Филипп Эрланже

Регент


Династия Бурбонов

<p>Династия Бурбонов</p>

Введение

<p>Введение</p>

Как многие принцы, отличавшиеся великодушием, терпимостью и миролюбием, Филипп Орлеанский, проклятый своими современниками, так и не получил у последующих поколений индульгенции.

Ему ставят в вину пороки, за которые не упрекали Франциска I или Генриха IV. Возглавляя государство, он отошел от традиций Людовика XIV, за что одни предавали его анафеме, а другие осыпали безмерной лестью, к которой он был совершенно равнодушен; биографы, столь любящие подчеркивать распутство Филиппа Орлеанского, почти всегда проходят мимо того факта, что он вынужден был продолжать политику, которую сам не выбирал.

Единственная цель этой книги — не становясь на чью-либо сторону, показать истинное лицо принца, который был предан собственной судьбой. Поэтому автору приходилось искать золотую середину между теми, кто придерживался противоположных точек зрения — ведь в любой из них есть доля истины. Мы старались объективно показать роль каждого. Не забывая при этом о роке…


Странная пара из Сен-Клу

(1674–1691)

<p>Странная пара из Сен-Клу</p> <p><emphasis>(1674–1691)</emphasis></p>

Отцеубийство (порок, которым издавна страдали Стюарты и Плантагенеты) обошло Капетингов[1] стороной — самыми заклятыми врагами королей Франции всегда были их младшие братья.

Кровь Людовика Святого[2], текущая в жилах принцев, приобретала зловещее значение и придавала внешнюю законность их бунтам, которые становились подлинным общественным бедствием. Во времена Карла VI их соперничество едва не превратило королевство в провинцию Англии; объединившись при Людовике XI, они пытались раздробить его на части. Герцог Алансонский поднял против Генриха III половину Франции, а Гастон Орлеанский загубил бы дело Ришелье, не окажись его малодушие столь же велико, как его честолюбие.

Филипп, единственный брат Людовика XIV, расплачивается за ошибки, совершенные его двоюродными дедушками. Собственная мать и кардинал Мазарини смотрят на него с ужасом, как на единственного француза, способного взорвать прекрасное здание, поднимающееся из руин, в которые была превращена страна за столетие гражданских войн. При помощи воспитания, которое разжигает пороки и затушевывает достоинства, его с младенчества стараются превратить в ничтожество. Превратив этого отважного, порывистого и очаровательного подростка в ветреного юнца, воспитатели считали, что сослужили государству хорошую службу: ничтожество принца было залогом спокойствия в королевстве.

Но пожертвовали не только им: бедной Генриетте Английской было нелегко с таким супругом. А его вторая жена, в свою очередь, находила немало поводов плакать по родной Германии.

Этот второй брак был построен на контрастах.

Месье[3] был изысканным, изящным и очаровательным: ласковый взгляд, губы, словно зовущие к любовным утехам, уравновешивали характерный бурбонский нос, придававший его лицу мужественное выражение. Мягкие волосы, красивые руки и тонкая талия заставляли дам млеть от восторга. Жена его была тяжеловесной, мужеподобной, плохо сложенной. Месье, на котором бывало порой больше украшений, чем на испанской статуе Мадонны, пользовался румянами и благоухал духами. Драгоценные камни украшали его шляпу и ножны кинжала. Все пальцы были унизаны перстнями. Когда же Мадам приходилось облачаться но какому-нибудь торжественному случаю, она надевала старый мужской парик на голову и напяливала костюм для охоты. А когда предстояли празднества, муж сам клал ей румяна и прикреплял мушки.

У Месье было триста брильянтовых украшений, сто двадцать — жемчужных, шестьдесят — с изумрудами, пятьдесят — с рубинами; Мадам предпочитала ружья и рогатины. Месье были противны все жестокие забавы, и он любил развлечения, балы, парады; Мадам находила удовольствие только в укрощении зверей. Месье предпочитал жить в Париже; Мадам чувствовала себя хорошо только в деревне. Месье был утонченным и слабым; Мадам — жестокой и властной. Месье легко лгал, разносил сплетни, строил интриги; Мадам отличалась нарочитой откровенностью. Месье был полон предрассудков; Мадам не верила ни во что.

Они относились друг к другу согласно правилам изысканного этикета и любили предаваться чревоугодию, доходящему до обжорства.

«О, я не смогу лечь с ней в постель», — прошептал в ужасе Филипп Орлеанский, увидев впервые мощные формы своей невесты.

А Елизавета-Шарлотта рыдала день и ночь, после того как покинула свою Германию.

Однако супруги остались вполне довольны медовым месяцем, вкусив «сладкой жизни», которую Людовик XIV вел в своих дворцах Сен-Жермен, Версаль и Фонтенбло.

Заря Великого века занималась среди новых дворцов, ослепительных фейерверков и водяных каскадов. Не лишенные напыщенности изысканные французские манеры рождались в полном соответствии с величием парковых ансамблей, в которых блестящие экипажи подчеркивали праздничную пышность обстановки. Многочисленные статуи возвышались среди клумб, игравших всеми оттенками радуги. Золото, эмблема Феба, переливалось на карнизах, им были расшиты камзолы, покрыты изображения богов, оно сверкало на столовых сервизах. Теплые ночи были наполнены музыкой и весельем, в беседках говорили о любви.

Король-Солнце, заботясь о том, чтобы праздность его близких ничем не омрачалась, осыпал Месье богатствами. И в Пале-Рояль, который был предоставлен в его полное распоряжение, и в своем поместье Сен-Клу герцог Орлеанский жил как халиф, швырял деньги на ветер, собирал многочисленные коллекции и устраивал празднества, на которые являлись слишком жеманные мужчины и слишком смелые женщины.

С замирающим сердцем, в длинной красной амазонке, развевающейся на ветру, Мадам участвовала в королевских охотах, пуская коня галопом и хмелея под взглядом своего повелителя, который подсмеивался над тем, что мужское занятие доставляет ей такое удовольствие. В субботу вечером Людовик пригласил ее «провести полночь» с ним и с мадам де Монтеспан, и сердце сентиментальной немки забилось под корсажем от чувств, которых она не скрывала.

Расположение монарха к своей золовке должно было продлить опалу герцога Лотарингского, злого гения Месье, которого молва винила в смерти Генриетты Английской. Но увы! Принца следовало держать в руках, и фаворит, всегда причинявший столько беспокойства, появился снова — вызывающий, алчный, полный коварных замыслов. Он быстро окружил своего господина неким подобием двора, где собирались люди опасные и где женщины ничего не значили.

От первого брака у Месье были лишь две дочери, и он нуждался в наследниках. Чтобы небо послало их, он строил часовни и прикреплял освященные медальоны на интимные части тела. Это оказалось действенным: в июне 1673 года, пока принц, в котором открылись военные достоинства Людовика XIII, покрывал себя славой в армии, Мадам родила на свет мальчика, герцога Валуа, а уже через шесть месяцев она снова была в тяжести. Война во Фландрии, где ее муж сражался против испанцев, неожиданно закончилась, поэтому на сей раз роды Мадам прошли как полагается.

В своих покоях в Сен-Клу 4 августа 1674 года — все двери распахнуты, король и королева у ее изголовья, — Мадам родила на свет крепкого мальчика, которого назвали Филиппом; титул его был герцог Шартрский. Его величество назначает новому отпрыску королевского дома Франции содержание в сто пятьдесят тысяч ливров, и Месье тут же прикидывает, что теперь у него хватит средств построить дворец, который мог бы соперничать с Версалем.


Работа над проектом дворца для новорожденного принца была делом государственной важности, и герцог Орлеанский поручает ее лучшим ученым. Что же касается герцогини, то она в первую очередь занята тем, чтобы защитить от врачей жизнь своих детей.

Эти ученики Гиппократа, вечно во всем черном и в париках, приносили несчастье королевской семье, более других подверженной влиянию их колдовства. Шло трагическое противоборство молодых матерей, даривших жизнь, и мрачных вампиров, провожавших невинных младенцев в мир иной. Они погубили пятерых детей королевы, троих — Генриетты Английской, двоих — Луизы де Лавальер. Удалось уцелеть только детям мадам де Монтеспан, и то благодаря бдительности их гувернантки — Франсуазы де Ментенон, вдовы поэта Скаррона.

Несмотря на все усилия, Мадам не удалось спасти своего старшего сына, герцога Валуа, который дожил только до трех лет. Филипп Шартрский оказался более выносливым.

Он был веселым, шаловливым, очаровательным ребенком; мать его обожала. Во время одной из болезней, когда казалось, что Филипп вот-вот умрет, она хотела заколоться шпагой. К счастью, жесткое немецкое представление о дисциплине и долге остановило ее.

Месье был очень горд своими детьми и всячески их баловал, но не пользовался у них большим авторитетом. Когда принц и его сестра, мадемуазель Шартрская, становились невыносимы, Месье звал на помощь Мадам: «Они никого не боятся, кроме вас», — жалобно говорил он.

Их счастливое детство протекает под сенью королевской славы. Военные победы в Голландии превратили Францию в ведущую державу Европы. Мадам оплакивала сожженную Тюренном Германию и, оставаясь в глубине души немкой, молилась за противников Франции. Месье, неожиданно для всех проявивший военный талант, разбил под Касселем Вильгельма Оранского; в Париж он вернулся с триумфом.

«Да здравствует Месье, разбивший врага!» — кричали в восторге парижане.

Людовик XIV хмурился — больше никогда он не доверит командование армией своему брату.

Рос престиж королевской власти — становились роскошнее дворцы. Сен-Клу превратился в дворец из «Тысяча и одной ночи». Герцог Шартрский играет в лабиринтах парка, разбитого Ленотром[4], среди фонтанов, каскадов воды и гротов. Он восхищается Месье, который принимает иностранных послов под балдахином, расшитым золотом или серебром, а свои первые реверансы учится делать в просторных галереях, расписанных Миньяром[5]. Иногда отец удостаивал его чести и показывал свои «кабинеты», где стены были покрыты венецианскими зеркалами и стояла привезенная из Японии мебель; за стеклами красовались разные диковины. Мадам предпочитала собирать медали и книги, над которыми зевал ее муж.

Иногда жизнь во дворце оживлялась: место обычной мебели занимали золоченые каркассонские кровати, стулья и столики, в коридорах и залах расставлялись цветы — Людовик XIV приезжал на несколько дней к брату, и дни эти превращались в сплошные празднества, балы, концерты; потом король приглашал герцога Орлеанского полюбоваться красотами Версаля или Марли.

А пока шли эти бесконечные празднества, королевство менялось. Позади остались те времена, когда Валуа кочевали по дорогам Франции со всем двором или когда Генрих IV делил с крестьянами их простую трапезу, а Людовик XIII колесил по стране, переезжая из города в город, чтобы показать мятежному народу свое всемогущество. Чем дальше от столицы, тем живее были воспоминания о Фронде, однако Король-Солнце был монархом величественным и невозмутимым, как светило, выбранное им в качестве эмблемы.

Этикет, введенный Генрихом III, к великому возмущению дворянства, укротил амбиции и соперничество знати, и после целого века борьбы жадность и тщеславие заставили грандов склониться перед троном — блистательная победа, которая могла таить в себе известную опасность, если бы монархия не укрепляла союз с народом, призванный защищать ее от знати.

А главную угрозу для трона всегда представлял брат короля. Поэтому Людовик XIV поступал как плохой родственник, но осмотрительный монарх, радуясь тому, что Месье попал под абсолютное влияние герцога Лотарингского, особенно после того как появление на свет мадемуазель Шартрской дало свободу закабаленному супругу.

Мадам, безразличная к пороку своего мужа, ничего не имела против толпы болтливых фаворитов, если они не разжигали супружеских ссор. Но фавориты постоянно преследовали ее, следили за ее приближенными, распускали о ней сплетни. В ответ принцесса обвиняла Месье в том, что он заразил ее дурной болезнью — было много крика и слез.

Бедная Лизелотта! Пока обиды, нередко весьма чувствительные, терзали ее сердце, Франсуаза де Ментенон — глаза вечно опущены, в руках четки, волосы убраны в целомудренную прическу, и пахнет ладаном, — вытеснила из сердца короля мадам де Монтеспан! И если к «высокомерной Васти» Мадам еще питала некоторое подобие дружеских чувств и даже пыталась соперничать с нею, то в мягкой Франсуазе она видела лишь врага.

«Старая крыса! Тряпка! Сволочь!» — неистовствовала Мадам, глубоко уязвленная тем, что эта самозванка похищает у нее внимание обожаемого короля. Прощайте любимые охоты, прощайте полунощные бдения! Герцог Орлеанский, возмущенный тем, что «какая-то Скаррон» превращается в его невестку, чувствовал себя при дворе не лучше, и обида каждого из супругов еще сильнее настраивала их друг против друга.

В полузаточении, в котором оказалась Мадам, где компанию ей составляли лишь многочисленные портреты рейнской родни, ее единственной радостью стал сын. Около этого ребенка находил отдохновение и Месье, когда ему хотелось покоя и чистоты.

Ласковый ребенок питал к нему такую же нежность. С раннего детства он привык к роли, которая была отведена ему согласно жестким правилам этикета, и с важностью присутствовал в расшитой золотом одежде на свадьбах своих сводных сестер, одна из которых вышла за короля Испании, а другая — за герцога Савойского.

Его врожденные ум и сообразительность пугали окружающих. Гороскоп предсказывал ему тиару.


Когда Филиппу исполнилось шесть лет, попечение над ним перешло от женщин к гувернерам. В течение пяти лет эту должность по очереди занимали герцоги Навай, Эстрад, Ла Вьёвиль, сменяя один другого после смерти предшественника. Однако эти гранды, выбранные среди многих из-за знатности своих родов, оказывали на личность ученика гораздо меньшее влияние, нежели два воспитателя — Фонтенэ и Лабертьер. Мироощущение принца формирует его наставник Сен-Лоран, умный и достойный человек, «призванный воспитывать королей», но, к сожалению, находившийся уже в очень преклонном возрасте.

Сен-Лорану нужен помощник, который бы проверял домашние задания герцога Шартрского, исправлял ошибки, искал слова в словаре. Он советуется со своим другом, викарием архиепископа Реймсского, который рекомендует ему молодого Гийома Дюбуа, сына аптекаря из Брив-ля-Гайард. Этот молодой человек, образованный, но бедный, недавно получил стипендию коллежа Сен-Мишель, чтобы пополнить свои познания в истории и теологии. Не будучи посвящен в сан, он старался одеждой походить на служителя церкви, полагая, что так ему легче будет пробить себе дорогу в большой мир. Покоренный его умом, Сен-Лоран вводит молодого человека в дом принца.

Через несколько недель Дюбуа сделался совершенно незаменим. Изворотливость лисенка, попавшего в курятник, обаяние завоевали ему всеобщую симпатию — от Мадам до шевалье Лотарингского. Он так хорошо умел уладить трудности, оказать услугу, обронить ненавязчивый комплимент! Благодаря ему занятия становились такими увлекательными, что Филипп начал предпочитать их отдыху. Знатные и могущественные придворные — отец де Ла Шез, духовник его величества, и Фенелон, воспитатель герцога Бургундского, — прекрасно относились к юному аббату и восхищались его умом.

Сен-Лоран, очарованный своим помощником, все больше и больше расширял круг его обязанностей. Сам он в 1687 году умирает, к отчаянию герцога Шартрского. Долгое время обсуждается вопрос о преемнике, а пока было решено разрешить Гийому Дюбуа продолжать занятия. Интригану понадобилось совсем немного времени, чтобы закрепить за собой это место.

По своим знаниям, уму и работоспособности Дюбуа был вполне достоин его — но не по характеру и не по нравственным качествам. Он не был ни чудовищем, ни гением, да и не считал себя таковым. Это был просто честолюбивый, ловкий человек, умный, но лишенный какого-либо представления о морали.

Будучи низкого происхождения, что он считал неодолимым препятствием для карьеры, достойной его способностей, человек этот отказался смириться и отправился на завоевание мира — без излишней щепетильности. Путь его был усеян препятствиями, но он старался не упустить ни одного шанса. Все современники говорили, что у него вид загнанного зверя. Нервный, с пронзительным взглядом и саркастической усмешкой, Дюбуа постоянно был начеку, ловя и используя все — как доброе движение чьей-то души, так и дурной поступок.

Немногие оставляют после себя такой странный след. Если Сен-Симон[6] и вертится в гробу, то из-за того, что питал доверие к этому хамелеону, которому было поручено воспитание герцога Шартрского.

Два поколения бездумно повторяли, что Филипп был развращен своим воспитателем. Однако с близкого расстояния доводы обвинения кажутся не намного серьезнее доводов защиты.

Неверие будущего регента? Но Дюбуа даже не поручали воспитывать его религиозным. Скептичный, но терпимый в вопросах веры, Филипп доказал, сколь велико его уважение к янсенистам[7], а незадолго до смерти начал склоняться к переходу в другую веру.

Его распущенность? Но он не переходит определенных границ, как это без всяких угрызений совести делал Людовик XV, столь превозносимый всеми. Он никогда не уводил жен от их мужей и никогда не разрешал своим любовницам вмешиваться в государственные дела.

Что еще? Дюбуа нисколько не повлиял на врожденную доброту Филиппа, на его великодушие, терпимость, уважение к отцу, чувствительность. И он сумел сделать принца самым храбрым, самым образованным, самым блестящим представителем своего поколения.

С того времени, как Сен-Симон стал приятелем Филиппа, аббату доставались лишь упреки. Однако все признают, что Дюбуа дал принцу гораздо больше, чем изысканные манеры и некоторые познания в области военного искусства. Естественные науки, математика, химия, право, география, дипломатическое искусство — это было, пожалуй, слишком для принца из младшей ветви королевского дома. Мадам горячо защищала наставника своего сына от всех нападок; ее поддерживал и духовник короля.

В свои пятнадцать лет Филипп был изысканным принцем — таких Франция не знала с того времени, когда занималась блистательная заря юности Генриха III. Филипп затмевал собой и наследника престола, неповоротливого тугодума, и герцога Бургундского, и болезненно робкого герцога Анжуйского, и герцога де Бёрри, красивого, но недалекого ребенка. Людовик XIV хмурился, видя эту непочтительность природы. Он утешался, лаская своего любимца, герцога Менского, старшего из незаконнорожденных сыновей мадам де Монтеспан. Но увы! Этот ученик мадам де Ментенон был очень одаренным, но зато не отличался храбростью и твердостью.

Все молодые люди королевского семейства отличались меланхоличностью — наследство Австрийского дома, а точнее их бабушки, Марии Терезии. И только юный герцог Шартрский напоминал Генриха IV.

Он очень быстро пошел по стопам Генриха IV. Уроки любовного искусства в четырнадцать лет ему преподала одна пятидесятилетняя графиня, и, вооруженный этими знаниями, он с головой ушел в развлечения. Дюбуа делал вид, что ничего не замечает.

Однажды привратник Пале-Рояль пришел жаловаться к их величеству: его дочь была беременна, и виновник этого — его светлость. Известие произвело некоторое замешательство. Мадам де Ментенон, втыкая иголку в свое огромное кресло, бросает замечание о распущенности современных нравов. Филиппа сурово отчитали, но это нисколько не улучшило его поведения.

После смерти Ла Вьёвиля долгое время не могут найти никого на должность гувернера для Филиппа. Наконец остановились на маркизе де Сийери, но тот отказался.

В отделанных золотом апартаментах шевалье Лотарингского вызревал заговор. Если фавориты приберут к рукам наследника, не поможет ли им это сохранить свои привилегии и свои деньги? И под их влиянием Месье предлагает королю в качестве гувернера для Филиппа своего фаворита, маркиза д’Эффиа.

Это была скандальная личность, его считали причастным к смерти Генриетты Английской. Воспоминания о Фронде и о Гастоне Орлеанском неотступно преследовали Людовика XIV, и в какое-то мгновение он уступил, поддавшись соблазну загубить таким образом все лучшее в племяннике, обещавшем слишком много. Милейшая Ментенон, заботясь о будущем герцога Менского, не видела в этом ничего дурного. Но Мадам подняла страшный крик.

И напрасно супруг обещал, что не пожалеет сил, дабы превратить ее существование в ад. Она настояла на встрече с королем с глазу на глаз; Мадам рыдала, умоляла короля самого выбрать гувернера для Филиппа. И Людовик, мучимый угрызениями совести, отступил, назначив безупречного дворянина, маркиза д’Арси.

Этот прекрасный наставник, к которому Филипп глубоко привязался, дополнил труды аббата. Он допустил только одну ошибку, хотя и весьма серьезную: герцог Шартрский был совершенно безразличен к светской жизни, и хотя не бежал ее, но проявлял склонность к робости, совсем как его кузены. Этот красивый юноша, которому суждено стать любимцем всех придворных дам, открыто посмеивался над ними. Слишком близорукий, он не узнавал людей, находящихся в одном шаге от него, не отвечал на реверансы принцесс. Ум его, такой проницательный и острый, когда Филипп находился в кругу друзей, томился среди париков, величественных жабо и расшитых платьев. И в довершение всего, он плохо танцевал.

И с каким удовольствием он увиливал от парадов в Версале, от балов в Зеркальной галерее дворца, от игорных столиков с золотыми луидорами, от агрессивной набожности окружения мадам де Ментенон, от глупости высокомерных аристократов, так заботившихся о своих накидках и плюмажах!

Часто по утрам он собирал писателей, художников, людей науки, выслушивал их предложения, участвовал в их спорах. По вечерам наступал черед других развлечений. Можно было наплевать на всех маркиз с их двусмысленными улыбками, к тому же опыт показывал, сколь опасны любовные связи с ними. В одном крыле Пале-Рояль располагалась опера. И Филиппу достаточно было пройти по коридору, чтобы оказаться в раю, населенном воздушными танцовщицами.

Они тут же кидались к нему, весело смеясь и окутывая его облаком духов. Из этого роскошного букета Филипп выбирал одну розу, и счастье его длилось до зари.


Брак поневоле

(1691–1692)

<p>Брак поневоле</p> <p><emphasis>(1691–1692)</emphasis></p>

После 1688 года Франции, прочно укрепившейся в новых границах, пришлось еще раз сразиться с объединившейся против нее Европой. Вильгельм Оранский, смертельный враг Людовика XIV, надел корону Англии и нарушил существовавшее в мире равновесие, заставив фортуну склониться на свою сторону. Все столкнулись друг с другом: Стюарт и Нассау, Габсбурги и Бурбоны, католики и протестанты; право, данное монарху свыше, и право народа выбирать себе монарха, давнишние честолюбивые устремления Австрийского дома и недавно установившееся господство Франции. От Савойи до Ирландии, от Пиренеев до Шельды — всюду велись военные приготовления, что заставляло дрожать от нетерпения сердце Филиппа.

Весной 1691 года мечты его сбылись. Король, под впечатлением осады Мона, решает, что герцоги Шартрский и Менский отправятся служить во Фландрию под начало маршала Люксембургского.

Возбужденный, Филипп отправляется в путь с пышностью, которая могла соперничать с пышностью королевского кортежа; по правую руку ехал маркиз д’Арси, по левую — аббат Дюбуа, сзади следовал роскошный многочисленный двор. Ему сразу же понравился походный военный быт и маршал Люксембургский. Филипп восхищался не только характером этого необыкновенного горбуна с лицом Полишинеля, но и его острым умом и скептицизмом, склонностью к эпикурейству, в чем он предвосхитил XVIII век и что, несмотря на социальные различия, так сблизило маршала с аббатом Дюбуа.

Инструкции, данные маршалу Люксембургскому относительно каждого из двух принцев, вверенных его попечительству, были совершенно различны. «Мне кажется, — писал ему король о герцоге Менском, — что он стремится всегда быть первым. Предоставьте ему возможность действовать… Я нисколько не сомневаюсь ни в его устремлениях, ни в его отваге».

Иные указания содержались в той части послания, что касалась герцога Шартрского: «Воля его величества состоит в том, чтобы герцог ничего не знал о получаемых Вами распоряжениях, равно как и о приказах, отдаваемых войскам». К нему следовало относиться как к «простому волонтеру», а главное — не давать ему возможности действовать самостоятельно.

Но казалось, сама судьба была против намерений Людовика XIV: если начало жизненного пути Филиппа было тусклым, то его успехи на военном поприще оказались ошеломляющими. Каждый гонец привозил ко двору известия о «врожденном военном призвании» Филиппа, о его мужестве и неутомимости. Мадам плакала от радости. «Он бесподобен!» — писал не ведавший зависти герцог Менский, которого никто никогда так не хвалил.

В тот день, когда девятнадцать французских эскадронов, преследовавших врага, неожиданно столкнулись под Лезе с семьюдесятью двумя эскадронами голландцев, встревоженный маршал Люксембургский намеревался оставить принца в арьергарде. Но встретил резкие возражения маркиза д’Арси, настаивавшего на том, чтобы его воспитанник принял участие в грандиозном сражении, из которого, как говорил Расин, «каждый дворянин возвращается со шпагой, окровавленной по самую рукоять». Всегда помня о своем кумире Генрихе IV, Филипп проявляет храбрость, которая была не свойственна Беарнцу в его возрасте. За Филиппом всюду следует Дюбуа.

«Этого аббата я бы сделал мушкетером!» — со смехом воскликнул маршал Люксембургский.

Победа при Лезе означала конец кампании. Не без сожаления возвращается герцог Шартрский в Версаль, где ему предстояло готовиться к новому тяжелому испытанию (как он полагал) — к женитьбе.


Несколько разочарованный в законных наследниках, король перенес все отцовские чувства на своих незаконных детей, особенно тех, что подарила ему мадам де Монтеспан, однако предпочитая при этом не их мать, а их гувернантку, мадам де Ментенон, ходившую за ними как за собственными детьми. И даже в самые интимные минуты не было для нее большей радости, чем заботиться об их блестящем будущем.

В соответствии с волей Людовика XIV она хотела, чтобы все эти дети были как можно теснее связаны с королевским домом, что должно было им позволить однажды без особых усилий перейти из разряда «побочных» в ранг принцев крови. Дочь мадемуазель де Лавальер вышла замуж за принца Конти, мадемуазель де Нант выдали за герцога Бурбонского; шли приготовления к свадьбе герцога Менского с внучкой великого Конде; поистине блестящую партию готовили нежные родители для Франсуазы-Марии, мадемуазель де Блуа, своим появлением на свет обязанной скандалу, который долго обсуждали злые языки французских кумушек и голландские газетенки.

Незадолго до юбилея 1676 года король, уступая благочестивым укорам де Боссюэ[8], впервые порвал с мадам де Монтеспан, которая располнела и стала слишком сварливой. После празднеств маркиза получила разрешение вновь появиться при дворе в замке Сен-Жермен с условием, что она не предпримет никаких попыток вернуть прежние отношения. Однако не доверявший ей де Боссюэ настоял, чтобы при первой встрече бывших любовников присутствовали герцог де Ришелье и придворные дамы. Нимало не смущаясь их присутствием, король что-то тихо сказал своей любовнице и, поклонившись ошеломленным дамам, увлек мадам де Монтеспан в кабинет, откуда она вышла спустя какое-то время с распущенной шнуровкой.

«Дочь юбилея» стала любимицей Людовика XIV. В четырнадцать лет это был милый, скрытный ребенок, за пугливыми манерами которого прятались честолюбивые устремления и твердый характер.

«Я не стремлюсь к тому, чтобы он меня любил, я стремлюсь к тому, чтобы он на мне женился», — высокомерно ответила она, когда кто-то позволил себе пошутить по поводу холодности герцога Шартрского.

Заставить своего племянника жениться на женщине, рожденной вне законного брака, было нелегкой дипломатической задачей, потребовавшей от короля такой же тонкости и хитрости, как заключение какого-либо договора. Мадам, считавшая добродетель своим главным достоинством, и слышать не хотела о незаконнорожденных детях, а Месье, обычно охотно подчинявшийся старшему брату, в этом случае был целиком на стороне жены.

Спустившись с небес на землю, король вынужден униженно попросить о помощи герцога Лотарингского. Хитрый сеньор ставит свои условия, требуя орденскую ленту. Он ее получает, а Месье перестает сопротивляться. Осталось справиться с главным заинтересованным лицом. Герцог Лотарингский призывает Дюбуа и от имени короля приказывает ему пожурить своего подопечного.

Для воспитателя это был перст судьбы. Он проявил отчаянную ловкость и сдался не сразу, сделав вид, что разрывается между угрызениями совести и страстным желанием угодить монарху. Видели, как этот радетель нравственности тайком советуется с наиболее уважаемыми при дворе людьми: Фенелоном, отцом де Ла Шез, герцогом де Шеврёз. Отдавал ли он себе отчет в том, что толкает внука Генриха IV на неравный брак? Ловкие советчики, не колеблясь ни минуты, придумали веские доказательства, дабы угодить монарху. Опираясь на них, аббат дает мадам де Ментенон понять, что впредь будет всегда ее союзником.

Но Филиппа оказалось не так легко уговорить. Очаровательная невеста-полуребенок не возбуждала в нем никаких чувств. Чего нельзя было сказать о старшей дочери мадам де Монтеспан, такой пикантной, с вьющимися каштановыми волосами и заразительным смехом, такой веселой и всегда готовой к рискованным забавам.

Дюбуа показывает своему ученику, какими опасностями чреват отказ жениться на младшей дочери мадам де Монтеспан и какие выгоды ждут того в случае согласия. Аббат уже считал, что добился своего, когда Мадам решительно бросилась в наступление и заставила Филиппа пообещать, что он никогда не даст своего согласия на этот брак.

Герцогу Шартрскому 9 января 1692 года неожиданно передают приказание короля явиться к нему в кабинет, где того уже ждет Месье.

Людовик XIV внушал Филиппу панический страх, как, впрочем, и всей семье. В этот день больше чем когда-либо юноша испытывает трепет перед «пугающим величием» короля, его багровым лицом, на котором оставила свои следы ветрянка, перед безукоризненностью его манер и твердостью его голоса.

Король говорил долго. Может ли он дать своему племяннику бóльшие доказательства любви и привязанности, чем предлагая тому стать его зятем? Но, страстно желая этого союза и не понимая причин упорства племянника, король предоставляет ему полную свободу действий.

Филипп, презирая самого себя, бормочет, что готов покориться воле родителей — Месье поспешно дает согласие. Король немедленно послал за Мадам, уже предупрежденной о случившемся, но еще не потерявшей надежду на то, что сын останется верен своему слову. Она узнала, что против этого брака никто не возражает и ждут только ее согласия. Мадам поняла, что загнана в ловушку. Бросив уничтожающий взгляд на дрожавшего принца, она быстро согласилась и, сделав реверанс, в ярости удалилась.

Кто же не знает, что было потом? Было объявлено о свадьбе — сначала у мадам де Ментенон в присутствии дрожавших от страха жениха и невесты, затем в торжественной обстановке в присутствии всего двора, когда Мадам нервно мерила шагами зеркальную галерею Версальского дворца, разражаясь то проклятиями, то слезами. К ней подходили придворные с поздравлениями, больше походившими на соболезнования. Во время данного королем по этому случаю ужина Мадам и ее сын обильно роняли в тарелку слезы, а потом Мадам вызывающе повернулась спиной к королю, склонившемуся перед ней в поклоне, и как венец всего — звонкая пощечина, которую эта оскорбленная мать закатила багровому от смущения герцогу Шартрскому. Какой подарок сплетникам, любителям скандалов и авторам мемуаров! Герцог Сен-Симон не променял бы приглашение на этот ужин и за место в раю!

Король осыпал Филиппа почестями, способными разжечь пыл в любом честолюбивом сердце: ему предлагались военные должности, управление провинциями и многое другое. Не колеблясь, нарушил король завещание Ришелье, который оставил свой дворец монарху — Пале-Рояль был предоставлен в полную собственность Месье в награду за его сговорчивость. Мастера тут же начали работы по переустройству дворца.

И однажды утром ошеломленные парижане увидели, как кортеж его величества остановился перед знаменитым зданием: отцовская любовь победила отвращение, которое король питал к своей столице, и, как простой смертный, он явился посмотреть на апартаменты своих детей.

Людовик XIV прошелся по дворцу, где сорок лет назад он узнал, как велика может быть ярость народа, — дворцу, откуда он бежал. С придирчивостью знатока осматривает король дворцовые помещения, галерею, уставленные драгоценными произведениями искусства залы, комнату герцога Шартрского, увешанную коврами с сюжетами из древней истории, и комнату герцогини, стены которой обиты белым и золотым шелком. Когда сопровождаемый восторженными возгласами толпы король покидал дворец, парижане с гордостью отмечали, что он провел в столице полтора часа!

Увы! Ни королевская забота, ни пышность празднеств, которыми Месье хотел потрясти двор, не могли развеять печали и смущения — платы за этот брак поневоле. Никогда еще у Филиппа, запуганного материнскими дурными предчувствиями, стыдящегося своей слабости и доведенного до отчаяния скрытыми насмешками, которые он угадывал повсюду вокруг себя, не было такого ужасного дня. Мадемуазель де Блуа словно окаменела в своем смущении и молчании, Месье отчетливо мучился угрызениями совести, Мадам причитала и почти ослепла от слез. И только король светился радостью.

Это счастливое семейство 18 февраля торжественно появилось и часовне версальского дворца. Все восхищались молодыми. Исполненный достоинства герцог Шартрский был в белых одеждах, расшитых бриллиантами; худощавый, несмотря на входившую в моду немецкую пышнотелость, красивый, с прекрасным цветом лица, немного щурившийся от близорукости, с чувственным ртом, очертания которого напоминали Генриха IV. Невеста, непорочная, как лилия, в платье, украшенном кружевами и вышивкой, казалась веселой; ее несколько удлиненное лицо светилось улыбкой, белокурые локоны украшены диадемой. Талию мадемуазель де Блуа нельзя было назвать безупречной, но красотой рук она могла соперничать лишь со своей бабушкой, Анной Австрийской, а ноги поражали миниатюрностью.

Вел службу кардинал де Нуйон. За свадебной церемонией последовали обед, прием, концерт, ужин и бал, на котором было все, кроме веселья. Затем торжественный кортеж проводил молодых в покои, где из королевских рук новобрачные получили свадебные рубашки и удалились туда, где их ждала огромная позолоченная кровать, которую ранее благословил дворцовый капеллан.

А на другой день признательный король позвал в «святая святых», каковым считался кабинет мадам де Ментенон, сына аптекаря из Брив-ля-Гайард и спросил, что тот желает получить за оказанную услугу.

Это был первый и последний раз, когда Дюбуа потерял голову. Ошеломленный, он возомнил себя Мазарини и, не моргнув глазом, попросил кардинальскую шапку. Воцарилось глубокое молчание. Раздражение и недовольство отразились на лице короля, которое сразу стало ликом разгневанного божества, перед которым дрожали даже самые отважные, — дерзкий аббат понял, что теперь он должен уйти в тень.


Герцогу Шартрскому было семнадцать с половиной, герцогине еще не исполнилось пятнадцати. Оба были умны и красивы и оба могли встретить любовь на своем пути, если бы глупая династическая гордость не обратила ее в бегство.

Некоторые представления со временем меняются, как мода, и нам сегодня трудно себе представить, какой властью в XVII веке обладало понятие «ранга» над всеми, начиная с праздных принцев, для которых оно было главной заботой. Следует признать, что Филипп был менее других подвержен этому юношескому предрассудку, но унижение, пережитое им во время помолвки, осталось мучительным воспоминанием, да и безутешная мать каждый день настраивала его против незаконнорожденных детей.

Несмотря на внешнюю хрупкость, юная принцесса по натуре отнюдь не была жертвой. Когда что-то задевало ее, в душе девушки рождалось высокомерие мадам де Монтеспан, и она отвечала на дерзость презрением. Окруженная с ранней юности недругами и слишком высокомерная, чтобы просить кого-либо о помощи, она сделала своим единственным оружием гордость, доведенную до неистовства. Ей ставили в упрек, что она рождена вне брака, а она превратила это в достоинство, уверенная, что дочь великого короля выше любого из принцев крови. Неравный брак с герцогом Шартрским? Но это она оказала честь Орлеанскому дому, смешав их кровь с кровью Людовика XIV! После нескольких оскорблений, проглоченных молча, она вела себя со свекровью и с мужем с надменностью и высокомерием, выводившими Мадам из себя. Филипп звал ее «мадам Люцифер», и она говорила, что это прозвище нисколько ее не задевает.

В остальном же Франсуаза-Мария была робкой, скрытной, неразговорчивой, а в присутствии короля пугалась и начинала заикаться. Апатичная, она проводила целые дни, полулежа в огромном кресле и играя в карты со своей закадычной подругой, герцогиней Сфорца. Мадам, вспотевшая после охоты на волка, насмехалась над этой пустышкой, возмущаясь ее привычками, креслами, внешностью, прислугой и — что было уж совсем несправедливо — ее нравами.

Сен-Симон пишет, что герцогиня Шартрская встречала мужа холодно, с оттенком превосходства и величия, которые могли только оттолкнуть его. Но не была ли то просто стыдливость робкого ребенка, который, вынеся столько унижений, не умел сделать шаг навстречу? Несчастье этих двух супругов заключалось в их молодости: они не сумели довериться друг другу.

Но как бы там ни было, злым феям не удастся полностью их разлучить. Без сомнения, Филипп предпочитал красоту более чувственную и женщин более опытных, но он не остался равнодушным ни к уму, ни к очарованию своей жены. Франсуаза-Мария унаследовала от мадам де Монтеспан острый ум, которому эта женщина была обязана своим влиянием на короля. И если герцогиня Шартрская не могла разделять увлечения своего мужа, то она могла оказывать на него влияние, которое было не под силу фаворитам.

После свадьбы молодые люди провели вместе совсем немного времени. Их первые любовные отношения проходят под знаком Марса, их счастье непостоянно и непрочно, на небо часто набегают тучи, но нет-нет да пробиваются сквозь них жаркие солнечные лучи.

Когда на деревьях появляется листва и начинают петь птицы, слышится глухое бряцание оружия. Наскоро обняв жену, Филипп снова надевает кирасу и не мечтает более ни о чем, кроме славы.


Запрещенная слава

(1692–1697)

<p>Запрещенная слава</p> <p><emphasis>(1692–1697)</emphasis></p>

«Позолоченную толпу», сверкающим роем окружавшую маршала Люксембургского, составляли шурины Филиппа, герцоги Менский и Бурбонский, его двоюродный брат принц Конти, любовник герцогини Бурбонской; оба Вандома, потомки Генриха IV и Габриэль д’Эстре, принц де Тюренн, герцог д’Эльбёф, маркиз де Фекьер. За исключением герцога Менского все они, по примеру своего генерала, были людьми ветреными, вздорными, беспутными и отважными. Все были не прочь подраться, побогохульствовать, как следует выпить, любили сальные шутки и никогда не упускали случая подтрунить над мадам де Ментенон.

Филипп, самый юный в компании, с наслаждением открыл для себя этот оазис свободы. Веселые застолья, во время которых никто из офицеров не смел потревожить маршала, блеск остроумия и фривольности, развили у него манеры, приводившие Мадам в отчаяние.

Восемнадцатилетний юноша чувствовал бы себя обесчещенным, если бы уступал в цинизме и распутстве остальным членам этого круга. И герцога Шартрского видели то пьяным до беспамятства, то устраивающим скандалы в самых непотребных местах, то появляющимся в окружении потаскух с расстегнутыми корсажами. Каждый вечер он приводил к себе в качестве трофея одну из этих молоденьких распутниц, от которых всегда разило пивом, и смех их долго доносился из-под полога палатки.

Поединок маршала Люксембургского и Вильгельма Оранского происходил на равнинах Фландрии, усеянных трупами.

Французская армия, успокоенная донесениями разведки, 3 августа 1692 года располагалась на узкой и открытой равнине под Стейнкерком, когда около трех часов утра двадцатичетырехтысячная армия врага неожиданно затрубила в фанфары. Полуодетые и протиравшие заспанные глаза Конти, герцог Шартрский и еще несколько человек получили приказ защищать деревню Стейнкерк, под которой развернулось основное сражение.

Конти, со знаменем в руках, сражался как дьявол. Он не успел даже пристегнуть свой кружевной воротник, развевавшийся теперь вокруг его шеи. Филипп не отставал от него, а когда маркиз д’Арси попробовал умерить его пыл, Филипп ответил: «Месье, в бою у меня только один гувернер — моя шпага!»

Он атаковал стремительно. Шальная пуля задела его платье.

«За мной, — кричал он своей свите, — я не ранен!»

Другая пуля задела его руку. Позволив наскоро перевязать себя, герцог Шартрский снова занимает свое место — как раз вовремя, чтобы вместе с другими принцами возглавить контратаку, ставшую началом победы.

Еще весь черный от пороха, он приказывает своим приближенным разыскать раненых друзей или врагов и позаботиться о них.

Маршал писал Людовику XIV: «У герцога Шартрского великодушное сердце». А Мадам сообщала сыну: «Все, начиная с короля и кончая придворными сплетниками, говорят только о Вас». В письме к герцогине Ганноверской она же меланхолически замечала: «Маршал Люксембургский — один из самых тонких в мире политиков и ловких придворных. И ввиду невозможности похвалить герцога Менского, он не в состоянии сказать что-либо хорошее о моем сыне».

Вдохнув воздуха приключений, Филипп безо всякого удовольствия возвращается к придворному этикету, интригам, новым фаворитам Месье и к крикливости Мадам. Герцогиня Шартрская родила ему дочь. За большой радостью вскоре последовало огромное горе, поскольку маленькая принцесса всего лишь несколько месяцев смогла выносить фантазии придворных врачей.

Весна принесла на землю Голландии бряцание оружия, шелест штандартов, красные отблески пожарищ. Филипп, видевший, как король пренебрег последней военной кампанией, был счастлив снова присоединиться к главному штабу маршала Люксембургского и окунуться в атмосферу, в которой он прожил все прошлое лето. На сей раз ему было доверено командование кавалерией.

Заря 29 июля 1693 года, занявшаяся над Неервинденом, возвестила начало самого кровавого сражения за весь XVII век. И пока после многочисленных атак французская пехота занимала окопы и укрепления вокруг города, кавалерия, расположившаяся за Рамдорпом, бесстрашно терпела адский артиллерийский обстрел, и мужество ее исторгло у короля Англии знаменитый яростный возглас: «О, дерзкая нация!»

Заняв свое место в боевом строю, герцог Шартрский просит, чтобы ему была оказана честь принять участие в третьей атаке против неприступной крепости, перед которой уже отступили лучшие полки. На помощь были призваны отборные придворные части.

«Господа, — вскричал маршал, как только они показались, — помните о чести Франции!»

Около пушечных лафетов, стоя перед войском, ощетинившимся копьями, он отдавал последние указания.

«Вы знаете, что вам следует делать?» — обратился он к герцогу Шартрскому.

«Нет, — резко ответил тот. — Я совсем юный несмышленый дурачок. Но вы приставьте ко мне какого-нибудь старого вояку, и я буду драться как сто чертей».

Первое же кровавое столкновение с противником позволило королевской армии прорвать оборону неприятеля. Маршал Люксембургский хотел удержать принца, но маркиз д’Арси воскликнул: «Если получилось у вас, то он тоже справится!»

