/ Language: Русский / Genre:prose_military

За рычагами танка

Федор Галкин

Автор — танкист-ветеран, ныне генерал-майор в отставке в документальной повести рассказывает о боевых делах бывшего воспитанника детского дома, комсомольца, механика-водителя танка Т-34 Ивана Рагозина, отличившегося во многих боях с гитлеровскими захватчиками на Курской дуге и при освобождении Белоруссии.

Федор Иванович Галкин

За рычагами танка

Документальная повесть

От автора

Минувшая война подтвердила, что одной из важнейших фигур в танковом экипаже является механик-водитель. От его умения в совершенстве владеть грозной боевой машиной, храбрости и смекалки в значительной мере зависят маневр и эффективность огня — главные боевые качества танка, а следовательно, жизнь экипажа и успех боя.

В предлагаемой книге, насколько можно полно, описаны действия одного из многих механиков-водителей танка, прошедшего долгий путь по дорогам войны с самого начала до конца ее. 7000 километров за рычагами танка прошел Иван Федорович Рагозин, свыше 3000 из них — с боями. Его мастерство владеть машиной, храбрость и самообладание в боевой обстановке не раз спасали экипаж и машину, кажется, от неминуемой гибели.

Старшина Рагозин не является каким-то особым специалистом среди тысяч механиков-водителей, но он интересен тем, что обладал исключительной силой воли, огромной любовью к труду. Из беспризорников, не знающих детства, он прошел большой и нелегкий жизненный путь, рос и мужал патриотом Родины, формируясь как человек труда, закалялся в нем, как сталь в огне.

Уже с немалым трудовым опытом Рагозин попадает в ряды Советской Армии на действительную службу. Армейская моральная закалка придает ему стойкость и глубокую убежденность беззаветно служить Родине.

Эта убежденность была тем определяющим фактором, который привел его, патриота-добровольца на фронт, когда Родина оказалась в опасности. Эта же твердая убежденность не дала ему надломиться и тогда, когда он стал инвалидом и чуть было не потерял в себя веру. Эта убежденность вывела его на правильный путь и помогла снова целью жизни сделать труд.

Все действия и лица в книге достоверны, имена и фамилии героев подлинны.

Той категории ветеранов войны, кто в боях и на марше до боли в суставах рук работал рычагами управления, а в перерывах между боями этими же руками приводил танк в порядок частенько без сна и отдыха, моим боевым друзьям — механикам-водителям танков посвящаю я этот скромный труд.

На танкодроме

Далеко за кромкой зеркальной бухты Золотой Рог смутно обозначаются иссиня-дымчатые очертания горбатых сопок. Из-за них, словно умывшись утренней росой, выкатывается огромный чистый диск солнца. След от него сверкающей дорожкой ложится на водную гладь бухты.

Из порта, прикрытого туманом, доносится грохот цепей и мерная воркотня одиночного мотора.

А на небольшом танкодроме, временно оборудованном на краю полигона, расположенного северо-западнее портового города, уже царит деловое оживление: здесь готовится показ новой боевой техники, недавно прибывшей в Н-скую танковую часть для укомплектования.

Группа командиров в поскрипывающем кожаном снаряжении и до блеска начищенных хромовых сапогах плотно обступила отливающий свежей краской танк БТ-7. Один из командиров со «шпалой» в черных петлицах знакомит присутствующих с особенностями конструкции новой боевой машины. А она стоит, компактная, с чуть приподнятым коническим носом, будто готовясь совершить прыжок. Ее большие колеса с резиновыми бандажами опираются на узкую крупно-звенчатую гусеницу с обращенным внутрь гребнем клыков.

Метрах в пятнадцати от танка стоит шеренга одетых в новенькое обмундирование молодых бойцов.

Сейчас командование части решило показать молодым бойцам новую боевую технику, которую им придется осваивать в ближайшее время.

Командиры местного гарнизона, привыкшие к неуклюжим тихоходным танкам МС-1, которые доживали свой короткий век здесь, в части, много наслышавшись о скоростном танке БТ-7, с большим интересом расспрашивали капитана о боевых качествах машины, старались заглянуть под днище, сравнивали большие обрезиненные колеса с маленькими катками МС-1 и Т-26.

Когда капитан, давая техническую характеристику машине, сказал, что ее максимальная скорость на гусеницах достигает шестидесяти километров в час, а при переводе на колесный ход машина может дать и все восемьдесят, среди слушателей пробежал шепоток удивления.

— Вот это да! «Эмэска» против БТ — черепаха!

— Еле движется… Недаром говорят, что пока она ползет, можно вылезти, напиться воды, спросить, куда ведет дорога…

— Ну, пошли байки, — вмешался в разговор капитан. — «Эмэска» как ни тихоходна, а в свое время была первоклассной боевой машиной. Можно сказать — пионер советского танкостроения. Эти танки участвовали еще в бою под станцией Маньчжурия против белокитайцев, спровоцировавших в 1929 году вооруженный конфликт на КВЖД. Всего-то там было наших девять боевых машин, вот этих самых «тихоходов», а какую существенную помощь они оказали пехоте, разгромившей вдвое превосходившую ее по численности группировку белокитайцев. Так что старые машины, оказывается, заслуженные. Свое дело они сделали. А вот Т-26, это уже не тихоход. Этот еще послужит…

Раздалась команда, и три танкиста, обежав вокруг танка, построились впереди него. На них новенькие хромовые тужурки, такие же брюки, заправленные в яловые сапоги, и ребристые кожаные шлемы с защитными очками над налобниками.

С нескрываемой завистью смотрели на крепких, одетых в кожу парней молодые бойцы, и у каждого из них можно было безошибочно прочесть во взоре: «Вот бы мне!..»

По команде капитана танкисты быстро скрылись в люках машины. Вскоре гулко заработал двигатель, выбрасывая сизоватые струйки дыма.

Но вот капитан поднял желтый флажок. По отмашке танк, чуть присев на корму, сорвался с места, выструив из-под гусениц фонтанчики песчаного грунта. Скоро он скрылся в вихре несущейся за ним пыли и стал совсем невидимым для наблюдающих.

На противоположной кромке танкодрома БТ развернулся и, кажется, еще быстрее помчался к исходной позиции. Теперь машина видна полностью в своем неудержимом беге: поднимаемый ею пылевой шлейф остается далеко позади. Светлыми ручьями скользят отполированные о грунт гусеницы. Вот БТ пересекает один, второй, третий окопы и, не сбавляя скорости, преодолевает специально подготовленный трамплин. Пролетев в воздухе четыре-пять метров, стальная машина мягко приземляется и продолжает стремительный бег.

Слышны возгласы восхищения. А машина, достигнув исходной позиции и лишь немного сбросив скорость, круто разворачивается и, не останавливаясь, идет на второй круг. Скорость танка все увеличивается, словно все больше и больше отпускают повода горячему скакуну. Машина, развернувшись в конце танкодрома, направляется обратно. На этот раз она поднимается на еще больший трамплин, оборудованный недалеко от первого, и, пролетев в воздухе восемь-десять метров, так же мягко, как и в первый раз, приземляется, взбив гусеницами клубы пыли. Закончив второй круг, БТ, развернувшись на месте, останавливается точно на том месте, откуда тронулась в пробег. Мотор ритмично работает на малых оборотах, попыхивая через глушитель синеватыми колечками дыма. Из-под брони на корме волнятся еле заметные струйки горячего воздуха. Наконец двигатель выключается и машина замирает. Экипаж выходит из танка.

Кажется, только теперь, освободившись от оцепенения, стал оживать строй молодых бойцов. Среди них пошел приглушенный говорок: «Вот это да!.. Вот это машина! На такой бы!..» Молчал только рядовой Иван Рагозин. Подавшись всем корпусом вперед, он не мог оторвать взгляда от стоявшего недалеко танка. Боец не слышал команды взводного «Равняйсь!» и встрепенулся лишь тогда, когда сосед слева дернул его за рукав.

— А для вас, красноармеец Рагозин, нужна отдельная команда? — понимая причину его растерянности, добродушно заметил командир взвода.

В ту ночь в казарме многие долго не могли уснуть. Ваня Рагозин не был исключением. Красивая и сильная боевая машина, неудержимая в своем беге, все время стояла перед глазами. Только к утру, когда в окнах забрезжил рассвет, тяжелый сон сморил его. Иван едва не проспал подъем. Выручил тот же сосед слева, сорвав с Рагозина одеяло.

Днем, улучив момент, Иван подошел к старшине, спросил:

— А как бы, товарищ старшина, поучиться на механика?

Старшина взглянул на стоявшего перед ним вразвалку крепыша со смугловатым круглым лицом, смерил его взглядом с ног до головы, поморщился и, встав по стойке «смирно», скомандовал:

— Крр-у-у-гом!

Рагозин сообразил, что от него требуется, вновь подошел, четко отбивая шаг.

— Товарищ старшина, разрешите обратиться?.. Старшина посмотрел на Рагозина так, как будто видит его впервые, не спеша поправил его руку, приложенную к головному убору, вывернув ладонь немного вперед, не упустив при этом отметить, что на ладони сухие мозоли.

— Вот теперь правильно… Вольно! Значит, желаешь на механика? Можно и на механика, если по уставу жить научишься. Скоро будут новичков в учебное подразделение набирать, могу рекомендовать. Вижу, парень ты рабочий, сноровистый.

Старшина снова окинул Рагозина внимательным взглядом и, немного подумав, спросил, переходя на неофициальный тон: — А чем ты занимался до армии, на гражданке, так сказать?

— Шахтер я, метростроевец.

— А в шахтеры попал по наследству или как?

— Нет, товарищ старшина. Батя мой слесарил в железнодорожных мастерских в Ярославле, да в двенадцатом году, когда мне еще года не было, скончался. Мать рассказывала, что он в стачку железнодорожников был арестован, жандармам в руки попал. Сильно били, скоро и помер. А мать на кулаков спину гнула, у богачей белье стирала, полы мыла и всякую другую работу выполняла за гроши. Простудилась, заболела, да еще голод помог, — померла в начале двадцатых годов. Похоронили без меня: пропитания искал, скитался.

— Как жил один-то?

— Всяко было, товарищ старшина, изредка и старший брат — Павел помогал куском хлеба, а больше беспризорничал: день густо, а три недели пусто. Потом — детский дом… В общем, добрые люди да Советская власть помогли, поставили на ноги, выучили шахтерскому делу. В Москве строил метрополитен, был проходчиком, бригадиром… Замечательное было время. Но и в армии, товарищ старшина, не хочу зря хлеб есть. Прошу вас, помогите зачислить меня на курсы механиков-водителей.

Рагозин стоял, переминаясь с ноги на ногу, в его глазах застыла нескрываемая грусть.

Старшина, заметив его смущение, подбодрил.

— Значит, есть желание на механика-водителя учиться? Что ж, как говорится, тебе и карты в руки. Поддержу. А сейчас иди. После доскажешь свою рабочую биографию. Только запомни — отныне жить по уставу!

Рагозин лихо козырнул, как это делают старослужащие, четко повернулся кругом и чуть не бегом пустился в казарму.

Старшина посмотрел в спину бойца, подумал: «Механик-водитель из него выйдет…»

Старшина сдержал слово. Недели через три, когда закончился срок положенного карантина и молодые красноармейцы приняли присягу, ротный командир вызвал к себе Рагозина и после непродолжительной беседы объявил, что он зачисляется в учебное подразделение по подготовке механиков-водителей танков БТ-7.

На первом классном занятии, которое проводилось прямо у танка на танкодроме, курсантов знакомил с историей развития танков воентехник 1 ранга Карцев. Высокий, стройный, он, окинув зорким взглядом группу молодых бойцов-танкистов, сказал, поправляя фанерный щиток с плакатом, установленный у борта танка:

— Для начала — немного истории. Первые реальные проекты танков с гусеничным ходом появились в начале двадцатого века. В 1911 году русский инженер Ю. Менделеев подал в военное министерство проект гусеничной бронированной повозки, а в 1912 году англичанин Де-Моль практически осуществил проект боевой машины. Однако ни тот, ни другой проект не получил путевки в жизнь. Та же участь постигла в 1913 году предложения австрийского офицера Бурштыня, немецкого изобретателя Гебеля и многих других.

Только с началом первой мировой войны, наконец, реальное воплощение получил английский проект. Это был «сухопутный корабль» весом в 18 тонн, построенный на базе американского гусеничного трактора «буллок». Танк испытывался в 1915 году, но из-за некачественной гусеницы и ограниченной возможности преодоления окопа, был забракован…

Так день за днем молодые воины постигали нелегкую науку. Они узнали об истории создания бронированных машин, свойствах брони и снаряда, основных принципах вождения танков. Пришло время, и курсантов стали готовить к практическому вождению танка.

После нескольких упражнений на «холодной» машине, чтобы приучить к рычагам управления и педалям, курсантов, под руководством инструктора, допустили до вождения танка МС-1. Машина тихоходная и для приобретения первых навыков оказалась очень удобной. А недели через две начали водить на малых скоростях и БТ-7. Трудно, конечно, при двигателе в 400 сил и при боевом весе танка всего 14 тонн держать малую скорость: мотор, как конь повода, просит газа. Но рядом сидит строгий инструктор, Время от времени он методично повторяет будущему механику-водителю, казалось бы, азбучные истины. Некоторых из курсантов, как Шибушева, это даже раздражало. Рагозин же, набравшись терпения, все воспринимал как должное. «Повторение — мать учения», — с улыбкой говорил он тем, кто выражал недовольство настойчивостью инструктора.

Практическое вождение давалось Рагозину легко. Причиной ли тому были его постоянное стремление сочетать теорию с практикой или врожденные способности, только к концу учебы он уже свободно владел танком, не только на танкодромных занятиях, но и на марше в колонне.

На выпуске курсантов капитан поставил Рагозина в пример другим и сразу же назначил механиком-водителем танка командира роты. Это и польстило, и несколько огорчило Рагозина. Польстило потому, что на командирские машины назначают лучшего водителя из подразделения. Он на марше строго соблюдает заданную скорость, сдерживая или подтягивая колонну. При развертывании ставит свой танк так, чтобы можно было бы видеть действия всего подразделения. Ему почет товарищей, с ним иногда советуется сам командир. А огорчало потому, что, будучи механиком командирской машины, нельзя допустить каких-либо нерегламентированных упражнений, например на трамплине, не получив на то специального задания. А Рагозину хотелось прыгнуть не только с трамплина, но и через ручей с обрыва, чтобы показать, на что способна эта боевая машина, ставшая любимицей всех танкистов.

Строевые и тактические занятия, постоянный уход за материальной частью мало оставляли времени для углубления технических знаний. Однако Рагозин и его товарищи все же выкраивали его для самостоятельных занятий. На третьем году службы, в звании сержанта, Рагозин и несколько его друзей получили звание инструктора вождения танков.

Нагрузка увеличилась: кроме обучения курсантов, Ивану часто приходилось возглавлять колонны на марше при сколачивании подразделений, демонстрировать технические возможности боевой машины новичкам-танкистам.

Родина зовет

Кончилась действительная служба. Как ни уговаривали Рагозина остаться на сверхсрочную, не захотел: Москва звала к себе, словно магнитом притягивал прославившийся далеко за пределами Родины метрополитен, в строительстве которого была и его, Рагозина, доля нелегкого труда.

Весной 1941 года Иван Рагозин с группой товарищей, таких же, как и он, опытных метростроевцев, выехал в Киев для подготовки кадров.

За ежедневными хлопотами время пролетело незаметно, срок командировки кончился. Настала пора возвращения в Москву. Собрались ребята, посовещались. Столько прожили в Киеве, а города по-настоящему и не увидели: времени не хватило. Решили дня два погулять, посмотреть столицу Украины.

Вечером 21 июня встретились на Крещатике. Поздно ночью, когда на востоке начала уже розоветь полоска зари, решили посмотреть ночной город и встретить солнце на берегу Днепра.

Еле заметными силуэтами в предутреннем мареве перечеркивали реку арки мостов. Искрящаяся серебром дорожка от склонявшейся к горизонту луны лежала от берега до берега на водной глади. Масса огней многократно отражалась в темной ленте воды. Мимо плавно и величественно прошел пароход. Затаив дыхание, все очарованно смотрели на дивную картину уходящей ночи.

И вдруг с большой высоты безоблачного неба послышались воющие, прерывистые звуки моторов. Невольно все посмотрели вверх. Там, в просветлевшем небе, проплывало два десятка самолетов. Где-то внизу под береговым откосом заливисто залаяла собака, за ней протяжно завыла другая…

Через две-три минуты словно бы задрожала земля под ногами, донеслось до слуха несколько приглушенных взрывов, и все стихло, только еле слышный вой моторов донесся с той стороны, куда ушли самолеты. Вой начал вновь нарастать, а вскоре появились и сами самолеты. Они уже не строем, а вразброд прошли над Днепром и скрылись в лазурной дали.

Душу каждого вдруг захлестнуло чувство беспокойства и тревоги.

Сквер на берегу Днепра медленно просыпался, искрясь на солнце алмазными каплями росы. На его аллеях появились отдельные прохожие. И вдруг:

— Товарищи! Война! — раздался позади басовитый мужской голос. Оглянувшись, ребята увидели догонявшего их военного с тремя кубиками в петлицах.

— Ну уж прямо так и война! — беззлобно отшутился Саша.

— Серьезно говорю, товарищи, война началась, — повторил командир, спеша к выходу из сквера. — Немцы только что бомбили, — оглянувшись, пояснил лейтенант, — разве не видели — кресты на крыльях!

Утром 23 июня Рагозин и его товарищи прибыли в Москву. Только успев привести себя в порядок, Иван явился в управление Метростроя. Наскоро отчитавшись за командировку, он получил направление на шахту.

По тротуарам, обгоняя друг друга, спешили москвичи. Было среди них и немало военных.

Рагозин задумался, всматриваясь в этот пестрый поток людей. И он вдруг решил: «Теперь самое время использовать свою „запасную“ специальность», — и вместо шахты направился прямо в военкомат.

В райвоенкомате было многолюдно. Рагозин с трудом пробился к военкому и заявил решительно:

— Товарищ военком, старший сержант Рагозин, механик-водитель танка, для отправки на фронт прибыл!

— Уж так прямо и на фронт? — спросил военком, с интересом окинув взглядом стоявшего перед ним крепыша.

— А куда же танкисту еще, не в тылу же околачиваться?

Военком взял из рук Рагозина военный билет, посмотрел какие-то списки, лежавшие у него под руками, и, возвращая билет, сказал:

— Идите и выполняйте свои обязанности, товарищ! Хотя танкисты нам и нужны до крайности, но вас взять не могу: бронь на таких, как вы, имеется, самим наркомом утверждена. Ступайте-ка метро строить, оно для войны тоже пригодится.

Рагозин вышел от военкома с низко опущенной годовой, но на шахту не пошел. Не может быть, чтобы механика-водителя не взяли на фронт! Кому как не старослужащим первым в бой идти?

Ночью долго не мог уснуть. Тревожные думы не давали покоя. «Не пустит, сам уйду. Пристану к первой же части, отправляемой на фронт, и все тут. Оттуда не прогонят — не на гулянку ведь, врага бить иду». С этой мыслью он пробудился от неспокойной ночной дремоты и, наскоро сполоснув лицо холодной водой, снова пошел в военкомат.

Из-за раннего часа в райвоенкомате людей было не так много, и Рагозину легче чем вчера удалось пробраться к военкому. Тот сидел насупившись над бумагами, бледный и, не поднимая головы, спросил устало:

— Вы, гражданин, чего хотите?

— На фронт хочу, — так же тихо, но решительно ответил Рагозин.

— А кто же вам мешает?

— Бронь…

Военком поднял голову и сразу вспомнил вчерашний разговор с метростроевцем.

— А! Это снова вы? Пробойный. Значит, действительно врага бить хотите? — Военком немного помолчал, собираясь с мыслями, потом, протягивая к Рагозину руку, сказал решительно: — Давайте ваш военный билет. Можем же мы добровольцев принимать. А в метро найдется кому работать. Одним больше, одним меньше, а на фронте каждый специалист на вес золота.

Сказав это, военком решительно вычеркнул что-то в лежащем перед ним списке и, вызвав из соседней комнаты лейтенанта, распорядился:

— Бронь снимите. Оформите призыв на старшего сержанта Рагозина и направьте его в Хамовнические казармы. Учетно-воинскую специальность его сохраните, там разберутся…

В Хамовнических казармах было людно. Все комнаты были буквально забиты и приписными и добровольцами, прибывали они ежеминутно, убывали пока немногие. Требовались саперы, артиллеристы, а поступали больше пехотинцы. Танкистов совсем не было: они шли по прямому назначению согласно приписке.

Вскоре всех расположили в казармах.

Тяжелое чувство охватывало призванных и ожидающих отправки на фронт, когда радио приносило печальные вести. Находились и болтуны, которые были не прочь посмаковать услышанное, по-своему истолковать официальные сообщения.

В первых числах июля из Хамовников отправилась на фронт очередная партия призванных. Майор, распоряжавшийся комплектованием маршевых рот, войдя в казарму, спросил:

— Кто танкисты, отзовись!

У Рагозина от волнения перехватило дыхание. Он быстро подошел к майору и доложил скороговоркой, будто боясь, что ему не дадут договорить:

— Я танкист, товарищ майор, механик-водитель танка. Немного больше года как вернулся с действительной.

— Вот неожиданность. Танк БТ знаете?

— Как не знать, коль я на нем людей вождению обучал!

— Прекрасно. Идите сейчас же на третью товарную, там формируется эшелон, в том числе и танковая рота. Найдете лейтенанта Волкова и поступайте в его распоряжение.

Рагозин без труда отыскал лейтенанта. Молодой, с пушком на верхней губе, румяным лицом и еще по-детски пухлыми губами, Волков, как сам он сказал, недавно из танкового училища. Каждого присланного к нему танкиста он встречал радушно, сразу определял в экипаж, давал необходимые на первый случай инструкции, которые, как правило, заканчивались фразой: «Устраивайся в теплушке, знакомься с экипажем, а завтра — в баню. Обмундируемся и поедем бить фашистов». Причем говорил он это так уверенно, как будто всю свою жизнь только тем и занимался, что бил фашистов. Однако от этой уверенности у всех бойцов было хорошо и тепло на душе.

Рагозину он сказал еще:

— Будешь водителем моего танка, проверь его как следует, — указал он на БТ-7, погруженный на платформу, — Башнер у нас парень что надо, только вот фамилия у него не звучная — Крючок. Да это, я думаю, ничего, для боя неважно…

Назавтра утром Волков, как и обещал, повел экипажи на вещевой склад, а оттуда в баню.

К вечеру литерный эшелон, миновав Курский вокзал, взял курс на юго-запад. Поезд, не задерживаясь, проносился мимо станций и полустанков, оглашая их окрестности тревожными гудками паровоза, до тех пор пока не нагнал такие же литерные эшелоны, которые не могли двигаться дальше из-за разрушенных авиацией противника железнодорожных путей.

Дыхание войны ясно почувствовалось еще тогда, когда поезд, почти не задерживаясь, миновал Харьков и шел к Полтаве. Чаще стали встречаться санитарные поезда, бомбовые воронки рядом с полотном железной дороги, поваленные телеграфные столбы и порванные провода. А на одной из станций после Полтавы образовалась пробка из множества скопившихся здесь воинских эшелонов, следующих на фронт. Их начальники энергично наступали на дежурного по станции — ссутулившегося старичка в форменной фуражке и старинном пенсне на переносье. Каждый из них старался доказать свое преимущественное право на первоочередную отправку. Дежурный по станции, широко разводя руками, отбивался от наседавших на него военных, постоянно повторяя:

— Причем здесь я, товарищи начальники? Очередность отправки устанавливает военный комендант, к нему и идите. А мое дело — пути подготовить. Разве не видите, что они повреждены? — Он с укором оглядывал окружавших его военных и уже в который раз повторял:

— Помогли бы лучше, подбросили бы своих людей на ремонт путей. Видите, путейцы не успевают?

— Сколько человек надо, отец? — спросил лейтенант Волков.

— Сколько бы ни дал, сынок, все помощь. Чем больше поможешь, тем лучше.

Минут через десять лейтенант Волков вел в колонне взвод танкистов с ломами и лопатами на плечах.

— Принимай, отец, добровольцев.

— Вот этот, видать, действительно воевать хочет, а тот, пока ожидает готового, может снова немецких самолетов дождаться, тогда уж они крошево тут сделают, вишь, сколько эшелонов скопилось, — промолвил угрюмо старичок и повел танкистов к разрушенному участку пути. Примеру Волкова последовали еще несколько командиров. Скоро главный путь был исправлен, и движение поездов возобновилось.

К вечеру следующего дня эшелон, в котором была и танковая рота Рагозина, остановился на небольшой станции не доезжая Житомира. Здесь стояли, ожидая отправки на восток, два эшелона. Один из них был санитарный.

— В третий вагон, пожалуйста, в этом уже полно, — кричит двоим пожилым санитарам, несущим на носилках раненого, девушка с сумкой через плечо. На ней защитная гимнастерка и такого же цвета юбка. Из-под пилотки выбивается непокорная прядь русых волос. Лицо, густо припудренное пылью, кажется, ничего не выражает, кроме крайней усталости.

От станции к поезду двое красноармейцев ведут третьего с забинтованной головой. Сквозь марлевую повязку проступает темно-бурое пятно крови. При каждом шаге раненый стонет высоким, почти детским голосом. Девушка вновь распоряжается:

— Ведите его в третий вагон…

Раненый мотает забинтованной головой и еще сильнее стонет:

— Сестричка, меня бы в первый: туда наших двоих унесли… Мы вместе.

— Ведите в первый, раз хочет вместе, — устало бросает девушка, махнув маленькой, почти детской рукой.

В настежь распахнутых дверях вагонов поезда, стоявшего бок о бок с санитарным, сидели, свесив босые ноги, солдаты. У некоторых из них виднелись побуревшие от крови марлевые повязки. Лейтенант Волков спрыгнул с платформы, на которой стоял его танк, и, дав указание экипажу снять крепление, прошел между поездами и, остановившись у одной из раскрытых дверей, спросил:

— Куда, хлопцы, следуете — туда или оттуда?

