь с районным отделением госбезопасности, — приказал старший дежурный офицер.

Прошло десять минут, и вновь послышался голос Бетанкура:

— Товарищ лейтенант, объект — быстроходный катер. Скорость — двадцать девять узлов. Курс — двести тридцать пять. Сейчас он находится в шести милях от берега.

— Объявите боевую тревогу! «Соколу» выйти курсом двести семьдесят, «Чайке» — курсом триста сорок. Через пять минут жду вас на борту «Сокола».

Старший дежурный офицер поднял телефонную трубку, быстро набрал номер и доложил:

— Товарищ капитан, похоже, предпринимается попытка забросить агента в квадрате 3983. Я уже отдал необходимые распоряжения.

— Немедленно выходите в море и держите меня в курсе событий.

Без четверти двенадцать два пограничных сторожевых корабля отдали швартовы в разных пунктах побережья. Им была поставлена одна задача — ликвидировать нарушителя. Они должны были подойти к катеру с разных направлений одновременно.

Человек, управлявший катером с бортовым знаком «U–20», взял один из двух радиотелефонов и сообщил на судно—матку:

— Задание выполнено.

Катер находился в шести милях от берега, когда рулевой различил вдали по правому борту светящуюся точку. Вначале он принял ее за рыбацкое судно: ведь до сих пор все шло по намеченному плану. Однако минут через десять он понял, что точка медленно приближается. С левого борта на горизонте появилась другая точка и начала быстро двигаться навстречу первой. Рулевой забеспокоился. Большая скорость сближения светящихся точек никак не подтверждала его первоначального предположения, что это рыбацкие суда. Сопоставив курс катера с тем, которого придерживались светящиеся точки, рулевой понял, что все три объекта должны скоро встретиться… Несмотря на холодную погоду, у него вспотел лоб и взмокли руки. Штурвал стал проскальзывать. По всему телу пробежала легкая дрожь.

* * *

Взлетная полоса стремительно неслась под крылом. По характерному шуму турбины можно было определить, что на взлет идет МиГ–21. Когда его силуэт начал таять в небе, вертолет с десятью бойцами внутренних войск тоже включился в операцию.

* * *

Капитан судна—матки видел приближающиеся сторожевые корабли. Подняв на борт катер «U–20», судно стало уходить на максимальной скорости. Внезапно с одного из кораблей был принят сигнал остановиться. Одновременно донесся шум реактивного самолета. Не теряя времени, капитан приказал:

— Всем по местам! Радист, сообщить на базу, что мы вступаем в бой.

А тем временем на борту «Сокола» дежурный офицер отдал команду:

— Сержант Мендес, погасите огни! — Потом он повернулся к моряку у кормового орудия: — Открыть огонь!

Снаряды ушли в воду в трех метрах от кормы судна—матки. Другой сторожевой корабль тоже открыл огонь. Район боя внезапно осветился: в дело вступил «миг».

Два орудия судна—матки стреляли беспрестанно. Крупнокалиберный пулемет разрезал воздух трассирующими пулями. На одном из сторожевых кораблей вспыхнул пожар. «Миг» начал сбрасывать свой смертоносный груз, и в один из заходов его ракета попала в судно. Через двадцать минут на воде плавали лишь обломки судна—матки.

Вскоре послышался шум подлетающего вертолета. На него быстро подняли раненых. Спустя полчаса вертолет приземлился на площадке у военно—морского госпиталя имени Луиса Диаса Сото.

— Говорит «Сокол», говорит «Сокол»! — вышел в эфир дежурный офицер. — Прием.

— Докладывайте, «Сокол», — ответили ему с командного пункта.

— Цель поражена. Никто не спасся. Наших раненых отправили в военно—морской госпиталь. Прием.

— Вас понял.

Первый удар

Агент Ф–1 ехал на заднем сиденье автобуса 62–го маршрута. Прошло десять лет, как он нелегально покинул родину, потому что, запретив азартные игры, коммунисты лишили его работы, а заняться чем—то другим он не пожелал.

Агент трижды пересаживался из автобуса в автобус, прежде чем около восьми часов утра сошел на остановке у телефона—автомата и позвонил по указанному ему номеру:

— У вас есть зеленые лимоны?

— Нет. У меня только желтые.

— Тогда я приду завтра.

Человек, который разговаривал с агентом Ф–1 по телефону, опустился в кресло. В его голове ожили воспоминания. Десять лет назад ему приказали ждать прихода человека, который скажет, что он должен делать, чтобы помочь освобождению Кубы. Согласившись на это, Пабло стал получать каждый месяц двести песо, а сто долларов шли на его счет в одном из американских банков.

Пабло жил один. Его семья уехала на Север. Двухэтажный дом с четырьмя спальными комнатами казался ему холодным и пустым. Он окинул взглядом маленькую комнатку, в которой сейчас находился, и тихо проговорил:

— Теперь я не одинок.

Переночевав на автовокзале, Ф–1 направился утром на остановку 34–го маршрута. Вот и привокзальная площадь. Как она изменилась! Напротив вокзала появился парк. Ф–1 подошел к остановке, расположенной на проспекте Сальвадора Альенде. Неожиданно за его спиной раздался голос:

— Альберто, ты здесь?

Ополченец поравнялся с ним и стал с удивлением разглядывать его. Агент Ф–1 смутился:

— Вы меня с кем—то путаете. Меня зовут Рамоном.

— Послушайте, друг мой, если вы не Альберто, которому принадлежал игорный дом в Палатино, то можете быть только его близнецом, а, насколько мне известно, у Альберто братьев не было.

— Я уже сказал вам, товарищ, вы меня с кем—то путаете.

Подкатил 34–й, и агент вошел в автобус. Ополченец остался на остановке, держась за подбородок и покачивая головой.

— Я уверен, что это Альберто, — шептал он.

В автобусе Ф–1 почувствовал озноб. Страх заставлял его неотрывно смотреть в зеркало заднего вида. Он, конечно, узнал ополченца. Это был Хуан Хосе, по прозвищу Хуанхо, который когда—то каждый день покупал у него лотерейные билеты. Что же, придется приступить к осуществлению плана, который он подготовил на случай непредвиденных осложнений. А встреча с Хуанхо была как раз таким осложнением.

На первой же остановке Ф–1 вышел, взял такси и сказал шоферу:

— Поезжайте вон за тем автобусом.

Шофер внимательно посмотрел на него и ответил:

— Послушайте; товарищ, это не патрульная машина, а я не полицейский.

Ф–1 стал убеждать его:

— Понимаешь, жена сказала, что никуда не пойдет сегодня, а я только что видел, как она села в автобус.

Выражение лица шофера сразу изменилось, и он с насмешливой улыбкой проговорил:

— Понятно…

Такси тронулось, а Ф–1 без конца повторял про себя: «Ты круглый идиот».

Хуанхо сел в следующий автобус и вышел из него у перекрестка улиц Рейна и Амистад. Он быстро пересек улицу и направился в здание, где работал. Ф–1 последовал за ним и, войдя в проходную, спросил у сидевшей там вахтерши:

— Вы видели человека, который только что прошел?

— Да, это Хуанхо.

— Понимаете, я совсем недавно работаю в военном комитете. Он сказал, чтобы я сегодня пришел к нему домой, и вызвал туда еще нескольких товарищей, а вот адрес вылетел у меня из головы.

Женщина полистала картотеку, стоявшую на столе слева от нее, и в нарушение инструкции назвала адрес.

В четыре часа дня, когда Хуанхо шел через проходную, она сказала ему:

— Тебя тут спрашивали.

— Кто?

— Один товарищ, которому ты велел сегодня прийти к тебе домой.

— А—а–а! Спасибо.

Выйдя из проходной, Хуанхо сразу же направился в ближайшее отделение полиции. Дежурный офицер выслушал его и позвонил куда—то по телефону. Через полчаса Хуанхо уже стоял перед капитаном Рамосом, офицером госбезопасности.

* * *

Вдоль всего шоссе Виа—Бланка, от Тарары до Бока—Сьеги, через каждые три метра стояли бойцы внутренних войск. Прозвучал приказ:

— Группе прочесывания приступить к выполнению задания!

Красная ракета разорвала кромешную тьму. Бойцы начали продвигаться к берегу.

— Лейтенант, посмотрите сюда! — воскликнул один из бойцов.

На песке отчетливо виднелись следы. Овчарка занервничала и бросилась к куче песка, находившейся поодаль, в сотне метров. Добежав до того места, бойцы обнаружили, что здесь лежал человек, нашли пуговицу. Собаке дали понюхать пуговицу, и она стрелой помчалась к Виа—Бланка.

Командиру группы прочесывания все стало ясно.

Капитан Рамос беседовал в своем кабинете с капитаном Агиларом. Их разговор неожиданно прервал настойчивый телефонный звонок. Рамос попросил товарища снять трубку.

— Слушаю, — сказал Агилар.

— Говорит лейтенант Ортис. Можно капитана Рамоса?

— Да. Минуточку.

— Докладывай, Ортис.

— Капитан, все говорит за то, что в результате вчерашней операции им удалось забросить агента.

— Посылаю к тебе капитана Агилара. Расскажи ему подробно обо всем. До свидания. — Рамос помолчал немного и сказал: — Кажется, прибыл Умный, о котором сообщал Х–23.

Телефон зазвонил снова.

— Да, это я, — ответил Рамос.

Дежурный офицер доложил, что в проходной находится человек, который назвал себя Роберто, агентом Д–54, только что прибывшим по поручению ЦРУ на Кубу.

— Что? Вы уверены? Немедленно направьте его сюда.

— Что случилось? — спросил Агилар, который еще не успел уйти.

Рамос рассказал ему о сообщении дежурного офицера.

— Неужели это Умный? Дежурный сказал мне, что он только что прибыл. Может, их двое? — размышлял вслух капитан.

Дверь отворилась, и послышался голос лейтенанта Ортеги:

— Разрешите войти?

— Входите.

— Товарищ капитан, шифровка от Х–23. — И лейтенант протянул Рамосу лист бумаги.

В шифровке говорилось: «Умный прибудет в понедельник. Х–23». Сегодня четверг, так что…

— Что там, начальник? — поинтересовался Агилар.

— Дело осложняется, капитан, очень осложняется.

Рамос откинулся в кресле и задумался: «Три? Два? Один?» Его размышления были вновь прерваны. По селектору он услышал голос своей секретарши Илеаны:

— Капитан Каньяс из полиции по прямому телефону.

Рамос снял трубку:

— В чем дело? — Его лицо вдруг побагровело. Рука стала нервно поглаживать лысину. — Когда?.. Та—ак. Немедленно пришли следователя. — И он положил трубку.

— Еще что—то случилось? — нетерпеливо задал вопрос Агилар.

— Ополченец Хуан Хосе Фуэнгес Мендес, по прозвищу Хуанхо, который был у нас, найден мертвым в окрестностях Санта—Фе.

Забитый эфир

Выходя из кабинета Майка, агент Д–54 сознавал, какая опасность грозит ему. Проникновение на Кубу перестало быть легким делом, а уж о выполнении задания и возвращении и говорить не приходилось. Не по душе ему был и план возвращения, в соответствии с которым он оказывался в полной зависимости от агента Д–45. Правда, Роберто несколько успокоился, вспомнив, что этот умный, способный, с хорошей «крышей» агент действовал на Кубе вот уже несколько лет.

Роберто прибыл на пункт отправления. Там он получил необходимые документы, занял место в ожидавшей его авиетке и посмотрел в окно. Он слегка улыбнулся, заметив машину, которая все время следовала за ним после того, как он побывал у Майка.

Ночь стояла темная. В море отражались лишь огни авиетки. Через два часа Д–54 покинул авиетку возле южной оконечности острова Пинос и до берега добрался вплавь. Его ноги коснулись дна, покрытого мелким песком. Он быстро снял специальный костюм и зарыл его в песке, предварительно смочив желтой, сильно пахнущей жидкостью.

Посмотрел на часы — до отхода парома из Нуэва—Хероны оставалось два часа. Роберто вышел на шоссе и, прошагав по нему пару километров, сел в проходивший мимо автобус. Полчаса спустя он уже находился на паромной переправе.

Приближался момент первого испытания — проверка документов. Те, кто его отправлял, знали об изменениях, внесенных в рабочие удостоверения, и о введении паспортов.

Он подошел к окошечку:

— Один билет, пожалуйста.

— Ваше удостоверение.

Д–54 извлек из заднего кармана брюк документ. Кассирша мельком заглянула в него. Роберто взял билет и направился к парому.

Плавание шло нормально, и агент сразу же заснул. В Батабано он прошел по длинному причалу, рассматривая красивые линии судна, на котором прибыл на Кубу. Затем сел в автобус и вскоре оказался в Гаване на автовокзале около зоопарка. Там он подошел к телефону—автомату и позвонил:

— Как дела, Пеке?

— Что?

— Как дела, Пеке?

— Все в порядке. Спасибо.

— До свидания.

Человек, которому позвонил Роберто, опустился is удобное кресло и долго о чем—то размышлял. Затем он встал, поднялся по лестнице на верхний этаж и вошел в богато обставленную современной мебелью комнату, одну из стен которой занимал просторный стеллаж. Нажал невидимую кнопку. Часть стеллажа повернулась, и из его внутренней стороны Пеке извлек чемоданчик. Он положил его на стол, открыл и несколько минут созерцал мощный радиопередатчик американского производства.

Потом принялся развертывать антенну и медленно вставил в гнезда соответствующие штекеры. Аппаратура была уже готова, но еще не включена. «Встающему рано и бог в помощь, — подумал Пеке. — Это я всегда говорил, пока был хозяином аптеки и пока дела шли хорошо. Если бы не появлялись эти людишки, кто знает…»

Подключив антенну, он отошел в дальний угол комнаты, чтобы полюбоваться своей работой, и удовлетворенно потер руки. Его глаза за толстыми стеклами очков щурились от удовольствия.

* * *

Роберто, длинный, как жердь, прошел пешком по 26–й улице, добрался до шоссе Пуэнтес—Грандес и уселся на один из металлических стульев кафе—мороженого. Наслаждаясь мороженым, он смотрел, как по улице проезжали автобусы разных марок, и думал: «Не так уж плохи у них дела с транспортом, как нам там говорят».

Покинув кафе, агент направился к ближайшей автобусной остановке. Подойдя к ней, спросил одного из прохожих:

— Какой номер идет до Лос—Пинос?

А три минуты спусти он уже садился в автобус 69–го маршрута.

В то время когда Д–54 ехал в автобусе, отдел радиоперехвата управления госбезопасности засек подпольную радиопередачу. Капитан Ферра беспокойно шагал по залу, посматривая то на одного, то на другого оператора. Казалось, он не слышал шума многочисленных аппаратов, работавших в зале. Прошло два часа, как была перехвачена передача, но расшифровать ее пока не удавалось.

Наконец через час сотрудник доложил:

— Радиометристы сообщают, что передача была произведена из района Марьянао. А вот и текст.

Ферра взял листок. На нем было написано: «Завтра выезжает ОД–54».

Капитан улыбнулся:

— Посмотрим, как ему это удастся.

Он поблагодарил товарищей за работу и стремительно направился в свой кабинет. Не успел закрыть дверь, как раздался телефонный звонок.

— Слушаю. Что? С теми же характеристиками? Как только расшифруете — сразу ко мне.

Ферра устроился поудобнее в кресле, не спеша достал сигарету из кармана гимнастерки и задумался.

Кто—то тихо постучал в дверь, прервав его мысли.

— Войдите.

— Капитан, для вас вести от Х–23.

Ферра вскочил, будто подброшенный пружиной. Взял в руки краткое сообщение и прочитал его. В сообщении говорилось: «Терёшка. Х–23».

Сотрудник отдела дешифровки вышел, и капитан снова остался один. Зазвонил телефон. Ферра поднял трубку:

— Слушаю.

— Капитан, последний перехват при характеристиках, аналогичных характеристикам предыдущего, пока не поддается расшифровке. Видимо, применен другой шифр, — сообщили из отдела дешифровки.

— Как только расшифруете, доложите.

Ферра положил трубку и медленно опустился в кресло. «Затевается что—то крупное», — подумал он. Потом посмотрел на часы и решил пойти пообедать. По пути из столовой он зашел в библиотеку за книгой, а оттуда — к дешифровщикам.

В отделе кипела работа. Операторы уже четырнадцать часов не покидали своих мест. Сотрудники, расшифровывавшие последний перехват, даже обедать не ходили.

Ферра присоединился к ним. Через час радиограмма была расшифрована. В ней говорилось: «Семен, Ф–1 здоров».

Ферра поднял трубку телефона и попросил:

— Соедините меня с капитаном Рамосом.

Доктор пьет коктейль

В кабинете Доктора сидели двое. С отъездом Майка визиты сократились до минимума, однако сегодня вечером эти двое вот уже в течение трех часов совещались с Доктором.

— Я вызвал вас, чтобы проанализировать последние события, — сказал хозяин кабинета.

Кабинет размещался в большой комнате на втором этаже. Когда поднимались шторы на двух огромных окнах, в комнату врывался свежий ветерок с близлежащего пляжа. В середине противоположной стены находился тамбурный вход. Дверь, выходившая в коридор, была из дерева твердой породы и красиво фанерована. Внутренняя дверь была металлической. Всю боковую стену занимал книжный стеллаж, в центре которого скрывался сейф. В нем хранились личные дела агентов из группы Доктора. На противоположной стене висели две большие картины. Окна, сейф и дверь были подключены к сигнальной системе, которая могла сообщать в оперативный центр ЦРУ в Майами о любой попытке постороннего вмешательства. В случае отключения электросети она работала на батареях.

По одну сторону стола из пепельно—серого металла красовались три больших черных кожаных кресла, по другую — кресло Доктора, обитое ярко—красным винилом. Справа на маленьком столике стоял радиоприемник.

Внутренняя система безопасности дополнялась несколькими потайными микрофонами, которые позволяли Доктору записывать все разговоры.

По заведенному порядку все беседы рекомендовалось вести на английском языке, так как Хасинто, слуга и телохранитель Доктора, говорил только по—испански.

На столе справа стояли три разноцветных телефона.

В центре стола сверкала хрустальная пепельница. Возле каждого кресла был установлен торшер—пепельница.

Доктор закурил сигарету и, обращаясь к человеку, сидевшему в ближайшем к двери кресле, сказал:

— Начнем с вас.

Тот открыл черную папку, лежавшую у него на коленях, и гортанным голосом начал свой отчет:

— После четырехмесячной подготовки Ф–1 в предусмотренный день и час отправился к месту назначения на СК–321 с четырьмя членами экипажа и катером «U–20».

— Судно вышло под своим номерным знаком? — спросил Доктор.

— Его закрасили перед выходом в море.

— Продолжайте.

— Примерно через сутки Ф–1 удалось высадиться. Однако, когда «U–20» возвращался к СК–321, кубинские пограничники раскрыли операцию. Капитан успел сообщить по радио, что вступает в бой с двумя сторожевыми кораблями и самолетом.

— Что известно об экипаже?

— Все погибли.

Доктор сделал знак продолжать.

— Ф–1 установил контакт с радистом и…

Доктор вновь прервал докладчика:

— Кто радист? Что известно о Ф–1?

Человек пристально посмотрел на Доктора и ответил с неохотой:

— Радист — наш человек. Он много лет был законсервирован. Когда он согласился работать на нас, то ему настоятельно рекомендовали вести нормальную жизнь. Ему оставили аппаратуру для будущей работы. Он стал получать ежемесячно двести песо, а сто долларов шло на его счет в «Ферст нэшнл сити бэнк». Его семья находится здесь и периодически сообщает ему о состоянии банковского счета. Со дня контакта с Ф–1 ему будут перечисляться триста песо там и двести долларов здесь… За шесть месяцев до засылки Ф–1 радиста подвергли, без его ведома, конечно, тщательной проверке, в ходе которой не было обнаружено ничего подозрительного. Наконец, его семья находится здесь, и, если он предаст нас, легко представить последствия… Можно продолжать?

Доктор вперил взгляд в докладчика и, помолчав, сказал:

— Вы не ответили на мой второй вопрос.

Тот опустил голову и, заглянув в папку, лежавшую на коленях, продолжал:

— Радисту ничего не известно о Ф–1. У него есть лишь приказ подчиняться ему.

— Давайте дальше.

— Ф–1 установил контакт с радистом, и мы получили сообщение о его благополучном прибытии. Это все.

Доктор, помолчав несколько секунд, спросил:

— Где будет жить Ф–1?

— В доме радиста.

Доктор побледнел. Казалось, из его глаз вот—вот полетят молнии. Как тигр, готовый обрушиться на свою жертву, он медленно поднялся и зарычал:

— Что за дурость?! Где это видано, чтобы радист и агент жили вместе?! Случись что — обоим крышка!

Докладывавший с улыбкой ответил:

— Радист не пользуется радиопередатчиком у себя дома. Кроме того, если не помещать агента в его доме, пришлось бы подключать еще одного человека, а для нас это не желательно.

Доктор сел. Он осторожно прикурил сигарету и, ткнув указательным пальцем левой руки в докладывавшего, сказал:

— В любом случае мне это не нравится. Однако изменить уже ничего нельзя. Что касается экипажа потопленного судна, то найдите групповую фотографию погибших за работой на сейнере. Ее нужно опубликовать в печати как доказательство того, что Кастро нападает на наши рыболовецкие суда. Подчеркните при этом, что означает для семей погибших остаться без отца, брата…

— Ясно. Не впервой, — ответил докладывавший. Заговорил другой человек, до сих пор молчавший:

— От Д–45 получено сообщение, что Д–54 добрался благополучно.