Герцог Шартрский, за которым неотступно следует аббат Дюбуа, прорывается вперед и бросается в самую гущу кровавой резни. Его можно видеть повсюду: то в первых рядах своих эскадронов, то среди простых солдат, то одного перед вражеским взводом. Его чудом спас в последний момент аббат Дюбуа, которого Филипп при всех крепко обнял.

Через Неервинден, взятый приступом, затем потерянный и снова отбитый, ручьями текла кровь, а трупы убитых сволакивали в кучи и устраивали из них баррикады. Но настоящая резня началась, когда стемнело; погибших оказалось столько, что страх перед эпидемией обратил победителей в бегство. А на следующий год необыкновенный ковер из цветущих маков покрыл поле сражения.

О победе маршал Люксембургский уведомил короля кратким донесением, представляющим собой прекрасный образец стиля той эпохи. «Ваши враги сражались превосходно, Ваши войска — еще лучше. Принцы, в чьих венах течет Ваша кровь, превосходили один другого. Что же касается меня, сир, то я просто выполнял Ваши приказания. Вы приказали мне атаковать город — я его взял, Вы приказали дать бой неприятелю — я его выиграл».


Людовик XIV не выносил, когда на долю кого-либо из грандов или — что еще хуже — членов королевской семьи выпадала слишком блестящая слава. И когда он слышал куплет, где были слова: «За горбом маршала Люксембургского вся Франция может чувствовать себя спокойно», или узнавал, что в народе верят, будто в герцоге Шартрском воплотился дух Генриха IV, он против собственной воли вспоминал мрачные часы, когда ему пришлось бежать под натиском Конде и его сторонников, во главе которых скакал тот же самый маршал Люксембургский. Он напоминал себе, что его прекрасное королевство, единое и крепкое, еще слишком молодо, что всего лишь сорок лет назад первый принц крови привел испанцев к воротам Парижа.

Филипп, как и его отец, должен был расплачиваться за уроки Фронды.

Однако сразу после Неервиндена он льстил себя надеждой, что тронул сердце дяди. Людовик XIV писал ему: «Я испытываю огромную радость оттого, что Вам воздано по заслугам. Нельзя быть более довольным, чем я доволен Вами. Ведите себя в дальнейшем так, чтобы чувства мои остались неизменными». Принц также испросил награду для Дюбуа: аббатство Сен-Жюс.

Но увы! Как только он вернулся, приветствуемый по пути горячими возгласами толпы, поведение придворных подсказало ему, что произошли перемены. Он был в бешенстве, когда увидел, что король встретил маршала Люксембургского и Конти с холодной вежливостью, а по-настоящему радушный прием оказал лишь маршалу Вильруа, поведение которого в какой-то момент поставило победу французов под сомнение. Сам он считал, что имеет полное право требовать назначения на высокий военный пост, что было ему полуобещано после свадьбы. В нем говорила кровь предков: в будущем Филипп видел себя во главе армии под огнем вражеских пушек. Но от этой мечты пришлось отказаться: герцог Менский получил под командование артиллерию, герцог Вандомский — флот, а зятю короля не досталось ничего.

Воздушные замки, которые он строил в прошлом году, развеялись как дым. И только после настойчивых просьб Месье было обещано, что первый же освободившийся губернаторский пост достанется герцогу Шартрскому.

Из-за общей усталости и отсутствия средств кампания 1694 года закончилась сама собой, и, бросив увлечение военной стратегией, все с удовольствием предались развлечениям. Но даже на этом фоне одержимость Филиппа бросалась в глаза, что пугало его мать. «Я нахожу его гораздо хуже, чем раньше, — писала она Дюбуа. — Мне кажется, что, привыкнув к грубым нравам военного времени, он теперь будет везде вести себя так».

Девятого июня в Мобеже умер маркиз д’Арси; для его ученика это было огромное горе и ощутимая потеря. Слишком юный, чтобы справляться с постоянными интригами и ловушками, Филипп не мог еще обходиться без наставника, и теперь он полностью доверяется Дюбуа. Превратился ли с этой поры аббат в его злого гения? Послушаем Мадам, которая после женитьбы Филиппа смотрела на аббата с некоторым предубеждением. «Я знаю, как добросовестно и серьезно Вы относитесь к моему сыну, как стараетесь удержать его от ошибок и направляете в сторону, угодную королю. Мне известны Ваши ум и самоотверженность, а также дружеские чувства, которые мой сын питает к Вам, господин аббат, и его внимание к Вашим советам. Все это позволяет мне питать некоторую, хотя и зыбкую, надежду на Ваше согласие».

Зима приносит принцу новые огорчения и новые неприятности: ссора герцогини Шартрской со своей сестрой, взбешенной тем, что ей пришлось уступить дорогу младшей, и особенно необходимостью называть ту «Мадам»; бесконечные перепалки Месье со своей невесткой и смерть маршала Люксембургского.

Филипп мечтал покинуть двор. Герцог Шон, престарелый губернатор Бретани, только что перенес апоплексический удар, и говорили, что он долго не протянет. Принц, все еще веривший в королевское слово, уже видел себя во главе провинции, где благодаря суровым нравам сохранились обычаи предков. Воображению его рисовались крепости, стоящие на равнинах, золотистый дрок и терпкий запах океана.

Но у короля были свои планы. Младший из его незаконнорожденных сыновей, граф Тулузский, еще в колыбели получивший звание адмирала, был губернатором Гиени — Бретань подошла бы моряку больше. Король вызвал маркиза де Шона и предложил тому обменять губернаторство в Бретани на губернаторство в Гиени, которое затем перейдет к его племяннику, герцогу де Шеврёз, большому другу мадам де Ментенон. Несчастный гранд, обожавший свою Бретань и бретанцев, не посмел отказаться, и герцога Шартрского вежливо потеснили. Месье, придя в ярость, устроил своему брату скандал. Людовик дал ему выговориться и вручил некоторую сумму герцогу Лотарингскому — все пошло по-прежнему.

Филипп весь кипел. Изнурительные охоты, на которые приглашал его дофин, бесконечные партии в бильярд, различные празднества — ничто не могло его успокоить. Молодая герцогиня, унылая и томная, опять была в тяжести. Она строила из себя Юнону[9], и мало-помалу эта маска превратилась в ее подлинное лицо. Из-за тика она постоянно дергала головой, а произношение иногда становилось совершенно невнятным.

Филипп избегал ее, искал развлечений в Париже, где веселые друзья устраивали для него вечеринки в интимной обстановке. Обворожительная актриса Шарлотта Демар, с которой Филипп расстался перед своей женитьбой, снова становится его любовницей. Эта чаровница делила свои милости между принцем и актером Бароном. Ее сменяет звезда кордебалета, изысканная Флоранс. Филипп щедро дарит одной дочь, другой — сына. Возможно, из чувства соперничества герцогиня Шартрская дарит миру принцессу Марию-Луизу-Елизавету Орлеанскую, крестным отцом которой стал Людовик XIV, а крестной матерью — королева Англии. Это был очаровательный ребенок, и счастливый отец ее обожал.


Неожиданная смерть маршала Люксембургского должна была повлечь большие перемены не только в военной области, но и в судьбе Людовика. Согласно распространенной точке зрения принцы обладали правом командовать армиями, но король твердо решил лишить их этого права. Его тайное желание состояло в том, чтобы назначить на высшую военную должность герцога Менского, не слишком возбуждая при этом общественное мнение, находившееся под впечатлением военных подвигов герцога Шартрского и де Конти.

Но руководили им не только нежные отцовские чувства. Капетинги издавна нейтрализовали влияние слишком могущественных грандов, выдвигая в противовес им других, менее достойных. Людовик XIV, обеспокоенный амбициями королевской семьи, без сомнения, считал, что он укрепляет трон, выдвигая своих незаконнорожденных детей. И у мадам де Ментенон всегда были наготове доводы, чтобы убеждать его в этом.

Маршал Ноай, ловкий придворный, разгадавший замысел своего господина, предлагает передать свою армию в Каталонии герцогу Вандомскому, и король, обрадованный возможностью создать прецедент ради внука Габриэль д’Эстре, позволяет себя уговорить. Филиппу оставалось только молча проглотить эту обиду. Во главе кавалерии он присоединяется к Северной армии, которой управлял лишенный воинских талантов Вильруа, и где герцог Менский служил в качестве генерал-лейтенанта.

Как слепы бывают родители, направляя своих детей по пути, где им совершенно нечего делать! Человек замечательных административных способностей, герцог Менский на своей боевой лошади оказывался полным ничтожеством. Когда ему поручили начать наступление против вражеской армии, подвергавшейся большому риску быть разбитой наголову, он умудрился испортить все дело. Над ним смеялась вся Европа. Король, которому никто не осмелился рассказать эту историю, заподозрил неладное после неясных намеков в голландских газетах и заставил своего камердинера Лавьеня рассказать правду.

Это был полный крах! Любимец, на которого возлагались такие надежды по защите короны, оказался трусом, над ним смеялись солдаты, о нем складывали памфлеты. «Этот принц, такой бесстрастный внешне, так безупречно владевший собой в самых щекотливых обстоятельствах, при первой же неудаче сдает все позиции», — писал Сен-Симон. Заметив, что один из слуг украл пирожное, принц бил его тростью до тех пор, пока та не сломалась.

Филипп видел трусость своего шурина. Но поскольку герцог Менский опозорился в армии, король не мог допустить, чтобы другие срывали лавровые венки там, где они оказались недоступны его любимому сыну. И в первую очередь вне игры снова оказался безрассудный герцог Шартрский.

Филипп, нередко нуждавшийся в деньгах для своих развлечений, обращался в таких случаях к маркизу де Фекьер, двоюродному брату маршала Люксембургского. Этот блестящий генерал жил во власти предрассудков: он увлекался магией, занимался спиритизмом, вызывал дьявола, ходил на черные мессы. Отвратительные мегеры, которые, выдавая себя за прорицательниц, пользовались всеобщим доверием, долго дурачили его и даже в какой-то момент втянули в дело об отравителях. Но даже такой опыт не отрезвил маркиза. Он расхваливает герцогу Шартрскому достоинства эзотерической науки, предлагает повлиять на его будущее.

Заинтересовавшись всем этим, Филипп необдуманно соглашается и позволяет отвести себя к колдунам, сумевшим избежать костра. В его присутствии творят заклинания, ставят странные опыты. Вызванный колдунами Сатана высказывает мрачные прорицания. Филипп смеется. Он встретил тут людей благородного происхождения, но деклассированных, и открыл им двери Пале-Рояль, без сомнения, ничего не зная о зловещей репутации этих отравителей.

Полиции понадобилось совсем немного времени, чтобы выяснить, каким своеобразным развлечениям предается герцог Шартрский, и довести дело до открытого скандала. Король тут же погасил его, но удар по Филиппу был нанесен, и когда наступила весна, ему дали понять, что он не примет участия в ближайших военных кампаниях.

Это был гром среди ясного неба. В двадцать два года несчастный молодой человек видел, что у него нет будущего. Прощайте опьянение боем и стремительность штурмов, прощайте солдаты, завороженные героизмом своего командира! Никогда больше Филипп Орлеанский не послужит своей отчизне на поле брани, никогда не выиграет ни одного сражения.

Горе великим людям! Если бы он родился не в королевском дворце, если бы его звали просто Кольбер, то ум, отвага и обаяние открыли бы перед ним все пути, а не служили бы лишь поводом к подозрению. Тогда ничто не помешало бы ему получить портфель министра или маршальский жезл. Но племяннику короля насмешливая судьба могла предложить только соблюдение королевских почестей при отходе ко сну, участие в охотах Месье, общество принцесс, изысканные туалеты, реверансы, немного преданности и много развлечений. Хорошенькая перспектива для человека, мечтавшего о славе Генриха IV! Плача по ночам от ярости в своей роскошной опочивальне, Филипп, быть может, жалеет о тех временах, когда из-за несравненно меньших обид его предки способны были предать огню все королевство.

Рисвикский мир нисколько не смягчил горьких чувств от блестящей свадьбы герцога Бургундского с принцессой Марией-Аделаидой Савойской, хотя этот брак будущего дофина льстил самолюбию Орлеанского дома. Двенадцатилетняя невеста, веселость и обходительность которой покорили весь двор, по материнской линии была внучкой Месье и его первой жены, Генриетты Английской.

Она приносила династии грозный дар — кровь Стюартов. Ей, прямому потомку Марии Стюарт и Карла I, суждено стать прабабкой Людовика XVI, связав таким образом в единую ветвь трех монархов, каждого из которых в конце жизненного пути ждал эшафот.

Но кому могла прийти в голову мысль о трагических параллелях в тот декабрьский день, когда король, стоя в зеркальной галерее Версальского дворца, любовался нарядами своих придворных? Переливы яркого бархата, серебряная и золотая вышивка, орденские ленты, высокие стоячие воротники, блеск драгоценных камней — все являло собой картину, которую наш скупой век не в состоянии себе даже вообразить.

В камзоле серого бархата, расшитом жемчугами, герцог Шартрский вместе с этой блестящей толпой следовал за королем, словно танцуя извечный балет. В нем поднимался глухой гнев против услужливости надменных дворян, против чрезмерной роскоши этого дворца, против безупречного порядка, который — как он чувствовал — ломал его жизнь. Но задумчивость была неуместна: звуки скрипок возвестили начало бала, и под насмешливыми взглядами дам надо было предлагать руку герцогине Шартрской.


Бахвальство преступлениями

(1697–1706)

<p>Бахвальство преступлениями</p> <p><emphasis>(1697–1706)</emphasis></p>

Двести лет назад один из принцев крови, оскорбленный своим монархом, объявил ему войну, а сто лет назад другой принц крови при Людовике XIII стал заговорщиком. В 1697 году герцог Шартрский в знак протеста во всем противоречит своему дяде: он отвергает его вкусы, нравы, принципы.

Король-Солнце вступал в пору заката: мало кто из французских королей доживал до шестидесяти лет. После Людовика XI только Генрих IV подошел к этому рубежу, и про него говорили, что он умер как раз вовремя — в расцвете славы. Приближаясь к опасной дате, Людовик XIV видел, что в жизнь вступает новое поколение, совершенно ему чуждое. В Медоне у дофина, в Тампле у Вандома, в замке Конти, под боком у мадам де Ментенон, плелись темные интриги.

Вместе с благополучием испарился и энтузиазм народа. Какими далекими казались те золотые времена, когда Кольбер строго следил за финансами! Франция снова страдала из-за нехватки золота в казне, что из века в век являлось причиной волнений и заговоров. Филипп прислушивался к разным точкам зрения. Он прочитал дерзкую книгу, автор которой, некий Буагильбер, осмеливался предлагать такую необычную вещь, как налог, обязательный для всех. Он внимательно относился к жалобам грандов, возмущенных тем, что власть переходит в руки буржуа. Он позволял себе говорить, что нововведения Людовика толкают страну в пропасть и что необходимо как можно скорее избавиться от вреда, наносимого крайним деспотизмом короля.

Фенелон, недавно назначенный архиепископом Камбре, уверенно опираясь на поддержку обоих зятьев Кольбера — герцогов де Бовилье и де Шеврёз, полагал, что ему предназначено свыше установить во Франции более здоровые нравы. Герцог Шартрский поддался обаянию этого прелата-философа, за изяществом которого скрывалось всепоглощающее честолюбие. Филиппу нравилось наблюдать, как в речах Фенелона самые благородные идеи переплетались с опасными химерами, как тот строил на песке призрачные города, где вся власть будет принадлежать только знати.

Фенелон умел покорять умы и сердца. Его большой друг, мадам Гийо, которая открыла новую дорогу в рай, произвела сенсацию среди герцогинь. Можно было забыть о строгом выполнении долга, о необходимости держать в узде плотские желания, об ограничениях, благодаря которым невежды полагали сохранить свое здоровье. Это здоровье перестало интересовать чистые души. Оно было нужно им лишь для того, чтобы забываться в восторгах любви. Филиппу очень нравилось это учение, и он безуспешно пытался склонить на свою сторону Мадам.

Людовику XIV все это казалось «бесовским порождением». И в одно прекрасное утро он, дав волю своему гневу, отправил мадам Гийо в Бастилию, а Фенелона выслал из Камбре. Лишившись своего вдохновителя, «партия святых» оказалась совсем беспомощной, и Филипп тщеславно позволил себе встать в политическую оппозицию, по крайней мере, он продолжал поддерживать постоянную связь с Фенелоном.

Начиная с этого момента он решает сочетать свои удовольствия и свою месть. Несмотря на рождение второй дочери, мадемуазель Шартрской, отношения Филиппа с женой становятся крайне напряженными. Дабы унизить Людовика XIV и его любимую дочь, герцог Шартрский отказывается от соблюдения каких бы то ни было приличий, и ухаживание за дамами сменяется откровенными дебошами. Небольшие застолья в Пале-Рояль превратились в настоящие оргии, особенно шумные потому, что Филипп плохо переносил вино, а слухи о его развратных выходках и беспутстве заставляли мадам де Ментенон подпрыгивать в ее глубоком кресле пунцового цвета.

За столом, накрытым на двадцать персон, герцог Шартрский и несколько дворян, перед которыми были закрыты двери салонов, шумно и не стесняясь в выражениях, поносили религию, придворный этикет, незаконнорожденных детей, министров и отцов-иезуитов; а на коленях у них сидели пышнотелые красотки, залпом осушая бокал за бокалом, и царило сомнительное веселье.

Трудно понять, почему столь велико было возмущение этими достаточно наивными сборищами в те времена, когда, несмотря на примерный образ жизни короля, распущенность нравов достигла, казалось, предела. Месье или герцог Вандомский могли открыто приставать на улице к красивым мальчикам, принц Конти не скрывал связи с герцогиней Шартрской, герцоги Конде предавались самым странным излишествам — но только герцог Шартрский, к своей великой радости, играл роль Сарданапала[10]. Без сомнения, этим он был обязан своему «свободомыслию» или, другими словами, своему неверию больше, чем своей репутации фавна.

«Мой сын, — писала Мадам, — в глазах женщин настоящий безумец». В страсти Филиппа не было ничего сентиментального либо поэтического. Он искал зрелых разбитных женщин, грубых, жадных до вина не меньше, чем до ласк. Мадам, которой не было никакого дела до горя невестки, выходила из себя из-за вульгарного поведения сына.

«Подумаешь! — отвечал молодой человек. — Ночью все кошки серы».

Тем не менее он не забывал и о своих супружеских обязанностях, исправно посещая спальню герцогини. Франсуаза-Мария никогда ни в чем его не упрекнула, никогда ничем не выказала своего гнева или печали, отчего молодой человек достаточно быстро сделал вывод о безразличии своей жены и затаил на нее обиду. Если бы хромой бес[11] Лесажа заглянул под крышу Пале-Рояль, он бы не без удовольствия увидел, как переплелись тела этих двух противников, которым суждено иметь восьмерых детей.

По счастью, природа одарила Филиппа слишком высокой душой и слишком пытливым умом, чтобы он мог удовлетвориться легкими развлечениями. Он снова с головой ушел в науки и вскоре подтвердил свою одаренность, доказав, что ему равно легко даются химия, музыка, философия и живопись, и в каждой из этих областей быстро перестал быть дилетантом. Он писал картины на мифологические сюжеты для своих родственников из Ганновера, для салона в Пале-Рояль он нарисовал Язона и Медею, для будуара своей жены — Дафниса и Хлою. Парки Версаля, Марли, Фонтенбло вдохновляли его на другие полотна. Он осмеливался сочинять (и довольно неплохо) оперы, самая известная из которых была сыграна в присутствии короля.

За эту любовь к искусствам Филипп был полупрощен, и при дворе стали смотреть сквозь пальцы на его похождения. Но его занятия наукой, лаборатория, где он помогал Гумберту ставить опыты, шокировали всех. Там Филипп изготовлял терпкие духи, которыми он весь пропитался — к ужасу короля, не терпевшего сильных запахов.

Он много читал и знал все достойные внимания произведения, появившиеся не только во Франции, но и в других странах. Изумленная Мадам слушала, как ее Филипп рассуждал о теориях Лейбница. Терпеливо, безо всякого превосходства, он говорил с ней как с равной, при этом поражая и людей сведущих. Мадам считала, что добрые феи еще в колыбели богато одарили ее сына. Но потом появилась злая фея, которая сделала все эти дары бесполезными.


Мария-Луиза Лабюсьер де Сери, фрейлина Мадам, была красивой, пикантной, бойкой девушкой, достаточно строптивой и капризной. Ухаживавший за ней герцог Шартрский натолкнулся на неожиданное сопротивление и вдруг понял, что это милое существо воплощает для него всю полноту счастья.

Какое блаженство — после низменных забав найти наконец радость и покой в любви! Несколько месяцев этот опустившийся прожигатель жизни наслаждается идиллией, открыв для себя радости первой любви. Он даже слагает стихи.

Проходит лето, наступает осень с ее нежной меланхолией и золотистой гаммой, затем зима, когда языки пламени в каминах полны причудливых видений. И только когда вновь зацвели розы, неприступная мадемуазель де Сери пала.

Филипп, совершенно не приспособленный к счастью украдкой, заставил свою любовницу оставить двор и переехать в прекрасный дом на улице Бон-Анфан, где с этих пор он принимал своих самых близких друзей. Красавица теперь не часто посещала Пале-Рояль, но в руках ее было немало власти. Ни Месье, ни Мадам не протестовали.

Мадемуазель де Сери была обаятельной, женственной и беспринципной, другими словами, обладала всем тем, чем судьба столь жестоко обделила герцогиню Шартрскую. Она умела составить компанию Филиппу в часы радости и в трудные минуты; могла с бокалом в руке позволить себе вольные шутки со своим возлюбленным, но могла и деликатно развеять его уныние. Филипп ее обожал, и в течение десяти лет у нее не было соперниц.

Этой трогательной страстью закончились все безрассудства, которые настроили потомков против Филиппа. Загадка истории! Почему галантность Франциска I, веселое распутство Генриха IV считаются, когда речь идет о будущем регенте, низменными пороками?

Природная пылкость темперамента, окружавшие его дурные примеры, повседневные искушения, вынужденная праздность — все толкало Филиппа к удовольствиям, от которых отказался бы мало кто из людей его возраста и его положения. Позднее обида заставит его играть роль Тартюфа-дебошира, роль, которая ему совсем не шла, что он и доказал. На самом деле, желая ранить короля, он поражал самого себя. Сомнительная репутация, которую он приобрел, не раз увлекала за собой на край пропасти.

Возможно, его противники были бы к Филиппу не столь суровы, если бы с самого начала он выбирал себе возлюбленных среди придворных дам. Но связываться с простонародьем, с актрисами, общаться с людьми, которых не принимают в домах герцогинь! Благонамеренные друзья винили в этом его «злого гения», Дюбуа. Они только презрительно улыбались, если им пытались доказать, что бывший воспитатель Филиппа делал все, чтобы помешать ему окончательно увязнуть в разврате, каждый день оживляя в душе герцога Шартрского достойные чувства. Разве можно было поверить в такое, если речь шла о сыне аптекаря?


Любой нескромный человек, проскользнувший в Пале-Рояль в тот час, когда, как говорили, герцог Шартрский имел обыкновение приходить в себя после вчерашней попойки, был бы немало удивлен, увидев Филиппа и Дюбуа склонившимися над картой Европы. Ни внук Людовика XIII, ни бывший ученик колледжа Сен-Мишель не собирались оставаться безучастными зрителями тех потрясений, которые, как они чувствовали, были не за горами. Какое-то время Филипп тешил себя химерой получить немецкое княжество, на которое были права у Мадам. Однако будущее Европы решалось не на берегах Рейна, а в Мадриде, в полутемной комнате, где монахи день и ночь нараспев читали молитвы, чтобы изгнать бесов из короля Испании.

Но бесы не сдавались, и Карл II мог уйти в иной мир, не оставив наследников. В свои тридцать шесть лет он умирал от старости, а если и покидал свое ложе, то лишь для того, чтобы поклониться праху своих предков. Этот призрак состоял в родстве со многими королевскими домами. После него оставалось сказочное наследство! Испания и Голландия, Сицилия и Милан, Перу, Мексика, заморские владения — немало полновесных золотых корон, которые завораживали всех монархов.

Герцог Шартрский и Дюбуа, оставшись вдвоем, откровенно обсуждали положение, не скрывая самых потаенных мыслей. Людовик XIV и император Леопольд сочетались браком с испанскими инфантами, дочерьми Филиппа IV и сестрами Карла II. А в предыдущем поколении — аналогичная ситуация: Людовик XIII и император Фердинанд взяли в жены дочерей Филиппа III. Поэтому по бабке, Анне Австрийской, герцог Шартрский приходился правнуком умирающему испанскому монарху.

В Версале, как и в Вене, враждующие двоюродные и троюродные братья доказывали каждый свое право на испанскую корону, апеллируя к генеалогии, заключая брачные договоры, подписывая отречения и принося заведомо лживые клятвы. При других дворах интригам пытались противопоставить еще не вошедший в моду принцип государственных переговоров. Чтобы положить конец этим раздорам, не придется ли старшему поколению в один прекрасный день примириться с тем, что на испанский трон взойдет принц из боковой ветви? Филипп был вполне готов взять эту миссию на себя.

А тем временем в Мадриде королева, Великий Инквизитор, приближенные короля, его духовники, шуты и кормилица — все хотели видеть на испанском троне представителя Австрийского дома. В Каталонии стояла лагерем немецкая армия. Обеспокоенный Людовик XIV признает необходимость равновесия и направляет к своему заклятому врагу, королю Англии Вильгельму III, посланников, которые должны провести переговоры о разделе испанских владений. Дюбуа удалось войти в это посольство.

Аббат получил возможность познакомиться с этим странным королевством, где монарх не мог поднять налоги без разрешения парламента, где письма не всегда доходили до адресата, где маркиз Локк безнаказанно противопоставлял «естественное право» божественному праву королевских династий.

Один из вождей партии вигов, блестящий Стен-хоуп, недавно побывавший на балу в Пале-Рояль, открыл перед Дюбуа двери английских салонов. Аббат также часто бывает у прекрасной маркизы де Мазарини, Ортензии Манчини, нашедшей в Лондоне убежище после бурных похождений, и у ее преданного поклонника Сент-Эвремона, высланного из Франции в тридцать семь лет за то, что позволил себе покритиковать Пиренейский мир.

И где бы ни бывал аббат, он очаровывал своих хозяев и те очаровывали его. Дамы были без ума от этого блестящего француза, такого обходительного, такого красноречивого, немного насмешливого — он стал гвоздем сезона. А Дюбуа, в свою очередь, с наслаждением вдыхал воздух страны, где перед людьми его уровня открывались неограниченные возможности.

Однако светские успехи не вытеснили из сердца Дюбуа помыслов о его высокой миссии, и, добившись аудиенции у короля Англии, он напомнил ему о правах Орлеанского дома. Посол Франции Тайар расценил поступок аббата как недопустимый и доложил о нем Торси, государственному секретарю по иностранным делам, который немедленно вызвал дерзкого аббата.

Дюбуа пересекал пролив, весь во власти своих открытий. Он поведал герцогу Шартрскому, что Вильгельм III в своем поношенном платье, со своей астмой и неврастенией, наконец взял верх над своим давним противником: Солнце Бурбонов уже не было самым ярким в Европе. Теперь дули ветры севера, ветры Англии, несшие с собой новые принципы. Как раз в это время Филипп взял за обыкновение экзальтированно превозносить «английские свободы», к возмущению Сен-Симона.

Еще целых два года дипломатия зависела от агонии Карла II. И наконец, 9 ноября 1700 года, седой от дорожной пыли гонец принес невероятную новость: король Испании умер, оставив все свои короны Филиппу, герцогу Анжуйскому, второму сыну дофина. В случае отказа или невозможности для герцога Анжуйского принять эти короны, они доставались эрцгерцогу Карлу, младшему сыну императора, а в случае его отказа — герцогу Савойскому. И ни слова об Орлеанском доме.

Месье и его приближенные были крайне раздосадованы, да и общая ситуация была напряженной. Людовик XIV связал себя договором о разделе, чего и старался избежать Карл II, назначая единого наследника на все короны. И теперь, если бы Людовик принял этот сказочный подарок для своего внука, он бы нарушил данное слово и обратил против себя гнев могущественных морских держав и Австрийского дома. А это означало войну. Но если бы он отказался, другой гонец, уже готовый отправиться в путь, помчался бы в Вену и вручил бы Габсбургам империю Карла V[12]. И это тоже могло означать войну.

Государственный совет, собравшийся в Фонтенбло у мадам де Ментенон, длился четыре часа кряду. Стало известно, что король отложил свое решение, к великой радости любителей давать советы. Принцессы говорили, что отказываться от такой «славы» — это безумие. Осторожный Нестор замечал, что договор о разделе обеспечивал Франции единство, и она могла быть спокойна за Лотарингию на западе, Ниццу на юге и, без сомнения, за Савойю. Он замечал, что Франция, и без того изнуренная войнами, должна будет тратить силы на поддержку Испании, этого обессиленного колосса. Другие бились об заклад, что союз Испании и Австрии будет означать для Франции шесть иностранных интервенций за столетие. Кто-то утверждал, что это — необыкновенная возможность для династии Бурбонов положить начало новой ветви именно в тот момент, когда они стали вершителями судеб Европы.

Когда король 16 ноября снова отправился в Версаль, Месье приехал в Сен-Клу и собрал приближенных в своем кабинете. Он стоял под большими часами, одетый более изысканно, чем обычно. Как только часы начали бить полдень, Месье объявил, что король Испании отныне будет зваться Филиппом V. Герцог Шартрский вместе с другими поспешил поздравить нового монарха, весь в смятении от подобного поворота судьбы. Возможно, Филипп втайне вздыхал: уж он-то не испугался бы веса такой короны!..

Адская машина была запущена, и страна за страной втягивались в войну: вот уже Франции приходится сражаться в Голландии, в Германии, в Италии. И снова герцог Шартрский ищет славы, мечтает о судьбе великого Конде или Генриха IV. Пустые мечты! Его величество совершенно не нуждается в пылком желании служить Отечеству.

В отчаянии принц горько рыдает в объятиях своей любовницы, которая родила ему сына через несколько дней после того, как на свет появилась его третья законная дочь, мадемуазель де Валуа.

Это совпадение задело надменную и гордую «мадам Люцифер». Во всяком случае, король казался сильно уязвленным и горько упрекал Месье за недостойное поведение Филиппа. Герцог Орлеанский, приводя в пример собственное супружеское рабство, возражал на это, что «праздность — мать всех пороков» и что нечего удивляться, если двадцатисемилетний молодой человек, взбешенный тем, что ему приходится проводить время в Версале, пока его сверстники получают награды на поле боя, ищет развлечений. После этой вспышки Месье отправляется в Сен-Клу и проводит там безвыездно несколько недель.

За это время жеманный принц сильно изменился. Возраст и строгие требования его духовника, отца Трево, заставили Месье задуматься о проблемах, которых он всегда избегал. Размышляя о смерти, он неожиданно для себя осознал обреченность собственной судьбы и понял, что тот же удел уготован его сыну.

Когда Месье наконец появился у короля, тот снова вернулся к больному вопросу. И тут же, в присутствии пораженных придворных, произошла шумная ссора двух братьев, которые бросали в лицо друг другу жестокую правду. Взбешенный Месье упрекал Людовика за унижения покойной королевы Марии-Терезы, которую заставляли сажать в свою карету Лавальер и Монтеспан; он припомнил брату, как простые крестьяне, глядя на проезжающий мимо королевский гарем, спрашивали, все ли эти три женщины королевы. И после того, как король подает такой пример, он еще смеет возмущаться супружеской неверностью! Лучше бы он держал слово, данное своему зятю, а не толкал того в пропасть! Месье добавил, что Филипп «обесчестил себя и возвысил свою жену», сочетавшись браком с незаконнорожденной дочерью Людовика, а когда король, вне себя от ярости, пригрозил лишить Месье содержания, тот лишь презрительно улыбнулся в ответ. При этом он стал таким багровым, что король, несколько успокоившись, предложил немедленно пустить ему кровь.

Вечером того же дня блестящая компания собралась за ужином в Сен-Клу. Месье, как обычно, на аппетит не мог пожаловаться. Когда подали десерт, он вдруг что-то забормотал, взмахнул рукой и, разбитый апоплексическим ударом, повалился на Филиппа, сидевшего справа от него.

Король в сопровождении всего двора появился в три часа утра. В покоях умирающего царило полное смятение, посреди которого несколько циников позволяли себе смеяться. Мадам рыдала, но не от горя, а от жалости к самой себе: «Никаких монастырей! Пусть мне не говорят о монастырях!»

У дофина, страдавшего несварением желудка и досмерти перепуганного, стучали зубы. Врачи громко спорили, не стесняясь присутствующих. Отец Трево, безуспешно пытаясь добиться от умирающего проблеска сознания, чтобы тот мог покаяться в своих грехах, жеманно повторял: «Месье, разве вы не узнаете вашего доброго маленького отца Трево? Разве вы меня не слышите?»

Филипп плакал навзрыд. Он твердо верил, что теперь, без этого любящего и всепрощающего заступника, он пропал. Его терзала мысль, что смерть Месье была ускорена его отцовской любовью, а Людовик XIV, вспоминая произошедшую накануне вечером сцену, без сомнения, терзался угрызениями совести, которые усугублялись воспоминаниями о былых раздорах.

Около восьми часов мадам де Ментенон уводит короля, но перед этим Людовик хочет сказать несколько слов своему зятю.

«Ах, сир! — восклицает Филипп в порыве неожиданной откровенности. — Что станется со мною?! Я теряю Месье и я знаю, что вы меня совсем не любите!»

Эти слова сильно задели Людовика XIV, который и без того был весь в слезах. Впрочем, следует признать, что плакал он всегда с необычайной легкостью.

В полдень 9 июня 1701 года душа Месье оставила тело; это была бы душа отважного мужчины, если бы государственные соображения не помешали этому.

Утром следующего дня герцог Шартрский присутствовал на церемонии пробуждения короля. Людовик XIV, еще не оправившийся после потрясения, объявил ему, что «отныне Филипп должен видеть в нем отца; что король забывает о всех мелких недоразумениях, что были между ними, и надеется, что Филипп тоже о них забудет; и что эти проявления дружбы сблизят их и Филипп откроет королю свое сердце, как тот открывает ему свое».

Однако его величество вовсе не собирается разрешать принцу сделать карьеру, но и не отказывает ему ни в чем, дабы праздность Филиппа превратилась в рай.

Филипп, теперь герцог Орлеанский, получает полностью содержание, выплачивавшееся Месье. К тому же он его полный наследник — Филиппу достаются Шартр, Немур, Монтаржи, Валуа, Фоламбрэ, Вильер-Коттере, Курси, Дурдан, Роморантен, бесчисленные владения, земли, замки, два дворца и бесценная коллекция произведений искусства. Доходы его приближались к двум миллионам, не считая доходов его жены, которой король выплачивал двести тысяч ливров годового содержания. У Филиппа были швейцарцы, своя гвардия, два полка, одетые в его цвета, и право назначать все свободные бенефиции в его владениях.

Герцог Шартрский хотел взять в секретари Дюбуа для управления всем этим хозяйством. Но Людовик XIV, исполненный презрения к честолюбивому аббату, категорически возражал. И маркиз де Тезю, а затем его сын, аббат, был назначен управлять этой несметной армией офицеров, дворян, пажей, гувернеров, юристов, казначеев, парикмахеров, врачей, хирургов, капелланов, прачек, оруженосцев, привратников, лакеев — всех тех, кто превращал Пале-Рояль или Сен-Клу в густонаселенные города.

Герцог Орлеанский пересчитывает свои города, свои дома, луга, леса, своих подданных, своих слуг и свои экипажи. Он открывает ларцы Месье, любуется его бриллиантами, его драгоценными камнями, китайским фарфором, его знаменитым серебром, его картинами, коврами и огромным количеством редкой мебели — ее было так много, что вполне хватило бы три-четыре раза полностью сменить обстановку во всех дворцах. И Филипп еще раз вздыхает: он мечтал стать великим человеком, а оказался всего лишь принцем-миллионером.


На сделанный королем шаг навстречу Филипп откликнулся со всей искренностью своего чувствительного сердца и хотел доказать это, изменив свои привычки согласно желанию тестя.

Конечно, он и не думает оставлять мадемуазель де Сери, обаяние, ласки и капризы которой составляли счастье его жизни, но он отказывается от развлечений в Пале-Рояль и занимает свое место при дворе. И снова он присоединяется к позолоченному каравану, который путешествует из замка в замок, получает свои апартаменты в Версале и Марли, преподносит подарки королю.

Поскольку Филиппа нередко упрекали за частые отлучки в Париж, он пробует установить близкие отношения с наиболее уважаемыми и высокопоставленными людьми. После нескольких лет отчуждения он снова сходится с приятелем своей молодости Сен-Симоном, только что оставившим службу в армии, за которую он был вознагражден, как и полагалось соответственно его происхождению и достоинству. Трудно вообразить себе людей более непохожих, чем герцог Орлеанский и этот надменный, злопамятный и педантичный дворянин, в свои двадцать шесть лет более склонный к сословным предрассудкам, чем испанский гранд — в восемьдесят. Но Филипп ценил честность Сен-Симона, его грубоватую искренность, а возможно, его набожность и добродетельность. Поэтому он пустил в ход все средства, дабы сблизиться с независимым придворным, и результатом его усилий стала искренняя дружба. Сен-Симон, пользовавшийся также немалым доверием герцогини Орлеанской, помог сближению двух супругов. Филипп старался загладить свою супружескую неверность заботой, вниманием, неизменной обходительностью. «Его жена крутит им, как хочет», — иронически замечала Мадам.

Герцогиня Орлеанская 4 августа 1703 года родила на свет герцога Шартрского — бледного, чахлого и худосочного настолько, что придворные врачи единодушно решили: ребенок долго не протянет. С рождением этого хрупкого наследника в Франсуазе-Марии, всегда проявлявшей к своим дочерям полное равнодушие, вдруг проснулась материнская страсть. Украшенная гербом колыбелька теперь всегда стояла рядом с белым позолоченным креслом, сидя в котором принцесса давала наставления своим вышивальщицам или играла в карты — герцогиня Орлеанская неустанно пеклась о всегда подвергавшемся опасности здоровье своего сына.

Филипп смотрел на это тщедушное существо, чей пристальный взгляд казался ему странным, и удивлялся, что не испытывает ровно никаких чувств. Едва коснувшись ребенка губами, он быстро уходил к дочерям, в комнатах которых все было вверх дном. Эти веселые, живые, капризные девочки, не слушавшиеся свою гувернантку, мадам де Маре, очень походили на него. Он приносил им кукол, закармливал сладостями, даже принимал участие в их играх. Вместе с тем, его нисколько не заботило, какое образование они получают, тогда как Мадам считала это образование «насмешкой и позором».

Старшая из девочек, Елизавета, неожиданно заболела, да так серьезно, что врачи сочли свое присутствие бесполезным. Но Филиппа это не останавливает. Он запирается в комнате с ребенком и лечит девочку лекарственными травами, чудодейственную силу которых открыл ему Гумберт, — и спасает ее.

Это чудо привязало его к дочери навсегда, и когда девочка открыла глаза, она увидела вместо отца обожающего ее раба.


Герцог Орлеанский скучал. Он привык к воровскому жаргону, к обществу простолюдинов, к разгулу и с трудом выносил навязанную ему добропорядочность. Мир, безусловно, был скроен не по его мерке.

Чтобы как-то развлечься, он украшает Пале-Рояль, пополняет превосходную коллекцию картин, доставшуюся ему в наследство от Месье. Сначала он просто покупает — по случаю — достойные внимания полотна, а затем, загоревшись, разыскивает но всей Европе шедевры, которые можно перекупить. Приобрести их ему помогали дипломаты и финансисты, встречавшиеся с торговцами произведениями искусства.

Полотно Пуссена «Семь таинств», приобретенное в Голландии Дюбуа, соседствовало на обтянутой пурпурной камчатой тканью стене с портретом Ришелье кисти Филиппа де Шампань, с «Карлом I» работы Ван Дейка, с «Сципионом» Рубенса и с «Карлом Пятым» Тициана. Знаменитая «Орлеанская Дева» Рафаэля укачивала младенца между «Колыбельной» Веронезе и «Ледой» Андреа дель Сарто. Эти полотна положили начало коллекции, которая по своему богатству превзойдет все известные до сей поры.

Как и его отец, Филипп любил безделушки, забивал стеклянные шкафы шкатулками, старинными драгоценностями, бокалами, стаканами, часами, хрусталем, фарфором. Но увлечение искусством не заслонило в нем интереса к науке, и черный дым, поднимающийся к небу из труб лаборатории Гумберта, доказывал прохожим, что герцог Орлеанский снова занят своими необычными опытами.

Но увы! Все это не могло утешить принца, лишенного возможности принимать участие в грандиозных событиях, от которых зависят судьбы мира. И пока молва превозносила имена Виллара, Вандома, Бервика, пока беспомощный Вильруа пожинал лавры, которые никогда не доставались маршалу Люксембургскому, он вынужден был играть комедию у герцогини Бургундской! Возродилась его язвительная ироничность, становившаяся все злей по мере того, как увеличивались ошибки, доказывавшие отсутствие способностей у генералов, которых предпочли Филиппу. Когда Таллар после крупного поражения получил губернаторство во Франш-Комте, герцог Орлеанский сказал: «Как это прекрасно — дать что-нибудь тому, кто все проиграл!»

За несколько дней до унесшей столько человеческих жизней битвы при Рамилье он предупреждал, что распоряжения, отданные Вильруа, губительны для французской армии, — Людовик оставался непоколебим.

И Филипп снова стал вести себя вызывающе. Когда его поздравляли за собранность во время рождественской мессы, он говорил, что был сосредоточен на процессе переваривания обильного ужина. Людовик XIV, раздраженно пожав плечами, сказал, что его зять «бахвалится преступлениями».

О, это был меланхоличный бахвал! Больше всего его интересовало, всегда ли судьба будет неблагосклонна к нему, и он по-прежнему обращался с этим вопросом к колдунам и чародеям. Однажды вечером колдун, похвалявшийся, что он может прочитать будущее в стакане воды, был приведен к мадемуазель де Сери.

Вручив стакан, с помощью которого делались предсказания, восьмилетней воспитаннице мадемуазель де Сери, колдун предложил принцу задать вопрос ребенку. Филипп спросил, что произойдет, когда умрет его величество. Девочка описала королевские покои, где она никогда не была, ей виделся пожилой человек, лежащий на кровати, закрытой балдахином; он благословлял маленького мальчика. Она видела людей, собравшихся вокруг кровати, и по описанию в них легко было узнать мадам де Ментенон, королевского врача Фагона, Мадам, принцесс, и вдруг девочка вскрикнула — она увидела герцога Орлеанского. Но несмотря на настойчивые расспросы, она не могла различить среди собравшихся дофина, герцога Бургундского и герцога де Бёрри — они все умрут раньше короля, но в 1706 году это никому не могло прийти в голову.