— Оттуда, куда вы, товарищ лейтенант, — ответил бойкий белобрысый солдат улыбнувшись, — На переформировку. А вы туда? Так чего же медлите? Там пехота от немецких танков винтовками отбивается, а танкисты тут загорают. Идите к коменданту, пускай даст «зеленый». Либо гусеницами топайте. Тут ведь недалече — прямо за Житомиром.

— Приказа ждем…

— А вы небось без приказа тронулись? — лукаво прищурившись, спросил тот и, подтолкнув под бок рядом сидящего сержанта, продолжал:

— Смотри, сержант, без приказа пошли на фронт, по доброй воле, а воля-то вся кончилась…

— Долго-то приказа не ждите, ребята, только что «рама» ушла, того и гляди бомберов приведет, тогда ни вам, ни нам несдобровать, — заметил хмуро высунувший с верхних нар голову пожилой солдат.

— Танкисты! Сгружай танки — и в сторону, в перелесок, — услышал Волков чью-то зычную команду.

Нырнув под вагон и выскочив на перрон, он увидел капитана в форме железнодорожных войск.

Волков со всех ног бросился к своей платформе. Но не успел он добежать, как мотор машины Рагозина, стрельнув кольцом белого дыма, заработал, набирая обороты. Затем танк, развернувшись прямо на платформе, двинулся вперед, сминая ее массивный борт. Зависнув на какое-то мгновение на полкорпуса в воздухе, БТ качнулся и, плавно наклонившись над перроном, «спрыгнул» на него, продолжая свой путь. Другие экипажи еще выбивали подклинки из-под гусениц, а танк командира взвода уже мчался к небольшой рощице в полкилометре от станции. Лейтенант Волков суетился у оставшихся в эшелоне танков, помогая менее опытным экипажам выгружаться. Через две-три минуты и остальные машины одна за другой мчались к лесочку. Вагон с боеприпасами, цистерну с горючим комендант приказал откатить в тупичок. Туда же толкнули вагоны с другим ротным хозяйством.

Нырнув в рощицу у самой опушки, танкисты только начали маскировать машины ветками, как кто-то крикнул: «Воздух!». Со станции донеслись частые всплески ударов в подвешенный кусок рельса, прерывисто загудел паровоз. Скоро все увидели, как к станции на небольшой высоте приближались фашистские бомбардировщики. Санитарный поезд, стукнув буферами, стал медленно отползать за семафор, постепенно набирая скорость. Через пару минут он скрылся из вида.

Самолеты, медленно разворачиваясь, стали заходить на цель со стороны солнца. Скоро ведущий самолет, включив сирену, скользнул вниз, словно санки по крутой ледяной горке. На некотором расстоянии от земли он круто взмыл вверх, и из его чрева вывалились одна за другой бомбы и черными каплями пошли вниз. Через несколько секунд на станции вздыбились черные облака из пыли и дыма. Из вагонов посыпались люди, одни бежали в ближайшие придорожные посадки, другие падали тут же в небольшую водосточную канаву, третьи поспешно лезли под вагоны, из которых только что выпрыгнули. Второй и третий самолеты, описав небольшой круг, пошли в крутое пике одновременно, тоже с душераздирающим воем сирен. Они нацелились на тот же эшелон. Вновь взметнулись взрывы, и несколько вагонов охватило пламя. Станцию полностью затянуло дымом. Он ровно стлался над землей, неся с собой запах горелого железа и тошнотворный смрад взрывчатки.

Волков приказал осмотреть машины и снять осалку с боекомплекта.

Когда на землю стали надвигаться сумерки, на дороге, идущей от станции, показался человек. Волков вышел на опушку, а когда тот приблизился, радостно крикнул:

— Товарищ старший лейтенант Петухов, не к нам ли?

— К вам, Александр. Едва нашел вас. Ротным назначен. Пока оформил документы да явился на вокзал, вас и след простыл. Двое суток догонял с попутными. Только сейчас прибыл с одной из маршевых рот. Комендант говорил, что еще бы минут десять замешкались, и была бы вам крышка, фашисты метили-то в вас, а вы успели смотаться. Артиллеристы, что в одном эшелоне с вами шли, здорово пострадали.

Петухов и Волков знали друг друга по танковому училищу, которое Петухов окончил годом раньше. Он имел уже некоторый боевой опыт. Теперь судьба свела их, комсомольцев-однокашников, на фронтовых дорогах.

— Машины в полном порядке? — сразу переходя к делу, спросил старший лейтенант. — Завтра утром в бой. Ночью своим ходом пойдем на передовую. Фашисты жмут на Житомир. Наши стойко обороняются, но у них не осталось ни одного танка, ждут нас с нетерпением.

— Машины к бою готовы, люди тоже, только хозяйственное и боевое обеспечение все на станции осталось. У нас транспорта нет, — доложил Волков, — с собой лишь трехдневный сухой паек.

Когда совсем стемнело, танковая рота вышла на проселок и двинулась по направлению к Житомиру. Скоро ощущение войны стало еще острее. Впереди полыхали зарницы пожаров. Навстречу танкистам из темноты выплывали обозы и группы пешком бредущих людей с ребятишками на руках, котомками, узлами на плечах. За ними на привязи брели коровы и козы. Сполохи становились все ярче. Порой они, казалось, охватывали полнеба. Кое-где шумно горели дозревшие хлеба, подожженные самими же хлеборобами.

Перед рассветом рота прибыла на передовую в назначенный пункт. У группы небольших деревянных строений, похожих на сараи с сорванными крышами, танкистов встретил капитан. Из ближайших окопов высунулось несколько голов в пилотках и стальных касках. Солдаты молча приветствовали танкистов, махая им кто руками, кто пилотками. Некоторые вылезали из окопов и, подойдя к танкистам, пожимали им руки.

Волков ответил за всех танкистов:

— Завтра ударим по фрицу и огнем и гусеницами, вы только помогите нам выкурить его из окопов, а дальше мы сами с ним расправимся.

Капитан назвался помначштаба полка, наступление которого утром должна поддержать танковая рота.

— По взводу на батальон, — распорядился он, показывая Петухову на карте расположение полка.

Петухов попробовал было протестовать против такого распыления сил роты, предлагал использовать ее целиком на главном направлении:

— Как только огонь артиллерии перенесется в глубину обороны противника, так мы на больших скоростях перемахнем через передние окопы и сотню человек пехоты подбросим туда на себе. Фрицы и головы не успеют поднять, как ударим и с фронта, и с тыла. Иначе, если распылим силы, наши танки противник перебьет поодиночке, — убеждал Волков капитана, но тот потребовал выполнения приказания, которое исходило от командования полка.

Первый взвод танков под командованием Волкова остался с одним из головных батальонов и сразу приступил к проверке заправки горючим и боекомплекта. А когда лучи восходящего солнца раздвинули над полем серую утреннюю дымку, ударили гаубицы за спиной танкистов. Вся передовая в полосе наступления дивизии огласилась громом орудий, а на переднем крае противника сплошным частоколом встали черные столбы земли и дыма. Минут через пятнадцать разрывы стали удаляться в глубину вражеской обороны. Первый батальон, имея в голове взвод танков, поднялся в атаку, то же сделали стрелковые подразделения справа и слева. Наши бойцы смело вступили в бой и, перепрыгивая через брустверы и воронки, упорно шли вперед, стараясь не отставать от танков.

Рагозин, приоткрыв люк, уверенно вел машину вперед. Он видел, как фашисты в грязно-зеленых мундирах выскакивали из окопов и, не оглядываясь, низко пригнувшись к земле, бежали в глубину своей обороны. Видел Рагозин и наших бойцов, которые с винтовками наперевес пытались обогнать БТ, преследуя противника с криками «Ура».

Иван наблюдал, как от огня их танкового пулемета падали отступающие фашисты, как один из бойцов батальона, передвигаясь прыжками, прицельно бил из своего карабина по захватчикам. После каждого выстрела солдат бросался вперед, перезаряжал на ходу карабин и, останавливаясь, делал новый выстрел.

Вот впереди танка Рагозина на опрокинувшейся треноге виден вражеский пулемет с распластавшейся рядом патронной лентой. А метрах в трех правее от него — двое гитлеровцев, уткнувшиеся головами в небольшой бруствер. Вдруг один из них стал приподниматься, пытаясь метнуть противотанковую гранату.

Рагозин рывком берет на себя правый рычаг. Оба гитлеровца скрываются под гусеницами танка…

Первую линию окопов заняли быстро, но по мере продвижения сопротивление фашистов нарастало. Наконец пулеметный и минометный огонь прижал наших бойцов к земле. «Сейчас бы и раздавить пулеметные гнезда, а пехоту провести за танками прямо до второй линии обороны», — думал Волков, наблюдая, как наши бойцы начинают оглядываться назад.

А в это время заговорила и немецкая артиллерия. Атака окончательно захлебнулась. Продвинувшись на два-три километра, полк перешел к обороне.

Хоть невелико продвижение, но все же для первого боя это была настоящая удача, и Волков, довольный ею, отводил свои танки с переднего края, устанавливая их в капониры, под которые быстро приспособили бомбовые воронки.

В этот день гитлеровцы не контратаковали. Танкисты, утомленные ночным переходом и утренним боем, получили возможность отдохнуть и даже поесть горячего. Располагаясь за кормой танка, Волков дружески журил Рагозина:

— Зачем рискуешь: с открытым люком в атаку идешь. Любая шальная пуля — твоя. К чему бравировать?

— Я не бравирую, а для вас, товарищ лейтенант, удобство создаю: все впереди вижу, лишний раз не тряхну, в окоп не завалюсь, значит, вам огонь можно прицельнее вести.

Этот бой был боевым крещением танковой роты.

Утром следующего дня рассветную тишину с треском расколол разорвавшийся недалеко от танков Волкова крупнокалиберный снаряд. За ним другой, третий.

— Нас засекли, сейчас накроют, надо уходить, — решительно сказал Волков, оглядывая вокруг местность и выбирая, куда бы можно перегнать танки. Но в это время с неба донесся гул моторов. Десятка два фашистских бомбардировщиков шли прямо на позиции полка.

Заходя на цель, они образовали в воздухе замкнутый круг и обрушили на нашу оборону десятки бомб. Одновременно с этим открыли плотный огонь артиллерия и минометы противника. В воздух вместе с землей полетели обломки бревен и досок от исковерканных блиндажей и ходов сообщений. Пехота противника под прикрытием артиллерийского огня почти вплотную подошла к нашим окопам. Полку дальше держаться стало невозможно, его подразделения начали отход, прикрываясь заслонами. Волков, пользуясь тем, что район обороны полностью заволокло пылью и дымом, решил перевести танки в одну из ближайших балочек, откуда можно ударить противнику во фланг. Рагозин уже начал выводить свою машину из капонира, как по кормовой броне словно ударили кувалдой. Машину сильно тряхнуло, послышался звон и скрежет. Из боевого отделения пахнуло дымом и жаром. Рагозин щукой выбросился из люка и метнулся к корме. Из-под разбитого надмоторного листа брони валил дым.

«Снаряд разорвался на корме, — сообразил Рагозин.

— Бензопровод перебило, сейчас огонь доберется до бензобака, и тогда — взрыв. Где же башнер?.. Сгорит!»

Рагозин бросился к люку, а навстречу ему вывалился башнер. Пропитанный бензином и маслом, комбинезон на нем горел. Живым факелом он метнулся в сторону и, повалившись на землю, стал кататься по ней, стараясь потушить пламя.

Рагозин бросился к нему, схватил его, дымящегося, в охапку и потащил от машины.

Когда он оттащил товарища метров на двадцать, за спиной раздался взрыв: взорвался бензиновый бак. Из люков машины выбросило громадные языки пламени и клубы черного, как сажа, дыма. Упругая волна горячего воздуха опрокинула Рагозина на спину, сверху шипящим фейерверком падали горящие капли горючего. В сотне метров в стороне горела вторая машина, в которую ударила авиабомба.

Во второй половине дня, 9 июля, наши войска оставили Житомир. В роте танков больше не осталось. Рагозин подобрал винтовку с поврежденным прикладом и, влившись в одно из стрелковых подразделений, стал отходить вместе с ним.

В первой же контратаке, когда наступающих гитлеровцев отбросили от небольшой речушки, Рагозин захватил немецкий автомат с двумя запасными обоймами.

— Упорный ты, танкист, — заметил один из сержантов, увидя в руках Рагозина автомат.

Так и шел Рагозин с общевойсковыми частями, добросовестно решая все задачи бойца-пехотинца. Сколько раз доводилось ходить в контратаки, вместе со всеми отбиваться от наседающих вражеских танков. В таких схватках Рагозин не раз был примером для пехотинцев, страдавших первое время «танкобоязнью».

— Ты не беги от него, в спину ему сподручней бить, — советовал Рагозин необстрелянному пехотинцу, когда тот терялся при виде танков. — Он на тебя, а ты в окоп нырни. Подпусти его метров на десять, когда он ни пулеметом, ни пушкой тебя не достанет, быстро вставай из окопа и с расчетом бросай гранату прямо под гусеницу, а сам снова в окоп. Иначе может поразить осколками своей же гранаты. Гранатой разорвет гусеницу, и танк тебе не страшен, жги его бутылкой. А если не удалось разорвать гусеницу, пропусти танк через свой окоп, не беда, если он тебе за воротник земли насыпет, отряхнешься. Когда же перейдет через твой окоп, тотчас вставай снова и теперь уж бросай гранату не под гусеницу, а на корму, на моторное отделение, граната разорвется на жалюзи и повредит или подожжет двигатель. Другие, без понятия, бросают гранату под гусеницу и тогда, когда танк от них уходит, то есть вдогонку, а потом удивляются — почему танк не подрывается. Гусеница на заднем колесе снизу вверх идет и гранату не накрывает, а выбрасывает. Дело простое, только понимать надо. Бутылку с горючкой тоже бросай на корму: разобьется, горючка через жалюзи или щели в мотор попадет, и уж тогда пожара не миновать.

— А что сподручнее, танкист, граната или бутылка с горючкой? — спросил юркий конопатый пехотинец.

— Сподручнее то, что танк подобьет. Даже ручная граната может танк повредить, если она попадет, например, на корму. А коли попадет в башню или на носовую часть, — танку, как слону дробинка. А горючка везде себе проход найдет, в любую щель проберется и вызовет пожар. Вот и думайте, когда что бросать.

Молодые солдаты полюбили Рагозина за его смекалку и опыт. И когда между Орлом и Мценском его вызвали в штаб батальона и приказали поступить в распоряжение капитана танкистов, который пришел в батальон узнать, нет ли у них танкистов, расставались с ним очень неохотно.

Рагозин прибыл к капитану, пропахшему соляркой и прокопченному пороховым дымом и, доложив о себе, спросил:

— Танк найдется, товарищ капитан, или так же «безлошадным» ходить буду? Тогда уж я лучше с ними, пехотинцами, потому как привык за три месяца…

— Твоя специальность? — спросил в свою очередь капитан.

— Механик-водитель танка БТ-7.

— Ну БТ-7 я тебе не дам: их у нас уже нет, а тридцатьчетверку, пожалуй: вчера одного механика ранило, пришлось в тыл отправить. Тридцатьчетверку водил?

— Не водил, но уж постараюсь! — загорелся Иван.

— Машина, говорят, классная!

— В хороших руках любая машина будет классная, а Т-34 тем более. Вещмешок есть?

— Сгорел в танке, а другого еще не заслужил… В подразделение разрешите сходить: проститься надо с ребятами.

— Иди. Через сорок минут быть тут. А еще приблудных танкистов у вас нет?

— Нет, один я только, — ответил Рагозин и, козырнув, вышел, взглянув на часы.

Дул холодный октябрьский ветер, срывая последние листья с деревьев березового лесочка, куда привел капитан пятерых танкистов, отысканных им в стрелковых частях.

В дороге капитан поведал танкистам, что вчера механизированные соединения врага ценой больших потерь ворвались в Орел и продвигаются вдоль магистрали Орел — Тула. Передовые соединения Брянского фронта упорно дерутся за каждый метр земли, но им удастся лишь частично сдерживать противника, а остановить его они не в силах. Не завтра так послезавтра враг может подойти к Мценску.

— Наша задача, — продолжал капитан, — остановить его и дальше не пускать. Это можем сделать только мы, танкисты, так как располагаем мощной боевой техникой и людьми редкой смелости. — Он показал рукой на балку, лежащую перед перелеском и еще раз твердо заявил: — Вот тут его и остановим.

В предвечерних сумерках Рагозин внимательно разглядывал близлежащую балочку и опушку лесочка, надеясь заметить хотя бы признаки подготовленной обороны, но все было тщетно: ни одного танка, ни одного артиллерийского орудия не выдавало присутствия здесь каких-либо войск. Было непривычно тихо. Только с юго-запада изредка доносились стонущие, раскатистые взрывы. Вздрагивала земля, да там, на горизонте, изредка полыхали бледно-розовым пламенем зарницы.

— Ночь ваша. Отдыхайте, а завтра — по экипажам. Размещайтесь в этой землянке, — показал капитан на еле заметный бугорок у купы орешника.

В землянке пахло сырой глиной и прелыми листьями. Кем-то чиркнутая спичка вырвала из раздвинувшейся темноты два снопа соломы в углу и березовый пень посреди землянки, на котором стояла плошка с фитилем. Зажженная, она осветила тусклым светом всю небольшую яму, прикрытую ветками. Расстелив солому, улеглись вповалку. Скоро все заснули, кроме Рагозина. Ивану не спалось: все то, что довелось видеть во время отхода, никак не удавалось переварить его уставшей от тяжких дум голове…

Рагозин под дружный храп товарищей стал было засыпать, но услышал снаружи торопливые шаги и знакомый голос:

— А ну, товарищи, подъем!

Все пять танкистов поднялись, как по боевой тревоге. Рагозин первым выскочил из импровизированной землянки и оказался лицом к лицу с капитаном. В стороне были видны в сумерках еще три силуэта.

— Вести неладные, товарищи, придется спешить в экипажи, — сказал капитан и, тотчас же вынув из кармана листок бумаги, стал при свете карманного фонарика читать, кто в какой экипаж назначается.

Батальон, в который был назначен Рагозин, сосредоточился километрах в двух, в пологом овражке, заросшем кустарником. В пути лейтенант коротко объяснил Рагозину, что тут, в лесочке, укрылось два батальона недавно сформированной танковой бригады с противотанковыми средствами и автоматчиками, а там, куда они идут, сосредоточился резерв комбрига; что, по полученным сведениям, противник танковыми и механизированными соединениями рвется вдоль шоссе Орел — Тула на Москву; что по данным разведки его передовые части находятся километрах в пятнадцати отсюда и утром возможна встреча с ними.

Лейтенант, как бы между прочим, поинтересовался — доводилось ли Рагозину водить танк Т-34.

— Не довелось, — ответил Рагозин, — но поведу, не сомневайтесь, товарищ лейтенант. Опыт инструктора по вождению имею. Конечно, немного потренироваться надо…

С появлением солнца низко прошел самолет-разведчик. Он сделал небольшой круг над леском и, оставив за собой белую дымовую дорожку, ушел на юго-запад. Скоро с переднего края донеслись громовые раскаты артиллерийской канонады, качнули и вздыбили землю разрывы авиационных бомб.

— Как, механик, познакомился с машиной, не подведешь, если атаковать придется? — спросил Рагозина командир танка лейтенант Зубарев.

— Не волнуйтесь, командир, все знакомо по БТ, только броня здесь раза в три мощнее, ну и пушка тоже, машина потяжелее, конечно… В общем — класс!

К полудню на шоссе показалась гаубичная батарея на конной тяге. Она на рысях прошла на восток. За ней другая, третья…

— Артдивизион отходит, видать, дела неважные, — проговорил Зубарев, наблюдая за шоссе в бинокль.

Скоро на легких тягачах «Комсомолец» подошла к лесочку противотанковая батарея сорокапяток. Развернувшись, она встала у опушки и стала готовиться к бою. Позднее показались на шоссе отступающие части нашей пехоты. Шли они в полном порядке и занимали ранее подготовленные рубежи. Можно было понять, что отходят они под прикрытием сильных арьергардов. К вечеру движение войск прекратилось. Однако ночь была неспокойной: то в одном, то в другом месте вспыхивали не только ружейно-пулеметные, но и артиллерийские перестрелки. Осветительные ракеты почти не покидали ночного неба, обливая местность мерцающим светом.

А утром, когда солнце выкатилось из-за горизонта, тяжелые вражеские бомбардировщики несколькими волнами пошли на позиции сосредоточившихся за ночь наших войск. С поразительной наглостью фашисты снижались до трехсот метров, отыскивая цели, но по всему было видно, что бомбят неприцельно, по площадям, надеясь вызвать панику в наших войсках и вскрыть их точное расположение.

Вскоре из полосы дыма и пыли, поднятых разрывами авиабомб и артиллерийских снарядов, стали выползать фашистские танки. Приземистые черные стальные коробки с черно-белыми крестами на бортах и башнях двинулись по шоссе и полю, направляясь к лесочку. За танками спешили бронетранспортеры с пехотой. Сначала шли медленно, словно прощупывая каждый метр чужой земли, но видя, что лесок молчит, передние танки стали наращивать скорость. За ними перешли на увеличенные скорости и задние машины, ведя беспорядочный огонь из своих короткоствольных пушек. На отшлифованных о грунт гусеницах плескались лучи утреннего солнца, от бега танков содрогалась земля, от выстрелов пушек разрывался воздух, и казалось, что все это стальное стадо уже ничем не остановить, не повернуть назад…

Но вдруг один из вырвавшихся вперед танков завертелся на месте. Его гусеница, описав в воздухе причудливую кривую, распласталась на земле. В это же мгновение на борту машины сверкнул сноп желто-белых искр, и она смрадно задымила. Вслед за этим загорелись второй и третий танки. Следовавшие позади танки попытались обойти горящие, но их постигла та же участь.

Выстрелов со стороны лесочка не было слышно из-за общего грохота боя. Только белые прозрачные хлопья дыма с острыми языками пламени взметывались то здесь, то там. Это била по противнику из засад та самая танковая бригада, о которой сказал Рагозину Зубарев. Танковым пушкам тридцатьчетверок крепко помогали своим огнем отошедшие сюда сорокапятки. Выбирая уязвимые места в машинах противника, они стреляли по ним с близких дистанций.

Скоро первая волна фашистских танков замедлила бег, а потом, развернувшись, стала отходить, оставляя на поле боя десяток дымящих машин, а на ее место уже выплескивалась другая, еще более многочисленная армада танков, но, встреченная прицельным огнем из засад, скоро развернулась и тоже отошла.

Подобное произошло и на противоположной стороне шоссе. Там укрылась в засаде другая танковая бригада. Не менее трех десятков бронированных немецких машин на больших скоростях пошли к опушке мелколесья, не подозревая засады. Подпустив противника поближе, наши танкисты встретили его с коротких дистанций таким губительным огнем, что, оставив на поле боя половину своих танков, фашисты поспешно отошли за ближайшие высотки. Не добившись успеха атакой в лоб, противник перестроился и, теперь уже зная расположение наших сил, бросился в обход на фланги. Здесь-то и пригодились наши резервы.

Когда батальону поступила команда «В атаку», командир взвода лейтенант Зубарев вырвался на своем танке вперед и понесся во фланг атакующим фашистам. Рагозин ясно видел, как танк Зубарева, мелькая между кустами, вел огонь то из пушки, то из пулемета, а у Рагозина, как нарочно, не включалась коробка.

— Не суетись, механик, — выдохнул командир машины, наклонившись к Рагозину, — выжимай главный до упора, отпусти рычаги вперед!

Рагозин, злясь на себя, с силой двинул левой ногой педаль главного фрикциона, скорость, рыкнув, включилась, танк вздрогнул и резко взял с места. Но что это: на перехват танку Зубарева, подминая под гусеницы чахлый кустарник, несется машина с черно-белым крестом на борту. Не дождавшись команды, Рагозин доворачивает свой танк влево и жмет на педаль газа. Мотор бешено ревет, посылая тридцатьчетверку на перехват вражеской машины. Вот уж остается до нее 150–100 метров. Рагозин лихорадочно соображает, как перехватить ее и со всего маху ударить в борт, Но в это время в его наушниках слышна команда: «Бронебойным! Короткая!»

Рагозин рванул оба рычага на себя. Тридцатьчетверка, клюнув носом, встала как вкопанная. В этот же миг клацнул затвор орудия, а через полсекунды корпус танка вздрогнул от выстрела. Рагозин увидел, как на борту фашистской машины сверкнул сноп искр и тут же занялось пламя пожара. Теперь механик уже совсем уверенно вел свою машину туда, где в огненной карусели крутились наши и вражеские танки. Вышедшие из засад остальные машины быстро завершили схватку.

После короткой, но стремительной контратаки Рагозин вылез из переднего люка своей тридцатьчетверки, спрыгнул на землю, снял с мокрой от пота головы танкошлем, проговорил уверенно:

— Если так и дальше будем воевать, — фашисту крышка!

Лейтенант — командир взвода подошел к Ивану и, протянув заскорузлую руку, проговорил:

— Поздравляю с боевым крещением, товарищ старший сержант.

Рагозин крепко пожал руку лейтенанта, потом сделал два шага назад и вскинув правую ладонь к виску доложил:

— Механик-водитель танка старший сержант Рагозин!

— Знаю, знаю. В лесу вчера в темноте познакомились по голосу, так сказать. А действовал ты правильно, ловко перехватил фашиста, который на мою машину с борта набросился. А в начале контратаки ты что-то нерешительно выдвигался.

— Рычаги надо было еще освоить, — смутившись, сказал Рагозин. — А машина, товарищ лейтенант, классная, что по брони, что по огню.

Положение наших войск на московском направлении продолжало оставаться тяжелым. Бригаде, в которой теперь был Рагозин, пришлось отходить.

В один из ненастных октябрьских дней танкисты пошли в атаку на небольшую, но важную высотку, которой не могла овладеть пехота. Экипаж танка Рагозина, получив приказание подавить пулеметную точку, вырвался вперед. Под гусеницами их танка уже заскрежетал металл, когда над головой механика что-то загрохотало, а через приоткрытый люк хлынула упругая и волна горячего воздуха, сильно ударив Рагозина им головой о левый борт. Танк еще некоторое время продолжал двигаться неуправляемым, но скоро, запылившись одной гусеницей в окоп, остановился. Мотор заглох. Рагозин сидел на своем месте, крепко сжимая руками рычаги управления. Глаза, не мигая, устремились вперед, ничего не видя. В ушах звенело, голова клонилась на грудь, наливаясь свинцовой тяжестью. Артиллерийский снаряд, разорвавшись на наклонном переднем листе брони танка, сильно контузил механика.