Оба докладывавших с любопытством переглянулись. До этого каждый из них знал только свою сторону дела. Доктор, заметивший этот обмен взглядами, сказал:

— Эта операция проводится по указанию высшего руководства. И каждый участник во имя успеха операции должен знать лишь то, что его касается. Я вызвал вас сегодня вместе, потому что с данного момента вам предстоит координировать свои действия на втором этапе операции «Пента».

Он нажал кнопку на столе, и тут же послышался голос Хасинто:

— Что угодно, сеньор?

— Принеси три коктейля.

— Сию минуту.

Немного погодя все трое пили коктейль, приготовленный Хасинто. Затем оба гостя молча покинули кабинет. Оставшись в одиночестве, Доктор устроился в кресле, на котором сидел один из гостей. Он слегка повел рукой и задел торшер—пепельницу. То, что он увидел среди пепла, заставило его похолодеть…

Семец начинает действовать

Заполучив адрес Хуанхо, Ф–1 начал действовать в соответствии с планом, предусмотренным на подобный случай. Он перешел улицу и сел в автобус, который привез его в район Марьяпао. Там он взял такси до Санта—Фе. Из машины он вышел, напевая песенку, и присел на скамейку у автобусной остановки. Посмотрел на часы — половина восьмого вечера. Ждать оставалось недолго.

Хуанхо ушел с работы в половине седьмого. Выпив стакан прохладительного напитка в ближайшем киоске, он направился домой.

Ф–1 видел, как Хуанхо вышел из автобуса. Закурив сигарету, агент несколько секунд наблюдал, как причудливо поднимаются кольца дыма, затем вынул из кармана многоцветную шариковую ручку, посмотрел на прорези в ней с кнопками на концах… Он нажал одну из них, и на заостренном конце ручки появилась тоненькая иголка…

* * *

Пабло сидел с записной книжкой в руках возле приведенной в действие радиоаппаратуры. Справа от него стоял магнитофон. Он напряженно ждал. Наконец на заданной волне в заданное время зазвучала песенка «Звездочка». Пабло включил магнитофон и взял в руку карандаш, который держал до этого за левым ухом.

Когда песенка кончилась, женский голос начал перечислять цифры:

— Четыре, шесть, восемь, девять… Четыре, шесть, два, пять, ноль… Ноль, два, шесть…

Расшифрованное послание гласило: «Начинайте У–2».

Хуанхо, сойдя с автобуса, взглянул на свежеокрашенный павильон автобусной остановки на противоположной стороне улицы. Там стояла группа людей. Некоторые из них обсуждали бейсбольный матч: до его слуха доносились имена Винента и Чанги. Остальные слушали музыку, раздававшуюся из портативного приемника, который держал в руке один из ожидавших пассажиров. К остановке подошел автобус. Все заторопились на посадку. Лишь один человек покинул скамейку и пошел в том же направлении, что и Хуанхо, но тот не обратил на это внимания.

Он пересек улицу. Впереди шагал какой—то человек, однако он не вызвал у Хуанхо никаких подозрений. Дойдя до перекрестка, оба свернули за угол. Потом прошли мимо единственного горевшего здесь уличного фонаря. Хуанхо постепенно нагонял впереди идущего, который, казалось, тоже не обращал на него никакого внимания.

* * *

Ф–1 остановился и нагнулся, сделав вид, что поправляет носок. Хуанхо прошел мимо как раз в тот момент, когда человек начал распрямляться. Он успел заметить шариковую ручку в руке незнакомца и вдруг почувствовал укол в шею. Все его тело обдало адским жаром, будто кровь закипела. У него перехватило дыхание. В бесплодном усилии Хуанхо вскинул руки к горлу. В глазах сразу потемнело. Он хотел было позвать на помощь и — не смог. Ноги у него подкосились, он упал. Попытался подняться, но ему удалось встать лишь на колени. Это отняло у него последние силы. Хуанхо осознал, что умирает, однако причины смерти так и не понял…

Ф–1 не задержался ни на минуту. Он даже не обернулся. Он знал, что маленькая иголка длиной два миллиметра попала в цель, что по прошествии пяти секунд жидкость, находившаяся внутри иголки, начнет действовать и жертва умрет. Он взглянул на свои длинные ногти и нажал синюю кнопку на авторучке. Потом не спеша спрятал ручку в карман рубашки. Дойдя до переулка, повернул за угол и только теперь посмотрел назад — туда, где в тени кустов осталась лежать его жертва. Ф–1 ощутил радость оттого, что так удачно удалось убрать препятствие на пути к успешному выполнению задания.

Несмотря на то что некоторые события в последние дни осложнили его работу, Х–23 сумел отправить из Майами в управление госбезопасности в Гаване очередную шифровку. Операцию противник разворачивал по всем правилам секретности, однако Х–23 выяснил, что в ней участвуют пять агентов. В его шифровке сообщалось: «Петушок. Х–23». Он был убежден, что в управлении его обязательно поймут.

Прием каратэ

По селектору раздался голос секретарши Рамоса:

— Капитан, пришел дежурный офицер.

— Пусть подождет минутку.

— Уходи за «занавес», — бросил Рамос Агилару.

«Занавесом» называли зеркало, вделанное в одну из стен кабинета. С внутренней его стороны можно было наблюдать за всем происходившим в кабинете.

Агилар сел в одно из трех кресел за зеркалом и стал ждать. Он подготовил кинокамеру, чтобы снять допрос, и магнитофон. Затем дважды постучал в зеркало, как условились. Рамос передал по селектору:

— Пусть войдет.

Д–54 вошел в кабинет и по знаку дежурного офицера сел. Офицер вышел, и агент остался наедине с капитаном Рамосом. Он окинул взглядом капитана. Перед ним был человек лет сорока — сорока пяти, примерно его роста, немного полноватый, почти лысый.

Рамос прервал его наблюдения вопросом:

— Как вас зовут?

— Роберто Гонсалес Фернандес.

— Имя отца и матери?

— Роберто и Хуана.

— Возраст?

— Тридцать восемь лет.

— Где вы работали на Кубе?

— В «Кьюбан телефоник компани».

— Когда, как и почему покинули родину?

Агент пристально взглянул на капитана и, прежде чем ответить, спросил:

— Можно закурить?

— Да.

Роберто вынул из кармана рубашки пачку сигарет, взял одну из них и прикурил от зажигалки.

Пока он закуривал, Агилар за «занавесом» с улыбкой подумал, что агент просто тянет время.

Роберто уселся в кресле поудобнее и начал рассказывать:

— Я уехал с Кубы в конце 1959 года. Меня отобрали для прохождения курсов в Тампе. Там я и остался.

— Почему?

— Мне предложили хорошую работу в телефонной компании и убедили, что при коммунистах я не достигну того, чего смогу достигнуть в Тампе.

— И кем же вы стали?

— По окончании учебы я стал инженером—телефонистом.

— Телефонистом?

— Сначала электриком, а потом специализировался по телефонной связи.

— Когда вы начали работать на ЦРУ?

— С середины 1960 года.

— Кто и как вас завербовал?

— Меня завербовал Майк Спенсер. В то время он был начальником оперативного отдела отделения ЦРУ в Майами.

— Разве вы были не в Тампе?

— Да, но меня послали работать в контору компании в Майами.

— Что вы делали как агент ЦРУ?

— Под видом служащего телефонной компании побывал в нескольких странах Латинской Америки и занимался так называемым экономическим шпионажем.

— В какой отрасли?

— В телефонной связи.

Рамос закурил, обдумывая ответы агента ЦРУ. Он отвечал точно и… слишком быстро. Казалось, он ждал этих вопросов. Капитан отлично видел, что перед ним не раскаявшийся человек, а агент, выполняющий определенное задание. Но какое?

Рамос погасил спичку и продолжал допрос:

— Что вы делали конкретно против Кубы?

— Обучал участников бригады, которая высадилась в заливе Кочинос.

— Чему?

— Обращению с аппаратурой связи.

— О вашей деятельности в качестве агента ЦРУ телефонной компании было известно?

— Да.

— Откуда вы это знаете?

— Майк встречался с управляющим.

— Вы прошли обучение как агент ЦРУ?

— Да.

— Где?

— Название места я не знаю. Меня привезли туда ночью, на авиетке. Знаю только, что поездка длилась три часа.

— Там были другие кубинцы?

— Не знаю. С самого начала мое перемещение по территории лагеря ограничивалось.

— Почему?

— Мне сказали, что этого требует характер моего будущего задания.

До сих пор все шло так, как рассчитывал Роберто. В период подготовки он просмотрел более сотни фильмов, где были запечатлены вожди Кубинской революции во время их визитов в другие страны или во время проведения внутренних государственных мероприятий. После просмотра Роберто в каждом случае должен был называть сопровождающих лиц и угадывать, кто из них является сотрудником органов государственной безопасности.

Он посмотрел фильмы о визитах Фиделя Кастро в Чили, СССР, Сьерра—Леоне, Гвинею, Югославию, Алжир, Вьетнам. С той же целью ему показали документальные фильмы о дипломатических приемах и встречах приезжавших на Кубу государственных деятелей, а также о любых других событиях с участием вождей Кубинской революции.

Для выполнения своего задания Роберто должен был сдаться одному из таких людей. Такому, как этот, который сидит сейчас перед ним. Он узнал его, как только вошел в кабинет.

Рамос вынул из правого ящика стола два листа бумаги, быстро просмотрел их и спросил:

— Когда вы прибыли на Кубу?

— Сегодня.

— Через какой пункт?

— Через остров Пинос.

— В чем состояло ваше задание здесь, на Кубе?

— Мне надо было появиться сегодня или завтра между семью и восемью вечера на железнодорожном вокзале. Там кто—то встретит меня и заберет к себе.

— Вы говорите «кто—то»?

— Потому что мне не сказали, кто именно.

— Как определит этот «кто—то», что вы тот человек, с которым он ищет встречи?

— Я должен сесть на скамейку напротив перрона и на подлокотник положить пачку сигарет, а сверху… вот это. — Роберто взял в руки зажигалку в форме звезды с прозрачными лучами и красным квадратом в центре.

Зазвонил телефон. Рамос снял трубку:

— Да… Сейчас не могу… У меня тоже… Подожди меня… Пока…

Как только агент вошел в кабинет, Агилар заметил, что тот без конца двигает челюстями, будто что—то жует, и решил, что это, видимо, нервный тик…

Когда Роберто узнал человека, к которому попал, у него действительно начался «нервный тик» — он стал выдвигать языком пломбу из зуба. Опасаясь, что на это могут обратить внимание, он попросил разрешения закурить, потому что в случае чего можно было сказать: мол, он пытается избавиться от крошки табака, попавшей между зубов.

Время шло. Роберто понимал, что первый допрос подходит к концу, а пломба с места не сдвигалась. Он нажал языком посильнее, и пломба наконец выпала. Теперь предстояло поставить ее под крышку стола и приступить ко второму, более легкому этапу.

Роберто передвинул пломбу на кончик языка. Докурив сигарету, поднес руку ко рту, чтобы взять окурок, и пломба оказалась у него в ладони. Посмотрев по сторонам, он не обнаружил другой пепельницы, кроме той, что стояла на столе.

— Можно положить окурок в пепельницу?

— Да.

Роберто поднялся, переложил окурок в другую руку, а ту, что была с пломбой, подставил будто для того, чтобы не насорить пеплом. Подойдя к столу, он загасил окурок в пепельнице. Другой же рукой оперся о стол и незаметно прилепил пломбу с внутренней стороны крышки. Первый шаг был сделан.

Потом Роберто вернулся на свое место, а Рамос задал ему следующий вопрос:

— Почему вы пришли с повинной?

— Вы можете мне не верить, но я понял, что все эти годы служил орудием в руках врагов страны, где я родился.

— Что же помогло вам понять это?

— Прошло девятнадцать лет. Я знаю очень мало о современной Кубе, но то малое, что мне известно, убедило меня в том, что я обманут. Я воспользовался полученным заданием, чтобы явиться с повинной и тем самым хотя бы отчасти возместить ущерб, нанесенный мной Кубе.

Многое оставалось невыясненным, однако Рамос, внимательно посмотрев на Роберто, сказал:

— На сегодня хватит. — Обойдя стол и встав перед агентом, он твердым голосом произнес: — Как вы сами сказали, прошло девятнадцать лет, а девятнадцать революционных лет нас многому научили. Надеюсь, вы понимаете свое положение? В ваших заявлениях много неясного и… неточного. Это не в вашу пользу. Все, что вы сообщили нам, мы проверим. Вас будет судить революционный трибунал.

Роберто продолжал сидеть, будто глубоко погруженный в свои мысли. На самом же деле с того момента, как пломба была прикреплена к столу, он ждал сигнала от Д–45, чтобы удостовериться, что она действует.

Он взглянул на часы. Это были швейцарские часы в треугольном позолоченном корпусе. Под круглым стеклом виднелся черный циферблат с золочеными стрелками. Позолоченный эластичный браслет охватывал запястье.

Роберто уже начал волноваться. Время шло, а сигнала все не было. Он не мог уйти отсюда, не убедившись в успешном выполнении первой части задания. Поэтому он спросил:

— Вы говорите, меня будет судить революционный трибунал?

Рамос сел на свое место и стал протирать платком стекла очков, одновременно анализируя поведение допрашиваемого. Судя по ответам и быстроте, с которой он их давал, вопросы для него не были неожиданностью. А если так, то с большой степенью вероятности можно допустить, что перед Рамосом человек, выполняющий специальное задание. Но какое?

Пока капитан протирал стекла очков, Роберто сидел закинув ногу на ногу, сцепив руки на колене. Наконец он увидел, что черный циферблат часов стал менять свой цвет, превращаясь в пепельно—серый, а стрелки остановились. Теперь оставалось дождаться, чтобы циферблат побелел. Роберто даже заулыбался.

— Чему вы улыбаетесь? — спросил Рамос.

— Думаю о том, что отказался от стольких благ, от налаженного быта и вернулся на родину, чтобы…

— Гражданин Роберто Гонсалес Фернандес! — решительно прервал его капитан. — Революции не ставят условия, на которые вы пытаетесь намекать. Я бы не говорил, как вы: «Отказался от стольких благ». Я бы сказал, что «перестал продавать свою родину».

Оба замолчали, и в комнате воцарилась тишина.

— В отношении ваших последних слов, — продолжал Рамос, — могу сказать одно: вы признались, что являетесь агентом ЦРУ, и одного этого достаточно, чтобы вас судил революционный трибунал.

Роберто опустил голову. Его взгляд медленно скользил по столу Рамоса, по полу, по мыску собственного ботинка, затем быстро пробежал по часам, на миг задержавшись на их побелевшем циферблате. Он увидел то, чего ждал. Теперь он мог переходить ко второй части задания.

Рамос в это время нажал кнопку селектора:

— Дежурного офицера.

Офицер открыл дверь и стал по стойке «смирно»:

— Слушаю.

— Проводите задержанного.

— Следуйте за мной! — приказал офицер, обращаясь к Роберто.

Тот медленно поднялся и еле волоча ноги, направился в сторону офицера. Но, проходя мимо Рамоса, внезапно развернулся и с молниеносной быстротой нанес мощнейший удар из арсенала приемов каратэ. Капитан отлетел назад. Из его разбитой губы полилась тонкая струйка крови.

Однако, насколько молниеносным было нападение, настолько же молниеносным оказался ответный удар дежурного офицера. Одним прыжком он преодолел расстояние, отделявшее его от вражеского агента. Роберто попытался повторить удар, но это ему не удалось. Его рука попала в захват, и кулак офицера буквально вошел в живот Роберто. В глазах у него потемнело, тело наклонилось вперед. Но новый удар, на этот раз коленкой в подбородок, вернул его в вертикальное положение. Он уже ничего не соображал и не помнил, когда с силой шлепнулся на пол.

Несколько секунд спустя агент при помощи двух сотрудников отправился в медпункт. Рамос сел в кресло и стал вытирать платком кровь, сочившуюся из губы.

У него сильно болела голова. Дежурный офицер принес стакан воды. Капитан смочил платок и прижал его к губам. Прохладная вода не замедлила оказать свое благотворное действие, и он почувствовал облегчение. Вынув из ящика стола зеркальце, которым он пользовался при бритье, Рамос стал рассматривать свое лицо. Губы вспухли, кровь все еще сочилась. Он потрогал зубы — два из них шатались. «Придется идти к стоматологу», — с огорчением констатировал он.

— Сходи в медпункт и узнай, как дела у задержанного, — попросил он дежурного офицера, остававшегося в кабинете.

Тот пошел выполнять приказ. В дверях показался Агилар:

— Поехали в госпиталь.

— Илеана! — позвал Рамос секретаршу по селектору.

— Слушаю, капитан.

— Если начальство будет меня спрашивать, скажи, что мы с Агиларом в госпитале.

— Хорошо.

В госпитале Рамосу оказали помощь, и спустя час они с Агиларом вновь находились в кабинете. Ферра, которого проинформировали о случившемся, уже ждал их.

— Что бы это значило? — спросил Рамос.

— Очень любопытное дело, — проговорил Агилар.

Рамос взялся было за пачку сигарет, однако положил ее снова в карман, вспомнив, что теперь ему целый день нельзя курить. Он встал и заходил по кабинету из угла в угол. Товарищи знали, что в такие моменты он обычно старался сопоставить все детали случившегося, и поэтому не задавали ему никаких вопросов. Внезапно он остановился и спросил:

— Когда можно будет просмотреть фильм?

— В лаборатории сказали, сегодня вечером. Я предупредил их о срочности, — ответил Агилар.

Рамос посмотрел на Ферра и с улыбкой произнес:

— А ты с чем, дружище?

Ферра открыл папку и передал Рамосу конверт. Тот сел в кресло и занялся чтением находившихся в конверте бумаг. Потом повернулся к Агилару:

— Послушай, перехвачено сообщение противника: «Завтра выезжает ОД–54». Вслед за ним приходит сообщение Х–23: «Терёшка». Затем снова передача подпольной радиостанции: «Семец Ф–1 здоров». Передано той же станцией, что и первое сообщение, но другим шифром. К этому надо добавить операцию пограничников на севере, в ходе которой выяснилось, что к нам проник вражеский агент.

Рамос встал и потрогал подбородок. Потом взял со стола карандаш, подчеркнул что—то на листе бумаги, который держал в руках, и, помолчав, сказал:

— В довершение всего агент ЦРУ является к нам с повинной. А в это время убивают ополченца, который узнал человека, ранее бежавшего из страны… Все началось с двух сообщений Х–23. Первое: «К вам направляется агент Умный». И второе… — Рамос открыл черную папку, лежавшую на столе: — Во втором говорится: «Умный прибудет в понедельник». — Он опять принялся ходить из угла в угол.

— И наконец, последнее сообщение Х–23: «Петушок», — добавил Ферра.

Рамос быстро вернулся к столу и снова прочитал что—то на листе бумаги. В этот момент заговорил Агилар:

— По—моему, всем нам ясно, что последнее сообщение Х–23 перечеркивает предыдущее: «Терешка». Теперь можно сказать, что враг пустил в ход пятерых агентов.

Они вспомнили манеру Х–23 изъясняться при игре в домино. Если он ставил фишку с тройкой, то обычно говорил: «Даю «терёшку», а если с пятеркой: «Даю «петушка».

Рамос подошел к Агилару:

— Ты прав: в этой операции участвуют пять агентов. — Встав у грифельной доски перед своими товарищами, он начал размышлять вслух: — Один агент, видимо, высажен на севере. Другой — Роберто. Это уже двое.

— Третий — Умный, который прибывает в понедельник, — добавил Агилар.

— А два других? — спросил Рамос.

— Радисты, — догадался Ферра.

— Ты полагаешь, их двое? — уточнил Рамос.

— Да, и вот почему. Сначала мы перехватили две передачи с одинаковыми характеристиками. Это наводило на мысль о существовании одного радиста. Но на этот раз противник пытается запутать нас каждым своим шагом: хотя характеристики передач одинаковые, стиль их очень разный. — Ферра закурил и продолжал: — В первом сообщении говорилось: «Завтра выезжает ОД–54». Оно было передано в эфир за несколько минут до появления Роберто. Значит, передавал его не он, в противном случае передача должна была вестись где—то около нашего здания. Последнее благодаря нашим радиопеленгаторам исключается. Поэтому версия об агенте—радисте отпадает. Теперь обратите внимание на следующее. В сообщении говорится «завтра выезжает», а не «завтра выезжаю», что было бы логично для агента—радиста. Но самое главное, почему я считаю, что радистов двое, это вот какое соображение. В сообщении говорится: «Завтра выезжает ОД–54», а Роберто появился сегодня. Они не станут передавать отсюда в США сообщение о будущих своих действиях. Это увеличивает риск в случае перехвата. Если бы информация касалась нас — тогда другое дело. Учитывая все обстоятельства, связанные с передачей, я полагаю, что сообщение должно было иметь какое—то подтверждение. Таким подтверждением могло служить и появление Роберто на Кубе. Тогда это означало бы двойную шифровку текста: «Сегодня прибыл ОД–54». Концовка — это не позывные радиста, а номер агента. Не забывайте, что Роберто представился нам как Д–54. «О» может означать либо последнюю букву его имени, либо инициал радиста. Это заставляет думать, что Роберто имел с кем—то контакт до прихода к нам.

Рамос и Агилар обменялись молниеносными взглядами. Реакция обоих была столь красноречивой, что Ферра, не слышавший показаний агента, спросил:

— Задержанный отрицал свою связь с кем—либо до прихода к нам?

— Да, — ответил Рамос. — Он сказал, что должен был встретиться с неизвестным ему человеком.