Тогда Филипп спросил о своей собственной судьбе. Все тут же изменилось, и на стене присутствующие увидели изображение герцога Орлеанского. На голове у него была корона, но она не была увенчана привычной королевской символикой — корона монарха, который на самом деле совсем им не был.


Туринское сражение

(1706–1707)

<p>Туринское сражение</p> <p><emphasis>(1706–1707)</emphasis></p>

Двадцать второго июня 1706 года придворные, удостоенные чести быть приглашенными в Марли, живо обсуждали беднягу Вильруа, который наконец был смещен с поста командующего во Фландрии и заменен герцогом Вандомским, ранее командовавшим армией в Италии. Таким образом, образовалось вакантное место, и было немало желающих его заполучить.

Ни для кого не было секретом, что у короля почти не осталось возможностей избежать вторжения. Были проиграны сражения в Германии, в Голландии; в Испании Филипп V отвоевал Мадрид, но Гибралтар, Арагон, Каталония оставались в руках противника. И только крупный военный успех по ту сторону Альп еще мог разомкнуть железное кольцо, смыкавшееся вокруг страны.

Несмотря на то что свою вторую дочь, Марию-Луизу, герцог Савойский выдал за Филиппа V, он давно предал Бурбонов. Французы сосредоточили все свои усилия на взятии его столицы — Турина. Вобан предложил провести осаду города. Но увы! Ему предпочли самоуверенного Шамильяра, зятя министра военных дел. Этот выбор ставил в щекотливое положение будущего главнокомандующего.

В роскошных салонах, при свечах, только о том и говорили. Честный, но бесталанный Шамильяр, удрученный выпавшим на его долю тяжелым бременем, хотел бы, как все считали, для поднятия боевого духа солдат поставить во главе армии принца крови. Однако король был совершенно не расположен к этому. Вот только если мадам де Ментенон…

И уж совсем понизив голос, почти шепотом добавляли, что у герцогини Бургундской заплаканные глаза, потому что она боится за жизнь своего отца, герцога Савойского, и что она смотрит с раздражением на приготовления к войне.

Как-то после обычного ужина король вернулся в кабинет в сопровождении своей блистательной свиты. Постепенно беседа угасла. Его величество пожелал всем спокойной ночи, выпроводил придворных, после чего неожиданно вызвал герцога Орлеанского и заперся с ним наедине.

Это было как гром среди ясного неба! Любители политических предсказаний могли вообразить самые невероятные варианты, взвесить все, и только одно не приходило им в головы — что Людовик XIV после десятилетнего сопротивления выполнит заветное желание своего зятя. Для этого ему пришлось преодолеть собственную неуверенность и возражения со стороны ближайших советников.

Друзья принца сияли. Мадам герцогиня, бледная как полотно, пыталась кокетничать с окружающими.

Через четверть часа Филипп вышел из королевского кабинета; все бросились к нему с поздравлениями и объятиями. И только мадам герцогиня не двинулась с места, издали посылая супругу приветствия, на которые тот не отвечал. Ошеломленный и усталый, он скрылся у Мадам, где наконец дал волю своей радости.

Главнокомандующий армией в Италии! Эти магические слова его завораживали, мешали ему полностью осознать свое счастье. Кроме того, Филипп обещал королю не предпринимать никаких шагов без одобрения Виллара, назначенного опекать герцога Орлеанского. Другими словами, он получал лишь видимость власти, но образ милых его сердцу полков — потерянных и вновь обретенных — восполнял все. Единственным предметом его беспокойства была судьба любимой женщины и их сына в случае, если шальная пуля…

Поборов свою робость, Филипп решается поговорить с королем и с такой горячностью настаивает на своем, что Людовик, превратившийся в нежнейшего из дядюшек, позволяет ему признать ребенка. Узаконенный, этот ребенок становится шевалье Орлеанским, будущим главным приором и главнокомандующим всеми галерами Франции.

Мадемуазель де Сери тут же заявляет, что привычное обращение «мадемуазель» звучит для нее насмешкой. Нежный любовник бросается в бой и вырывает у короля письменное разрешение для бывшей фрейлины именоваться впредь «мадам» и носить титул графини Аржантон. Это было неслыханно! Опасаясь, что парламент наложит вето на решение короля, Филипп откладывает приготовления к отъезду и сам умоляет президента парламента, генерального прокурора, советников. Он добивается своего и совершенно серьезно наслаждается этой победой и поздравлениями парижан.


В начале июля герцог Орлеанский прибывает под Турин, где Ла Фейад встречает его с подобающими почестями и с высокомерием уверенного в себе фаворита. Филипп, заранее решивший установить добрые отношения с зятем министра, которому он обязан своим назначением, тем не менее пришел в некоторое замешательство, видя самодовольство и никчемность этого человека. Он указывает на грубейшие ошибки, допущенные в группировке войск, но надменный дворянин не принимает их в расчет.

После осмотра войск принц возвращается в генеральный штаб к герцогу Вандомскому, где его ждет новое разочарование. Герцог, совершенно не желавший помогать своему преемнику, вставал в четыре часа пополудни, наедался до несварения желудка, изводил своих пажей и был абсолютно равнодушен к предстоящей операции — до такой степени, что даже не имел представления о том, где находится армия принца Эужена — в Австрии или на берегах По. Филипп хотел принять меры, чтобы враг не смог переправиться через реку, но герцог Вандомский, пожав плечами, объявил его предложение безумным. Несколькими днями позже, когда принц Эужен со своей армией перешел реку, странный генерал внезапно бросил своего юного коллегу и уехал во Фландрию.

А к Филиппу прибыл посланный королем ментор, но не Виллар, слишком дороживший своей независимостью, а маршал Марсан, о котором Сен-Симон писал: «Это был низенький человечек, искусный придворный и льстец, услужливый, более всего заботившийся о собственном преуспеянии, впрочем, вполне добропорядочный, рассыпавшийся в слащавых комплиментах и всецело поглощенный заботами лишь о том, что могло сулить выгоду; ничтожный, поверхностный, легкомысленный, недалекий и не отличавшийся никакими особыми талантами».

Искушенный в придворных интригах и близкий к мадам де Ментенон, Марсан овладел тайной секретных кабинетов, где царствовала скромная маркиза и где герцогиня Бургундская, дочь герцога Савойского, с легкостью вскрывала государственные депеши. С тысячами извинений и реверансов Марсан дал понять ее высочеству герцогине, что отныне он — ее верный союзник.

Как могло прийти в голову объединить человека, в чьих жилах текла королевская кровь, и этого болвана! Филипп намеревался встретить армию принца Эужена на берегу Танаро, где легко было заманить неприятеля в ловушку. Но последовал категорический запрет Марсана. Следовало, по его мнению, отступить к Турину и соединиться с войсками Ла Фейада. Этот самодовольный фанфарон, сильный властью своего свекра, военного министра, без труда подчиняет себе недалекого маршала и меняет все по своему усмотрению.

Первым делом он заставил обе армии расположиться вытянутой линией, отдаленно напоминающей очертания города. Герцог Орлеанский, понимая опасность такого решения и зная о том, насколько изнурена армия противника, у которого к тому же были трудности со снабжением продовольствием, предлагает внезапную атаку. Но, натолкнувшись снова на отказ Марсана, он выходит из себя и требует созыва военного совета.

Филипп говорит с пылом, страстью и со знанием дела, которое не могло не восхитить опытных генералов. Но, заботясь о собственной карьере, они не сводили глаз с двух любимцев Версаля — с Марсана и Ла Фейада. И почти единогласно — исключение составил лишь один генерал — отклонили план герцога Орлеанского.

Рассвирепев, Филипп резко говорит о несчастьях, которые повлечет за собой подобное решение, и заявляет, что раз он не является хозяином положения, то не считает справедливым отвечать за поражение, которое будет нанесено всей нации, не говоря уже о его собственном, и поэтому немедленно покидает армию. Все бросились к нему, начали умолять остаться. Наконец он согласился, но объявил, что отказывается от командования армией. Филипп написал королю письмо, где изложил свои соображения, и с присущим ему благородством вручил послание Марсану, после чего удалился в свою палатку.

Казалось, кто-то внушил генеральному штабу, что можно пребывать в полном спокойствии и безмятежности. Все насмехались над принцем, утверждая, что он никогда не осмелится сунуться под французские пушки.

В ночь с 6 на 7 сентября запыхавшийся офицер разбудил герцога Орлеанского сообщением, что войска императора приближаются к лагерю. Забыв о всех своих решениях, принц бросился к Марсану и стал доказывать, что победа возможна, если войска немедленно перегруппируются и первыми начнут бой. Маршал бесстрастно посоветовал его высочеству пойти отдохнуть и спокойно заснул. Охваченный возмущением, негодованием и отчаянием, Филипп клянется больше ни во что не вмешиваться.

С первыми лучами солнца показались передовые отряды противника. И тогда стали очевидны замешательство, растерянность и смятение людей, неожиданно увидевших последствия своих ошибок.

Герцог Орлеанский с деланно безразличным видом скакал чуть впереди полка солдат, шагавших с унылыми лицами.

«Ваше высочество, — неожиданно крикнул ему старый солдат, — правда ли, что вы отказываетесь идти с нами в бой?»

Эта фраза все изменила.

«Я не могу отказать тому, кто просит меня об этом таким образом», — ответил Филипп.

И он решает спасти Марсана и Ла Фейада вопреки им самим. Может быть, это ему бы и удалось, если бы за каждым его приказом не следовал прямо противоположный. Предательство зашло столь далеко, что он ударил офицера из полка герцога Анжуйского, упрямо не выполнявшего его приказаний.

А там, внизу, принц Эужен атакует, продвигается вперед. Филипп творит чудеса, находясь всегда в самой гуще боя, с хладнокровием, которого не могут не видеть и не ценить окружающие; его пример всех заражает… Он не покинул поле боя даже когда был ранен — сначала довольно легко в бедро, а затем уже тяжелее в руку чуть повыше запястья. Генрих IV в Иври был более удачлив, но и он не проявлял столько героизма и ловкости. Да и сам Генрих IV не сумел бы справиться со всеми ошибками, совершенными из угодничества.

Все отступают, все бегут. Тяжело раненный, Марсан попадает в руки противника. В палатке, куда он был перенесен, он просит передать герцогу Орлеанскому письмо, которое так и не отправил в Версаль, зовет священника и умирает, унося с собой тайну своего бездействия, оказавшегося фатальным.

Сначала его обвиняли только в том, что он пожертвовал всем из желания угодить Ла Фейаду, готовя этому деспотичному зятю министра лавры победителя. Позже возникнет вопрос, не повиновался ли он секретным инструкциям герцогини Бургундской. В настоящее время это подозрение с прекрасной принцессы снято, но загадка остается.

Понимая, что битва проиграна, герцог Орлеанский собирает свою артиллерию, обозы и готовит отступление. Отступить можно было прямо во Францию и в Ломбардию. В первом случае французская армия покидала Италию совсем, оставляя ее императору, поэтому Филипп решился на дерзкий шаг — двинулся в Ломбардию, втайне надеясь соединиться там с частью французской армии, только что одержавшей победу при Кастильоне, и окружить принца Эужена под Турином.

Узнав об этом плане, Ла Фейад и бол ьшая часть его генералов, немало награбившие в Италии и мечтавшие лишь о том, чтобы поскорее доставить свое добро в надежное место, подняли страшный крик. Раздраженно принц приказывает им замолчать и готовиться к отступлению, но предательство снова, во второй раз, путает ему карты. Пока солдаты выступали в сторону Милана, конвои с припасами направились в противоположную сторону. Пришлось дать приказ остановить отступление войск; тут же, одно за другим, стали поступать сообщения о якобы многочисленных засадах врага впереди. Что можно было противопоставить этому всеобщему заговору? Измученный, тяжело страдавший от раны, неудачливый герой сел в карету, сказав, что его могут везти куда угодно.

Отступление через Альпы происходило в ужасном беспорядке. Оно превратилось бы в настоящее бедствие, если бы не усилия принца, из-за которых его собственная жизнь оказалась в опасности.

У ворот Гренобля Филипп узнает, что нежная и неподражаемая графиня Аржантонская вместе со своей подругой остановилась в одной из тихих гостиниц города. Понимая, насколько это на руку его недругам, Филипп имел мужество просить передать графине, что она должна спешно покинуть город. Но она остается — и побеждает. В первый же вечер герцог Орлеанский, превозмогая боль, встает с постели и, выскользнув через заднюю дверь, скоро оказывается в объятиях своей любовницы.

Последовавшая неделя была самой прекрасной за все время их любви. На нежной груди своей возлюбленной он наслаждался отдыхом от полевой жизни, вполне довольный собой, своей судьбой, даже своей болезненной слабостью, и чувствовал опьянение Ромео, долгое время лишенного любовных утех. После шести лет верности он восхищался Марией-Луизой д’Аржантон так же, как в день их первого поцелуя, заново открывая для себя ее великолепное тело.

В Версале уже было известно об этом безрассудстве. Сен-Симон был недоволен, а мадам герцогиня, высоко подняв свою веселую головку, изощрялась в злословии. Ее злобная сестра, возможно, из ревности — разве не тронула она когда-то сердце Филиппа? — со своей стороны старалась изо всех сил. Герцог Орлеанский появился как победитель. Людовик XIV принял его лежа в постели — он был нездоров — и выказал ему самые теплые чувства, на что тут же откликнулись все придворные.

Таким образом, проигранная Туринская битва обернулась для Филиппа победой. Впервые его достоинства перевесили предубеждение, преследовавшее его с детства, впервые он почувствовал себя независимым — чары злой феи были преодолены.

И когда следующей весной он назначается — теперь уже без всякого ментора — верховным главнокомандующим армии, которая направлялась в Испанию на помощь Филиппу V, он больше не сомневается в своей звезде.


Воздушные замки

(1707–1709)

<p>Воздушные замки</p> <p><emphasis>(1707–1709)</emphasis></p>

Направляясь в Испанию с подобающей пышностью, герцог Орлеанский размышлял о значительности возложенной на него задачи. Ему предстояло укрепить двадцать три короны, которые вот-вот готовы были соскользнуть с головы Филиппа V, примирить Испанию с королем из дома Бурбонов, вдохнуть силу и волю в эту страну, чтобы она следовала одной дорогой с Францией, сбросить в море две австро-английские армии… Но иногда облачко набегало на красивое, хотя и не по возрасту одутловатое лицо принца: он думал о флоте противника, блокировавшем все побережье, и о его основных войсках, занимавших добрую треть полуострова. Нет, на поле боя он никого не боялся. Но будет ли он так же бесстрашен при испанском дворе, который вот уже несколько веков являл собой одно из самых странных зрелищ в Европе и мрачную атмосферу которого не смогло развеять появление на испанском троне французского монарха?

Как был бы полезен Дюбуа в этих обстоятельствах! Но король запретил ему брать с собой наставника: после злосчастной поездки в Лондон настороженное отношение его величества к изысканному аббату только увеличилось.

Филипп V, как и герцог Орлеанский, имел несчастье родиться младшим братом наследного принца. И пока он не взошел на испанский престол, его воспитатели, как когда-то наставники Месье, делали все, чтобы вырастить из него человека, не способного встать на пути старшего брата. Но если наставники Месье поощряли его пороки, то наставники герцога Анжуйского поощряли его достоинства, особенно набожность, доведя ее до крайности, почти до безумия. И когда было получено неожиданное завещание, короля начали мучить угрызения совести. Но было поздно! Карл II завещал Испанию безвольному монаху.

Чтобы вдохнуть жизнь в этого мрачного юношу, его заставили жениться на сестре герцогини Бургундской, обольстительной девушке, изяществом манер не уступавшей савойским принцессам, обладавшей упорством и мужеством, не свойственным ее возрасту. Но пышные формы будят в принце сладострастие, которого он сильно испугался: без сомнения, его искушает дьявол. Дабы удовлетворить свой плотский голод и не попасть в сети зла, он не разлучается со своей женой ни днем, ни ночью, становится ее рабом.

Тринадцатилетней королеве, обладающей такой огромной властью, необходим был ангел-хранитель. На эту роль Людовик XIV и мадам де Ментенон выбрали принцессу Орсини, француженку до такой степени, что она даже изменила свое имя на Юрсин. Она была урожденная Латремуй, дочь участника Фронды, дважды вдова; ее первым мужем был непокорный изгнанник, а вторым — римский синьор. За тридцать лет, проведенные при папском дворе, она прекрасно овладела искусством дипломатии, интриги и обольщения и знала, как заставить поступить по-своему сильных мира сего. Главная камеристка, она не только завладела сердцем Марии-Луизы Савойской, но подчинила себе двор, испанских грандов и министров. Формально управлял король, но им правила королева, а королевой — принцесса д’Юрсин.

Трясясь по дорогам в своей карете, украшенной прекрасной живописью, герцог Орлеанский с иронией вспоминал эту престарелую даму, привыкшую к тому, что ее малейший каприз приводит в смятение государственных советников. Влияние этой «феи» распространялось как на Мадрид, так и на Версаль. Разве не видел он сам, как в свой последний приезд мадам д’Юрсин прогуливала спаниеля по апартаментам короля, а Людовик XIV долго ласкал эту собаку?

Принцессу д’Юрсин связывала с мадам де Ментенон тайная договоренность, заключенная в потайных комнатах дворца Марли. В обход министров и послов мадам д’Юрсин информировала свою приятельницу обо всем, что происходило при испанском дворе; она рассказывала о стратегических планах, о настроениях в провинции, о туалетах королевы, о том, как проводят ночи молодые монархи. Маркиза представляла полный отчет его величеству и тут же давала ему советы и наставления, а Людовик XIV поздравлял себя с тем, что может руководить своим внуком. Он не замечал, что нередко им самим руководит ловкая камеристка.

Герцог Орлеанский пожимал плечами: ему была отвратительна — как всегда — дамская политика и он презирал своего племянника (женившись на Марии-Луизе Савойской, внучке Месье, Филипп V стал племянником герцога Орлеанского), который доверил скипетр дуэнье в тот момент, когда Испании, колебавшейся между двумя претендентами, была необходима жесткая рука воина. Укротить эту строптивую красавицу сможет человек, равный Генриху IV, и только на поле боя.

Французская армия под командованием Бервика уже ждала противника на границе с Валенсией. Герцог Орлеанский хотел бы немедленно присоединиться к ней, но этикет требовал сначала бесчисленных реверансов перед их католическими величествами и их окружением.

Поэтому он отправляется в Мадрид и поселяется во дворце, где придворные оказывают ему бесконечные почести. Он удивлен тем, что Филипп V превратился в настоящего потомка Хуаны Безумной[13] — во всем черном, молчаливый и чудаковатый. Напротив, Мария-Луиза была прекрасна своим полудетским очарованием, повадками амазонки и величественностью. Народ ее обожал. В прошлом году народ приветствовал возвращающихся монархов криками: «Да здравствует савойка!» По сути дела, мадам д’Юрсин поработала совсем неплохо. Не забывая о французском влиянии, она превратила своих подопечных в настоящих испанцев.

Герцог Орлеанский предусмотрительно пускает в ход свое обаяние перед главной камеристкой, которая на время спрятала когти. Юные монархи делали все, чтобы доставить удовольствие своему очаровательному дяде. И хотя из-за крайней бедности они недавно вынуждены были продать драгоценности короны, однако давали в его честь балы и театральные представления. Правда, они отказались от мысли прибавить к списку развлечений аутодафе, что несомненно сделали бы их предшественники.

Зная, что армия Бервика находится в сложном положении, Филипп сам кладет конец этим развлечениям. Однако было поздно. Когда герцог Орлеанский собирался в путь, прибыл гонец: Бервик приносил свои извинения, но, будучи внезапно атакован, он выиграл битву при Альмансе, не дожидаясь прибытия главнокомандующего. Десять тысяч солдат противника остались лежать на поле боя, а пять тысяч попали в плен к французам, которые захватили также пушки, боеприпасы и боевые знамена.

Новость быстро донеслась до Марли, и Мадам бросилась к королю, полагая, что победу одержал Филипп, но ее вывели из этого заблуждения.

Человек менее великодушный, без сомнения, затаил бы злобу против Бервика, лишившего его славы победителя. Но несмотря на все свое огорчение, Филипп даже не думает об этом и, более того, близко сходится с «английским мулом», как он называл Бервика, когда юношеская горячность герцога Орлеанского наталкивалась на медлительность лейтенанта.

В Валенсии нещадно пекло солнце, играя на листве апельсиновых деревьев, одуряюще пах жасмин, и солдаты чувствовали себя усталыми. Герцог Орлеанский быстро занимает всю провинцию, оттесняет противника на север, к Арагону, и следует за ним но пятам. Сдается Сарагоса. Изменчивая фортуна переходит в другой лагерь.

Герцог Орлеанский, окрыленный удачей, хочет атаковать Каталонию, где правил эрцгерцог, которого тут называли Карлом III. Увы! Если бы мадам д’Юрсин не была ловким политиком, ее власть ничего бы не стоила. Начинает сразу ощущаться нехватка всего — денег, одежды, питания, фуража. Филипп забрасывает письмами Версаль и Мадрид, он негодует и умоляет. Наконец он отказывается от мысли обеспечить армию всем необходимым и, вопреки единогласному мнению своего генерального штаба, осаждает Лериду, знаменитую крепость, у стен которой потерпел свое первое поражение великий Конде. Одни порицают эту дерзость, другие над ней насмехаются. Ирония мадам герцогини становится беспощадной. Лерида считалась неприступной — 12 октября 1707 года она была взята.

Всеобщее замешательство, крики радости, восторг парижан, благословения испанцев были наградой победителю, который отправился в Мадрид насладиться славой и популярностью. Королева бросается ему на шею: да здравствует дядя-освободитель!

Испанские дворяне, привыкшие к меланхоличным и неудачливым принцам, распахнули сердца и двери своих домов. Изящные манеры, ум и веселость его высочества, казалось, вдохнули жизнь в их застывшие в дремотной тишине дворцы. В его честь было дано немало пышных обедов, которые располагали к доверительным беседам. Филипп узнал, что многие гранды не ладили с главной камеристкой. Мог ли он пожертвовать ими ради престарелой нахалки, подтолкнув их, таким образом, к эрцгерцогу? И Филипп необдуманно берет их сторону, старается вернуть им расположение двора.

Эта слава, это доверие, о которых он так долго мечтал, нисколько не умерили его пыл. Разве мог настоящий влюбленный быть счастлив вдали от предмета своей страсти? В свите королевы было свободное место придворной дамы. Принц просит мадам д’Юрсин назначить на это место Марию-Луизу д’Аржантон, но когда об этой просьбе стало известно мадам де Ментенон, та возмутилась, и принц получил категорический отказ. Филипп заподозрил, что камеристка не проявила должной настойчивости, и затаил на нее зло.

В декабре герцог Орлеанский возвращается в Версаль, чтобы провести здесь зиму. Как все изменилось за два года! Этот человек, о котором говорили, что он «бахвалится своими преступлениями», всегда готовый разыгрывать комедию, теперь имел доступ в святая святых, обсуждал с Шамильяром план военных действий, ему были открыты государственные тайны. Вместе с тем он оказался в гуще интриг, раздиравших двор.

Две партии боролись между собой за будущее государства, стараясь при этом влиять на события сегодняшнего дня. Одну партию представлял болван дофин, невежественный до такой степени, что похвалялся, будто после тридцати лет не открыл ни одной книги, его любовница мадемуазель де Шуань, некоторые генералы, как, например, герцог Вандомский, интриганы, как мадемуазель де Лильбонн и принцесса Л’Эспинуа. Герцогиня Бурбонская, имевшая абсолютное влияние на дофина, была душой этой партии, которую она направляла уверенной рукой.

Против нее выступала бывшая «партия святых», снова набравшая силу благодаря достоинствам, популярности и влиятельности герцога Бургундского. Снедаемый горечью и честолюбием Фенелон из изгнания руководил верным Телемахом и теми, для кого он был оракулом. Два министра, маркиз де Шеврёз и маркиз де Бовилье, несколько грандов, настроенных враждебно но отношению к политике Людовика XIV, да четыре десятка набожных герцогинь взирали на далекий Камбре как на новый Синай[14].

Именем Спасителя эти чистые души проповедовали пацифизм, близкий к предательству, отвергали завоеванные Лилль, Страсбург, Аррас, Валансьен и требовали, чтобы король признал поражение как волю Божью. Они считали антихристианским сопротивление Филиппа V, и герцог Бургундский искренне советовал своему брату дать миру вздохнуть спокойно и отречься от престола. Мадам де Ментенон, робкая и заплаканная, была почти готова признать целесообразность последнего.

Дофин, не любивший своего старшего сына, перенес всю отцовскую привязанность на короля Испании. Поэтому он отстаивал необходимость войны до победного конца. Его сторонники составляли агрессивную и вероломную группу, раздираемую женским соперничеством и адюльтерами. Группа герцога Бургундского была пуританской, евангелической, коварной. Привычки герцога Орлеанского, его воинственный настрой должны были бы привлечь Филиппа на сторону дофина, но герцогиня Бурбонская, настроенная против своего деверя так яростно, что можно было заподозрить любовную обиду, категорически возражала. В другом лагере Филипп встретил свою любимую племянницу, герцогиню Бургундскую, своего верного друга Сен-Симона и прелата, которым так восхищался в юности.

Ученик Дюбуа был слишком умен и дальновиден, чтобы всерьез предполагать, будто исчезнут границы и привилегии герцогов и пэров станут всеобщим достоянием. Но он с удовольствием слушал речи о бедственном положении народа и — с особым удовольствием — нападки на Филиппа V.

В 1708 году «партия святых» совершила грубую ошибку: желая добиться для герцога Бургундского воинских почестей, его сторонники добились, чтобы герцог был назначен главнокомандующим французской армией во Фландрии. При этом они не понимали, что молчаливость, скромность, щепетильность, набожность и чувствительность принца сослужат ему плохую службу перед лицом неприятеля. И кого же получил в наставники этот тщедушный принц? Одного из вождей противоположной партии — огромного, циничного, подлого герцога Вандомского. Сам Мольер не придумал бы более комичного сочетания.

Отбывая в Испанию, герцог Орлеанский мечтал, что эти два столь разных человека парализуют действия друг друга и окажутся бессильны перед герцогом Мальборо и принцем Эуженом, готовыми вот-вот перейти границу Франции. И когда в страну войдут войска неприятеля, Людовик XIV будет вынужден собрать все свои силы, и Филипп V, оставшись в одиночестве, окажется в сложном положении.

Можно ли отвратить катастрофу, гоняясь за эрцгерцогом вплоть до поражения французов? Увы! В Мадриде принц сталкивается с нехваткой абсолютно всего и с небывалой небрежностью — ничто не готово к началу военной кампании. И в течение целых двух месяцев главнокомандующий выполнял роль интенданта, торговался с поставщиками провизии и фуража, вырывая из казны дукат за дукатом. Каждый день промедления уносил шансы на победу. В Версале герцогиня Бурбонская насмехалась над бездеятельностью героя, обвиняла его в том, что он влюблен в свою племянницу, королеву Испании.

Филипп выходил из себя, будучи вынужден подчиняться идиотской власти мадам де Ментенон, к которой он питал бессильную ненависть после неудачи с приездом в Испанию мадам д’Аржантон.

Однажды вечером, после особенно утомительного дня, Филипп, по своему обыкновению, уселся ужинать в компании нескольких придворных и выпил сверх меры. Беседа велась о трудностях предстоящей операции. Неожиданно принц поднял свой стакан: «Господа, — сказал он очень серьезно, — я пью за здоровье этой суки капитана и этой суки лейтенанта!»

Присутствующие оцепенели, а потом покатились со смеху: все поняли, что капитаном была мадам де Ментенон, а лейтенантом — мадам д’Юрсин. Главная камеристка, которой все стало известно через четверть часа, тоже это поняла; не осталась в неведении и суровая маркиза.

Теперь у герцога Орлеанского было два неумолимых и бдительных врага.


Известие о том, что герцог Вандомский разбит при Оденарде, достигло испанской армии, когда там праздновали взятие Тортосы. Сколько продержится Филипп V после того, как Франция потерпит поражение?

Несколько испанских грандов признаются своему генералу, что они не рассчитывают больше на поддержку Людовика XIV и совершенно не хотят опеки императора. Вот если бы нашелся принц, потомок Филиппа III, состоящий в родстве с Габсбургами, но не зависящий непосредственно ни от Версаля, ни от Вены, способный управлять единовластно и выигрывать сражения!..

Но герцог Орлеанский не желает даже слушать. Никогда он не предаст своего племянника даже ради двадцати трех корон! Однако если Филипп V сам покинет Испанию, разве будет преступлением ему наследовать? Так родилось искушение.

Оно стало почти неодолимым, когда несчастья посыпались одно за другим: осада и сдача Лилля, позорное отступление французской армии, потеря доверия к герцогу Бургундскому, которому один из его дворян сказал при свидетелях: «Вы, без сомнения, попадете в Царство Божие, но что касается царств земных, то должен вам признаться, у герцога де Мальборо и у принца Эужена с ними получается гораздо лучше, чем у вас».

Английскую армию, которая после осады Тортосы без конца ставила герцога Орлеанского в сложное положение, возглавил теперь тот самый Стенхоуп, который некогда принимал участие в увеселениях Пале-Рояль, а потом подружился с Дюбуа. Вне боевых операций два военачальника были изысканно любезны друг с другом и пользовались любым предлогом, чтобы сделать комплимент и сказать что-то приятное. И вот однажды, в октябре, месье Флотт, секретарь герцога Орлеанского, отправляется в лагерь англичан, чтобы провести переговоры об обмене пленными.

Стенхоуп принял его с отменной вежливостью, как принимают настоящих послов, и во время аудиенции долго расточал похвалы герцогу Орлеанскому. Действительно, для партии вигов, которая управляла Англией при королеве Анне, Людовик XIV олицетворял зло и был Антихристом. Разве не был он противником революции 1688 года, разве не боролся с Реформацией, не поддерживал деспотические режимы? Разве не нарушил он Рисвикский мир, признав католического претендента на престол, Якова Стюарта, сына свергнутого монарха? Но недоброжелательность вигов по отношению к Королю-Солнце только увеличивала их уважение и восхищение принцем, идеи которого так сильно отличались от взглядов его окружения. В Лондоне было прекрасно известно, что герцог Орлеанский не одобрял королевских указов о заточении людей без суда и следствия и что он единственный при дворе осмеливался защищать английские принципы. Последние победы герцога Орлеанского только прибавили ему популярности.

Какая разница, восклицал Стенхоуп, между героем Лериды и жалким Филиппом V! Какой контраст, прибавлял он, вздохнув, между герцогом Орлеанским и набожным эрцгерцогом, пребывающим в полной зависимости от своего духовника. Протестантские силы никогда не допустили бы, чтобы на испанском троне оказался внук Людовика XIV, если бы не боялись заменить его учеником иезуитов. С другой стороны, у нового императора, старшего сына Леопольда, не было наследника. И если он умрет, сами Генеральные штаты не допустят, чтобы один и тот же человек царствовал в Мадриде и в Вене.

Двумя днями позже Флотт привозит герцогу Орлеанскому письмо от лидера партии вигов, в котором тот приглашает его на встречу с голландцами и англичанами для переговоров об условиях мира. Содрогнувшись, Филипп отвергает отравленный подарок и, приехав в Мадрид, с полной отдачей сил трудится вместе с мадам д’Юрсин над приготовлениями к будущей кампании.

Главная камеристка с самым доброжелательным видом подтвердила свое желание быть полезной мадам д’Аржантон и попросила его высочество переговорить на эту тему с Людовиком XIV.

Было безумием — и принц это прекрасно понимал — отдавать Испанию Габсбургам после стольких жертв. Но это безумие казалось неотвратимым. Уныние охватило Версаль, мадам де Ментенон громко требовала мира, и французские посланники, готовые отправиться в Гаагу, не скупились на уступки.

В конце осени герцог Орлеанский испросил у короля и королевы Испании разрешение на краткосрочный отпуск; монархи были с ним необыкновенно обходительны и просили поторопиться с возвращением. Филипп обещал вернуться вскоре — его отлучка будет столь короткой, что он оставляет в Мадриде все свои вещи под присмотром надежного человека, Делана де Рено.

Оставив за спиной разоренную страну, Филипп оказывается в еще более унылой обстановке. Шел 1709 год, один из пяти-шести самых тяжелых лет за всю историю Франции. Гнев небес превратил в степь процветающее королевство, реки покрылись льдом, леса опустели. Крестьяне погибали от голода и холода; солдаты, обреченные на вынужденный пост, падали от истощения, умирали «как святые». Чтобы получить заем, жалкую подачку, Людовик XIV лично прогуливался с банкиром по садам Марли, вокруг которых рыскали австрийские разведчики.

В Париже снова запахло Фрондой, но без былой веселости той легкомысленной эпохи. Каждую ночь на стенах появлялись насмешливые пасквили, а к решетке версальского дворца тянулась вереница живых скелетов в отрепьях.

И только король оставался бесстрастным, за что язвительный Сен-Симон, не ведавший о бессонных ночах Людовика и о муках его совести, назвал короля черствым слепцом. Это заблуждение разделяла вся «партия святых», без устали трудившаяся над тем, чтобы одолеть «негуманное» мужество Людовика. Они умоляли его величество из жалости к французам предать Францию, по-христиански уйти из Эльзаса, из Фландрии и, может быть, из Артуа. О какой-либо поддержке Филиппа V не могло быть и речи.

Плакала растерявшаяся мадам де Ментенон, жалостливыми речами осаждали короля сторонники Фенелона, маркизы де Шеврёз и де Бовилье, герцог Бургундский ходил с видом человека, покорившегося Божественному провидению. Это был трагический момент в истории Франции, когда милосердие нескольких порядочных людей могло привести к разделу королевства, к появлению на его границах нового Карла V.

И сердце Людовика XIV дрогнуло: его представитель на встрече в Гааге, президент парламента Руилле, получает приказ капитулировать, подставить другую щеку. Самое большее, чего хотел король, — это сохранить для Филиппа V королевство обеих Сицилий.

Герцог Орлеанский возмущен этим унижением и собственным бессилием. У Филиппа нет никакой возможности заставить короля выслушать его или сблизиться с дофином, у которого еще оставалась энергия для борьбы. На этот раз искушение победило.


Делан де Рено был дерзким и безумным интриганом, потерявшим голову от мысли о возможности сменить правящую в Испании династию. Он вообразил себя Монком[15] и не щадил ни сил на беготню взад-вперед, ни денег, открыто вербуя сторонников своему господину. Мадам д’Юрсин хорошо знала свое дело: она приказала полиции тайно следить за каждым шагом Рено и вскрывать все его письма и предупредила короля Испании об опасности.

«Как вы полагаете, какие у вас отношения с мадам д’Юрсин?» — спросил как-то вечером Людовик у своего зятя.

«У меня достаточно оснований убеждать себя, что они должны быть хорошими и нет никакой причины к тому, чтобы они были плохими», — ответил принц.

Однако главная камеристка жаловалась на герцога Орлеанского и не желала больше видеть его в Мадриде. Узнав об этом, его высочество вышел из себя, позвал своих помощников и во всеуслышание заявил о том, что методы управления камеристки беспомощны. Король устало махнул рукой: учитывая положение вещей, разве можно было предсказать, кто будет править в Испании. И если Филиппу V суждено оставить этот трон, то к чему ворошить прошлое? А если нет, то Людовик со вниманием выслушает все соображения своего зятя. А пока ради самого герцога Орлеанского лучше не давать повод для излишней злобы.

Филипп покоряется, или делает вид, что покоряется. Он больше не сомневается в том, что король Испании встал на сторону его врагов и только подливает масло в огонь, а мадам де Ментенон, подзуживаемая мадам д’Юрсин, на каждом шагу вставляет ему палки в колеса.

Сам Людовик сохраняет хладнокровие, старается утихомирить мадридские страсти, пресекает версальские сплетни.

Франция тем временем подвергалась самому жестокому унижению, которое она знала со времен поражения при Павии[16].

Мстительные голландцы, ненасытные австрийцы, жестокие англичане хотели не мира, а уничтожения французского королевства. Прикидываясь простачками, они ставили Франции невыполнимые условия. Маркиз де Торси, приехавший на переговоры, долго ждал решения: за союзниками остаются все их завоевания, но они отказываются от посягательств на укрепления, которые расположены вдоль французской границы. За это они гарантируют двухмесячную передышку, во время которой Людовик XIV должен заставить своего внука отказаться от испанского трона. Если же это не будет сделано, по истечении указанного срока восемь стран направят свои армии к Парижу.

Эти неприемлемые условия сыграли положительную роль: король прекратил колебаться, прислушиваться к женским слезам и уговорам и объявил священную войну ради защиты своих владений — своих владений, но не Испании. Французская армия, советники и даже посол должны будут покинуть Пиренейский полуостров: Филиппу V придется рассчитывать только на преданность своих подданных.

Выигрывал ли что-то при этом герцог Орлеанский? Он прямо спросил Людовика, что ему следует делать, дабы сохранить свои права, и получил совет направить в Испанию надежного человека под предлогом забрать вещи, а на самом деле для того, чтобы заявить от имени герцога Орлеанского традиционный протест.

Флотт, которому была поручена эта деликатная миссия, отправился на поиски Рено, нигде его не обнаружил, задержался в Испании сверх всякой меры и, нанося бесчисленные визиты, не очень следил за своим языком. Когда Флотт выехал в Париж, по дороге его арестовали драгуны короля Испании и бросили в тюрьму, где уже несколько недель томился Рено. В его бумагах было найдено еще запечатанное письмо Стенхоупа и послание, в котором говорилось, что представители самых благородных испанских фамилий решили, в случае если Франция оставит их без покровительства, поставить во главе королевства герцога Орлеанского и не щадить ради него ни своих жизней, ни богатств. Арест двух великодушных лейтенантов, друзей его высочества, не замедлил последовать.

Сколько изумления в Версале, сколько негодования, сколько злобы! Мадам д’Юрсин, развязавшая этот скандал вопреки воле Людовика XIV, могла быть довольна собой. Все недруги герцога Орлеанского, все завистники, все ревнивые женщины, побочные дети, обделенные принцы крови, честолюбивые бездари — все вцепились в добычу.

Мадам герцогиня злобствует. Она знала, она всегда знала об истинных намерениях своего шурина! Герцогиня Орлеанская, ожидавшая появления на свет своей четвертой дочери, мадемуазель де Монпансье, чувствовала себя очень плохо. Ничего удивительного! Это чудовище отравило свою жену ядами, выделенными Гумбертом во время его химических опытов, чтобы после ее смерти жениться на вдовствующей королеве Испании и с помощью ее богатств быстрее справиться с Филиппом V. А как только он получит корону Испании, он отправит на тот свет и вторую жену и соединится наконец с мадам д’Аржантон.

Подстегиваемый фуриями из Медона и всегда готовый грудью встать на защиту своего любимого сына, дофин верит всем этим бредням и требует ни много ни мало как головы своего кузена! И уж если так вел себя сам дофин, если мадам де Ментенон не скрывала своей враждебности, то что говорить о придворных! Неизвестно, чем могло бы все это закончиться, но герцогиня Орлеанская, по счастью, выздоровела.

Филипп пробует оправдаться: что поделаешь, он совершил оплошность, возможно, непростительную оплошность, но никогда он не затевал никаких заговоров против своего племянника. Все переговоры он проводил, только предвидя ситуацию, когда обстоятельства вынудят Филиппа V отречься от престола, и тогда — разве не лучше сохранить этот трон для Франции?

Но эти доводы только усугубляли вину Филиппа: член королевской семьи, главнокомандующий армией, пренебрегал своим долгом, обрекая на провал дело, которое он обязан был защищать. И все же доказательств прямого предательства не было. К чему тогда столько лжи и хитрости, если преступление не совершено?

Людовик XIV выслушивает объяснения зятя, но своих чувств не выдает, тем более что вся эта история оживила всегда дремавшее в нем предубеждение против младших братьев. Его высочество предпочел бы загасить этот скандал. «Партия святых», признательная герцогу Орлеанскому за то, что он остался верен Фенелону, тут же бросилась его защищать. Герцог Бургундский даже попытался смягчить своего брата, но оказался бессилен перед клеветой, распускаемой мадам д’Юрсин и герцогиней Бурбонской, которую тут же подхватывала мадам де Ментенон. Король Испании требовал возмездия. Дофин, побагровевший от гнева, сетовал на медлительность короля, а герцог Менский не предпринимал никаких попыток помочь своему шурину. Все, кроме порядочного графа Тулузского и друзей герцога Бургундского, мечтали разделаться с единственным принцем, которому была по плечу роль государственного мужа.

Король, оказавшийся в водовороте этих семейных страстей, советуется с министрами: ни один из них не решается перечить наследнику короны, а еще меньше — мадам де Ментенон, и канцлер получает приказ подготовить все к судебному процессу над внуком Людовика XIII.

Тяжелые дни для человека, готовившегося к блистательному взлету и оказавшемуся на дне пропасти! В силу какой-то странной судьбы все достоинства этого человека обесценивались, а недостатки преувеличивались. Так, его развлечения воспринимались как безобразные оргии, а то, что у Конде или Гастона Орлеанского считалось легкомыслием, у Филиппа превращалось в неискупаемый грех. Празднующие победу противники герцога Орлеанского уже обсуждали достойный принца крови церемониал казни.

Но король, по счастью, опомнился. В семьдесят один год он уже не мог, как ранее, сопротивляться семейным дрязгам и настойчивости мадам де Ментенон, но его неизменная уравновешенность и забота о собственном достоинстве быстро привели Людовика в чувство. Глаза его открылись, и он понял, сколь опасно без крайней необходимости пачкать честь семьи и короны. Несколько небрежных фраз, брошенных во время утренней процедуры или за обедом, убедили двор, что его величество решил оставить эту историю без последствий и больше не желает о ней слышать. Слухи тут же прекратились; канцлер убрал досье подальше.

Но увы! Этот прискорбный случай имел свои последствия. Подозрительность короля и недоброжелательность мадам де Ментенон бросили тень на герцога Орлеанского, которого придворные теперь сторонились, словно боясь заразиться. После трех лет надежд Филипп снова оказался не у дел; его уныние и тревога усиливались. Неудачливые герои не склонны к бунту — они становятся слабыми. Именно в этот период у Филиппа появляются — или усиливаются — нерешительность и робость, фривольная беспечность, унаследованная им от отца.

Этому добродушному человеку неведома злоба, но он был обречен возбуждать ее в других. Ненависть Филиппа V к своему дяде никогда не утихнет — на гор е Испании и на гор е Франции. Что должны были чувствовать мадам д’Юрсин и мадам де Ментенон десять лет спустя, наблюдая развязанную ими вражду, видя, как она подтачивает творение Короля-Солнце?


Клевета

(1709–1711)

<p>Клевета</p> <p><emphasis>(1709–1711)</emphasis></p>

Проклятый год заканчивался грустно и уныло. Ища прибежища от дрязг Версаля, Филипп не хотел видеть никого, кроме своей любовницы.