Подавив огневые точки врага, танкисты вывели пехоту на высоту, и Рагозина решили срочно отправить в медсанбат. Ехать же в полевой госпиталь Иван категорически отказался:

— Отлежусь чуть-чуть — и снова в часть, — рассуждал Рагозин, немного придя в себя. — Надо фрицев бить, пока они до Москвы не дошли.

— Если ты одного фрица убьешь, то уж точно — в Москву они не войдут, — насмешливо заметил пожилой солдат.

— Одного. — я, второго — ты, третьего — твой сосед, четвертого — сосед того соседа… Если все мы по одному фрицу положим, так некому будет в Москву входить! — парировал Рагозин.

Подъехала санитарная машина. Солдат-санитар, вытаскивая носилки, крикнул:

— А ну, который здесь ранен? Живо в санбат!

Во второй половине ноября под Москвой задымились метели, в березовых рощах, смешиваясь с грохотом орудий и пулеметными очередями, выли осенние ветры. Земля гудела от разрывов фашистских снарядов и авиационных бомб.

В один из таких дней Рагозин подошел к врачу и заявил:

— Выписывайте! Голову починили, руки, ноги в порядке. И нечего мне здесь отсиживаться.

Рагозина выписали, но ему не удалось попасть в свою часть. Его назначили в другую танковую бригаду. Это было как раз в дни, когда противник развернул второе генеральное наступление на нашу столицу и наши войска всеми силами сдерживали натиск врага.

Не один, не два, а десятки раз вместе с другими ходил в контратаки и механик-водитель Рагозин на своей тридцатьчетверке. Многими вмятинами от снарядов и осколков был помечен броневой корпус его танка. Но экипаж оставался невредимым. А вот день 25 ноября чуть было не стал для Рагозина роковым. Вот как это было.

Отразив несколько атак противника, танкисты отошли на исходные позиции. Экипаж вышел из машины, чтобы хоть немного поразмяться, а тут привезли обед.

— Давай заправляться, ребята, пока фрицы отдышатся, — крикнул Рагозин товарищам и, достав котелок, стал устраиваться возле гусеницы танка. В это время около него белым веером полыхнуло пламя, раздался сильный треск, над головой, противно фырча, пронеслись осколки, царапнув по танкошлему. Рагозина, перевернув, отбросило метра на два в сторону. Вгорячах он вскочил на ноги, стараясь понять, что произошло, но ничего не видел: глаза сковало мучительной режущей болью. «Выбило, вытекли», — мелькнула страшная догадка. Он стал лихорадочно ощупывать глаза. Пальцы нащупали под веками глазные яблоки целыми и невредимыми. Боль же от прикосновения к ним еще больше усилилась. Горький протяжный стон вырвался из груди Рагозина, и он, оторвав руки от глаз, сел на землю, поджав к груди колени.

Когда дым и пыль, поднятые взрывом, рассеялись, товарищи, хлопотавшие у других машин, бросились к нему.

Мина упала рядом и разорвалась в тот момент, когда Рагозин наклонился над котелком. Осколками, к счастью, его не поранило, но световой вспышкой обожгло глаза и запорошило их земляной крошкой, так что попытки открыть веки вызывали нестерпимую боль в глазах.

Санинструктор, вызванный командиром взвода, проговорил с сожалением, разведя руками:

— Ничего не могу сказать — смотреть не дает, больно. А если и посмотрю, так что я скажу — ведь это глаза. В госпиталь надо.

— А видеть я буду? — с отчаянием в голосе спросил Рагозин.

— А разве я знаю, — пожав плечами, ответил санинструктор. — В госпитале скажут, только надо спешить. Это глаза!

Танкисты молча окружили сидящего на земле Рагозина, искоса бросая друг на друга взгляды, сокрушенно качая головами.

— Пойду за носилками, — нарушил молчание санинструктор, — тут недалеко.

— А коли недалеко, так зачем — носилки, — возразил Рагозин, вставая, — ведь не ноги, а глаза повредили. И сам дойду, только проводите, не вижу. А в госпиталь мне ни к чему, промоют глаза — и в танк, сейчас не время отлеживаться. Немец рядом с Москвой…

— Не сомневайся, Иван, немца мы и без тебя в Москву не пустим, лечись. До Берлина еще далеко, скорей вылечивайся и догоняй, — напутствовал Рагозина лейтенант.

В медсанбате Рагозину сказали:

— Глаза — дело серьезное. Световым лучом роговицу обожгло. В условиях медсанбата такое лечение не положено да и невозможно. Обработаем — и в госпиталь.

В полевом госпитале Рагозин снова попытался получить ответ на мучивший его вопрос. Только врач приступил к осмотру, а он снова за свое:

— Доктор, а видеть я буду, танк водить смогу?

— И видеть будешь, и танк, возможно, водить будешь, если быстро попадешь в руки специалистов. Поэтому с ближайшей же партией отправишься в глубокий тыл.

Через несколько дней санитарный вагон, в котором вместе с другими ранеными ехал Рагозин, отцепили в Омске.

Выписался Рагозин из госпиталя после того, как на весь мир прогремела весть о победе советских войск под Москвой.

Идя в запасной полк, он мечтал с первой же маршевой ротой уйти на фронт: коль наши гонят фашистов, так механики на фронте во как нужны!

С таким же мнением встретился Рагозин и в полку. В штабе полка ему сказали:

— Механики на фронте сейчас очень нужны, а готовить их будем здесь, вы назначаетесь инструктором по вождению танков.

Выслушав решение полкового начальства, Рагозин закусил нижнюю губу и долго стоял молча. А какой довод он мог противопоставить такому решению? Только то, что он хочет бить фашистов? Ну а разве, готовя механиков для фронта, он будет решать не ту же самую задачу? Один он поведет в бой только один танк, а за месяц-полтора подготовит столько механиков, что они одновременно смогут повести в бой батальон танков. Рассудив так, Рагозин молча покорился своей судьбе. Да только ненадолго хватило ему «благоразумного» терпения. И вот однажды, не выдержав, он пришел к начальнику штаба полка, заявил:

— Сколько сижу здесь, людей учу врага бить, а сам не бью. Невмоготу больше, товарищ подполковник! Отпустите на фронт…

— Ты вот за полгода подготовил столько механиков, что они способны вести в бой целый полк, а не одну машину, которую бы сам повел. Вот и рассуди — имею я право отпустить тебя на фронт или нет?

— Да это я и сам понимаю, товарищ подполковник…

Рагозин сопел и краснел, переминаясь с ноги на ногу, и, не найдя другого обоснования своей просьбы, вышел наконец из штаба.

В танковой армии

Только весной 1943 года, после неоднократных просьб об отправке на фронт, механик-водитель Рагозин был включен в состав одной из маршевых рот, спешно отправляющихся на пополнение танковых частей.

Рота была укомплектована полностью танками Т-34. Новенькие, еще пахнувшие краской, мощные боевые машины грузились в эшелон прямо на заводской ветке. И скоро литерный воинский эшелон с танковой ротой тридцатьчетверок несся по стальным магистралям, оглашая разъезды и полустанки свистками паровоза. Через несколько дней он прибыл в район станции Миллерово. Гитлеровцы выследили эшелон и подвергли станцию жестокой бомбардировке. Противник не нанес больших потерь танкистам лишь благодаря тому, что на борьбу с ним бесстрашно встали полки зенитно-артиллерийской дивизии полковника Межинского. Когда через Миллерово проходил эшелон маршевой роты, у станции еще дымились бомбовые воронки с догоравшими обломками пристанционных построек, пахло гарью, но главный путь был уже восстановлен. Железнодорожники заканчивали зачистку вспомогательных путей. Не видевшие фронта новички-танкисты с удивлением разглядывали результаты фашистского разбоя.

Эшелон благополучно миновал Миллерово и направился в район Острогожска, где танковая рота была направлена на укомплектование 32-й бригады 29-го корпуса 5-й гвардейской танковой армии.

Бригада уже прошла значительный боевой путь. Ее личный состав закалился в схватках под Москвой, на Воронежском фронте и в других сражениях. Оснащалась она полностью танками Т-34 и предназначалась для прорыва обороны противника и развития успеха.

После укомплектования бригада занялась сколачиванием подразделений и другими видами боевой подготовки.

Как-то, закончив обслуживание машины после тактических занятий, Рагозин, проходя мимо Ленпалатки, увидел собравшихся в ней молодых танкистов. Кто на снарядном ящике, кто на пенечке, а кто и просто расположившись на земле, внимательно слушали молодого лейтенанта с орденом Красной Звезды на груди. Сидя за складным столиком, он рассказывал:

— Вот, к примеру, Виктор Григорьев — механик-водитель КВ, комсомолец. При обороне Москвы на Тульском направлении, после удачной атаки на Крюково, бригада совершала марш на другой участок фронта. Зима. Мороз доходил до двадцати пяти градусов, сквозь брезентовые рукавицы броня руки обжигала. Да еще ветер, поземка, лицо как иголками колет. Многие тогда обморозились, а Григорьев особенно: на его КВ смотровой лючок во время атаки выбило. Через проем ветер прет, в лицо колючий снег бросает, в танке несусветная холодина. У Григорьева руки к рычагам управления прилипают, а он молчит, с ходу пробивая снежные заносы. Так и довел машину до места. Смазали ему мазью ожоги, перевязали, хотели в тыл отправить, да куда там! Я комсомолец, говорит, и в тылу мне отсиживаться нечего!

— Так и воевал, — продолжал лейтенант. — Потом вместе с политруком роты Шабуниным ночью в засаду пошли возле шоссе на Тулу. Ночь морозная, дух захватывает. Ждут. Мерзнут, а ждут. Вдруг слышат: гул моторов. Шабунин видит в смотровую щель башни — уже недалеко идут семь танков в колонне, а за ними — три пушки и штук двадцать грузовых машин. Тут и началась схватка. Открыли огонь по вражеским танкам. Сразу два из них зачадили, потом загорелись. Башнер пытался третий танк взять на прицел, а башня КВ ни с места. «Заклинило», — услышал Григорьев голос башнера. И не раздумывая крикнул:

— Иду на таран!

Вырвался КВ из засады. Ударил с ходу один вражеский танк в борт, и он опрокинулся в глубокий кювет, а Григорьев развернул машину да вдоль колонны пошел полным ходом. Пушки сразу подмял под гусеницы. Автомашинам некуда деваться: на обочинах сугробы, не развернешься. Передняя машина вздыбилась на носовой части КВ и свалилась в сугроб, перевернувшись вверх колесами, вторая — хрустнула, как яичная скорлупа, попав под сорокашеститонный корпус танка. В общем, два десятка автомашин со всем их содержимым, были разбросаны вдоль дороги. А Григорьев, покончив с вражескими автомобилями, ворвался в деревню Барибинку, подняв там неимоверную панику среди гитлеровцев. Правда, там у КВ подбили один каток, а Григорьева ранило, но тут подоспело наше стрелковое подразделение, использовав успех танкистов, закрепилось там. Вот так воевали наши танкисты-«старички», защищая Москву, — закончил рассказ лейтенант под общие возгласы одобрения. — Ну а механика-водителя КВ Виктора Григорьева удостоили звания Героя Советского Союза.

Рагозин, дослушав рассказ лейтенанта, подумал: «Верно, что приказы не только командиры дают. Честному, преданному бойцу еще и совесть, долг приказывают. И эти приказы подчас бывают сильнее любого, другого приказа. Разве панфиловцам под Дубосековым мог какой-нибудь командир приказать бросаться под танки с гранатами? Нет, конечно. А вот долг позвал к этому, и они пошли на подвиг, пожертвовав жизнью».

Шло время. С каждым днем чувствовалось приближение летних событий 1943 года. Советскому командованию стало известно, что гитлеровцы приняли на вооружение более мощные и совершенные танки «тигр», «пантера», и новую самоходку «фердинанд», отличающиеся толстой броней и сильным вооружением.

Разведка систематически подтверждала, что мощная боевая техника и живая сила гитлеровцев непрерывно прибывают на фронт. Все говорило за то, что противник готовился к решительному броску против наших Воронежского и Центрального фронтов. 5 июля началось наступление фашистов.

5-я гвардейская танковая армия 6 июля получила приказ форсированным маршем выйти в район Прохоровки, куда противник стал переносить удар после неудачных попыток прорваться на Курск через Обоянь. Армии предстояло совершить трехсоткилометровый марш.

В ночь на 7 июля танки, дробя гусеницами засохшую супесь проселков, двинулись к фронту. Безветренная июльская ночь не успела охладить нагревшуюся за день землю, поэтому с восходом солнца сразу стало жарко. Плотной завесой застилала небо серо-бурая пыль, поднятая танками на сотни метров вверх. Оседая, она густо припудривала придорожные посадки, липла на колосья ячменя, наклоняя их к земле, вихрясь, заполняла воздухоочистители двигателей.

За рычагами одного из танков головного взвода 32-й бригады сидел старший сержант Иван Рагозин. В открытый люк его тридцатьчетверки клубами врывалась пыль, ложась на мокрое от пота лицо, забивая рот и глаза, пробираясь к легким. Но Рагозин строго выполнял приказание — точно держать заданную скорость.

Трое суток стонала земля на пути движения танковых колонн. К исходу 10 июля части танковой бригады заняли оборону на рубеже Веселый, Прохоровка.

К 11 июля противник стянул под Прохоровку мощную группировку войск, влив в нее около семисот танков, часть из которых успела прорваться по лощине между железной дорогой и рекой Псел, кирпичному заводу на юго-западной окраине Прохоровки.

С рассветом 12 июля легкий парок курился над голубой ленточкой реки Псел. По-мирному тихое безоблачное небо обещало хороший летний день. В садике, недалеко от КП командарма, мирно попискивала какая-то пичуга.

Но вдруг со стороны Белгорода донесся еле слышный рокот моторов. Он быстро нарастал, раскалывая тишину, и скоро превратился в сплошной ревущий гул. Несколько десятков фашистских бомбардировщиков волнами шли на наш передний край. А высоко над ними в безоблачном небе уже завели боевую карусель с фашистскими «мессерами» наши краснозвездные «ястребки». Однако бомбардировщики все же добрались до переднего края нашей обороны. А когда пыль и дым от разрывов сотен авиабомб рассеялись, поля запестрели пятнами черных воронок. Прижатые к земле созревающие хлеба дымно горели.

Скоро воздушная разведка донесла, что из района Яковлева и Покровки выдвигается большая группа фашистских танков.

В 8 часов по всему фронту открыла огонь наша артиллерия. Полчаса она перепахивала землю на переднем крае противника, а завершили артподготовку массированным ударом гвардейские минометы. Нанесла удар по вражеским позициям и наша авиация.

Усаживаясь на своем сиденье и все время наблюдая из укрытия за полем боя, механик-водитель Рагозин сказал командиру своей машины:

— Теперь, товарищ лейтенант, очередь наша. Не подкачаем?

— Не подкачаем, механик, только люк закрой, ни к чему свой лоб под фашистскую пулю подставлять.

— Не могу, товарищ лейтенант; в этом проклятом аду с приоткрытым люком еле видно, куда едешь, а если закрою, я вас в первую же воронку посажу. Поле-то все в воронках, как шахматная доска в клетках. А нам с вами некогда в воронках отсиживаться.

В это время в наушниках командира танка прозвучал сигнал атаки. Сотни ревущих моторами и скрежещущих сталью бронированных машин вышли из укрытий и ринулись в атаку.

Скоро стальная волна наших танков схлестнулась с такой же мощной волной фашистских. Сразу на поле боя перемешались сотни танков и самоходок. Поле сражения оказалось узким, оно не давало возможности развернуться такой массе машин. Фашистские «тигры» горели под ударами более маневренных тридцатьчетверок. Выла, гудела, грохотала всесотрясающая буря, сотканная из огня и стальных осколков. Кажется, в воздухе, над полем боя, было тесно снарядам, их траектории переплетались с вычурной вязью пулеметных трасс. Тогда, когда из-за близости цели нельзя было стрелять, танки сшибались в страшном таране и останавливались на месте со сбитыми катками, разорванными гусеницами, с треснутыми бортами, горели. А их экипажи, выскочив из машин, сходились врукопашную.

Батальон майора Иванова с ходу вклинился в боевые порядки врага почти на 5 километров. Но созданная им брешь скоро закрылась за ним, и он на некоторое время остался окруженным. Однако танкисты не растерялись и с каждой минутой наращивали силу удара.

На поле невиданной доселе по своим масштабам танковой битвы то и дело вспыхивали, затухали и вновь вспыхивали скоротечные схватки.

В один из моментов, когда танк Рагозина, расправившись с минометной батареей, ринулся вперед, на него, вывернувшись из-за купы кустарника, набросилась «пантера». Ведя огонь из пушки и пулеметов, она быстро приближалась с правого борта. Ее снаряды, то ли из-за нервозности экипажа, то ли из-за высокой скорости самого танка, проходили мимо цели. Первым заметил опасность Рагозин. На полном ходу он резко остановил свою машину. Командир танка лейтенант Чернов не замедлил использовать обстановку, и через три секунды раздался выстрел. Второй выстрел последовал за первым еще через пару секунд. С расколотой башней «пантера» остановилась как загнанный конь. Из нее выскочил лишь один гитлеровец, который тотчас же был срезан пулеметной очередью.

Увлеченный боем экипаж не заметил надвигающейся опасности слева. А оттуда на большой скорости подходил средний фашистский танк. Рагозин заметил его только тогда, когда тот подошел совсем близко и сделал короткую остановку для выстрела.

— Гляди налево! — крикнул Рагозин командиру машины и рывком развернул свой танк носом к противнику, но тут же почувствовал сильный удар в правый борт: третий вражеский танк, доселе не замеченный ни Рагозиным, ни командиром, прошил стальной болванкой борт тридцатьчетверки. Пробив броню и топливный бак, болванка прошла в боевое отделение и на излете, рикошетируя от стенки, перебила руку лейтенанту Чернову, скользящим касательным ударом свалила заряжающего и, разбив кисть руки стрелка-радиста, окончательно «обессилев», упала в носовой части танка под ноги Рагозина.

В боевом отделении запахло соляркой и гарью, в моторном — показалось багровое пламя. Пробравшись в боевое отделение, Рагозин помог выбраться из люка командиру машины, потом вытолкнул тяжело раненного заряжающего, а когда помогал стрелку-радисту вылезти через передний люк, в боевом отделении уже вовсю бушевало пламя. Танк густо чадил.

Командир машины и стрелок-радист, помогая друг другу, добрались до находящейся вблизи глубокой воронки и нырнули в нее. Заряжающего Рагозин отнес туда на руках. С треском разорвав пергамент индивидуального пакета, он стал помогать товарищам перевязываться, обдумывая, как провести их через этот бушующий ад на пункт медицинской помощи, но тут услышал хрипловатый, но сильный голос:

— Товарищ старший сержант, комбат приказал осмотреть вон ту машину, что в воронке, — стараясь перекричать шум боя, доложил солдат, лежавший на краю воронки. На нем не было пояса и головного убора, выгоревшая гимнастерка разорвана от ворота до подола, а с грязного лица стекали капли пота.

«И связным достается», — подумал Рагозин, узнав в солдате посыльного комбата.

— Хорошо, лезь сюда, а то зашибут!

— Мне приказано обратно, к комбату. Он видел, как вас подбили.

— Ну ползи, браток. Доложи, что я сейчас, только пускай санитара пришлют, надо раненых подобрать.

— Санитаров обоих убило. Может, санинструктор подползет.

— Инструктор так инструктор, все едино. Давай.

После Иван Рагозин рассказывал: «Добрался я до того танка, что застрял в воронке, нырнул в открытый передний люк, смотрю: в танке два человека, и оба сильно контужены, лежат без движения. Осмотрелся, танк целый — ни пробоин, ни разрушений внутри. Только сверху на башне черное горелое пятно и вмятина с трещиной в командирском люке. Сообразил: снаряд или тяжелая мина прямо на башне разорвалась, двоих контузило, а остальные неизвестно где, верно, были ранены, но ушли: на закрылках люка механика-водителя — следы крови.

Попробовал двигатель — завелся со второй попытки, включил передачу, двинулся. Танк вылез из воронки свободно. Хотел я прямо к комбату подъехать, да вспомнил о своих ребятах, что в воронке остались, завернул к ним, принял всех на корму — и к комбату, а он приказывает:

— Там за посадками, в канавке, несколько „безлошадных“ танкистов, жми туда, подбери экипаж — и в бой. Если командиров машин там нет, сам пока справишься.

Подвалил я к посадкам, вижу, там человек пять танкистов. Передал я им своих раненых ребят для отправки в медпункт, подобрал из запасных старшину и сержанта. Старшина Назаров занял место командира, совсем откинув люк, а сержант заряжающим стал. Ну и двинули втроем. Жму я на высшей скорости туда, где наши фрицев мордуют. Увлекся, не вижу, что по сторонам делается. Слышу, Назаров наклонился ко мне и кричит:

— Товарищ старший сержант, немного правее за балкой два фашистских танка вроде на нас путь держат, кабы…

Глянул я в люк направо, вижу, „тигр“ и средний танк в балку спускаются. Нет, думаю, так не пойдет, ни к чему рисковать. Вынырнут из балки рядом — нам туго будет. Дай-ка я укроюсь в посадках, а как появятся из балочки, мы их по одному и перестукаем.

Развернул я машину, да на полном газу и жму к посадкам. А ветерок пыль за мной гонит, так что я вроде за дымовой завесой двигаюсь.

Подскочил к посадкам, развернулся круто и подаю машину кормой в кустики, чтобы лучше укрыться. Вдруг чувствую — кормой во что-то металлическое уперся. Мать честная, думаю, об какой-то подбитый танк или пушку ударился, ведущее колесо не повредил ли? Высунулся из люка, смотрю по сторонам, а пылища густая стоит, ни черта не видно. Слышу, Назаров тянет меня за пояс в танк и говорит растерянно:

— Товарищ механик, немцы! Их танки с той стороны посадки к нам кормой стоят. А экипажи в стороне собрались, верно, нас еще не заметили.

— Какого же черта ты не стреляешь, или ждешь, когда они нас уложат?

— Пушку не могу развернуть — деревца мешают, да ведь и нельзя в упор.

Смекнул я что к чему, двинул тридцатьчетверку метров на десять вперед. И тотчас она вздрогнула от выстрела, еще, еще. Потом пулемет заклокотал. За ним еще три пушечных выстрела подряд. Только слышу, кричит Назаров заряжающему: „Бронебойными давай, на черта ты гранату суешь!“

Из посадок сразу потянуло гарью, — поднялся столб черного, как сажа, дыма. Оказалось, что на противоположной стороне придорожных посадок действительно стояли четыре танка противника: в один из них я и двинул кормой своей машины. А экипажи собрались в стороне: то ли совещались, то ли задачу получали и в общем грохоте да пыли не заметили, как я подошел с противоположной стороны посадок. Ну а новый мой командир — старшина Назаров не сплоховал, подпалил все четыре машины шестью выстрелами, да длинную очередь из пулемета выдал. Экипажи, кто не успел пули схватить, разбежались.

В общем, за каких-то три минуты мы сожгли четыре танка противника».

Рагозин не мог точно определить, каких марок были эти танки, — некогда было рассматривать: ожидали еще два танка, которые спустились в балочку, хотели встретить и их. Но те почему-то изменили курс и появились юго-западнее посадок, а там встретились лоб в лоб с танками капитана Добрынина и получили по заслугам.

Отлично дрались с врагом и другие танковые экипажи. На виду у всех развернулась схватка группы фашистских танкистов с батальоном капитана Скрипкина. Прорвавшись через огневые позиции артиллерии с направления совхоза «Октябрьский», они с ходу навалились на несколько танков батальона. Несмотря на значительное превосходство сил противника, танкисты капитана умелым маневром отразили атаку гитлеровцев.

Потерпев неудачу в попытке моментально смять батальон Скрипкина, противник перестроился и, выдвинув вперед несколько «тигров», ринулся в повторную атаку, ведя огонь на ходу. Один из «тигров» далеко опередил других, помчался прямо на машину Скрипкина, которая была тоже впереди своих. Комбат не смутился. Он спокойно выжидал сокращения дистанции. В экипаже замерли, наблюдая, как, перебирая гусеницами и волоча за собой пыльный шлейф, «тигр», переваливаясь через окопы и снарядные воронки, несется в направлении машины комбата.

— Товарищ капитан, стреляйте, раздавит! — не выдержав напряжения, крикнул заряжающий младший сержант Зырянов, держа трясущимися руками очередной снаряд.

— Подожди! — сухо бросил капитан, — не нервничай, ближе подпустим и по гусеницам ударим.

А когда дистанция еще сократилась, Скрипкин нажал на спуск. Снаряд поразил цель. Размотав гусеницу, вражеская машина развернулась на месте, от попадания второго снаряда в борт она задымила, но все еще продолжала вести огонь.

Открыли сильный огонь по атакующим и другие танки батальона Скрипкина. Почти одновременно рядом с с подбитой комбатом машиной ярко запылало два костра. Фашистские танки стали разворачиваться и отходить, но в этот момент в тридцатьчетверку Скрипкина угодил снаряд, она загорелась, капитана тяжело ранило, ранило и стрелка-радиста Чернова.

Механик-водитель старший сержант Николаев с Черновым и Зыряновым под сильным огнем противника вынесли из танка своего комбата. Николаев и Чернов, поручив Зырянову доставить Скрипкина на пункт медицинской помощи, не сговариваясь, вскочили в горящий танк. Механик-водитель — двадцатилетний комсомолец Саша Николаев взялся за нагревшиеся уже рычаги управления, рядом с ним, обливаясь кровью, сел за курсовой пулемет раненый стрелок-радист Чернов. Яростно взревел мотор, тридцатьчетверка, теряя клочья огня, ринулась вперед. Набирая скорость, раздувая пламя, отрываясь на неровностях от земли, она неслась прямо на ведущий огонь танк противника, который, должно быть, имея повреждение, не двигался с места.