— Ну что ж, — продолжал Ферра, — теперь мы знаем, что он солгал. Сюда же он пришел выполнить какое—то задание. Говоря «сюда», я имею в виду этот кабинет. Что касается сообщения: «Семец Ф–1 здоров», его цель та же самая — дать подтверждение. Как видите, стиль разный. Но решающий фактор — время. Промежуток времени между двумя передачами короткий, а расстояние между местами выхода в эфир слишком большое, чтобы успеть преодолеть его. Вот почему я считаю, что радистов двое.

— Словом, твоя оценка такова… — Рамос повернулся к доске и набросал схему:

Агент Д–54… Радист № 1

Агент Ф–1… Радист № 2

Умный… Прибывает в понедельник

— Правильно, — подтвердил Ферра.

На несколько минут в кабинете воцарилась тишина.

Все три офицера обдумывали версию, предложенную Ферра. Прервал тишину робкий стук в дверь.

— Войдите.

— Это вам, капитан, — сказал сотрудник, протягивая Рамосу конверт.

— Спасибо.

Сотрудник вышел. Рамос вскрыл конверт:

— Приглашение на концерт самодеятельности. Зазвонил телефон, и он взял трубку:

— Слушаю… Да… Мы идем…

Втроем они направились в зал, расположенный в конце коридора. Войдя, каждый из них взял блокнот и карандаш из лежавших на столике. Свет погас. Начался фильм о допросе Роберто. Полчаса спустя, когда зажегся свет, Рамос повернулся к Ферра, сидевшему в последнем ряду, и спросил:

— Ну как?

— Очень интересно. Теперь я окончательно убедился, что этот человек не из тех, кто осознал свои ошибки и хочет помочь родине. Как раз наоборот. Нужно признать, он прекрасно играет свою роль. Ни один мускул на его лице не дрогнул во время допроса, ни один жест его не выдал. Но… слишком уж он спокоен, и это подозрительно… А что это он все время жевал?

— Мне показалось, у него что—то нервное, — пояснил Агилар.

— Я как—то не обратил внимания, — признался Рамос. Он встал, подошел к задней стенке кинозала, дважды постучал в окошечко механика, давая ему знак прокрутить ленту еще раз, и сказал: — Кажется, у него что—то было во рту. Хотя, возможно, это то, о чем говорит Агилар.

— Да, но нервный тик у него прекратился как—то внезапно, — заметил с сомнением в голосе Агилар.

— Тик сразу же прекратился, как только он кончил курить. Может, ему попала крошка табака между зубов и он ее убирал? — высказал догадку Ферра.

— До сих пор мы занимались только Роберто, — проговорил Рамос, — но у нас есть и другие вопросы, над которыми следует подумать. Например, убийство Хуанхо. По мнению экспертов, он умер от инфаркта. Следов насилия не было. Расследование показало, что Хуанхо упал и затем пытался подняться. Вскрытие ничего не дало. На месте происшествия нет никаких улик, которые могли бы нам чем—нибудь помочь. По словам Хуанхо, он встретился с неким Альберто Родригесом Монтеагудо, ранее сбежавшим с Кубы. Адресный стол подтвердил сказанное Хуанхо. Судя по обстоятельствам, мы можем предполагать, что Хуанхо убит этим типом, который, возможно, и является агентом Ф–1.

Ферра и Агилар кивнули в знак согласия.

— Остается еще один агент. О нем мы знаем только то, что он прибывает в понедельник. О Роберто я уже запросил все имеющиеся материалы. У меня есть план, и, если он удастся, мы отплатим им той же монетой. Прибывающего в понедельник… — Рамос внезапно остановился, будто его кто—то дернул: — Да… да… Конечно… конечно…

Агилар и Ферра обменялись взглядами и вопросительно уставились на Рамоса.

— А что, если гость, прибывающий в понедельник, будет среди туристов? — спросил он.

— Если в понедельник ожидается туристская группа, то это легко узнать, — ответил Агилар.

— Ну что же, узнавай, да побыстрее, — приказал Рамос. — Встретимся через час. Я расскажу вам о своем плане в отношении Роберто. А если в понедельник будут туристы, уточним детали их «горячего приема».

* * *

Два часа спустя Роберто сидел в кабинете Рамоса. Одежда на агенте была уже другая — брюки и рубашка из синей джинсовой ткани. Рядом с ним стояли два сотрудника — Ферра и Агилар.

За это время произошли события, которые грозили агенту разоблачением. Эксперты сообщили Рамосу, что часы арестованного оказались с «начинкой». На их циферблате были обнаружены остатки черного вещества, прилипшего к цифрам. Как установили, исчезновение этого вещества с поверхности циферблата произошло под воздействием какого—то источника тепла. Кроме того, неподалеку от отеля «Колони» купальщики случайно обнаружили снаряжение, зарытое Роберто после выхода на берег.

Необычность и сложность этого дела привлекли внимание начальника Рамоса, которого в управлении все называли Стариком. На этот раз он сам устроился за «занавесом», чтобы понаблюдать за агентом.

Приглашение на фестиваль самодеятельности, о котором сказал Рамос, на самом деле было сообщением Р–15, полученным из «почтового ящика». В нем говорилось о предстоящей важной акции противника и прибытии агента Ф–1 на Кубу. Рамос понимал, насколько все это осложняет и без того тяжелую обстановку.

О существовании Р–15 знали лишь Рамос и Старик, так как он начал свою работу еще до того, как поступили на службу в управление Агилар и Ферра. До сих пор от него не поступало никаких известий. За эти два часа удалось также узнать, что в предстоящий понедельник на самолете прибудет группа туристов.

— Как вы проникли на Кубу? — спросил Рамос.

— Я уже говорил, через остров Пинос, — раздраженно ответил Роберто.

Рамос открыл конверт, лежавший на столе, вынул из него зажигалку и пачку сигарет, принадлежавшие агенту. Через Агилара он передал их Роберто, дав понять, что тот может закурить.

— Спасибо, — сказал агент и стал прикуривать.

— Как вы добрались до острова?

— В авиетке.

— Где она приземлилась?

— Не приземлилась, а приводнилась…

— Откуда вы достали одежду?

— Она была со мной в непромокаемом мешке.

— Это ваши часы?

В руках у Рамоса были часы агента.

— Да.

— Вы уверены в этом?

— Да. Вполне.

По знаку Рамоса Ферра передал агенту часы. Тот осмотрел их и надел на руку.

— Когда они поменяли цвет?

Роберто посмотрел на офицера госбезопасности с удивлением:

— Я не понимаю вашего вопроса. — И он усиленно задымил сигаретой.

Рамос, улыбнувшись, спросил:

— Неужели вы запамятовали, что, когда появились здесь, циферблат ваших часов был черным, а когда уходили, он стал белым?

— Мне об этом ничего не известно, — ответил Роберто, стараясь сохранять спокойствие.

— Что вы делали, прибыв в Гавану?

— Прошелся по 26–й улице и съел мороженое в «Пуэнтсс—Грандес».

— Сколько вы за него заплатили?

Рамос знал, что иной раз совсем незначительные детали, например, стоимость билета, название кинофильма, правила входа и выхода из автобуса, вели к провалу самых опытных агентов. Однако на этот раз сидевший перед ним человек совершенно спокойно ответил:

— Каждый шарик стоит тридцать сентаво.

— Вы поехали в аэропорт для установления контакта?

— Нет. Я должен был появиться на вокзале.

— Вам удалось связаться с кем—нибудь?

— Нет.

— Тогда каким образом работающий с вами радист передал сообщение о вашем благополучном прибытии? Откуда он узнал об этом?

Роберто подался вперед, намереваясь встать, но ему на плечи опустились мощные руки, заставив вернуться в прежнее положение. Окинув презрительным взглядом Рамоса и его товарищей, агент медленно ответил:

— Мне ничего не известно о радисте. Я не знаю, кто и что передавал. Я не знаю агента, с которым должен был установить контакт, но это вовсе не означает, что он не знает меня, что он не мог узнать о моем появлении и моих передвижениях здесь. Перед выездом я получил инструкции, где четко оговаривался мой маршрут.

— Как это следует понимать?

— Я должен был передвигаться по строго заданному маршруту.

— Вы хотите сказать, что, пока вы ходили по улицам Гаваны, другой агент наблюдал за вами?

— Именно так.

В этот момент сигарета Роберто кончилась, и он жестом попросил разрешения загасить ее в пепельнице на столе Рамоса.

С момента своего появления в кабинете Роберто даже краем глаза не посмотрел туда, где оставил «пломбу». Сейчас, вставая, он вспомнил ключевой момент первого допроса, легким шагом подошел к столу и затушил окурок в пепельнице. На этот раз его левая рука не дотронулась до стола. Агент вернулся в кресло.

— А теперь последний вопрос, — сказал Рамос. — Какая связь между вами и Ф–1?

— Никакой.

— Ну что ж, закончим на этом. Уведите его.

Роберто уходил из кабинета внешне уверенный в себе и невозмутимый, хотя нервы его были напряжены до предела. «Они докопались до часов. Им известно о радисте и агенте. Неплохо работают. Майк был прав. Но главного они не знают», — успокаивал он себя.

Старик пригласил всех троих офицеров в свой кабинет.

— Ты действовал хорошо, Рамос. Твои вопросы были правильными. Нам уже кое—что стало известно, и это поможет в дальнейшем. — Махнув рукой в сторону киноаппаратуры, стоявшей в углу кабинета, он продолжал: — Я посмотрел фильм и выслушал ваши доклады. У меня есть кое—какие выводы, которые, надеюсь, подтвердятся фильмом о втором допросе. Ну а пока входить в твой кабинет категорически запрещаю.

— В мой?! — переспросил Рамос.

— Да, в твой. А сейчас посмотрим фильм.

По ходу просмотра Старик указывал офицерам на некоторые детали, а когда фильм кончился, повернулся к ним и, обращаясь главным образом к Рамосу, спросил:

— Теперь ясно?

— Да.

— Исходя из имеющихся данных можно утверждать, — продолжал Старик, — что это хорошо спланированная операция. Одна из целей ее уже ясна. Ясно и то, что они попытаются освободить Роберто, и мы им позволим это. Главная птица в данном деле — это «кто—то», о ком говорил агент. Если все пойдет хорошо, он сам и выведет нас на этого «кого—то». Что касается понедельника, я на всякий случай предупредил пограничников. Туристам, как и договорились, мы устроим прекрасную встречу. Теперь остается только «почистить» кабинет Рамоса.

Д–45 действует

Агенту Д–45 был шестьдесят один год, но он находился в отличной форме. Зубной врач и фармацевт, он имел небольшой кабинет на дому, где принимал пациентов, когда был материал. Когда же его не было, он жил за счет пенсии и денег, получаемых от ЦРУ.

На ЦРУ он стал работать с первых лет революции, собирая и передавая информацию о научной деятельности в стране. Информацию он направлял в письмах своим родственникам на Севере или с помощью «почтовых ящиков», имевшихся в распоряжении руководимой им группы. Если информация требовала срочной передачи, он пользовался радио. Пациентам и соседям он казался человеком внешне приятным и внимательным.

Д–45 знал о прибытии Роберто. С этого момента вся операция зависела от того, что прибывшему удастся сделать. Поэтому, когда паром подошел к причалу в Батабано и Роберто, сойдя по трапу, направился к автобусу, чтобы доехать до вокзала у зоопарка, Д–45 уже находился на причале и делал вид, будто читает газету. Он с первого взгляда узнал Роберто. Однако агент его не знал, и это облегчало дело.

Автобусы ушли, и Д–45 завел свой черный «форд». Ему надо было спешить, потому что Роберто, сойдя с автобуса, должен был сразу оповестить его о своем прибытии по телефону. Д–45 поднажал на акселератор, и автобусы остались позади. Через несколько минут, уже дома, он с нарочитым безразличием начал листать журнал «Боэмия». С террасы с помощью бинокля он мог наблюдать за прибытием автобусов. И вот через несколько минут зазвонил телефон. Д–45 медленно встал с кресла, в котором так удобно было сидеть, и поднял трубку:

— Что? Хорошо… А ребенок? До свидания.

Он быстро собрал радиоаппаратуру, которая должна была заработать через считанные минуты, и кубарем скатился по лестнице. «Форд» медленно двигался по 26–й улице, поднимаясь по крутому склону около зоопарка.

Роберто шел по тротуару, не обращая внимания на черный «форд», который медленно догонял его. Машина проехала мимо и продолжала двигаться к освещенному фонтану, затем обогнула его и вновь вернулась на 26–ю улицу. Загорелся красный свет, и машина остановилась. Д–45 видел, как Роберто перешел улицу и вошел в кафе—мороженое. Вот загорелся зеленый свет. Спустя несколько минут Д–45 был уже дома и сообщал в Центр о прибытии Роберто.

* * *

После убийства Хуанхо Альберто Родригес Монтеагудо изрядно поколесил по городу. Сменив несколько автобусов, он добрался до гаванской бухты и пересек ее один раз через Реглу и дважды через Касабланку. «Если пойдут с собаками, то собьются. И все из—за того, что я не захватил жидкость», — досадовал агент.

Наконец Ф–1 направился к дому Пабло. Он дошел до угла улицы. Оставалось пройти около сорока метров. Медленным шагом он подходил к дому номер 5607, взглядом обшаривая улицу вдоль и поперек. Ничто не вызывало тревоги. На узкой проезжей части, у обочины, стояла лишь одна машина. Возле нее разговаривали двое. Он поднял голову и посмотрел на номер дома: 5618. Нужно было переходить улицу. Он уже различал лица тех, кто разговаривал у машины. Руки мужчины покоились на плечах девушки. Проходя мимо парочки, Ф–1 на мгновение взглянул на блондинку. Мужчина в это время гладил ее волосы.

Зажигалка дважды щелкнула в руках девушки, и она поднесла пламя к сигарете, которую ее ухажер держал в зубах.

Агент продолжал идти к дому номер 5607. У двери он остановился, постучал и, подождав несколько минут, вошел в дом.

Он не слышал, как мужчина сказал блондинке:

— Теперь они оба в наших руках.

* * *

После телефонного звонка Ф–1 Пабло завалился спать на диване, положив под подушку пистолет. Стук в дверь разбудил его. Он быстро встал и схватил кольт, не зажигая света, подкрался к двери и, прижавшись к стене, прислушался. До его слуха донесся лишь шум мотора удалявшейся машины.

— Кто там?

— У вас есть зеленые лимоны?

Пабло открыл дверь и оказался лицом к лицу с Ф–1. Он хотел зажечь свет, но Ф–1 знаком показал ему, что этого делать не следует. Они сели на диван, и Ф–1 тихо заговорил:

— Я — Альберто Родригес Монтеагудо, но все меня зовут Монтес.

— Хорошо. А я — Пабло. Меня предупредили о твоем приходе. Я уже сообщил о том, что ты благополучно прибыл, и ждал тебя.

Монтес долго смотрел на Пабло и наконец сказал:

— Иногда случаются неожиданности…

— Что, бабу встретил?

Ф–1 улыбнулся:

— Помеху… Пришлось убрать…

Пабло вскочил как ужаленный и заметался из угла в угол.

— Ты что… испугался? — насмешливо спросил Монтес.

— Нет, парень, но это может осложнить дело. Чтобы понять это, не надо кончать университетов.

— Ясное дело, но другого выхода не было. Можешь спать спокойно. Прежде чем прийти сюда, я обежал чуть ли не всю Гавану. А поскольку отправил я его туда вот этим…

— Этим? — Пабло повертел в руках шариковую ручку.

— Это техника, дорогой мой. Техника!

Монтес явно хвастался. Он хотел показать себя крепким орешком. Пабло с интересом смотрел на него и думал: «Таких типов я уже видел в сороковом секторе».

— Сон что—то меня одолевает, — проговорил Монтес позевывая.

Пабло отвел его в спальню:

— Это твоя комната. Не выходи отсюда, пока я тебе не скажу.

— О'кэй, приятель. Я сразу завалюсь. До завтра. Пабло закрыл дверь и медленно побрел в гостиную.

Закурил, лег на диван. Через несколько минут он уже мирно храпел.

* * *

Недалеко от дома Пабло, на углу улицы, находилась небольшая военная гостиница, где размещались командированные в Гавану. Отсюда сотрудники управления госбезопасности начали вести наблюдение за всем, что происходило в доме под номером 5607.

* * *

Солнечный луч проник через жалюзи одного из окон гостиной, и Пабло проснулся. Он встал и быстро приготовил завтрак. Было уже десять часов, когда он разбудил Монтеса и сказал, что завтрак на столе.

Умываясь, Монтес с некоторым удивлением рассматривал кусок мыла «Накар» и тюбик зубной пасты «Перла». Он вспоминал, как ему говорили, что здесь нет пасты и люди чистят зубы стиральным порошком.

Насвистывая песенку, он вышел из ванной и сел к столу. Его глаза пробежали по чашкам, наполненным ароматным кофе с молоком, ломтям поджаренного хлеба, маслу «Гуарина» и творожной пасте «Нэла».

— Недурно, приятель, недурно, — проговорил он и начал поглощать все, что было на столе.

Пабло завтракал не спеша, внимательно наблюдая за напарником, у которого разыгрался аппетит. А тот, насытившись, откинулся в кресле и, похлопывая себя по животу, удовлетворенно произнес:

— Теперь только одного не хватает…

— Хорошей сигары, — подсказал Пабло. — Они на буфете.

Монтес направился к буфету и вскоре вернулся с дымящейся сигарой в зубах.

— Действительно, жаловаться не на что, — проговорил он и, вынув пакет из кармана, протянул его хозяину: — Вот, тебе посылают подарок, чтобы ты положил его в банк.

Вскрыв пакет, Пабло обнаружил там толстую пачку десятипесовых банкнотов:

— Если я пойду с этим в банк, то сразу же погорю. Станут спрашивать, откуда у меня такие деньги, что я отвечу? Лучше их спрятать.

Монтес посмотрел на него и глухо произнес:

— Трать побыстрее. Пользуйся моментом. Мы здесь пробудем недолго. Как только все закончим, сразу смоемся.

— Что «все»?

— Дело, которое нам поручено.

Монтес сел на диван и принялся читать «Хувентуд Ребельде», потом внезапно спросил:

— Мне никто не звонил?

— Нет… А что буду делать я? — поинтересовался Пабло. — До сих пор мое участие было очень ограниченным.

— Каждому овощу свое время. Мы выполнили половину плана. Остальное зависит от того, позвонят мне или нет.

Легкий стук в дверь прервал их беседу. Они обмелялись взглядами. Пабло пошел открывать, а Монтес устроился поглубже в кресле и надел темные очки.

За дверью Пабло увидел мужчину и женщину. Женщину он знал: это была председатель квартального комитета защиты революции.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Здравствуйте.

— Со мной товарищ из министерства здравоохранения. Он проверяет, нет ли где застоявшейся воды. Если есть, он добавит в нее соответствующие средства, чтобы не заводились москиты. А я хочу спросить, нет ли у вас для комитета пустых бутылок или картонных ящиков.

— Проходите. Во дворе у меня стоит бочка с водой. Председатель комитета осталась в гостиной. Монтес по—прежнему спокойно читал газету, сидя спиной к вошедшим.

Зазвонил телефон. Монтес, сидевший рядом с аппаратом, не шелохнулся. Решив, что он заснул, Мария — так звали председателя комитета — подошла к столику и взяла трубку:

— Слушаю… Я вас слушаю… Хватит баловаться, отвечайте. Я же слышу, как работает ваше радио.

Ей никто не ответил. Продолжая держать в руках трубку, Мария посмотрела на мужчину, который с усмешкой наблюдал за ней.

— Вы ведь не здешний?

— Нет. Я работаю вместе с Пабло.

— Все в порядке, — проговорил представитель министерства здравоохранения, возвращаясь с Пабло.

Мария повернулась к хозяину квартиры:

— Не забудьте о бутылках и коробках.

— Не беспокойтесь, не забуду.

Мария закрыла дверь. Пабло и Монтес обменялись взглядами.

— Какая надоедливая публика, приятель! — заметил Монтес, снимая темные очки.

* * *

Представитель министерства здравоохранения попрощавшись с Марией, сел в джип. Проезжая мимо военной гостиницы неподалеку от дома Пабло, он дважды нажал на клаксон и проследовал дальше.

* * *

— Что это за птица такая? — спросил Монтес.

Пабло, задержавшись на секунду с ответом, объяснил:

— Это председатель комитета защиты революции.

— Комитета?

— Да, приятель, комитета защиты революции.

— Ах вот как! Тогда сейчас же проверь, побывали ли они в других квартирах или только у нас.

— Тебе уже призраки мерещатся, — недовольно пробурчал Пабло и отправился выполнять приказ Монтеса.

* * *

Д–45 следил за Роберто, пока тот не вошел в кафе—мороженое. Вернувшись домой, он поднялся в комнату на втором этаже, где у него находились радиоаппаратура и магнитофон, готовые прийти в действие, как только «пломба», установленная Роберто на крышке стола Рамоса, начнет посылать сигналы.

И вот прямая линия на экране осциллографа стала зигзагообразной. В комнате послышался шум, постепенно превратившийся в режущий звук. Д–45 бросил взгляд на магнитофон. Неподвижные до сих пор кассеты начали вращаться. Д–45 подвинул кресло поближе к осциллографу, подкрутил одну из ручек, и резкий свист стал исчезать. На экране осциллографа высветилась синусоидальная линия. Д–45 надел наушники, висевшие на антенне первого приемника. Теперь он слышал все, что происходило в кабинете Рамоса. Два часа не снимал он наушников. Блокнот, в котором он вел запись, был уже заполнен до 23–й страницы.

Магнитная запись закончилась. Д–45 вставил в магнитофон новую кассету, а то, что было на снятой, начал переписывать на компакт—кассету. Закончив эту операцию, он медленно спустился на первый этаж, взял из ящика стола красивую папку, вынул из нее несколько листов бумаги и стал писать:

«а) Допрос Роберто был снят на кинопленку.