Это чувство поднимает против него новую волну гнева, которую уже невозможно погасить. Теперь Мария-Луиза д’Аржантон всерьез воспринимает свою роль фаворитки. У нее появились свои капризы, свои требования, и она уже не была для Филиппа таким утешением, как раньше. Теперь эту роль играет ее четырнадцатилетняя соперница.

Любимица отца, Мадемуазель платит ему ответной любовью с пылкостью, свойственной ее натуре. История этой девочки, полудемона-полусирены, останется непонятной, если забыть о результатах вскрытия, явивших миру неправильно развитый мозг, причину ее аномалии. Впрочем, безумие не было редкостью в баварской семье ее бабушки. За некоторым исключением Елизавета Орлеанская очень походила на свою бабушку, мадам де Монтеспан, которая умела все взять не только от этого мира, но и от того, посещая черные мессы. От своей чудовищной бабки девочка унаследовала красоту, ум, умение обольщать, настойчивость, порочность, небывалую гордость. Отсутствие воспитания, пренебрежительное отношение матери, любовь отца являли благоприятную почву для развития этих качеств.

В свои четырнадцать лет Мадемуазель с ее горящими глазами, чувственным ртом, пышными формами и чрезмерной полнотой, вызванной излишествами в еде, казалась уже взрослой женщиной. Она была полновластной хозяйкой в Пале-Рояль, который мадемуазель Шартрской и мадемуазель де Валуа — таким же несносным, но совсем не таким очаровательным — пришлось сменить на монастырь в Шелле. Даже король не скрывал предпочтения, оказываемого самой блестящей из своих внучек, и осыпал ее бесконечными милостями, нарушавшими этикет и вызывавшими толки при дворе.

Кто из принцев мог быть достоин такого сокровища? Конечно, первый жених Франции, герцог де Бёрри, младший сын дофина! Герцогиня Орлеанская, которую только тщеславие могло вывести из умственного оцепенения, уже давно раскинула свои сети, но тут приключилась злополучная испанская история, поставившая все под сомнение.

Далекая от того, чтобы осуждать своего отца, Мадемуазель хотела нести с ним все бремя испытания. Она не отходит от него ни на шаг, переходя за ним из больших зал в потайные кабинеты, из лаборатории — в мастерскую художника.

Филипп полностью отдается этой всепоглощающей нежности. Его дочь перестает быть только дочерью — она становится близким другом, доверенным лицом, ангелом-хранителем. Это сильно шокировало окружающих: доверительные отношения между родителями и детьми тогда еще не были приняты среди аристократии. Даже Мадам не потерпела бы, чтобы сын сидел в ее присутствии.

Герцог Орлеанский ожесточенно бросал вызов нравам и здравому смыслу эпохи. Эта дерзкая непокорность выдавала в нем человека, открытого любым порокам, способного на любые преступления.

Бал, устроенный принцем в честь герцога Баварского и его фаворитки, мадам д’Арко, подлил масла в огонь и дал блюстителям нравов пищу для злословия. В самом деле, разве мадам д’Аржантон не выставляла напоказ свои драгоценности и платье, расшитое золотом, разве не оказывались ей в Сен-Клу королевские почести? Разразилась настоящая буря, и на сей раз даже король вышел из себя. Герцогиня Бурбонская забыла о горе, причиненном неожиданной смертью ее любовника, принца Конти, и уже торжествовала победу, видя свою дочь, мадемуазель де Бурбон, замужем за герцогом де Бёрри.

Успех медонского заговора напугал «партию святых»: ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы внук короля попал под влияние противника. И Сен-Симон решает перейти в наступление и любой ценой добиться брака Мадемуазель и герцога де Бёрри.

Герцог Орлеанский после четырехмесячного отсутствия 1 января 1710 года появляется в Версале на торжествах по случаю Нового года, где его присутствие было обязательным. При первой возможности он удалился с Сен-Симоном в один из тех потайных кабинетов, которых в Версале было не меньше, чем открытых залов. Там они сразу начинают обсуждать последние события, и герцог объясняет другу, в сколь плачевной и безысходной ситуации он оказался: король сильно предубежден против него, дофин — еще больше, будущее его детей неопределенно, а придворные настроены так, что уже много недель никто не бывает у него; нет никакой надежды когда-нибудь снова стать главнокомандующим, и его благосостояние под угрозой.

Принц добавил, что «он не видит выхода» и «что, может быть, время все сгладит». Но Сен-Симон без всякого сострадания отвергает это последнее замечание: не следует полагаться на время, необходимо как можно скорее вернуть расположение Людовика. В противном случае герцог Орлеанский обречен влачить существование бездельника, к чему его уже сейчас толкает любовница.

В сильном возбуждении Филипп принялся расхаживать по кабинету, Сен-Симон следовал за ним по пятам. В огромных париках, в платьях, расшитых золотом, с огромными жабо, в бриллиантовых украшениях эти два человека казались нелепыми куклами.

«Так что же делать?» — спросил принц.

«Что делать, Месье? Я прекрасно знаю, но не скажу вам, хотя это единственный выход».

«О! — воскликнул Филипп, словно пораженный молнией. Он сел в кресло и с горечью добавил: — Я прекрасно вас понял».

Да, разрыв с мадам д’Аржантон принес бы Филиппу немало выгод. Король был бы чрезвычайно рад и вернул бы свое расположение зятю, отказавшемуся от любовницы. Был бы восстановлен супружеский мир, и герцог Орлеанский мог бы рассчитывать на поддержку своей жены, пользовавшейся большим влиянием на мадам де Ментенон и герцогиню Бургундскую, а значит, будет покончено с клеветой, обрушенной на его голову врагами.

Но увы! Все политические доводы были ничто в сравнении с улыбкой любимой женщины. Одна мысль о том, чтобы остаться без Марии-Луизы, была невыносима для Филиппа. Надо быть безумцем, чтобы пожертвовать счастьем своей жизни ради расплывчатых честолюбивых химер! Но тут перед его мысленным взором возник другой образ: девочка, грациозность которой, безусловно, заслуживала королевской мантии, расшитой лилиями. Может ли отец приносить в жертву своей любви ребенка?

Прислонившись к стене, Сен-Симон молча следил за этими терзанием и тихо заметил, словно самому себе: «Ничего не поделаешь, это единственный выход…» «Что вы мне предлагаете?» — спросил наконец Филипп. «Ваше величие и единственный способ вознести вас выше, чем вы когда-либо были». Приход герцога Бургундского прервал этот разговор.

Сен-Симон усилил натиск уже на следующее утро. Он обратился за помощью к маршалу Безону, старому, не очень удачливому вояке, обожавшему герцога Орлеанского, под началом которого он служил в Испании. Зная преданность и искренность этого человека, Филипп очень ценил его советы.

Два часа старый солдат и член королевской семьи мужественно сражались, перехватывая друг у друга инициативу. Филипп защищался героически, но безуспешно, проявляя видимую слабость всякий раз, как всплывало имя Мадемуазель. По окончании этого изнурительного поединка Филипп инстинктивно ищет опоры и поддержки у своей любовницы, но заговорщики его останавливают: все пойдет насмарку, если герцог Орлеанский увидится с мадам д’Аржантон.

Вскоре после ужина натиск возобновился. Подавленный принц уже не мог с прежней быстротой отражать удары. Сен-Симон, напротив, удвоил усилия, напирая на наиболее уязвимые места Филиппа. Он говорит, что герцог Орлеанский должен знать, сколь сильно общественное возмущение; что после того, как на него возлагались самые смелые надежды и ему были готовы все простить, его сторонники испытывают презрение или тайную злобу. Он снова вспоминает о браке Мадемуазель, перед которой два пути — блистать при дворе или быть погребенной под руинами отцовского богатства.

Несмотря на свои циничные выходки, Филипп был человеком долга. Он оценил резкость своих друзей, которые убедили его, что любовь к Марии-Луизе была предательством по отношению к самому себе, к собственному ребенку. Мадам д’Аржантон проиграла сражение.

Признав необходимость расстаться со своей Береникой, Филипп не знал, как спастись от самого себя: один страдающий взгляд любимой женщины — и он сдастся, откажется от своего решения. Чтобы связать себя словом, он бросился к мадам де Ментенон, потом к королю и объявил им о разрыве. Отрезав таким образом пути к отступлению, Филипп мог без угрызений совести предаться горю, самому большому за всю его жизнь.

В течение десяти лет восхитительная женщина дарила ему радость, источником которой была любовь. Но подобное счастье не для принцев, вынужденных выбирать между браком из государственных соображений и быстротечными беспорядочными удовольствиями.

Филипп никогда более не видел мадам д’Аржантон, которая, вся в слезах, уехала далеко от Парижа, усыпанная подарками и щедро обеспеченная на всю жизнь. Никогда больше он не встретит чувства, способного сравниться с этой любовью. Моралисты громко торжествовали победу. Они радовались бы несколько меньше, если бы могли предвидеть ее последствия.


Казалось, что до Филиппа дотронулась своей палочкой набожная фея: он больше не отлучался в Париж, не ужинал в одиночестве, не занимался алхимией, у него не было любовниц. Ничто не напоминало в нем прежнего Филиппа с его раблезианскими речами и шумными попойками. Герцогиня Орлеанская, забыв о деланном безразличии, не скрывала своей радости. Филипп стал зятем, которому простили все его выходки, а Мадемуазель досталась роль ангела-миротворца.

Ловкий Сен-Симон не мог упустить такой момент. Воспользовавшись семейной идиллией, он формирует настоящий союз, призванный служить его целям. В него входят мадам де Ментенон — из нежных материнских чувств; герцогиня Бургундская — из любви к своему дяде; герцог Менский — из расчета (он хотел женить своего сына на мадемуазель Шартрской); «партия святых» — из ненависти к другому лагерю. Герцогиня Бурбонская, почуяв опасность, подняла на ноги всех своих друзей.

Это была жестокая придворная война, в которой с изяществом пользовались отравленным оружием. Дофин всегда метал молнии против герцога Орлеанского, но бормотание старой маркизы, щебет Марии-Аделаиды Савойской с легкостью перекрывали его негодование. Мадам герцогиня почувствовала близящееся поражение и предприняла отчаянное усилие.

Никто не мог сравниться с этой блистательной женщиной в искусстве прикрывать вероломство ласковым словом, отпустить убийственный комплимент, развязать скандал. Она уже ославила своего шурина как убийцу; на сей раз она обвинит его в инцесте.

Новость тут же облетела салон за салоном, и дамы, розовея от любопытства, увлеченно обсуждали ее в тесном кругу. Сколько обмороков, сколько громких восклицаний! Как тут не дать волю воображению? Все сразу становилось понятным: неудержимая страсть отца к дочери, их всем очевидная близость, противная нравам эпохи, разрыв с любовницей, совращение девочки. Считалось дурным тоном не знать об этой истории и не добавить к ней какой-нибудь пикантной детали. Даже сама герцогиня Орлеанская не удержалась от этого.

Обвинение это, брошенное столь искусно, вызвало столько волнений, породило столько сомнений, что оно заслуживает внимания. Насколько правдоподобным было оно в 1710 году? Современники отрицали его или безоговорочно верили — в зависимости от того, как они относились к герцогу Орлеанскому, поэтому их свидетельства не могут иметь решающего значения, а четких доказательств нет ни одного.

Доказательства морального свойства? Мишле, который, не терзаясь угрызениями совести, внес свою лепту в эти события, рассказывает, что в 1709 году Мадемуазель была «единственным другом и спутником своего отца, готовым пойти на все… терпеть материальные лишения и умереть от стыда». Но в 1709 году Филипп еще любил мадам д’Аржантон, жил подле нее, и ему совершенно не нужен был четырнадцатилетний ребенок, «готовый пойти на все».

После отъезда мадам д’Аржантон он делает все, чтобы подготовить брак Елизаветы. Хорошенькое занятие для влюбленного! Что же до его страстной отцовской привязанности, то почему бы не вспомнить, как он день и ночь боролся за жизнь своей девятилетней дочери, что было совершенно необычно для принца.

Конечно, герцог Орлеанский проявлял излишнюю податливость перед капризами Елизаветы, ни в чем ей не отказывал, покорно переносил все вспышки ее дурного характера. Но он был достаточно уступчив со всеми, даже со своими недругами. С самой молодости его распущенность была распущенностью прекрасно владеющего собой и вполне здорового человека. Нет никаких причин для резкой перемены, в результате которой этот жизнелюбивый человек в тридцать пять лет превратился бы в чудовище, способное насиловать собственную дочь, едва достигшую половой зрелости. Скорее можно признать полное безумие тех, кто выдвинул против него подобные обвинения!

Людовик XIV, которому было до мелочей известно все, что происходило в его королевстве, не замедлил бы выразить свое возмущение, поверь он сплетням, распускаемым при дворе. Напротив, его величество призывает дофина и выражает ему свою волю: соединить герцога де Бёрри и Мадемуазель.

Свадьба состоялась 7 июля 1710 года в версальской часовне. Герцог и герцогиня Орлеанские светились радостью, маленькая принцесса — от гордости, герцог де Бёрри — от удовольствия. К приданому невесты король, вынужденный сильно экономить, может прибавить только двести тысяч ливров ренты и ежемесячное содержание в сто тысяч ливров.

В свои двадцать четыре года герцог де Бёрри был полным белокурым юношей, любителем поесть, прекрасным охотником, знатоком лошадей и поклонником жестоких развлечений. «Он не был бы таким простачком, — писала Мадам, — если бы его не воспитали в полном невежестве. Но он совершенно ничего не знает». Сам он считал себя «ни на что не способным болваном», и сознание собственной ничтожности рождало в нем робость, иногда доходившую до паники. Он потерял голову из-за своей молодой жены, которая делала с ним что хотела.


Не прошло и недели после свадьбы, как герцогиня де Бёрри уже показала свой нрав и свою злобу. Юным возрастом еще можно было как-то объяснить ее небрежность, безудержное тщеславие, расточительство, склонность к обжорству, ненасытную страсть к развлечениям. Беспокоило другое: ее вздорный характер, жестокость но отношению к матери, с которой она вела себя вызывающе до такой степени, что однажды публично бросила той в лицо: «Незаконнорожденная», а также ее страсть к раздорам.

Недовольная очаровательной герцогиней Бургундской, которая столько сделала для нее, раздраженная тем, что своим возвышением она обязана другим, неблагодарная решает поссорить двух братьев, между которыми были прекрасные отношения, и направляет своего мужа в лагерь Медона. Теперь, когда свадьба была позади, ее тут приняли с восторгом. К чему вспоминать старые сплетни двухмесячной давности? Большие политики должны поступаться самолюбием ради более насущных интересов. Бесстыдно спекулируя на скором восшествии дофина на престол, принцесса с головой погрузилась в интриги.

Герцог Орлеанский попробовал вразумить безумицу, но, получив резкий отпор, отступил. Даже при всех своих недостатках, в которых она не была полностью повинна, эта чаровница сохраняла над ним необыкновенную власть. Для меланхоличного, не знающего чем заняться и томящегося в обществе унылой супруги Филиппа не было в жизни иной радости, чем пойти в будуар дочери, где она смеялась, метала громы и молнии, примеряла бесчисленные платья и выносила поверхностные суждения обо всем на свете.

Эти два человека с их веселостью и пренебрежением к окружавшему лицемерию были одного поля ягоды. У Филиппа не было близкого друга, которому он мог бы открыть душу, чтобы забыть о своих тревогах и огорчениях. Такая духовная близость связывает подчас крепче, чем плотские узы.

Нетерпеливый и неловкий возлюбленный, герцог де Бёрри очень скоро стал настороженно относиться к близости отца и дочери и раздражался, встречая во всякое время в покоях жены своего тестя.

Яростно тряся париком, Сен-Симон воспитывал своего друга. О чем тот думает?! Новые союзники принцессы по-прежнему остаются врагами герцога Орлеанского: они не упустят такой прекрасной возможности снова выпустить отравленную стрелу. Когда отец появлялся вместе с дочерью на людях, все перешептывались, переглядывались, многие осеняли себя крестным знамением. Герцог де Бёрри смертельно страдал. Ради собственного блага и ради близких его высочество должен как можно скорее занять отстраненную позицию и вести себя, как подобает главе семьи.

Разлученный с обеими женщинами, которые могли дать ему счастье, Филипп не видел иного выхода, как вспомнить о развлечениях молодости, но занятия живописью и музыкой, пополнение коллекции картин, изменение внутреннего убранства Пале-Рояль не поглощают целиком его внимания. Он вспоминает о других увлечениях, и скоро его можно видеть в лабораториях алхимиков, у астрологов и некромантов: он ищет философский камень, вызывает души умерших.

Все это позволяло убить день, но ночью перед ним возникали опасные призраки, и, чтобы избавиться от них, в комнатах зажигались розовые свечи, и появлялись Оппенор, Кафьери, Крессан, Жермен Бофран.

Филипп громко хохотал, чертыхался, ел до несварения желудка, а вокруг него были все те же веселые приятели — давний фаворит Месье, д’Эффиа, всегда галантный и обходительный, обворожительный Канийак, меланхоличный Носе, Бирон, Бранкас, младший Фронсак. Красотки были веселые, зажигательные, искрящиеся остроумием. Принц забывал о чувстве меры и охотно делил женщин с приятелями. Казалось, он хочет отомстить самому себе за свою возвышенную любовь, за свое постоянство.

Им овладел ненасытный плотский голод, как во времена ранней юности, когда он во время военной кампании преследовал фламандских толстушек. Ничто — ни изысканное искусство придворных дам, ни фантазии некоторых из них, ни очарование юных танцовщиц оперы, — ничто не могло излечить его лихорадку.

Члены «партии святых» воздевали руки к небу: герцог Орлеанский был воплощением всех грехов, в него вселился дух Сатаны.


Испытание

(1711–1712)

<p>Испытание</p> <p><emphasis>(1711–1712)</emphasis></p>

Шестнадцатого апреля 1711 года в Медоне скончался от оспы дофин, хотя врачи не ожидали такого исхода. Король вместе с теми немногими, кто был привит против этой страшной болезни, находился при сыне.

Версаль, разбуженный среди ночи страшным известием, напоминал разворошенный муравейник. Во всем дворце стоял чудовищный шум, словно целая армия стронулась с места: носились с этажа на этаж гонцы, в ужасе метались в ночном белье разбуженные придворные, бегали слуги, в окнах один за другим вспыхивали, отражаясь в стеклах, факелы. Никогда за все пятьдесят лет своей жизни бедный дофин не был причиной такого волнения и такого переполоха.

В покоях герцогини Бургундской толпились дамы в чепчиках, кое-как одетые придворные и слуги, «сдержанное рыдание» которых выдавало горе из-за потери господина, которого они обожали. И все, тяжело переводя дыхание, бросали по сторонам подозрительные взгляды, стараясь угадать, как отразилось в других это потрясение, которое могло быть чревато в будущем столькими неожиданностями.

Сколько внезапно похороненных надежд, планов, честолюбивых устремлений! Удар судьбы — и те, кто были первыми, оказывались последними, надменные сломлены, а скромные вознесены. На месте хилого, болезненного и нерешительного наследника, — при котором процветали бы циничные Вандомы, алчная герцогиня Бурбонская и полная странных фантазий герцогиня де Бёрри, — Франция увидела бледного Телемаха[17], за которым тянулась вереница пэров и священников. Война сменялась миром, распущенность — аскетизмом, вседозволенность — непреклонностью.

Растерявшись от этой неопределенности, придворные решались произносить время от времени лишь осторожные банальности. Новый дофин, сидя на канапе между женой и братом, тихо оплакивал — «очень искренне», как с восхищением отмечал Сен-Симон, — отца, который его не любил. Герцог де Бёрри испускал горестные завывания, которым вторила причитавшая жена, чьи злобные расчеты оказались напрасными. Мария-Аделаида Савойская проронила несколько слезинок и что-то невнятно пробормотала. Герцогиня Орлеанская, тайно не любившая дофина и мадам герцогиню, пришла чуть позже, поскольку надо было скрыть следы радости на лице. Никто не позволял себе проявлять какие-либо чувства, кроме тех, что приличествовали случаю. Вся в слезах пришла мать герцога Орлеанского, что сильно всех удивило, потому что для такого горя у нее не было никакой причины.

Сен-Симона переполняла безумная радость, и он повсюду искал герцога Орлеанского, чтобы отпраздновать чудесное событие, благодаря которому рассеялось столько туч. Филипп, очень бледный, вышел от матери; он увлек своего друга в потайной кабинет и, бросившись в кресло, зарыдал.

«Монсеньор!» — только и мог воскликнуть потрясенный и шокированный Сен-Симон.

Принц всхлипывал, и потребовалось какое-то время, чтобы он нашел в себе силы извиниться: «Ваше изумление вполне понятно, но на меня произвело впечатление это зрелище. Это был добрый человек, рядом с которым прошла вся моя жизнь. Он относился ко мне хорошо и по-дружески — насколько ему позволяли и насколько он сам мог…»

Набожный ментор возвращает на землю своего слишком чувствительного приятеля: «Вам предстоит вернуться к мадам герцогине Бургундской, и если вас увидят с заплаканными глазами, будут насмехаться над неуместной комедией, поскольку при дворе прекрасно знают, какие отношения были у вас с дофином».

Решительно, герцог Орлеанский никогда не мог вести себя как все благоразумные люди. Вместо того чтобы оплакивать своего врага, ему бы следовало присоединиться к провозвестникам новых времен.

В самом деле, легкий ветерок этой горькой весны принес с собой ожидания больших перемен. После полувековой спячки аристократия вновь почувствовала, как в ее крови играет безудержная жажда власти и независимости, о которых она забыла после Средних веков. На сей раз речь шла не о том, чтобы открыть городские ворота врагу, и не о гражданской войне. И единственное, что должен сделать принц, это позволить грандам свести на нет все, чего добились ненавистный Ришелье и Людовик XIV, и обрести их былое могущество.

Когда король приказывает государственным секретарям работать вместе со своим внуком, гранды решают, что их час вот-вот пробьет. В Камбре Фенелон уже видел себя первым министром, кардиналом. Семидесятитрехлетний монарх долго не протянет, и надо было, не теряя ни часа, бросать семена в ту почву, где зарождался новый Золотой век.

Бовилье, Шеврёз, Сен-Симон трудятся не покладая рук, ведомые своим оракулом, а по ночам пишут мемуары. Пергаменты скапливались в шкатулке дофина — это были знаменитые «Таблицы Шона», план Идеального города.

Никаких реформ! Никакого прогресса! Пусть торжествует добродетель! Знаменитая система государственного управления, которой восхищалась вся Европа, рассыпалась на части. Интенданты? Упразднить! Государственные секретари? Уволить! Ведь на этих должностях немало людей из низших сословий. Вместо централизованной монархии — ассамблеи представителей провинций и церковнослужителей; вместо министров — советы. Но ни в ассамблеи, ни в советы не допускались простые люди; не было им доступа ни к офицерским чинам в армии, ни на судебные должности.

Знать должна была стать достойной своего нового предназначения. Никаких неравных браков! Новоиспеченные герцоги больше не будут становиться пэрами Франции! Никаких буржуа, прячущихся за недавно приобретенными титулами! Отныне надо будет представить весомые доказательства, чтобы получить право на мантию пэра!

Очищенная подобным образом знать отправит выходцев из народа в небытие, из которого им никогда не выбраться, и получит ничем не ограниченную власть, оставив королю безобидный авторитет, как при Людовике VII.

Финансовая проблема тоже будет решена. Разве Церковь не выступает за выдачу ссуды под проценты? Всеобщее банкротство покажет кредиторам государства, что правительство «святых» не будет отвечать за последствия их ошибок.

Но самая главная задача была в другом. Важнее всего было уничтожить остатки протестантской ереси и расправиться с гидрой янсенизма. Слащавому Фенелону были гораздо более отвратительны охоты в Пале-Рояль, чем солдафоны императора. Он поносил распространившееся во французском обществе при Людовике XIV пристрастие к удовольствиям, удобству, мотовству.

Семейство, некогда довольствовавшееся одним ложем на всех, теперь располагает отдельной кроватью на каждого. Это же неслыханно! Он предавал анафеме слишком роскошные дома, слишком большие кареты, слишком богатые платья.

И из этих отнюдь не безопасных глупостей противники Людовика XIV создавали трогательный образ Фенелона и герцога Бургундского. Учитель и ученик с их мягкостью, сентиментальностью, состраданием к людской нищете представали весьма трогательными в воображении их последователей. Но получив власть, эти благочестивые души натворили бы больше зла, чем любой тиран.

Самым опасным было то, что в 1711 году идея социального регресса приобретала все больше сторонников. Всем были известны добродетельность и благожелательность молодого дофина, который был способен продать свои драгоценности, чтобы помочь бедным. И все несчастные, все недовольные, набожные, честолюбивые обратили свои взоры к нему как к новому мессии.

Казалось, что сам Господь благословил его восшествие на престол. Осенью 1710 года Филиппу V удалось спасти свою корону: предоставленный самому себе, испанский народ изо всех сил ухватился за мрачного короля, достойного традиций Эскориала[18].

И хотя Стенхоуп вошел в Мадрид, в сердцах испанцев по-прежнему царил король из династии Бурбонов. А тут как раз подоспел со своей армией герцог Вандомский, который в перерыве между двумя попойками разгромил англичан, австрийцев и взял в плен Стенхоупа. Чудо довершило эту победу: умирая, император завещал свою корону эрцгерцогу, который уже давно представлял для Европы бол ьшую опасность, чем Людовик XIV.

И еще одно чудо: королева Англии, много лет во всем слушавшаяся свою воинственную подругу, герцогиню Мальборо, сбросила с себя, наконец, это ярмо, ополчилась против вигов и назначила министра-тори, умеренного консерватора. И однажды утром месье де Торси видит перед собой неизвестно откуда появившегося аббата Гутье, который процветал в Лондоне и время от времени выполнял секретные поручения: «Хотите ли вы мира?» — спрашивает забрызганный дорожной грязью прелат у ошеломленного министра.

Таким образом, в тот момент, когда занималась заря будущего царствования, Франция почувствовала, как разжимаются тиски и вновь появляется надежда. Предварительные франко-английские договоренности были подписаны в Лондоне 8 октября, а 12 января следующего года в Утрехте собирается конгресс, на который только император отказывается послать своих представителей.

Народ, забыв о том, что этим необыкновенным возрождением он обязан постоянству политики Людовика XIV, приписывает все заслуги дофину.

Если герцог Орлеанский хотел возвыситься, он не мог оставаться в стороне от подобных настроений. Его племянница, Мария-Аделаида, всегда любила и защищала его; племянник не желал ему зла, но дофина отпугивали неверие и распущенность Филиппа. Поддавшись еще раз на уговоры Сен-Симона, Филипп начинает вести более скромный образ жизни, следит за своим языком и пускает в ход все свое обаяние. Мало-помалу он приручает принца, и тот привязывается к нему. И среди всех членов суровой, недоверчивой, склонной к жестокости семьи только эти двое великодушно и искренне относились друг к другу, бескорыстно заботясь об общественном благе.

Как и вся Франция, герцог Орлеанский, движимый, правда, более высокими мотивами, снова смотрел в будущее с надеждой.

Седьмого февраля 1712 года супруга дофина, несколько дней страдавшая от приступа лихорадки, не смогла встать с постели. У нее разламывалась от боли голова, а на всем теле выступили какие-то странные пятна. Вытаращив изумленные глаза, Будан, лейб-медик его величества, безуспешно пробует кровопускание, опиум и советует больной пожевать табак.

Как и ее сестра, королева Испании, Мария-Аделаида была из тех эфемерных созданий, что быстро сгорают на огне жизни. Выданная замуж полуребенком, измученная тремя родами и шестью, один за другим, выкидышами, она весело жертвовала собой ради этикета и увеселений, но оказалась беззащитной перед болезнью, в которой ее окружение ничего не смыслило, — перед скарлатиной.

Еле слышно она прошептала: «Сегодня — принцесса, завтра — ничто, а через два дня никто и не вспомнит».

Она умерла 12 февраля на двадцать седьмом году жизни.

Убитые горем король и мадам де Ментенон уединились в Марли. «В моей жизни больше не будет ни одного мгновения, когда бы я не горевал о ней», — писал Людовик XIV, для которого обаяние этой молодой женщины было единственным лучом, освещавшим его мрачную жизнь.

Старая маркиза видела, как рушатся все ее планы на будущее, построенные на дочерней привязанности жены дофина, которую она воспитала. Усталая и отчаявшаяся, она с ужасом чувствует, что весь груз забот о настроении Людовика XIV ложится только на ее плечи. На следующий же день она посылает за Вильруа, другом детства короля, вручает этому поседевшему, но по-прежнему болтливому фавориту ключи от всех потайных помещений дворца. Благодаря скрипкам, благодаря старым сказкам долгие вечера становятся вполне сносными.

Дофин, на лице которого не просыхали слезы, заразился, сидя подле больной жены. И когда он приехал в Марли, его пришлось уложить в постель.

Согласно обычаю, в присутствии фрейлин состоялось вскрытие несчастной принцессы, которое было произведено Буданом и главным придворным аптекарем Фагоном.

Вокруг того, что еще недавно было прекрасным женским телом, столпились дамы в черном, мужчины в париках и очках. Будан был вне себя из-за потери должности лейб-медика. Семидесятилетний и наполовину слепой Фагон объявил, что «субстанция зла сожгла» кровь пациентки. Будан тут же заявляет, что принцессу отравили, и его коллега подтверждает эти слова. И только Марешаль отказывается подписаться под таким диагнозом. Разгорается спор, который становится все ожесточеннее, но никакого света на суть дела не проливает.

Людовик XIV, которому были изложены обе точки зрения, мудро приказывает хранить тайну. Но было слишком поздно. Новость уже облетела жадных до сенсаций придворных, разнеслась по парижским гостиным, лавочкам и тавернам. Вспоминали, что король Испании совсем недавно предупреждал своего брата, что на него может быть совершено покушение. Двое всезнаек рассказывали потрясающую историю о табакерке, будто бы подаренной жене дофина герцогом де Ноай, которую теперь никто не может найти. Посланники строчили гусиными перьями свои донесения: как и ее мать, Генриетта Английская, Мария-Аделаида была отравлена.

И снова зашипели змеиные жала старых врагов. Сколь прискорбно для репутации герцога Орлеанского, что он занимался изготовлением каких-то странных фильтров в лаборатории Гумберта! Как горько вспоминать о его давней дружбе с Фекьером, человеком, когда-то причастном к делу об отравителях!

Но какая выгода принцу совершать это ужасное преступление? Возможно, ответ знает герцогиня де Бёрри, которая всегда так не любила свою золовку и теперь, став первой дамой королевства, с трудом скрывала свою радость.

А тем временем дофин проходил один за другим все этапы болезни, которая унесла его жену.

«О, моя бедная Аделаида! — сказал он. — Как же ты страдала! Господи, сделай так, чтобы страдания эти спасли ее душу!»

И 18 февраля Телемах скончался, горько оплакиваемый всей Францией.

Снова вскрытие, снова разногласия между врачами, снова противоречивые заключения. На сей раз зловещие слухи превращаются в трубный глас. «Партия святых», обезумев от горя, не может поверить в естественную смерть своего идола. Они первыми приняли версию убийства, а за ними — все остальные группировки Версаля, каждая из своих соображений.

После дофина остались двое маленьких детей — герцог Бретанский и герцог Анжуйский, старший из которых — ему было пять лет — наследует отцовский титул. Опекуном будущего короля — а до этого, без сомнения, было недалеко — назначили герцога де Бёрри, хотя всем были известны его полная ничтожность и зависимость от жены. Таким образом, единственным членом королевской семьи, способным после смерти Людовика XIV править, был герцог Орлеанский. Подобная перспектива ужаснула многих. Надо было срочно вывести из игры этого вольнодумца, этого реформатора, этого нарушителя спокойствия.

И на дымящихся обломках партии дофина и «партии святых» сразу же возникла «партия побочных детей». Герцог Менский после своих военных неудач вел себя тихо. Он делал всем реверансы, расточал любезности и обещания самым незначительным придворным, был обходителен с офицерами и услужлив с членами парламента. Всегда скромный, незаметный, робкий, он тем не менее вырывал у короля одну милость за другой: орденскую ленту, звание пэра; стал главнокомандующим швейцарцами, артиллерией, пятью бригадами карабинеров с правом передачи этого звания детям; был назначен губернатором Лангедока и ему оказывались почести как принцу крови. Он жил при отце и своей бывшей гувернантке, развлекал их и был с ними ласков.

Забыв о прежних разочарованиях, Людовик XIV восхищался красотой молодого человека, его изяществом, его преданностью. Мадам де Ментенон всегда с волнением вспоминала, как она боролась за жизнь этого обреченного ребенка, те страшные ночи, когда она боялась потерять его навсегда, поездки к костоправам. Такая самоотверженность наделяет объект забот особыми правами.

Что же до миниатюрной и вздорной герцогини Менской, то она смогла убедить не только своего мужа, но и короля, что, если ей будут хоть в чем-нибудь перечить, она потеряет разум. Таким образом она получила полную независимость, которой пользовалась, чтобы вести образ жизни безумной актрисы. В прекрасном дворце в Сё, где герцогиня безраздельно и деспотично царствовала, представления драм и комедий прерывались лишь ради балов, фейерверков, концертов, поэтических турниров. Этот экстравагантный и дорогой образ жизни позволил принцессе собрать вокруг себя актеров, ученых, любителей развлечений, к которым понемногу присоединились финансисты, судьи, военные — целая толпа интриганов. Так была создана группа заговорщиков.

Грязная клевета, шепотом произносимая в Марли, в Сё отдавалась громом. Герцог Орлеанский хочет надеть корону на голову своей дочери, своей любовницы! Он хочет сам стать королем. Всем было хорошо известно, что он вызывал дух дьявола, а Гумберт унаследовал все секреты Вуазан[19]!

Новость эта с быстротой молнии облетела весь двор, весь Париж, провинции, самые глухие уголки, самые дальние монастыри, стала достоянием живущих в уединенных скитах отшельников, наконец, перешагнув границы Франции, разнеслась по всей Европе. Мадам де Ментенон была так предубеждена против сына Месье, так напугана скептицизмом и поведением Филиппа, что могла вполне искренне поверить, будто подобный нечестивец способен на любое преступление. Что же до короля, то он пребывал в мучительной неуверенности.

Двадцать второго февраля Филипп отвозил святую воду несчастному дофину и впервые услышал уличные оскорбления толпы. На следующий день ему пришлось сопровождать траурный кортеж, перевозивший два гроба из Версаля в базилику Сен-Дени, усыпальницу французских королей. Кортеж, выехавший из дворца в шесть часов вечера, добрался до ворот Парижа только к двум часам утра. Впереди шести траурных карет, каждая из которых была запряжена восьмеркой лошадей, ехали шестьдесят мушкетеров в сером, шестьдесят мушкетеров в черном, две роты жандармов и легкой кавалерии. Горящие факелы бросали зловещие отблески на их шпаги, плащи, доспехи, плюмажи. Рядами по три человека проходили королевские пажи. Герцог д’Омон нес корону дофина, маркиз де Данже — корону его супруги, маркиз де Сувре — орден Святого Духа. Четыре священника на лошадях поддерживали шнуры траурного балдахина.

Народ, молчаливый и сосредоточенный, сразу заволновался, когда показалась карета с гербом Орлеанского дома. На нее показывали пальцами, громко свистели, в толпе выкрикивали проклятия и оскорбления. Недалеко от Пале-Рояль обезумевшая толпа попыталась прорвать оцепление и растерзать дядю-отравителя. Лошади встали на дыбы, страшно закричали женщины. Если бы еще накануне не были предусмотрены строжайшие меры безопасности, принцу не удалось бы спастись.

Теперь Филипп мог не сомневаться, что французы считали его отравителем. Это было страшным ударом для человека, которого близкие не раз упрекали за излишнюю чувствительность. Абсурдность подобного обвинения только увеличивала его ужас. Герцог Орлеанский любил своих племянников и многого ждал от их восшествия на престол. Если бы он в самом деле вынашивал преступные замыслы, ему было бы гораздо выгоднее отделаться от недоброжелательного монарха.

Доведенный до крайности переполнявшими его возмущением и безысходностью, Филипп отправляется к королю и требует справедливости: он хочет, чтобы его немедленно заключили в Бастилию и держали там до открытого процесса, на котором будет доказана его невиновность. По счастью, у Людовика XIV хватило хладнокровия отказаться. По словам Мадам, «король говорил с Филиппом ласково и заверил его, что не прислушивается к сплетням». По словам Сен-Симона, «король был очень сдержан, серьезен и холоден». Но герцог Орлеанский настаивает, умоляет, чтобы если не он, то Гумберт был доставлен в государственную тюрьму и допрошен.

Относительно последней просьбы король уступает, но, узнав об этом, честный хирург Марешаль осмеливается в тот же вечер пожурить своего господина:

«Чего вы хотите, сир? Чтобы все узнали о позорных подозрениях против вашего ближайшего родственника? Зачем? Вы можете не обнаружить никаких доказательств и опозоритесь сами!»

Гумберту было приказано только никуда не отлучаться.

А через несколько дней два сына дофина заболели той же самой таинственной болезнью, что привело в отчаяние не только Версаль, но и весь Париж. Врачи не отходили от маленького герцога Бретанского, пускали ему кровь и давали рвотное до тех пор, пока 7 марта ребенок не умер.

Герцога Анжуйского, которому в ту пору было два года, ждала та же участь, если бы его гувернантка, мадам де Вантадур, не вырвала ребенка из когтей ученых мужей и не начала давать ему средство от яда, по счастью, несовместимое с другими медицинскими процедурами. Ребенок выздоровел, но был настолько слаб, что никто не сомневался: герцог Анжуйский скоро последует за своими родителями и братом.

Теперь уже злые языки не стеснялись: герцог Орлеанский хочет уничтожить всю королевскую семью, чтобы расчистить себе дорогу к трону! Мадам д’Юрсин из Мадрида подлила масла в огонь: она приказала арестовать в Пуату монаха, готовившего убийство короля Испании, и Филипп, по всей видимости, был виновен в этом новом злодеянии.

Получая удар за ударом, несчастный все же пытается не поддаваться. И понемногу шквал оскорблений сменяется полумолчанием, еще более невыносимым. Полный остракизм низводит принца до положения парии. Если он присоединялся к какой-нибудь компании, разговор тут же затихал; если направлялся к какой-нибудь группе, люди, завидев его, тут же расходились в разные стороны. Смелые открыто высказывали свое неудовольствие, трусы поспешно шарахались в сторону, как от прокаженного; женщины не скрывали своего негодования и презрения. Внук Людовика XIII, герой Турина, Лериды и Тортосы, не мог теперь найти в Версале партнера для игры в ландскнехт или просто собеседника.

Он был обязан оставаться при дворе, но у него не было сил бороться с оскорблениями, которые ему приходилось ежедневно молча проглатывать. Следует признать к чести Сен-Симона — который часто проявлял мелочность и суетность, — что он с презрением отнесся к общественному мнению и был единственным, кто поддерживал со своим старым другом нормальные отношения.

Но во Франции все быстро успокаиваются, все быстро забывается, особенно скандал. Однако герцог Менский, рассчитывавший извлечь много выгоды из несчастья своего шурина и затаивший на него злобу после неудавшегося брака с мадемуазель Шартрской, умело, с дьявольской хитростью, постоянно раздувал в Париже, в Версале, в провинциях, даже за границей позорящие Филиппа слухи. И в глазах общественного мнения герцог Орлеанский, любовник собственной дочери и отравитель, становится новым Цезарем Борджиа, новым Ричардом III.

От этой ужасной раны Филипп никогда не оправится. Отвергнутый людьми своего круга, он все больше и больше времени проводит в сомнительном обществе, собирающемся в Пале-Рояль, все чаще устраивает дебоши, принимает участие в попойках, шокирует всех полным презрением к нормам морали, традициям, к добру и злу.

Любой другой на его месте озлобился или взбунтовался бы. Филипп же предпочитает бросать вызов своим лицемерным палачам. И не боясь ханжей, он спокойно заходит в покои своей дочери.

Дерзкая герцогиня де Бёрри, потерявшая голову оттого, что оказалась на самом верху, вела себя порывисто, как необъезженная лошадь: она громко смеялась, кричала, выкидывала всяческие фокусы, безумствовала, дебоширила. Филипп с особым удовольствием выполнял все капризы этой истерички, и, безусловно, их наполненная нежностью и жестокостью близость, их ссоры и примирения нисколько не напоминали нормальные семейные отношения. Значит ли это, что в 1712… Отнюдь нет. Елизавета с ведома своего отца стала любовницей маркиза Ла Гайе, в которого она влюбилась так сильно, что собиралась бежать с ним. Это, однако, не помешало обольстительнице постепенно занять около короля место, пустовавшее после смерти Марии-Аделаиды.

Впрочем, эксцентричность пылкой принцессы больше не могла оживить двор. «Здесь все мертво. Жизнь покинула нас», — писала мадам де Ментенон. Больше не было празднеств, не было увеселений. И те дворяне, в которых Людовик XIV пытался пробудить азарт игроков, уже с неохотой составляли карточную партию.

Король, обычно быстро успокаивавшийся после потери близких, впервые так долго пребывал в удрученном состоянии. Помимо горя Людовика терзало страшное, давившее его сомнение. Необыкновенными мерами предосторожности был окружен новый дофин, над которым, казалось, навис дамоклов меч. Бедная Мадам выплакала все слезы.

Ужасно было и то, что униженный публично герцог Орлеанский внешне превратился в совершенно опустившегося человека. Этот грузный апоплексического вида дебошир, часто пьяный, изъяснявшийся на просторечном языке, богохульствовавший и избивавший прислугу на глазах собственной дочери, олицетворял пороки, которых у него на самом деле не было.

Противникам Филиппа не удалось избавиться от него, но его душевное здоровье было серьезно подорвано. Человек, которому предстоит скоро править Францией, — это уже не тот блестящий воин, каким показал себя Филипп во время итальянской и испанской кампаний, это уже не самый одаренный принц в Европе.


Капризы смерти

(1712–1714)

<p>Капризы смерти</p> <p><emphasis>(1712–1714)</emphasis></p>

Несколько смертей подряд в королевском доме Франции вызвали смятение в Утрехте, где вот-вот готово было рухнуть хрупкое равновесие, с таким трудом достигнутое в ходе переговоров. Единственный пункт, в котором все сходились, — двухлетний дофин не жилец. А после его смерти корона Людовика XIV перейдет к Филиппу V, права которого были торжественно оговорены еще в 1700 году. Но ни Голландия, ни, особенно, Англия никогда не смирятся с тем, чтобы правление Францией и Испанией было сосредоточено в одних руках. Для Англии это было тем более важно, что партия вигов, взбешенная тем, что оказалась на заднем плане, резко выступала против мира и открыто обвиняла своих преемников в измене.

Начиная с марта министр Болинброк требует, чтобы Филипп V отказался сам и отказался за своих наследников от претензий на французский трон, уступив его герцогу де Бёрри, которого в случае необходимости сменят герцог Орлеанский или другие члены Бурбонского дома. Торси, верный своему господину, апеллирует к конституции, основанной на передаче короны от отца к сыну. Филипп V «Закон этот, — писал он, — следует рассматривать как дело рук Божьих, и именно он лежит в основе всех монархий. Во всяком случае, мы, французы, убеждены, что только Господь может отменить этот закон, и поэтому никакое отречение не может изменить сложившийся порядок вещей, и если даже король Испании и отречется от своих прав, то это вряд ли можно будет рассматривать как способ предотвратить зло, которого таким образом стремились избежать».