— На таран! — крикнул один из бойцов, наблюдавший эту картину.

— За командира мстить пошли, герои! — отозвался другой голос.

И все замерли.

А танк, управляемый Сашей Николаевым, живым пылающим метром уже приближался к фашистской машине. Та стала судорожно часто выпускать снаряд за снарядом, но все они не достигали цели. Горящая тридцатьчетверка на полном ходу ударила носом в борт фашистского танка. Тот кренится, а тридцатьчетверка, скрежеща гусеницами, медленно приподнимается на его борт и, круто вздёрнув нос, замирает на месте, обливая противника потоком огня. Скоро обе машины превращаются в общий гигантский костер. Герои погибли, отомстив за своего комбата.

…Восьмичасовое танковое сражение, в котором с обеих сторон участвовало около тысячи двухсот танков, закончилось блестящей победой наших отважных танкистов. Потеряв значительную часть живой силы и боевой техники, противник перешел к обороне.

Память о знаменитом танковом сражении под Прохоровой закреплена легендарной тридцатьчетверкой, поднявшейся на гранитный постамент там, где под защитой ее брони сражались с фашистскими полчищами наши советские воины, а место, где проходило это сражение, прохоровцы назвали Танковым полем.

Сотни автобусов проходят по широкому асфальтированному шоссе, проложенному через это поле от Прохоровки на Яковлево, и остановка, расположенная недалеко от танка-памятника, тоже названа Танковое поле, как и железнодорожная станция на ветке между Прохоровной и Беленихиным.

Позади остались бои за освобождение Белгорода, Орла, Харькова, ночной штурм Пятихатки и форсирование Днепра. Отгремели первые победные салюты в Москве. Танкисты 5-й гвардейской танковой армии шли на Кривой Рог. После непродолжительной артподготовки и удара нашей авиации по переднему краю противника утром 24 октября 1943 года начался штурм Кривого Рога.

Лейтенант Багров — командир головной машины, которую вел механик-водитель, теперь уже старшина, Иван Рагозин, с ходу ворвался на северную окраину города. За ним прорвались еще три танка батальона, и завязался бой. Вскоре вступили в уличные бои и два других батальона танковой бригады. Расчищая путь огнем из пушки, танк Рагозина медленно продвигался по замысловатым лабиринтам окраинных улиц, уничтожая огневые точки врага. Вдруг на одном узком перекрестке, почти перед самым носом тридцатьчетверки Рагозина вывернулся и остановился в нерешительности фашистский средний танк.

— Бронебойным! — услышал механик команду Багрова.

— В казеннике осколочный, — донесся ответ заряжающего Мягкова, которого из-за его степенного возраста все в экипаже звали Василием Агеевичем.

Медлить было нельзя. Вражеские танкисты могли в любую минуту развернуть свою башню с короткоствольной пушкой и ударить по тридцатьчетверке. Рагозин резко нажал на педаль газа, танк рывком двинулся вперед, и только что успел Рагозин выжать сцепление, как тридцатьчетверка сильно ударилась лобовой броней о танк врага. Послышался скрежет металла о металл. Почти в это же время раздался выстрел: Багров в упор ударил из пушки по фашистскому танку осколочным.

От тарана в борт машина противника, сдвинувшись юзом в сторону, круто накренилась набок. Снаряд, выпущенный Багровым из пушки, прошел над башней вражеского танка, не задев ее, и разорвался от удара в стенку ближайшего здания.

— Нам повезло, товарищ лейтенант, — проговорил Рагозин, покачав головой, когда другая тридцатьчетверка, подоспев, разделалась с фашистским танком.

— Повезло, механик. Если бы не свалил ты фрица своим тараном за долю секунды до моего выстрела, разорвало бы нашу пушку: ведь она перед выстрелом почти уткнулась стволом в его башню. А я не удержался, нажал на спуск…

Бой шел и на окраинах, и на центральных улицах. Город горел во многих местах. Пыль, дым и смрад от взрывчатки густо расстилались и над землей, и над крышами домов.

Рагозинскому, а за ним еще нескольким танкам все же удалось пробиться с боем через сильный артиллерийский огонь противника и выйти к концу улицы Ленина. Но здесь почти в каждом квартале стояла либо полевая пушка, либо противотанковая батарея. Рагозин неоднократно пытался прорваться к огневым позициям, но каждый раз экипаж сталкивался с таким огнем, что Багров, во избежание ненужных потерь, приказывал отходить за строения. Рагозин нехотя исполнял приказания командира, досадуя на неудачу.

Наконец по закоулкам ему все же удалось выйти в тыл одной противотанковой батарее. Не дав опомниться расчетам, он с ходу прошелся гусеницами по двум крайним орудиям и стал было разворачиваться, чтобы подмять третье, как услышал приказ Багрова: «В укрытие!» Машина рванулась вперед, чтобы спрятаться за кирпичным строением, но в это время послышался удар в башню.

— Целы? — спросил механик, когда танк укрылся за кирпичной стеной.

— Целы, срикошетировал… Вот досталось бы нам от четвертого орудия, что стоит в подъезде, если бы ты стал давить третье. Хорошо, что я вовремя увидел, как оно развернулось к нам стволом, — волнуясь, отозвался Багров.

Большего Рагозин в этот раз, без крайнего риска потерять машину и весь экипаж, сделать не мог. Наступали сумерки. Дым и пыль еще более ухудшали видимость. По приказу сверху батальоны отошли с центральных улиц, чтобы заправиться и выполнить дальнейшую задачу.

Не менее напряженный бой танкистам пришлось вести за город и станцию Знаменка.

Холодный декабрьский ветер резал глаза. Размокшая от дождя почва цеплялась за гусеницы танков, не давая возможности развить стремительную атаку. Четвертый день уже шли напряженные бои за город. Гитлеровцы прилагали все силы, чтобы задержать наступление, подбрасывали подкрепление по железной дороге.

Плотной завесой зашторили небо серые тучи, когда первый батальон бригады прорвался в район станции. И как раз в это время, выделившись из общего грохота боя, послышался шум авиационных моторов.

— Кажется, наши самолеты? — спросил кто-то из офицеров на наблюдательном пункте.

— А что они увидят в такую погоду? Вместо врага еще по своим ударят, — послышался унылый голос.

В это время вздрогнула земля, и в районе железнодорожной станции встали высокие султаны огня и дыма.

— Через тучи сумели, молодцы! — послышался одобрительный голос.

Через полминуты удар повторился. Снова несколько огненных смерчей взметнулось к небу в районе станции.

Когда дым рассеялся, на станционных путях обрисовалась жуткая картина. Там и сям чернели бомбовые воронки, торчали из земли разбитые шпалы и в спирали свернутые рельсы. Скоро в район станции подошли и другие батальоны бригад. Среди первых был танк лейтенанта Багрова. Разгоряченный боем, Багров крикнул механику-водителю:

— Рагозин! Жми прямо на перрон, там в помещении станции фрицы орудуют.

Рагозин, не раздумывая, развернул машину прямо на рельсах, рискуя сорвать гусеницу. В это время из окна вокзального помещения хлестнула по броне пулеметная очередь.

«Сбесился фашист, из пулемета по танку палит», — зло подумал Рагозин и направил танк на перрон. Но сразу остановился, увидев, что высота перрона больше метра, танк ее не возьмет, уткнется. Минута растерянности, и тут же вспомнил мудрый совет преподавателя учебной группы — как действовать в подобных случаях. Доли секунды потребовались, чтобы двумя ударами носовой части корпуса выбить выемку в подбетонной кирпичной платформе и подать по ней свою машину. Вздыбившись чуть не вертикально, танк Рагозина плавно опустился на платформу.

— Гранату! — крикнул Багров, заметив в здании станции заметавшихся гитлеровцев.

Башня быстро повернулась на цель, раздался выстрел, слившийся с разрывом снаряда внутри помещения. Еще выстрел. Еще… Гитлеровцы пустились наутек. Путь в город был свободен.

Вскоре танкисты перерезали железную дорогу западнее станции, тем самым участь гарнизона фашистов была решена.

К вечеру 9 декабря общими усилиями танкистов, стрелковых соединений и партизан город полностью был очищен от захватчиков.

В боях за Знаменку первый танковый батальон потерял своего замечательного командира — капитана Аксенова. Теперь батальоном стал командовать капитан Малявин. Высокий, стройный офицер, всегда подчеркнуто подтянутый, Малявин уже имел большой боевой опыт, отличался требовательностью и исполнительностью, умением подойти к подчиненным, правильно нацелить их на выполнение боевых задач.

С первых дней войны он прошел со своими танкистами первые боевые версты. Был ранен. После излечения преподавал тактику в Чкаловском танковом училище. А когда окреп, попросился на фронт. Просьбу его удовлетворили. Капитану с запасом теоретических знаний, подкрепленных практическим боевым опытом, не стоило больших трудов познакомиться с батальоном, да и времени для такого знакомства отпущено не было — войска стали усиленно готовиться к освобождению Кировограда.

Подмораживало только по ночам, утром декабрьское солнце, ненадолго улыбнувшись, смахивало с земли ледяную пленку. А через час-другой тучки начинали плакать затяжным дождичком, наполняя водой лужицы, придорожные кюветы и широкие гусеничные следы танков.

Батальон капитана Малявина, занимавший селение Верхние Каменки, получил приказ отойти на пополнение в район, что расположился в нескольких километрах восточнее.

Не успели танкисты расстаться с теплом хат и расположиться в низкорослом лесочке, как поступили сведения, что Верхние Каменки занял противник, выбив оставленные там без танковой поддержки стрелковые подразделения. А за этими сведениями — приказ: батальону атаковать Верхние Каменки, выбить оттуда противника и восстановить положение.

Лесок наполнился ревом танковых моторов. Малявин, вскочив на наклонный носовой лист брони своего танка, не зажигая фар, повел батальон по знакомой разбитой гусеницами дороге. Черный полог ночи, сдобренный туманным дыханием земли, был почти непроницаем. Механик-водитель командирского танка, до боли в глазах напрягая зрение, старался держаться черной полосы старого танкового следа. Вдруг где-то вдалеке вспыхнул и пропал луч прожектора. Темнота, скрывавшаяся за границами луча, стала на какое-то мгновение еще плотней. И в это мгновение, качнувшись влево, танк комбата как бы повис в воздухе, а потом с грохотом провалился вниз и, разбрызгивая грязные лужи, мягко врезался левым бортом в размякший грунт.

Капитан Малявин, отброшенный при падении танка в сторону, вскочил, потирая ушибленное бедро, быстро сообразил, что его танк в темноте попал одной гусеницей мимо моста и, опрокинувшись набок, оказался на дне сырого овражка.

— Живы?! — крикнул Малявин, наклонившись к люку танка.

— Живы, — послышался из танка хрипловатый голос механика-водителя, — только немного того…

— Немного — ничего, до победы заживет. Вылезайте, замыкающий колонны подойдет и поможет танку выбраться.

С этими словами комбат полез из овражка, цепляясь за пожухлую прошлогоднюю траву, и оказался у начала мостика как раз в тот момент, когда на него громадным черным силуэтом надвигался очередной танк.

— Стой! — крикнул Малявин, подтвердив требование взмахом руки, которую в темноте сам не мог видеть, а сипловатый от волнения голос бесследно потонул в реве моторов.

— Сто-ой! — еще раз во всю силу своих легких крикнул комбат, когда танк, черной глыбой сливаясь с чернотой ночи, был почти у его ног. Комья грязи, отбрасываемые гусеницей, ударили в колени, из открытого люка механика, еле угадывавшегося по освещенному изнутри пятну, пахнуло в лицо теплом. Мгновенно мелькнула мысль: «Отскочить в сторону». А другая: «Не успеть, сомнет, нужно прыгать на носовую часть танка прямо к люку механика». Капитан уже протянул руки, чтобы ухватиться за люк, подавшись всем корпусом вперед, но в это время клацнули гусеницы, и надвигавшаяся на него тень замерла на месте.

— Кто за рычагами?! — не скрывая своего раздражения, спросил Малявин, низко наклонившись к люку механика-водителя.

— Я. Старшина Иван Рагозин, — ответили из люка.

— Кто командир машины? — уже более спокойно задал вопрос комбат.

— Лейтенант Борис Багров, — донеслось с башни.

— Ты видел меня, Рагозин, когда я махнул рукой?

— Никак нет, товарищ комбат, только вроде почувствовал, что впереди у гусеницы человек.

— Значит, не видел, а почувствовал, — негромко сказал Малявин, о чем-то задумавшись. А потом громко скомандовал:

— Вперед, старшина Рагозин! Поведем с тобой батальон. Вместе и в атаку пойдем.

Противник, заняв Верхние Каменки, уже успел подготовить оборонительный рубеж. У входа в селение оборудовал артиллерийские огневые позиции. Однако подход танкистов для него оказался неожиданным, и Малявину удалось развернуть батальон у самого входа в селение, а потом атаковать противника с ходу во фланг. Рагозин повел свою тридцатьчетверку на еле заметное в темноте правофланговое орудие.

Тут же подоспели другие танки батальона и всей силой навалились на огневые позиции противника. Застонали под гусеницами танков станины пушек. Страшный лязг железа слился с выстрелами танковых пушек, и батальон к рассвету снова стал хозяином на знакомых улицах Верхней Каменки.

А когда утреннее солнце осветило место ночной схватки, танкисты увидели искореженные пушечные лафеты, чадившие дымом, догоравшие артиллерийские тягачи, трупы врагов.

Капитан Малявин, рассматривая противотанковую пушку с вмятым в землю лафетом и вздернутым вверх стволом, спросил Рагозина:

— Это твоя, Иван, работенка?

— Вроде моя. Еще секунда, и она прошила бы нас насквозь. Видите, снаряд-то в казенник загнали, а затвор закрыть не успели… Я их сначала вспышкой фары ослепил, потом гусеницами навалился, иначе они бы успели всадить нам болванку. А вы, товарищ командир, почему при атаке из люка по пояс высовывались, вас не снарядом, так из автомата могут срезать — это совсем ни к чему.

— Ни к чему, говоришь? А сам на пушки с открытым люком зачем лез?

— То я, мне иначе не видно.

— Когда тебе не видно, — одному танку беда, а когда мне ни черта не видно, — весь батальон неуправляем. Как бы мы батарею атаковали, если бы под броней, в темноте оставались?

— Оно, конечно, вслепую не атакуешь.

— Вот и «оно конечно». Когда обстановка требует, с голым на пушку полезешь. — Капитан помолчал, о чем-то думая, потом сказал как бы про себя: — После такой схватки не грех бы и покормить экипажи горячим завтраком, пробьется ли наш «кормилец» старшина Ребров по такой грязюке с кухней?

— Товарищ комбат, наш старшина в любую распутицу питанием обеспечит, с ним другого не случалось. Кухню не протащит — на спине в термосах принесет, всех «безлошадных» танкистов нагрузит, и принесут.

В это время из-за поворота дороги, натужно урча мотором, вывернулась полуторка с кухней на прицепе. На ее задних колесах, когда она вышла на задерненную обочину, обнажились цепи.

— Молодец старшина — из полуторки вездеход сделал, — улыбнувшись, сказал комбат. — Ну-ка, что у него в кухне, пойдем попробуем. Чуешь, сильнее пороховой гари запах лука и мясца!

Только собрались танкисты выйти из машины, чтобы отправиться к кухне, которая недалеко «пришвартовалась» к полуразрушенной стене кирпичного дома, как почти рядом с танком Рагозина разорвался снаряд. За ним — второй, третий. Осколки шипя пролетали мимо танка, барабанили по броне.

— Смотри, откуда бьет, — крикнул Малявин Мягкову, опускаясь в люк, — завтрак придется отложить, пока не обнаружим и не уничтожим их батарею.

А в это время с кормы танка соскочила неведомо когда забравшаяся туда санинструктор Ольга Веремей и с двумя котелками в руках побежала к развалинам, где укрылась кухня. Гибкая, проворная, шлепая тяжелыми сапогами по грязи, она бежала, перепрыгивая через дымящиеся снарядные воронки, почти не пригибаясь.

— Куда тебя черт понес, убьют! — кричал ей вслед комбат. — Вернись, сумасшедшая, потом закусим. Вернись! Приказываю!

— Если я вернусь, вы на весь день останетесь голодными, как в прошлый раз, — ответила Ольга, отмахнувшись, и продолжала бежать, лавируя между разрывами.

Через минуту Мягков засек батарею противника, и целый взвод танков обрушил на нее огонь своих орудий.

Веремей вернулась с двумя полными котелками дымящейся каши и, просовывая один из них в командирский люк, проговорила:

— Мое дело не только раны вашему брату перевязывать, но и за желудком вашим следить, когда перевязывать некого, иначе отощаете. Остальные экипажи посменно позавтракают, а вас, чертей, за уши не оттащишь от прицела, когда противник на виду.

В селение вошла наша пехота и стала закрепляться, а танковый батальон вывели на пополнение в район поселка Новая Прага и стали готовить к Кировоградской операции.

В холодное туманное утро 5 января 1944 года тысячи снарядов всех калибров обрушились на передний край гитлеровцев, проходивший недалеко от селения Плавни. С восьми до девяти часов бушевал огненный ураган, разрывая туманную пелену. И все же танкистам пришлось допрорывать оборону противника с тяжелыми боями. Особенно трудно пришлось батальону капитана Малявина, в который свели все наиболее боеспособные танки бригады.

Развернув в одну линию все три роты, капитан повел их в атаку, заранее предвидя возможность контратаки противника на открытые фланги батальона. Предположения Малявина оправдались сразу же после обгона пехоты. На подступах к селению Плавни противник атаковал его левый фланг. Будучи готовым к этому заранее, комбат с ходу развернул третью роту фронтом влево, не дав противнику смять свой фланг. Сам же, не останавливаясь, продолжал движение вперед с двумя остальными ротами. Только третья рота отразила контратаку противника, как со стороны села Червонный Яр фашистские танки навалились на правый фланг батальона. Но застать наших танкистов врасплох им не удалось и на этот раз. Комбат быстро развернул первую роту фронтом вправо, встретив противника почти в упор. Завязался тяжелый танковый бой. Один из гитлеровских танков, вывернувшись из-за укрытия, бросился на большой скорости на танк комбата. Не имея времени на то, чтобы развернуть пушку и встретить противника огнем, командир крикнул в переговорное устройство механику-водителю:

— Тарань! В борт!

Удар стали о сталь потряс тридцатьчетверку, она остановилась. Двигатель заглох, танк противника боком повалился в канаву. Второй фашистский танк, не сделав выстрела, задымил от снаряда, выпущенного из другой тридцатьчетверки. Подоспевшие танки роты вступили в бой. Произошла скоротечная схватка. Танки крутились на небольшой площади, взрывая гусеницами грунт, почти задевая стволами орудий друг друга. Оставив на месте боя несколько чадящих машин, противник отступил.

«Как же это я не выключил своевременно сцепление, когда таранил фашиста», — с укором себе подумал Рагозин, заводя заглохший двигатель.

Только успел комбат развернуть снова все три роты в линию, как его танк сильно тряхнуло. Из-под днища выбросилось темно-рыжее пламя, и одна из гусениц, застучав траками по ведущему колесу, распласталась на грунте.

Лейтенант Багров, высунувшись из верхнего люка, проговорил с досадой:

— На мину наскочили, везде набросали, сволочи.

— Зря они не спросили вас, где будете наступать, в сторонке поставили бы, — иронически заметил комбат.

— Что будем делать, товарищ командир?

— А вы, лейтенант, не знаете, что делают с машиной, когда она на поле боя подрывается на мине?

— Знаю. Ремонтируют. Я не о том. Я о том, как с вами быть, а с ремонтом не замедлим, вон Рагозин уже выбирается из люка.

— Я на другую переберусь, ремонтируйте скорее, — сказал комбат, выбираясь из танка, — и догоняйте.

Экипаж Рагозина, скоро восстановив танк и осторожно выйдя с минного поля, догнал батальон у селения Покровское.

К исходу дня 6 января танкисты были уже на ближних подступах к Кировограду, подойдя к его южной и юго-восточной окраинам.

Снова раньше других вышел к окраине города танковый батальон капитана Малявина, но тут же был остановлен сильным артогнем противника. Однако комбат скоро нашел выход: продолжая вести огневой бой силами одной роты, он, пользуясь наступившей темнотой, повел две остальные роты в обход огневых позиций противника. Маневр удался. Зайдя в тыл противотанковой батарее, комбат одной ротой танков атаковал ее с ходу, а другая рота, в голове которой шел танк Рагозина, вихрем пронеслась по минометной батарее, уничтожив ее полностью. Обе танковые роты одновременно ворвались в городские кварталы, завязав уличный бой. Скоро сюда ворвались и другие танки бригады. Начались упорные уличные бои, которые продолжались весь день и следующую ночь.

Город горел, вздымались багровое пламя и тучи черного пепла. Метавшиеся по городу фашистские танки вели беспорядочный огонь, словно шумом и грохотом хотели воздействовать на психику наших солдат. Но советские танкисты и артиллеристы, взаимодействуя с подоспевшей пехотой, не паниковали. Упорно продвигаясь по дымным и туманным улицам, они тщательно выбирали цели и уничтожали их метким огнем.

Первым пробившись к центру города, батальон капитана Малявина должен был выбить противника с одной улицы, примыкавшей к площади. Чтобы лучше ориентироваться, комбат вышел из танка и, крикнув Рагозину: «Наблюдай!», пошел по тротуару, собираясь завернуть за крайний дом, чтобы лучше рассмотреть намеченный объект. Но в тот момент когда он намеревался шагнуть за угол, оттуда, очевидно с той же целью, вывернулся фашистский обер-лейтенант. Две пары глаз встретились в упор. Два черных глазка пистолетов взметнулись одновременно. Исход решили доли секунды. Капитан Малявин первым нажал на спуск. Фашистский офицер поднял левую руку, взмахнул ею и, не выстрелив, рухнул на тротуар. Рагозин, наблюдавший за комбатом в открытый люк, не успел даже включить скорость, чтобы двинуться на выручку командиру, как все было кончено. Взяв у убитого документы, Малявин вернулся к своим машинам.

— Какую птицу подстрелили, товарищ капитан? — спросил Рагозин, когда комбат стал рассматривать документы убитого.

— Обера, — ответил комбат спокойно. — Не велика синица, а все же птица…

К утру 8 января город полностью был освобожден от захватчиков, а вечером Москва салютовала победителям. Многие воины были награждены правительственными наградами, в числе их и капитан Малявин — орденом Суворова III степени. А у механика-водителя Ивана Федоровича Рагозина скоро заблестел на груди солдатский орден Славы III степени.

Еще до получения ордена, узнав из газет о салюте в Москве в честь освобождения Кировограда, Иван Рагозин зашел к замполиту батальона лейтенанту Коневу и, переминаясь с ноги на ногу, молча передал ему помятый небольшой листок бумаги, исписанный простым карандашом и с оставленными на нем масляными отпечатками пальцев.

Конев глянул в бумагу и вслух прочел:

— «…Буду громить врага беспощадно, не опозорю высокого звания коммуниста».

— Долго же ты думал, Рагозин, наконец решился. Да, судя по состоянию бумаги, она долго в кармане пролежала. Давно написал, а передать не решался, так, что ли?

— Заслужить надо было, товарищ лейтенант.

— А ты и заслужил. Под Москвой ранен. Под Прохоровкой дрался, два танка за несколько часов боя сменил и продолжал громить врага. А разве не твой экипаж четыре фашистские машины поджег? А бой за Пятихатку, за Знаменку, разве это не заслуги?

— Это не мои, это общие заслуги экипажа. Все танкисты воевали и дрались не хуже меня, но ведь не все в партии. Чтобы идти в партию, надо быть лучшим. Я так считал, потому и воздерживался.

— Ты правильно считал, Рагозин, только своих заслуг не оценил.

На коротком партийном собрании к Рагозину вопросов не было: все знали, какой боевой путь прошел он за два с половиной года войны. Сам же он не любил многословия и сказал всего четыре слова:

— Буду бить врага насмерть.

Рагозина приняли в партию единогласно.

После Кировограда войска шли на северо-запад, преследуя отходящего противника. Бои вспыхивали ежечасно. Цепляясь за каждый удобный рубеж, противник под прикрытием артиллерийского огня и авиации часто бросался в контратаки и иногда имел временный успех, заставляя наши войска переходить к обороне. В одной из таких контратак ранним утром в районе селения Вишняковка батальон Малявина попал в довольно тяжелое положение. На него навалилась целая стая фашистских бомбардировщиков. Образовав в воздухе карусель, они бомбили нещадно. Чтобы избежать лишних потерь, комбат приказал танкам рассредоточиться. А когда самолеты, отбомбившись, отвалили, он поднялся на ближний холм, чтобы осмотреть позиции батальона. В это время из-за низко нависшей небольшой тучки черной осой появился одиночный «мессер». Снизившись, он со свистом пронесся над холмиком, прострочив длинной пулеметной очередью. У ног капитана маленькими фонтанчиками брызнула сырая земля. Он поспешил укрыться за противоположными скатами холмика, но «мессер», развернувшись, нашел его и там. Тогда капитан опять перебежал на другую сторону холма. Однако фашист зашел и оттуда, не жалея патронов.

«Что за дурь?» — подумал Малявин.

— Такую роскошь — гоняться на самолете за отдельным человеком — фашисты позволяли себе только вначале войны, а теперь…

Он увидел, как танк Рагозина на полном газу мчится напрямик к нему. «Сообразил Иван, спешит выручить», — подумал комбат, и в этот миг, как острый гвоздь, впился в его бок кусочек металла, отдавшись сильной болью во всем теле.

Но рана оказалась не опасной. Через несколько дней капитан вернулся в строй.

В феврале 1944 года наши войска, завершив полное окружение крупнейшей группировки противника под Корсунь-Шевченковским, стали отражать попытки фашистов концентрированным ударом разорвать внешнее кольцо окружения и выручить свои войска из котла.

Чтобы не допустить соединения противника с окруженной группировкой, танкисты 15 февраля нанесли удар в направлении Комаровки.

Батальон капитана Малявина, сосредоточив у себя, как и раньше, все оставшиеся боеспособными танки бригады, укрылся в лесочке, готовясь совместно со стрелковыми подразделениями атаковать город утром. Ожидая данных от высланной разведки, комбат, наклонившись над броней танка, внимательно изучал карту, скользя по ней лучом фонарика. Его не столько занимали подходы к селению, сколько голубые прожилки, надвое разделяющие Комаровку.