б) Мое сообщение перехвачено и расшифровано.

в) Среди вас работает их агент Х–23. Он передал несколько информации с правильными данными о нашей операции.

г) Перехвачено и расшифровано сообщение, переданное Пабло.

д) Им известно о заброске агента Ф–1.

е) Сообщения, переданные Х–23: «К вам направляется агент Умный». «Умный прибудет в понедельник». «Терёшка».

«Петушок».

ж) Роберто выполнил оба этапа своего задания.

з) Им известно, что в операции принимают участие пять агентов.

и) Им известно, что Ф–1 ликвидировал ополченца, который узнал его.

к) Они докопались, что Роберто связывался с кем—то до того, как пришел к ним с повинной.

л) Они поняли, что Роберто выполняет какое—то задание.

м) Им известна структура группы: три агента и два радиста.

н) Они могут раскрыть секрет часов Роберто.

о) Они знают о том, что еще один агент прибудет в понедельник.

п) Занимаются этим делом офицеры управления госбезопасности Ферра, Рамос и Агилар».

Д–45 кончил писать, прикрыл перо наконечником и включил вентилятор. Затем он достал из ящика маленького столика сигару и медленно раскурил ее. Одним глотком допил оставшийся в стакане ром. Потом достал новую кипу бумаги и снова начал писать:

«1. Дело у них хорошо поставлено во всех областях (радиоперехват, дешифровка и т. д.). Это позволяет им перехватывать и довольно быстро расшифровывать наши передачи.

2. Они владеют современной техникой экспертизы и соответствующим оборудованием (киноаппаратура и лаборатория, баллистика, дерматология, трассология и т. д.).

3. Роберто показал себя прекрасным агентом, но его положение с каждым днем осложняется. Предлагаю ускорить осуществление третьего этапа операции, имеющего целью освобождение Роберто.

4. Ф–1 раскрыт. Кубинские органы госбезопасности уже, вероятно, имеют информацию о нем и начнут действовать против него. Это создает угрозу провала главной части задания.

5. Особое внимание следует уделить агенту кубинской госбезопасности Х–23, который находится среди вас.

6. Прибывающему в понедельник устроят специальный прием, хотя им и неизвестны его приметы».

Д–45 покинул удобное кресло и быстро прошел в спальню. Через несколько минут он вернулся с двумя настольными лампами. Открыв один из ящиков письменного стола, достал две лампочки по сто ватт, вставил их в лампы и зашторил окна. При ярком свете комната напоминала фотостудию. Д–45 открыл средний ящик стола и вынул черный футляр, в котором находились очки в позолоченной оправе с очень тонкими стеклами. Он не спеша надел их и разложил на столе те два листа бумаги, на которых написал свои выводы. Приблизил лампы к листам так, чтобы они оказались в фокусе световых пучков. Глядя на левый лист, он прикрыл правое стекло рукой и одновременно сжал левую дужку оправы другой рукой. Затем повторил операцию, прикрывая левое стекло и сжимая правую дужку. Покончив с этим, он положил очки в футляр и направился в гостиную. «Где их спрятать? Где? — спрашивал он себя. Окинув комнату взглядом, улыбнулся: — Кто—то правильно сказал: хочешь что—нибудь спрятать, положи на видное место». И Д–45 положил очки на журнальный столик. Потом подошел к телефону — ему нужно было во что бы то ни стало поговорить с Ф–1.

* * *

Дверь открылась, и вошел, весело посвистывая, Пабло. Увидев его, Монтес отложил в сторону «Хувентуд Ребельде»:

— Ну как, узнал?

— Они прошли по всему кварталу, так что все в порядке.

— Как ты узнал об этом?

— Зашел в продуктовую лавку, а там уже вовсю обсуждали посещение домов представителем министерства здравоохранения. Словом, этот визит никак не связан с твоим появлением.

Их разговор был прерван настойчивым телефонным звонком. Пабло хотел поднять трубку, но Монтес не позволил.

Телефон прозвенел четыре раза и смолк. Пабло, не спускавший глаз с Монтеса, спросил:

— В чем дело?

— Ничего. Так надо. Если я не ошибаюсь, то сейчас опять позвонят, и мы опять не ответим.

Телефон зазвонил снова, и снова Монтес и Пабло не шелохнулись. Монтес раскурил сигарету и уселся поглубже в кресло. Пабло, сидевший напротив, принялся читать «Гранму». Телефон зазвонил опять, и только теперь, после пятого звонка, Монтес поднял трубку:

— Слушаю, да… Одно удаление и две пломбы… Еще кариес? Хорошо. До свидания.

Пока Монтес говорил, Пабло внимательно смотрел на него, пытаясь понять смысл разговора.

— Какие—нибудь новости?

Пристально взглянув на Пабло, Монтес сделал две глубокие затяжки и медленно подошел к нему:

— Звонил шеф. Нам нужно съездить к нему. Так что готовься, через полчаса отправляемся.

Пабло встал и закурил сигарету.

— Это в Гаване?

— Да, по дороге я скажу тебе адрес.

— Нужно захватить что—нибудь? — спросил Пабло, прикрывая жалюзи на окнах.

— Да, возьми с собой комплект батарей и две стандартные магнитофонные кассеты.

— Мы надолго?

— Не знаю, но думаю, что нет. Я не хочу, чтобы у тебя создалось превратное представление обо мне, но в этой операции я почти в таком же положении, как и ты. Мы оба знаем очень мало. Только шеф знает, что делать. Но «там» меня предупредили, что его раздражают ненужные вопросы. Мне сказали, чтобы по прибытии я позвонил тебе, что ты будешь работать со мной и что нам надо ждать звонка шефа.

— Что же это — нам не доверяют? — недовольно спросил Пабло.

— Я не вижу здесь недоверия. Это мера предосторожности. Ни ты, ни я не можем снюхаться с коммунистами, мы слишком запачканы, так что между нами не может быть недоверия. «Там» мне сказали, что это задание очень важное и в интересах сохранения тайны каждый участник операции будет знать только свою часть работы.

— Ну, это другое дело.

Пабло закрыл все окна и стал складывать в чемоданчик батареи и кассеты.

— Можно считать, все готово.

— Нет, приятель. Так не пойдет. Мы едем не на экскурсию. Иной раз пустяковая деталь проваливает все дело. Я пойду один, а ты положишь чемодан в багажник и проверишь, нет ли за мной слежки. Если все в порядке, поедешь к остановке и посадишь меня в машину. Если заметишь что—нибудь подозрительное, проезжай мимо. Я найду тебя потом. Понятно?

— Понятно.

Как и было решено, Пабло посадил Монтеса в машину у автобусной остановки. Монтес сел рядом с ним, положил на колени маленькую записную книжку и, достав карандаш, сказал:

— Следуй по 41–й улице до 42–й. Потом поезжай по 23–й и не останавливайся до самого автовокзала.

Пабло кивнул и нажал на акселератор. Машина быстро помчалась по 41–й улице. Стрелка спидометра колебалась от 80 до 90 миль.

Монтес установил боковое зеркало заднего вида так, чтобы просматривалась любая машина, следовавшая сзади в 15–20 метрах. Такую же операцию он проделал с центральным зеркалом. Переводя взгляд с одного зеркала на другое, он стал что—то писать и чертить в книжке, лежавшей на коленях.

— Что ты делаешь?

— Посмотри.

Пабло взял книжку и, улыбнувшись, вернул ее. На листе Монтес записал сведения о каждой следовавшей сзади автомашине — цвет, номерной знак и время наблюдения.

Они прибыли на автовокзал и вышли из машины, не зная, что Д–45 наблюдает за ними с помощью бинокля. Пабло вынул из багажника чемоданчик, Монтес положил ему руку на плечо и сказал:

— Погоди, дай—ка чемоданчик мне, а сам побудь здесь. Я скоро вернусь за тобой. Нужно осмотреться. Это никогда нелишне. А ты наблюдай, нет ли за мной «хвоста».

Монтес взял чемоданчик в правую руку и быстрым шагом направился к веренице автобусов. Он вошел в один из них и расположился на сиденье рядом с задней дверью. Автобус заполнился пассажирами и тронулся с места.

— Пожалуйста, откройте заднюю дверь, — вдруг попросил водителя Монтес, — я забыл пакет на вокзале.

Он быстро выпрыгнул из автобуса, посмотрел ему вслед и зашагал прочь.

Пабло, наблюдавший за всем этим, подумал: «Да, подготовлен как надо».

Разыскав нужный адрес, Монтес поднялся на лифте на четвертый этаж. Там он постучал в дверь в конце коридора.

Дверь открылась, и на пороге показался мужчина:

— Вам кого?

— Мне нужен зубной врач. У меня выпала пломба.

Мужчина пригласил его войти. Монтес передал ему чемоданчик. Хозяин жестом показал гостю, где сесть.

— Слушайте меня внимательно, — сказал Д–45 (а это был он). — Вопросы потом. — И он стал рассказывать Монтесу о задании, выполненном Роберто, о том, что органам госбезопасности известно об убийстве ополченца.

По мере того как Д–45 говорил, лицо Монтеса меняло свой цвет — от пунцово—красного до мертвенно—бледного. Монтеса бил озноб.

— Вот что произошло за это время, — продолжал Д–45. — Как видите, кое—что удалось, а кое—что нет. Все, что я вам рассказал, важно, но еще важнее то, что скажу сейчас… — И Д–45 жестом пригласил Монтеса сесть рядом.

Агент выслушивал инструкции шефа в течение трех часов.

Пабло спал, когда Монтес вернулся к машине. Поправив оба зеркала, он приказал:

— Поехали.

— Я думал, ты возьмешь меня с собой, — проговорил Пабло, заводя машину.

— Не хватило времени. Дело швах. Приедем, все объясню. Пока скажу только, что со среды Пеке снял для нас коттедж в Сороа.

— Пеке?

— Да. Так мы зовем шефа, — с улыбкой объяснил Монтес.

Прибытие туристов

В кабинете Старика собрались Агилар, Ферра, Рамос и еще два сотрудника — специалисты по связи.

— Все говорит за то, что противнику удалось установить электронную записывающую аппаратуру в нашем помещении. Ваша задача состоит в том, чтобы обнаружить ее, и не только обнаружить, но и не повредить. Необходимо, чтобы она продолжала действовать: пусть противник верит всему, что услышит с ее помощью. Понятно?

— Понятно.

Все пятеро вышли из кабинета Старика и отправились к Рамосу. Войдя к себе, тот громко сказал:

— Давайте—ка приберемся немного. Сегодня день генеральной уборки помещений.

Эксперты вынули из чемодана разные приборы и аппараты и начали последовательно соединять их между собой. Вскоре все было опутано проводами. Один из экспертов сделал знак, и экран осциллографа засветился. На нем появилась прямая линия. Эксперты надели наушники, и один из них стал насвистывать песню. Прямая линия на осциллографе превратилась в ломаную. Сотрудник внимательно следил за показаниями экрана. Другой эксперт начал медленно вращать ручку своего аппарата, стоявшего на столе.

Продолжая насвистывать, первый сотрудник взял детектор и стал ходить по кабинету. Подойдя к столу, он резко схватился за ухо, на лице его появилась гримаса боли. На осциллографе в это время волнистая линия заполнила весь экран. Стало ясно, что искомое находилось в столе. Эксперты отключили аппаратуру и знаками дали понять это офицерам. Те со всей тщательностью с помощью лупы сантиметр за сантиметром обследовали стол. На нем находились пепельница, фотографии детей Рамоса, пресс для бумаги, телефон и селектор. Один из экспертов сделал знак Рамосу, чтобы тот вышел, и одновременно громко сказал своему товарищу:

— Отдохни, а я принесу немного воды. — В коридоре сотрудник спросил Рамоса: — Вы не помните, капитан, до какой части стола дотрагивался допрашиваемый?

— Помню. Он дотронулся лишь до его внешней части, когда клал окурок в пепельницу;

— Вы уверены?

— Да.

Несколько минут спустя оба вернулись в кабинет.

— Принес воды? — с улыбкой спросил сотрудник.

— Да, — ответил вошедший.

На столе оставалась лишь пепельница. Сотрудник очень осторожно перемешал пепел зубочисткой. Окурки он изъял пинцетом. Пепел вытряхнул на лист бумаги и тщательно осмотрел. Подняв голову, сотрудник показал жестом, что, кроме пепла, там ничего нет. С лупой в руке он принялся исследовать пепельницу. Осторожно поднял ее вверх, осмотрел дно — никакого результата.

Рамос взял указку, провел над столом линию, показывая на ту часть, до которой дотрагивался Роберто. Эксперт его понял и, встав на колени, с помощью лупы осмотрел указанный участок. И вдруг взгляд его задержался. Лупа оставалась неподвижной несколько секунд. Что—то виднелось на поверхности. Это «что—то», размером около двух миллиметров, имело странную форму и было светло—серого цвета. Сотрудник встал и написал на листе бумаги: «Кажется, это здесь». Немедленно началась проверка того, что пока было лишь предположением. Вновь подключили аппаратуру, и она показала, что микропередатчик найден.

— Ну что ж, на сегодня хватит. Вроде все чисто. Можно уходить, — громко сказал один из экспертов, не забыв крикнуть при этом своему товарищу, чтобы тот вынес ведерко с водой.

Ферра, Агилар и Рамос уже десять минут сидели у круглого стола и молчали. Все трое думали об одном: враг нанес удар, и довольно сильный. Через пять минут каждый из них должен доложить Старику все, что мог услышать враг за то время, пока действовал микропередатчик.

Рамос взглянул на часы и встал:

— Пошли.

Доклад офицеров начальнику продолжался три часа.

— Случай интересный и сложный. Им удалось узнать немало. Нужно немедленно предупредить Х–23 и дать указание осуществить вариант Х–2. Теперь хотелось бы услышать ваше мнение, — сказал Старик.

Агилар встал, открыл папку, лежавшую у него на коленях, вытащил блокнот и начал:

— Что касается туристов, у нас уже имеются фамилии и данные о них. Через «Кубатур» мы получили полную программу пребывания на каждый из шести дней.

— Сколько их?

— Шестнадцать. Семь мужчин и девять женщин. Основываясь на сообщении Х–23, полагаю, что надо сконцентрировать внимание на мужчинах. Среди туристов нет никого по имени Майк Спенсер.

— Это понятно, — буркнул Старик.

— Все туристы будут размещены в одном крыле отеля, чтобы максимально ограничить их контакты с остальными проживающими там. Во всех связанных с ними службах мы разместили наших людей. В конце коридора установлены скрытые телекамеры. Это позволит нам знать все, что будет там происходить. — Агилар протер стекла очков и продолжал: — Что касается семи туристов—мужчин, то мы договорились с оперативниками, что они ни на секунду не выпустят их из поля зрения. В аэропорту туристы будут сфотографированы. Среди администраторов отеля — наши сотрудники. С «Кубатуром» и эмиграционной службой мы договорились, что они объединят вновь прибывающую группу, когда та поедет на экскурсии, с другой, которая уже находится здесь. В этой группе тоже есть наши товарищи. Видите, понадобилось много сотрудников, но их число сразу сократится, как только мы выявим Умного. Тогда станет легче.

— Насколько я понял из вашего доклада, — заметил Старик, — у нас нет никаких доказательств, что Умный — это мужчина, а предлагаемый план полностью исключает возможность того, что агент — женщина.

В кабинете воцарилось молчание. И хотя окна были, закрыты, стал слышнее шум проезжавших по соседним улицам машин.

— Нет также никакой гарантии, — продолжал Старик, — что Умный прибудет один. Его ведь может кто—нибудь сопровождать. Вполне логично предположить, что это будет женщина, под видом жены или дочери. В таком случае женщина может быть еще одним агентом или просто использоваться в качестве связной или прикрытия.

— Все, что вы говорите, весьма убедительно, — ответил Агилар, — но только в одном из донесений Х–23 говорится: «К вам направляется агент Умный», а не «К вам направляются агенты Умные». В другом донесении говорится: «Умный прибудет в понедельник». Тоже в единственном числе.

— Однако, Агилар, это не исключает, что агент окажется женщиной или что он прибудет не один. — Старик встал и в приказном тоне добавил: — Принимаемые меры должны предусматривать все возможные варианты, хотя это и потребует дополнительного числа сотрудников и осложнит работу. Понятно?

— Понятно, — ответили офицеры. Старик опять сел в кресло и продолжал:

— О Роберто я думаю вот что. Нам известно его задание или одно из его заданий. Из пяти агентов, участвующих в операции, у нас имеется информация о четверых. Не хватает данных об одном, который, по—моему, является мозговым центром операции. Роберто, конечно, связывался с этим главным агентом. Он — их мозг. До него—то нам и надо добраться. Часы Роберто мы несколько «усовершенствовали», так что, пока они идут, мы будем знать, где он находится. Вот я и думаю: Роберто нужно устроить побег, чтобы он вывел нас на пятого. И о туристах. Мы не должны забывать, что проанализировали один из возможных вариантов. Есть и другой — нелегальная переброска. Сегодня воскресенье. Пограничники начеку. Что у нас есть об… — Старик порылся в бумагах на столе: — Об Альберто Родригесе Монтеагудо, то есть об Ф–1, что—нибудь есть?

Ферра открыл папку:

— О нем нам известно, что он живет в доме радиста Пабло Касаля Фернандеса. Они работают в паре. Когда Ф–1 шел к дому Пабло, два наших товарища сумели его сфотографировать. — Офицер передал обе фотографии Старику и продолжил: — Черты лица Ф–1 не изменил, только волосы покрасил в каштановый цвет. Это мы установили по досье, которое заведено у нас на него. Отпечатки пальцев, снятые с дверной ручки дома и обработанные в отделе дактилоскопии, совпадают с данными, имеющимися в досье. В военной гостинице, неподалеку от дома, где живет Ф–1, нами оборудован наблюдательный пункт. У Пабло есть автомобиль «додж» 1957 года выпуска, зеленого цвета. Вчера он выезжал с Ф–1 к автовокзалу у зоопарка. Там Ф–1 сумел оторваться от следившего за ним сотрудника, и мы не знаем, куда он направился потом.

— Номер машины известен? — спросил Старик.

— Да.

Старик с нажимом произнес:

— Ф–1 нельзя дать ускользнуть. Это, конечно, относится ко всем агентам, но Ф–1 еще и убийца.

— Мы пока не хотим арестовывать ни Ф–1, ни Пабло, — продолжал Ферра, — поскольку любой из них может привести нас к пятому, которого мы назвали Мозгом. Ясно и то, что один из них или оба должны установить контакт с Умным, прибывающим в понедельник.

— Обращаю ваше внимание на одну деталь, — сказал Старик. — Вы помните маршрут Роберто? По его словам, этот маршрут был разработан заранее. Так вот заметьте, два агента, участвующие в этой операции, шествуют снова по тому же маршруту, что и Роберто.

— 26–я улица и паромная переправа! — воскликнул Агилар.

— Да, — продолжал Старик. — Во время допроса Роберто сказал, что он ни с кем не устанавливал контакта. Однако это вовсе не значит, что «кто—то» не знал о его прибытии. Поскольку маршрут был определен заранее, это наводит на мысль, что, когда Роберто прибыл на автовокзал, Мозг находился в этом районе. Теперь мы стали свидетелями очень интересного факта: Ф–1 и Пабло оказываются на том же вокзале. Ф–1 пошел туда после того, как Роберто установил микропередатчик в кабинете у Рамоса. Пошел он туда в силу крайней необходимости, поскольку Мозгу стало известно, что мы знаем о Ф–1. Все вышесказанное позволяет сделать вывод, что Мозг обитает в этом районе: ему надо было предупредить Ф–1, а сделать этого на людях он не мог. Кроме того, очень вероятно, что им получены новые инструкции в связи с прибытием Умного.

Воцарилось молчание. Все думали об одном и том же. Нарушил тишину Старик, спросивший у Ферра:

— Никаких новых перехватов не было?

— Нет.

— А не могло случиться так, что передача была, а мы ее упустили?

— Мало вероятно.

— У Пабло есть телефон?

— Да.

— Он не звонил за границу?

— Нет. И ему не звонили.

— Завтра, — продолжал Старик, — с прибытием Умного операция еще больше осложнится. Ни Мозг, ни Пабло, ни Ф–1 не могли передать полученную с помощью микропередатчика информацию. Значит, они попытаются передать ее Умному, тот же в свою очередь, возможно, везет новые инструкции. — Он посмотрел на часы и добавил: — В этом деле нельзя исключать использование «почтовых ящиков». Нам надо думать не только об этой пятерке. Никто сегодня домой не пойдет. Устраивайтесь спать здесь. Завтра в семь утра нам надо быть в аэропорту, так как Мозг, скорее всего, поедет встречать Умного.

Рамос медленно шел по коридору. Ему понадобилось всего пять минут, чтобы добраться до комнаты, где спали четыре офицера. Он все время думал о Х–23 и Р–15: ни от одного из них вестей не было.

В шесть утра офицеры позавтракали и приготовились ехать в аэропорт. Они получили четкие указания: одеться в штатское и ничем не выделяться среди пассажиров аэрофлота, а самое главное, не показывать, что они знакомы друг с другом.

В шесть пятнадцать на красном «фиате» выехал Старик. Пять минут спустя на желтой «тоёте» отправился Ферра. Агилар, увидев из сквера, как удаляются машины, завел мотоцикл.

Рамос выезжал последним. Он все ждал, не поступит ли сообщение от Х–23 или Р–15. Стрелки часов показывали уже шесть тридцать утра, когда от стоянки отъехал «фиат» пепельно—серого цвета.

* * *

Четыре часа продолжался разговор Ф–1 с Пабло. Утром в понедельник, как только диктор национального радио объявил: «Шесть часов двадцать минут», Пабло завел свою машину и отправился в международный аэропорт имени Хосе Марти.