Болинброк отвечает резко: «Позвольте нам в Великобритании оставаться при убеждении, что принц может добровольно отказаться от своих прав». Впрочем, вся эта казуистика была бессмысленна: Бурбонам предстояло выбирать между Божественным правом и миром.

Пяти дней хватило, чтобы династические убеждения Людовика XIV отступили перед соображениями государственной пользы. Но, решив убедить в этом своего внука, он натолкнулся на стену непонимания.

Раздражение, испытанное Филиппом V после его вынужденного отъезда из Франции, а затем возбуждение от побед, которые он приписал Божественному вмешательству, окончательно лишили молодого монарха последних предрассудков королевского дома Франции. Загнанный в угол своей двадцатипятилетней женой, одной ногой стоявшей в могиле, и семидесятилетней гувернанткой, он бросался от плотских крайностей к мистицизму и жил, как Карл II, среди видений и иллюзий. Версаль больше не был для него центром мира, и, вышагивая по унылым залам своего мадридского дворца, он вспоминал забытую жизнь. С непреклонным взглядом, плотно сжатыми губами его католическое величество, вечно бормотавший нескончаемые молитвы, был достойным персонажем галереи портретов кисти Веласкеса.

Если Людовик XIV и мог как-то повлиять на него, то только благодаря мадам д’Юрсин. Он еще мог угрожать тем, что отведет свои войска или откажет в субсидиях. Но уже было трудно получить у Филиппа V полномочия на ведение переговоров от его имени, несмотря на столько неудач: он возмущался, когда его владения пытались ограничить Испанией и Вест-Индией. А за потерянные провинции требовал Русильон!

Предложение отказаться от наследства своих предков показалось Филиппу V кощунственным. Божественное предначертание требовало, чтобы он правил в Мадриде и в Париже или, по крайней мере, — если дофин будет жив, — чтобы он оставался королем Испании и регентом во Франции. И ничто не могло заставить его отказаться от этого священного принципа.

Английские министры, озабоченные тем, чтобы решить вопрос как можно скорее, придумали выход: когда дофин умрет, они предложат Католическому королю уступить Испанию герцогу Савойскому и получить за это владения последнего — Савойю, Пьемонт, Монферат и Сицилию. Когда пробьет час, Филипп V без труда получит французскую корону, к которой он присовокупит три савойские провинции, а Сицилию передаст императору.

План этот вывел Людовика XIV из себя — он был хорош для Европы, но Франции сулил серьезный династический конфликт. Без сомнения, империю Карла II Бурбоны потеряют, но опыт свидетельствовал о том, что союз между двумя странами всегда был очень непрочен, и король, к несчастью, осведомленный об этом, предпочтет сиюминутные интересы страны славе своего рода.

И дедушка отправил внуку письмо, где достаточно жестко изложил все соображения политического свойства, не забыв разбавить их сентиментальностью: Филипп V сможет часто приезжать в Версаль, пополнить собой поредевший из-за трагических событий семейный круг, а Мария-Луиза Савойская, так похожая на свою несчастную сестру, займет при дворе место Аделаиды…

Угрюмый подопечный мадам д’Юрсин, умудрявшийся сочетать дикое упрямство с полным безволием, воспользовался своим обычным оружием — апатией и молчанием. Так прошло две недели. Видя, что Англия проявляет все большее беспокойство, а коалиция вот-вот начнет собираться с силами, Людовик XIV потерял терпение и направил внуку настоящий ультиматум. Католический король должен был сделать выбор между предложением англичан и наследством Карла II, имея при этом в виду, что, если он предпочтет Испанию, его настоящая родина потеряна для него навсегда. В случае задержки с ответом Франция заключает сепаратный мир, отзывает свою армию, оставляя Филиппа V лицом к лицу с восемью взбешенными странами.

Пришлось повиноваться. После продолжительных молитв, разговора со своим духовником и принятия Святых Даров Филипп V с горящими глазами торжественно объявил: став однажды испанцем, он останется им навсегда. Что же до Франции, то ее корона, добавил он несколько туманно, «слишком ярко блестит», и он готов подарить ее герцогу де Бёрри.

В Версале старый король сокрушенно вздохнул, в Утрехте и в Лондоне испытывали смешанное чувство тревоги и радости. Миру в Европе больше ничто не угрожало, но как отнестись к созданному прецеденту? Во всех столицах сторонники Божественного права объявляли такое отречение недействительным. Принц не мог отказаться от того, что было дано ему судьбой.

В порыве доброй воли Филипп V создал в Испании специальную комиссию, которой было поручено в самых энергичных выражениях сформулировать его отречение. Этот текст был тут же передан ученым мужам из Оксфорда вместе с декларациями герцога де Бёрри и герцога Орлеанского, в которых те отказывались от каких бы то ни было притязаний на испанскую корону. К тому же поражение армии императора, нанесенное войсками под командованием Виллара, развеяло последние сомнения англичан.

Болинброк отправился в Фонтенбло, где был встречен как посланец мира и где сам Людовик XIV подарил ему бриллиант — точную копию того, что носил на шляпе герцог Бургундский. Обсуждаются основные пункты договора, а затем в полутемной тиши кабинета мадам де Ментенон проводятся тайные переговоры по более щекотливому вопросу.

Болинброк, отважно защищавший Божественное право Бурбонов, проявлял большую щепетильность там, где дело касалось Стюартов. Принятый несколько лет назад по инициативе вигов Закон о наследовании оставлял британскую корону за протестантской ветвью династии, не принимая в расчет прав Якова Стюарта, сына последнего законного короля. У него было еще немало сторонников в Англии несмотря на то, что Людовик XIV уже отрекся от него и признал королеву Анну. Этой несчастной принцессе, у которой один за другим родились мертвыми шесть детей, не суждено было оставить наследников. Согласно принятому Закону корона ее должна была перейти к дальнему родственнику, принцу Ганноверскому, не слишком популярному в среде тори и к тому же заклятому врагу Франции.

Поэтому Болинброк, со своей стороны, втайне надеялся на возвращение законного наследника. Он сообщил Людовику XIV, что мягкая и осторожная королева Великобритании тоже желает возвращения Якова Стюарта, но настроение умов в стране пока не позволяло открыто говорить о подобном плане. Но если Болинброк, пока просто министр, станет во главе правительства, он льстит себя надеждой, что при поддержке королевы сумеет избавиться от принца Ганноверского и ввести в Сент-Джеймсский дворец протеже Людовика XIV, который, в свою очередь, признает этого наследника законным и пожертвует укреплениями в Дюнкерке, составляющими кошмар англичан.

Переговоры закончились в атмосфере надежды и почти радости. Филипп V временами вновь возбуждал недоверие у дипломатов, заставлял их сомневаться в своей искренности. «Я ни минуты ни колебался, принимая решение, чью сторону взять, — писал он в своем обращении к испанцам. — Точно так же, как мне не было оставлено ни малейшей возможности посоветоваться и обсудить принятое решение».

В донесении посла Боннака говорилось о существовавшей угрозе. «Король Испании уступает Францию своему брату, герцогу де Бёрри, но если герцог де Бёрри не оставит наследников, король Испании не допустит, чтобы корона перешла к герцогу Орлеанскому». Взаимная неприязнь дяди и племянника ничуть не уменьшилась после 1709 года.

Но к чему выискивать поводы для беспокойства? Будущее представлялось ясным и безоблачным. Все примирились с мыслью о скорой смерти дофина. Корона перейдет к герцогу де Бёрри, а потом — к герцогу Алансонскому, которого должна была родить безумная Елизавета. Влияние, оказываемое мадам д’Юрсин на королеву Испании, будет держать эту страну в русле французской политики. А после того, как на престол Англии взойдет Стюарт-католик, к Испании присоединится и Великобритания!

Герцог Орлеанский, несмотря на необдуманные советы, не собирался оспаривать установившийся порядок, при котором ему просто не было места. После того, как Филипп V торжественно поклялся в кортесах держать свое слово короля и придерживаться данных обязательств, герцог де Бёрри и герцог Орлеанский присягнули в парламенте, что они отказываются от своих прав на наследство Габсбургов.

В тот же вечер испанский посланник отправил своему королю донесение, в котором говорилось, что французский народ не придает никакого значения этим формальностям и надеется, что после смерти дофина его католическое величество сразу же перейдет Пиренеи. К счастью, эта неосторожная депеша не привлекла внимания канцлеров.

Мирный договор был подписан Францией, Великобританией, Голландией, Пруссией, Португалией и Савойей 11 апреля 1713 года. Император отказался поставить свою подпись, и Филипп V, в бешенстве оттого, что ему приходится поступаться Фландрией, Неаполем и Миланом в пользу Австрии, Сицилией — в пользу Савойи, Гибралтаром и Порт-Магоном — в пользу Англии, последовал бы его примеру, если бы не резкое давление со стороны его деда, Людовика XIV. Утрехтский мир, ратифицированный лишь годом позже, вместе с Раштаттским миром, положил начало целому ряду европейских договоров, которые заинтересованные стороны по большей части нарушают и поддержание которых стоит усилий целого поколения. 1713… 1815… 1919… Людям не достает воображения — и история повторяется.

А пока Франция видела, что заканчиваются войны и восстанавливается мировой порядок, основанный на логике и гармонии, в котором ощущался гений Людовика XIV. Окончание всеобщего хаоса и возвращение к нормальной жизни сопровождалось ликованием, празднествами и падением нравов. «Я лучше воздержусь, — писала мадам де Ментенон принцессе д’Юрсин, — от рассказа о наших нынешних нравах: мне кажется, что я грешу против любви, которую должно испытывать к своему народу». И добродетельная дама, забыв о скандальных похождениях своей молодости, сетовала: «Мужчины хуже женщин: они разрушают семейные очаги, им нравится, когда женщины курят, пьют, играют в карты, не следят за собой».

Суровое влияние королевской дуэньи мешало безудержному веселью в Версале, и молодежь постепенно переместилась в Париж, который стал средоточием увеселений и удовольствий. Прочь от двора с его церемониалом и париками! Лучше подражать нравам и обычаям этой молодой и дерзкой страны — Великобритании!

Англичане, пересекавшие пролив, приходили в изумление от собственной популярности: эта горделивая Франция, которая вот уже полвека была примером для неотесанных иностранцев, с готовностью склонялась перед вчерашним врагом.

В 1680 году мадам де Фонтанж ввела в моду высокую и громоздкую прическу, которой, несмотря на насмешки короля, все неукоснительно следовали. Достаточно было супруге посла Великобритании показаться с гладко причесанной головой, чтобы самые элегантные дамы Парижа тут же последовали ее примеру.


Людовик XIV давно оставил позади тот возраст, когда ему нравилась фривольность. Часы досуга, некогда отдаваемые развлечениям, теперь уходили на занятия теологией. Время, свободное от работы и прогулок, бывший поклонник мадемуазель де Лавальер посвящал изучению буллы, которую по настоянию иезуитов издал папа для борьбы с гонимым и обесславленным, но не покоренным янсенизмом.

Эта булла принесла ему массу хлопот. С ней было связано столько споров, столько волнений, столько беспорядка! Епископы и доктора богословия сражались с текстами в руках, угрожая и оскорбляя друг друга под изумленными взглядами непосвященных. Впервые со времени Фронды парламент проявил непокорность и категорически отказался признать документ.

Престарелого монарха это привело в отчаяние. Подстегиваемый своим ближайшим окружением, он решил разделаться с предметом теологических споров, прибегнув к изгнаниям и заключению в тюрьму без суда и следствия. Тюрьмы были забиты янсенистами, и король подумывал о лишении сана кардинала де Ноай, архиепископа Парижа, вдохновителя сопротивления. Но времена сильно изменились. И пока оппозиция превращалась в грозную силу, воодушевленный Париж смеялся над Римом, над иезуитами, над священниками и даже над самой верой.

В ход пошли насмешки, куплеты, игра слов, намеки. Особенно популярен был один анекдот. Когда отцу Телье, духовнику короля, сказали, что в папской булле осуждался святой Павел, тот ответил:

«Подумаешь! Святой Павел и святой Августин были горячими головами и вполне заслуживали того, чтобы их бросили в Бастилию».

«А Фома Аквинский?»

«Ну, если я ни в грош не ставлю апостола, то что говорить о других!»

Задумывались ли в ту пору ясновидящие пророки, что все выпады Парижа против Версаля, победа английского рационализма над идеями Людовика XIV и свободомыслия — над догматизмом были добрыми предзнаменованиями для герцога Орлеанского? Самому принцу, конечно, это не приходило в голову. Дюбуа удалился от суетности и интриг двора и с 1712 года жил в своем аббатстве, а Филипп, по-прежнему сраженный всеобщей несправедливостью, мечтал только о том, чтобы забыться. Что хорошего могло принести ему это будущее, тщательно подготовленное осмотрительными политиками?

Но капризная смерть неожиданно изменила все человеческие расчеты. Пощадив дофина, которого все уже считали наполовину покойником, она уносит прямо из колыбели сначала маленького герцога Алансонского, сына герцога де Бёрри, затем — 5 февраля 1714 года королеву Испании. Не удовольствовавшись этим, она тут же забирает и самого герцога де Бёрри, здоровье которого было предметом зависти всех придворных — 26 апреля принц упал с лошади и повредил один из крупных кровеносных сосудов. Он никому не сказал об этом и лечился чашками горячего шоколада, 29 апреля у него поднялся жар, а 4 мая его уже не было в живых. Несколькими неделями позже его жена произвела на свет ребенка, который прожил двенадцать часов. И снова все заговорили об отравлении.

В Англии неожиданно заболела королева Анна. Обеспокоенный Болинброк откладывает заседание парламента и принимает отставку главы правительства, лорда Оксфорда, чье место он занимает 7 августа. Шести недель будет достаточно, уверяет он, чтобы избавиться от принца Ганноверского и узаконить передачу короны Стюарту. Но смерть не дает ему этого времени: 12 августа королева Анна умирает, и виги, потрясая Законом о наследовании, объявляют принца Ганноверского, теперь Георга I, королем Великобритании — судьбы мира резко меняются.

«Почему этот мир так устроен?! — восклицает в отчаянии герцог Болинброк. — Почему судьба так играет нами?!»


Завещание

(1714–1715)

<p>Завещание</p> <p><emphasis>(1714–1715)</emphasis></p>

Герцог Орлеанский вполне мог бы повторить отчаянный возглас Болинброка. Судьба безустанно смеялась над ним, разрушая после каждого успеха все его надежды, неожиданно вознося его очень высоко, дабы потом низвергнуть. Но никогда фортуна так резко не отворачивалась от него, как в это лето 1714 года, когда ему едва удалось избежать судебного процесса, и он, неожиданно для самого себя, оказался на нижней ступени трона.

Смерть герцога де Бёрри показала всем, что наследники Людовика XIV обречены. Недавно подписанный Утрехтский мир устанавливал, что в случае необходимости наследником дофина будет его дядя, герцог Орлеанский. Нарушить этот пункт договора — означало развязать в Европе войну. Соблюсти его? От мысли об этом багровело всегда бледное лицо короля Испании, мадам Ментенон и иезуиты хватались за сердце, министры трепетали, а гранды, почитавшие Божественное право, — приходили в смятение.

Дабы избежать ужасной дилеммы, стали надеяться на невероятное — на чудесное выздоровление дофина. В тексте договора ничего не говорилось о возможности регентства. Поэтому никакие соображения юридического характера не могли помешать Людовику XIV доверить воспитание будущего короля Филиппу V, его ближайшему родственнику. Невозможно было себе представить, чтобы невинный младенец попал под опеку человека, подозреваемого в том, что он извел всю семью ребенка. Но убедят ли Англию эти соображения сентиментального порядка?

Положение герцога Орлеанского было странным. Неожиданно превратившийся в гаранта европейского мира, в защитника национальных династических традиций, он больше не был парией и подозреваемым. Канцлеры плели вокруг него интриги, в донесениях послов речь шла только о нем, и он больше не ощущал себя в Версале последним пажом. Лишь один министр, канцлер Поншартрен, питал к нему дружественное расположение.

Попытки Филиппа найти поддержку среди ближайшего окружения вызывали у него лишь разочарование. Его лучший друг, Сен-Симон, не скрывал ни своего неприятия каких бы то ни было отречений от престола, ни того, что по смерти дофина он встанет на сторону короля Испании.

Мадам Орлеанская часто в прошлом давала ему добрые советы. Ее близость к королю и к мадам де Ментенон, казалось, могли возвратить монаршую милость ее супругу. Но увы! Устав от постоянных слез и огорчений, Франсуаза-Мария перенесла всю свою гордость и честолюбие на брата, герцога Менского, и готова была на все ради него. Она без стеснения шпионила за Филиппом, без конца противоречила ему и старалась переманить редких сторонников мужа в партию его врагов. Принц притворялся беспечным, но вел себя осмотрительно. Никогда не приходилось вести ему более опасных сражений, чем в комнате, обитой бело-золотым штофом, в которой жена его собиралась произвести на свет свою пятую дочь, мадемуазель де Божоле.

Герцог Орлеанский не мог пробираться ощупью среди расставленных ловушек. Чтобы избегать их, ему было необходимо со звериным чутьем постоянно выказывать преданность придворного, который на все готов ради своего короля, и проявлять простонародную сметливость, приводившую в изумление самого Фенелона. Аббат Дюбуа, смиренно вернувшийся в Пале-Рояль, присматривался к обстановке, наносил многочисленные визиты, мелькал в парламенте и в кабинетах дипломатов; с янсенистами он осуждал папскую буллу, с финансистами — налоги, с молодыми любителями развлечений — строгие нравы двора.

Увлекающийся, непостоянный, склонный к переменам Париж, без сомнения, можно было привлечь на свою сторону. И хотя это значило немало, существенной роли все же не играло: все взгляды были устремлены на Версаль, на этот Синай, где король в окружении близких, хорошо умевших хранить секреты, подготавливал будущее.

О чем думал величественный и неприступный старец, когда в платье из красного бархата и в белых перчатках сам правил своей маленькой коляской или когда он без промаха бил влет птиц из своей аркебузы, когда, искрясь радостью, наблюдал за тем, как приводят в порядок его сады? Ответить на эти вопросы могли только три самых близких ему человека, которых смерть пощадила — герцог Менский, Вильруа и мадам де Ментенон.

Герцог Менский был на редкость преданным сыном: нежный, уважительный, обходительный, сдержанный, набожный, умный, деловитый, он старался казаться скорее ребенком, чем сподвижником Людовика XIV. Оглядываясь вокруг, король все более утверждался в мысли, что только герцог Менский сможет пойти по начертанному им пути.

В свои семьдесят лет Вильруа сумел сохранить обаяние, внушительную внешность, галантность, изящество, наивное тщеславие и честолюбие дамского угодника. Усыпанный если не славой, то почестями, он еще не перестал заботиться о приумножении своего состояния, словно впереди у него была целая жизнь. Отказавшись от намерения войти в Государственный совет, он становится Президентом финансов. Давняя дружба вполне могла бы склонить его на сторону герцога Орлеанского, но привлеченный в Версаль мадам де Ментенон, он преданно служил своей покровительнице и даже перестал за глаза называть ее «акулой».

Звезда этой холодной тайной советчицы короля находилась в апогее. Конечно, ее царствование в роли тайной супруги монарха было не лишено огорчений и обид. Людовик XIV заставлял ее испытывать танталовы муки, спрашивая ее мнения по малейшему поводу и находя при этом особое удовольствие в том, чтобы оставлять без внимания ее просьбы. Беспристрастные советы — это хорошо, но никаких рекомендаций!

После смерти всех близких Людовика эта женщина наконец заняла то место, о котором мечтала ее властная натура. Лишенный семейных радостей, все более и более отходящий от своих современников, король инстинктивно тянулся к этой восьмидесятилетней женщине, которая заботилась о его трудах, о досуге и здоровье, отчитывала врачей, воодушевляла министров. «Для того чтобы все получилось, обращаться нужно ко мне…» — роняла, словно невзначай, вдова бедного Скаррона.

Это могущество, которому вполне могли позавидовать французские королевы, досталось бывшей прислуге мадам де Пейлан именно тогда, когда надо было решить самую сложную со времен Лиги династическую проблему. Казалось бы, маркиза использует свою власть против герцога Орлеанского, живого воплощения того, что она отвергала. Но, как мудро заметил Филипп V одному из своих людей: «От мадам де Ментенон не следует ожидать каких-либо услуг, потому что она цепко держится за волю и пристрастия короля».

Считалось, что пристрастия короля хорошо известны. Оставалось лишь угадать его волю. Красная сутана кардинала де Жюдис, специального посланника его католического величества мелькала в Версале и в Марли, появлялась то в кабинете Людовика, то у маркиза де Торси, то у герцога Менского. Прошел слух, что Филипп V собирается аннулировать свое отречение. Даже Торси, возглавлявший французскую делегацию на мирных переговорах, был теперь на стороне Филиппа V. Герцогу Орлеанскому оставалось только покориться.

И вдруг сенсация: Людовик XIV потребовал, чтобы неделикатный посланник был отозван. Значило ли это, что он отказывал своему внуку в поддержке? И вот уже все осторожно взвешивают шансы Филиппа V, когда, словно удар грома, разносится новость: 29 июля 1714 года король торжественно объявляет, что все его внебрачные дети отныне приравниваются в правах к законным наследникам, и посему, если линия законных детей прервется, корона переходит по наследству к побочным детям. Послушный парламент одобряет этот указ 2 августа.

Так приоткрылись занавеси, за которыми версальские демиурги готовили будущий порядок. Людовик XIV был готов соблюдать условия мирного договора, но, полный недоверия к герцогу Орлеанскому, вручил судьбы королевства своему сыну.

Старый монарх, безусловно, проявил бы больше мудрости, попытайся он развеять подозрения, родившиеся из клеветы, и приблизить к себе своего зятя. У Филиппа достало бы прямодушия, ума и патриотизма, чтобы оказаться достойным подобного жеста. Признаем вместе с тем, что если Людовик XIV, жертва собственного окружения, действительно видел в сыне своего брата угрозу для страны, то он поступил мудро, доверив маленького дофина герцогу Менскому, а не грозному королю Испании.

И хотя по сложившейся еще со времен Капетингов традиции побочные королевские дети признавались законными, у них никогда не было права претендовать на трон. Однако, по всей видимости, глубокого неудовольствия это ни у кого не вызвало. Возмущены были лишь гранды да янсенисты, недовольные двором после папской буллы.

Подлинные принцы крови все были еще слишком молоды, чтобы встать в оппозицию. Что же до Филиппа, чьи права напрямую задевались этим указом, он сумел проявить редкостное достоинство.

В Пале-Рояль ликовала герцогиня Орлеанская, герцогиня Менская предавалась в Сё вызывающей радости, в Сен-Сире мадам де Ментенон возносила хвалы небу.


Президент парламента Месме и генеральный прокурор Дагессо 27 августа присутствовали в Версале при утреннем туалете короля, а затем прошли в кабинет его величества, где Людовик, против своего обыкновения не умевший скрыть волнения, протянул им заклеенный семью печатями конверт и сказал:

«Господа, вот мое завещание. Никто, кроме меня, не знает, что тут написано. Я передаю его вам, чтобы завещание хранилось в парламенте, и это знак моего глубочайшего уважения и доверия. — Затем с горькой улыбкой король добавил: — Пример королей, моих предшественников, судьба завещания моего отца напоминают мне о том, что может произойти с этим завещанием. Но его требовали, меня постоянно терзали, не давая мне передохнуть. Прекрасно! Теперь я заслужил покой. Возьмите это завещание, и пусть будет, что будет. По крайней мере, я проявил терпение и больше мне не будут напоминать об этом!»

На другой день во время визита, который королева Мария де Моден, вдова короля Англии Якова II, наносила мадам де Ментенон, вошел Людовик XIV.

«Мадам, — сказал он вдовствующей королеве, — я написал завещание. Мне непрестанно напоминали, чтобы я это сделал, хотя я знаю, что это бессмысленно и бесполезно». Затем, бросив полный укоризны взгляд на свою растерявшуюся супругу, он добавил: «Я купил себе покой».

В появившемся вскоре указе говорилось, что в переданном в парламент конверте содержится завещание короля, которым он «доверяет малолетнего короля заботе и попечению Совета по регентству и, по понятным соображениям, он не хотел бы делать публичных распоряжений».

Более никаких объяснений по поводу документа, спрятанного магистрами в толще одной из колонн Дворца правосудия, дано не было. Эта таинственность чрезвычайно встревожила другие государства, а в самой Франции привела к печальным результатам. Все, кто ранее смирился с положениями договора как со свершившимся фактом, теперь старались устроить будущее по своему усмотрению и оградить себя от интриг соперников. Снова стали возникать партии, которые в течение последних шестидесяти лет не играли никакой роли.

Не было ни одного салона, ни одной таверны, где бы не велись горячие споры о Божественном праве и о противоречащих ему положениях договора. Сен-Симон, охваченный ненавистью к побочным детям, неудачно сформулировал проблему. На самом же деле, три человека имели право претендовать на то, чтобы наследовать Людовику: Филипп V и герцог Орлеанский, которые могли рассчитывать на регентство, и герцог Менский, неспособный удовлетворить свои амбиции ролью только владельца замка. Однако серьезное соперничество было возможно только между первыми двумя.

Среди всеобщего смятения только одно казалось абсолютно ясным: если бы Людовик XIV намеревался доверить дофина и Францию тому, кому это было положено по закону, он не стал бы утруждать себя письменным изъявлением своей последней воли. Значит, документ, врученный магистрам, был направлен против герцога Орлеанского.

Филипп относится к этой новой несправедливости так же, как он отнесся к предыдущей. Уважительное и глубокое молчание казалось ему единственным достойным выходом из положения. Ни его жена, ни друзья, ни бесчисленные интриганы, стремившиеся скомпрометировать Филиппа, не услышали от него ни одной жалобы. Что же до короля, то он никогда не разговаривал с герцогом Орлеанским.

Людовик XIV всегда был крайне холоден со своим зятем. И тем не менее некоторые из его высказываний в разговорах с хирургом Марешалем, его необъяснимое раздражение после того, как он вручил свое завещание, и еще некоторые признаки указывают на то, что престарелый монарх испытывал сожаление и угрызения совести. Но увы! Бдительность мадам де Ментенон помешала тому, чтобы угасающий король и его преемник восстановили отношения.

С Филиппом обошлись столь жестоко, что он не находил более в себе честолюбивых устремлений молодости, того пыла и того нетерпения, с которыми когда-то готов был завоевывать будущее. Чтобы все это вернулось, необходимо было зажечь вновь чувство ответственности перед будущим, были нужны ненависть короля Испании и огромное количество сторонников, которые вдруг стали стекаться в Пале-Рояль.

Ведь как бы там ни было, герцог Орлеанский представлял национальную династию в противовес иностранному влиянию Филиппа V, как когда-то первый Валуа противостоял Эдуарду Английскому. Разве можно помыслить о том, чтобы отдать Францию во власть наследника Карла II, этой марионетки, целиком зависящей от своих чувств, этого одержимого, ставшего прекрасным учеником инквизиции! Возобновление войны, на которую не было средств, станет первым результатом победы Божественного права.

Разумные люди, буржуазия и финансисты это понимали, мечтая о том, что претендент-отравитель, по крайней мере, сохранит мир. Споры вокруг янсенизма восстановили против сторонников иезуитов девять десятых членов парламента и половину священнослужителей. Высшая знать ненавидела побочных детей. Маркиза де Шеврёз и маркиза де Бовилье уже не было в живых; после указа от 2 августа Сен-Симон собрал вокруг герцога Орлеанского бол ьшую часть давних друзей герцога Бургундского. И наконец, молодежь, которую ужасала перспектива оказаться под властью правительства святош, инстинктивно тянулась к герцогу Орлеанскому.

Какая ирония! Даже доморощенные макиавелли, твердо верившие в злодеяния новоявленного Борджиа, считали, что подобный тип не остановится ни перед каким преступлением ради скипетра, и присоединялись к его сторонникам.

Все это более чем красноречиво доказывало, что регентство Филиппа было необходимостью — этот опустившийся принц, с которым не разговаривал ни один придворный, воплощал все надежды знати, магистров, банкиров, философов, суровых янсенистов и легкомысленных вертопрахов.

Главный штаб «заговорщиков» представлял собой этой осенью забавное зрелище. Они собирались не в Пале-Рояль, где герцогиня Орлеанская шпионила за своим мужем в пользу герцога Менского, а в роскошных залах дворца, принадлежавшего шурину Виллара.

Надменный, добродетельный, легко увлекающийся Сен-Симон пытался заручиться поддержкой пэров Франции, которую те обещали герцогу Бургундскому. Король сплетен Канийак слушал его с едва заметной улыбкой на тонком лице. Герцог де Ноай, брат янсенистского архиепископа Парижа и племянник самой мадам де Ментенон, никак не мог оправиться после того, как впал в немилость, предложив любовницу Филиппу V. Этот талантливый, нетерпеливый человек, ловкий придворный, блестящий военачальник и дипломат, видел себя главой правительства.

На почтительном расстоянии от сильных мира сего держался всеведущий Ремон; загадочный и молчаливый аббат Тезю что-то постоянно записывал; и наконец, Дюбуа, хитрый Дюбуа, познавший цену смирению, унижался перед грандами, не забывая при этом посмеиваться над их напыщенностью.

Среди собравшихся витала тень отсутствовавшего — тень слащавого аббата, который правил бы Францией, если бы Телемах победил. Постаревший, больной, уставший от разочарований, Фенелон не отказался от своей мечты, и Сен-Симон, которому он не очень доверял, тем не менее страстно отстаивал правоту его дела. Герцог Орлеанский совсем не защищался. Недооценивал ли он опасность, таившуюся в идеологии Камбре, или поддавался чувству уважения и забывал об осторожности? Но незадачливому Фенелону суждено было вечно торчать под дверью: он стал добычей смерти за восемь месяцев до того, как случилось то, чего он ждал всю жизнь.

К концу 1714 года Филипп уже достаточно восстановил свои моральные силы, чтобы начать потихоньку возвращаться к прежней жизни, и его жена, то ли из гордости, то ли из каких-то тайных побуждений, помогает ему.

Герцогиня Орлеанская имела обыкновение устраивать в своих апартаментах в Версале или в Марли званые ужины, которые придворные, боясь обидеть дочь короля, не осмеливались пропускать. Поскольку угощение бывало изысканным, а хозяйка — приветливой, народу собиралось обычно довольно много. Ужины эти входят в моду, и приглашения на них становятся предметом зависти. Поначалу Филипп никогда не появлялся на этих сборищах. Потом он ведет себя как благоразумный ребенок, старается никого не вспугнуть, не пить лишнего и не забывать о своих целях. Когда он чувствовал, что гости освоились, он давал волю своему уму. И немало мужчин, а еще больше женщин, с изумлением обнаружили, что «чудовище» их обворожило. Однако эта неожиданная симпатия не распространилась на кабинеты их величеств. Едва переступив порог королевских апартаментов или просто оказавшись при дворе, недавние гости вновь преисполнялись презрением к принцу, который тут же оказывался в прежней изоляции.

Даже сторонники герцога Орлеанского предпочли бы этой двуличности открытые нападки. Филипп выслушивал их упреки, но и не думал менять тактику. Ничто не помогало ему так, как эта показная инертность. Она помогала ему затаиться и выжить, используя малейшие промахи своих врагов, что нисколько не мешало ему быть начеку. Зевая от скуки в зеркальной галерее Версаля или развлекаясь со всяким сбродом в Пале-Рояль, он не упускал ни одной реплики из трагикомедии, разыгрывавшейся сразу в трех театрах — в Версале, Мадриде и Лондоне.

Филипп V, запершись во дворце Медина-Коэли в обществе только мадам д’Юрсин, оплакивал свою жену и думал о том, кем бы ее поскорее заменить, поскольку организму его был противен целибат так же, как душе — мысль о любовнице. Обеспокоенная мадам д’Юрсин перерыла родословные всех знатных домов, надеясь отыскать принцессу достаточно бедную, чтобы ею можно было вертеть как угодно.

И тут судьба свела эту властную наставницу с бывшим секретарем герцога Вандомского, который умер от несварения желудка вскоре после своего триумфа. Секретарь этот оказался невзрачным невысоким итальянцем, услужливым и полным идей. Аббат Альберони, отец которого был садовником у герцога Пармского, предложил дочь своего господина, Елизавету Фарнезе. Конечно, эта принцесса в известной степени представляла австрийскую ветвь, будучи внучкой императрицы, но бедность и красота обещали превратить ее в благодарную воспитанницу — мадам д’Юрсин клюнула мгновенно.

И пока Филипп V сгорал от нетерпения, Елизавета Фарнезе, символическая свадьба которой с королем Испании состоялась в Италии, на несколько месяцев оттянула свой приезд, получая одно послание за другим, выслушивая бесконечные советы, что сильно обеспокоило короля Франции; 23 декабря 1714 года в Хадраке Елизавета Фарнезе встретилась с мадам д’Юрсин. Между двумя женщинами состоялась короткая беседа с глазу на глаз, после чего собравшиеся с изумлением услышали крики, лаконичный приказ и бряцание оружия. И вот уже позолоченная карета, окруженная вооруженными людьми, словно внутри сидел опасный преступник, увозит мадам д’Юрсин, не успевшую даже снять пышный придворный наряд, к Пиренеям — в опалу и изгнание.

Революция свершилась, и Филипп V оказался полностью во власти своей порывистой и непостоянной жены, волей которой управлял Альберони. Ни на один час за все тридцать лет этот страстный супруг не разлучался со своей женой, которая изнуряла его плоть настолько, что он впадал в настоящее безумие.

Людовик XIV, видя, что сооружение, ради которого он пожертвовал всем, пошатнулось, понял, что франко-испанский союз, его главное творение, отныне зависит от прихоти и интриг авантюристов. Он пытается предотвратить несчастье: не позволяя себе ни одного упрека, пишет королеве, а Альберони получает от французской короны пенсию за последние шесть лет!

Герцог Орлеанский был сильно потрясен появлением во Франции мадам д’Юрсин, в которой он видел своего злейшего врага, и поклялся не появляться в Версале, если она найдет там прибежище. Король, сильно обеспокоенный тем, чтобы не обидеть своего зятя, приказал мадам д’Юрсин оставаться в Париже, и лишь через несколько месяцев она получила единственную аудиенцию. Охладела и дружба между опальной камеристкой и мадам де Ментенон.

Потребовался этот удивительный поворот судьбы, чтобы Людовик XIV попытался примирить короля Испании и герцога Орлеанского. Ведь предоставлялась прекрасная возможность свалить все на мадам д’Юрсин!

Сначала Торси проводит переговоры об освобождении Флотта и Рено, находившихся в тюрьме с 1709 года. «Обвинения против них вполне могли быть сфабрикованы, — признал спустя шесть лет государственный секретарь. — Его католическое величество позволил себя уговорить».

Людовик XIV тут же лично направляет в Мадрид письмо герцога Орлеанского, полное уважения и достоинства, способное успокоить подозрительную душу. Ответ короля Испании был достаточно сдержанным, но Филипп V был готов предать прошлое забвению. А между королевой Испании и герцогом Орлеанским завязывается почти дружеская переписка. Что же до Альберони, лично облагодетельствованным его высочеством, то он рассыпается в уверениях нерушимой верности.

Филипп ликовал. Прискорбная история, положившая начало всем его несчастьям, наконец закончилась, соперничество между двумя ветвями династии больше не существовало. Чистосердечие принца не было оценено по достоинству, но тем не менее всего за несколько месяцев до того как стать регентом, он не питал к своему родственнику никакой враждебности. Более того, жестоко страдавший от этой вражды Филипп находил бесконечное утешение в мысли о том, что она закончена. Но увы! Ни мрачный король Испании, ни страстная итальянка не разделяли его искренности.

Елизавета уже ясно различала впереди цель, к которой она стремилась всю последующую жизнь — достойное положение для ее детей. Ей нравилось представлять своего мужа властителем двух королевств, который завещает французскую корону детям бедной Марии-Луизы, а испанскую — детям, рожденным во втором браке.


Филипп V, нисколько не обескураженный неудачей кардинала Жюдиса, был совершенно уверен в своем дедушке: «Возможно — писал Филипп, — что в своем завещании король назначил меня опекуном и определил мне помощника. Но нет никаких оснований полагать, что он предпочел мне принца, к тому же моего соперника, который лишь разъединит две короны».

Чтобы окончательно успокоиться, он поручил своему духовнику, отцу Мальбоану, составить памятную записку и обосновать, почему вынужденные отречения от престола не имеют силы.

В то же самое время, когда их католические величества заверяли герцога Орлеанского в своей дружбе, новый посол Испании во Франции, князь де Сельямаре, получил весьма необычные инструкции. Этому гранду поручалась во Франции роль заговорщика: он должен был создать партию сторонников Филиппа V, подкупить министров, генералов и воспитателей, завоевать расположение иезуитов, строить интриги вокруг принцев крови, уговорить герцогиню Бурбонскую подготовить государственный переворот, в случае если опекуном дофина в завещании будет назван не король Испании. Послу поручалось быть особенно любезным с герцогом Орлеанским, но в то же время не забывать, что его следует рассматривать как соперника.

Забавно, но когда князь де Сельямаре появляется при дворе, Филипп, еще взволнованный семейным примирением, встречает его с таким радушием и открытостью, что смущает этим противника, задача которого — расставлять ловушки герцогу Орлеанскому.


«Известие о счастливом прибытии Вашего Величества в Лондон и о восшествии на престол доставило мне бесконечную радость…» — писал Филипп Георгу I Ганноверскому, высадившемуся в Англии под восторженные крики толпы. Сын герцогини Софьи, тетки и приемной матери Мадам, этот немец, ставший королем страны, языка которой он даже не знал, приходился герцогу Орлеанскому двоюродным братом.

Официальная «радость» Филиппа сопровождалась недовольством Версаля: что осталось от радужных мечтаний, вынашиваемых всего два года назад? Придя к власти, виги развернули воинственную галлофобию, поносили Утрехтский договор и обвиняли участников переговоров в предательстве. Болинброк вынужден был бежать на континент, где он стал главным советником претендента на английский престол, Якова Стюарта.

Франция, едва успевшая оправиться от войны, опасалась теперь союза Англии с императором, что представляло для нее прямую угрозу. Достаточно было малейшего предлога, например, таинственного завещания или притязаний Филиппа V. Тогда-то Людовик XIV, дни которого были уже сочтены, задумал дерзкий дипломатический ход, который мог бы перевернуть историю. Он понял, что старые нации — Франция, Австрия — должны объединиться против честолюбия новых наций — Англии, Пруссии, России, и послы его получают указание приложить усилия для достижения такого союза. Его подпишет уже Людовик XV в 1756 году — увы, слишком поздно!

Воинственности вигов король противопоставлял мощное оружие — претендента на престол. Принц Ганноверский совсем не так прочно обосновался в Сент-Джеймсском дворце, как казалось многим. Его боготворили банкиры, военные, пуритане, но против него были тори, аристократия, шотландцы. И если бы рыцарь ордена святого Георгия отказался от католицизма, он бы без труда превратился в Якова III. Этот несчастный принц, уединенно живущий в одном из лотарингских замков, был подлинным кошмаром для своих преследователей. Известие о том, что Людовик XIV собирается преобразовать Мардик в военный порт, привело в ужас короля Георга.

Двадцать девятого января 1715 года новый британский посол вручил в Версале свои вверительные грамоты. Лорд Стерс, близкий друг Стенхоупа, ставшего государственным секретарем, был высоким джентльменом, в котором спесивость, вздорность и резкость соединялись с тонким политическим чутьем. Не теряя ни дня, он засыпал дворцы и министерства своими протестами, содержащими дерзости или угрозы, и превратился при дворе в настоящее пугало. Но в то же самое время он был чрезвычайно любезен в парижских салонах, с членами парламента, с янсенистами и всюду называл себя покорным слугой герцога Орлеанского.

Филипп не утратил своих английских симпатий. Он откликнулся на заверения Стерса и возобновил переписку со Стенхоупом. Герцог де Ноай часто ужинал в посольстве. И нередко по чистой случайности в разных салонах встречались представитель его британского величества и скромный аббат Дюбуа.

После нескольких пробных шагов англичане раскрыли свои карты. Георг I был готов использовать все свое могущество, чтобы помочь кузену получить регентство, а если придется — то и трон, и предлагал ему семейный союз: Георг поддерживает герцога Орлеанского в борьбе с Филиппом V, а герцог Орлеанский — Георга в борьбе с Яковом Стюартом.

Филипп выслушивал все это благожелательно, но не связывал себя никакими обещаниями. И Стерс, крайне обеспокоенный планами высадки претендента в Англии, проявлял все бол ьшую настойчивость, постепенно перешедшую в назойливость. А Дюбуа, с его уклончивостью, цветистыми фразами, притворными неосведомленностью и смирением, предоставлял своему господину выгодную роль.

Он также сумел в один прекрасный день выяснить у посланника подлинные намерения Георга I: тот ожидал от своего союзника приостановки работ в Мардике, а затем сведений о намерениях Якова Стюарта. Филипп и пальцем не пошевелил, дабы выполнить какое-либо из этих требований. Англичане столь очевидно боялись короля Испании, что герцогу Орлеанскому не было никакой нужды оплачивать свою поддержку. Георг I был вынужден помогать герцогу Орлеанскому, тогда как не было никакого смысла помогать Георгу I, союз с которым не имел никакого решающего значения. Утверждают, что Филипп слепо следовал за Георгом I, чтобы проложить себе путь к власти. Это совершенно неверно. Именно английский король сделал первый шаг, именно он расточал своему родственнику бесконечные обещания и он же потерпел поражение.

Претендент, благодаря осторожному сообщничеству Людовика XIV и помощи короля Испании тщательно подготовил свою высадку в Шотландии. Даже не будучи в курсе новой политической ориентации Франции, герцог Орлеанский благожелательно относился к этому проекту и совершенно не собирался от него отказываться. Аббат Тезю виделся с Болинброком так же часто, как Дюбуа виделся со Стерсом. Бывшая любовница герцога Орлеанского, авантюристка по натуре, мадам де Тансан, очаровала министра королевы Анны еще во время его первого визита во Францию. И однажды она его спросила, как бы он отнесся к свадьбе одной из дочерей герцога Орлеанского и кавалера ордена святого Георгия! И это в то время, когда Стерс безуспешно пытался заставить Дюбуа разговориться в лесу, где он мелодраматично назначил аббату встречу!

Но посмотрим на вещи трезво. Даже будучи в стороне от всего, герцог Орлеанский представлял собой силу, поскольку только его правление могло обеспечить выполнение договора, а значит, и мир. Король Англии пытался воспользоваться им, чтобы уравновесить возможные шаги Стюарта. Филипп был бы безумцем, если бы резко оттолкнул от себя страну, ставшую арбитром Европы. Поэтому он поддерживал дружеские отношения со своим кузеном и выражал готовность заключить с ним союз, но оставался совершенно свободен в своих поступках. Другими словами, за несколько недель до того, как получить в руки власть, Филипп вовсе не собирался противодействовать политике Людовика XIV, его просто пугали лицемерие и честолюбивые устремления короля Испании.