«Небольшой участок, а каверзный, — думал капитан, рассматривая голубые штрихи заболоченной местности. — Мостик взорвут, как только вступим на окраину поселка. Придется самим наводить переправу. Надо подготовить саперный взвод».

Когда горизонт стала золотить заря, батальон Малявина двинулся в атаку на Комаровку.

Капитан видел из своего танка, как три машины первой роты клином врезались в оборону противника, поливая ее пушечным и пулеметным огнем.

«Поняли задачу — пробиться улочкой к переправе», — подумал комбат, когда первый из трех танков, навалившись на пулеметную точку, вдавил ее в землю вместе с расчетом. А в это время комбат уловил в наушниках команду командира третьей роты:

— Девятнадцатому и двадцатому на соседней улице слева подавить пушку, пробиться к переправе!

Два танка одновременно свернули в переулок и скрылись за домами. Тотчас же оттуда донеслись резкие звуки выстрелов танковых пушек и частые пулеметные строчки. Там как-то разом занялся огнем большой деревянный дом: багровое пламя, как от взрыва, рванулось ввысь и разметалось над улицей. В окнах соседних изб заиграли кровавые блики, словно в них вместо стекол вставили раскаленные листы железа. Грохот орудийных выстрелов усиливался, а среди них в наушниках командира батальона ясно отпечатались слова:

— Двадцатая горит. Продолжаем бой. Машины не покидаем. Противник несет потери. Противник несет потери. Докладывает стар…

«Гибнут, но не отступают», — подумал комбат, увидев, как из-за горящего дома поднялся султан дегтярно-черного дыма.

Батальон наступал, развернув все три роты. В центре со второй ротой был командир батальона. Справа и слева бой продвигался вперед. Теперь — пора, и Малявин махнул рукой: «Пошел». Танк Рагозина взревел, и, качнув пушкой, рванулся, набирая скорость. За ним в переулки, через огороды, двинулись остальные танки роты. За ними бросились в бой приданные подразделения автоматчиков.

Тотчас же впереди заухали пушки, перед танками запрыгали фонтаны взрывов. Из окон домов застрочили пулеметы. Комбат, приоткрыв командирский люк, глянул назад и в сердцах прокричал:

— Автоматчиков отрезают, сволочи, пехоту положили, без них нам тяжело будет на переправе.

— Товарищ капитан, не рискуйте, не высовывайтесь из башни, а то срежут, — втягивая капитана в башню, крикнул лейтенант Багров.

— А я тебя, кажется, в няньки не приглашал, — беззлобно проворчал Малявин.

Только успел Багров захлопнуть люк, как фугас разорвался почти рядом с танком. Осколки забарабанили по броне, дымная волна проникла в боевое отделение. Малявин, улыбнувшись краешком губ, глянул на Багрова, показывая ему на рассеивающееся после выстрела дымное облачко в конце улицы.

— Вижу! — сказал лейтенант, уловив взгляд капитана. — Мы ее сейчас пощупаем. Поворачивайся, Агеич, давай осколочный, я ее под корешок возьму! — крикнул он заряжающему Мягкову.

— Подаю, командир, только не спешите, видите, пушка-то за углом, один ствол виднеется. Чтобы ее успокоить «под корешок», нам надо немного вправо подвинуться. Иван сейчас сообразит.

Рагозин рывком повернул машину вправо и, продвинувшись метров на пятьдесят, резко затормозил. Этой секундной остановки было достаточно, чтобы вражеская пушка, которую теперь было видно почти всю, оказалась в перекрестии прицела. Тридцатьчетверка вздрогнула от выстрела, со звоном упала на стеллажи дымящаяся гильза. Танк двинулся вперед.

— Вот и порядок, — спокойно проговорил Агеич, наблюдая в смотровой прибор, как на том месте, где стояла вражеская пушка, взметнулся столб земли и дыма.

— Снаряд! — снова крикнул Багров. — Видишь, от дома лезут как оголтелые.

— Даю осколочный. Только напрасно все: они уже в мертвом пространстве, надо бы из пулемета.

Курсовой пулемет залился длинной очередью. Стрелок-радист Волков за две очереди выпустил весь диск. Фашисты, что были подальше от танка, падали как подкошенные, ближние же, согнувшись в три погибели, лезли к танку, строча из автоматов по смотровым щелям. Рагозин уже различал их лица, видел открытые кричащие рты, злобно горевшие глаза из-под надвинутых на лоб касок.

Рагозин рванул левый рычаг управления на себя, вцепившись в него обеими руками. Танк развернулся, подмяв под гусеницы несколько человек. А тех, кто успел отскочить в сторону, накрыли гусеницами две другие подоспевшие на помощь машины.

Справа и слева второй роты слышался бой. А когда солнце, оторвавшись от горизонта, пробилось сквозь клубящиеся облака, командиры рот доложили, что выходят к ручью, ведя упорные бои.

— Вперед, не задерживаться! — подал команду Малявин командиру второй роты. — Позади нас пехота дело завершит, наша задача переправу захватить!

Рота быстро пошла вперед, не обращая внимания на отдельные огневые точки, и скоро вышла к овражку, который ночью так тщательно изучал по карте командир батальона. Как и предполагал капитан, небольшой ручеек в овражке, что называется — курица вброд перейдет, оказался недоступным для танков: пойма по 30–40 метров с каждой стороны была настолько заболоченной и топкой, что человеку пробраться через нее нельзя было без риска провалиться в трясину. Два мостика, перекинутые через ручеек, оказались подорванными противником, подходы к ним и гати разрушены. С обеих сторон поймы пестрели серовато-желтыми брустверами вражеские траншеи, было видно, как в них суетливо мелькали каски.

Пулеметная очередь дробью брызнула по командирской машине откуда-то справа.

— Из-за домов бьют, товарищ комбат, наверно, там окопы.

— Пускай потешаются, броню не пробьют, а вот кабы к танкам не подкрались да жечь не начали, за этим следить надо зорко. Строения рядом, подползут из-за них — ни пушкой, ни пулеметом не достанешь. Жди, пока пехота подойдет…

Словно в подтверждение слов капитана на корме одного из танков, стоявшем ближе к домам, показалось двое солдат противника, а третий снизу набрасывал на жалюзи связки соломы. Из соседней тридцатьчетверки прострочила пулеметная очередь, фашистов как ветром сдуло.

— Рассредоточить танки так, чтобы один другого мог взять под защиту пулеметного огня и отбивать фашистов, если они полезут на танки. А в тыл послать от каждой роты по взводу танков и обеспечить продвижение пехоты, — приказал комбат всем ротам по рации.

Танки быстро рассредоточились, взяв друг друга под охрану. Несмотря на это, то к одному, то к другому танку, выбежав со двора или из казавшегося безлюдным окопа, прорывались группы противника, их тут же встречали пулеметным огнем и не давали нанести вреда танкам.

А в тылу все еще слышалась то затухающая, то снова вспыхивающая перестрелка: оставшиеся позади автоматчики продолжали уничтожать засевшие в домах и на чердаках группы противника. Они пробились к стоящим у овражка танкам только тогда, когда саперы, подброшенные сюда на танках, начали восстанавливать переправы через заболоченную пойму.

Капитан Малявин нервничал. Ему хотелось быстрее форсировать этот жалкий с виду ручеек, остановивший целый батальон танков. Через башенный люк он выскочил из танка и направился к дому, к которому подошла группа автоматчиков, намереваясь договориться с их командиром о дальнейшем взаимодействии. Но не успел он отойти и сотни шагов, как из дальней траншеи, которая до сих пор казалась безлюдной, простучала пулеметная очередь. Разбрызгивая грязь, пули легли рядком метрах в трех от ног капитана. Он, пригнувшись, бросился в укрытие.

Когда саперы заканчивали восстановление моста, противник с противоположной стороны вновь открыл ураганный огонь. Среди саперов появились раненые.

— Прикрыть саперов огнем из танков! — подал команду капитан Малявин. — Подавить огневые точки.

Выдвинувшись ближе к пойме, танки повели интенсивный огонь по противнику. На противоположной стороне овражка, за заболоченной поймой, взлетели в воздух выкорчеванные взрывами снарядов кусты ивняка и столбы темно-серого дыма. По мере наращивания огня из танков огонь противника стал затихать. Саперы и солдаты стрелкового подразделения тащили бревна и хворост, когда-то впрок заготовленные жителями селения, укладывали их на заболоченные участки. Работа спорилась.

Солнце уже опускалось за горизонт, когда в воздухе закружились легкие снежинки. Потом снег повалил хлопьями, устилая землю белым покрывалом. Скоро снегопад настолько усилился, что впереди встала сплошная белая пелена. Противник почти полностью прекратил огонь.

Перед Малявиным из-за белой снежной завесы появился командир саперного взвода и, указывая на покосившийся в конце улицы сарай, спросил:

— Товарищ капитан, разрешите разбирать нежилые строения на гать, бревна поблизости все использовали, а с противоположного конца улицы носить далеко, задержка будет, да и ребята выдыхаются.

— Разбирайте. Только жилые не трогайте: жители по погребам попрятались, завтра фашистов выкурим, население в дома вернется.

Саперы начали спешно разбирать нежилые постройки. Снегопад сначала поредел, потом и совсем прекратился. Наступила непривычная для фронта тишина, она лишь изредка нарушалась короткими пулеметными очередями со стороны противника. Неизвестно, по каким целям он вел огонь в наступившей темноте.

Вдруг недалеко на наводимой переправе разорвался снаряд, за ним другой, третий.

— Откуда-то из-за лесочка бьет, выстрела не слышно, — сказал комбат, приметивший еще днем лесочек за селением, который на имеющейся у капитана карте обозначен не был. — Разведку на ту сторону отправили? — спросил он старшего лейтенанта из стрелкового подразделения.

— Давно. Есть уже донесение: на опушке леса, в двух километрах от селения, две или три артиллерийские батареи. Шел вам доложить. Видимо, они и достают нас.

В это время один из снарядов ударил прямо по подготовленному настилу, разбросав бревна и хворост. Кто-то из саперов вскрикнул, тяжело застонал.

— Быстро за носилками! — приказал старший лейтенант одному из подвернувшихся солдат. Тот побежал, громыхая сапогами.

— Может быть, пристрелялся враг, а может, в кустах корректировщика оставил? Прочесать бы надо, — заметил старший лейтенант.

— Сейчас прочешем.

Снова заговорили танковые пушки и пулеметы по хорошо теперь выделяющимся на белом фоне кустам на противоположной стороне поймы.

К рассвету две переправы были готовы, и танки, а за ними и стрелковые подразделения двинулись за ручей на вторую, меньшую половину Комаровки.

Уличный бой и там был не легким. Пехота с трудом выкуривала засевших в домах фашистов, часто приходилось прибегать к помощи танков, из-за чего замедлялось общее продвижение.

В конце улицы Малявин остановился. Взгляд его мысленно тянулся туда, где в утреннем мареве ясно выделялась зубчатая полоса леса. Там, он знал, укрылась артиллерия противника. «Две или три батареи» — как доложили разведчики. Не подавишь их — не пройдешь дальше без больших потерь. А подавить из-за отсутствия в его батальоне нужной артиллерии можно только лихим ударом танков. Не дать открыть противнику прицельного огня — вот задача, которую нужно было решать комбату. И как раз в это время командир первой роты доложил:

— Работать на рации кончаю, аккумуляторы садятся.

Через две-три минуты такие же донесения поступили от командира третьей роты.

Капитан на минуту задумался: атаковать надо немедленно.

— Волков, передай всем: атака по моей команде. Сигнал — красная ракета.

Что делать, и без рации все сообразят, увидев ракету.

Когда командирская машина выдвинулась на окраину селения, комбат приказал остановиться, чтобы подтянуть остальные роты. Через минуту, ввинчиваясь в туманную высь, шурша взлетела красная ракета, оставляя за собой дымную дорожку.

— Давай, Иван, жми на полную к опушке лесочка, да не по прямой, а с заходом во фланг, чтобы развернуться не успели, — скомандовал комбат Малявин Рагозину.

Надсадно взревел мотор тридцатьчетверки, зарычали шестерни коробки передач. Машина дернулась, но не тронулась с места.

— Рагозин! Не нервничай, не новобранец! Выжимай полнее сцепление и не рви коробку! — крикнул комбат. — Да быстрее переходи на прямую передачу.

Поднимая гусеницами фонтаны земли, смешанной со снегом, машина комбата шла на предельной скорости к лесочку. За ней, уступом справа и слева, шли другие танки.

Первая из батарей обнаружила себя огнем метров за триста. Три языка пламени мелькнули почти одновременно. Один из снарядов разорвался впереди танка Рагозина, закрыв цель дымом и поднятой землей. Два других прошли над башней.

— Дави! — скомандовал Малявин.

От мысли до действия — доли секунды, больше не отпущено. И вот уже слышен тяжелый лязг гусениц по стальной станине. Командирская машина налетела на стоящее у опушки орудие, поднялась на лафет и, вдавив его в сырую землю, развернулась на месте.

Слева послышался удар металла о металл: это подоспевший танк командира третьей роты ударил вторую пушку, опрокинул ее вверх колесами и прошелся перед стволами других орудий, поливая расчеты пулеметным огнем. Потом вышел на правый фланг батальона, откуда доносились автоматные очереди.

Через минуту подошедшие машины первой роты покончили с остальными орудиями, не дав им выстрелить и по одному разу.

Рагозин, разгоряченный боем, гнал свой танк вперед. Заметив на полянке за кустами полугусеничный тягач, он бросил танк на него, ударил и опрокинул набок. Тягач пополз перед танком, подминая под себя мелкую поросль, пока не свалился в яму. Рагозин физически ощутил, как тридцатьчетверка, зло ревя мотором, взгромождается на борт тягача, сминая его в лепешку, одновременно нацеливался на второй, недалеко стоявший тягач.

— Хватит, Иван, — услышал он в наушниках голос комбата, — То у тебя сцепление не выжимается, а то разошелся, не остановишь, вон какое крошево из тягача сделал. Тягачи могут и нам пригодиться.

Механик полностью открыл свой люк и, высунув в рубчатом шлеме голову с раскрасневшимся лицом, глубоко вздохнул и проговорил:

— Думал, амба. Ведь на стволы лезли, как медведь на рогатину. Да ничего, обошлось…

— Крепкий орешек раскусили и почти без потерь, — сказал комбат, высунувшись до пояса из башни, — Считай, с Комаровкой покончено, — А потом Рагозину:

— Что это у тебя перед атакой коробка передач не включалась, только рычала, а танк стоял на месте?

— Товарищ комбат, танку тоже иногда подумать надо, — лукаво улыбнувшись, ответил Рагозин.

Стоял март. Непроглядные туманы и частые дожди дополняли весеннюю ростепель и без того слякотную. Грейдерные дороги, вдосталь напившись талой водой, втягивали в себя не только колеса автомобилей и артиллерийских тягачей, но и гусеницы танков, лишая их нужного маневра и скорости. Но наступление после небольшой передышки, необходимой для приведения в порядок материальной части, продолжалось. На этот раз оно развивалось на уманском направлении.

Батальон Малявина, утюжа днищами танков раскисший грунт, опрокидывая арьергарды противника, вышел 7 марта к реке Горный Тикич. После трудной ночной переправы через реку, при попытке установить связь с другим, временно приданным ему танком, погиб лейтенант Багров. Во время сильного артналета противника он попытался пробежать от одной машины к другой. Видя, что командир упал, не добежав до танка, Рагозин остановился. Мягков и Волков быстро выскочили из машины и побежали к Багрову.

— Все! — промолвил Василий Агеевич, раздвинув лопатистой ладонью тужурку командира и приложив ухо к его груди. — Сердце остановилось, а сильное оно у него было. Мало он говорил, а делал много. За победу воевал, совсем не стремясь дожить до нее. За счастье людское честно воевал, да вот не остерегся.

— Зря пошел в огонь, мог бы и переждать, пока обстрел кончится, и никто бы его не обвинил, — дрожащим от волнения голосом проговорил Волков.

— Разве он обвинения боялся? Задачу неполностью выполнить боялся, честно воевал. Похоронить бы его, товарищ комбат, надо по правилам воинским.

— Конечно, похороним, только не здесь, в пустом поле да под огнем противника. Похороним как положено. А сейчас — вперед, врага бить. Поднимите командира на корму, прикройте плащпалаткой и вперед! — распорядился комбат.

С телом командира на корме танк двинулся впереди батальона, продолжая наступление.

Только на вторые сутки, когда батальон, преследуя отходящего противника, вышел в район селения Кобринова Гребля и получил возможность сделать небольшую остановку, товарищи похоронили своего командира у крыльца крайнего дома, где, как видно, был когда-то палисадник. Хоронили с возможными в боевой обстановке воинскими почестями — отсалютовав длинной пулеметной очередью. Насыпая над могилой земляной холмик, Василий Агеевич проговорил сердечно:

— Жизнь он прожил правильно. Человеком был. За такого сына родителям не стыдно.

А от Умани неслись тяжелые стоны земли. На горизонте, заволакивая край неба, высоко поднималось темно-серое облако дыма. На могиле командира, обнажив потные головы, члены экипажа молча клялись бить врага до последнего дыхания.

Перед Уманью машина Рагозина начала сдавать — сказывалось перенапряжение. В довершение всего не стали подзаряжаться аккумуляторы, лишая возможности комбата пользоваться рацией. Рагозин забеспокоился — предстояли тяжелые бои за город, а у него машина не в порядке. Подведет в бою, скиснет, — плохо будет. Воспользовавшись остановкой, Рагозин тщательно осмотрел танк и доложил:

— Товарищ комбат, дела плохие: генератор замкнуло, менять надо, и коробка передач ненадежна — износ большой. Все руки обил: то передача на ходу выключается, то не включается совсем.

Комбат поворчал себе под нос, что-то прикинул в уме и, помолчав, сказал:

— Сутки. Пока бригада готовится к удару на Умань. Больше ни минуты. За сутки сделать все.

— Постараюсь. Ремонтники отстали, с нами всего одна бригада из ремроты, и запчастей нет.

— Это уж твоя забота. Машина должна быть готова завтра к вечеру. Не будет готова, пеший по-танковому воевать пойдешь.

Рагозин задумался, походил вокруг танка, потом сел на корму и стал быстро переобуваться, тщательно перематывая портянки.

— В поход, что ли, готовишься? — спросил Рагозина Василий Агеевич, наблюдавший, как механик аккуратно навертывает на ноги портянки.

— В поход, Василий Агеевич, генератор искать пойду.

— А разве кто генератор потерял? — с притворным спокойствием спросил Мягков.

— Не то чтобы потерял, а за ненадобностью мог и бросить, — ответил Рагозин и пояснил: — Видел я, на переправе через Горный Тикич тридцатьчетверка оставлена. В боевом отделении у нее снаряды взорвались, все покорежено, а моторное — как будто не сильно пострадало. Думаю там генератор сиять и…

— Ты что, сдурел? Туда двадцать верст будет.

— Туда двадцать и оттуда двадцать, значит, сорок. Десять часов в пути с передыхом. Сейчас выйду, утром вернусь. Генератор поставить за час, вот и готовность.

— Гляди, паря, по такой-то грязи все ноги повыдергаешь и за двадцать часов не дотопаешь.

— Дотопаю. А тебя, Агеич, попрошу найти наших ремонтников. Видел я вчера, как они коробку на сгоревшей машине потрошили. Шестеренки в масле не сгорели, как новые светятся. Попроси их коробку перебрать, да мотор к замене генератора подготовить. А вы с Волковым помогите им.

— Валяй, если так лучше, а я что, я организую ремонтников.

Бросив за плечи пустой вещевой мешок и сунув в него всего два гаечных ключа, Рагозин двинулся в путь не оглядываясь.

— К Реброву загляни, что-нибудь из кухни на дорожку прихвати, выдохнешься, — подкрепиться понадобится! — крикнул ему вслед Мягков.

— Некогда. Не выдохнусь. Впроголодь идти легче.

Утром, когда земля задышала испариной, Рагозин возвращался в расположение батальона. Перекинув через плечо снятую с себя кирзовую тужурку, оставшись в черной от пота гимнастерке, он тяжело шагал прямо по лужам, не разбирая дороги. Перед его глазами, словно в люльке, смутно раскачивалась взмешенная гусеницами танков, грейдерка. От налипшей грязи сапоги стали пудовыми, в плечи глубоко врезались лямки вещевого мешка, тяжело нагруженного генератором и еще какими-то деталями. До смерти уставший Рагозин, подойдя к своему танку, увидел над его кормой треногу из бревен. А из трансмиссионного отделения, над откинутым броневым листом, торчала пара ног в грязных кирзовых сапогах. Рагозин, облокотившись на гусеницу танка, силился сбросить с себя тяжелый вещмешок. В это время из трансмиссионного отделения показался моторист в измазанной маслом стеганке и шапке-ушанке. Его лицо в черных масляных пятнах, расплылось довольной улыбкой, обнажив ряд мелких, как бисер, белых зубов. Пристально посмотрев на Рагозина, он спросил, продолжая улыбаться:

— Это ты тот самый, который сорок верст пехом отшагал за генератором?

— Я.

— Ну и как, устал, браток?

— Устал.

— Ну и чудак. Не мог подождать, когда корпусные ремонтники подтянутся.

— Чудак я был, когда за гайкой попусту тридцать верст бегал, а она рядом со мной лежала. А теперь нас на мякине не проведешь: пока ты корпусных ремонтников дожидаешься, мы из Умани гитлеровцев выгоним. А ремонтники на своих колесных летучках по такой грязюке до Умани и за две недели не подползут. Фашисты за это время всех девчат в Умани на каторгу угонят, а ты говоришь — чудак. Человек для того и существует, чтобы уставать от труда. Так моя мать всегда говорила. А ты разве не устал? У тебя вон с лица пот градом катится.

— Устал. За ночь тебе коробку сделали. Да мне что: я уж привычный.

— Вот видишь, и ты устал, хоть и закаленный. Давно воюешь?

— С первого дня.

— А я со второго. Так что мы с тобой в одном огне закалялись.

Услышав голос механика, показался из-за танка заряжающий Мягков и, удивленно уставившись на Рагозина, спросил.:

— Никак, пришел?

— Пришел, Василий Агеевич.

— Принес?

— Принес. Вот он, — показал Рагозин на вещмешок.

— Как это ночью ты его снял в потемках, да по такой грязи тащил?

— Вот он помогал, — показал Рагозин электрический фонарик. — Двигатель кто-то уж до меня пытался снять, да бросил приподнятым, так что до генератора было легко добраться. А тащить по такой грязи цель помогала. Наша цель теперь — как можно крепче бить фашистов, чтобы скорее войне конец пришел. Значит, и каждый танк необходимо содержать в постоянной готовности. Иначе нам с вами пришлось бы неисправный танк караулить, когда наши товарищи Умань будут от фашистов освобождать.

— Комбат будет доволен, к вечеру, видать, снова в дело пойдем. А я твою просьбу выполнил — ремонтников разыскал, договорился. Добрые работяги попались — даже на перекур не отрывались. Сейчас все закончим, только накрыть броню да испытать на ходу осталось. А чего это ты насчет гайки-то загибал?

— Не загибал, Василий Агеевич, а был такой смешной случай. Я ведь как-то говорил вам, что в детстве был беспризорным, а потом в сельхозколонию имени Крупской попал, что недалеко от Ярославля. Там уму-разуму набирался, приучался к труду. Еще там меня тянуло к технике. Все думал стать машинистом. Как-то поехали мы на сенокос, в пойменные луга. Наш эконом, бывший буденновец — Андрей Иванович, да десяток старших ребят с косами, а Паша Ломов на пароконной косилке. Ну а нас, мелкоты, человек двенадцать с граблями, чтобы валки ворошить да помогать копнить сено. Первый день поработали ладно. Гектаров пять повалили косами да столько же косилкой. Трава, как говорил Андрей Иванович, в пояс, густая не в прорез. Валки за день не просыхают, шевели не шевели. Вечером в заводи рыбешки наловили бредешком, ухи наварили. Ну я вам доложу — объедение!

— Ты, Иван, уж насчет ухи не вспоминай: аппетит и так волчий, а ты его подогреваешь, давай уж рассказывай натощак.

— Без ухи, так без ухи. В общем, поднялись мы на следующее утро чуть свет. По росе, значит. Косцы, поплевав в ладони, начали махать косами, а у Паши застрекотала косилка. До обеда наработались как следует, а перед самым обедом косилка вдруг замолчала. Смотрим, Паша Ломов лошадей пустил к траве, а сам суетится, бегает вокруг машины.

— Чуяло мое сердце, видать, поломалось что-то, — проговорил Андрей Иванович и, положив косу, быстро пошел к косилке. Я увязался за ним.

С косилкой действительно случилась поломка: приводное колесо крутится, а режущий нож не двигается, не режет, лишь мнет траву. Походили мы возле машины, повздыхали, заглянули в режущий механизм, ощупали приводное колесо, а причину неисправности не установили. Андрей Иванович почесал затылок и произнес:

— Кабы конь расковался или подпруга лопнула, я бы не задумался, а тут… черт ее поймет. Пойду лучше косой помахаю. Все ребятам подмога.

Андрей Иванович ушел, Паша Ломов увел лошадей, да тоже за косу взялся. А мне неохота оставлять неисправную машину. Остался я возле нее один, посмотрел внимательно каждый узел и обнаружил, что ведущая шестерня от приводного колеса не сцепляется с ведомой редуктора. Подумал я и решил вскрыть картер редуктора. Все равно, думаю, машина-то не на ходу, хуже не будет.

— Ну и загибаешь, механик, — продолжая устанавливать генератор, заметил Василий Агеевич улыбнувшись, — так сразу в редуктор и полез, не зная машины? Подай-ка мне ключ на семнадцать, потом ври дальше.