Ф–1 ехал на одном из передних сидений автобуса 60–го маршрута, наблюдая за просыпающимся городом. Его часы показывали шесть пятьдесят. Автобус остановился у светофора. Ф–1 заметил машину, притормозившую рядом. «Ишь как удобно этому, в «тоёте»! А какой красивый желтый цвет!» — подумал он. Загорелся зеленый свет, и «тоёта» устремилась вперед, обгоняя автобус.

* * *

В доме неподалеку от зоопарка только что кончил одеваться Д–45. Он тщательно причесался перед зеркалом, осмотрел свои белые, очень чистые ботинки, хорошо отутюженные брюки и накрахмаленный белый халат. На кармане халата можно было прочитать: «Д—р Хиральдо Гомес». Он надел часы и перешел в гостиную. Там он взял очки, лежавшие на столике, и отправился в аэропорт имени Хосе Марти.

* * *

Несмотря на ранний час, в аэропорту скопилось много народу. Одни встречали родственников или друзей, другие их провожали, а несколько сотрудников управления госбезопасности ждали прилета Умного. В диспетчерской башне сотрудники установили кинокамеру на треноге и прилаживали телеобъективы к фотоаппаратам. Служащим «Кубана де Авиасьон» они отрекомендовались работниками Кубинского института радио и телевидения (КИРТ), снимающими документальный фильм.

Во всех салонах аэропорта в нужных точках расположились сотрудники госбезопасности. У каждого из них имелись фотографии Ф–1 и Пабло. В их задачу входило проследить за ними, и все.

Автобус «Кубатура», приехавший за туристами, остановился в указанном месте. Автофургон Кубинского института радио и телевидения остановился так, чтобы его задняя часть находилась напротив дорожки, по которой пройдут туристы к автобусу.

Чтобы не привлекать внимания, ни у кого из сотрудников госбезопасности не было с собой радиотелефона, однако они договорились о сигнализации знаками, что позволяло им в любой момент знать о местонахождении агентов ЦРУ.

* * *

— Контроль вызывает СК.

Рамос на долю секунды отвел глаза от шоссе:

— СК слушает.

— Объект номер один едет на юг со скоростью шестьдесят миль в час. Объект номер два — в том же направлении, но своими средствами. Прием.

— Ясно. Каков максимум на спидометре у первого? Прием.

— Двести пятьдесят. Прием.

— Хорошо. Сообщите Двадцать шестому, Тридцать первому и Шестнадцатому. Прием.

— Слушаюсь.

Загорелся красный свет светофора, и Рамос мягко затормозил. «Итак, Ф–1 едет в автобусе 60–го маршрута, номер машины — двести пятьдесят. Пабло отправился на своей машине», — размышлял Рамос.

Зажегся зеленый свет. Машина тронулась. Позади осталась Высшая политехническая школа имени Хосе Антонио Эчеверрия, мелькнула больница Масорра, показался железнодорожный переезд. Машина быстро повернула с проспекта Ранчо Бойерос на улицу Ван Трои. У железнодорожного переезда она немного задержалась.

В будке стрелочника находились два сотрудника госбезопасности. Они записывали номера машин, въезжавших на территорию аэропорта или покидавших ее.

* * *

Д–45 поставил свою машину возле фургона КИРТ. Он заглушил мотор и в течение нескольких минут оставался в машине. Затем, взяв с заднего сиденья черный чемоданчик, вышел и медленным шагом направился в здание аэропорта.

* * *

Как только Ф–1 покинул дом Пабло, сотрудники госбезопасности сразу начали преследование. Они теперь знали, что это хорошо подготовленный агент, ведь однажды он уже сумел оторваться от наблюдения. В связи с этим в группу наблюдателей выделили шесть человек, которые должны были не спускать с агента глаз до самого аэропорта. Автобус в этот час обычно был битком набит пассажирами, и это упрощало дело. До сих пор все шло нормально, но было совсем нелегко все время держать Ф–1 в поле зрения.

Выйдя из дома, агент сел в такси на 41–й улице. Сотрудник госбезопасности, шедший за ним следом, едва успел дать знак двум товарищам, сидевшим в «фольксвагене», который стоял возле фруктовой лавки.

«Фольксваген» поехал на расстоянии ста метров за такси по 41–й улице в сторону кинотеатра «Ареналь». Неподалеку от моста через реку Альмендарес такси свернуло в сторону, а «фольксваген» проследовал дальше. Выскочив на мосту, сотрудники госбезопасности увидели остановившееся на 42–й улице такси, но пассажира в нем не оказалось. Один из сотрудников быстро подбежал к машине:

— Куда девался ваш пассажир?

— Вышел за квартал отсюда.

Сотрудник посмотрел в сторону, указанную таксистом, и увидел Ф–1, медленно подходившего к остановке автобуса. Такси поехало дальше, а сотрудник остался на стоянке.

Водитель «фольксвагена» заглушил мотор и, выйдя из кабины, сделал вид, будто исправляет что—то под капотом. Ф–1 заметил человека, который подбежал к такси, а теперь остался на стоянке и закуривал сигарету. «Этот тип либо хочет ехать с удобствами, либо спрашивает обо мне», — подумал агент и, подойдя к остановке, стал незаметно разглядывать заинтересовавшего его человека, а тот нетерпеливо посматривал на часы.

Показался автобус 69–го маршрута. Ф–1 сделал несколько шагов в его направлении, но в автобус не сел. Человек, за которым он наблюдал, с места не тронулся. Через пять минут появилось свободное такси. Человек, так беспокоивший Монтеса, сделал жест рукой, и такси остановилось. Человек сел в такси. Когда оно стало удаляться, на лице агента появилась довольная улыбка. Подошел автобус 179–го маршрута, и Ф–1 сел в него. В это время водитель «фольксвагена» ликвидировал «поломку» и стрелой помчался следом за автобусом.

Сотрудник, севший в такси, вышел на перекрестке 23–й и 26–й улиц и присел на скамейке у автобусной остановки. Он видел, что автобус 179–го маршрута повернул с 23–й улицы на 26–ю и что за автобусом мчался «фольксваген». Водитель «фольксвагена» выбросил за окно клочок бумаги. Подобрав его, сотрудник прочитал: «Он на 179–м, номер 2649. Сообщи на диспетчерский пункт». Сотрудник быстро направился к магазину «Эль—Данубио», но заметил, что «фольксваген» обогнал автобус, и, не теряя времени, побежал к телефону у небольшого бара «Ла—Куэвита».

А в нескольких километрах отсюда двое сотрудников госбезопасности бросились к мотоциклу и помчались в направлении «Светящегося фонтана».

Ф–1 из автобуса следил за «фольксвагеном». Присмотревшись внимательнее, он пришел к выводу, что это именно та машина, у которой случилась поломка на мосту. Правда, в машине находился только водитель. «Сейчас я выйду и поеду в обратном направлении. Так я оторвусь от него, если это «хвост», — решил он и уже привстал с сиденья, но в этот момент «фольксваген» обогнал автобус.

«Может, я ошибся?» — засомневался агент. Он вышел на остановке «Хирургическая больница» и посмотрел вслед удалявшемуся «фольксвагену». В это время возле кафе «Эль—Родео» затормозил мотоцикл с двумя сотрудниками госбезопасности. Они поставили машину и направились в разные стороны: один — к остановке напротив спортивного городка, другой — к остановке на противоположной стороне улицы, Ф–1 находился в данный момент как раз посередине.

Он пересек 26–ю улицу и успел сесть в автобус 60–го маршрута, который уже трогался. Человек, вошедший перед ним, был одним из тех, кто приехал на мотоцикле. Другой, убедившись, что все идет нормально, не спеша вернулся к мотоциклу. Взглянув на часы, он выехал на проспект Ранчо Бойерос. Первые пять минут он не видел автобуса, но на перекрестке с Кападевилья догнал и обошел автобус, в котором ехал Ф–1. Сотрудник, сидевший в автобусе, заметил мотоцикл и занял место возле задней двери, продолжая наблюдать за агентом.

Мотоцикл шел со скоростью восемьдесят миль в час. Вот и поворот на сахарный завод имени Мануэля Мартинеса Прието. Сотрудник посмотрел назад — времени было достаточно. Он оставил мотоцикл на стоянке у кафетерия напротив парка «Рио—Кристалл» и поспешил на автобусную остановку.

Минуты через три показался автобус. Сотрудники госбезопасности обменялись взглядами, что означало «получай его». Сотрудник, ехавший до этого в автобусе, вышел и отправился в сторону кафетерия. Когда же автобус скрылся из виду, он ловко скинул с себя рубашку и остался в белом пуловере. Достав из кармана отвертку, он быстро поменял номер мотоцикла, надел темные очки, завел мотор и помчался к аэропорту.

На остановке у аэропорта из автобуса вышли шесть человек. Одним из них был Ф–1. Он быстрым шагом направился внутрь здания. Мотоцикл, прибывший одновременно с автобусом, не привлек его внимания.

Рамос внимательно рассматривал сувениры, разложенные на прилавке. Со стороны можно было подумать, что маленькая фигурка, которую он вертел в руках, занимала все его внимание. Однако в поле зрения капитана находилось все, что происходило вокруг.

Он видел, как Старик протер очки, а потом уселся в одно из кресел зала ожидания рядом с лавкой сувениров. Поставив фигурку на прилавок, Рамос повернулся и заметил, как Ферра весело болтает с какой—то девицей. Заплатив за фигурку два песо, Рамос пошел вдоль центрального зала аэропорта. Он знал, что здесь собралось немало сотрудников госбезопасности, которые ничем не выдавали своего присутствия.

Он сел у остекленной стены и принялся смотреть на обширное поле аэродрома, где через несколько минут должен был приземлиться самолет с Умным.

— Внимание… «Кубана де Авиасьон» сообщает о прибытии рейса из Монреаля, Канада, — донеслось из репродуктора.

* * *

Прослушав объявление, Д–45 не торопясь сложил газету и спрятал ее в черный чемоданчик, покоившийся у него на коленях. Он кинул взгляд на Пабло, нервно посматривавшего на поле аэродрома, и прошел мимо него к дивану.

Послышался рокот, а затем и свист турбин приближавшегося самолета. Все, кто были в здании аэропорта, повернули головы в сторону летного поля.

* * *

Сотрудники госбезопасности, находившиеся на диспетчерской вышке, первыми увидели шедший на посадку самолет. Вот шасси коснулось бетонной дорожки, и самолет стал подруливать к зданию аэропорта. Быстро подкатили трап. В открытой двери самолета появилась стюардесса.

Туристы стали спускаться один за другим. Все они попали в объектив фотоаппарата сотрудника госбезопасности, находившегося на диспетчерской вышке. Сотрудник с киноаппаратом снимал все происходившее между трапом и входом в здание.

* * *

Майк Спенсер, по паспорту Майкл Бартон, выйдя из самолета, задержался на какое—то мгновение, делая вид, что залюбовался открывшейся перед ним панорамой. «Как—то все сложится теперь?» — пронеслось у него в мозгу. На нем был темно—синий костюм, белая рубашка с галстуком в голубую полоску, лакированные черные ботинки. На глазах — темные очки. Майк медленно сошел по трапу. Перед тем как войти в здание аэропорта, он сменил темные очки на позолоченные со светлыми стеклами.

Пройдя паспортный контроль, туристы вышли в коридор, который вел к месту стоянки автобусов.

* * *

Д–45 медленно направился в сторону этого коридора. Ф–1 обогнал Д–45, даже не взглянув на него. В конце коридора он остановился возле колонны, будто бы с любопытством рассматривая прибывших. Это насторожило сотрудников госбезопасности, наблюдавших за ним.

Пабло проверил, на месте ли шариковая ручка, которую ему дал Ф–1, и приблизился к двери, ведущей в коридор. Тут столпилась небольшая группа людей (среди них были и сотрудники госбезопасности), ожидавших, когда пройдут туристы.

Ф–1 сунул руку в карман брюк, достал сигарету и коробку спичек, но кто—то (это был Ферра) предупредительно щелкнул зажигалкой. Ничего не подозревавший Ф–1 прикурил от зажигалки и благодарно кивнул.

В конце коридора появился Майк Спенсер. Для большинства собравшихся это был просто человек в толпе. Лишь Д–45 знал, что он — «тот самый».

Майк прошел половину коридора, задержался для того, чтобы купить шляпу из пальмовой соломки, а потом продолжил свой путь. Вот его тень упала на группу людей возле двери. И вдруг Майк остановился, схватился за горло и стал оседать. Первыми, кто оказался рядом с распростертым на полу телом туриста, были Ф–1 и Ферра.

Кто—то закричал:

— Врача! Быстро врача!

Услышав призыв о медицинской помощи, Д–45 ускорил шаг:

— Позвольте! Позвольте!

Он быстро протискивался среди столпившихся. Люди, склонившиеся над упавшим, увидев белый халат, расступились.

Не прошло и минуты, как Майк упал в обморок, а Д–45 уже опустился возле него на колени и щупал пульс.

Ловкими, уверенными движениями, как и подобает настоящему врачу, он ослабил узел галстука пациента, снял с него очки и положил их около своего чемоданчика. Затем быстро поднес ему к носу ватку, смоченную пахучей жидкостью.

Турист приходил в себя. Д–45 снял свои очки, положил их на пол и помог ему подняться.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он пациента.

Тот, прежде чем ответить, поднял руки к вискам и повертел головой из стороны в сторону. Опустив руки, он окинул всех взглядом и направился к автобусу. Два туриста поддерживали его.

Д–45 нагнулся и, подобрав две пары одинаковых очков, лежавших на полу, бросился догонять туристов. Прежде чем дверь автобуса захлопнулась, он успел отдать очки пострадавшему, а потом вернулся в зал и сел в кресло. Через пять минут он вынул из кармана халата очки и стал читать газету.

После того как упавший в обморок турист поднялся, толпа постепенно рассеялась. Пабло вернулся на свое место в зале. Находясь в толпе, он держал наготове шариковую ручку, но теперь надобность в ней отпала. Справа от него развалился на диване Монтес.

Пабло с нетерпением ждал сигнала, чтобы убраться восвояси. Ему было приказано воспользоваться ручкой только в случае крайней необходимости. Более того, ему сказали: «Пустишь ее в ход, если придется спасать шефа». Но кто шеф? Тот, кто упал в обморок? Или врач? Или тот, кто дал прикурить Монтесу? Кто?

* * *

Старик, покинув удобное кресло в зале ожидания, медленно прошел по коридору к выходу из здания аэропорта, посмотрел, как туристы садились в современный прогулочный автобус «Пегасо», а потом вернулся в аэропорт.

Д–45, Монтес и Пабло каждый своим путем покинули аэропорт сразу же, как только уехали туристы. Сотрудники госбезопасности последовали за Монтесом и Пабло. Только Д–45 остался без их присмотра.

Прошел час, а Старик, Рамос, Агилар и Ферра все еще оставались в аэропорту. Каждого из них мучили одни и те же вопросы: состоялся ли контакт? участвовал ли во встрече Мозг?

Они перебирали в памяти все детали встречи, но не находили никакой зацепки, хотя шестое чувство подсказывало им: «Что—то все—таки произошло. Но что и с кем?»

Старик, сидевший в зале ожидания, закурил сигару. Это было сигналом. Рамос встал и медленно направился по центральному коридору аэропорта. Он прошел мимо зала, где, как он знал, находился Ферра, и, достав платок из заднего кармана брюк, принялся протирать стекла очков. Ферра, увидев его, слегка повернул голову и посмотрел на часы. Он знал, что через десять минут должен покинуть аэропорт. Платок у Рамоса был белым, что означало: «Едем домой».

Через десять минут Ферра повторил маневр Рамоса. На этот раз сигнал получил Агилар, в этот момент болтавший с молодой мамашей, которая кормила лежавшего у него на коленях ребенка. Вскоре Агилар попрощался с ней и покинул аэропорт.

Старик продолжал сидеть в заде ожидания, дымя сигарой. «Хорошая сигара», — отметил он, потом потянулся, встал и пошел к выходу на летное поле. В глаза резко ударили яркие лучи солнца. Он надел темные очки и только теперь мог смотреть не щурясь. Старик несколько минут любовался красивыми контурами самолета, на котором прилетел Умный, а затем вернулся в зал ожидания, снял очки, положил их в карман рубашки и не торопясь направился к машине.

Какая—то неясная мысль все время вертелась у него в голове. Он понимал: что—то произошло, но что именно — это оставалось загадкой.

В машине было не так жарко: она все время стояла в тени. Старик пересек железнодорожную линию, разрезавшую шоссе. Солнце вновь ударило в глаза. Машинально он надел темные очки и посильнее нажал на педаль акселератора. Когда он входил в кабинет, его внезапно осенила догадка. Это была всего лишь маленькая деталь, но…

Турист путешествует

Автобус подвез туристов к отелю. Майк Спенсер, «полностью пришедший в себя», уверенным шагом направился в вестибюль. Несколько минут он провел у окошечка администратора и получил ключ от номера на те шесть дней, которые ему предстояло провести на Кубе. Он посмотрел на небольшую карточку, которую ему при этом вручили, и увидел цифру 1325. «Тринадцать — несчастливое число», — невольно подумал он.

Переводчица на прекрасном английском языке пригласила всех пройти к лифтам.

Как только туристы покинули автобус, работа первой оперативной группы закончилась. Теперь в дело включалась вторая. Члены этой группы, находясь в разных местах вестибюля, наблюдали за туристами, которые расходились по отведенным им номерам.

Войдя в номер, Майк сразу же начал искать какой—нибудь сосуд из пластика. Заглянул в ванную, но не обнаружил там ничего подходящего. Скользнув взглядом по пластмассовой занавеске, он подумал: «Если отрезать от нее кусок и сложить вдвое, может пригодиться…»

Майк поискал в чемодане ножницы, но ему стало так жарко, что он прекратил поиски и вышел на балкон. Ветерок освежил его. Он сел в шезлонг и в течение нескольких минут качался в нем. Потом вернулся в комнату, быстро разделся и вошел в ванную. Встав перед занавеской, закрывавшей большую ванну, он долго рассматривал ее. Открыл один кран — полилась вода холодная, открыл другой — полилась теплая, приятная. Весело насвистывая, Майк забрался в ванну.

Пока он вытирался, его взгляд перебегал с раковины умывальника на биде. «Посмотрим, может, что и получится», — размышлял он. Не задерживаясь ни на секунду, он направился к столику у кровати и взял свои часы. Вернувшись в ванную, он закрыл сливное отверстие пробкой и открыл оба крана, а закрыв краны, некоторое время наблюдал за тем, как вода потихоньку выливалась в маленькую прорезь, сделанную для того, чтобы не допускать утечки.

Вода дошла до уровня прорези и остановилась. Майк внимательно посмотрел на часы и чертыхнулся. Потом оделся и направился к лифту.

Он обошел вестибюль, каждый раз задерживаясь возле прекрасных стенных росписей и картин. Он был третьим туристом, спустившимся раньше обеденного часа. Сотрудники госбезопасности, находившиеся в вестибюле, внимательно наблюдали за ними, делая вид, что просто убивают здесь время.

Майк без всякой видимой цели обследовал закоулки вестибюля. Когда он отошел от картины, которую рассматривал несколько минут, и хотел направиться к сувенирному киоску в конце коридора, его перехватила молодая красивая блондинка с голубыми глазами и пригласила на обед. Это была гид группы.

Плотно пообедав, Майк закурил сигарету и еще минут десять посидел за столом. Его мысли возвращались в аэропорт.

Туда должны были приехать Д–45 и Ф–1. Только Д–45 знал Майка в лицо, Майку же представили данные на всех участников группы, занятых в операции. Поэтому когда он вышел в коридор аэропорта, то сразу узнал человека, стоявшего с сигаретой в зубах у колонны. Это был Ф–1. И хотя Майк не видел Д–45, он был уверен, что тот где—то близко. Он немедленно приступил к выполнению заранее разработанного плана. Все прошло хорошо, и Д–45 передал ему информацию, но Майку негде было проявить пленку. Эксперимент, проведенный в ванной, показал, что, как бы ни затыкал он раковину, вода потихоньку уходит.

Майк загасил окурок в пепельнице и встал из—за стола. По пути он обратил внимание на людей, собравшихся в столовой.

За столиком в центре зала супружеская пара доедала десерт. В одном углу зала красавица блондинка, работавшая гидом, оживленно беседовала с метрдотелем, в другом — разместились трое мужчин, две женщины и четверо детей. Они только начинали обедать.

Майк достал из кармана рубашки программу пребывания и стал читать. Часы показывали двенадцать двадцать. Через сорок минут автобус должен был везти туристов в животноводческое хозяйство «Валье—де—Пикадура». «Посмотрим, действительно ли братья Кастро похожи друг на друга», — подумал Майк. Он спустился в вестибюль и сел в одно из кресел. Оттуда он видел, что киоск с сувенирами закрыт.

В двенадцать сорок пять туристы стали заполнять автобус. Майк был пятым по счету. Он сел в кресло у окна, сразу же за шофером. Ему хотелось быть рядом с гидом.

Он нажал кнопку в ручке кресла, и спинка откинулась назад. Устроившись в наклонном положении, он открыл футляр фотоаппарата, приготовил его к съемке и закрыл футляр.