«Вы увидите одного короля в могиле, а другого в колыбели»

(июль — сентябрь 1715)

<p>«Вы увидите одного короля в могиле, а другого в колыбели»</p> <p><emphasis>(июль — сентябрь 1715)</emphasis></p>

В самый разгар июльской жары здоровье короля Франции неожиданно резко ухудшилось. Европа содрогнулась. Филипп V срочно собрал Государственный совет и принял решение передать бразды правления королеве, а самому направиться к Пиренеям, чтобы во главе французских войск, расквартированных в Испании, перейти границу раньше, чем придет роковое известие. Мысль о том, что он ввергает свою первую родину в пучину гражданской войны, ни на минуту не останавливает Филиппа V.

Георг I, все больше и больше опасающийся сторонников Якова Стюарта, предлагает герцогу Орлеанскому военную помощь.

Но Филипп отклоняет это предложение. Его тактика выжидания и бездействия дала очень хорошие результаты. Мало кто из придворных отваживался бросать открытый вызов мадам де Ментенон, но за запертыми дверьми и тщательно задернутыми занавесками — сколько велось переговоров, сколько приносилось клятв верности, сколько давалось обещаний! О своей лояльности поспешил заявить Виллар, лучший военачальник Франции. Янсенисты мечтали избавиться от иезуитов, аристократия мечтала восстановить свои права, а ее неизменный защитник Сен-Симон зарился на должность государственного секретаря.

Внук короля Франции, призванный править этой страной по праву рождения и по воле всей Европы, должен был бы с презрением отнестись к этому честолюбию и этим расчетам. Увы! Таящее в себе угрозу завещание и особенно недоброжелательность Филиппа V вынуждали герцога Орлеанского завоевывать сторонников и даже создавать свою партию. Он должен был выслушивать просьбы, в чем-то уступать, кого-то возвышать и обещать, обещать, обещать…

А король тем временем искал в Марли возможности укрыться от излишне любопытных взглядов и мужественно боролся за свою жизнь. Никогда еще он не трудился с таким упорством и с таким мужеством. Он столь часто направляет в Испанию гонцов, что ошеломленный и колеблющийся Филипп V не осмеливается пуститься в преступную авантюру, пока в его деде бьется хоть искра жизни.

Никто не знал, что и думать о состоянии монарха. Врачи не отваживались вслух высказывать свои опасения, но мадам де Ментенон, герцог Менский и отец Телье, пользуясь своей близостью к больному, заставляли его распорядиться наследством. Их друзья полагали, что король должен без промедления создать Совет по регентству и тем самым поставить герцога Орлеанского перед свершившимся фактом.

Людовик XIV снова появился в Версале 10 августа — изможденный, бледный, прихрамывающий; 11-го у него происходит неприятный разговор с Дагессо по поводу папской буллы, а уже 13-го он отказывается принять иностранного посланника, и с этого дня все время проводит в постели. По двору пополз слух, что у короля началась гангрена.

Герцог Орлеанский, сильно взволнованный, безуспешно пытается что-либо уточнить: пропасть, три года разделявшая Филиппа и Людовика, остается непреодолимой. Фагон, первый лейб-медик, не отступает от своего официального оптимизма; придворная жизнь, заседания Государственного совета, концерты — все идет привычным ритмом, и принц, на плечи которого скоро ляжет огромная ответственность, терялся в догадках, как и вся Европа. В эти решающие дни он был необыкновенно спокоен, прекрасно владел собой, не упуская из виду ни врагов, ни друзей.

Врачи начинают проводить у постели больного короля все больше времени, а придворные постепенно меняют свое отношение к Филиппу: они становятся вежливыми, уважительными, почтительными. С каждым днем поток придворных растет, и Филипп понимает, что состояние его величества ухудшается.

Двадцать второго августа двор был потрясен известием, что король, отказавшийся проводить смотр своим войскам, позволил дофину заменить себя, а в качестве сопровождающего мальчику был назначен герцог Менский. Предусмотрительно отвергнув возбужденные советы Сен-Симона, Филипп облачился в военный мундир и, встав во главе своей роты, приветствовал дофина как простой капитан. Контраст между скромностью настоящего принца и напыщенностью бастарда, между героем Туринской битвы и незадачливым воякой, над которым насмехалась вся Европа, был столь разителен, что ее почувствовал даже потерявший самообладание герцог Менский. Когда войска вернулись в казармы, все офицеры только и говорили, что о герцоге Орлеанском, предоставив внебрачному сыну Людовика переживать в одиночестве свое разочарование.

Этим же вечером у мадам де Ментенон состоялся «военный совет», на котором было решено усыпить бдительность врага и нанести ему последний сокрушительный удар. Герцогиня Орлеанская, как всегда преданная герцогу Менскому, просит своего мужа принять Вильруа, «который хотел бы договориться с ним об очень важных вещах». Филипп колеблется, но, решив, что ему вполне по силам справиться со стареющим повесой, в конце концов соглашается.

Высокомерный маршал появляется с самым таинственным видом и требует у принца гарантий для себя лично и для своего друга, канцлера Вуазана, а получив их, открывает ящик Пандоры и сообщает содержание завещания: Людовик XIV назначил герцога Орлеанского регентом или, по крайней мере, председателем Совета по регентству. У этого Совета, решения которого принимаются большинством голосов, и будет вся полнота власти. Что же касается воспитания и образования дофина, то они будут поручены герцогу Менскому, под наблюдением которого Вильруа будет осуществлять свою роль гувернера. Маршал не забывает добавить, что мадам де Ментенон сделала все возможное, чтобы регентство было доверено Филиппу V, а герцог Менский получил звание генерал-лейтенанта, но Людовик XIV отказался лишить своего зятя звания, которое по праву ему принадлежало.

Что же до самого регентства, которое получает герцог Орлеанский, то при наличии враждебно настроенного Совета оно не будет иметь сколько-нибудь решающего значения. Все эти откровения Вильруа облекает в пышные фразы, рассыпаясь в любезностях и почтительности. И поскольку его собеседник совершенно невозмутим, маршал считает, что этот бой он выиграл.

Двадцать пятого августа король провел тяжелую ночь, но распорядился, чтобы праздник святого Людовика отмечался как обычно. Он пообедал в присутствии всего двора, выслушал комплименты и звучавшие под его окном праздничные барабаны.

После этого он поработал с канцлером и в присутствии мадам де Ментенон продиктовал поправку к завещанию, которая, как и само завещание, должна была сохраняться в тайне в парламенте.

Ни о чем не подозревавший герцог Орлеанский находился у себя в покоях, когда неожиданно вбежал Сен-Симон и сообщил, что у короля был обморок и что тот принял последнее причастие. Вбежавший через несколько минут офицер сказал, что король срочно требует Филиппа к себе.

Людовик и Филипп не разговаривали наедине с того трагического дня, когда герцог Орлеанский просил препроводить его в Бастилию. И теперь Филипп с небывалым волнением переступил порог покоев, где уже витал сладковатый запах смерти. Он увидел осунувшееся беззубое, но одухотворенное страданием лицо удивительного человека, который запретил ему любить.

Людовик XIV, величественный даже в обыденной жизни, на пороге могилы сохранял почти сверхъестественное достоинство. Речь его была несколько напыщенной: «Вы не найдете в моем завещании ничего, что могло бы вас разочаровать. Я доверяю вам дофина. Служите ему так же верно, как вы служили мне. Трудитесь на совесть, чтобы сохранить для него его королевство. Если он окажется в чем-то несостоятельным, вы будете хозяином положения. Я знаю ваше доброе сердце, вашу мудрость, мужество и ум. Я знаю, что вы с усердием отнесетесь к воспитанию дофина и позаботитесь о процветании жителей королевства… Ради блага королевства я оставил распоряжения, которые счел разумными и взвешенными, но поскольку невозможно предвидеть все, если что-то нужно будет изменить или реформировать, это сделает тот, у кого будет власть…»

Он закончил необычной для себя фразой, исполненной классического романтизма: «Вы увидите одного короля в могиле, а другого в колыбели. Храните всегда память о первом и интересы второго».

Так, вопреки своим близким, умирающий передал власть в руки герцога Орлеанского. За фразу: «Вы не найдете в моем завещании ничего, что могло бы вас разочаровать», его упрекали в двойной игре. Мы с нашей стороны ничего подобного здесь не видим. В тот момент, когда его зять легко мог поверить, будто он лишен наследства в пользу Филиппа V, старый король гарантирует ему, что в завещании учтены закрепленное в Утрехтском договоре отречение короля Испании от французского престола и все последствия, из этого договора вытекающие.

«Сир, — глотая слезы, ответил Филипп, — я обещаю вашему величеству, что ваша воля будет исполнена в точности».

Герцог Орлеанский выходит, вытирая слезы, и остается ждать в кабинете, где уже находятся вызванные королем герцог Менский, граф Тулузский и канцлер. К нему с таинственным видом подходит Вуазан, которого сообщение Вильруа совершенно успокоило относительно собственного будущего, и показывает поправку к завещанию.

Филипп прочел ее в полном изумлении. Людовик XIV поручал командование личным штатом и военной свитой короля герцогу Менскому и Вильруа, которые, таким образом, получали полную власть над личностью и местопребыванием короля: в Париже им подчинялись два полка королевской охраны и две роты мушкетеров, вся внутренняя и внешняя охрана, им подвластны были все слуги, королевские покои, гардеробная, часовня, капелланы… У регента же не было и намека на власть, а сам он полностью зависел от воли герцога Менского и Вильруа и по их желанию в любой момент мог быть арестован.

Людовик XIV не мог лишить племянника его законных прав, но он был не в состоянии побороть своего предубеждения против него.


Пока король мужественно боролся с медленно развивающейся агонией, Филипп, обретя хладнокровие, размышлял. Если бы не поправка к завещанию, он, возможно, вступил бы в переговоры с противником.

Но подобное проявление недоверия, которое зиждилось на клевете, задело достоинство принца и привело его в боевое состояние духа.

Если вдуматься, завещание нарушало давний монархический порядок. Корона не являлась личным достоянием, она давалась человеку временно. Ни при каких обстоятельствах король не имел права ею распоряжаться, ни тем более ставить своего преемника в зависимость от кого-либо. Указы монарха, покоящегося в склепе Сен-Дени, превращались в прах, как и он сам, и спасти их могла только добрая воля преемника.

Таким образом, герцог Орлеанский как опекун дофина вполне мог требовать отмены распоряжения, которое лишало его власти, создавало соперничество между первыми лицами государства, пренебрегало сложившейся традицией. Но требовать — у кого? Филипп, который и без того подвергался нападкам грандов королевства, не хотел превращать этих эгоистичных и тщеславных людей в арбитров. И он отверг столь дорогую сердцу Сен-Симона мысль о созыве ассамблеи герцогов и пэров. Созвать Генеральные штаты? Но установившийся порядок голосования предоставлял по два голоса священнослужителям и знати и по одному — представителям других слоев. Лучше было по примеру Марии Медичи и Анны Австрийской прибегнуть к испытанному средству — к парламенту.

Это было шумное и заносчивое сборище людей, которые, прикрываясь рассуждениями о либерализме, ожесточенно защищали свои привилегии. В парламент входили, главным образом, магистры, купившие свои должности, и организм этот обладал могуществом тем более опасным, что границы его были не определены. Но Филипп надеялся, что, получив власть, он с легкостью поставит этих судейских на место. Как было устоять перед подобным искушением? В вопросе о папской булле двор вел себя столь непримиримо, что настроил против себя весь парламент, симпатии которого были теперь на стороне герцога Орлеанского. Только президент парламента Месме отчаянно защищал интересы герцога Менского.

Филипп, без ведома Сен-Симона, проконсультировавшись со своими ближайшими друзьями Ноайем, Канийаком и незаменимым Дюбуа, 26 августа наметил план действий. В этот момент он получил неожиданную поддержку со стороны короля. Людовика XIV, по всей видимости, действительно временами мучили угрызения совести из-за того, что он сделал по настоянию мадам де Ментенон.

В этот день он призвал своих приближенных и сказал: «Господа, я прошу прощения за то, что дал вам такой плохой пример. Вы служили мне верно и всегда старались угодить, и я огорчен, что не сумел отплатить вам тем же. Я прошу вас служить моему внуку так же верно и преданно, как вы служили мне. Этот ребенок может причинить вам немало неприятностей — следуйте указаниям моего племянника. Править королевством будет он. Надеюсь, он справится. Я надеюсь также, что вы сделаете все для достижения единства, а если кто-то будет противиться, вы вразумите его… Прощайте, господа. Я думаю, вы будете меня вспоминать».

Все были сильно взволнованы. Едва оказавшись за порогом королевских покоев, придворные поклялись: герцог Орлеанский будет править. До сей поры в этом еще оставались сомнения. Но после данного слова некоторые поспешили к будущему господину. Теперь у принца не было недостатка в союзниках.

Именно тогда он впервые употребляет свою власть и приказывает лейтенанту полиции, д’Аржансону, в котором был уверен, задерживать вплоть до печального исхода всех гонцов. Это была мудрая предосторожность, благодаря которой Франция избежала гражданской войны, поскольку Филипп V, ожидая известий, упустил благоприятный для себя момент.

В тот же вечер Людовик XIV снова вызвал своего зятя и посоветовал ему на время приведения в порядок Версаля отвезти маленького короля в Венсенский замок. Он сам подал ему шкатулку, в которой хранился план старого замка, который двор покинул после смерти Мазарини.

Было решено, что на следующий день после смерти его величества, на заседании парламента, куда будут приглашены принцы и пэры, огласят завещание короля. На этом заседании, где определится будущее страны, Филиппу предстояло все поставить на карту. Чтобы выиграть это сражение, ему необходимо было заручиться поддержкой членов королевской семьи, герцогов и магистров, войск, охранявших Дворец правосудия. Семейство Бурбонов-Конде заняло выжидательную позицию, аристократия, которой председателем парламента было обещано возвращение ее привилегий, готовилась к бою; оставались канцлеры и солдаты.

Филипп вступил в переговоры с генеральным адвокатом де Флёри, противником председателя парламента, и сумел сделать его своим союзником. Склонить на свою сторону военных было гораздо сложнее: мушкетерами командовал верный Канийак, но швейцарцами — герцог Менский, а дворцовая стража подчинялась преданному ему герцогу Гишу.

Дюбуа употребил все свое искусство, чтобы настроить швейцарцев против герцога Менского и войти в доверие к герцогу Гишу. Он напомнил этому аристократу о его честолюбии и долгах, ошеломив воображение Гиша огромной суммой в шестьсот тысяч ливров, связав ее с удачей герцога Орлеанского. Д’Аржансон отвечал за своих наемников. Таким образом, государственный переворот был подготовлен.

Людовик XIV постепенно угасал, приводя всех в восхищение своим величием и прозорливостью. К великому огорчению Истории, он сжигает все свои бумаги, затем благословляет дофина и приказывает дворянам не дожидаться более его смерти, а заняться делом.

Король 29 августа чувствовал себя так плохо, что мадам де Ментенон оставляет его и уезжает в Сен-Сир — непростительный промах для этой осторожной женщины, претендовавшей на то, чтобы служить примером для будущих поколений и уже давно готовившей легенду о себе самой. Возможно, она боялась мести, на которую герцог Орлеанский был совершенно неспособен: ведь мадам д’Юрсин уже попросила защиты у папы римского.

Но неизвестный прованский лекарь прописал королю некое таинственное средство, от которого больному сразу стало лучше, и мадам де Ментенон вернулась в Версаль, а собравшаяся у Филиппа толпа придворных рассеялась. И в какой-то момент герцог Орлеанский снова остается один, как в худшие времена своих несчастий, и они с верным Сен-Симоном дружно смеются над этим.

Но улучшение длится недолго. К одиннадцати часам вечера король впадает в беспамятство, и конец снова кажется близким. Филипп как раз размышлял над этим известием, когда ему сообщили о неожиданном визите: как всегда обворожительная, капризная и кокетливая, герцогиня Бурбонская сама пришла для переговоров к человеку, которого хотела стереть с лица земли. Их вражда казалась теперь столь отдаленной, как троянская война. И разве, в конце концов, не родилась она из нежных чувств принцессы к Филиппу? Но предстояло забыть обо всем этом и подумать о вещах серьезных.

В отличие от своей сестры, герцогини Орлеанской, мадам герцогиня не вела себя как побочная дочь короля, а защищала от своего собственного брата интересы законной ветви Бурбонов. У нее был двадцатитрехлетний сын, одноглазый, необузданный и порочный, не слишком умный, но до нельзя честолюбивый. Если Филипп гарантирует герцогу первое место в Совете по регентству, он может рассчитывать на безоговорочную поддержку дома Конде.

Принц улыбнулся: прекрасное лицо его золовки пробудило в Филиппе воспоминание об идиллии, которой помешали высшие интересы государства. Разве можно было устоять перед таким воспоминанием?

Мадам де Ментенон 30 августа окончательно перебралась в Сен-Сир. Гранды, приближенные, должностные лица — все оставляют короля наедине со священниками. Герцог Менский весело угощает гостей за ужином. Филипп принимает последние меры предосторожности.

Крики умирающего отдавались в пустых залах дворца.

Когда Людовик XIV приходил в себя, он видел вокруг только священников. Это продолжалось еще тридцать шесть часов.

«Господи, смилуйся надо мной! Прибери меня поскорее», — шептал умирающий.

В четверть девятого утра 1 сентября герцог де Буйон появился на золоченом балконе, выходившем в мощенный мрамором двор, и воскликнул:

«Король умер! Да здравствует король!»

И тогда послышался шум, напоминающий грохот прилива. Сто швейцарцев и королевская стража выстроились рядами по обе стороны галереи дворца, которой проходили придворные. Стоял ясный день, и лучи солнца отражались в зеркалах, играли на трехцветных плюмажах солдат, на орденских лентах и черном бархате.

Герцог Орлеанский, слегка побледневший, провел кортеж в покои нового короля, где тот находился под присмотром своей гувернантки, мадам де Вантадур. Ребенок был в фиолетовом кафтане с белой перевязью и в шляпе, длинные перья которой свисали на его очаровательное личико. Он еще не был знаком со своим двоюродным дядей, о котором ближайшее окружение отзывалось так недоброжелательно, и на лице ребенка отразился испуг. Но Филипп сумел вложить в свой поклон столько изящества, столько уважения и любви, что сердце бедного сироты, наделенного теперь огромной властью, было завоевано навсегда.

«Сир, — обратился к нему принц, — я пришел засвидетельствовать свое почтение вашему величеству как первый среди ваших подданных».


Государственный переворот

(2 — 12 сентября 1715)

<p>Государственный переворот</p> <p><emphasis>(2 — 12 сентября 1715)</emphasis></p>

С семи часов утра в большой зал парламента стали стекаться его члены в красных мантиях, среди которых выделялись черные одеяния государственных секретарей и одетый в фиолетовый бархат канцлер с золоченым головным убором.

Герцоги и пэры в белых перчатках и в расшитых длинных мантиях напоминали оперных персонажей. Прихрамывая, появился герцог Менский; он приветствовал собравшихся, не пряча сияющей улыбки, — президент парламента обещал ему полный триумф. Тотчас же вошел и молодой герцог Бурбонский.

Гиш расположил вокруг дворца стражу, а в зале заседаний было немало переодетых его людей. В ложах, отведенных «для зрителей», высокомерный лорд Стерс сидел рядом со скромным Дюбуа.

После мессы в Сен-Шапель герцог Орлеанский появился в Золоченом зале, отведенном для магистров и грандов, и сразу почувствовал устремленные на него сотни глаз.

В свои сорок один год Филипп уже ничем не напоминал блестящего героя сражения при Неервиндене. Солнце Испании подзолотило его кожу, а избыток спиртного придал ей красноватый оттенок. Близорукость все увеличивалась, и он вынужден был постоянно щуриться. Нос, чувственные губы потеряли свои изящные очертания, двойной подбородок выдавал наличие в его жилах баварской крови, а ступал он тяжело, «как водонос».

Но несмотря на свой образ жизни, несмотря на то что он часто бывал в сомнительных компаниях, принц сохранил врожденное достоинство. И никто из собравшихся не внушал такого почтения, как этот полный невысокий человек.

Говорил ли он? Хотел ли он проявить настойчивость или понравиться? Произошло чудо: торжественная высокопарность великого века отступила перед его горячностью, свободомыслием и умением завоевывать сердца, свойственным ранее только Генриху IV и Маргарите де Валуа. Так и не покорившийся жестким нормам своего времени, Филипп сохранил в себе что-то от эпохи Возрождения. Он не был способен на терпеливый, упорный труд, на самоотверженность и самоограничение Людовика XIII и Людовика XIV. И уж менее всего он был способен, как Людовик XIV, навязывать всем собственные идеалы. У него было обаяние, непринужденность, острый ум, которыми природа отметила последнего Валуа и первого Бурбона. Но злая фея добавила к этому — что поделаешь! — безволие и фатализм.

Когда его высочество ступил на последнюю ступеньку, в зале воцарилась гробовая тишина. Исполненные сознания собственной значимости, собравшиеся, в течение долгого времени непричастные к власти, упивались возможностью вписать страницу в историю Франции.

Дебаты открыл президент парламента. И тогда все увидели, как Сен-Симон встает, дерзко надевает шляпу, белоснежные перья которой задевали соседей, и обращается к собравшимся с длинной речью.

Герцог заявил, что пэры Франции больше не потерпят вызывающего поведения президента парламента, позволившего себе обратиться к ним, не сняв с головы судейской шапочки. Несмотря на неотложность и важность этого вопроса, их светлости решают пойти навстречу выраженному герцогом Орлеанским пожеланию и отложить восстановление своих прав до введения Государственного статута. Но его высочество дал им слово, что это будет сделано без промедления.

Жестоко терзаясь, Филипп был вынужден поддержать друга. И в тот момент, когда измученная страна устремила на него свои взоры, ему пришлось потерять целый день на то, чтобы убедить надменных герцогов несколько умерить свое нетерпение. К сожалению, он не смог предотвратить выступления Сен-Симона, которое с самого начала должно было настроить членов парламента против герцога Орлеанского. И когда настала очередь Филиппа обратиться к присутствующим, он сильно волновался.

«Господа, после всех несчастий, постигших Францию, после того как мы потеряли великого короля, мы возлагаем все надежды на того, кого дал нам Господь…»

Речь его была прекрасно выстроена и напоминала патетическое обращение к нему Людовика XIV. Филипп подчеркнул слова короля, обращенные к своему зятю: «Если дофин окажется в чем-то несостоятельным, вы будете хозяином положения… Поскольку невозможно предвидеть все, если что-то нужно будет изменить или реформировать, это сделает тот, у кого будет власть…» Принц закончил, выразив уверенность, что регентство принадлежит ему по праву, но что он никогда на него не согласится, если не будет знать, что может рассчитывать на поддержку парламента. И как хороший стратег, он добавил: «Поэтому я прошу вас, когда вы будете читать завещание покойного короля, не путать мои титулы и спокойно вдуматься в смысл одного и в смысл другого — того, что дано мне по праву рождения, и того, что может значиться в завещании».

Генеральный адвокат де Флёри отправился за документом, который тут же был зачитан маркизом де Дре, которого сменил аббат Менги. Неодобрительный гул сопровождал чтение заключительной части завещания.

С прекрасно разыгранным удивлением герцог Орлеанский воскликнул, что этот документ формально противоречит последним заверениям умирающего короля.

«Возможно, король не отдавал себе отчета в том, что именно его заставляют делать!»

Принц, впрочем, готов был признать Совет по регентству, если ему предоставят возможность самому назначать членов Совета и если регентство будет признано подлинным, другими словами, полным и независимым. Герцог Менский собрался было возразить. «Месье, — сухо перебил его Филипп, — вам дадут слово, когда подойдет ваша очередь».

Напуганный враждебностью собрания, побочный сын Людовика счел благоразумным не сражаться по поводу завещания, а подождать обсуждения поправки.

В этом была его ошибка. Де Флёри и президент парламента не успели даже высказать свое мнение, как неожиданно собравшиеся стали громко требовать пренебречь волей Людовика XIV и предоставить регентство герцогу Орлеанскому с правом назначать Совет, раздавать милости, наказания и должности. И с этого момента Филипп уже ощущал себя на коне, во главе толпы своих подданных.

Его новое положение тут же проявилось в резкости, с которой принц критиковал поправки к завещанию, «не предоставляющие ни свободы, ни просто спокойной жизни, ввергающие Францию в бессмысленные беды».

На этот раз герцог Менский возразил. На него возложена ответственность за его величество, для чего ему необходимо распоряжаться личным штатом и военной свитой короля. Кроме того, всем была известна его преданность Людовику и то доверие, которое покойный король к нему питал…

«Доверие? — живо перебил его герцог Орлеанский. — Было бы в высшей степени странно, если бы первым доверенным лицом короля оказался кто-то, кроме меня!»

Трагическая минута! Осмелится ли герцог Менский поднять забрало и повторить перед испуганным собранием давнюю, но всем еще памятную клевету? И он испугался, как когда-то во Фландрии, проглотил свои обвинения, ограничился возражениями.

Он говорил хорошо, но его соперник лучше. Пререкания их скоро стали напоминать состязания адвокатов, что было совершенно неуместно в данных обстоятельствах. Сен-Симон дал это понять Филиппу, и тот увлек своего сводного брата в следственную комнату, где они могли не сдерживаться.

Время шло. Советники томились от скуки, любопытные по очереди заглядывали в следственную комнату, стараясь по выражению лиц спорящих угадать, как продвигается дело. Настойчивость никогда не была главной чертой в характере герцога Орлеанского, а герцог Менский не отступал от своего. Он предлагал разделение властей, и Сен-Симон с герцогом де Лафорсом, сильно обеспокоенные, посоветовали его высочеству продолжить переговоры после обеда.

На пороге комнаты к Филиппу подходит молодой герцог Бурбонский и, уставившись на него своим единственным глазом, напоминает об обещании, данном герцогом Орлеанским его матери четыре дня назад — перед решающим голосованием надо было расплачиваться со всеми.

Вернувшись на свое место, Филипп объявил, что дебаты возобновятся после обеда. Однако ему пришлось сразу же назначить герцога Бурбонского главой Совета по регентству и предоставить парламенту право на порицание, которого тот был лишен последние шестьдесят лет.

Прискорбная уступка, за которую монархия будет расплачиваться до своего последнего дня.

И пока герцог Орлеанский совмещал в Пале-Рояль обед с военным советом, по ошеломленному Парижу распространился слух, что побочные дети одерживают верх. Даже герцог Менский, введенный в заблуждение временной слабостью своего соперника, полагал, что он победил. А в Версале мадам де Вантадур поздравляла маршала Вильруа, с которым ее когда-то связывали занятия совсем не политикой.

Иллюзии эти развеялись сразу же по открытии второго заседания. Филипп сообщает собравшимся, что он «ни до чего не договорился» со своим сводным братом и требует полной отмены поправки к завещанию. И снова, как и утром, единодушный одобрительный гул проходит по залу. Герцог Менский, позеленев от ярости, выразил желание быть освобожденным от охраны короля.

«Охотно, — тут же ответил ему герцог Орлеанский. И, повернувшись к советникам, добавил: — Не надо заставлять монсеньора».

Парламент утвердил, и в ведении герцога Менского осталось только образование Людовика XV, а регент получил основные прерогативы монарха.

В тот день король Испании, получивший сообщение, что его дед Людовик XIV традиционно отметил день святого Людовика, спал крепким спокойным сном. К тому времени, когда ему станет известна истина, регент уже неделю как правил королевством.

Выходя из дворца через Сен-Шапель, Филипп услышал восторженные возгласы приветствовавшей его толпы, увидел возбужденные лица — все, о чем он мечтал в молодости. Несмотря на жестокие удары, судьба его наконец состоялась, но состоялась, быть может, слишком поздно.


Сразу же после одержанной победы, не теряя ни минуты, регент отправляется в Версаль. Преклонив колено, он складывает полученную власть к ногам его величества, который, очаровательно улыбаясь, протягивает ему руку для поцелуя. Мадам де Вантадур, кокотка, ставшая недотрогой, кусала свои тонкие губы от злости, что старый двор потерпел поражение, и еще более — оттого, что со вчерашнего дня ребенок проникся нежностью к своему дяде. Филипп уже успел полюбить сироту и молча поклялся ему в верности, которой он никогда не нарушит.

И тут же потянулись к нему угодливые, льстивые придворные. В этом замке, стены которого были свидетелями его былых унижений, принц мог теперь измерить всю низость тех самых дворян, которые некогда были готовы на все, лишь бы досадить ему. Он смеется над ними, не опускаясь до злопамятности.

Мадам крепко обнимает его, не зная, смеяться ей или плакать: счастье от победы, одержанной сыном, нисколько не утешило ее чувствительную душу, горюющую по обожаемому королю.

Она клянется Филиппу никогда не обращаться к нему ни с какими просьбами, кроме одной: держать аббата Дюбуа в стороне от всех дел. До сих пор неизвестно, какие таинственные причины вынудили Мадам обратиться к Филиппу с этой просьбой: ведь она всегда так расхваливала бывшего наставника своего сына, а теперь называла его «самым бессовестным мошенником». Филипп скрепя сердце дал матери это обещание.

Несколько дней спустя регент дает красноречиво понять, что все обиды, нанесенные герцогу Орлеанскому, забыты и что он не будет мстить своим врагам. Он наносит визит мадам де Ментенон и проводит более часа в ее обществе, подтверждает, что ей будет выплачиваться содержание в сорок восемь тысяч ливров и что Сен-Сир будет под охраной короля, как и при покойном Людовике XIV. Достойный ответ агентам Филиппа V, которые, подходя к герцогу Орлеанскому собственными мерками, предсказывали, что старая маркиза умрет в первый же день регентства.

Людовик XIV и Людовик XV покинули Версаль 9 сентября. Один отправился в королевскую усыпальницу в Сен-Дени, другой — в Венсенский замок. Никто из грандов не следовал за траурным кортежем, кроме герцога Бурбонского, которому было поручено командовать церемонией.

Но народ, словно в отместку, наводнил окрестности Сен-Дени, простой народ — нарядный, распевающий песни во весь голос, отпускающий шуточки в адрес покойного короля. Ничего подобного никто никогда не видывал: самого мудрого монарха своего времени сопровождали на место вечного упокоения злые насмешки. Поистине, зрелище, достойное Боссюэ.

А в то же время пятилетний монарх, проезжающий через Париж в золоченой карете в сопровождении регента и мадам де Вантадур, вызвал у народа бурное ликование. Популярность его уже перешагнула границы Франции, и его звали «дитя Европы».

Неотразимый в своем камзоле черного бархата, 12 сентября он присутствует в парламенте на чтении закона, утверждающего положение о регентстве.

Когда он выходит из Дворца правосудия, гремят пушки, бьют барабаны, развеваются знамена.

«Да здравствует король! Да здравствует регент!» — несутся восторженные крики толпы.

Они вспугивают птиц, которые кружат в безоблачном небе. В тот же самый час все французские тюрьмы распахивают двери перед теми, кто был осужден за неуплаты долгов или за религиозные преступления; протестанты покидают галеры.


Революция свершилась

(сентябрь — декабрь 1715)

<p>Революция свершилась</p> <p><emphasis>(сентябрь — декабрь 1715)</emphasis></p>

И пока Европа, всегда враждебно настроенная но отношению к Людовику XIV, отдавала дань его памяти, Франция облегченно вздыхала.

На смену обожанию, с которым столько лет толпа относилась к Королю-Солнце, пришла слепая злоба. Благие начинания Людовика XIV так давно дали свои результаты, что новое поколение не задумывалось об их истоках, тогда как недавние ошибки были у всех на памяти.

Никто уже не вспоминал, что ученик Мазарини избавил Францию от гражданских войн и от иностранных интервенций, что он справился с напыщенной аристократией, избавил Пиренеи от австрийской угрозы. Зато все помнили о беспримерной в истории автократии, бесконечных войнах, финансовых беспорядках, о высланных или заключенных в тюрьмы протестантах, о пущенном по ветру пепле янсенистов, о разделенной на два враждующих лагеря церкви.

Спустя пятьдесят четыре года тень того же человека покрывала всю страну. И теперь, когда этот казавшийся бессмертным старец, подгонявший все под свои представления, ушел в небытие, французы опьянели. Они подняли головы, огляделись и с изумлением обнаружили, что мир изменился.

Здание зашаталось задолго до 1715 года. Утрехтский мир успешно противопоставил Божественное право «праву рождения», придуманному Локком для того, чтобы оправдать отстранение от престола английской королевской династии. Так разделались с монархией. Булла «Унихенитус» настраивает епископов, преданных папе, против галликанских епископов, церковные верхи — против низов, разделяет верующих. Так разделались с Церковью.

Обнищавшая аристократия, вынужденная побираться или идти на мезальянсы, утратила уважение. Только деньги могли теперь дать ту власть, которая некогда даровалась по праву рождения или, по крайней мере, была следствием занимаемых высоких должностей.

Свободомыслие набирало силу. «Каждый волен теперь выносить суждения о книгах, правительстве и религии», — с горечью замечала в 1713 году мадам де Ментенон. Что же до нравов, то волна вседозволенности захлестнула страну сразу после войны.

Этот изменившийся мир еще должен был утвердиться. Погребальный звон по старому монарху был ему сигналом. И новый миропорядок, нетерпеливый, уверенный в своих силах, мощный, как прорвавший запруду ручей, заявил о себе.


Герцоги и пэры, не замечавшие очевидного, считали, что они перенеслись в прошлое, одержав победу феодальную, за которую их семьи бились веками. Боясь настроить против себя парламент, регент не обязал председателя парламента приветствовать грандов, но не мог отказать аристократии в реформе, которой так добивался герцог Бургундский: государственные секретари были упразднены и заменены советниками. Плану этому все придавали некое мистическое значение, и Филипп, принимая его, лишь пошел навстречу общественному мнению.

В королевском обращении 15 сентября устанавливался новый государственный порядок. На вершине пирамиды был Совет по регентству, во главе которого стоял герцог Орлеанский, а в его отсутствие — герцог Бурбонский. В Совет входило двенадцать человек.

Несмотря на поражение бывшей придворной партии, каждый из ее руководителей лично сохранял в своих руках столько власти, что Филипп не хотел утверждать все назначения Людовика XIV. За овальный стол, где решались судьбы государства, усаживались герцог Бурбонский, герцог Менский, граф Тулузский, канцлер Вуазан, Вильруа, Торси, получивший вместо утраченного министерского поста должность суперинтенданта почты, и бесполезный Таллар, которого его величество оставил только по доброте душевной.

К этому враждебно настроенному собранию герцог Орлеанский хотел присоединить трех своих сторонников, но, к сожалению, руководствовался при этом не разумом, а чувствами. Он остановился на Сен-Симоне, на епископе города Тур Шавиньи и на Безоне, относившемся к герцогу Менскому с восхищением. Таким образом, среди собиравшихся на эти советы не было ни одного человека, способного поддержать политику регента.

Назначения на ведущие государственные посты, сделанные Филиппом, нельзя назвать удачными, но было бы несправедливо упрекать его в этом: двойственное положение, в котором он оказался, заставляло его руководить людьми, «достоинства» которых не позволяли отстранить их. Кроме коммерции, департамента разночинцев, на всех государственных должностях аристократия сменила выходцев из буржуазии, назначенных Людовиком XIV. Среди толпы вновь назначенных выделялось несколько человек: прекрасный юрисконсульт и очень порядочный Дагессо, человек твердых принципов, но склонный к излишнему формализму; Амело, администратор, которому не было равных; Торси, который так и не утешился после потери поста министра иностранных дел и был полон решимости продолжать самостоятельно это занятие; и герцог де Ноай.

Людовик XIV уважал и любил этого человека настолько, что доверил ему свои «размышления о ремесле короля», которые герцог должен был вручить Людовику XV в 1743 году.

У Ноайя было множество идей, весьма своеобразных, живой ум, необыкновенная энергия и редкий дар приспособления, а также вкус к трудам ради общественного блага. Его самый большой недостаток вытекал из его достоинств — это было желание охватить необъятное: дела военные и финансовые, внутреннюю политику, дипломатию, религиозные проблемы… Поэтому он был, прежде всего, общественным деятелем, превосходным дилетантом. Противники упрекали его в том, что он слишком часто прикладывается к бутылке.

И где-то в стороне мелькал внушительный парик грозного человека — лейтенанта полиции д’Аржансона.

За две недели абсолютная монархия Людовика XIV превратилась в патрицианскую республику, где процветали предубеждения, разделение на группировки и скрытая вражда. Огромный министерский аппарат работал с перебоями: сложные проблемы этикета постоянно тормозили его движение. Дабы сгладить неопытность герцогов, регент ввел в советы магистров, интендантов, служивших при Людовике XIV. Между этими опытными людьми и аристократами, неопытность которых не уступала их надменности, все время вспыхивали ссоры.

Постоянно возникали и другие осложнения. Кардинал де Ноай, стоявший во главе церкви, требовал признания своего главенства над герцогами, которые категорически возражали. Виллар не мог разобрать собственного почерка. Маршал д’Эстре говорил так неразборчиво, что мог только загубить любое дело.

Умирает архиепископ Санса, член Совета по делам религии, и ни один прелат не соглашается занять это место, дабы не оказаться рядом с Биноном, чья образованность нисколько не компенсировала его низкого происхождения. Место остается некоторое время пустым, и тогда герцог Орлеанский, при всеобщем безразличии, вводит в Совет человека достаточно скромного, чтобы не придираться к Бинону — самого Дюбуа.

Так в шестьдесят лет терпеливый аббат начинает свою политическую карьеру.


Парижане распевали куплеты, гранды пыжились от гордости, магистры размахивали своими красными мантиями, а регент старался найти приемлемое равновесие.

Это было нелегко! Беспомощные министерства, враждебно настроенный народ, нищета, внешняя опасность, злопамятность иезуитов и Святого престола, угрозы со стороны Филиппа V, партия побочных детей, по-прежнему не потерявшая своего могущества и влияния на маленького короля, непокорный парламент, пошатнувшийся авторитет верховной власти — и с самых первых шагов повсюду заговоры, интриги, махинации.

Разделяй и властвуй, вспомнил Филипп старую максиму. Потомки не простили бы ему ошибки, потому что на него легла ответственность за странную ситуацию, сложившуюся в государстве.

Еще никогда Франция так не нуждалась в сильной власти. И никогда, со времен Католической лиги, власть эта не была столь слаба. Ведь герцог Орлеанский своей властью был обязан не праву, данному ему рождением, не праву, предоставленному Утрехтским миром, не распоряжениям последнего короля, а лишь желанию и воле определенной партии. Даже коалиции партий. Впервые человек, стоявший во главе королевства, должен был удовлетворять желания своих друзей, опасаться оппозиции, защищать свои убеждения от всей страны. Историк Мишле совершенно справедливо называет регента первым главой государства в современном смысле слова.

Монархия настолько ослабела, что подвергалось сомнению ее право на наследование. Кого считать наследником? Людовика XV, этого чахлого отпрыска семейства, члены которого, чуть что, умирали? Короля Испании — считали блюстители династической догмы. Герцога Орлеанского — возражали им те, кто опирался на условия Утрехтского мира.

Принц, хотевший только одного — передать достигнувшему совершеннолетия королю всю полноту власти, постоянно сталкивался с этой дилеммой. С какой горечью История будет упрекать его за попытки отстранить Филиппа V! Но любая другая политика была невозможна. Выводя из игры жалкого раба Елизаветы Фарнезе, регент спасал Европу от войны, которая затронула бы все страны, и заботился не о себе, а о благе Франции.

В то же время ему постоянно приходилось решать серьезные и не терпящие отлагательства проблемы.

Печальный итог царствования Людовика XIV! С одной стороны, Франция, ослабленная, разоренная, все еще внушала страх другим странам. В Лондоне, в Вене и в Мадриде соблюдали условия Утрехтского мира только потому, что в их сердцах еще жил страх, внушаемый им Людовиком XIV. И как Бисмарк в 1875 году, так и эти страны, покончившие с гегемонией Бурбонов, считали свою победу неполной и мечтали воссоздать коалицию, дабы довести дело до конца.

А с другой стороны — какое страшное зрелище! Регент обнаружил в казне 800 000 ливров, а только на ренту уходило 420 000 в день! Годовой дефицит доходил до 78 миллионов, долг — до двух с половиной миллиардов.

Вся тяжесть подати, единственного прямого налога, ложилась на бедные слои населения. Подушная подать, введенная в 1695 году, и десятина, введенная в 1710 году, ударяла по привилегированным классам, но знать отказывалась платить первый налог, а судебные органы не осмеливались ее преследовать, поскольку «аристократии следовало оказывать уважение», в то время как священнослужители благополучно откупились от второго налога.

Поэтому был необходим спешный заем, надо было пускать в ход лотереи, продавать должности, менять монеты. Цена золотого луидора за двадцать пять лет менялась сорок три раза!

Проблемой стала и нехватка драгоценных металлов. К концу XV века, когда военные приспособления усовершенствовались, а дыхание эпохи Возрождения вызвало к жизни неведомые до того потребности, «золотое чудо» — или, говоря проще, американские рудники — позволило соответствовать требованиям нового времени. Такое же значение в XIX веке для развития прогресса имели рудники Калифорнии и Южной Африки.

В 1715 году, когда общество так резко менялось, первые рудники уже истощились, а вторые еще не открыли своих тайн. Существующих денег резко не хватало, и правительства не знали, что придумать, дабы восполнить их запасы. В 1707 году Вобан предложил собирать налог натурой.

Количество и сложность проблем достигли критической точки, и регент решился на беспрецедентный шаг: он повел себя как премьер-министр XX века и открыто рассказал о положении вещей, доставшемся ему в наследство.

«Все фонды исчерпаны, — писал он в обращении, подписанном Людовиком XV, — в казне нет средств даже на покрытие неотложных расходов. Мы обнаружили королевское имущество почти растраченным, а доходы государства сведены к нулю из-за бесчисленного количества должностей, налоги проедены на несколько лет вперед, накопилось огромное количество неоплаченных счетов…»

В парижских салонах в ту пору был в моде обворожительный шотландец, Жан Лоу де Ларистон, который, промотав все свое состояние, отыграл несколько миллионов в карты. Этот блистательный путешественник утверждал, что ему известна система, при помощи которой теории Декарта, Локка и Ньютона, примененные к сфере общественных финансов, обеспечат благосостояние, сравнимое с новым Эльдорадо.

Английский парламент, герцог Савойский, император один за другим прибегли к этой панацее. Министр финансов Десмар, которому нечего было терять, позволил себя убедить и, в свою очередь, убедил Людовика XIV. Решено было попробовать, но в это время Людовик умер.

Герцог Орлеанский встретился с Жаном Лоу, был очарован его манерами, умом, смелостью мысли, но смелость эта была чревата опасностями для нового правительства. И герцог Орлеанский вежливо прощается с Жаном Лоу, приглашая его, однако, бывать в Пале-Рояль.