Рагозин взял ключ и передал его Мягкову, потом, не скрывая обиды, продолжал:

— Это какой мне интерес врать тебе? А полез потому, что дня три до сенокоса я помогал Андрею Ивановичу жатку налаживать, у них с косилкой одинаковый передаточный механизм. Когда открыл картер, пролив при этом часть масла, увидел, что на оси шестеренки нет гайки крепления. Не оказалось ее и в масле, оставшемся в нижней половине картера. Что я мог сделать без гайки? На стан пришел уже в сумерках, ребята поужинали, легли спать на душистом сене. Быстро проглотив оставленный мне ужин, я лег под стожок. Но сон не шел. Лезли в голову всякие мысли. Решил было даже побежать в косилке и попробовать вместо гайки намотать проволоку, да вдруг вспомнил, что в кузне среди железного лома я видел ящичек с разными болтами и гайками. Вскочил я из-под своего стожка, перемахнул через спящих ребят и побежал на усадьбу, совсем не думая, что до нее около двадцати верст.

До кузницы добрался уже утром, нашел гайки, нанизал их на проволоку — и ну обратно в луга. Еле доплелся, душа из тела вон. Только напрасно я таскался. Ни одна из гаек в связке не подошла. А сама гайка крепления лежала рядом в траве. Так что в нашем деле аккуратность да осмотрительность — главное дело.

Наконец генератор и коробку отремонтировали.

— Сейчас броню набросим, — довольно потирал руки Рагозин, — и машину можно обкатать вон там в балочке. Кстати и аккумуляторы подзарядятся. А завтра — на Умань! И не пешим по-танковому, а в полной боевой!

— Ты, механик, прикорни пару часов, выдохся небось, за дорогу, а завтра в дело, — настаивал башнер. — В бой усталому идти не дело, тем более на командирской машине. А опробовать машину мы и с ремонтниками опробуем…

— Нет уж, Василий Агеевич, опробовать машину после ремонта дозволь самому. Шестеренки-то коробки поставили приработавшиеся, а главный вал старый. Я должен сам прочувствовать, как будет вести себя коробка. Усталому в бой идти худо, а на неопробованной машине еще хуже. Отдохнуть успею и ночью.

На следующий день танкисты наступали на Умань. Еще в районе Ольховатка, Поповка Рагозин, идя на своем танке впереди батальона и пересекая небольшую балочку, вдруг крикнул:

— Товарищ комбат! Справа пушка! — И, не дожидаясь команды, рванул правый рычаг на себя. Тридцатьчетверка, повинуясь воле механика, понеслась вправо. Через считанные секунды она прошлась по орудию с треском и лязгом, вдавив его в грунт вместе с частью расчета. Двое из гитлеровцев бросились было бежать, но Волков успел нажать на гашетку курсового пулемета и длинной очередью срезал обоих.

— Везет тебе, Рагозин, на таран, — заметил комбат, когда механик, развернув машину, стал рассматривать в открытый люк то, что осталось от противотанковой пушки.

— «Повезло» бы нам всем, если бы фашисты успели развернуть пушку градусов на двадцать влево: вне сектора обстрела мы были, когда я заметил ее. Развернуть они ее пытались, да не успели. Через секунду прошили бы нас навылет даже в лоб, не то что в борт.

— Правильно действовал, Иван, иначе бы мы с тобой уже отвоевались, — заметил капитан. — А ты все сокрушался, что так ни одного фашиста лично и не убил. Можешь этих двоих, что под гусеницы ушли, считать своими.

— Нет, товарищ комбат, это опять-таки коллективные, а мне самому хочется фашисту в глаза посмотреть, каков он один на один.

Комбат осмотрелся кругом и заметил:

— Не пойму только, почему тут вдруг одно-одинешенько противотанковое орудие оказалось.

— Не одно-одинешенько, товарищ капитан. Видите, вон за полосой кустарничка свежая насыпь брустверов. Там, видать, пехота притаилась, верно, заслоны выдвинуты, — проговорил Рагозин, показывая на кустарник справа.

— Пожалуй. Ну черт с ней, с пехотой. Наша пехота с ней и разделается…

10 марта, не выдержав натиска наших войск, гитлеровцы начали отступление, вскоре перешедшее в беспорядочное бегство. Сотни искореженных машин и другой когда-то грозной боевой техники устилали путь отступления гитлеровцев от Умани.

7 апреля, потеряв в упорных боях несколько десятков танков и САУ, танкисты 5-й гвардейской танковой армии были выведены из боя в район Бельцы. Здесь начался ремонт, прибывало пополнение личного состава и боевой техники.

Рагозин развернул свою деятельность и здесь: он с увлечением стал натаскивать молодых механиков-водителей, делясь своим опытом.

— Смелее берись, — говорил он, передавая из своих закорузлых рук рычаги управления новичку механику. — Машина любит, когда с ней на равных разговаривают, когда в твоих руках уверенность чувствует. Дрогнули руки, сдали нервы, — занесет. А противнику того и надо — любит он слабонервному механику-водителю в борт болванку всадить. Из-под огня командир выходить прикажет, старайся зад не показывать: корма — вещь уязвимая. Пользуйся задней передачей и огнем, а когда подальше уйдешь, тогда уж и разворачивайся. На таран иди смелее, только перед самым ударом не забудь о сцеплении, а то порвет. Инерцию используй, а не силу мотора. Мотор только для разгона, а перед самым ударом выключай сцепление, тогда противнику хана.

В бой идешь — не забарахляй машину, снимай с нее все ненужное для боя. Хоть и по освобожденной земле идем, а сверху не прикрыты. Разорвется бомба рядом, загорится машина, если она вся в тряпках, в масле. При первой же возможности перелей горючее из запасных баков в основные, нечего держать горючку на крыле: от первой пули может сгореть танк.

Гигантским амфитеатром, окруженным ожерельем холмов, раскинулась на террасах столица Литвы. Оккупанты превратили Вильнюс в крепость на пути к Восточной Пруссии, оградив его с юга и востока мощным оборонительным обводом. Окраины окольцевали минными полями и траншеями, а на улицах воздвигли баррикады. Сосредоточив в городе пятнадцатитысячный гарнизон с танками и штурмовыми орудиями, гитлеровцы приготовились удерживать Вильнюс любой ценой.

Тем не менее 7 июля головные бригады 29-го танкового корпуса прорвали внешний оборонительный обвод и завязали бои на юго-восточной окраине города. Первыми сюда прорвались два батальона 32-й танковой бригады — капитана А. Датунашвили и теперь уж майора Б. Малявина. На головном танке, как всегда, находился комбат Малявин, а за рычагами сидел старшина Рагозин.

— Товарищ майор, что-то не нравится мне окраина улицы, — прорадировал Датунашвили майору Малявину.

— Не думаете ли послать вперед разведку?

— Разведка никогда не была лишней, она давно впереди, а сейчас еще посылаю пешую, — ответил Малявин, продолжая внимательно изучать подходы к улицам в бинокль.

Стрелок-радист Волков сам попросил комбата доверить ему разведку.

— Далеко не забирайся. Посмотри, как лучше прорваться на улицу, нет ли близко противотанковой артиллерии, и назад, рисковать нет надобности! — крикнул комбат вслед уходящему бойцу.

— Слушаюсь. Я быстро, — отозвался тот и, не оглядываясь, скрылся за постройками.

Проходит десять, двадцать минут — Волков не возвращается. Экипаж забеспокоился: такой дисциплинированный боец, как Волков, не мог нарушить приказания. Раз в срок не вернулся, значит, что-то случилось. Больше других беспокоились Рагозин с Мягковым:

— Пропадет парень по неопытности, — умоляюще глядя на комбата, проговорил Мягков.

— Давайте команду, товарищ майор, ворвемся на улицу с ходу, противник и очухаться не успеет, — предложил Рагозин. — Волков зря не оплошает, с ним что-то случилось, — проговорил Рагозин, сжимая сильными руками рычаги управления.

Когда танки ворвались на улицу, танкисты сразу обнаружили труп Волкова. Он лежал на тротуаре у крайнего дома в неестественной позе. Голова его была откинута назад, колени плотно поджаты к груди, руки заброшены на затылок. Судя по испачканной одежде на груди, коленях и локтях, Волков полз по-пластунски, по был срезан автоматной очередью.

— Жаль, без пользы погиб, — покачав головой, проговорил Василий Агеевич. — Все хотят больше, сверх задания сделать, а уменья еще не хватает. — И гибнут зря. Молодость… Задача-то была простая — нет ли артиллерии в начале улицы. Увидел, что нет, — иди назад, доложи. Нет, надо ползти, увидеть больше. А нужно ли это самое «больше» — сам не знает. Такой услугой недолго и вред делу нанести.

— А уж насчет вреда-то ты, Василий Агеевич, подзагнул, — насупившись, заметил Рагозин.

— А вот и не подзагнул. Ждали мы его больше двадцати минут? Ждали. А противник за это время дремал? Нет. Он использовал эти минуты против нас.

— Не ворчи, Василий Агеевич, он ведь хотел лучше, — прервал Мягкова Рагозин, — чтобы надежнее оградить товарищей от случайностей, а вышло…

— Я про то самое и речь веду, что мало только хотеть, надо еще и уметь. Ты механик-водитель — самая главная должность в танковом экипаже. Да, кроме того, еще и мастер своего дела. Танковым асом называют тебя ребята, и не зря. Я ведь знаю, что на таран идти не просто, надо машину чувствовать, как самого себя, каждый ее агрегат знать, на что способен. Разогнать машину не сложно и двинуть противника с разбегу такой махиной тоже большого труда не требуется. Вот чтобы противника сбить, а самому остаться невредимым. — тут уж надобно умение. Не выключи вовремя сцепление — коробку передач порвешь или двигатель заглушишь. Выключи раньше срока — силу удара потеряешь. Так что нужно мастерство, а оно не сразу, а временем и практикой приобретается. Если же я сяду за рычаги, какое бы желание ни имел, все равно так чисто не разделаюсь с пушкой или танком противника, как это делаешь ты. Так же и Волков. Он мастер по рации, у него практика, опыт богатый, а в разведку пошел впервой, тут у него не было мастерства. Комбат это знал, потому и задачу ему ставил ограниченную, посильную. Он же нарушил приказ и пропал зря. Это я говорю не в укор ему, погибшему, а для того, чтобы каждый из нас сделал из этого вывод. Конечно, осторожность должна иметь границы, она хороша, пока не переросла в нерешительность. Нерешительность на фронте — самый лютый враг.

Похоронив боевого товарища, батальон двинулся вперед, растекаясь по параллельным улицам. Взаимодействуя с другими частями, ломая сопротивление врага, танкисты майора Малявина настойчиво продвигались к центру города. А к вечеру комбат получил задачу — любой ценой пробиться к железной дороге в район станции и перекрыть пути подхода противнику.

Легко только сказать «пробиться», когда у гитлеровцев пятнадцатитысячный гарнизон в Вильнюсе, много артиллерии и танков. Комбат доложил начальству, что в уличных боях батальон понес большие потери в живой силе и технике, просил усиления. Ему подбросили с десяток танков из ремонта и еще раз напомнили, что он к утру должен перерезать железнодорожные пути, по которым противник получает подкрепление.

Майор задумался: приказ он, конечно, выполнит, к железной дороге пробьется, но что останется от батальона, если идти напролом, в лоб? А чтобы пробиваться в обход, нужно знать каждый переулок и закоулок в городе. И тут кто-то подсказал, что в батальоне есть сержант, который до войны несколько лет жил в Вильнюсе.

Малявин долго беседовал с ним, делая отметки на развернутом перед собой плане города. Потом посадили сержанта в танк Рагозина и, когда стемнело, стали выводить батальон с улицы.

«Парень оказался не из трусливых, — рассказывал позднее Рагозин, — выбрался из танка и, сев на броню рядом с моим люком, велел сворачивать влево. Спрашиваю, куда повел, по прямой-то до железной дороги ближе, скорее пройдем! А он отвечает: „Прямо только вороны летают, да и то, когда ветра нет“. Попробуем за спиной у гитлеровцев пробраться, пока они на главных улицах шумят. Ваш комбат сообразил что к чему».

Вышли мы на северо-западную окраину города и по глухим улочкам да переулкам пробрались к железной дороге без особого шума. Скоро начало светать. Комбат стал расставлять танки для удара по железнодорожным путям и по группе церквушек на противоположной стороне дороги, где сосредоточился враг. Вдруг в затянутом утренней дымкой небе послышался вибрирующий рокот моторов. «Бомберы! — крикнул кто-то из нашей роты. — Сейчас будут молотить». Действительно, самолеты, сделав круг, стали заходить, а когда оказались в районе церквушки, из них посыпались черные предметы. Все, кто был вне танков, бросились к люкам. Но это были не бомбы. Через несколько секунд все небо над нами расцветилось куполами парашютов. Стало ясно, что это вражеский парашютный десант. Гитлеровцы подбрасывают подкрепление. Сразу все танковые пушки вздернулись кверху. Пулеметы застрочили по воздушным пиратам. Танкисты, высунувшись из люков, стали вести огонь из автоматов.

Немногие из десантников, лишь те, что падали затяжным, опустились в район церквушки, к своим. Тех же, у кого парашют открылся сразу, подхватывало ветерком и несло прямо к нам на танки. Попав под наш огонь, многие из них приземлились уже убитыми. Другие, путаясь в стропах, пытались отстреливаться, но под огнем наших ребят или падали замертво, или, подняв руки, сдавались.

Железная дорога была перерезана танкистами недалеко от станции. Гитлеровский гарнизон, засевший в районе деревни с церквушкой, лишился подкрепления и был полностью уничтожен подошедшими частями нашей пехоты.

После боев за Вильнюс танкистам довелось драться за освобождение Шяуляя и других городов Литвы, а затем после пополнения материальной частью и личным составом — принять участие в Мемельской операции.

Недалеко от Литовского селения Дервоненай произошла скоротечная схватка трех тридцатьчетверок роты старшего лейтенанта П. Новикова с девятью фашистскими танками. Взвод роты Новикова из батальона капитана Малявина 5 октября 1944 года из района Шяуляя пошел в разведку. Как выяснилось позже, взвод наткнулся на танковую засаду гитлеровцев и несмотря на трехкратное превосходство противника принял бой.

Когда, не дождавшись разведчиков, батальон Малявина подошел к месту схватки, противник уже отошел. Танкистам, собравшимся у перекрестка, представилась картина, по которой ясно можно было предположить все, что происходило здесь полчаса назад: три наших тридцатьчетверки и три фашистских средних танка догорали на поле боя. С одной из наших машин сорвана взрывом боекомплекта и отброшена в сторону башня. На ней — цифра 210. Это был номер танка командира роты старшего лейтенанта Павла Новикова. Вокруг сгоревших танков земля перепахана гусеницами. Как видно, машины сходились и на таранные удары. Здесь же на истерзанной гусеницами земле, широко раскинув руки, лежал командир роты. Он был мертв. Рядом в различных позах валялись поверженные гитлеровцы. Видно, дело дошло до рукопашной. Капитан Малявин склонил голову над телом боевого друга, горестно вздохнул:

— Да, у Павла хватка была мертвая, человек он был недюженной силы…

Осматривая место схватки, Рагозин заглянул в открытый командирский люк сорванной башни. В ней, втиснувшись между ограждением пушки и бортом, лежал наш танкист. Жив он или мертв — определить было трудно.

— А ну, ребята, помогите, — попросил Рагозин, протискиваясь в люк.

Когда человека, не без труда, извлекли из башни, то узнали в нем заряжающего комсомольца Колосова. Он не сразу сообразил, что с ним происходит, а спустя несколько минут, когда пришел в себя, рассказал, как протекал бой. В последний момент, когда из наших танкистов уже никого не осталось в живых, Колосову удалось укрыться в башне танка.

Героев похоронили с воинскими почестями, а башню с номером 210 Рагозин вместе с другими механиками-водителями подбуксировал к холму и установил на его вершине. Там она стоит до сих пор, напоминая путникам о бессмертном подвиге советских танкистов…

Но вот пехота пошла в наступление. Теперь — вперед! Комбат подал команду и вскочил на броню танка. Рагозин вновь повел свою машину впереди батальона.

Трое суток, почти без остановок, не выпуская из рук рычагов управления, механик-водитель командирской машины старшина Рагозин, как и другие механики-водители, преследовал отходящего на запад врага. И только 8 октября, достигнув реки Миния, заглушил мотор. Да и то не надолго: вскоре началась переправа под огнем противника.

Трудное это было время. Ливневые дожди расквасили проселочные дороги и даже грейдерки до такой степени, что они стали непроходимыми для колесного транспорта, а подчас и тракторов. Прекратился подвоз боеприпасов и горючего, а противник, пользуясь лучшими дорогами на противоположном берегу реки, наращивал удары артиллерии, стремясь задержать дальнейшее продвижение наших войск и выиграть время для отвода танковых групп в район Мемеля.

Неимоверными усилиями служб обеспечения за ночь с 8 на 9 октября все же удалось подвезти танкистам горючее и боеприпасы, используя для этого не только гусеничные тягачи, но и боевые танки. Удалось подтянуть и артиллерию, которая оказала большую помощь танкистам своим огнем.

Сравнительно небольшой участок брода, отысканный при содействии литовских партизан, не давал возможности быстро форсировать реку, так как противник сосредоточил на переправе огонь нескольких батарей полковой артиллерии и средств противотанковой обороны. Огонь был столь силен, что вода на переправе буквально кипела от разрывов снарядов. Тем не менее танкисты форсировали реку и, сминая арьергарды противника, стали быстро продвигаться к берегам Балтики.

Тяжелый бой пришлось выдержать и за городок Кретингу. Чтобы обеспечить вывод своих войск в район Мемеля по шоссе Кретинга — Мемель, противник создал крупный узел обороны, обеспечив его системой полевых укреплений и необходимым количеством живой силы. Однако танкисты не стали штурмовать Кретингу в лоб, а решили предварительно обойти ее одновременно с запада и востока с последующим ударом частью сил по центру…

И снова комбат — один, за рычагами танка которого сидел старшина Иван Федорович Рагозин, шел в голове наступающей бригады.

Чувствуя неизбежность полного окружения, противник отчаянно сопротивлялся. Видя, как один из наших танков начинает наносить удар по центру обороны, враг короткими, но сильными контратаками пытался остановить наступление, одновременно стараясь вывести в направлении Мемеля как можно больше боевой техники.

Батальон Малявина, обходя Кретингу с запада, то и дело встречался либо с колонной отходящих танков, либо с отступающими артиллерийскими расчетами, либо с другой боевой техникой врага, вступая с ними в короткие схватки. В один из таких моментов Рагозину, да и всему экипажу, едва не пришлось расстаться с жизнью.

А дело было так. Километрах в двух впереди комбат заметил густые придорожные посадки, какие обычно бывают вдоль дорог.

— Прибавь-ка скорость, посмотрим, что там по сторонам шоссе, — приказал комбат своему механику-водителю, а остальным машинам приказал держать прежнюю скорость.

Рагозин нажал на педаль газа и за какую-то минуту оторвался от колонны метров на триста. Подходя к посадке, Рагозин сбросил газ, и машина резко замедлила ход. В это время комбат, до пояса высунувшийся из командирского люка, вдруг услышал справа за кустом резкий удар металла о металл, и тут же показались клубы черного дыма и языки багрового пламени. Теперь было видно хорошо: горел вражеский танк. Немецкие танкисты, выпрыгнув из машины, бросились прочь, петляя, словно зайцы, между деревьями.

— Кто это его? — коротко спросил майор, когда колонна танков подошла вплотную.

— Это я, товарищ майор, — бойко отозвался высунувшийся из люка командир первого взвода. — Из-за куста он выполз и стал доворачивать пушку на вас. Дело решали секунды. Ну я его и рубанул в борт, прямо в свастику. Хотя и триста метров, а нельзя было промазать. Иначе бы он вас…

— Спасибо, Никушев, дорогой! Только почему это он тут оказался? А не может ли это быть засадой или боевым охранением? Вот что: давай-ка на всякий случай разверни первую роту вправо, для возможной встречи противника.

И верно, только первая рота успела развернуться в линию, как между деревьями замелькали танки противника. Они шли на большой скорости, не соблюдая в колонне уставных дистанций. Видно по всему — спешили на Мемель.

— Лихо бегут, — удивился Мягков, машинально протягивая руку за бронебойным снарядом.

— Сейчас мы им подсластим, — пообещал Рагозин, доворачивая машину вдоль шоссе.

Первым выстрелом подожгли головной танк, вторым — последний. Всего же во вражеской колонне оказалось более пятнадцати танков различных марок.

— Сборная солянка, — ухмыльнулся Рагозин, наблюдая за колонной через приоткрытый передний люк.

— А ты думаешь, если сборная, так у них и пули резиновые? — заметил Мягков, досылая в казенник очередной бронебойный снаряд. — Закрой лучше люк, Иван Федорович, не испытывай понапрасну судьбу.

— Фрицам теперь не до меня, — махнул рукой Иван. — Видишь, как мечутся. Они уж и свои-то танки, небось, не видят. Застопорились — ни туда ни сюда.

Подбив еще два танка в конце колонны, наши танкисты лишили врага какого бы то ни было маневра. И теперь, закрыв вражеским машинам выход вперед и назад, наши танкисты добивали врага, словно зверя, запертого в клетке.

Смрадно горели вражеские машины, дымилась трава на обочинах шоссе, да и сам асфальт, казалось, плавился, растекаясь огненной рекой между Деревьями.

Немногим вражеским экипажам удалось тогда вырваться из этого ада…

И вот, немного остыв от такой горячей схватки, таи кисты Малявина двинулись вперед, чтобы выйти наконец к берегам янтарного моря.

А тем временем в Кретинге развернулись не менее важные события. Чтобы избежать полного окружения и уничтожения, гитлеровцы, прикрываясь короткими, но мощными контратаками, стали спешно выводить танковые и другие ударные части из города. Этим воспользовались танкисты полковника И. Станиславского и после одной из контратак фашистов на их же плечах ворвались в город.

За пять дней стремительного рассекающего удара танкисты-гвардейцы вместе с другими войсками фронта отрезали и прижали к морю Земландскую группировку фашистских войск, выйдя на Балтийское побережье между городами Паланга и Клайпеда. А в той группировке было свыше тридцати гитлеровских дивизий…

Гвардейцы-танкисты 5-й танковой армии, освобождая родную советскую землю, прошли по полям войны более 6000 километров, в том числе около 3000 с напряженными боями. После сражения на «Огненной дуге» они с честью пронесли свои боевые знамена по полям Украины, Белоруссии, Молдавии, Прибалтики. Значительную часть этого пути командирский танк первого батальона вел, теперь уже старшина, Иван Федорович Рагозин.

К этому времени механик-водитель Рагозин был награжден, кроме орденов Славы двух степеней, еще орденами Отечественной войны и Красной Звезды.

Боевой опыт, преданность делу и личная храбрость выдвинули Рагозина на одно из первых мест среди механиков-водителей батальона. В короткие минуты перерывов между боями Рагозин никогда не отказывал в совете молодым бойцам. Корпусная газета «За отвагу» в своем номере за 11 января 1944 года писала: «Рагозин часто делится своим боевым опытом с новичками танкистами.

— Мой танк, — рассказывает он, — шел вдоль дороги. Впереди я заметил немецкую колонну. Вырвался из-за поворота и обрушился на нее. На дороге, покрытой вражескими трупами, пылали подожженные машины. Один фашистский танк укрылся за возвышенностью. Командир моего танка решил уничтожить и его. Используя складки местности, я подобрался к противнику и, развив большую скорость, врезался в его борт.

В боях за Украину и Белоруссию броней своего танка Рагозин уничтожил тараном 26 орудий, 6 минометов, 7 автомашин, 3 бронетранспортера и несколько танков».

После освобождения Литвы перед танкистами встала новая задача — бить врага на его территории: танковая армия вышла на подступы к Восточной Пруссии.

Священная месть

Состав экипажа, в котором служил Иван Рагозин, почти полностью сменился.

После гибели Багрова командиром машины стал, тоже имевший боевой опыт, лейтенант Слободян. На замену погибшего Волкова пришел совсем еще молодой радист-пулеметчик Миша Марьин.

Оставил экипаж седой ветеран Василий Агеевич Мягков. Он ушел вместе со своим бывшим комбатом майором Малявиным, который после освобождения Литвы был назначен в штаб корпуса начальником оперативного отдела. Место Василия Агеевича занял молодой, но уже побывавший в боях младший сержант Матвеев. Это был крепкий и расторопный парень. Такие всегда, как говорится, ко двору.

Командование батальоном принял от Малявина тоже бывалый фронтовик — капитан Иван Петрович Бондаренко, сочетавший в себе требовательность и отеческую заботу о подчиненных.

Всем фронтовикам известно, как быстро и крепко завязывается дружба на фронте, а в танковом экипаже в особенности. Способствовало этому и то, что войска должны были теперь бить врага на его территории и готовы были вложить в этот удар всю ненависть к нему, накопленную за тяжкие годы войны, всю силу и мощь своего оружия.

Готовились недолго, но тщательно, и за этот короткий срок экипаж танка Рагозина сработался, сдружился настоящей боевой дружбой.

Наступление войск 2-го Белорусского фронта, в состав которого теперь вошла 5-я гвардейская танковая армия, началось 14 января 1945 года. Армия, ожидая команды на ввод в прорыв, вышла в район Макув, Беловежа. Танки, совершив семидесятикилометровый ночной марш, затаились в лесу.

На рассвете перед глазами танкистов развернулась неприглядная картина: вокруг, куда ни кинешь взор, торчали оголенные сосны и ели со сбитыми вершинами и расщепленными стволами. Некоторые деревья были срезаны взрывами бомб и снарядов под самый корень. Повсюду были воронки от снарядов и бомб различного калибра.

Два дня тому назад здесь красовался густой бор, скрывавший под своей хвоей фашистские блиндажи и окопы. Артиллерийский огонь первого эшелона войск фронта смешал все эти укрытия в общую бурую массу, а сильная поземка замела узкие тропки между землянками гитлеровцев, брошенную технику, оружие и прочую вражескую рухлядь. Да и не удивительно: как позднее стало известно, войска 2-го Белорусского фронта только в первый день наступления, то есть 14 января, выпустили по противнику 950 вагонов боеприпасов.

В 12 часов 17 января бригады первых эшелонов танковых корпусов начали выдвижение на рубеж ввода в прорыв. Пересекая снежные сугробы, гусеницы танков превращали их в белую пыль, которая подхватывалась встречным ветром, поднималась на наклонную носовую броню, больно секла глаза и щеки механиков-водителей, забивалась под танкошлемы, под воротники полушубков.