Несколько фраз, произнесенных по—русски, заставили Майка посмотреть на вновь прибывших. Его взгляд ощупывал каждого входившего. Не только по языку, но и по чертам лица, одежде, манерам он узнавал советских туристов. Его обдало жаром. В памяти всплыли бесчисленные провалы операций против Советского Союза. Не раз советская разведка и контрразведка расстраивали самые хитроумные планы, разработанные в кабинетах Пентагона и ЦРУ. Майк знал, что Советский Союз оказывает помощь Кубе во всех сферах, и в этом крылась главная причина того, что многие антикубинские акции США не давали результата. Будучи ярым сторонником диверсионных действий против Советского Союза, он испытывал слепую ненависть ко всему, что так или иначе было связано с соотечественниками Ленина. Вот почему сам факт появления советских туристов в автобусе так взволновал Майка.

Автобус тронулся, и через четверть часа его колеса зашуршали вдоль парапета набережной. Фотоаппарат, который Майк тщательно уложил на соседнее кресло, заработал. На малогабаритной пленке стали запечатлеваться участки Гаванского порта.

Температура в автобусе была приятной. По расчетам Майка, не выше 21–22 градусов. Когда автобус задержался на несколько секунд на перекрестке, Майк посмотрел на регулировщика. У того лоб блестел от пота, воротник рубашки потемнел, а под рубашкой четко выделялась мокрая майка. Наружная температура, видимо, была выше 30 градусов. Автобус снова тронулся, и Майк откинулся в кресле. Мысленно он славил изобретение кондиционера. Потом задумался и задремал, а очнулся, когда автобус уже въезжал в хозяйство «Валье—де—Пикадура».

Майк одним из первых вышел из автобуса. Директора хозяйства Рамона Кастро он узнал сразу же — сходство с Фиделем было поразительным. Рамон был в форме ополченца, в руке его дымилась сигара. Майк внимательно посмотрел на директора. «Ну что же, по возвращении я предложу провести операцию «Пикадура», — решил он и, отделившись от группы, принялся фотографировать прекрасные пейзажи. Мало—помалу объектив его менял направление, и на последних четырнадцати кадрах он запечатлел самого директора.

В плане его поездки на Кубу не предусматривалось в этот день каких—либо действий, однако служба в ЦРУ обязывала Майка использовать любую возможность. Уже не раз там, в Центре, изучали планы операции против человека, похожего на того, который находился сейчас в трех метрах от Майка. С этого момента экскурсия в «Валье—де—Пикадура» приобрела для Майка совсем иной смысл, чем для других участников поездки: он приступил к сбору информации, необходимой для операции «Пикадура».

Два часа длился осмотр хозяйства. Майк начал испытывать легкую головную боль. Усталость от полета, совсем короткий отдых и осмотр хозяйства под лучами тропического солнца давали себя знать. Он решил вернуться в автобус. Микроклимат внутри его произвел на Майка тот же эффект, что на боксера струя холодной воды после утомительного раунда.

Немного придя в себя, он стал разыскивать свою шляпу, но там, где он ее оставил, несмотря на все старания, обнаружить не смог. «Сама она никуда не могла подеваться, ведь у шляп пока еще нет ног», — убеждал он себя. Как разъяренный тигр, Майк вскочил со своего места, ухватился руками за широкую хромированную багажную сетку над изголовьем последнего ряда кресел и попробовал найти шляпу там. Затем осмотрел сиденья — безрезультатно. Тогда он кинул взгляд на багажную сетку с правой стороны автобуса — опять ничего. Наконец, обследуя левую сетку, он увидел свою шляпу, но вместе с нею лежали еще две, точно такие же. Майк был уверен, что ни у кого в автобусе не может быть похожей шляпы. В аэропорту он был единственным, кто проявил интерес к ним. Остальные решили отложить покупку на день отъезда. Откуда же появились еще две?

Майк с раздражением стал примерять шляпы одну за другой. Только третья, как ему показалось, пришлась впору. Он взял ее и быстро вернулся на свое место. Головная боль, которую он надеялся унять, натянув шляпу на голову, усилилась. Майк вынул из кармана автоматическую ручку и на подкладке шляпы вывел буквы «М» и «С». Это было ошибкой, а в его профессии за ошибки, как у саперов, приходится платить дорого.

Когда Майк направился в автобус, сославшись на головную боль, другой турист тоже пожаловался на неважное самочувствие и постепенно отстал. Устроившись на небольшом возвышении, он в сильный бинокль начал любоваться окрестностями. Мимо его взора не прошли и действия Майка в автобусе…

Легкое сотрясение заставило Майка открыть глаза — это отправлялся автобус. Поерзав в кресле, он через несколько минут снова заснул. Однако этого никак не мог себе позволить человек, который с последнего сиденья автобуса наблюдал за ним.

Придя в номер, Майк прежде всего достал из чемодана пузырек, вытряхнул из него две таблетки и, запрокинув голову, разом проглотил их. Затем подошел к столику у кровати и выпил немного воды. Таблетки начали действовать, и головная боль постепенно исчезла. Майк даже закурил и принялся внимательно осматривать комнату. Все, казалось, стояло на прежних местах, но он все—таки решил проверить.

Майк удостоверился, что тоненький волосок, прилепленный к одному из боков чемодана, на месте. «Значит, не копались», — отметил он.

Майк уже более десяти лет работал в ЦРУ, свое дело знал и поэтому никогда не забывал об осторожности. Ему было известно, что кубинские органы госбезопасности работают четко, поэтому любую меру предосторожности он считал нелишней. Перед уходом он на сантиметр не задвинул второй ящичек ночного столика. Такие детали трудно заметить тому, кто приходит с тайным обыском. Не раз уже подобные трюки позволяли Майку обнаруживать действия противника. С помощью маленькой металлической линейки он убедился, что все в порядке, и удовлетворенно улыбнулся.

Майк сел на край кровати и скрестил ноги. В каблуке его левого ботинка был спрятан микрофильм. Стоило посильнее повернуть верхнюю часть каблука, как внутри обнаруживалась маленькая полость. Здесь Майк обычно хранил информацию, подготовленную к передаче. Таким образом, даже когда он выходил из комнаты, микрофильм находился при нем.

Он повернул каблук, удостоверился, что микрофильм на месте, и опять закрыл его. Потом снял ботинки и надел удобные тапочки. Развалившись на кровати, посмотрел на часы и убедился, что до ужина оставался целый час.

Повернувшись на бок, он вытянулся, насколько мог, чтобы достать карточку с программой, и стал читать, что запланировано на следующий день: поездка в Сороа в два часа тридцать минут дня. «До обеда надо решить вопрос с очками», — подумал он.

Телефонный звонок прервал его размышления. Его приглашали в столовую. За ужином мысли Майка были сосредоточены на предстоящей операции. Казалось, все шло как надо.

Тоненький луч солнца, пробившись через щель в занавеске, разбудил туриста из номера 1325. Майк открыл глаза, но тут же зажмурился от яркого света. Повернувшись на бок, он поискал взглядом будильник, стоявший на ночном столике. Было восемь двадцать утра. Поняв, что проспал, он вскочил с кровати и бросился в ванную. А час спустя он уже присматривался ко всем, кто находился в вестибюле. Сидя в удобном кресле, он обратил внимание на небольшую группу людей, любовавшихся картиной в конце коридора. Среди них выделялась русая шевелюра одного из советских туристов, принимавших участие во вчерашней экскурсии. Со своего места Майк хорошо видел его атлетическую фигуру. На нем были белая нейлоновая рубашка, коричневые брюки и того же цвета сандалии. Кремовые носки с изящным рисунком довершали его наряд. Человек, за которым наблюдал Майк, отошел от картины и, расположившись в кресле, углубился в чтение журнала.

Турист из номера 1325 закурил сигарету и, поднявшись, лениво направился к маленькому киоску в конце коридора. Теперь советский турист превратился в наблюдателя. Хотя со стороны казалось, что он погружен в чтение, однако из—под его контроля не ускользала ни одна деталь в поведении туриста из номера 1325.

Майк осмотрел сувениры в киоске, но ни один из них ему не понравился. Когда он уже было решил, что смотреть больше нечего, его взор задержался на одном из предметов, стоявших на полке. Майк жестами объяснил продавщице, что его интересует. Вложив покупку в пакет из синей атласной бумаги, продавщица получила деньги и с обворожительной улыбкой протянула его Майку.

Он улыбнулся ей в ответ и с пакетом под мышкой быстро отошел от киоска. Ждать главного лифта он не стал и свернул в боковой коридор. Через пять минут он уже был в номере. Проведя обычную проверку, вытащил покупку, а пакет бросил в корзину. Потом подошел к чемодану, вынул из него маленький футляр и вытащил отвертку.

* * *

Человек, которого Майк принял за советского туриста, на самом деле был лейтенантом Масагером из оперативного управления госбезопасности. Родился он на Кубе, но внешне был очень похож на европейца. Он несколько лет учился в Советском Союзе и поэтому прекрасно владел русским. Эти его качества, а также ум, смелость и отвага, не раз проявленные в подобных операциях, способствовали тому, что ему поручили под видом туриста выявить вражеского агента по кличке Умный.

Лейтенант Масагер, будучи человеком наблюдательным, заметил, что турист Бартон в отличие от других избегает контактов с остальными членами группы и ведет себя очень уж осмотрительно. Он или скрывал что—то, или боялся чего—то. Однако во время экскурсии в «Валье—де—Пикадура» Бартон заметно оживился. Это началось с момента встречи с директором хозяйства. Масагер увидел в глазах подозреваемого нечто такое, что заставило его забеспокоиться. Хотя у него не было никаких доказательств, лейтенант догадался, что Бартон что—то затевает. И опять его поведение явно отличалось от поведения других туристов. Сам он не задал ни одного вопроса, но с интересом выслушивал ответы гида на вопросы других участников экскурсии.

Наведя справки, Масагер установил, что подозрительный турист из Канады, что он является владельцем двух торговых предприятий в Мадриде.

Масагер слегка повернулся и стал рассматривать красивый кувшин, стоявший на маленьком столике. Однако он не упускал из поля зрения подопечного. От него не ускользнуло и то, что и сам он стал объектом пристального внимания со стороны Бартона.

Масагер направился к большому креслу, стоявшему справа, и, опустившись, буквально утонул в нем. Он протянул руку за журналом, лежавшим на столике, и погрузился в чтение. Это занятие не помешало ему заметить, как турист из номера 1325 направился к киоску, где продавались сувениры.

Со своего места лейтенант не мог видеть, что покупает Бартон. Он сгорал от желания встать и пойти посмотреть, но понимал, что это было бы ошибкой. Масагер терпеливо выждал минут десять, которые показались ему бесконечными. Потом, поднявшись с кресла, подошел к администратору и попросил ключ от своего номера. Этих секунд оказалось достаточно, чтобы заметить, как Бартон удаляется по одному из боковых коридоров с пакетом под мышкой. Так что же он купил?

Лейтенант не торопясь подошел к киоску и стал с любопытством рассматривать лежавшие там товары. В голове у него вертелась лишь одна мысль: «Что же купил Бартон?» Он вспомнил размеры пакета, унесенного туристом, и попытался сравнить с тем, что находилось перед глазами. Только две вещи более или менее соответствовали по своим размерам пакету Бартона. Но какая из них куплена? И вдруг лейтенанту пришла счастливая идея. Сделав вид, что он не говорит по—испански, Масагер обратился к продавщице:

— Сеньорита, я хочу такую же вещь, какую купил мой друг.

Продавщица с удивлением посмотрела на него, однако подошла к одной из полок и вернулась к прилавку с игрушечным пластмассовым самосвалом.

Лейтенант посмотрел на машину и согласно кивнул. Пока прекрасная брюнетка заворачивала покупку, Масагера мучил новый вопрос: «На кой черт ему этот самосвал?»

Из состояния задумчивости его вывел мелодичный голос продавщицы:

— Большое спасибо за покупку.

Лейтенант расплатился и быстро направился к себе в номер. Оттуда он по телефону доложил обо всем начальству.

* * *

Майк подошел к комоду и положил на него игрушечный самосвал. Взяв маленькую отвертку и плоскогубцы, он начал копаться в игрушке. Постепенно кузов самосвала стал поддаваться и наконец совсем отделился. Глядя на красный пластик, из которого был сделан опрокидывающийся кузов, Майк повеселел. Стрелки будильника показывали двенадцать часов сорок пять минут.

Майк торопливо достал из чемодана два листа бумаги, нервными движениями перегнул каждый из них пополам, снял с комода все, что могло помешать, и аккуратно разложил оба листа, проверив расстояние между ними. Оно равнялось десяти сантиметрам.

Майк очень волновался. Он положил на комод очки, полученные от Д–45, и с помощью миниатюрной отвертки стал вывинчивать крохотные винтики, соединявшие заушники с оправой.

Проверив еще раз положение каждого из листов бумаги, Майк поднес к ним очки таким образом, чтобы отверстия от винтиков оказались точно над листами. Через отверстия на листы посыпался очень мелкий порошок: на один лист — желтого цвета, на другой — розового.

Теперь у Майка было все необходимое, чтобы проявить пленку. Взяв красный кузов, он направился в ванную. До краев заполнив его водой, он принес листы бумаги и высыпал туда порошки, размешав содержимое с помощью ручки. Реакция должна была длиться пять минут, и он закурил.

Загасив окурок в пепельнице, Майк засек время и опустил стекла очков в кузов. На лбу у него выступили крупные капли пота. Его взгляд ни на секунду не отрывался от стекол очков. Он понимал, что проявляет пленку не в лучших условиях, однако необходимость знать содержание переданной ему информации подстегивала его.

Майк снова посмотрел на часы, на этот раз с еще большим нетерпением. Прошло три минуты. Он внимательно наблюдал за опущенными в жидкость стеклами… Пока ничего не появлялось. Майка стало охватывать беспокойство. Он шаг за шагом перебирал в уме весь процесс подготовки к проявлению, но ошибки не находил. Однако стекла очков лежали в жидкости уже четверть часа.

Капля пота, скатившаяся по лбу, попала Майку в глаз. Зажмурившись, он сильно замотал головой, а когда медленно открыл глаза, ощутил необычайную радость: на одном из стекол начал появляться маленький четырехугольник.

Постепенно четырехугольники на обоих стеклах стали более четкими. От переполнявшей его радости Майк даже запел модную американскую мелодию, но, спохватившись, замурлыкал более старую, всемирно известную песню.

Он поднес стекла к поверхности жидкости, и, хотя они находились еще под водой, уже можно было различить каждую букву. Прошло еще пять минут.

Волнуясь, Майк передвинул ночной столик к решетке кондиционера и на него положил стекла у выхода воздушной струи. Пока стекла сохли, он уселся в одно из кресел. В течение нескольких минут Майк раздумывал над тем, куда девать жидкость. Только новичок мог вылить ее в раковину.

Вдруг его осенило. Он пулей бросился в ванную, открыл аптечку и вернулся в комнату с небольшой коробкой в руках. Вставил иголку в шприц. Теперь все было готово для воплощения идеи в жизнь.

На столе стояла плетеная корзиночка с пятью апельсинами, принесенными вчера вечером. Набрав жидкость из кузова в шприц, Майк принялся мять все пять апельсинов и затем в один из них с силой воткнул иглу. Медленно нажимая на поршень, он опустошил шприц, потом осмотрел апельсин и осторожно помял его пальцами. Так были начинены все апельсины, пока не кончилась жидкость. Майк с удовлетворением посмотрел на красный пластик — на нем остались лишь следы влаги. С кузовом в руках он вышел на балкон. Бросив взгляд на гаванскую набережную, оставил кузов на балконе под горячими лучами солнца. «Солнце высушит все», — решил он и, отвесив шутливый поклон кузову, отправился читать информацию на стеклах.

Из футляра с инструментами Майк извлек маленькую лупу. Взяв лупу в одну руку, а стекла в другую, он принялся неторопливо разбирать появившиеся на них буквы. Чтение заняло у него тридцать пять минут. И по мере его он все больше убеждался, что операция идет далеко не гладко.

Повторное чтение длилось четверть часа. И радость, переполнявшая Майка еще час назад, улетучилась. Его прищуренные глаза метали искры. Теперь он думал о том, что все обстоит не столь благополучно, как казалось поначалу, я надо принимать срочные меры.

«Вне всякого сомнения, в план операции надо внести изменения… — думал Майк. — В Роберто я не ошибся. Это настоящий агент. Надо подумать, как вытащить его оттуда. Больше всего меня беспокоит положение Ф–1. По словам Д–45, он провалился. Значит, стал помехой, даже больше чем помехой… Он просто опасен. Но тогда почему Д–45 использовал его в аэропорту? Может, не все в порядке с Пабло? Если верно, что кубинские органы госбезопасности имеют все данные о Ф–1, и если предположить, что их сотрудники были в аэропорту, зная о прибытии агента ЦРУ в числе туристов, то почему они не арестовали там Ф–1? Наверняка они водят его на поводке. Судя по всему, им неизвестно о существовании группы или они не знают ее других членов. Тем не менее я видел Пабло в аэропорту, а Ф–1 живет в его доме. Значит, весьма вероятно, что и Пабло раскрыт.

Все трое были там. А были они там потому, что Д–45 должен был вызвать их. Но знает ли Пабло о существовании Д–45? Знаком ли он с ним? Если знаком, то Д–45 в опасности… Если же у кубинцев есть данные о Ф–1 и они знают, что он живет в доме Пабло, а последний установил контакт с Д–45, то очень возможно, что они знают и о Д–45.

Если все это верно, то им не хватает одного — моих примет. И именно поэтому они никого не арестовали. Тогда очень вероятно, что прием, который мне подготовили, имел целью установить мою личность. Они исходили из того, что кто—то из членов подпольной группы должен вступить в контакт со мной. И контакт состоялся!

Все это означает, что меня сейчас держат под наблюдением или, по крайней мере, мою группу туристов… Если Пабло не знаком с Д–45, то все не так уж плохо. Впрочем, если арестуют Ф–1, который знает Д–45, и он расколется, то… Правда, не известно, связывают ли органы госбезопасности задание Роберто с моим прибытием или с деятельностью остальной части подпольной группы… Но ведь они знали о моем приезде. Таким образом, следует считать, что им сообщили об этом из США. А ведь о моем задании было известно только Доктору…»

В преотвратительном настроении Майк встал, вышел на балкон и внимательно осмотрел выставленный на просушку кузов игрушки. А мысль по—прежнему работала в одном направлении: «Все это весьма любопытно… Следует считать поездку в Сороа разведкой боем».

Майк взял пластмассовый кузов и вернулся в комнату. Там он посмотрел на часы. Было два часа две минуты. «Надо торопиться, автобус уходит на экскурсию в Сороа в три часа», — подумал он.

За несколько минут Майк установил кузов на место, и игрушка обрела свой прежний вид. С некоторым презрением он сунул было ее в угол комнаты, но затем передумал, вынес на балкон и стал складывать инструменты. Выдернув волосок из головы, он с силой прилепил его к одному из боков только что закрытого им чемодана. Потом его внимание переключилось на стекла очков, все еще лежавших на ночном столике. Нужно было удалить прямоугольники, хорошо различимые на поверхности. Он закрыл глаза и повторил текст на память. Затем вынул из кармана куртки шариковую ручку, надавил на нее сверху, и на стекла полилась бесцветная жидкость. Обрывком туалетной бумаги он протер стекла и удостоверился, что они теперь ничем не отличаются от обычных. Поставив на место винтики, смонтировал очки и положил их в карман куртки.

Внимательно осмотрев комнату, Майк направился к двери. Было два часа семь минут. Времени на обед уже не оставалось. Он еще раз окинул взглядом комнату. На полу лежал клочок туалетной бумаги, которым он протирал стекла очков, и Майк быстро сжег его, сбросив пепел в унитаз. Снова посмотрел на часы. Было уже два часа десять минут. Торопливо покинув комнату, он направился в кафетерий.

В два часа двадцать семь минут, проглотив бутерброд с сыром и ветчиной, Майк Спенсер спокойно сидел в одном из кресел вестибюля, покуривая сигарету, и наблюдал за беспрестанным движением туристов. Они разговаривали, покупали журналы, фотографировали друг друга. Небольшая группа туристов столпилась вокруг красивой девушки—гида. Хотя Майка отделяло от них около десяти метров, он хорошо видел светлые волосы девушки, восхитительно контрастирующие с загорелым лицом и темными очками, прикрывавшими ее глаза.

Если бы Майк увидел эти голубые глаза, ему наверняка стало бы не по себе: красавица блондинка не спускала их с него. Правда, внешне это не было заметно: она не переставая говорила с туристами. Ни одно движение Майка не оставалось не зафиксированным ею. Майк, конечно, и не предполагал, что блондинка входит в оперативную группу госбезопасности в отеле. А Дульсе работала в паре с Масагером, которому должна была докладывать о любом подозрительном факте, каким бы незначительным он ни казался. Однако проникнуть за темные очки девушки—гида Майк Спенсер не мог.

Часы, висевшие на одной из стен обширного вестибюля, показывали ровно три. Со своего места Майк видел, как блондинка, переходя от одного туриста к другому, приглашала их занять места в автобусе. Ему пришла в голову мысль пококетничать с красивой девушкой. Он положил шляпу на стоявший рядом столик и сделал вид, будто спит.

Это не укрылось от девушки. «Что он теперь замышляет?» — подумала она. Не колеблясь, она направилась прямо к Майку и, встав рядом, пристально посмотрела на притворившегося спящим. Она не верила, что тот спит, ведь всего минуту назад он пристально наблюдал за другими. Не забыла она и его изучающего взгляда, брошенного в ее сторону.

Дульсе взяла шляпу, лежавшую на столике, и мягко, но решительно потрясла Бартона за плечо. Турист почувствовал ее теплую руку на своем плече, но глаза открыл не сразу. Вдохнув легкий аромат духов девушки, он улыбнулся, встал и хотел принести ей свои извинения, но Дульсе опередила его, пригласив в автобус. Протягивая ему шляпу, она заметила две крупные буквы, написанные на подкладке. Майк перехватил ее взгляд, и его лицо вдруг сделалось кирпично—красным. Он вежливо взял шляпу, протянутую девушкой, и пристально посмотрел ей в глаза. Однако она спокойно повторила приглашение занять место в автобусе.