Сен-Симон требовал объявления банкротства. Герцог де Ноай, напротив, настаивал на жесткой экономии, на порядке, строгом контроле, что помогло бы поправить финансовое положение страны. Регент встает на его сторону.

Юный возраст короля и то, что он обосновался в Венсене, уменьшили количество придворных. Это была прекрасная возможность избавиться от тысячи двухсот человек личной гвардии в Версале и Марли, от четырехсот садовников, от лодок на канале, не говоря уже о швейцарцах. Количество мушкетеров было уменьшено вдвое. Благодаря всем этим мерам бюджет королевского дома уменьшился с пятнадцати до четырех миллионов. Зато государственные служащие получают задержанное жалованье, на которое они уже не рассчитывали. Одним только послам задолжали полтора миллиона!

Все обладатели государственных должностей были обязаны 4 ноября представить отчет о своей работе и декларацию о доходах специально созданной Палате юстиции, которая никому не делала скидок.

Одержимая желанием найти всех получивших должности, но не заплативших за них, из-за чего в казне образовался дефицит в 300 миллионов, Палата обещала всем, кто поможет выявить обманувших государство, половину утаенных теми средств, настраивая таким образом слуг против господ, детей против родителей, рядовых граждан — против нуворишей.

И тщетно мошенники пытались увильнуть от раскинутой сети. Главные из них были брошены в Бастилию, выставлены у позорного столба под улюлюканье толпы. И потянулись повозки, груженные драгоценностями, серебряными столовыми приборами, мебелью ценных пород, мешками с золотом, извлеченными из тайников. Всего было конфисковано имущества на 220 миллионов. В это же время дворцы, в которых теперь расположены Министерство юстиции и Национальная библиотека, перешли в собственность государства.

После того как он отсек ненужное, регент собирался скрепить оставшееся. Провинциальные интенданты и казначеи получили строгие инструкции. Сборщикам строго запрещалось взимать с налогоплательщиков дополнительные поборы. Армии запрещалось безвозмездно отбирать у населения пропитание и фураж. Бухгалтеры были обязаны фиксировать все свои операции и предоставлять эти записи для проверки специально назначенным инспекторам. Многие из этих мер существуют и по сей день.

Таможенные пошлины были снижены, запрещена рыбная ловля, но разрешен ввоз из-за границы скота и продуктов питания. Призрак голода, так пугавший крестьян, отступил.

После этого свободомыслящий принц берется за установление мира в лоне Церкви. Атеизм нисколько не мешает герцогу Орлеанскому присутствовать на встречах теологов, где безрезультатно скрещивают копья епископы, представляющие обе партии.

Филипп возвысил янсенистов. Но он стремился к большему: заставить действовать Нантский эдикт и вернуть в страну протестантов, покинувших пределы Франции тридцать лет назад. Это была великодушная и мудрая идея, осуществление которой позволило бы стране вернуть столько утерянных состояний! Но увы! Бдительные янсенисты вспомнили о своем фанатизме и подняли крик. Вынужденный идти им навстречу, регент сдается и ограничивается только запретом на преследование проживающих во Франции реформистов. Кардинал де Ноай протестует.

«Это было хорошо в другие времена, — ответил ему герцог Орлеанский. — Теперь же следует обращать людей в свою веру, воздействуя на их разум, а не прибегая к тем средствам, которыми пользовались в 1684 году. Вспомните также, господин кардинал, что, именно обращаясь к голосу разума, мы хотели убедить вас и вашу партию».

Когда-то Филипп едва не ушел с головой в занятия химией, и теперь он вспомнил, с каким удовольствием разрабатывал устав Академии наук, как создавал Академию механики и открыл для всех желающих Королевскую библиотеку.

«Когда король вырастет, — сказал он, — я попрошу его только об одном: назначить меня Государственным секретарем Академии».


Праздничное легкомыслие

<p>Праздничное легкомыслие</p>

Людовик XIV оставил пожелание, чтобы юный король как можно скорее вернулся в Версаль, но Филиппу вовсе не хотелось снова оказаться во дворце, стены которого хранили воспоминания о его унижениях. Неисправимый повеса предпочитал жить в шумном праздничном Париже и наблюдать вблизи перемены в общественном мнении.

Поэтому 30 декабря Людовик XV воцаряется во дворце Тюильри, а семейство герцога Орлеанского — в Пале-Рояль, разделенном на три части.

В его западном крыле находились апартаменты Мадам, крайне раздраженной тем, что ей приходится вдыхать зловонный воздух «этого проклятого Парижа». С первыми лучами солнца престарелая охотница направлялась в Сен-Клу и в леса, а если плохая погода вынуждала ее оставаться дома, она занималась своей обширной перепиской, рассматривала медали, ухаживала за собаками, ругала невестку и тосковала о временах Людовика XIV.

На первом этаже восточной части дворца герцогиня Орлеанская установила свой неизменный белый с золотом шезлонг. Оппенор продумал для нее обстановку нескольких изысканных комнат, которые он украсил безупречными вещами. По-прежнему высокомерная, но вялая, Франсуаза-Мария уже не находила сил бороться за положение, которое она могла бы иметь. Она много спит, иногда интригует в пользу своего брата, герцога Менского, играет в карты, охотно пьет бордо, ласкает герцога Шартрского и совершенно не интересуется внешним миром.

Регент поселился на первом этаже, где ему принадлежит длинная анфилада обставленных в современном стиле комнат. Знаменитые ковры Месье убраны, а на плафонах нет привычной аллегорической росписи, они просто закрашены белым с золотом. Шелковая малиновая обивка стен обрамлена то деревянными панелями, то зеркалами, в которых отражается свет огромных люстр.

Вот парадный зал, на стенах Ван Дейк и Тициан. Вот начинающаяся знаменитым салоном Оппенора анфилада кабинетов и галерей, на стенах которых разместилась сказочная коллекция картин, недавно обогатившаяся новыми приобретениями. За галереей Энея была тщательно замаскированная дверь, которая вела в личные покои. Еще недавно идеалом считались огромные салоны, за которыми стыдливо прятались маленькие душные комнаты. Теперь пышности предпочитают удобство, и будуары приходят на смену огромным салонам с церемониальными кроватями.

Филипп всегда сдержанно относился к общепринятой в эпоху Людовика XIV пышности, и его архитекторы обставили для него несколько небольших, изящных комнат, розовая обивка которых выглядела довольно кокетливо.

Опера была рядом. И 12 января 1716 года герцогу Орлеанскому надо было лишь перейти через улицу, чтобы оказаться в шумной толпе на первом костюмированном балу для широкой публики.

Эти балы в Опере, которые потом стали восприниматься как символ разложения эпохи регентства, были разрешены еще Людовиком XIV. Считалось, что общественные балы, где будут строго следить за порядком, помогут покончить с закрытыми частными балами, нравы на которых иногда переходили границы дозволенного.

Наивное заблуждение! Черные бархатные маски, соблазнительные шелковые домино, звуки скрипок — все здесь звало к рискованным похождениям. Куда делись этикет, хорошие манеры, сословные различия? Здесь торговцы танцевали со знатными дамами, герцоги — с субретками. Улыбки дам под масками были полны обещаний…

Переодетый регент не раз терялся среди этой шумной толпы в масках. И однажды вечером он встретил тут женщину, чей наряд составляли черные лохмотья.

«Кто ты, моя красавица?» — спросил он.

«Одна из подданных королевства!» — ответила она.

И больше его высочество не ходил на эти балы.


«Мой сын, — писала Мадам, — любит родину больше жизни. Он работает день и ночь, не заботясь о своем здоровье».

День герцога Орлеанского начинался в шесть утра. Это единственное время, когда он мог побыть наедине с самим собою. После того как он поднимается, внешний мир неотступно преследует его. Поскольку его высочество, к великому сожалению ревнителей традиций, относится к церемониалу с пренебрежением, лейтенант полиции приносит ему сообщения о всех происшествиях, суперинтендант почты доносит о почерпнутых из выбранной наугад переписки тайных сведениях. Ноай отчитывается о последних решениях Палаты юстиции, говорит о необходимости строгой экономии. И вот регент уже одет в красный или коричневый бархат; кружевной воротник, лента ордена Святого Духа, большой парик в стиле Людовика XIV и неизменная улыбка на доброжелательном лице. Залы заполнялись министрами, послами, епископами, магистрами. Филипп разговаривал с ними долго, слишком долго. Он хотел, «чтобы все остались довольны»; он успокаивал, обещал, распределял милости. Его простота в обращении и его доброта располагали людей.

«Встаньте, месье, — сказал он одному дворянину, — я не разговариваю с коленопреклоненными людьми».

Аудиенция у герцога Орлеанского продолжалась до двух часов дня, после чего Филипп позволяет себе некоторый отдых и выпивает чашку шоколада в изысканном обществе.

Затем — новые визиты, после которых принц возглавляет заседание Совета по регентству, а потом отправляется к Людовику XV. Эти ежедневные встречи одинаково приятны и племяннику, и дяде. А тем временем мадам де Вантадур и Вильруа отыгрываются, забивая своему ученику голову оскорбительными предосторожностями.

В пять часов регент, трудившийся с рассвета, позволял себе отдых: до следующего утра с делами покончено. Представитель старшей ветви Бурбонского дома расслаблялся на охоте, Филипп предпочитал менее жестокие развлечения: свои первые свободные часы он отдавал матери, жене и детям.

Последняя принцесса Орлеанская, Луиза-Диана, родилась в 1716 году, очарование мадемуазель де Монпансье еще не раскрылось, мадемуазель де Божоле еще в пеленках, но мадемуазель Шартрская и мадемуазель де Валуа только что покинули монастырь.

Обворожительная, веселая, с «божественным» голосом и ослепительной улыбкой, мадемуазель Шартрская унаследовала от отца страсть к наукам, особенно увлекалась химией, астрономией, математикой, фармакологией и отдавалась им с такой же пылкостью, как мадемуазель де Бёрри — удовольствиям. Она загорелась идеями янсенизма, и после долгого сопротивления в 1717 году регент разрешает ей постричься в монахини. Она поселяется в монастыре Сен-Батильд, затем становится аббатисой в Шелле; насельницы ошеломлены концертами, которые она разрешает устраивать в монастыре, и шокированы тем, что настоятельница присутствует на хирургических операциях. Впрочем, все это нисколько не мешает ее религиозному экстазу. Герцог Орлеанский навещает дочь каждый вторник.

Более красивая, чем ее сестра, мадемуазель де Валуа тем не менее не столь привлекательна. От матери она унаследовала томность, робость, апатичность, но под этой стоячей водой зреют грозовые бури.

Рядом с жалким герцогом Шартрским играют два его сводных брата: Сент-Альбен, сын танцовщицы Флоранс, и шевалье Орлеанский. Надо ли уточнять, что вся нежность Филиппа доставалась сыну мадам д’Аржантон, ее вылитой копии?

Покончив со своими обязанностями в Пале-Рояль, регент садится в карету и отправляется в новый театр в Люксембургском саду, где герцогиня де Бёрри, ставшая первой дамой королевства, представляет ошеломленным французам новый спектакль.

Эта некогда пылкая девочка в двадцать лет превратилась в принцессу Жуффло — чрезмерный аппетит, пристрастие к крепким напиткам придали неестественную полноту ее лицу и талии, а руки заплыли жиром так, что хирург не мог найти вену.

Ее уже давно не видели верхом на лошади, но ее инкрустированный золотом экипаж произвел настоящий фурор в городе. Однако гордячке было необходимо постоянное восхищение, и она прогуливалась вдоль Сены под звуки литавров. Это было уже нешуточное дело, поскольку только монарх имел право шествовать в сопровождении литавров. Глубоко уязвленный Вильруа высказал свое недовольство регенту, и тот впервые сделал дочери резкий выговор. В отместку она приказала повесить балдахин в своей ложе в Комеди Франсез, но поток памфлетов заставляет ее отказаться от подобной экстравагантности.

Несчастный регент не знал, каким богам молиться. Замок в Ля-Мюетт, драгоценные украшения, которым не было равных, королевский образ жизни, требовавший восьмисот слуг, — ничто не могло удовлетворить ненасытную Елизавету. Она заставляет отца оплачивать все ее карточные долги — однажды за ночь Елизавета проиграла 180 000 ливров, — предоставить ей личную гвардию из шестидесяти человек, капитаном которой, само собой разумеется, будет назначен ее очередной любовник, скажем, маркиз де Ларошфуко, сменивший маркиза Ла Гайе.

К черту пересуды! Гвардия одета в цвета Елизаветы, и их мундиры расшиты серебром. Это видные парни, и внучка Людовика XIV не брезгует иногда бросить платочек к ногам одного из них.

Регент не находит в себе сил омрачать выговорами и упреками те редкие минуты, что он проводит возле любимой дочери. Может быть, он догадывается, что за этими капризами таится болезнь? Молва объясняла его слабость иными причинами.

Можем ли мы предполагать, что, воспользовавшись полученной властью, Филипп дал волю темным желаниям? Ведь такие роковые страсти не приносят радости и взаимного удовлетворения. Да и можно ли представить влюбленного отца, пирующего с мужчинами, обладавшими его дочерью почти у него на глазах?

Нет, ореол проклятой любви никак не вяжется с образами регента и герцогини де Бёрри. Им больше подходит виноградная лоза Бахуса. Вместе принимавшие участие в шумных попойках, они бросали вызов морали и искали только удовольствия. Филипп уступает безумному тщеславию Елизаветы так же, как когда-то он уступал ей, если речь шла о лакомствах. А Елизавета, в свою очередь, потакает порокам отца, придумывая развлечения, которые могут ему понравиться.

Но к концу 1716 года комедия незаметно превращается в драму. Дочь герцога Орлеанского пригрела на груди змею: ее придворная дама, мадам де Муши, порочная интриганка, решила свести своего любовника с мадам де Бёрри. Господин де Риом был полным ничтожеством, но пользовался успехом у дам. Елизавета, уже успевшая к этому времени сменить Ларошфуко на господина де Бонниве, тут же попадает в расставленную двумя проходимцами ловушку.

Риом, племянник восьмидесятилетнего Лозюна, известного своими похождениями, перенял от старого ловеласа способность подчинять и держать в узде принцесс. Рецепты его оказались действенными, и непокорное создание быстро превращается в бессловесную рабыню. И каждый вечер первая дама королевства униженно спрашивает своего господина, как следует ей провести завтрашний день, какие туалеты выбрать, кого пригласить к столу. И все же Риом нередко доставляет себе удовольствие все поменять в последний момент, и тогда бедная Елизавета, вся в слезах, поспешно меняет прическу и приглашает на обед совсем других, малодостойных людей. Если же она осмеливается ослушаться своего любовника, он обращается с ней как с прислугой, и женщина несколько дней умоляет о прощении.

Пытался ли регент приструнить этого варвара? Его дочь тут же заявила, что она скорее умрет, чем позволит волоску упасть с головы «дорогого Рири». И герцог Орлеанский смиряется. Он смиряется и тогда, когда принцесса в приступе религиозного раскаяния — она была весьма набожна — решает соединить свою судьбу с этим мелкопоместным дворянчиком. Единственное, чего требует Филипп — это чтобы брак оставался для всех тайной: если о нем станет известно, разразится скандал, что нанесет ущерб династии, а регент, необыкновенно мягкий в частной жизни, становился неумолимым, когда затрагивались высшие интересы. И в январе 1717 года сам Массильон благословил эту странную пару. Риом, от которого у мадам де Муши только что родился сын, получил от своего тестя звание полковника и пост губернатора провинции Коньяк.


Развратный человек никогда не мог бы так, как Филипп, держать в узде свои чувства. Развратный человек никогда не мог бы сохранять такое хладнокровие. Развратный человек меняет любовниц одну за другой — у регента никогда не было даже фаворитки.

С одинаковым удовольствием, с одинаковой любезностью и все с тем же скрытым равнодушием, он ухаживает за актрисами и за светскими дамами. Но однажды среди этих пухлых смешливых красавиц появляются два надменных, пропитанных ядом, цветка.

За ангельской внешностью мадам де При таятся деспотичная алчность и страстное желание стать второй мадам де Монтеспан или новой Дианой де Пуатье.

Мадам де Тансан, которая предпочла монастырю интриги, кокетство и похождения, не залетала столь высоко. В самом начале эпохи регентства, столь многообещавшей, взлет мадам де Тансан чуть было не оборвался из-за ребенка, неуместного подарка Дестуша. Но не тут-то было! Честолюбивая женщина оставляет ненужную обузу, будущего д’Аламбера, на ступенях церкви и продолжает свой путь наверх. Это было время, когда всем заправляли женщины, и только революция положит этому конец. Каждая кокотка обзаводилась собственной дипломатической и финансовой системой, своими протеже и своими покровителями. И только у Филиппа не будет своей мадам де Ментенон.

Мадам де Тансан распахивает двери своего салона перед учеными и писателями, ведет себя с ними как с грандами. Этого оказывается достаточно, чтобы приручить музы.

У одной из придворных дам герцогини де Бёрри, мадам де Ла Вьёвиль, была дочь, Мари-Мадлен, которая очень неудачно вышла замуж — за графа де Парабер, совершенного пьяницу. Это была соблазнительная, веселая и добродушная брюнетка. Этих качеств вполне хватало, чтобы числиться «султаншей» среди дам, которых Филипп отличал своим вниманием. Регент дарит ей бриллианты, драгоценные украшения, дом в Аньере, где он охотно проводит время: рядом с Мари-Мадлен Филипп отдыхает.

При этом он не забывает и о мадам де Сабра, заклятом враге «султанши». Сен-Симон, которого трудно заподозрить в лести, говорил, что «она была самой красивой из всех дам, самой обходительной, самой пикантной и самой благородной». Мадам де Сабра правит в Севре так же, как ее соперница — в Аньере, но время от времени ее снедает желание заняться политикой, что, возможно, мешает полной победе над наивной графиней де Парабер.

Юный Фронсак, в будущем герцог де Ришелье, был любимцем придворных дам и даже белошвеек. Женщина не могла играть какую-нибудь роль в обществе, если он обошел ее своим вниманием. Этот Дон Жуан питал мстительные чувства к регенту из-за своего короткого пребывания в Бастилии, куда его отправили за участие в дуэли, и клялся переманить у него всех любовниц. Перед ним не устояли ни мадам де Парабер, ни мадам де Сабра, а Филипп только веселился. Он смеялся и тогда, когда Мари-Мадлен сменила Ришелье на Носе, а Носе — на Клермона: ревность казалась тогда немыслимой, устаревшей, как вышедшее из моды платье.

Мир менялся на глазах. Вот новые творения архитекторов Боффрана, Леблона, де Котта, которыми увлекалась вся Европа: необычная мебель, оттоманки; вот платья нового покроя, означавшие настоящую революцию в моде; вот снова открывается театр Итальянской Комедии, закрытый в 1695 году из-за непочтительности, допущенной по отношению к мадам де Ментенон. Это был спор между итальянской и французской музыкой, спор между новым и старым. Мир открыл для себя теорию Ньютона, появились первые издания «Мемуаров» кардинала де Реца, «Письма» мадам де Савиньи, в Париже открылось посольство Персии, а за ним — Турции, что вызвало жгучий интерес к Востоку; в Париже стали появляться образованные люди из других стран, стекающиеся сюда в надежде получить дворянское знание — и французские салоны, некогда столь презрительно относившиеся ко всему иностранному, становятся космополитичными.

Кажется, что в обществе бурлит неугомонная весна. Вновь входят в моду дуэли, почти забытые после Фронды. Герцог де Ришелье сражается на пистолетах с господином де Полиньяком и с господином де Несле. И все складывают куплеты, сочиняют анекдоты, пьют, стараются поймать удачу и разбогатеть.

Регент, который относится к своему времени как зритель, а не как судья, ищет художника, способного запечатлеть дух эпохи, ее «праздничное легкомыслие». Он останавливает свой выбор на протеже финансиста Кроза, Антуане Ватто, который работает над полотном для вступления в Академию художеств. Ему и доверяет регент роспись Ля-Мюетт, сладострастного жилища герцогини де Бёрри, а затем назначает Ватто королевским художником.

Чахоточному Ватто исполнилось тридцать лет. Он сформировался в трагический период последней войны, видел ее ужасы и ее демагогию. Своему учителю Клоду Жилло он обязан любовью к героям итальянской комедии, но его совершенно не интересует душа его моделей. Он стал идеальным выразителем своего ненасытного и порочного времени, оставаясь при этом грустным и целомудренным.


Покончив с семейными визитами, герцог Орлеанский возвращался к себе и проходил в небольшие апартаменты, вход в которые охранялся многочисленной и неприступной гвардией. Теперь его высочество недоступен ни для кого.

Освещая дорогу факелом, старый слуга Ибане провожает своего господина до порога столовой. Филипп приглашает его войти.

«Месье, — лаконично отвечает слуга, — мои обязанности заканчиваются у этого порога. Я не ищу дурных компаний и сильно сожалею, что вижу вас среди них».

Такой ответ приводит принца в прекрасное расположение духа.

В комнате, обитой розовой с золотом тканью, все дышит приятностью. В серебряных подсвечниках зажжены свечи, сверкает хрусталь, фарфор бросает причудливые тени на драгоценное кружево, букеты цветов источают тонкий аромат.

Веселое щебетанье и стук каблучков на лестнице возвещают появление прекрасных дам. Смеясь, они снимают маски, прикрепляют соблазнительные мушки, украшают прически драгоценными камнями.

К ним присоединяются их кавалеры, известные своим распутством и отобранные исключительно по их дурной репутации развратников, острословов и пьяниц. Тут Ришелье, тут старший Брогли, Носе, Канийак, Бранка, Бирон, Фаржи, несколько офицеров, иногда — кое-кто из заезжих англичан и, конечно, толстый Риом.

Из дам здесь бывали герцогиня де Бёрри, мадам де Парабер, де Сабра, де Жевр, де Сеса, де Пиколя, иногда — мадам де Тансан и «девочки из оперы». Яркий бархат мужских камзолов оттенял пастельные тона дамских туалетов.

Беседа быстро принимает насмешливое направление. Не было ни одного сколько-нибудь заметного человека при дворе или в Париже, которому здесь не перемывали бы косточки. Регент, конечно, от души забавлялся, хлопал удачным эпиграммам, но никогда не клал их в основу своих суждений как главы государства.

Регента ничто не способно растрогать или взволновать. После отъезда мадам д’Аржантон и скандала 1712 года что-то заледенело в душе Филиппа. У него было лишь два слабых места: безумная нежность к герцогине де Бёрри и привязанность к маленькому королю — кроме них он никого по-настоящему не любит. Что же до ненависти или просто злопамятности — эти чувства ему неведомы.

Удивительно, что после всех ударов судьбы он сохранил столько доброты и юмора. Но даже когда он смеялся, что-то грустное было в его лице, как у персонажей Ватто.

Некогда крепкое здоровье герцога Орлеанского пошатнулось после ран, полученных в битве при Неервиндене, а затем под Турином, и окончательно было подорвано победой моралистов, разлучивших его с единственным существом, рядом с которым он чувствовал себя нормально. И теперь в свои сорок один год Филипп не мог сделать резкого движения без риска потерять сознание. Тем не менее он отказывается вести более здоровый образ жизни, боясь, что без вечерних попоек у него утром не станет сил составлять депеши. Странный невроз! Вечерние развлечения и спиртное позволяли этому человеку справляться с изнурительной работой днем. А жизнь тем временем проходит, и принц относится к этому обреченно. Почему власть досталась ему так поздно?

И только одна женщина, его мать, догадывается о таящейся за его поведением драме. Каждый шумный вечер, каждая поездка в Севр или Аньер вызывают у нее тревогу. Она винит во всем герцогиню де Бёрри, Дюбуа, мадам де Парабер, всеобщее падение нравов.

«Каждый раз, как в Париже начинается гроза, — писала она, — я жду, что с неба посыплются огненные молнии, чтобы испепелить этот город, как Содом и Гоморру».


Первая Антанта

(сентябрь 1715 — январь 1717)

<p>Первая Антанта</p> <p><emphasis>(сентябрь 1715 — январь 1717)</emphasis></p>

Еще никогда обстановка в Европе не была такой неустойчивой, как теперь, когда после всех потрясений Европа совершенно преобразилась.

Скипетр, выпавший из ослабевших рук Франции, подхватила Британия. Она стала главной силой на континенте, владычицей морей: ей уже принадлежали опорные пункты ее империи — Гибралтар, Менорка, Новая Земля, Бомбей, Калькутта, Суматра. Утрехтский мир закрепил ее победу как над врагами, так и над друзьями. Португалия признала ее своим сюзереном, а Голландия, которая когда-то посылала править в Лондон своего Вильгельма Оранского, эта Голландия теперь была лишь лодчонкой, плывущей за огромным британским кораблем.

Страны, охваченные идеей мести Людовику XIV, одержали пиррову победу, которая уничтожила их собственную мощь. И в своем поместье среди цветущих тюльпанов император не помышлял более ни о чем, кроме мира.

Испания и Австрия, напротив, только и ждали удобного случая, чтобы возобновить военные действия. Одна и та же страсть к величию, одни и те же химеры владели умами Филиппа V и его двоюродного брата, императора Карла VI, хотя они не признавали один другого и не поддерживали никаких отношений.

Католический король и не думал отказываться от утерянных владений. Император ждал в Вене, пока соберется Государственный совет Испании. Устав от волнений и мятежей (Бельгия, Милан, Неаполь, Сардиния), он требовал всего наследства Карла II, протягивая щупальца и к Сицилии. И только непростая война против Турции мешала ему ввязаться в новый конфликт.

К несчастью, в Мадриде вели себя не столь осмотрительно. Испания, скорее освобожденная от многих своих владений, чем лишенная их, должна была бы заняться собой, обеспечить собственное процветание и могущество благодаря богатству своих колоний. Но такая простая идея не могла зародиться в пропитанной церковными запахами и сладострастием темной комнате, где Елизавета Фарнезе владычествовала над своим неврастеническим супругом.

Теперь вся власть принадлежала не министрам, а аббату Альберони, хотя у него не было никаких титулов: он был всего лишь представителем герцога Пармского. Но и ему приходилось идти на поводу у честолюбивых устремлений своих повелителей.

И если король Испании был загипнотизирован французской короной, то королева хотела большего. Итальянка, она требовала для своих детей возможности править по ту сторону Альп, и в первую очередь — герцогства Пармского и Тосканы, где у династий не было наследников. Но этого же хотел и сам император.

Понимая все это, регент осознавал своим первейшим долгом не дать состояться новому союзу между Англией, Голландией и Австрией и сохранить таким образом мир. Для достижения именно этой цели Людовик XIV пытался примирить императора и короля Испании, одновременно поддерживая притязания на престол представителя законной английской династии. Когда власть оказалась в руках герцога Орлеанского, он, несмотря на авансы Георга I, сделал все, чтобы продолжить во внешней политике линию, начатую Людовиком XIV; при этом он и не подозревал, что король Испании уже выстроил совершенно иную схему.

Филипп V одновременно узнал о смерти своего дедушки и о торжестве своего соперника 9 сентября 1715 года. А уже 18 сентября Альберони призывает английского посланника и, развернув перед ним блестящую перспективу взаимного сотрудничества и уступок, предлагает ему дружественный союз. Это был блестящий ход! Аббат пытался таким образом купить британскую поддержку, дабы отобрать у императора Италию и добыть для Филиппа V французский престол. Всего девяти дней достало внуку Людовика XIV, чтобы поломать политику, начатую его дедом.

Эта потрясающая новость стала известна в Лондоне в тот момент, когда в Шотландии вспыхнул мятеж, в течение нескольких месяцев тщательно подготавливаемый Торси. Французские порты были забиты сторонниками Стюартов, кораблями, груженными оружием и продовольствием, которые были готовы в любую минуту сняться с якоря.

Лорд Стерс тут же начал потрясать Утрехтским договором, а адмирал Бинг появился в Гавре во главе эскадры, требуя выдачи подозрительных кораблей. Регент распоряжается выгрузить с кораблей подозрительный груз и отдает приказания, суть которых сводится к тому, чтобы помешать Якову Стюарту, если тот решится покинуть свой замок в Лотарингии.

Сильно обеспокоенный, несмотря на эти меры, король Англии предложил своему кузену договор, по которому Ганноверский дом и Орлеанский обещали друг другу взаимную поддержку. Принц, озабоченный лишь своими личными интересами, ни минуты не колебался бы — Филипп колеблется.

Конечно, договор с Великобританией сильно укрепил бы его позиции и гарантировал Франции безопасность, но подобный дипломатический шаг был в известной мере авантюрой, прыжком в неизвестность. Вместе с тем добрые намерения Георга I и лорда Стенхоупа нисколько не мешали большинству вигов, начиная с премьер-министра, лорда Таунзенда, питать открытую неприязнь к Франции, и парламент мог в любой момент разрушить все здание. Напротив, восшествие на престол Якова III означало наступление счастливых времен для Франции, когда политика Сент-Джеймсского дворца была бы ориентирована на Версаль. Так были настроены министры Франции и ее общественное мнение; к этой точке зрения склоняется и регент, питающий к тому же надежды увидеть одну из своих дочерей на английском троне.

Поэтому Филипп убаюкивает нетерпеливого лорда Стерса своей обходительностью, ссылаясь на тысячу трудностей, а сам тем временем начинает тайно помогать Якову Стюарту.

И поздно вечером 18 октября один из руководителей партии Стюартов, герцог д’Ормон, закутанный в серый плащ, надвинув на глаза широкополую шляпу, переступает порог Пале-Рояль. Принц обещает ему полную, но тайную поддержку. Порты Нормандии и Пикардии будут закрыты, о чем громко оповестят весь мир, но Дюнкерк останется открытым для заговорщиков, и они в любой момент могут им воспользоваться. И дворянин, на которого можно положиться, получит разрешение купить в Гавре оружие.

А через несколько дней Яков Стюарт, переодевшись и загримировавшись, покидает Лотарингию, пересекает всю Францию, вовремя предупрежденный, ускользает от подготовленной лордом Стерсом засады и благополучно отплывает в Шотландию. Французский двор, полагая, что игра выиграна, оставляет свое притворство и не скрывает радости.

Пробуждение было жестоким: силам мятежников были нанесены одно за другим два крупных поражения еще до высадки претендента, и Яков Стюарт, превратившись в странствующего рыцаря, вынужден отплыть от берегов родины. Виги, опьяненные жаждой мести, с кровавой жестокостью расправляются с врагами; более тысячи их противников выслано. Сильно укрепивший свои позиции Георг I направляет регенту полный угроз протест.

И тут взрывается испанская мина. Филипп V 15 декабря подписал договор, по которому английским торговцам безоговорочно предоставлялись в Америке те же льготы, что и его собственным подданным. Таких огромных уступок не мог добиться от него и Людовик XIV. «Французы более не пользуются здесь никаким влиянием», — радостно сообщал британский министр в письме в Мадрид.

Застигнутая врасплох предательством Испании и злопамятностью Англии, Франция оказалась в изоляции, и добейся Георг I сближения императора с католическим королем, положение ее стало бы угрожающим.


Весна 1716 года принесла герцогу Орлеанскому много угроз, подозрений и унижений. Шесть месяцев его правления не принесли никаких чудес ни в области экономики, ни в области финансов. Внешнеполитическое положение страны, начиная с 1711 года, не было столь плачевным.

Но Филипп не позволял себе унывать. Удивительное безразличие, презрение к оскорблениям и великодушие по отношению к врагам делали его неуязвимым, но отнюдь не повышали авторитета.

И в самый неожиданный момент поднимает голову оппозиция: большинство министров и высших должностных лиц открыто выступает за то, чтобы предоставить регентство Филиппу V. Они находились под впечатлением возрождения Испании, которой Альберони, словно по мановению волшебной палочки, обеспечил сказочное богатство: города процветали, строились верфи, арсеналы и даже военный флот. В народе пробудилась былая симпатия к брату герцога Бургундского. И если герцог Орлеанский не добьется быстро успеха, дело его проиграно.

И принц пускается в погоню за победой. Разве не жил в Париже человек, обещавший превратить бумагу в золото? И регент, когда-то увлекавшийся алхимией, позволяет себя уговорить. Однако Ноай и парламент ни за что не соглашаются разрешить Лоу произвести финансовый эксперимент, суть которого им непонятна. Тогда шотландец предлагает учредить частный банк и с его помощью доказать действенность этого таинственного средства — кредита. Филипп разрешает и первым записывается в акционеры.

Лоу, открывший банк 12 мая, попросил своих пайщиков только четвертую часть суммы внести серебром, остальное — государственными билетами, которые тут же вновь обрели свою забытую стоимость. Лоу сам выпускает билеты, которые защищены от изменения курса монет и могут быть всегда обращены в деньги, и обязывает Ноайя их признать. Так родился банковский билет.

Регент начал надеяться на чудо. Ему было необходимо безотлагательно разрушить союзы, которые угрожали Франции. Мстительный Торси, а за ним и все правительство, требовали, чтобы Франция продолжала политику Людовика XIV. Но это было невозможно, пока Альберони рассыпался в любезностях перед Англией и угрожал Франции. Из этой ситуации было только два выхода: регент уступает свое место Филиппу V, что могло навлечь еще бол ьшие беды, или договаривается с Лондоном от своего имени.

Теперь уже герцог Орлеанский сам просит Георга I о подписании договора, отложенного несколько недель назад. То было рискованное предприятие, и ни один министр, ни один посол не взялись за выполнение подобного поручения. Вынужденный хранить в тайне этот дипломатический ход, последствия которого будут сказываться вплоть до эпохи Наполеона III, принц обращается к единственному человеку, на чью верность и преданность он может положиться — пробил час Дюбуа.

Никогда еще не велись столь странные переговоры. И пока глава государства и член Государственного совета с трудом продвигались вперед в переговорах, министр иностранных дел д’Юксель и посол Франции в Лондоне д’Ибервиль делали все возможное, чтобы сорвать их. Вот во что превратилась абсолютная монархия через полгода после смерти Людовика XIV!

Для такого благородного человека, как Филипп, самым неприятным в этой истории была необходимость изгнания из Франции претендента на английский престол, который нашел себе прибежище в Авиньоне, во владениях папского престола. Эта прискорбная уступка, тем не менее, вовсе не удовлетворила британского льва. Георг I не отказался от намерения подписать соглашение с регентом, но одолеваемый злобой и мстительными чувствами, хотел сначала насладиться его унижением.

Ультиматум, привезенный Стерсом, состоял из трех пунктов: французское правительство должно было заставить Стюарта искать прибежища за Альпами, начать охоту на его приверженцев и разрушить сооружения порта Мардик, возведенные, несмотря на Утрехтский договор, вместо укреплений Дюнкерка. После получения согласия по этим трем пунктам Георг I соглашался начать переговоры.

Регент возмутился: он был готов пойти навстречу королю Англии, но ему не казалось справедливым, что от него требуют конкретных действий еще до подписания договора, и Филипп сказал, что этого он делать не станет и что это его последнее слово. Георг I не пошел ни на какие уступки и начал форсировать заключение австро-голландского соглашения.

Загнанный в угол, Филипп обращает свои взоры к единственной стране, которая, как и он, искренне стремилась к миру. Посол Франции во Фландрии, аббат де Шатенеф, крестный отец Вольтера, так хорошо объяснил, сколь опасны и воинственны намерения императора, что Фландрия подтверждает Англии свое нежелание заключать какой-либо союз с Карлом VI без предварительного аналогичного договора с Францией.

Вестминстерский договор 5 июня, подписанный императором и королем Великобритании, гарантирует обоим монархам их нынешние владения и те земли, что будут ими получены по взаимному согласию.

Вооружившись этим договором, Стерс думает запугать регента и силой привести его к трону своего монарха, но Филипп, невозмутимый, как под Турином, отвечает, что он не выгонит Якова Стюарта из Авиньона, пока у него нет в кармане договора, и что «если король Англии хочет войны, Франция постоит за себя».

Неизбежное должно было свершиться. Дамоклов меч висел на тоненькой ниточке, и нить эта разматывалась вдоль берегов Балтики.


Немецкие области Швеции, оставленные Карлом XII, тут же стали добычей Дании, Саксонии, Пруссии и Ганновера. И когда появилась армия русского царя, ей уже ничего не досталось. Ярость Петра Великого, мечтавшего стать повелителем империи, обрушилась на союзников. Ничего не получив, царь неожиданно занимает Мекленбург и угрожает Ганноверу. Однако Георг I предпочитал родные места даже самой Великобритании. Он ненавидел русского царя и боялся его, как черта. Сильно обеспокоенный, Георг I решил отыграть себе вторую столицу и оттуда самому заботиться о собственных интересах.

Стенхоуп сопровождает своего монарха. В Лондоне остается принц Уэльский, который получает устаревший титул Хранителя королевства и поддержку Совета, возглавляемого лордом Таунзендом — из-за этого раздела власти в британской политике возникли те же противоречия, что раздирали французскую политику.

В Париже все, начиная с Сен-Симона и кончая Вильруа, настраивали регента против Англии, но Филипп не поддается на уговоры и, несмотря на противодействие министров, использует поездку английского короля для того, чтобы предпринять еще одну попытку сохранить мир.

Хозяин небольшой гостиницы в Гааге 5 июля 1716 года увидел у своих дверей скромного шестидесятилетнего человека. Аббат Дюбуа спросил комнату, назвавшись Сент-Альбеном, любителем книг, приехавшим во Фландрию, чтобы пополнить свою коллекцию. И в течение двух недель этот библиофил ходил по книжным лавочкам, писал письма, болтал с постояльцами гостиницы, не возбуждая ничьих подозрений.

Король Англии и его свита инкогнито появились в Гааге 20 июля. Когда лорд Стенхоуп оказался в своих покоях, ему принесли записку, в которой его старый друг Дюбуа настойчиво просил об аудиенции. Она состоялась 21 июля в дипломатической миссии Англии в восемь часов утра.

Аббат держал в своих руках судьбу герцога Орлеанского, свою собственную и будущее политики, дорогой его сердцу англофила. Легко предположить, что он не жалел ни своего ума, ни своего красноречия, ни своей хитрости. Стенхоуп, поначалу неистовствовавший из-за «ужасного впечатления», оставленного сговором между регентом и Яковом Стюартом, к полудню уже был настроен вполне благожелательно. На следующий вечер он пришел ужинать в гостиницу к Дюбуа.

Былая симпатия и взаимное уважение сближали этих двух людей. Стенхоуп чувствовал, как рассеивается его недоверие. Он даже сказал, что проблема Якова Стюарта не столь серьезна. Главное — развеять беспокойство короля Англии относительно укреплений в Мардике. Полный надежд Дюбуа направляет Филиппу отчет на ста семидесяти страницах!


Пока его былой наставник старался покорить грозный Альбион, сам регент безуспешно пытался справиться с Испанией. Он пошел на почти скандальную уступку мадридскому двору, запретив французским морякам заходить в южные моря — Альберони платил лишь дерзостью.

Чтобы отдалить этого отвратительного наглеца и открыть глаза Филиппу V, герцог Орлеанский направляет в Испанию его бывшего наставника Лувилля, того самого, который в 1701 году руководил первыми шагами юного монарха. Лувилль не был даже принят королем. Регент снова и снова убеждался, что единственный возможный выход — это заключение союза с Англией. И как можно скорее. Принц отказывается от официальных дипломатических путей, по совету лорда Стенхоупа письменно излагает более приемлемые для англичан предложения относительно Мардика и поручает Дюбуа доставить их в Ганновер.

Облеченный на сей раз законной властью, Дюбуа останавливается в доме своего английского друга и сразу же приступает к делу. Успех императора укрепил непреклонность британского кабинета. Переговоры заходят в тупик, и отчаявшийся Дюбуа уже собирается отправляться обратно в Париж, как, к его великому изумлению, несговорчивый партнер поспешно уступает, словно торопясь все закончить.

Аббат так никогда и не узнает, какова была причина этой неожиданной перемены. Разногласия между русским царем и его союзниками достигли такой степени, что новая война казалась неизбежной. В тайных донесениях Георгу I сообщали, что его враг мечтает о заключении пакта с регентом.

Франко-русский союз, план которого едва оформился в сознании Петра Великого, предстал перед глазами английского короля как кровавое видение, от которого надо было немедленноизбавиться. Ганноверским министрам уже слышался галоп царских казаков, и они нажимали на своего суверена. Теперь в Ганновере было уже два человека, страстно хотевшие заключить союз между Англией и Францией.

Все препятствия тут же были устранены. Его величество король Британии принял Дюбуа, пригласил его на ужин к своей дочери, королеве Пруссии, осыпал его милостями и почестями. Он дал понять, что Англия и Франция будут гарантами тех положений Утрехтского мира, которые отвечают интересам обеих стран, что Голландии будет предложено подписать этот договор, что Яков Стюарт должен покинуть Авиньон до ратификации настоящего договора.

К несчастью, технические трудности, связанные с проблемой Мардика, потребовали длительных переговоров в Лондоне между лордом Таунзендом и д’Ибервилем. Оба они являлись противниками соглашения, и не было конца их перепалке. Бедный Дюбуа, боявшийся, что его небывалая победа ускользнет из рук, забрасывал регента отчаянными письмами. Наконец герцог Орлеанский приказывает своему послу согласиться на все требования англичан, включая присутствие в Мардике британского инспектора, которому поручалось проверить, что укрепленные сооружения действительно снесены.

Торжествующий Дюбуа возвращается в Гаагу 16 октября, чтобы парафировать соглашение. Но увы! Теперь эта новость стала всем известна и вызвала настоящую бурю. В самом деле, Георг I и Стенхоуп, с одной стороны, и регент со своим бывшим наставником — с другой, только одни и желали разорвать старые союзы. Подозрительный император был решительно против, в Лондоне принц Уэльский, Таунзенд и их сторонники утверждали, что регент толкает их доверчивого короля в пропасть.

Парижане испугались, при дворе сторонники старой политики насторожились, самые чувствительные сочувствовали Якову Стюарту, самые рассудительные возмущались необходимости уничтожить прекрасный порт.

«Франция победила Англию без боя!» — восклицали лорды.

«Англия унизила Францию!» — негодовали герцоги.

Выведенный из себя посол Испании напомнил, несколько запоздало, о политике Людовика XIV.

Немногочисленные сторонники регента возражали: строительство укреплений в Мардике было прямым нарушением Утрехтского договора, к тому же в казне не было тридцати пяти миллионов, необходимых для окончания работ. В 1696, напоминали они, Людовик XIV пошел на то, чтобы снести крепость в Пиньероле под контролем герцога Савойского, что же до протокола, то он был точной копией последнего договора, над которым работал сам Торси. Но эти слабые голоса заглушались криками оппозиции.

Герцог Менский, Вильруа, Торси, д’Юксель, д’Ибервиль решили помешать затее аббата. Правительство Лондона, возмущенное не меньше, полностью было на их стороне. Поэтому Георг I и регент решают подписать договор тайно.