Выйдя на намеченный рубеж, остановились, укрывшись кто за кустом, кто в овражке. В ожидании команды экипажи не покидали танков. Рагозин еще и еще раз пробовал рычаги, педали газа и тормоза. Не застыли ли? Все в порядке. Нужна только команда. Неожиданно к его танку, вынырнув из белой замети, подбежал любимец батальона — сын полка Гриша Коншевич.

— Товарищ старшина Рагозин, фашистов бить идете?

Как ты сюда попал? Ведь мы в передовом отряде сейчас в бой пойдем.

— Я с ремонтной летучкой. Она здесь недалеко. Наши ремонтируют рацию в танке командира роты. Сейчас пойду к ним.

— Иди скорей, Гриша, иначе тебя нечаянно смять могут. Видишь, какая поземка перед танками, ничего не видно.

— Ухожу, дядя Ваня. Крепче бейте фашистов!

— Крепко будем бить, Гриша. У меня ведь с ними старые счеты!

Скоро передовые отряды танковых корпусов обогнали пехоту и вышли на шоссе Пшасныш — Цеханув, а к исходу дня достигли позиций Млавского укрепрайона на участке станции Конопки. Здесь встретились с сильным сопротивлением гитлеровцев и вступили в бой. Решительным ударом противник был опрокинут.

Темной ночью, открыв передний люк, Рагозин вел свою тридцатьчетверку в обход Млавского укрепрайона, прокладывая путь батальону.

К утру общими усилиями танковых корпусов и общевойсковых соединений Млава была взята штурмом и весь Млавский узел, прикрывавший подступы к Восточной Пруссии, был очищен от противника.

Теперь наметилась возможность рассекающим ударом выйти к берегам Балтики и отрезать восточно-прусскую группировку гитлеровцев от Померании.

32-й танковой бригаде надлежало нанести удар в направлении Гильденбург, Любава, Дёйч-Эйлау. И здесь снова оказал неоценимую услугу бригаде ее первый танковый батальон. Потребовалось любой ценой перерезать железную дорогу, идущую с запада на восток через Дёйч-Эйлау, чтобы лишить противника возможности подбросить гарнизону города подкрепление.

— Нам выпала почетная задача — перерезать железную дорогу, проходящую через Дёйч-Эйлау, и тем самым облегчить выполнение задачи бригаде, — сказал капитан Бондаренко, собрав командиров рот и взводов. — Вот тут и перехватим, — показал он на карте небольшую станцию северо-западнее Дёйч-Эйлау. — Цель ясна?

— Куда яснее, товарищ капитан. Все ближе к морю, у нас уже теперь рука набита к морю по тылам пробиваться, — улыбнувшись, сказал командир роты старший лейтенант Зарубин.

— Ну, если ясно, так посылай от себя взвод в разведку и — вперед! Сейчас дорога каждая минута. Ведь после потери Млавы гитлеровцы стали снимать части с других фронтов и подбрасывать подкрепление в Восточную Пруссию.

Скоро разведка донесла, что на станции четыре воинских эшелона.

— Вперед! — подал команду Бондаренко. — Нажимай, Иван!

Танк Рагозина, бросая из-под гусениц комья снега, понесся вперед. За ним устремились все танки батальона.

Не встретив особого сопротивления, батальон подошел к станции на прямой пушечный выстрел. Бондаренко в бинокль ясно видел, что там действительно стоят четыре эшелона с солдатами и вооружением. Танков не было видно. При подходе к станции комбат заметил, что эшелоны стоят на высокой насыпи, пересекающей широкий и глубокий овраг, не дающий возможности атаковать станцию непосредственно с флангов. Тогда капитан Бондаренко принял решение: одной ротой в двух-трех километрах западнее станции перехватить пути отхода, а отсюда огнем из пушек подбить паровозы, лишив эшелоны средств тяги.

Замысел удался; с удобной позиции, выбранной Рагозиным для своего танка, экипаж несколькими выстрелами вывел из строя все четыре паровоза. Открыли огонь из пушек и другие танки, обратив гитлеровцев в бегство.

— Вот и бой кончился, — тихо сказал комбат, — а подойти-то к эшелонам и нельзя, — с сожалением глянув на Рагозина, развел капитан руками.

— Можно, товарищ комбат, по полотну пройдем, — разглядывая насыпь, подсказал Рагозин.

— А проведешь?

— Как по нитке, товарищ капитан!

— Тогда давай, пошли принимать капитуляцию. Вон, видишь, кажется, белый флаг выбросили? А ты, старший лейтенант, гляди, если заметишь подвох, открывай огонь прямо по эшелонам, — приказал капитан командиру первой роты Зарубину.

Рагозину удалось с ходу выскочить на высокое полотно дороги. Осторожно развернувшись, он повел машину по рельсам прямо к эшелону.

— Закрыть люки! — скомандовал капитан Бондаренко, видя, что уверенные в окончательном успехе, командир танка и механик открыли люки. — Черт знает, что у них на уме.

— Куда им теперь деваться, — подумал Рагозин и медлил с выполнением приказания.

— Закрыть люк, старшина Рагозин! — уже более строго приказал комбат, когда танк стал приближаться к эшелонам.

Рагозин нехотя закрыл люк. И почти в это же время на броне танка разорвалась ручная граната, за ней другая, третья.

Не раздумывая, экипаж открыл по эшелону ответный огонь из пушки. Загорелся один вагон, вдребезги разлетелся другой. Видя, что танк командира батальона ведет огонь по вагонам, открыли стрельбу и другие экипажи, оставшиеся за оврагом. Некоторые вагоны загорались, другие разлетались в щенки от разорвавшихся в них осколочных снарядов.

Но вдруг кто-то из экипажа, наблюдавший в смотровой прибор, крикнул:

— Товарищ капитан, солдаты на руках сняли с платформы легковую машину и в нее кто-то садится!

«Так вот для чего понадобилось белый флаг выбрасывать, им нужно было выиграть время!»— возмутился такому вероломству капитан.

— Рагозин, выходи на открытое место!

Рагозин быстро сманеврировал, а командир машины Слободян тотчас поймал легковушку в перекрестие прицела. Выстрел, и машина ткнулась в полотно дороги.

В машине оказался гитлеровский генерал, раненный взрывом снаряда. Смачно выругавшись, Бондаренко проговорил, скрипя зубами:

— Вот она, гитлеровская тварь. Ради личного спасения поставил под удар своих подчиненных и пошел на полный обман — использовал силу белого флага!

— Закон фашизма, — сказал Слободян, забирая генеральский портфель с документами, — других губи, а свою шкуру спасай! Наш офицер сам бы пошел на смерть ради спасения подчиненных, — продолжал он, качая головой, — а этот…

— Ну и черт с ним, собаке собачья смерть. Надо заняться тушением вагонов: имущество может пригодиться, — распорядился Бондаренко. — Да принять все меры, чтобы продержаться до подхода главных сил бригады.

В то время как танкисты расправлялись с гитлеровцами, километрах в двух от станции, с северо-запада, послышалась стрельба.

— Наши дерутся, — сказал Бондаренко, прислушавшись. — Верно, подкрепление на подходе обнаружили. Ну-ка, Миша, — попросил он радиста, свяжись с командиром роты, не нужна ли помощь.

Но пока радист пытался вызвать машину командира роты, стрельба прекратилась. А минуты через две командир роты сам доложил, что по шоссе, параллельно железной дороге, проходила к фронту колонна в пятнадцать автомашин с боеприпасами и продовольствием. Пришлось ее уничтожить…

— Ну и неплохо, если пришлось, — заметил комбат, выслушав доклад, — продолжайте и дальше в том же духе.

Однако гитлеровцам не хотелось так дешево отдавать ни станцию, ни сам город Дёйч-Эйлау. Днем 21 января они сделали несколько попыток пробиться к станции большой группой автоматчиков на бронетранспортерах, но, встреченные огнем из танков, отошли.

Вскоре показалась группа танков с автоматчиками на броне. Они шли вдоль полотна железной дороги, вступили в бой с третьей танковой ротой и несколько потеснили ее, приблизившись к железнодорожной станции. Комбату пришлось бросить на помощь первую роту.

Тяжелый бой длился больше двух часов. Наконец противник не выдержал натиска, отошел. Понесли потери и наши танкисты, был ранен и сам комбат капитан Бондаренко, руководивший боем.

На следующий день главные силы бригады в тяжелом бою разгромили гарнизон Дёйч-Эйлау и овладели городом.

Несмотря на ранение, капитан Бондаренко успел оформить материал о награждении отличившихся в бою солдат и офицеров. В числе их был представлен к награждению орденом Славы I степени и механик-водитель Иван Федорович Рагозин.

Потеря такого важного узла железных и шоссейных дорог, как Дёйч-Эйлау не могла не обескуражить гитлеровское командование, и оно, боясь окружения, стало выводить войска из ряда опасных районов. Надо было помешать этому маневру и быстрым выходом к морю в районе Эльбинга отрезать пути отхода гитлеровцев. Танкистам было приказано взять курс на Эльбинг.

Наши передовые общевойсковые соединения к этому времени достигли только рубежа Тоненберг, Гильгенбург, и танкистам пришлось самостоятельно прорубать мощную оборону врага, а по существу, совершать рейд по его тылам. Поэтому нередки были случаи, когда враг подстерегал танкистов не только с фронта и флангов, но и с тыла.

В один из таких моментов танк Рагозина был обстрелян из засады в районе Заальфельда. Болванка, ударившая в лобовую броню, срикошетила, оставив глубокий след у закраины люка механика. От закраины, вогнутой ударом снаряда внутрь танка, оторвался осколок и впился выше колена правой ноги водителя. Резкая боль прошла по всему телу механика. Нога соскользнула с педали газа, и танк, постепенно замедляя ход, остановился. Мотор заглох.

— Что с тобой, Иван? — крикнул командир машины.

Рагозин молчал. Повернув голову, он глянул на командира испуганными глазами и зажал руками правое колено.

— Ранен? Говори!

— Вроде коленку разбило, нога немеет.

— Давай выходи через передний люк. Ребята, помогите механику, а я отведу машину в укрытие.

Сержант Матвеев и Миша Марьин помогли Рагозину выбраться из переднего люка и отвели к ближайшему кусту, чтобы перевязать рану. В это время рядом с танком, который отгонял командир в сторону, разорвался снаряд. Черные клубы дыма показались на крыле танка, башню лизнуло багровое пламя. Рагозин раньше других сообразил: «Горит запасной бачок, пробило осколком!»

— Бегите, ребята, помогите командиру потушить пожар, а я немного отлежусь, сделаю перевязку — и к вам.

Матвеев и Миша бросились к машине. Обернувшись на ходу, Матвеев крикнул:

— Сейчас вернемся, поможем! Разрежь пока штанину осторожно.

Рагозин вынул из кобуры пистолет и сунул его за пазуху, подумав: «Все может случиться, немцы кругом…» Потом достал нож и начал вспарывать штанину, и вдруг каким-то шестым чувством уловил шорох в ближайшем кусту. Осторожно повернув голову, он увидел метрах в пяти слева высовывающееся из куста дуло автомата, а за ним гитлеровца в каске. Фашист вскинул автомат, направил его в сторону горящего танка и выпустил длинную очередь.

Рагозин выхватил из-за пазухи пистолет и, почти не целясь, выстрелил. Немец, опустив дымящийся автомат, стал валиться вперед, подгибая колени. В это время из куста показался второй гитлеровец. Он, вероятно, не слышал выстрела Рагозина из-за прозвучавшей очереди автомата и, не понимая в чем дело, наклонился над повалившимся на землю.

Рагозин, уже прицелившись, выстрелил и в него. Гитлеровец резко выпрямился, вскинул к животу свой автомат, направил его к кусту, под которым лежал Рагозин, но выстрелить не успел: вторая пуля старшины уложила его наповал.

— Это ты их? — спросил командир машины, подходя к Рагозину, спокойно бинтовавшему свое колено.

— Я. Рассчитался напоследок.

— Как рана?

— Больно. Но думаю, что ничего страшного, только вот коленную чашечку не разбило ли: что-то начинает пухнуть.

— Надо спешить к медикам. Давай-ка в танк. Там уж все в порядке.

В штабе бригады распорядились отправить Рагозина на танке в ближайший медсанбат.

— Да попутно и лейтенанта из мотострелкового с перебитой ключицей подбросьте до санбата. Только машину не задержите, доставьте раненых до места и обратно, — распорядился начштаба.

Осколок в колене

Рагозина с лейтенантом усадили на брезент на корме танка и отправились в путь. Командир машины, провожая своего механика, напутствовал:

— Тут недалеко. Вынут твою занозу и через несколько дней догонишь. Под Берлин еще успеешь. Ждем, Иван.

В медико-санитарную часть прибыли уже в сумерках. Высадив раненых у большой палатки, тускло освещавшейся внутри, танкисты ушли, как и было приказано. Рядом с большой палаткой стояла обыкновенная солдатская, в ней на раскинутом брезенте сидели и лежали раненые, дожидаясь своей очереди. Некоторые из них тихо стонали. Другие, попыхивая самокрутками, спокойно разговаривали.

— Посиди, старшина, я попробую поговорить с начальством: может, примут тебя без очереди, — сказал лейтенант, усаживая Рагозина на брезент в палатке, а сам направился к задернутому пологом входу в большую палатку. Не успел он протянуть руку к полотняной «двери», как она распахнулась, и ему навстречу шагнул мужчина в светло-коричневом от неоднократной стерилизации халате и со сдвинутой на шею марлевой маской. В правой руке он держал зажатую между, двумя пальцами незажженную папиросу. В левой — зажигалку, сделанную из гильзы. Его бледное лицо в синеватых пятнах, с припухшими веками глаза красноречивее всяких слов говорили о чрезмерной усталости и нервном перенапряжении.

Встретившись лицом к лицу с ним и не видя знаков различия на погонах, выделяющихся под халатом, лейтенант начал и запнулся:

— Товарищ…

— Майор… майор медицинской службы, — подсказал человек в халате, закуривая папиросу.

— Товарищ майор, мне бы… кто здесь старший?

— Я здесь за старшего, товарищ лейтенант, слушаю вас, — сказал майор, и в голосе его угадывались нотки безразличия.

— Я привез танкиста, у него осколок в коленном суставе. Необходима срочная операция, иначе…

— Резать надо… А вашего танкиста ни срочно, ни несрочно оперировать не могу. Здесь не санбат, а лишь небольшая его часть с ограниченным числом медперсонала, а у меня своих раненых видите сколько, и всем надо оказать помощь, и всем срочно. И все вы спешите выздороветь и снова на фронт, фашистов бить. Это ведь и понятно.

Майор, вспомнив о папироске, затянулся с каким-то особым наслаждением и, немного помолчав, спросил, насупившись:

— Как вы его сюда доставили?

— На танке.

— На танке везите и дальше. Километрах в десяти по направлению к Дёйч-Эйлау развернулся медсанбат одного из механизированных соединений, туда и доставьте, коли срочно надо.

— Товарищ майор, танк вернулся в часть, там идет бой. Другого транспорта у нас нет.

— Ну коли нет, ждите очереди или идите пешком, — отрезал майор и, бросив окурок, скрылся за дверью.

— Мы не свои, мы чужие, — обиженно проговорил Рагозин, слышавший весь разговор майора с лейтенантом. — Пошли, товарищ лейтенант, своих искать. Не хотите, я один пойду.

— Подожди, старшина, не горячись, отдохни, а утром, когда рассветет, либо транспорт перехватим, либо пехом побредем. Куда ночью, видишь, сколько мокрого снега намело? А оставить тебя одного я не могу.

С рассветом, опираясь на плечо лейтенанта, Рагозин поковылял в тыл. Выпавший вечером снег превратился в мокрую кашицу. Шлепая по ней, шли в тыл раненые, мелькая бурыми от крови повязками. Пробегали грузовики до отказа загруженные тяжелоранеными. А навстречу им тянулись, ревя моторами, тягачи с орудиями, цистерны с горючим и машины со снарядными ящиками. Шли пешие автоматчики, перебрасываясь между собой остротами.

Первые километра полтора Рагозин, опираясь на плечо лейтенанта, прошел без отдыха, превозмогая усиливающуюся боль, а потом попросил привала. Отдохнув, он поднялся с большим трудом и, подобрав на обочине дороги разбитый карабин, приспособил его вместо костыля. Вскоре попался еще один немецкий карабин. Использовали и его. Шли долго, отдыхая через каждые один-полтора километра. Приближались сумерки. Все кругом начало расцвечиваться отблесками пожаров, обозначавшихся днем только столбами дыма. Горели деревянные постройки хуторов, с треском рушились стропила, придавленные тяжелой черепицей, пламенем вспыхивали кровли сараев.

Уже темнело, когда от одного хутора, тенью появившегося у дороги, донеслась воркотня бензинового движка.

— Походная электростанция, — проговорил Рагозин обнадеживающе и сразу почувствовал неодолимую слабость в ногах и усиливающуюся боль в коленном суставе. Поморщился, пошатнувшись.

Это не ускользнуло от внимания лейтенанта, и он сказал подбадривающе:

— Не падай духом, старшина, сейчас обработают рану, сделают, что нужно, и отдохнешь.

Первой их встретила молодая женщина в военной форме и с красным крестом на белой косынке. Вся ее небольшая, опрятно одетая, гибкая фигурка и приятная улыбка как-то сразу расположили к себе ребят и внушили им уверенность в добром приеме.

— Откуда ж это вы? Лица на вас нет, — посочувствовала она, принимая у Рагозина карабины, заменяющие костыли. — Садитесь. Я сейчас доложу дежурному хирургу. Располагайтесь, как дома, — ласково сказала она, пододвигая белый топчанчик, и, мило улыбнувшись, юркнула за дверь.

— Если и здесь за чужих признают, не выдержу, нагрублю, — проговорил Рагозин.

— Не дерзи, крепись, если что. Тут, видать, другая обстановка: по приему видно. Без шума договоримся.

— Легко сказать — крепись! Что у меня в жилах не кровь, а чайная заварка? Договоримся! Меня не уговаривали на орудия лезть. А тут — договоримся, — Рагозин собрался еще что-то сказать, но из боковой двери флигелька в сопровождении той же женщины вышел мужчина в белом халате.

— Вот, товарищ капитан, они пешком пришли, а у этого осколок в коленном суставе, — пролепетала женщина своим бархатным голоском, показывая на Рагозина.

— Сейчас посмотрим и наведем порядок, — сказал капитан, подходя с улыбкой к Рагозину. — Ну-ка раздевай его, Олечка. А у вас, лейтенант, что? — спросил капитан, ощупывая взглядом правое плечо лейтенанта, где из-под воротника показывался краешек бинта. — Давайте я осмотрю вас, пока Олечка старшину распаковывает.

Сестра осторожно сняла с ноги Рагозина грязный сапог и, вымыв руки в умывальнике, стала снимать бинт, предварительно разрезав штанину до низа. Когда она сняла последний слой грязного, окровавленного бинта, ахнула, прижав к щекам ладони. Капитан строго взглянул на нее, укоризненно покачал головой.

— Кажется, сильное нагноение, Дмитрий Васильевич, рана рваная, — шепотом доложила она капитану, не пытаясь скрыть своего испуга.

Капитан внимательно и долго осматривал рану, потом покачал головой, сказал сокрушенно:

— Да, рана нехорошая, осколок мог проникнуть до крупного сосуда, пробить его и закупорить. Вскрывать рану и извлекать осколок в наших условиях, без рентгена, крайне опасно: может открыться кровотечение, и потребуется ампутация ноги. Завтра, при дневном свете, внимательно осмотрим. А сейчас, Олечка, тщательнее обработай рану и дай старшине нормально отдохнуть. У вас же, лейтенант, дело проще. Правда, перелом ключицы с большим смещением обломков, но мы их выправим как надо, так что через пару-тройку недель вернетесь в часть.

Несмотря на чрезмерную усталость, Рагозин никак не мог заснуть. Одна мысль, что может потребоваться ампутация ноги, приводила его в отчаяние. «Значит, не только танком, но и автомобилем управлять не смогу, — думал он сокрушенно. — Какой же из меня будет танкист или горняк? Не дам!» С этой мыслью Рагозин стал засыпать тяжелым бредовым сном. То он слышал хрипловатый мужской голос, похожий на голос начальника шахты, то какие-то непонятные команды. Рагозин попытался открыть глаза, но не смог. Сквозь опущенные набрякшие веки он увидел, будто перед ним стоит высокий человек с огненно-рыжими всклокоченными волосами и вытянутым, как дыня, лицом. Человек что-то громко говорит, но Рагозин разобрал только слова: «Куда тебе в шахту! Не пустят!..»

Рагозин наотмашь хватил длинного кулаком, тот исчез, зло засмеявшись.

— Вставай, Ванюша, уже утро, надо на осмотр к капитану, — услышал он ясный певучий голос сестры.

— На какой осмотр? — недоумевая, спросил Рагозин, протирая кулаком слипающиеся глаза.

— Как, на какой? Надо исследовать вашу рану, чтобы принять решение, можно ли ее вскрывать без рентгена, — с недоумением глянув на старшину, тихо сказала Оля.

— Решит, что можно, а потом окажется, что нужна ампутация ноги. Ампутировать не дам! — ударив ребром ладони по здоровому колену, решительно заявил Рагозин.

— Смотри, Ванюша, твое дело, человек ты крепкий, может, и не потребуется ампутация… — сочувственно сказала сестра и пошла к хирургу.

После разговора с Рагозиным хирург сказал, подумав:

— Ну что же. Не будем рисковать без рентгена, но и тянуть нельзя, ведь третьи сутки пошли после ранения, всякое может случиться. Сейчас обработаем рану, и с первой же партией раненых отправим тебя в Дёйч-Эйлау, там армейский полевой госпиталь.

Рагозин тепло попрощался с лейтенантом, позабыл второпях записать его адрес. Капитан подошел к Рагозину, когда тот был уже в машине, и, помахав ему рукой, сказал успокаивающе:

— Не отчаивайся, старшина.

— Ногу, может быть, удастся и сохранить. Нужно только точно определить положение осколка.

В армейском полевом госпитале в Дёйч-Эйлау двое хирургов долго осматривали рану Рагозина. Потом отошли в сторону, о чем-то тихо и долго совещались. Наконец, один из них сказал:

— Я не решаюсь без рентгена. Может быть, осколок в сосуде, откроется кровотечение, и придется оставить парня без ноги.

Вскоре подошел в тщательно отутюженном белом халате третий человек, которого те двое называли полковником. Он долго и больно исследовал рану и наконец сказал Рагозину:

— Извлечь осколок здесь мы не можем: рентгена сейчас у нас нет. Завтра санитарным поездом отправим в Белосток.

По тем же причинам не стали оперировать Рагозина и в Белостоке. Лишь наложили гипс, снабдили костылями и отправили санитарным поездом в Саратов, а оттуда на левый берег Волги — в госпиталь города Энгельса.

Что-то родное напомнили эти места Рагозину, воскресив в его памяти детство, время, проведенное в Ярославле, колонию имени Н. К. Крупской, добрую воспитательницу тетю Катю.

…Неплохое впечатление произвела встреча в госпитале несмотря на то, что раненые приехали поздно вечером. Размещением их командовал сам начальник госпиталя полковник Будников.

Утром следующего дня один из хирургов, назвавшийся Петром Николаевичем, долго и подробно выяснял все обстоятельства ранения и эвакуации. Измерял температуру, просчитал пульс и внимательно посмотрев на бледное лицо Рагозина, сказал решительно:

— Температурите, молодой человек, и пульс учащен, бледность болезненная, не исключена возможность осложнения. Сестра, старшину в перевязочную! Сейчас же снять гипс.

Когда в перевязочной сняли гипс, двое врачей, в том числе и Петр Николаевич, переглянувшись, покачали головами.

— Газовая, — негромко сказал Петр Николаевич, осторожно ощупывая рану.

— Явно, газовая, — подтвердил другой врач.

— Случилось, старшина, то, чего я боялся, — гангрена, — сказал Петр Николаевич. — Ничего не поделаешь, придется ампутировать ногу. Другого выхода, к сожалению, нет. Случай тяжелый, лечением здесь ничего не поправишь.

— Не дам ампутировать, — вспыхнув, отрезал Рагозин, не раздумывая. — Лечите! Кому я без ноги нужен? Я горняк, мое дело шахты, отбойный молоток. Что я без ноги буду делать?

— Не нервничай, старшина, — строго сказал Петр Николаевич. — Не маленький ведь, пойми: или половину ноги, или всю жизнь. Другого не дано. И решать нужно сегодня же, иначе можно опоздать. Отдохни немного, успокойся и подумай…

Лежа на госпитальной койке, Рагозин долго молчал. В его голове одна мысль сменяла другую.

Сосед по койке справа, словно читая мысли Рагозина, спросил участливо:

— Что, танкист, небось резать предлагают? Не давай, пускай лечат. Им только попади, отхватят за милую душу.

Вскоре в палату вошел хирург и, тронув Рагозина за плечо, сказал тихо:

— Вставай, танкист, надо готовиться, решайся, не тяни. Для тебя сейчас каждый час дорог, с гангреной шутить нельзя. Начальник распорядился ампутировать безоговорочно и немедленно.

— Резать не дам. Лечите!

— Не можем. Мы за твою жизнь несем ответственность и обязаны ее спасти.

— Не уговаривайте…

На другой день в палату вошла женщина в военной форме и в белом халате внакидку. Из-под соскользнувшего с плеча халата Рагозин увидел полковничий погон. Остановив взгляд на койке Рагозина, она сказала тоном, не допускающим возражения:

— Раненый Рагозин, сегодня не завтракать: в десять часов пойдете на операцию. Сестра, сделать все необходимое, — сказала она сопровождавшей ее медсестре, — а к десяти подать в операционную.

— Я не дам резать ногу, — заявил Рагозин запальчиво.

— А я вас и не спрашиваю, дадите вы или не дадите. За вашу жизнь здесь в госпитале отвечаю я. Позвольте мне и решать, как вам ее сохранить. — Повернувшись, она вышла.

— Не возражай, Ванюша, это главный хирург госпиталя, с ней спорить бесполезно, она точно знает, что нужно делать и в таких случаях, как у тебя.

Через час старшина Рагозин лежал на операционном столе.