Дульсе проводила туриста взглядом и задумалась: «Как же так, его зовут Майкл Бартон, а на шляпе написано «М» и «С»? Очень интересно…» И чтобы скрыть свое замешательство, она запела «Гуантанамеру».

Лейтенант Масагер, сидевший спиной, тем не менее хорошо видел только что разыгравшуюся сцену. В этом ему помогло одно из огромных стекол в углу вестибюля. Донеслась до него и мелодия, которую напевала Дульсе. Это был условный знак: она что—то заметила. Масагер встал и так рассчитал свой путь, чтобы через несколько секунд столкнуться с девушкой—гидом.

Три метра… два… один… Столкновение — маленькая сумочка падает на пол. Это произошло в двух метрах от автобуса, когда Бартон на глазах у всех поднимался в него. Масагер и девушка наклонились, чтобы поднять сумочку, и Дульсе, воспользовавшись моментом, передала лейтенанту информацию. Со стороны же казалось, будто мужчина приносил ей извинения.

Дульсе вошла в автобус, а лейтенант Масагер направился к администратору, сославшись на то, что забыл отдать ключ от своей комнаты. Возвращаясь к автобусу, он попытался закурить сигарету, но огонь не высекался. Тогда кто—то из стоявших в вестибюле, заметив его затруднения, дал ему прикурить. Масагер поблагодарил и пошел к автобусу. Хотя по нему этого и не было заметно, но внутренне он ликовал, так как успел передать информацию. «Посмотрим, кто окажется сильнее в этой схватке — трое из ЦРУ или трое из госбезопасности…» — думал он, продвигаясь к своему месту.

* * *

Монтес развалился в одном из кресел в гостиной. Пабло убивал время, сидя у телевизора. Уже прошли сутки с момента их возвращения из аэропорта, а они и словом не перемолвились. И вот Монтес сам начал разговор:

— Вся эта публика глупа, приятель.

Пабло, увлеченный передачей, не слышал, что сказал Монтес.

— Эй, ты! — крикнул ему Ф–1.

— А? Что?

— Ты не слышал, что я тебе сказал?

— Нет. Я смотрел передачу. Хорошая программа,

— Эта публика глупа, приятель.

— Ты о ком?

— О тех, кто работает у них в контрразведке. Ты помнишь, когда я оставил тебя в машине возле зоопарка и пошел переговорить с шефом?

— Да, помню. Ты ходил к Пеке.

— И в тот день Пеке сообщил мне новость: им известно, что я пришил ополченца в день приезда, и весьма возможно, у них есть данные на меня. Ты же знаешь, что они завели досье на всех, кто эмигрировал. Так вот, я несколько дней здесь, а со мной ничего не случилось.

— Значит, нас с тобой скоро заберут. Если они ищут тебя, то попадусь и я.

— Да не каркай ты! До ухода нам осталось всего четыре дня, а Пеке на этом деле собаку съел.

— Я очень сомневаюсь в том, о чем ты говоришь. Конечно, я не знаком с Пеке и ничего о нем не знаю…

— Пеке работает здесь уже несколько лет и ни разу не попался. Он руководит этой операцией на Кубе и, кроме того, координирует работу нескольких групп в Гаване.

— Он был в аэропорту?

— Конечно. Ты видел врача?

— Какого врача?

— Того, который возился с туристом.

— А—а–а, теперь припоминаю. Он еще оказал помощь упавшему в обморок туристу.

— Да, приятель, тот самый… Но тот тип вовсе не падал в обморок…

— Как не падал? Я сам видел, как он брякнулся на пол.

— А ты еще и глуп к тому же… Тот, что лежал в обмороке, — это наш человек.

— Наш человек?

— Да, приятель, это одна из шишек в управлении.

— Значит, это было представление?

— Конечно, приятель. Пеке нужно было передать ему что—то важное, и «обморок» был предусмотрен заранее.

— Ты говоришь, Пеке должен был проинформировать его. Но я там был и не слышал, чтобы он хоть слово произнес, пока приводил туриста в чувство.

— Ну и отсталая же ты личность, приятель! Разве для передачи информации обязательно нужно что—то говорить?

— Ну, тут уж я совсем ничего не понимаю.

— Все просто. У Пеке были очки с записанным на стеклах сообщением, такие же, как у того человека.

— Значит, пользуясь обмороком, они поменялись очками?

— Ну, наконец—то… — Монтес глубоко затянулся сигаретой и продолжил: — Именно поэтому, приятель, я и надеюсь, что все это кончится благополучно. Пеке — башковитый мужик. Обрати внимание, ты участвуешь в нашем деле, а практически ничего не знаешь. Мне и самому немногое известно. Только то, что мне нужно. В тот день он намекнул, что наше задание составляет часть очень большого дела…

— А я в тот день в аэропорту чуть было не допустил ошибку. Ты помнишь, как какой—то тип дал тебе прикурить, когда ты вынул сигарету?

— Да… да, сейчас припоминаю.

— А ты мне сказал, что в случае чего я должен пустить в ход шариковую ручку…

— Ты хочешь сказать…

— Вот именно… Я чуть было… Понимаешь, оружие такое у меня в руках впервые было. Я нервничал. Вспомни суматоху после обморока. За минуту до этого я увидел, как один тип, крутившийся возле тебя, сунул руку в карман. Я подумал, что в кармане у него пистолет, и вытащил ручку… Еще чуть—чуть — и я пустил бы ее в ход. Слава богу, вовремя заметил, что он вытащил не пистолет, а зажигалку.

— Ну и дерьмо же ты, приятель! Чуть было не вляпались.

— Я же тебе объяснил.

— Учись владеть собой: у тебя впереди большие дела.

— Какие дела?

— Завтра мы выезжаем в Сороа. Там будет тот самый, кто падал в обморок. У тебя будет довольно простое задание…

— Хорошо, хорошо. Пусть довольно простое, как ты говоришь. Но ты ничего толком не объясняешь. Скажи, что мне предстоит делать?

— Не торопись, не торопись. Дело вот какое. Когда увидишь, что я сел на борт бассейна и болтаю ногами в воде, сделаешь то же самое, но только на противоположной стороне. Понятно?

— Понятно. А что потом?

— Потом? Когда я сброшу полотенце с плеч и нырну в воду, ты сделаешь то же самое. Главное — как можно глубже нырнуть и плыть под водой. Если сможешь, коснись дна. Ясно?

— Конечно. И это все?

— Пока все.

Пабло закурил и снова стал смотреть передачу по телевизору, но она быстро кончилась. Пабло зевнул и направился к постели. Монтес остановил его.

— Послушай, ты читал это? — спросил он, протягивая ему газету.

— «Дело 3050»? Да, читал.

— Ну и как?

— Врач здорово засыпался.

— Именно об этом я и говорю. Каждый должен знать только то, что ему положено, и нечего лезть в бутылку, когда тебе сообщают лишь самое необходимое. Ведь если тебя арестуют и ты расколешься, то засыплются все.

— Послушай, Монтес. Во—первых, я постараюсь не попасться, а во—вторых, если меня и заметут, то я не из тех, кто раскалывается.

Монтес не спеша подошел к Пабло и, протянув ему руку, сказал:

— Ну что ж, спасибо, приятель.

Тот улыбнулся, пристально посмотрел на Монтеса и спросил:

— Ну а если заметут тебя?

— Меня?

— Да, тебя.

— Видишь эту заколку? — Монтес показал Пабло заколку в воротничке рубашки.

— Да. Ну и что?

— В ней капсула с цианистым калием… И уж если это случится, то в ящике стола для тебя лежат инструкции в запечатанном конверте.

Оба засмеялись, погасили свет и отправились спать.

В половине десятого утра, плотно позавтракав, они вышли из дома и направились к машине, стоявшей на противоположной стороне улицы.

Это заметил сотрудник, наблюдавший в бинокль за домом из гостиницы. Его товарищ с помощью телеобъектива снял эту сцену.

— «Орленок», говорит «Буря». Прием, — передал в эфир сотрудник с биноклем.

— «Буря», говорит «Орленок». Слушаю. Прием, — раздался голос в аппарате.

— Объекты один и два вышли из дома. Они сели в «додж», за которым ведется наблюдение.

Автомобиль медленно отъехал от обочины и уже через несколько минут мчался по 41–й улице. Затем пересек 58–ю улицу. В этот момент из—за фруктовой лавки на 41–ю улицу выехал синий «фольксваген». В машине послышался голос сотрудника госбезопасности:

— «Орленок», говорит «Искра». Прием.

— «Искра», говорит «Орленок». Докладывайте. Прием.

— Наблюдаемый «додж» с двумя мужчинами приближается к обелиску Съюдад Либертад. Жду указаний. Прием.

Ферра повернулся к карте, занимавшей всю стену, и, поразмыслив, сказал в микрофон:

— Следуйте за ним. Докладывайте по ходу. Что еще? Прием.

— Ничего.

— Агилар, — позвал Ферра, — посмотри на карте, где находятся «Молния» и «Ураган». Их нужно ввести в дело.

«Додж» проехал мимо военного госпиталя и, повернув на 130–ю улицу, на большой скорости промчался мимо Национального центра научных исследований. Монтес заволновался. У него сложилось впечатление, будто за ними следят. Правда, пока ничего конкретного он не обнаружил…

Повернув голову, Монтес в зеркале заднего вида заметил синий «фольксваген».

— Где мы?

— Сейчас повернем на восьмиполосную магистраль, — ответил Пабло.

Машина вынеслась на широкое шоссе.

— Теперь проверим.

— Что? — спросил Пабло.

— Мне кажется, что этот синий «фольксваген» висит у нас на «хвосте».

Пабло посмотрел в зеркало заднего вида:

— Я ничего не вижу, приятель.

— Он еще далеко. Вот он.

Пабло высунул голову в окошко и оглянулся;

— Да, это «фольксваген».

Их машина шла со скоростью восемьдесят миль в час.

— Сейчас проверим, «хвост» ли это. Уменьши скорость до сорока, — приказал Монтес.

Пабло сбавил газ. Оба наблюдали, что будет делать «фольксваген». Прошло минуты две, а дистанция не сокращалась.

— Поддай на сто! — крикнул Монтес.

Дистанция увеличилась, но через некоторое время «фольксваген» снова оказался на расстоянии ста метров.

— Видишь? Я же тебе говорил. Они идут за нами.

— Брось ерундить, приятель. Разве на магистрали…

— Смотри, смотри… — прервал его Монтес.

Пабло оглянулся и, улыбнувшись, сказал:

— Если это «хвост», то сейчас они будут нас брать. Вот они!

«Фольксваген» находился уже на расстоянии двух десятков метров. Мягким движением Монтес вытащил пистолет и, взведя спусковой крючок, положил на колени.

Сотрудник госбезопасности, сидевший за рулем «фольксвагена», не был новичком и быстро разобрался в обстановке.

— «Орленок», говорит «Искра». Прием.

— «Искра», говорит «Орленок». Докладывайте. Прием.

— Экипаж «доджа» проверяет меня. Иду на обгон. Прием.

— Правильно. Обходите и через километр прекращайте преследование. Поняли?

— Понял.

«Фольксваген» медленно приближался к «доджу». Монтес сжимал пистолет, наблюдая за «фольксвагеном», но у того вдруг начал мигать желтый указатель поворота. Агент слегка повернул голову и всмотрелся в водителя «фольксвагена».

«Додж» постепенно отставал, и Пабло заулыбался:

— Так, значит, «хвост», да?

— Вот уж действительно ты — пещерный человек по части слежки. «Хвост» не обязательно должен быть сзади.

Пабло усмехнулся:

— Наш Халиско всегда прав.

Оба увидели, как «фольксваген» свернул налево, на шоссе, ведущее в Бауту.

Пабло состроил Монтесу гримасу:

— Ну а теперь как?

— Ладно, приятель, твоя взяла, — ответил тот и спрятал пистолет.

За километр до этого места на широкое шоссе выехала вишневая «альфа».

— «Орленок», на связи «Молния». Прием.

— «Молния», говорит «Орленок». Докладывайте. Прием.

— Они приближаются. Жду указаний. Прием.

— Сделайте вид, будто у вас поломка, и следуйте за ними.

Водитель остановился у кювета и поднял капот. Он поставил ногу на буфер и стал ждать. Минуты через две промчался «додж».

На Центральном шоссе вишневая «альфа» свернула в сторону Гаваны. Теперь за «доджем» ехала черная «Волга», которая затем повернула в направлении Пинар—дель—Сороа. Наблюдение за «доджем» взяли на себя два сотрудника госбезопасности на мотоцикле с коляской.

— «Орленок», говорит «Ураган». Прием.

— «Ураган», говорит «Орленок». Докладывайте. Прием.

— Наблюдаемый «додж» с двумя мужчинами въезжает на территорию Сороа. Прием.

— Оставайтесь там до нашего приезда. Понятно?

— Понятно.

Ферра позвонил по телефону:

— Рамос?

— Да, это я.

— Объекты один и два в Сороа.

— Позвони в отделение Пинар—дель—Рио и скажи, чтобы у них были готовы патрули. А сам заходи ко мне.

— Ясно.

Дорожно—транспортное происшествие

Маленькая «альфа» остановилась у входа в здание, где содержался в заключении Роберто. Дверцы машины открылись, и три офицера госбезопасности в штатском быстро вошли в помещение и направились в кабинет дежурного офицера. Тот прочитал документ, врученный прибывшими, и позвонил по внутреннему телефону.

— Приведите арестованного! — приказал он.

— Это много времени займет? — спросил старший группы.

— Нет. Все документы уже готовы. Нас предупредили о вашем прибытии.

Десять минут спустя в сопровождении двух охранников в кабинете появился Роберто. Он и ожидавшие его обменялись взглядами.

Дежурный офицер вручил одному из прибывших сверток с вещами арестованного.

— Вот и все, — сказал он.

— Пошли! — приказал старший группы.

Впереди шли два офицера, за ними Роберто, а следом дежурный офицер и третий из прибывших офицеров госбезопасности. Когда они вышли из здания, водитель открыл заднюю дверцу машины. Один из офицеров обошел машину и устроился на заднем сиденье. Роберто усадили рядом с ним. Место по другую сторону от него занял еще один офицер. Дверцы машины были плотно закрыты, стекла подняты. Можно было ехать.

Офицеры пожали друг другу руки. Водитель завел мотор. Старший группы сел рядом с ним и закрыл дверцу. Внимательно посмотрев на Роберто и его соседей, он положил сверток с вещами арестованного на колени и сделал знак водителю. Машина стала удаляться от здания, в котором Роберто провел несколько дней. Пропетляв минут десять по гаванским улицам, она выехала на проспект Ранчо Бойерос.

Еще выходя из камеры, Роберто подумал о побеге, но сдержался, увидев двух бойцов охраны. Шел он не торопясь. По пути отметил, что все окна зарешечены, а в конце коридора стоит вооруженный часовой. «Нет. Здесь нет ни малейшего шанса», — решил он.

Теперь, в машине, Роберто вновь подумал о побеге. Он сверлил взглядом затылок сидевшего впереди офицера и думал: «Наверное, начальник…»

Роберто поглядел на водителя — по его толстой шее скатывались капли пота. «Здоровенный негр», — отметил он про себя и стал смотреть в окно, но мысль о побеге его не покидала. Взгляд остановился на ручке дверцы. Если повернуть ее внутрь, дверца откроется, но замок—то закрыт и стекла подняты, а по бокам люди. «Здесь тоже не удастся», — подумал он, вжался в сиденье, и в этот самый момент ему в голову пришла интересная мысль.

— Вы не могли бы дать мне сигарету? — попросил он.

Три офицера посмотрели на него. Сидевший впереди согласно кивнул, а тот, что ехал рядом с Роберто, достал из кармана пачку «Популярес». Другая его рука лежала на подлокотнике.

На Роберто не было наручников, и он взял сигарету.

Офицер, сидевший впереди, обернулся и дал ему прикурить от зажигалки.

— Спасибо, — поблагодарил арестованный.

Спустя некоторое время на конце его сигареты образовался пепел. Он протянул руку, чтобы стряхнуть его в маленькую пепельницу, вделанную в дверцу. Сидевший рядом офицер задержал руку Роберто.

— Я хочу стряхнуть пепел, — тихо проговорил тот. Офицер открыл крышку пепельницы. Роберто не спеша стряхнул пепел и занял прежнее положение.

Рассчитал он правильно: охранники дали ему закурить. Теперь предстояла психологическая подготовка. Он понимал, что каждое его движение привлекает внимание, но если это движение повторять несколько раз, наступит момент, когда бдительность конвоиров притупится. Вот тогда—то и можно будет попытаться совершить побег.

Роберто уже несколько раз прикидывал дистанцию, отделявшую его от водителя. «Лучше всего действовать, когда машина пойдет на максимальной скорости», — размышлял Роберто. В этот момент машина резко затормозила перед светофором. «Нужно прижечь ему окурком шею. Это место очень чувствительное», — продолжал он обдумывать свой план. Зажегся зеленый свет, и машина рванулась с места.

На конце сигареты Роберто вновь образовался пепел, и он опять протянул руку к пепельнице. На этот раз сидевший рядом офицер только посмотрел на него, но руки не задержал. «Все идет как надо. Прижгу водителю шею сразу после того, как стряхну пепел. Так больнее», — работала мысль Роберто.

Он выпрямился и посмотрел на сигарету. От нее осталась половина. После глубокой затяжки она еще больше укоротилась. Вновь образовался пепел. «От боли он сразу затормозит. Нас всех бросит вперед. Одной рукой я открою замок, а другой поверну ручку», — продолжал размышлять Роберто.

Машина повернула направо и помчалась по проспекту Сальвадора Альенде. Водитель ловко лавировал между машинами и, регулируя скорость, старался подъезжать к светофорам на зеленый свет.

Пепел на сигарете нарастал. Приближался момент, когда необходимо будет стряхнуть его. Роберто краем глаза посмотрел на сидевших рядом офицеров. И тут случилось непредвиденное. Офицер, сидевший слева, достал сигарету. Роберто протянул было руку к пепельнице, но в то же мгновение услышал:

— Не бросайте окурок: я хочу прикурить, у меня кончились спички.

Роберто в полной растерянности взглянул на человека, который перехватил его руку, чтобы прикурить. Величественно вручив ему окурок, арестованный плюхнулся обратно на сиденье. Офицер прикурил сигарету и бросил окурок в пепельницу.

Машина притормозила на мгновение и поехала дальше по улице Рейна, довольно оживленной в этот час. Через несколько минут она уже мчалась по улице Монсеррат. У светофора она задержалась на несколько секунд, но вот водитель снова нажал на акселератор. Пересекли улицу Обиспо. Водитель внимательно следил за обстановкой. Перед ним ехала машина. Он посигналил, и «альфа» пошла на обгон. Она шла в этот момент со скоростью пятьдесят миль в час. До грузовика, идущего впереди, оставалось около пяти метров.

Водитель «альфы» нажал на тормоз и еще раз дал сигнал. Водитель грузовика резко повернул руль, уходя от «альфы», и бетонные панели, стоявшие в кузове, начали угрожающе смещаться. В ту секунду, когда раздался визг шин по асфальту, водитель «альфы» увидел, как они надвигаются на него. Справа у обочины стояла вереница машин. Слева по тротуару стройными рядами шли пионеры. Водитель не колеблясь отвернул руль вправо. Поворот грузовика в левую сторону облегчил маневр, но одна из панелей все—таки обрушилась на «альфу».

Грузовик бампером задел «альфу» за левый борт, и на нее свалилась еще одна панель. Грузовик остановился. «Альфа» перевернулась раз, еще раз. Прохожие бросились к пострадавшей машине. Шестеро мужчин попытались вернуть ее в нормальное положение.

— Давайте быстрее, но осторожно — там люди! — крикнул один из мужчин.

Как только машина встала на колеса, дверцы быстро открыли. Первым вытащили водителя. По его лицу, изрезанному осколками стекла, текла кровь. Рука была явно сломана. Остальные находились без сознания. Пострадавших тут же уложили в одну из проходивших машин и отправили в ближайшую клинику.

Роберто по пути в клинику очнулся, но двигаться не смог. У него сильно болели голова и плечо. Спустя минуту он снова впал в забытье. Очнувшись в клинике, он увидел, как медсестра вводит ему что—то в вену. По всему телу разлилось приятное тепло. Он хотел поднять голову — и опять не смог, однако никакой боли при этом уже не почувствовал. Вскоре он спокойно заснул.

Проснулся Роберто час спустя. Ему стоило больших усилий сесть на койке. В ушах шумело. Он потрогал туго перевязанное плечо, осмотрел одежду. Брюки были разорваны, на рубашке расплылось кровавое пятно. «Прежде чем уходить отсюда, надо найти чистую одежду», — мелькнула у него мысль. В коридоре послышались шаги. Он вытянулся в постели и притворился спящим. Медсестра подошла, вероятно, хотела измерить пульс, но, увидев, что он спит, повернула обратно.

Как только она вышла, Роберто открыл глаза и встал, надел рубашку и сделал несколько шагов по палате. Поначалу у него закружилась голова, но чувствовал он себя уже лучше. Осторожно приоткрыв дверь в соседнюю комнату, он заметил в углу на вешалке белый халат. Не раздумывая, надел его и быстро вышел.

Открыв другую дверь, Роберто увидел сидевших в длинном коридоре людей. Поправив прическу, он решительно шагнул в коридор. По спине у него катил холодный пот. Он начал спускаться по лестнице на первый этаж. В обширном вестибюле было полно народу. Шум, доносившийся с улицы, подсказывал, что выход где—то рядом.