Сознание вернулось к Рагозину только вечером.

Вскоре пульс больного стал приходить в норму, сердце билось ритмично, дежурная сестра, уверенная, что ничего не произойдет, вышла по делам. Как раз в это время Рагозин проснулся и попытался встать с койки на правую ногу, не понимая, что она отсутствует, и, не найдя опоры, упал на пол, больно ударившись культей о край железной койки. Рагозин с полминуты лежал на полу с блуждающими глазами, пытаясь осмыслить случившееся. Глянул на ногу и, обнаружив вместо нее забинтованный обрубок, пришел в ярость. Все происходившее вчера в операционной восстановилось в его сознании как, тяжелый сон. Уцепившись руками за койку, Рагозин застонал, отбросив наотмашь соседа, попытавшегося помочь ему подняться. Потом сдернул с койки подушку и запустил ей во вбегавшую в палату дежурную сестру. За подушкой туда же полетела алюминиевая кружка, свалившаяся с тумбочки, а за ней перевернулась и сама тумбочка с шумом и грохотом.

Подбежавшая сестра обняла его, стала успокаивать. Неслышно вошла в палату хирург Софья Давыдовна, положила Ивану руку на плечо, сказала ласково:

— Что же ты делаешь, Ванюша, опомнись!

Рагозин глянул на нее глазами полными слез, сжал было кулаки, но верно осмыслив все сразу, взобрался на койку, сел и с болью в голосе спросил:

— Где моя нога? Кем теперь буду? Обузой государству? Кому нужен безногий горняк!

— Успокойся, Ванюша, и прости меня за некоторое сравнение: есть люди без головы, и то работают. А ты — классный специалист, метростроевец. В конце концов можешь учиться, избрать такую специальность, где и головой поработать можно. А голова у тебя, как видно, светлая. Вот только если голову повесишь, сломаешься духом, тогда действительно будешь обузой для общества.

Рагозин еще долго слушал молча материнскую воркотню Софьи Давыдовны, наконец сказал, глубоко вздохнув:

— Спасибо вам, Софья Давыдовна, за науку, а за горячность простите: нервы сдали, не выдержал, не смог…

— Вот и хорошо, что понял. Теперь подкрепись и отдохни. А мне нужно в операционную.

— Уговорила, — иронически заметил выздоравливающий сосед справа, когда Софья Давыдовна скрылась за дверью. — Ей теперь что? Отрезала, и ладно, возни меньше. А то ведь лечить надо…

— Ты не ной над ухом! Чего напеваешь человеку, хочешь, чтобы, кроме ноги, он еще и веру в себя потерял, жизни собственной не рад стал?

— Бороться, бороться… Затвердили одно. А много на одной ноге поборешься! Да на этом, может быть, и не кончится. Чего доброго, и того, вперед ногами…

— А ты меня, дядя, не хорони раньше срока! — вдруг вспылил Рагозин. — Я жить хочу и буду жить, потому земля наша родная теперь очищена от врага. Наш народ всю свою мощь вложил в этот удар, и моя доля ратного труда тут есть. А ты каркаешь — «вперед ногами». Земля-то наша теперь в глубоких шрамах и рытвинах. Чтобы залечить эти шрамы, каждый человек будет нужен. Ты, верно, сам-то пробежал по жизни вскачь и не заметил, какая она? Вот и напеваешь, — все больше распаляясь, продолжал Рагозин. — Верно сказала Софья Давыдовна: если нос повесишь — сломаешься. Ты, верно, этого хочешь, коли каждый день наговариваешь мне?

— Правильно, танкист, — вмешался в разговор приковылявший на костылях к койке Рагозина пожилой комиссар. — Не гнись и не ломайся. Ведь молод еще. У тебя вся жизнь впереди.

Комиссар, сложив костыли, присел на край койки Рагозина и, пристально глянув ему в глаза, спросил:

— Коммунист?

— Да, на фронте перед боем приняли.

— А на гражданке кем был?

— Шахтер я, на угольке работал, а потом метро в Москве строил.

— Значит, коллеги. Мы вот с лейтенантом, — указал он на молодого симпатичного парня с забинтованной рукой, — тоже из Донбасса. Он комсомолом заправлял на Ирмино, а я у врубовой. В первый же день войны ушли добровольно. Хотя и были под бронью. Он стал руководить комсомольской организацией дивизиона, а я — на батарее. Вместе воевали, вместе и в госпиталь попали. Жаль только, что я уж отвоевался. А лейтенант — хват! Недаром вторую неделю на фронт просится. Берлин брать он наверняка еще успеет.

…Осмотрев культю, хирург покачал головой и тихо сказал:

— Растревожил ты, брат, рану: плохо она заживает. Постарайся вести себя спокойнее, меньше ворочайся, не нервничай.

Однако и эти предосторожности теперь не могли помочь. Разбереженная рана не заживала, боли усиливались.

Через неделю Рагозину снова пришлось идти на операцию, или, как выразилась Софья Давыдовна, на реампутацию. В этот раз он вел себя спокойнее, но вернулся из операционной с культей, укороченной еще на несколько сантиметров.

Через два дня во время очередного обхода к Рагозину зашел начальник госпиталя вместе с Софьей Давыдовной.

— Как дела, танкист? — спросил полковник Будников.

— Хвалиться не буду, товарищ полковник: второй раз резали, боюсь, что не последний. Говорят, кость не заживает, а мне все кажется, что нога-то целая. Встану утром, будто и коленка сгибается и пальцы шевелятся, только почему-то очень чешутся. А попытаюсь почесать — на пустоту натыкаюсь, и снова голова кругом…

— Э! Да ты, я вижу, нос опускать начинаешь, духом падать. Для такой мужественной военной профессии, как танкист, разве это похвально?

Рагозин замолчал, насупившись.

Будников и Софья Давыдовна долго осматривали культю, потом, откинув привычным движением руки прядь волос, нависшую на лоб, хирург сказала то ли вопросительно, то ли утвердительно:

— Остеомиелит…

Софья Давыдовна, к сожалению, оказалась права, и кость не заживала. Не только этой, но и несколькими последующими операциями ограничиться не удалось. Шесть операций, каждая из которых укорачивала культю на несколько сантиметров, не дали положительных результатов. Кость не заживала.

Поистине нужно было Рагозину обладать неизмеримым запасом моральной стойкости и физических сил, чтобы не сломиться, не пасть окончательно духом и еще и еще ложиться на операционный стол, каждый раз веря, что это последняя, завершающая операция.

Было и еще одно подтверждение несгибаемой духовной силы коммуниста Ивана Рагозина: несмотря на предельную физическую усталость от многих операций, он ни на один день не переставал интересоваться ходом событий на фронте. Он радовался, когда из сводки Совинформбюро узнал, что войска его армии снова блестяще выполнили боевую задачу. Его товарищи вышли к берегам Балтики, отрезав крупную восточно-прусскую группировку гитлеровцев от Померании, и это придавало ему новые силы.

Не довелось Рагозину разделить ликование советского народа по случаю победы и полной безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии: 8 мая, когда все уже с часа на час ждали правительственного сообщения, Рагозин в седьмой раз лег на операционный стол. На этот раз силы его сдали. Лежа на операционном столе, он вдруг почувствовал, что потолок комнаты поплыл кругом. Голова отяжелела, словно налилась свинцом. Конца операции он уже не чувствовал, впав в глубокое обморочное состояние. Под постоянным врачебным надзором его поместили в отдельную палату.

Рагозин пришел в сознание лишь через два дня. Врачи, зная, что это будет для него лучшим лекарством, сообщили радостную весть о победе. Он встретил ее, против ожиданий, спокойно, как само собой разумеющееся, лишь только сказал:

— Жаль, не удалось штурмовать Берлин. Семь тысяч километров прошел я за рычагами танка, а каких-то полтысячи до победы не дотянул. Жаль!

Через несколько дней после тщательного осмотра врачи сообщили, что кость наконец-то стала заживать.

— Плохая культя, Ванюша, но небезнадежная, — успокаивающе сказала Софья Давыдовна, осматривая Рагозина. — Скоро начнем учиться ходить. До полного выздоровления мы тебя отсюда не выпустим.

Начались тягостные дни заживления раны. Скучные и однообразные. Одно утешало Рагозина: больше резать не будут.

Люди в палате стали чаще меняться. Из числа выздоравливающих большинство комиссовалось и отправлялось на родину с той или иной группой инвалидности. Другие направлялись в резервные части или в свои соединения. На места выбывших прибывали другие из полевых госпиталей.

Жаль Рагозину было расставаться с комсомольским работником Николаем Бережным — соседом слева. Более трех месяцев соседства сблизили их. Николай в тяжелые минуты поддерживал Ивана, подбадривал. При выписке из госпиталя, прежде чем попрощаться, Николай долго беседовал с Иваном:

— Ты, Иван, прошел необычный жизненный путь. Сам, собственными силами вскарабкался на трудовую лестницу, с трудом одолевая каждую ступеньку. При защите Родины вышел в число лучших солдат. Не всякому такая честь. Так что держи эту позицию и дальше. Не скисни, не надломись. Стать полезным обществу будет зависеть от тебя, от твоего упорства. Расслабишься, повесишь голову — покатишься вниз. Мне кажется, твой ближайший путь — учеба. По твоей же специальности. Ну, прощай, Ваня, будь счастлив, — сказал он на прощание, по-братски поцеловав Рагозина.

Пожилой артиллерист, земляк Николая, выписался несколько позднее. Он уже ходил без костылей и не меньше Николая старался подбодрить Рагозина. Комиссия списала его «по чистой», а он мечтал снова о своей шахте, о своей врубовой.

— Об угольном комбайне думаю, Иван, — сказал он прощаясь. — Для восстановления порушенной врагом промышленности уголька потребуется много. Скажем и мы свое слово.

Лечение продолжалось, культя постепенно заживала, но подготовленный протез пришлось неоднократно переделывать: то он совсем не сгибался в колене, то наминал бедро после нескольких минут ходьбы.

Вот уже и первая послевоенная зима стала уступать место весне. Ласковое солнце все чаще заглядывало в госпитальные окна. Днем с крыш звенела капель, а по ночам, когда по небу рассыпались звезды, карнизы крыш одевались в хрустальные гирлянды сосулек.

Как-то воскресным днем сестра, проветривая палату, настежь открыла все окна. Вместе с солнечным лучиком в одно из них влетела бабочка крапивница. Попорхав по палате, она села на подушку Рагозина и, сложив свои красные с черными крапинками крылышки, замерла.

— Жизнь просыпается, — тихо проговорил Рагозин, ни к кому не обращаясь, — талой землей запахло. А как Волга, сестричка, еще не трогается?

— На закрайках вода, Ванюша. Старики говорят, что через пару дней подвижка льда должна быть. Весна свое берет.

Дня через три ранним утром в приоткрытое окно ворвался какой-то особенный шум, похожий на отдаленную артиллерийскую канонаду.

— Волга тронулась, ледоход начался! — сообщила сестричка, вбегая в палату.

— Вот и жизнь проснулась, — повторил Иван с какой-то особенной грустью в голосе. — Пора бы и мне воспользоваться ею, — продолжал он все тем же тоном.

Он приковылял к окну, распахнул его настежь и, вдыхая прохладный, пропитанный запахами весны воздух, сел на подоконник, глубоко задумался. Потом, высоко вскинув голову, тряхнул ею, словно отгоняя от себя неприятные мысли, и сказал решительно:

— Довольно! Второй год государственный хлеб ем без пользы и людей на себя работать заставляю. Пора за дела приниматься.

Через несколько дней, в конце апреля 1946 года, Иван Федорович комиссовался и, получив соответствующие документы, выехал в Москву — «к постоянному месту жительства»— как было указано в проездных документах.

Прощание было трогательным. Около пятнадцати месяцев пребывания в госпитале сблизили его с медперсоналом. Особенным уважением у Ивана Федоровича пользовалась Софья Давыдовна. Под ее строгой внешностью и постоянной требовательностью скрывалась мягкая материнская душевность, готовая в любую минуту прийти на помощь упавшему духом. Сколько раз она, присев на койку Рагозина, вселяла в него стойкость и мужество. Вот и сейчас, перед отправкой на поезд, она пришла в палату, примостилась на койку и начала:

— Учти, Ванюша, таких, как ты, да еще в значительно худшем состоянии, в селениях и городах, в том числе и в Москве, куда ты едешь, будет много. Среди них найдутся и такие, которые смалодушничают, жизни своей не найдут, правильного пути, могут пойти по наклонной плоскости. Не последуй за ними, не поддайся минутной слабости, останься человеком и помоги им подняться. Помни — не жизнь делает человека, а он делает ее, своими руками, своей головой. Будь стойким и рассудительным в любой обстановке. Инвалидам войны поможет и наше общество, наши советские люди. В этом отношении уже кое-что предпринимается. Советую тебе найти газету «Красная Звезда» за двадцать восьмое октября сорок четвертого года, там опубликована статья нескольких крупных ученых. Называется она так «Вернем тяжело раненных воинов к творческой жизни». Прочти ее. А теперь прощай, Иван Федорович. Счастливой тебе дороги!

Жить для людей

Поезд, на котором отправлялся Рагозин и еще некоторые из числа комиссованных, отходил поздно вечером. Было туманно и зябко. Над железнодорожными путями висел матовый диск луны, слабо отражаясь на отшлифованных рельсах. Дым от паровоза густо стелился над крышами вагонов. Иван Федорович сразу лег на показанную ему проводницей лавку и крепко заснул.

Утром он проснулся, когда солнце весело заглянуло в окна вагона. Долго возился со своим протезом, сопя и чертыхаясь, потом подсел к окну и, наблюдая за бегущими мимо вагонов забурьянившими полями, задумался.

— Что приуныл, старшина? — спросил его пожилой сосед с черной повязкой на глазу. — Где ногу потерял? Небось от бомбы или снаряда?

— Наверно, там же, где и ты свой глаз, — не отрываясь от окна, нехотя ответил Рагозин.

— Да? А я вот и без пилы, и без занозы, а окривел. Да еще, к счастью, только на один глаз. Другой-то чудом цел остался.

Рагозина заинтересовали слова соседа и, оторвавшись от окна, он спросил:

— Это как же понимать: другой чудом цел остался?

— А так вот. Толкнуло меня в висок и обожгло, боль несусветную в глазу почувствовал. На лице ни царапины, а глаз вырвало с корнем. Доктора сказали, что вакуум какой-то позади летящего снаряда образуется, он и вытянул глаз живьем. Половину войны прошел с пехотой, везло, во всяких переделках был, ни царапины, а вот случилось — без глаза.

— Ну и что же теперь?

— А ничего. Сразу демобилизовали. Землю обрабатываю, хлеб делаю, колхоз восстанавливаю. Земля тяжелая стала: обедняла, рук требует. На земле и с одним глазом работать можно.

— Везло, говоришь? Мне вот тоже везло. Сколько раз на стволы пушек лез, с вражескими танками сшибался, все сходило, а перед самым концом войны осколок, от своей же брони, в коленку вонзился, как заноза, от этого все и пошло. Запустил, жалко было с ногой расставаться, а после пришлось расплачиваться. До гангрены довел. Шесть раз резали, терпел, а на седьмой не выдержал, как в холодный погреб провалился, память отшибло. Очнулся, когда уж весь народ победу праздновал.

— Что же теперь думаешь делать, танкист?

— То же, что и ты, трудиться. Труд от каждой болезни излечивает. А может, дальше учиться пойду.

— Правильно мыслишь, танкист. Без дела размякнуть можно, опуститься. А учеба, она тот же труд. Тебе еще не поздно. Мне вот за полсотни скоро завалит, а я все-таки на агрокурсы осенью пойду. Земля тоже знаний требует, если от нее желаешь хлеб, а не бурьян получать.

Два фронтовика еще долго вели разговоры и о войне, и о будущем труде, пока хлебороб не сошел на одной из станций, тепло попрощавшись с Рагозиным.

К концу четвертых суток, когда медленно угасал закат, а длинные тени от деревьев и построек легли на весеннюю землю, поезд медленно подходил к перрону Павелецкого вокзала.

Выйдя из вагона и протолкавшись на привокзальную площадь, Рагозин остановился в нерешительности. Жизнь в Москве после госпиталя показалась ему слишком шумной, суетливой. Несмотря на вечерний час, все куда-то спешили, расталкивая и обгоняя друг друга, словно боясь опоздать на поезд. По улицам сновали разномарочные автомобили — начиная с видавшего виды «газика» и кончая лакированными трофейными «мерседесами». Все они во всю прыть перекликались разноголосыми, порой хрипловатыми гудками, ревели моторами и безжалостно дымили темно-сизыми газами, наполняя ими улицы. С волнением спустившись в метро, которое не так давно он сам строил, Иван через полчаса был уже возле своего дома. Здесь-то его и ожидал первый «сюрприз». Комната, которую он имел до ухода на фронт, оказалась занятой фронтовиком-инвалидом. Выселять его Рагозину не захотелось. Да и как это можно — выселять фронтовика?

Комендант метростроевского общежития, к которому Рагозин обратился, сказал, разводя руками:

— Нет, паря, ни единого свободного местечка. Перебейся как-нибудь немного, может, скоро и освободится.

Рагозин было вспылил, но увидев, что у коменданта одна нога деревянная, покачал головой и пошел «перебиваться».

Он вернулся на вокзал и, найдя свободный уголок на одном из диванов, примостился тут, сунув под диван немудреные солдатские пожитки — вещевой мешок со сменой белья и остатками дорожного сухого пайка.

«Перебиваться» пришлось около месяца. Часто ходить по учреждениям, в обязанность которых входило размещение демобилизованных, Рагозин не мог: протез был плохо пригнан и нередко сильно беспокоил, набивая мозоли и в кровь растирая кожу.

Однажды Иван зашел в приемную Михаила Ивановича Калинина на Манежной площади. Дежурный по приемной, молодой человек в защитной гимнастерке без погон, внимательно выслушал Рагозина, обещал доложить о нем лично Михаилу Ивановичу.

Рагозин вернулся на вокзал на этот раз особенно уставшим. Втиснувшись в свой уголок, он глубоко задумался, а потом вздремнул. В полудремоте ему показалось, что кто-то назойливо нашептывает ему: «Не справишься, пропадешь тут на вокзале…»

— Сдюжим! Не то еще видали, — вдруг громко проговорил Рагозин, тряхнув головой, прогоняя сон.

— Это ты о чем, служивый? — спросил пожилой мужчина с седой козлиной бородкой и черными, как бусинки, бегающими глазами, примостившийся на чемодане недалеко от Рагозина.

— Это я так, сам с собой разговариваю.

— А! Понимаю, — с ухмылкой проговорил пожилой, — С умным человеком беседуешь.

Рагозин улыбнулся.

— С умным ли, нет ли, а иногда не вредно и с собой совет держать. Был я сегодня в приемной Калинина, о своем положении рассказал. Дежурный обещал доложить Михаилу Ивановичу. Не знаю, верить или нет?

— Верь! Обязательно верь! Доложит или не доложит, все равно верь: вера от уныния излечивает, черные мысли прочь гонит, жить помогает. А с собой совет держать — значит думать. Думать всегда надо и над большим, и над малым, это тоже жить помогает, верный путь в жизни найти помогает.

Дня через два Иван снова наведался в приемную. Тот же дежурный, что и в прошлый раз, встретил его радушно, как старого знакомого, и сразу заявил:

— Все в порядке, танкист, Михаил Иванович лично тебя примет. Заходи послезавтра в двенадцать часов.

Следующие двое суток Рагозин жил ожиданиями предстоящего приема. Мысленно он представлял себе, как Михаил Иванович оторвется от бумаг, обернется к нему, Рагозину, когда он войдет, и начнет расспрашивать — как воевал, много ли врагов убил, за что получил ордена и медали. А потом куда-то позвонит и прикажет отвести для инвалида Отечественной войны комнату.

В действительности же все произошло гораздо проще. Тот же молодой человек в защитной гимнастерке провел его в приемную, попросил немного обождать и скрылся в боковой двери. Через полминуты он вышел и пригласил Рагозина следовать за собой.

Войдя в скромный кабинет с длинным столом и расставленными вокруг него полумягкими стульями, Рагозин очутился прямо перед Михаилом Ивановичем Калининым.

Он сидел за столом, опустив голову. Во всем его виде угадывался уставший от огромных государственных забот человек. Когда Рагозин сделал шаг вперед, стукнув при этом костылями, Михаил Иванович поднял голову и тихо, но участливо спросил:

— Ну что, солдат, обижают тебя «бюрократы»? Ничего. Ты на них не обижайся. Среди них большинство добросовестных людей. В трудное время мы живем, товарищ. Нехватка во всем. Потерпи, скоро будет лучше. А сейчас тебе, сколько возможно, помогут. Где ранило?

— Недалеко от Эльбинга, — тихо ответил Рагозин.

— Значит, перед самым концом войны. Ну, не унывай. Отдохнешь, пойдешь работать. Желаю успеха.

Рагозин понял, что разговор окончен, и забыв о ноге, хотел было по-военному повернуться кругом. Но вместо этого неуклюже развернулся и чуть не упал на паркетный пол. Михаил Иванович ободряюще улыбнулся, кивнув головой, и снова наклонился над бумагами.

Когда Рагозин вышел из кабинета, помощник Калинина тут же позвонил куда-то, справился, выполнено ли указание о комнате, и, удовлетворенно улыбнувшись, сказал:

— Посиди немного, танкист, сейчас будет машина, и тебя подвезут до места.

Через несколько минут подошла машина, и Рагозина пригласили ехать. Привезли его в семейное общежитие метростроя на Несвежеском переулке и вселили в отдельную девятиметровую комнату.

— Не дворец, но временно пожить можно, — сказал сопровождавший его человек. — Располагайся, солдат, и будь хозяином.

Оставшись один в пропахшей какими-то лекарственными запахами комнате, Рагозин подошел к окну и тихо открыл скрипнувшие створки. В комнату ворвалась волна весеннего воздуха. Иван сел на низкий подоконник и глубоко задумался: что дальше?

Ведь он шахтер, техник, а место шахтера — забой, штрек.

Можно ли добиться полной отдачи труда в забое, когда приходится передвигаться на далеко не совершенном протезе или на костылях? Не лучше ли, сохранив свою профессию, повысить ее квалификацию до инженера; работать не физически, но с большей пользой. И Рагозин принимает твердое решение — учиться.

Избранный путь был не из легких. Прошло больше десяти лет, как он закончил техникум. Правда, за это время он приобрел большой практический опыт в горном деле, но многое забыл из теории. Однако и это не остановило коммуниста Рагозина. Не колеблясь, он пошел на ускоренный курс Московского института инженеров транспорта с трехгодичным обучением.

Снова учебники, чертежи, схемы. Были моменты, когда сдавали нервы, казалось, что окончательно иссякли силы. Но минуты слабости обычно длились недолго. Стоило вспомнить те моменты, когда сквозь всесокрушающий огонь врага пробивались вперед — и снова возвращалась уверенность в себе и в будущем.

Так, где сметкой, где нечеловеческими усилиями и упорством, просиживая над учебниками и чертежами от зари до зари, Иван Рагозин в конце 1949 года успешно закончил курс обучения и пошел работать в систему Метростроя на инженерную должность…

Он продолжает трудиться и сейчас в должности старшего инженера, активно участвуя в строительстве подземных стальных магистралей столицы.

Иван Федорович скуп на разговоры, однако и он не может удержаться, чтобы иногда при случае не напомнить, как растет и развивается подземная дорога столицы:

— После ввода в строй первой очереди, в строительстве которой мне довелось участвовать, — говорит инженер Рагозин, — под Москвой ходили трехвагонные составы с пятиминутными интервалами и перевозили сто восемьдесят тысяч человек в сутки. Однако, и это тогда было диковинным. А теперь с восьмидесятисекундными интервалами под московскими улицами несутся голубые экспрессы в семь вагонов, которые перевозят из конца в конец столицы до семи миллионов человек в сутки!

А ведь во всем этом немалая частица труда ветерана Великой Отечественной войны, кавалера двух орденов Славы, бывшего механика-водителя, коммуниста Ивана Федоровича Рагозина.

Не обошло ветерана стороной и личное счастье — ему удалось создать хорошую семью. В 1952 году Иван Федорович женился на девушке, работавшей на метрополитене. Вера Ивановна оказалась хорошей хозяйкой, примерной спутницей жизни и отличной матерью. Вместе они воспитывают дочь. Иван Федорович гордится своей Людмилой, которая, окончив десятилетку, наметила дальнейший путь в учебе, связанный с профессией отца.

Рагозин не забывает о ветеранских обязанностях — воспитывать молодежь в духе преданности Родине и готовности к защите ее. Он бывает в школах и на встречах с трудящимися селений и городов, в боях за освобождение которых довелось участвовать.

Побывал Иван Федорович и на Танковом поле под Прохоровкой. Ездил он туда в день тридцатилетия танкового сражения в составе делегации совета ветеранов 5-й гвардейской танковой армии. Участвовал в торжественном открытии памятника-танка, сооруженного прохоровцами. Стар и млад собрались на Танковом поле со всего района, чтобы приветствовать своих освободителей, преподнести им цветы.

Не порывают связи между собой ветераны 5-й гвардейской танковой армии. Как и прежде, съезжаются они в Москву с юга и севера, с Дальнего Востока, Кавказа и таежных просторов Забайкалья.

В сквере против Большого театра, возле величественного памятника Карлу Марксу, они собираются шумно и радостно. Здесь и начинаются воспоминания:

— А помнишь, как под Прохоровкой… А помнишь, как в корсунь-шевченковской?.. А помнишь?..

И, нечего греха таить, бывает — обнимутся ветераны, расцелуются, и потекут слезы по щекам. Слезы радости за себя и за тех, кто уцелел, выжил в смертельной схватке с фашизмом. Слезы горя о тех, кто не вернулся к родному очагу, отдав жизнь за счастье Родины.

А бывало и так: встретились, обнялись, а имя и отчество забыли, да и где сражались вместе, тоже запамятовали. И немудрено: были тогда совсем молодыми, а прошли уже десятки лет. Годы… Нет-нет, да и тронет ненароком сердце непрошеная грусть. Только радость одна на всех: как ни было тяжело, а одолели, победили сильного и жестокого врага. И шумит вокруг такая прекрасная, молодая жизнь. За нее и шли в бой.