— Доктор, вы уже уходите? — неожиданно раздалось за его спиной.

Роберто остановился, оглянулся и увидел медсестру со смазливым личиком. Это она, сама того не желая, заставила его вздрогнуть.

— Да. На сегодня все.

— Вы ведь из тех, кто недавно прибыл?

— Да. — Роберто улыбнулся и, подойдя к медсестре поближе, тихо спросил: — Где здесь можно купить сигарет?

Медсестра тоже улыбнулась и, посмотрев на него, даже с некоторым кокетством ответила:

— Вон там, напротив, есть лавка.

— Спасибо, милочка.

Преодолев несколько метров, отделявших его от выхода, Роберто оказался на улице. Он пересек ее и вошел в лавку. Там сразу же обшарил взглядом все стены, но телефона—автомата нигде не заметил.

Он запустил руки в карманы брюк и ничего там не обнаружил. «У меня же ни гроша», — вспомнил он и медленно вышел из лавки на улицу.

Пройдя несколько метров, Роберто наконец увидел на противоположной стороне столь желанный телефон. Он быстро пересек улицу и дрожащими пальцами набрал шесть цифр, которые так много для него значили.[15] С нетерпением подождал гудка. Прошло две минуты, но никто трубку не брал. Он подождал еще минуту — и опять безрезультатно. Со злостью повесив трубку, он пошел вдоль улицы. Пройдя несколько кварталов, увидел еще один телефон. Когда его нетерпение достигло предела, на другом конце провода прозвучало:

— Слушаю.

— Пеке, это я, Роберто.

— Какой еще Роберто? Я не знаю никакого Роберто.

— Пеке, ради всего святого, это я — Роберто. У меня мало времени. Машина, на которой меня везли, попала в аварию, и мне удалось бежать. У меня ни сентаво. Нужны деньги, одежда. Пеке, ты меня слышишь?

— Слышу. Где ты сейчас?

— Напротив железнодорожного вокзала.

— Оставайся там. Я приеду.

В трубке послышался щелчок. Роберто повесил трубку, перешел улицу и сел на одну из скамеек в сквере. «Вот так дела: я же не знаю его, а он не знает меня, — вспомнил он и нервно оглянулся. — Из—за волнения я не объяснил ему, как меня узнать. Он сказал, что приедет сюда. Значит, его надо ждать минут через пятнадцать — двадцать, а может, и через полчаса. Все зависит от того, где он живет. Судя по телефонному индексу, где—то в районе Ведадо или Нуэво Ведадо. Этот же индекс и в районе зоопарка. Если, конечно, за время моего отсутствия индексы не поменяли».

Его внимание привлек полицейский, появившийся на углу. «Так вот какая у них теперь форма!» — отметил Роберто, внимательно разглядывая полицейского, пока тот не покинул сквер.

На соседнюю скамейку села привлекательная девушка и включила портативный радиоприемник. Заслушавшись музыкой, Роберто не сразу заметил, как около сквера остановился черный «форд».

Д–45 вышел из машины и побрел по скверу. Он скользнул взглядом по нескольким очередям, где в ожидании автобусов, идущих на пляжи, скопилось много людей. Затем стал неторопливо осматривать сквер и увидел Роберто. Заметив на соседней скамейке девушку, Д–45 подошел к ней и спросил:

— Вы позволите?

Девушка подняла радиоприемник и поставила его к себе на колени.

— Спасибо.

— Не за что.

Роберто увидел, как незнакомец садится рядом с девушкой, и ехидно улыбнулся. Девушка посмотрела по сторонам и, убедившись, что остальные скамейки пустуют, встала и ушла. Д–45 достал сигарету и начал похлопывать себя по карманам в поисках спичек. Затем с сигаретой в зубах подошел к Роберто:

— У вас не найдется спичек, товарищ?

— Нет, у меня нет спичек.

— Ну, тогда… ни Пеке, ни Роберто не смогут покурить…

Роберто прищурился и взглянул на соседа — с удивлением, любопытством и… недоверием. А Д–45 уже говорил:

— Выходи через эту улицу, идущую вниз. Моя машина — черный «форд». Я буду проезжать мимо тебя, тогда и сядешь. — И, повернувшись, он направился к лавке на углу.

Роберто исполнил указание и через несколько минут сидел в черном «форде».

* * *

Один из тех, кто ехал в «альфе», медленно открыл глаза и в течение нескольких минут лежал неподвижно — вспоминал детали аварии. Затем попытался встать с постели. Ему это удалось с большим трудом. Болели ноги. Когда он взглянул на руки, то увидел опухшие локти. Кое—как добрался до двери, открыл ее. Врач с удивлением посмотрел на него и, подхватив под мышки, подвел к стулу.

— Я…

— Да, мы уже знаем. Мы собрали ваши вещи…

— Мне нужно позвонить по телефону.

— Какой номер?

— Сорок…

Врач набрал номер и передал трубку. Ожидая связи, пострадавший спросил:

— Что с другими товарищами?

— Один находится этажом выше. Двое других отправлены в больницу имени Фахардо.

— Живы?

— Да, живы. У одного — перелом ноги, у другого — переломы рук. Меньше всего досталось вам и тому, кто наверху.

— Сколько времени я здесь?

Врач посмотрел на часы:

— Около…

— Алло, Рамос? Это я, Рамирес. Подожди минутку. — Офицер вопросительно взглянул на врача: — Каков из себя тот, кто наверху?

Врач подробно описал приметы второго пострадавшего. Сомнений не оставалось: речь шла о Роберто.

— Капитан, у нас случилась авария. Я нахожусь в… — снова вопросительно посмотрел он на врача, — в клинике на улице Корралес. Роберто тоже здесь. Остальных отправили в больницу. — Через несколько секунд Рамирес положил трубку и сказал: — Вам, доктор, нужно сходить наверх. Проверьте, в каком состоянии этот человек, и примите необходимые меры. За ним надо установить усиленное наблюдение. Возьмите нескольких человек и поместите этого субъекта здесь.

Врач поспешил выполнить указание. Прошло десять минут, которые показались Рамиресу вечностью. Наконец дверь резко распахнулась и в кабинет, запыхавшись, вошел доктор.

— Его нет, — проговорил он.

Лейтенант Рамирес побледнел:

— Как — нет?

— Нет его, лейтенант, нет. Медсестра говорит, что видела его в последний раз минут двадцать назад.

Дверь снова распахнулась, и в кабинет вошли трое. Это были Агилар и двое сотрудников госбезопасности.

— Как ты себя чувствуешь?

— Не беспокойтесь, капитан, хорошо.

— А остальные?

— У них переломы. Их отвезли в больницу имени Фахардо. — Рамирес пристально посмотрел на капитана: — У меня плохая новость.

— В чем дело?

— Арестованный сбежал.

— Что?!

— Сбежал примерно полчаса назад.

Взяв себя в руки, Агилар спросил:

— Телефон работает?

— Да, — ответил врач.

Агилар набрал нужный номер:

— Рамос, это я, Агилар. Роберто сбежал полчаса назад. Нет, больше я ничего не знаю. Хорошо, еду.

— Я с вами, капитан. Мне уже лучше.

Агилар посмотрел на врача, стоявшего в углу кабинета. Тот согласно кивнул.

Кто—то робко постучал в дверь. Вошли две медсестры. Увидев посторонних, они в нерешительности остановились.

— Что—нибудь случилось, Мария? — спросил врач.

— У нее важная информация для вас.

Другая медсестра, явно чем—то взволнованная, начала рассказывать:

— Примерно полчаса назад я увидела, как со второго этажа спускается человек. Судя по приметам, о которых сообщила мне Мария, это был тот, кого вы ищете. Я приняла его за одного из врачей, которые приехали сегодня, и даже перекинулась с ним несколькими словами.

Рамирес и Агилар переглянулись, потом вновь посмотрели на медсестру. Агилар попросил ее сесть и переспросил:

— Вы сказали, что приняли его за одного из врачей, которые приехали к вам сегодня?

— Да.

— Почему?

— Понимаете, капитан, я видела, как он вышел из консультационного отделения на втором этаже. Я видела его впервые, на нем был белый халат. Вот я и подумала, что это один из новых врачей, прибывших сегодня.

— Понятно.

Медсестра уже более спокойно продолжала:

— Он спросил, не знаю ли я, где можно купить сигарет, и пошел в лавку. Это все, что я хотела сообщить вам.

Агилар опустил голову и несколько секунд молчал, потом сказал:

— Все, что вы нам сообщили, очень важно. Только не думайте, пожалуйста, что вы несете ответственность за его побег. Спасибо, товарищ. — Он помог подняться лейтенанту Рамиресу, попрощался с врачом и, прежде чем закрыть за собой дверь, произнес:

— От нас он не уйдет.

* * *

Черный «форд» Пеке мчался по Портовому проспекту. На заднем сиденье валялся белый халат. Сам же Роберто сидел рядом с Пеке. Струя воздуха, врывавшаяся через ветровое стекло, освежала лицо. Роберто глубоко затянулся и, выпустив клубы дыма, громко закашлялся.

— Ты, я вижу, еще не привык к кубинским сигаретам, — с улыбкой заметил Пеке.

— Нет, пока еще не привык.

— О чем задумался? Ты не разговорчивее покойника.

Роберто улыбнулся и с некоторой долей иронии произнес:

— А все—таки я везучий…

— Что ты имеешь в виду? То, что тебе удалось улизнуть?

— Да. До сих пор трудно в это поверить.

— А ты поверь. Кто очень хочет, может добиться своего в самый неожиданный момент.

— Это правда. Хочу спросить тебя кое о чем…

Пеке улыбнулся и, смерив его долгим взглядом, спросил:

— Что же тебя так интригует?

— Как ты узнал меня?

Пеке прекрасно понял вопрос, но ответил не сразу:

— Для меня эта операция началась больше года назад. Я должен был подобрать агента здесь, на Кубе, а Майк — двоих там, у себя. Один из них — ты. Год назад ты еще проходил обучение, а я уже знал, что оттуда прибудут двое. Правда, тогда мне были неизвестны имена и фамилии. Но два месяца назад мне сообщили и это, и я заочно узнал каждого из вас. Данные на тебя и на Ф–1 я получил через «почтовые ящики». Сложность этой операции требует строгого распределения ролей, поэтому каждый знает только то, что относится к его части задания. Словом, еще задолго до твоего появления у меня имелось на тебя полное досье. Кроме того, предусматривалось специально подтвердить твое прибытие, поэтому я следил за тобой с того момента, как ты покинул паром, и до того, как ты направился в управление госбезопасности. О том, как ты действовал дальше, мне известно через «пломбу». Я сообщил об этом в Центр через «почтовый ящик» и заверяю, что тебя здорово отблагодарят…

Роберто с интересом посмотрел на бывший летний кинотеатр, расположенный на пляже Марьянао, но его мысли снова вернулись к только что услышанному. «Значит, мое досье прислали сюда заранее… Если бы не… Правду говорили, что этот тип стоит целого десятка…» — размышлял он.

Вынув сигарету из пачки, лежавшей на сиденье, Роберто закурил и, медленно выпустив дым, возобновил разговор:

— Есть ряд моментов, которые мне не ясны.

— Какие?

— Кто такой Ф–1? Какова его задача? В каком положении дело, начатое мной? И самое главное — что нас ждет впереди?

Д–45 сбавил скорость и, прищурившись, ответил:

— Ф–1 — это агент, который прибыл на той же неделе, что и ты. Поначалу его задача состояла в том, чтобы помочь тебе вернуться. Это второй агент, отобранный Майком. О тебе ему ничего не известно… Есть одна важная деталь, которую тебе следует знать: в день прибытия какой—то ополченец опознал Ф–1, и агенту пришлось ликвидировать его. Благодаря «пломбе» нам стало известно, что ополченец сообщил имя Ф–1. Не тебе объяснять, что это значит. Ф–1 живет в доме агента, отобранного мной. Этот агент меня не знает, в контакт со мной вступал лишь Ф–1…

Помолчав несколько секунд, Пеке продолжал:

— Так вот, в силу сложившейся обстановки я использую Ф–1 для дезинформации госбезопасности. Сейчас за ним наверняка бегают, как за курочкой, несущей золотые яйца. И если его до сих пор не взяли, то, скорее всего, это объясняется тем, что они водят его на поводке, чтобы взять нас всех. О тебе он ничего не узнает, а что касается меня, то я принял кое—какие меры. Я попросил Центр отменить вторую часть твоего задания и по «почтовому ящику» получил положительный ответ. Так что теперь тебе придется… отдыхать. Надеюсь, я ответил на твой последний вопрос?

— Но у меня появились новые вопросы.

— Говори, что тебя беспокоит?

— Речь идет не о беспокойстве, — сказал Роберто. — Дело…

Пеке резко прервал его:

— Так что же ты хочешь знать?

Роберто заколебался. От Майка он знал, что Пеке раздражали лишние вопросы, а он уже назадавал их предостаточно.

— Что с тобой? — спросил Пеке.

Наконец Роберто решился:

— Как работает «пломба»? Где я буду жить и как выберусь отсюда?

— «Пломба» работает хорошо. До сих пор ее не обнаружили, но в последнее время она передает информацию лишь о предотвращении и тушении пожаров. Видимо, там произошла смена кабинетов… Теперь о месте, где ты будешь жить. Есть пустой дом в Марьянао. Он принадлежал сестре Эстер, которая уехала с Кубы год назад. А ключ остался у Эстер. Я потому и задержался с приездом к тебе, что нужно было за ним заехать. Эстер — это мой «почтовый ящик». В багажнике машины лежит чемодан. Там ты найдешь одежду, несколько банок с соком, консервы, несколько пачек сигарет и спички. Я дам тебе пистолет с глушителем. Ты, конечно, понимаешь, что должен использовать его только в самом крайнем случае. Из дома без моего разрешения не выходи. Если возникнет что—то неожиданное, звони.

Да, совсем забыл. В чемодане лежат бритва и лезвия. Теперь слушай внимательно. Там же ты найдешь завернутую в полиэтилен пачку «Популярес» с двумя сигаретами. Сигареты начинены сильнейшим ядом. Одна затяжка — и человек на том свете. Это на случай какого—нибудь осложнения. Тебе нужно отпустить усы и бакенбарды. Подчеркиваю, из дома ты можешь выйти только с моего разрешения или в чрезвычайном случае… Выезд намечен на рассвете в субботу. Уходим в ночь с пятницы на субботу через Пуэрто—Эскондидо. В половине первого вызовешь по телефону такси. Номер записан на карточке, она лежит в чемодане.

— Такси?!

— Да, Роберто, такси. Разве такое придет кому—нибудь в голову? Так вот, ты приедешь в Пуэрто—Эскондидо на такси. Я буду ждать тебя на мосту.

Машина подъехала к ресторану «Лос—Сибонейес». Пеке заглушил мотор.

— Сейчас перекусим. Садись спиной к улице, вопросов больше не задавай. Ешь спокойно, не то рис с фасолью и свинина обидятся, и ты окочуришься от несварения.

Через полтора часа они снова сидели в машине и ехали в сторону пляжа Эль—Саладо.

— Как тебе поправилась жареная свиная вырезка? — спросил Пеке.

— Очень понравилась. Давненько я не ел ничего подобного.

— Ну, давай продолжим, — сказал Пеке. — Теперь спрашивать буду я. Знаешь, кто прибыл в прошлый понедельник?

Роберто, подумав несколько секунд, ответил:

— Не имею ни малейшего представления. Там, где я был, меня ни о чем не информировали.

Пеке улыбнулся:

— Возьмись за что—нибудь покрепче, не то упадешь. Вчера прибыл Майк.

— Майк?!

— Да—да, Майк собственной персоной.

У Роберто возник рой новых вопросов, но он сдержал себя.

Машина въехала в курортный поселок Эль—Саладо, и через несколько минут они уже смаковали ароматный кофе в кафетерии. Пройдя несколько метров, они уселись в креслах на песчаном пляже, закурили. Пеке возобновил разговор.

Два часа продолжалась их беседа на берегу моря. Потом они вернулись в «форд». Пеке заговорил вновь:

— Запомни следующее: Майк Спенсер занимает номер 1325 и записан под именем Майкла Бартона. Этот канал используешь только в случае крайней необходимости, если тебе не удастся связаться со мной. Говорить с Майком можно только по—английски. Он улетает в воскресенье, так что все мы встретимся там. Понятно?

— Да.

— Сейчас мы посмотрим фильм, потом я оставлю тебя в твоем новом доме.

Посмотрев фильм в кинотеатре под открытым небом, пассажиры «форда» подъехали к перекрестку в районе Марьянао.

— Видишь вон тот дом? — спросил Пеке, показывая рукой вперед.

— Да.

— Вот тебе ключ. Чемодан в багажнике. Счастливо. Они пожали друг другу руки, и Роберто направился

к своей новой резиденции.

Пеке оставался в машине до тех пор, пока Роберто не закрыл за собой дверь. Взглянул на часы. «Как—то все сложится в Сороа? А потом… пламенный привет», — подумал он.

Машина бесшумно тронулась, а через некоторое время она уже подъезжала к зоопарку.

Карты открываются

Рамос, Ферра, Агилар и Старик удобно расположились в проекционном зале. Они с нетерпением ждали, когда погаснет свет, чтобы посмотреть фильм, снятый в аэропорту. Интуиция им подсказывала, что врагу удалось установить контакт, и все четверо постоянно думали об этом.

Свет погас, и восемь зрачков впились в экран. На этот раз офицеры имели возможность посмотреть все сцены приезда туристов, поскольку ранее каждый из них видел лишь то, что происходило в том месте аэропорта, где находился он. Теперь они могли все сопоставить и дополнить.

Фильм закончился, зажегся свет.

— Ну как? — спросил Старик.

Трое офицеров уставились в свои записные книжки. Первым заговорил Рамос:

— Как мы и предполагали, они приехали на встречу. Ф–1 и Пабло были там. Очень возможно, что там же находился и Мозг. Приехали они наверняка для того, чтобы установить контакт. Далее, поскольку Мозг знает, что Ф–1 нам уже известен, последний менее всего подходил для этой цели. Он был просто «термометром».

— «Термометром»? — переспросил Агилар.

— Да, — продолжал Рамос, — Ф–1 использовали в качестве приманки. Если бы мы арестовали его в аэропорту, то контакт состоялся бы в другом месте и они были бы настороже. Кроме того, как я уже сказал, Ф–1 стал неподходящей фигурой для контакта. Остаются Пабло и Мозг.

— Пабло все время нервничал, — отметил Агилар. — Очевидно, он не привык к таким ситуациям. Когда же образовалась толпа, он присоединился к ней последним. В этот момент он казался особенно взволнованным. В руках у него была шариковая ручка, которую он вертел между пальцев. Поэтому Пабло я исключаю.

Выслушав Агилара, Рамос продолжал:

— Я полностью с тобой согласен. Контакт, конечно, имел место, в этом я уверен. Ф–1 встал в коридоре, чтобы начать операцию. Это был сигнал для Умного: все, мол, идет как задумано. Если отбросить Ф–1 и Пабло, остается только Мозг. Значит, он и осуществил контакт.

— Во всем этом есть один неясный момент, — вмешался Ферра. — Ты с уверенностью говоришь о контакте, но не уточняешь, через кого и как он был установлен.

Рамос положил на одно из кресел пачку «Популярес» и зажег сигарету. Не спеша подойдя к Ферра, сказал:

— Я убежден, что контакт состоялся, но пока не могу объяснить, кто, как и когда это сделал. Я понимаю, что для установления контакта нужно, чтобы кто—то подошел к туристам. А за все время их передвижения по аэропорту никто к ним не подходил.

— Одну минутку, Рамос, — прервал его Старик. — Агилар только что указал на ряд важных моментов, о которых никто из вас не говорил. Мне кажется, разгадка кроется в них.

Рамос и Ферра посмотрели сначала на Старика, потом на Агилара, вспоминая, что же он сказал. Правильно поняв их взгляды, Старик пришел на помощь:

— Агилар исключил Пабло на том основании, что тот слишком нервничал, вертел в руках шариковую авторучку и последним подошел к толпе, когда началась беготня. А вы помните, почему она началась?

— Один из туристов упал в обморок. Потом появился врач, и он—то… — Ферра повернулся и впился взглядом в Старика.

— Да, Ферра, ты правильно мыслишь, — кивнул тот. — Если рассуждать логично, напрашивается следующий вывод: контакт состоялся между врачом и упавшим в обморок туристом. Значит, этот врач и есть Мозг, а упавший и обморок турист — Умный. Ф–1, как заметил Рамос, начал заранее запланированную операцию, встав в коридоре. Умный, увидев его, симулировал обморок. В такой ситуации самое естественное — позвать врача. Вот тут—то и вступил в дело Мозг, сыграв роль врача.

— Но как он передал информацию? — спросил Рамос. — С помощью вот этого, — ответил Старик, показав на очки. — Очки у врача были точно такие же, как у туриста, упавшего в обморок. Если вы внимательно смотрели, как этот тип выходил из самолета, то, наверное, заметили, что из—за яркого солнца он надел темные очки.

Это было логично. Но затем, еще находясь на летном поле, задолго до входа в здание аэропорта, он вопреки всякой логике снял темные очки и надел другие, со светлыми стеклами. Почему он это сделал? Да потому, что в здание надо было войти именно в этих очках, чтобы облегчить их обмен, не привлекая внимания. Мозг должен был находиться в аэропорту в таких же очках. Вспомните, во время сцены обморока врач снял с пациента очки и положил их на пол. Затем он то же самое проделал со своими очками. Потом врач бросился бежать по коридору к автобусу, чтобы вернуть очки пострадавшему. Я убежден, что врач передал ему свои очки. На столе лежат фотографии, сделан