Но на этом все не закончилось. Георг I, узнав об отъезде Петра Великого, требует отставки лорда Таунзенда и назначает на его место Стенхоупа. Палата общин бурлит, среди вигов нет единодушия, сторонники Стюарта, которых все считали разбитыми, затевают новый заговор. События вокруг Пале-Рояль были не менее бурными. Сен-Симон, искренне преданный Филиппу, предсказывал серьезные потрясения.

Но ни король Англии, ни регент не сдаются. Они все поставили на карту, и их твердость придает, наконец, мужества робким нидерландцам: 4 января 1717 года в Гааге был подписан тройственный союз Франции, Великобритании и Голландии.

Франция прорвала кольцо окружения.

Надо сказать, что хотя Филипп и вывел своих противников из игры и впервые добился престижа на европейском уровне, личные интересы герцога Орлеанского никогда не могли бы заставить его решиться на такую дерзкую политику, если бы регент не полагал, что тем самым он служит родине и миру. Что же до Дюбуа, то его не стали считать спасителем, поскольку никто, кроме самых близких Георгу I людей, не знал об истинных причинах, толкнувших короля Англии на этот шаг.

Филипп, к великому неудовольствию двора, предоставляет счастливому Дюбуа аббатство Сен-Рике и назначает его членом Совета по внешней политике.

Так в муках родилась первая Антанта, союз, который в течение двадцати пяти лет будет спасать Европу от всеобщей войны, но у которого окажутся и свои негативные последствия: Франция не вернет себе былого могущества на море и ее колониальная экспансия будет задержана на целый век. Неблагодарные потомки будут упрекать за это герцога Орлеанского, забыв об истинном виновнике — Филиппе V. В самом деле, чудовищная неблагодарность короля Испании сделала для регента совершенно невозможной какую-либо другую политику.


От союза с Россией к проблеме Испании

(январь 1717 — январь 1718)

<p>От союза с Россией к проблеме Испании</p> <p><emphasis>(январь 1717 — январь 1718)</emphasis></p>

Регент поцеловал официальный экземпляр договора, подписанного в Гааге, словно талисман, охраняющий его от всякого зла. Какое-то время он даже верил в чудо: при дворе никто не молвил и слова поперек, министры притихли, Лоу с сияющей улыбкой докладывал своему покровителю об успехах банка.

Но радость была недолгой. Филипп, только-только избавившийся от старых врагов, увидел, как поднимает голову новый противник, которому он сам вложил оружие в руку.

Парламент, превратившийся в блюстителя порядка в королевстве, горел желанием доказать свою власть, а сделать это было возможно только противопоставив себя правительству. Ноай, которого тревожили успехи Лоу, решил использовать честолюбие этого человека, чтобы добиться для себя поста премьер-министра, своей заветной мечты. Когда Вуазана хватил апоплексический удар, герцог де Ноай просит регента назначить канцлером своего друга Дагессо, слепо преданного интересам судейского сословия. Филипп неосторожно соглашается и с этой минуты не знает покоя.

Парламент, подхлестываемый президентом, знакомится с мемуарами де Реца и, беря пример с этого участника Фронды, объявляет правительству непримиримую войну. Всевозможные придирки, замечания, превышение полномочий, отказ регистрировать указы — таков далеко не полный перечень средств, при помощи которых судьи пытались присвоить роль Палаты общин. Под прикрытием канцлера, Ноай лицемерно строил из себя миротворца. Его потворство и вынужденная слабость герцога Орлеанского только распаляли членов парламента, которые, совсем потеряв чувство меры, требовали для себя права во время торжественных церемоний идти впереди короля.

Такое поведение парламента служит примером еще одному противнику регента. Герцог Бурбонский, вероломный и алчный, как его мать, не унаследовал ни ее ума, ни ее красоты. Глупый до крайности, этот второй наследный принц, тем не менее, прекрасно направлял свою судьбу, восполняя недоданное ему природой за счет жестокости, обеспечившей ему небывалое для его двадцати пяти лет уважение.

Герцог Бурбонский хотел отобрать у герцога Менского расшитую лилиями мантию, чтобы самому занять пост суперинтенданта, отвечающего за образование короля. Конде и Конти 2 августа 1716 года подписали меморандум, в котором требовали, чтобы побочные дети были лишены прав. В феврале 1717 года к ним присоединились герцоги.

По целому ряду причин Филипп не хотел наносить удар по своим сводным братьям. На то имелись политические резоны: было опасно будить ненависть придворных и доверять воспитание Людовика XV младшему представителю вырождающегося дома Конде, а также причины сентиментальные: принц любил графа Тулузского и боялся крика герцогини Орлеанской. Но герцог Бурбонский показал свои молодые зубы и открыто пригрозил, что перейдет на сторону противников регента. Регент уступил.

Все это сильно возбудило придворных. Герцогиня Менская, прийдя в ярость, забросила свой театр и день и ночь размахивала дворянскими грамотами, но сумела привлечь на свою сторону лишь группку придворных, выразивших намерение представить вопрос на рассмотрение Генеральных штатов.

Совет по регентству 1 июля лишает побочных детей права наследовать престол и права считаться принцами крови.

В ответ герцогиня Менская приезжает с двумя детьми в Пале-Рояль и заявляет герцогу Орлеанскому, что «она научит их помнить прошлое и воспитает в них желание отомстить за нанесенное оскорбление».


В разгар этих интриг неожиданно приехал русский царь — в странном платье, в смешном парике, с приступами эпилепсии, нервным тиком, с шутами и пьяными лакеями. Регент с удовольствием избежал бы этого визита, который пришелся так некстати, но договоренность о нем была достигнута еще Людовиком XIV. А раз его нельзя было избежать, оставалось любезно разыгрывать роль Короля-Солнце.

Петр Великий суровым взглядом окидывает это очаровательное общество, близящееся разложение которого он угадывает. К великому ужасу Вильруа, он сжимает в объятиях Людовика XV, затем так же крепко обнимает застывшего истуканом Ришелье. Его могучая фигура мелькает то в Ботаническом саду, то в Арсенале, то во Дворце инвалидов, то в Нотр-Дам.

Царь предложил регенту заменить поверженного противника России — Швецию, которая со времен Густава Адольфа выполняла роль защитника интересов Франции на севере Европы. Взамен он хотел получить субсидии, ранее предоставлявшиеся Карлу XII. Помимо Тройственного союза, заключенного в Гааге, принцу предлагался союз четырех стран, включая Австрию, который обезопасил бы его на случай резкого изменения политики Англии.

Окружение герцога Орлеанского пришло в восторг от такого проекта, который Сен-Симон рассматривал как начало франко-русского альянса.

Однако Филипп, боясь вызвать подозрения Георга I, вел себя более осторожно. Обстоятельства отнюдь не требовали, чтобы Франция искала поддержку на севере, когда немецкая угроза была слишком очевидна. Вместе с тем, верный заветам Людовика XIV, регент мечтал покончить с давней враждой Бурбонов и Габсбургов.

Герцог Орлеанский, как всегда любезный и обходительный, несколько недель уходил от четкого ответа. В конце концов была достигнута договоренность о том, что Россия и Пруссия выступают гарантами Утрехтского мира, Франция выступает посредником для разрешения запутанного балтийского вопроса, и только после этого между двумя странами начнутся переговоры по экономическим вопросам. Все это было изложено в договоре, подписанном в Амстердаме Шатенефом, после чего в Россию отправился де Кампредон в качестве полномочного представителя и консул Бильярде. Так начались отношения между Россией и Францией.

Противники регента упрекали его, что он не пошел полностью навстречу предложениям Петра Великого, и тридцать лет спустя Сен-Симон именно в этом увидит исток всех неудач Франции в XVIII веке.


Филипп V был жестоко разочарован, узнав, что, несмотря на сделанные ему авансы, Георг I заключил союз с герцогом Орлеанским и с императором. Любой другой министр был бы тут же уволен после подобного провала, но не ловкий Альберони. Раз не удалось договориться с Георгом, то Испания объединит всех его врагов, начиная с Якова Стюарта и кончая русским царем, которого она помирит со шведами. По натуре склонный к авантюризму, Карл XII обрушится на Шотландию и восстановит там династию Стюартов; тем временем мадьярский герой Ракоши поднимет восстание в Венгрии и парализует действия императора. С Георгом I будет покончено, без его поддержки регент не удержится у власти, и Франция наконец-то раскроет объятия внуку Людовика XIV, которому тогда не составит труда заполучить Италию.

Химера? Безумие? Отнюдь — если бы Альберони удалось спокойно осуществить этот план. Но, к счастью для всего мира, авантюристу приходилось потакать слепым страстям их Католических величеств.

После того как у королевы родился сын дон Карлос, она, забыв чувство меры, стремилась тут же, не теряя ни дня, сложить к изножию его колыбели Неаполь, Сардинию, Сицилию, а затем и Тоскану с Пармой. Когда император бросил в тюрьму Великого инквизитора, который, забыв об осторожности, проезжал через Милан, у королевы вырвался возглас радости: сам Карл VI давал королю Испании повод нарушить соблюдавшееся уже три года перемирие и послать свой новый флот на завоевание Аппенинского полуострова. Пусть вся Европа погибнет — но дон Карлос получит корону!

Но Альберони, проявивший на сей раз несвойственную ему дальновидность, возражает: он берег все имеющиеся в распоряжении монархии силы для борьбы с Англией, и только потом намеревался расправиться с Италией. Перед этими доводами Елизавета Фарнезе отступает, но недовольный Филипп V что-то замышляет, и аббат, почувствовав близящуюся немилость, становится тихим и послушным.

Яков Стюарт, нашедший прибежище в Риме, умоляет папу сделать Альберони, на которого претендент возлагал последние надежды, кардиналом. Дабы положить конец колебаниям Святого престола, который очень хотел избежать конфликта между христианскими принцами, Альберони клянется отправить стоящий в Барселоне флот на войну с турками.

И 12 июля 1717 года Альберони, сын садовника из Плезанса, получил кардинальскую шапку. Он тут же стал первым министром и отправил флот к Сардинии. Маркиз де Леде, командовавший эскадрой, высадился 22 августа в Кальяри и скоро стал полновластным хозяином острова — упорно стремившийся разрушить плоды усилий Людовика XIV, Филипп V ввергал континент в бесконечную войну.

Регент, внутреннее положение которого в тот момент было отчаянным, пришел в ужас. Именно в августе он разрешил Лоу выкупить приобретенное в 1712 году маркизом де Кроза право на эксплуатацию Луизианы и основать там Западную компанию по примеру английской Южной компании. Эта компания, капитал которой (сто миллионов) состоял исключительно из государственных билетов, с самого своего основания, несмотря на то что она облегчала общественный долг от огромного бремени, вызывала крайнюю неприязнь парламента.

Теперь парламент потребовал отчета о всех поступлениях и о всех тратах его величества.

«Пока я олицетворяю королевскую власть, — был ответ регента, — я не допущу, чтобы ее унижали подобным образом».

Теперь Ноай затевал заговор. Парламент нашел общий язык с консервативными силами двора. В Бретани мелкая аристократия, сочтя себя уязвленной в своих привилегиях, подняла большой шум. В Париже снова пошли в ход куплеты. Филипп нередко находил под своей салфеткой открытые угрозы смерти.

Положение Георга I было не лучше. Кабинет министров, преследуемый и тори, и вигами лорда Таунзенда, с трудом получил большинство в десять голосов. Принявшая скандальный характер ссора восстановила принца Уэльского против отца, и у оппозиции возникла идея замены монарха.

Подвергаясь одним и тем же опасностям, герцог Орлеанский и король Англии с ужасом наблюдали за испанским осиным гнездом. Император, у которого не было своего флота, объявил Великобритании, что она является гарантом подписанного соглашения, и потребовал, чтобы та вернула Сардинию. Альберони, игравший по-крупному, предложил Франции союз, а в качестве добычи… право завоевать принадлежащую Австрии часть Фландрии.

Не обращая на него внимания, члены Тройственного Союза принимают мудрое решение не вмешиваться и вместе выработать пункты мирного соглашения, которое они предложат двум сторонам.

Но господин д’Ибервиль, открыто восхищавшийся Испанией, не мог вести эти переговоры — только одному человеку полностью доверяли англичане, только один человек был способен проводить политику регента.

Назначенный послом в Лондон, Дюбуа, который всего два года назад терялся в безымянной толпе «приближенных», обсуждает со Стенхоупом будущую политическую карту Италии, делит короны, пытается уравнять в правах наследника Карла Великого и Филиппа II.

Донесения, полученные из Парижа в конце ноября, быстро вернули Дюбуа к действительности. Сельямаре, за спиной которого стояли все приверженцы старых порядков, удалось создать сильное движение в пользу Испании. Офицеры, выслужившиеся во время последней войны, молодые люди, стремящиеся получить свои эполеты, финансисты, жаждущие прибылей, романтически настроенные дамы — все горели желанием поддержать внука Людовика XIV в его борьбе против второстепенного противника. Д’Юксель уговаривал регента, объясняя ему, сколь заманчива перспектива Италии, объединенной под властью представителя династии Бурбонов, дона Карлоса. Он не понимал, что, встав на сторону Католического короля, Франция, по существу, возродит старую коалицию и обречет себя отражать сразу на трех фронтах удары армий императора.

Устав за двадцать шесть месяцев борьбы, Филипп заколебался. Он слишком привык к роли великого и мудрого принца, чтобы оставаться бесчувственным к недовольству своего народа: его непопулярность все увеличивалась, и ссора с кузеном расстраивала его, как в первые дни их конфликта.

Известие о серьезной болезни Филиппа V окончательно его поколебало. Несчастный монарх, впадавший в слабоумие, оглох и ослеп и даже не слышал ударов жезла, которым главный мажордом возвещал о прибытии Альберони, никого не допускавшего к монарху. Если эта отвратительная итальянская марионетка исчезнет, то вместе с ним сойдет со сцены и Елизавета Фарнезе, и тогда в Испании будет новый король — сын Марии-Луизы Савойской, внучатый племянник герцога Орлеанского, и он-то наверняка будет за союз с Францией.

В таком сомнении пребывал Филипп, раздираемый угрызениями совести и сожалениями, прежде чем решиться покончить с нейтралитетом, с подписанным в Гааге соглашением, с британской дружбой — со всем, к чему вынудили его обстоятельства.

Узнав об этом, аббат Дюбуа садится на первый же корабль и, появившись в Париже, застает там следующую картину: двор и парижане увлекаются воспоминаниями о войне, парламент дышит ненавистью, между Ноайем и Лоу открытая вражда.

Дюбуа тут же встает на сторону шотландца, расхваливая на все лады процветание, которым Великобритания обязана своему Королевскому банку и своей Южной компании; ее вот-вот должен возглавить сам Георг I. Сторонников Испании он открыто называет ворами и мошенниками.

Но в декабре все меняется. Выздоровление Филиппа V удваивает наглость Альберони и открывает глаза регенту. Ноай вынужден признаться в астрономическом дефиците годового баланса, тогда как Лоу выдает своим пайщикам огромные дивиденды только за один квартал.

Беспомощность и никчемность людей прошлого бросается в глаза. На что способен д’Юксель? Развязать европейскую войну. А Ноай? Довести всех до банкротства. И маршалу и герцогу регент решительно предпочитает аббата-плебея, авантюриста по натуре.

В письме, направленном регентом в Мадрид 24 декабря, прямо говорится, что Франция не станет вмешиваться в дуэль между Испанией и Австрией. Новая выходка парламента 26 января 1718 года приводит к изгнанию Дагессо. Ноай смиренно приносит прошение об отставке, видя свое поражение, Лоу становится настоящим руководителем экономики страны, а успокоенный Дюбуа отправляется в Лондон.

Однако Филипп вовсе не отдается слепо новой политике: он заставляет Ноайя войти в Совет по регентству, но в то же время поручает аббату защищать законные интересы Испании, а по необходимости — спасти ее от нее самой.

«Я регент Франции, — писал он, — и должен вести себя так, чтобы никто не мог упрекнуть меня, будто я забочусь только о себе».


Сын аптекаря против сына садовника

(январь — август 1718)

<p>Сын аптекаря против сына садовника</p> <p><emphasis>(январь — август 1718)</emphasis></p>

Филипп V поправился только физически — умственное состояние этого несчастного короля оставалось плачевным, и он полностью зависел от своей жены, другими словами — от своего первого министра. Альберони, агрессивность которого после недавно пережитого им страха перед изгнанием только увеличилась, сбрасывает все покровы и открыто начинает заниматься заключением союза между Швецией и Россией, мечтает об объединении всех сторонников Стюарта и поручает Сельямаре организовать заговор с целью отстранения регента от власти.

Тем временем Георг I, напуганный и возможностью создания Северной лиги, и угрозами, исходящими от Якова Стюарта, единственное свое спасение видит в союзе с Францией, полагая гарантом этого союза Дюбуа. Скромный посланник в августе 1716 года, аббат в январе 1718-го становится настоящим руководителем этого Тройственного союза, который он же и создал с таким трудом. И все надменные правители — Его Католическое величество, высокомерный Георг I, ужасный Карл XII, московский великан, да и сам папа — все оказываются разделены на две соперничающие группы, одной из которых заправляет сын садовника из Пармы, а другой — сын аптекаря из Лиможа.

К концу февраля Франция и Англия пришли к соглашению относительно пунктов мирного договора, который они намеревались предложить двум воюющим сторонам. Император формально отказывался от Испании и получал взамен, за счет герцога Савойского, плодородную Сицилию вместо нищей Сардинии; герцогства Пармское и Тосканское отходили к дону Карлосу после смерти их суверенов.

Оставалось уговорить мадридских безумцев. Регент направляет к Филиппу V маркиза де Нанкре, большого друга Испании, с поручением добиться перемирия даже ценой больших уступок. Но увы! У посредника не оказалось даже возможности показать свое искусство. Как только Альберони становится известна суть франкоанглийских предложений, он впадает в хорошо рассчитанную ярость, всегда производившую на его собеседников большое впечатление.

Кардинал называет предложения союзников «неудобоваримыми и скандальными», виня во всем Дюбуа и Стенхоупа. Все правительства Европы, по его словам, оказались сбиты с толку, потому что пошли на поводу у тех, кто намеревался кромсать королевства как голландский сыр. И он, Альберони, страстный приверженец мира, не мог советовать своему господину забыть об этом оскорблении и предательстве.

Однако переговоров этот мошенник не прерывает. Его вполне удовлетворяли новости, которые поступали из Швеции, Бретани, из Парижа и из самого Лондона, где крайне обострилась парламентская борьба. Альберони везде заложил мины и теперь с наслаждением ждал, пока они взорвутся. И пока союзники старались предотвратить эти взрывы, в испанских арсеналах шла непрерывная работа и новая Армада готова была сойти со стапелей. Ответ кардинала посланникам регента был категоричен: только завоевание Сицилии.

Европа напряженно ждала каждый день начала конфликта, с неизбежностью которого она все больше смирялась.

Европа, но не Дюбуа. К июню он понял, что справиться с Испанией можно, только запугав ее, и осуществил, одну за другой, две атаки против своего соперника. Сначала он сделал секретное добавление к лондонскому соглашению: если в течение трех месяцев Филипп V не присоединится к этому договору, союзники заставят его сделать это, применив силу. Это добавление лишь развеселило кардинала: через три месяца правительства Парижа и Лондона будут числиться среди скромных подданных Его Католического величества.

И тогда Дюбуа пускает в ход козырную карту: он просит короля Англии прислушаться к Карлу VI и направить эскадру для защиты Италии. И 15 июня эскадра из двадцати кораблей под командованием адмирала Бинга отправилась в путь.

Но было уже слишком поздно: как только они отошли от берегов Англии, испанский флот взял курс на Палермо.


Шауб, британский посол в Вене, 18 июня представил лорду Стерсу план, выработанный Дюбуа и одобренный Георгом I и императором. Надо было получить лишь одобрение французских министров, благоразумно отстраненных от переговоров.

Регенту предстояло решить трудную задачу: представить на рассмотрение своих министров документ, согласно которому Франция и Испания становятся враждующими странами, а с политикой Людовика XIV будет покончено навсегда.

Филипп знал, что он натолкнется на трудности, но он не предполагал, что разразится буря, способная смести его самого.

Против договора, согласно которому Франция вступала в союз с Австрией и с еретиками, чтобы расправиться с Бурбоном, встали единым лагерем двор, знать, парламент, Церковь. Возмущение Парижа эхом отдалось в провинции. Маршал д’Юксель выступает в роли Брута: он убеждает регента, что цели Тройственного Союза обречены, что страны Северной лиги вторгнутся в Англию, что Италия неизбежно станет добычей короля Испании, что император, которому угрожают в Германии и в Венгрии, не справится с турками. Воодушевленный собственными пророчествами, министр вытаскивает из кармана «поправки к договору», способные свести на нет каждое его положение.

Филипп предлагает ознакомиться с ними лорду Стерсу, и диалог этих двух людей прекрасно отражает суть проблемы.

«Разве вы не понимаете, месье, — вопрошал заносчивый министр, — что подписывать договор, ставящий в трудное положение Его Католическое величество, значит припирать к стене регента? Если вы изыщете возможность сделать для короля Филиппа V невыносимой жизнь в Испании, он приедет во Францию, и регент должен будет уступить ему место как первому принцу крови?»

«Мне было прекрасно известно, месье, — отвечал английский посол, — что подобные разговоры ведутся, но я не знал, что находятся люди, у которых достает дерзости вести их в присутствии его высочества. Король Испании совершил свой выбор, и совершил его свободно. Если во Франции есть люди, которые готовы помочь ему изменить этот выбор, мы будем стоять до последнего человека, чтобы воспрепятствовать этому».

Дюбуа рвал на себе волосы. Он вспоминал прошлую зиму и опасался — не без оснований, — что герцог Орлеанский снова сдастся перед угрызениями совести и недоверием к Австрии, перед давлением со стороны своего окружения. Будучи не в состоянии оставить свой пост, он умоляет Стенхоупа отстоять договор.

Ступив под своды Пале-Рояль, английский министр решил было, что сражение выиграно: только что стало известно об агрессии Испании против Сицилии, что укрепило позиции регента. Уже в Лондоне зарождалась надежда, в Мадриде — беспокойство, а в Париже — удивление.

Внезапно все осложнилось. Д’Юксель написал регенту, что если Дюбуа не хотел ставить себя в щекотливое положение, подписывая договор в Лондоне, то он скорее позволит отрубить себе правую руку, чем подпишет этот договор в Париже. Другими словами, он не хотел терять расположение короля Испании.

Выведенный из себя герцог Орлеанский приказывает графу де Шаверни, вице-президенту Совета по иностранным делам, взять в руки перо.

«Монсеньор, — ответил дрожавший Шаверни, — я могу повиноваться вашему высочеству как ваш подданный, но я не могу это сделать как министр».

Тут же, в присутствии ошеломленного Стенхоупа, д’Юксель резко заявляет, что если бы ему и пришлось согласиться на этот союз, то никакая сила не удержала бы его от подписания секретного договора, о котором даже не будет известно Совету по регентству, потому что подобный договор, без сомнения, вызвал бы возмущение этого почтенного собрания.

Замысел двора стал ясен. Маршал похвалялся, что он или заставит Филиппа отказаться от подписания договора, или поставит его в унизительное положение. В обоих случаях глава государства, совершенно беспомощный, попадает в смешное положение, и его легко можно будет заменить.

В течение девяти дней Филипп пытался найти выход из положения — его не было. На Средиземном море, где корабли под британским флагом еще даже не появились, испанцы захватили Палермо, угрожали Мессине. В парижских салонах развлекались тем, что составляли новое правительство, руководить которым — номинально — будет король Испании, а реально — герцог Менский; растерявшийся Стенхоуп утратил всякую надежду; Дюбуа ушел в тень.

Но герцог Орлеанский всегда умел собираться перед лицом опасности — так было под Неервинденом, так было под Турином; так случилось и на сей раз: 15 июля английские министры полагали, что регент обречен, 16 июля они с изумлением узнали, что он намерен представить дело на рассмотрение Совета по регентству, включая вопрос о секретном соглашении, которым угрожал д’Юксель. То была дерзкая, почти отчаянная попытка, которая могла бы привести к несчастью. Но герцог Орлеанский хорошо знал, с кем имеет дело.

Он приказал сообщить министру д’Юкселю о своем решении и поручил тому доложить вопрос, не забыв сказать, что неповиновение чревато назначением нового министра иностранных дел. Старый министр уже видел себя отстраненным от дел, впавшим в немилость, высланным; его охватила паника, и он сдался.

Но это еще не означало победы. Слово вполне мог взять Торси и уговорить членов Совета. Этого нельзя было запугать, но он знал, что такое искушение. Филипп вызвал его и, высказав свое недовольство д’Юкселем, дал понять, что место министра иностранных дел скоро освободится; чуть-чуть уступчивости — и оно за Торси. Тот не устоял.

Окрыленный этим двойным успехом, регент собирает свой Совет 17 июля. Он излагает суть дела с красноречием прирожденного оратора, а затем предлагает высказаться маршалу, который, ознакомившись с договором, нашел его превосходным. Ему вторил Торси. Другие члены Совета, потрясенные таким поворотом событий, едва отважились на несколько замечаний.

Договор прошел. На следующий день д’Юксель и Стенхоуп ставят свои подписи, затем документ увозят в Лондон, где 2 августа он был окончательно подписан. Договор скреплял оборонительный союз между императором, Францией, Англией и Голландией, а также являлся ультиматумом королю Испании, который должен был присоединиться к нему до 2 ноября.

Для Филиппа это было огромной победой. «Следует отдать должное регенту, — писал Стенхоуп, — договор подписан только благодаря его усилиям. Он пошел против течения, против воли почти всей нации».


Ничто не омрачало бы радости регента от достигнутой победы, если бы не отвращение, что пришлось прибегнуть к подобным средствам. Все то время, пока шел парижский торг, Нанкре вместе со своим коллегой, Вильямом Стенхоупом, кузеном министра, проклинал несговорчивого Альберони, который с невозмутимым видом скатывался в пропасть, куда, как сам полагал, он отправлял других. Прибытие адмирала Бинга в Порт-Махон не прибавило ему прозорливости. Авантюрист верил, что небеса на его стороне, и рассчитывал на божественную помощь так, словно бы речь шла о союзнике. Никто при мадридском дворе не осмеливался сомневаться в чуде.

Когда полковник Стенхоуп зачитывает кардиналу инструкции, данные адмиралу Бингу, фанфарон парирует: «Испанцев не так-то просто запугать, и я полностью полагаюсь на храбрость наших моряков, а если ваш адмирал осмелится атаковать, я ни минуты не сомневаюсь в результате».

Тогда полковник протягивает ему список английских кораблей, участвующих в операции, и предлагает сравнить их численность с количеством испанских кораблей. Охваченный неудержимой яростью, Альберони рвет список в клочки, растаптывает их. Однако он соглашается поставить короля в известность.

Через девять дней англичанин получил невероятный ответ: «Его Католическое величество оказал мне честь передать Вам, что адмирал Бинг волен выполнять инструкции, полученные им от его повелителя, английского короля…»

Филипп был полон решимости предпринять все возможное для предотвращения братоубийственной войны. Он умоляет Стенхоупа отправиться за Пиренеи и купить мир ценой самой большой драгоценности английской короны — ценой Гибралтара. Растроганный мольбами принца, министр соглашается, но выдвигает встречное условие: поддержку его высочества, в случае если дерзость испанцев вынудит адмирала Бинга пойти на крайние меры.

Заручившись согласием, Стенхоуп отправляется в путь; в Байонне ему приходится долго ждать паспорта, без которого невозможно пересечь границу.

За это время маркиз де Леде взял Мессину и готовил осаду Сиракуз. Бинг, расположившийся в Неаполе, просит маркиза прекратить враждебные действия, дабы облегчить Георгу I посредническую миссию. Отказ маркиза избавляет старого моряка от каких-либо угрызений совести.

Испанский флот, беспорядочным строем направлявшийся к Сиракузам, 11 августа 1718 года встретил возле Пассаро плавающие крепости под британским флагом. Двадцать три корабля из двадцати девяти (шесть были взяты в плен) пошли на дно моря возле Сицилии, а вместе с ними — все химеры Филиппа V, все планы его министра.

Выполнив свою задачу, адмирал с изысканной вежливостью освобождает пленных, а затем направляет маркизу де Леде послание с извинениями за это прискорбное «недоразумение», за «чистую случайность».

У испанцев не осталось ни одного корабля, который мог бы отправиться на родину с сообщением для короля. Поэтому Стенхоуп сообщил об этом Альберони, который вел себя еще более вызывающе, чем обычно.

В потрясенном Париже новость о битве при Пассаро узнали раньше, чем в Мадриде. Никто не думал о том, что Европа избежала катастрофы — Франция была уязвлена небывалым триумфом англичан и вместе с Испанией ощущала себя потерпевшей стороной. Нанкре поручается сообщить о случившемся Альберони. Зрелище было странным: побежденный принял известие о собственном поражении с невозмутимым видом, тогда как по лицу представителя победителей катились слезы.

И только один Дюбуа не скрывал своей радости: сын аптекаря победил сына садовника.


Пробуждение благодушного

(август — сентябрь 1718)

<p>Пробуждение благодушного</p> <p><emphasis>(август — сентябрь 1718)</emphasis></p>

Дюбуа возвращается в Париж. В его чемоданах целых две революции: одна — дипломатическая; другая — одежды. Удачливый посланник научил английских леди носить расшитые золотом и серебром туалеты, гордость французского двора. Обратно же он привез легкую, пышную и сладострастную моду — фижмы, что сразу же произвело фурор.

Эта мода словно была специально придумана для пышных форм герцогини де Бёрри; она скрывала излишнюю полноту и выгодно подчеркивала величественную шею и красивые руки. То было время ее славы.

По стопам старшей сестры пошла и другая принцесса Орлеанская. Луиза-Аглая де Валуа без памяти влюбилась в фатоватого Ришелье, который всем рассказывал о связи, на которую он пошел из чистого тщеславия. Одновременно он ухаживает за мадемуазель де Шаролэ, сестрой герцога Бурбонского, показывая всем желающим сумбурные послания обеих любовниц.

Подобная низость совершенно не останавливала семнадцатилетнюю Элвиру. Как и ее сестра, мадемуазель де Валуа, она потеряла голову из-за этого недостойного человека. Напрасно и Мадам, и герцогиня Орлеанская, и сам Филипп строго следили за влюбленной. Прошло целых два месяца, прежде чем обнаружили потайную дверь, ведущую в покои, где наслаждались любовники.

Однако все это вовсе не мешало царившему при дворе веселью. Шумные празднества устраивались то в Пале-Рояль, то в Люксембургском дворце, то в Аньере или Севре, в Медоне, в Сен-Клу. Оппозиция порицала эти вакханалии, но от нравоучений воздерживалась.

В благодатной долине Сё, как всегда, царила герцогиня Менская. С полдня до рассвета принцесса изводила своих подданных — дворян и поэтов — насильственными развлечениями. Здесь нельзя было позволить себе ни минуты скуки, ни минуты передышки: за театральным представлением следовал пышный обед, лотерея сменялась костюмированным балом, здесь соревновались в острословии, создавали шедевры, изощрялись в рифмованных диалогах.

Среди прочих обожателей герцогини выделялись потерявший голову от любви кардинал Мельхиор де Полиньяк, аббат Жене, граф Лаваль, питавший ненависть к регенту, который лишил его возможности стать герцогом, маркиз де Помпадур, Ришелье, президент парламента Меем.

Вот уже десять лет все они развлекали герцогиню. Слишком боязливый, чтобы принимать в этом участие, и слишком слабый, дабы помешать, герцог Менский счел за лучшее отречься от своих прав, предоставив жене право печься о судьбах Франции.

Эта неожиданная роль привела герцогиню в восторг. Теперь по вечерам, оставив пышные наряды, она переодевалась в простое платье и, сев в карету без гербов, которой правил Лаваль, отправлялась в Париж. У Мэльских ворот, на берегу Сены, за старинной решеткой стоял охотничий павильон. Здесь герцогиня Менская встречалась с Сельямаре, тоже переодетым, с изысканным Полиньяком, маркизом де Помпадур, с генеральным адвокатом Давизаром, иногда с Ришелье — и все вместе они весело строили планы будущей гражданской войны.

Де Меем и Давизар могли обеспечить Филиппу V, будущему регенту, поддержку парламента, Лаваль — поддержку средних слоев аристократии, возмущенных поведением пэров. Две фурии, мадам де Кокоен и мадам де Боннамур требовали для Бретани независимости и посылали эмиссаров в Анжу, в Пуату, в Ла-Ванде. Нунций Бантивольо, в прошлом служивший в кавалерии, объединял вокруг иезуитов церковнослужителей севера страны. Ришелье, полк которого был расквартирован в Байонне, предполагал отдать город испанцам; Виллар отвечал за армию; д’Юксель тормозил деятельность правительства, и, наконец, Вильруа должен был освятить действия заговорщиков, предоставив им в качестве знамени малолетнего короля. Герцогиня Менская, всегда помнившая о роли искусства, предполагала поручить своему любимцу Вольтеру расправиться с регентом при помощи памфлетов.

Как только будет принято решение перейти к открытым действиям, Филипп V должен будет обратиться к Генеральным штатам, к парламенту и к самому Людовику XV. Это заставит подняться Бретань, которая откроет свои порты для флота Альберони, а тем временем испанская армия через Байонну вступит на территорию Франции. И благодаря единому порыву всех благоверных французов Католическому королю будет вручено его законное наследство. Герцог Менский будет назначен генерал-лейтенантом; а победы Карла XII в Англии, Ракоши — в Венгрии и маркиза де Леде в Италии докончат дело.

Что же до герцога Орлеанского, то Лаваль клялся связать его и доставить в Толедо.

Сельямаре, душа заговора, начал, не стесняясь с расходами, вербовать сторонников среди недовольных дворян, искателей славы и богатства, тщеславных аббатиков, обнищавших герцогинь. Альберони, осведомленный обо всем, благословил это начинание. Никто не опасался регента: он представлялся противникам старым, погрязшим в пороках, спившимся.

Провал д’Юкселя в истории с Лондонским договором на какое-то время обескуражил заговорщиков, но взятие Палермо и Мессины вернуло им прежнюю дерзость.

В июне д’Аржансон, к ярости парижских торговцев, снова провел девальвацию. Парламент приостановил действие указа, но на эту приостановку тут же было наложено вето Советом по регентству. Алые мантии ответили на это громким возмущением, которое эхом отдалось в Бордо, Руане, Тулузе и Ренне. Потребовалось вмешательство армии, чтобы деньги начали хождение согласно их новой стоимости.

То была первая попытка. Парламент уже готовил следующую. На следующее утро после битвы при Пассаро они вытаскивают на свет божий закон, направленный некогда против кардинала Мазарини и запрещавший под страхом смертной казни иностранцам какие-либо операции с общественными фондами. Говорят, что разъяренные судьи пытались схватить Лоу, который бросился в Пале-Рояль к регенту, Филипп оставил шотландца у себя и дал ему надежную охрану.

Тут вносит свою лепту и Вильруа, рассказывая странную историю об отравленном пирожном, будто бы обнаруженном у Людовика XV. Народ содрогнулся. Дядя-убийца, неужели он снова принялся за старое? Все бурлило, баррикады готовы были вот-вот вырасти на улицах французских городов.


Но в своих планах заговорщики не приняли в расчет регента.

Филипп делал все, чтобы обезоружить оппозицию. В течение трех лет он пытался добиться этого с помощью индульгенций, доброты, щедрости (один только де Меем вытащил из него сто тысяч годовой ренты). Фатализм Филиппа и мягкость делали его уязвимым для любой жестокости. Для того, чтобы к нему вернулся боевой задор, было необходимо увидеть врага у дверей собственного дома.

Застигнутый врасплох, как когда-то в Стейнкерке, Филипп обнаружил, что ему противостоят парламент, побочные королевские дети и собственные министры. И в момент решительной атаки он должен был быть уверен, что неожиданный удар не поразит его сзади.

В его план были посвящены Сен-Симон, Лоу, Дюбуа и д’Аржансон. Сен-Симон отправляется к герцогу Бурбонскому, чтобы выяснить, поддержит ли тот регента. Принц, недавно ставший жертвой мадам де При, ставит три условия: огромное содержание в сто пятьдесят тысяч ливров, содержание его брату, графу да Шаролэ, и должность суперинтенданта образования малолетнего короля. Тщетно тратит Сен-Симон потоки красноречия, надеясь убедить принца отказаться от последнего требования, — тот отвечал, что признает справедливость выдвинутых аргументов, но если он не получит всего желаемого, то перейдет на сторону партии побочных детей и смирится с гражданской войной. Филипп был вынужден уступить.

Успех маневра зависел от того, насколько удастся сохранить все в тайне. Соглядатаи, ежедневно неотступно следившие за герцогом Орлеанским, находили его, по обыкновению, веселым, жизнерадостным, предающимся развлечениям, и поздравляли себя с подобной слепотой противника.

Париж был разбужен в пять часов утра 26 августа барабанным боем: кругом было пестро от красно-бело-голубых мундиров и плюмажей швейцарцев, мушкетеров французской гвардии, которая расположилась в Тюильри, где всю ночь велись бесшумные работы.

В шесть часов утра гонцы уже стучали в двери парижских домов, извещая магистров и пэров, что его величество ожидает их в десять часов в своем собственном дворце. Незамедлительно получают срочный приказ собраться члены Совета по регентству.

С веселым и беззаботным видом, без признаков какого-либо волнения на лице, вошел герцог Орлеанский в зал заседаний. Среди двадцати шести членов Совета, за исключением Сен-Симона, у Филиппа не было ни одного единомышленника.

Герцог Менский, которому угрызения совести мешали даже напустить на себя независимый вид, с раздражением смотрел на торжествующую физиономию герцога Бурбонского, на сдержанную радость Сен-Симона, ловил иронические взгляды хранителя печати. Увидев, что регент подошел к этим трем людям, герцог Менский покрылся холодным потом. Отправленный своим братом, графом Тулузским, на разведку, он приносит известие, что побочные дети не являются членами Совета и поэтому могут не присутствовать. Трусливый герцог Менский тут же покидает поле битвы.

Принц лаконично объявил, что он решил обсуждать важные государственные проблемы в Тюильри, дабы сломить противостояние парламента, аннулировать наложенные им финансовые вето, ограничить его права и предложить парламенту заняться собственно юридическими проблемами. Большая часть министров тайно поддерживала магистров, но непривычная властность регента помешала им даже раскрыть рот. Решение было принято единогласно.

Далее Филипп сказал о необходимости неотложно решить еще более важный вопрос: в июле 1717 года было покончено с конфликтом между королевской семьей и побочными детьми, но отнюдь не с конфликтом между побочными детьми и герцогами. Следовало воздать должное первым дворянам королевства.

Тут же д’Аржансон обрушивает на головы ошеломленного собрания декларацию, согласно которой побочные дети получают звание пэров Франции, но не будут впредь считаться принцами. Из уважения к заслугам графа Тулузского эта декларация его не касалась; вся ее тяжесть обрушивалась на герцога Менского и его семейство.

Одни министры опускают головы, словно в растерянности, другие прячут глаза. Воспользовавшись этой безмолвной нерешительностью, Филипп заявляет: «Господа, решение принято…»

Дав противникам время прийти в себя, регент наносит им последний удар: «Герцог Бурбонский собирается вынести на ваше рассмотрение одно предложение. Я о нем осведомлен и полагаю его справедливым и разумным. Не сомневаюсь, что ваше мнение будет таким же».

Так было покончено с заговором.

В этот момент вошел паж и объявил, что магистры отказываются проводить заседание парламента во дворце Тюильри. «В таком случае, — сказал регент, — я объявляю парламент вне закона».

Заседание было окончено. Некоторые члены Совета намеревались тут же поднять восстание в Париже, но герцог Орлеанский это предвидел. Он спокойно обращается к стоявшей у дверей страже и просит некоторое время считать свое правительство пленниками.

То был критический момент. Но вот еще один гонец приносит сообщение о полной капитуляции парламента: его члены направляются во дворец Тюильри. Они шли пешком, медленно, по двое в каждом ряду, вспоминали Фронду и тешили себя надеждой, что еще увидят баррикады на улицах Парижа. Увы! Любопытствующая толпа лишь бросала им вслед насмешки.

Подобная неблагодарность потрясла магистров — один из них у самого входа в Тюильри потерял сознание.

Когда все расселись и король занял свое место на троне, хранитель печати объявил собравшимся о четырех решениях, принятых на заседании Совета по регентству.

Председатель парламента дрожащим от негодования голосом выражает пространный протест. С леденящей улыбкой д’Аржансон прерывает его: «Король ждет вашего повиновения, и немедленного».

Это был последний удар: парики скорбно склонились.

Филипп не собирался использовать свою победу в иных целях, кроме достижения мира, но Альберони был не тот человек, чтобы покинуть поле боя, пока есть хоть малейшая надежда. У него оставался последний шанс — Карл XII, который собирался завоевать Норвегию, откуда ему открывался путь на Англию. Так с какой стати беспокоиться, если чудо все равно свершится?

Ответные действия итальянца не замедлили воспоследовать: на поражение при Пассаро он отвечает конфискацией английских товаров; на демарш, предпринятый Филиппом в отношении парламента — манифестом короля Испании. Провидение, кажется, на его стороне: 9 сентября у регента случился апоплексический удар.

Сожалениям Лондона вторили восторги Мадрида. Париж за один вечер превратился в средневековый лагерь, где «сиры с лилиями в гербе» дрались за власть. На роль регента претендовал герцог Бурбонский; герцогиня Орлеанская, словно очнувшись от долгого сна, настаивала на регентстве для герцога Шартрского: другими словами, для себя самой. Герцогиня Менская, пребывавшая после 26 августа в состоянии прострации, быстро приходит в себя и собирает своих заговорщиков. По счастью, лекарство, в основе которого табачный сок, подействовало достаточно эффективно, и вопрос о гражданской войне отпал.

Однако этот случай, после которого Филипп с трудом оправился, показал, что необходимо иметь сильное правительство.

Одним росчерком пера 24 сентября регент упраздняет полисинод, увольняет двадцать шесть министров и возрождает институт Государственных секретарей. Только один человек, вкрадчивый аббат Сен-Пьер, осмеливается поднять голос в защиту столь дорогой Фенелону системы и получает такой выговор, что его коллеги изгоняют аббата из Академии.

Д’Аржансон остается хранителем печати и получает финансовое ведомство, военными вопросами занимается теперь Леблан, сменивший высокомерного Виллара.

Торси и Дюбуа оспаривают наследство д’Юкселя — ведомство иностранных дел. Герцог Орлеанский колеблется, несколько смущенный настойчивостью, с которой король Англии поддерживает аббата. Однако, не имея возможности поступить иначе, он выбирает Дюбуа: ведь все усилия последних месяцев пошли бы насмарку, не сохрани он подле себя того, кому был обязан союзом с Англией. Но проявляя предусмотрительность, он уравновешивает могущество аббата.

Оставаясь суперинтендантом почты, Торси получает должность тайного советника и навязывает Дюбуа свое ежедневное присутствие, когда тот приходит работать с его высочеством. Так регент, настойчиво насаждавший новое, не терял связи с традицией.


Эдип-победитель

(сентябрь — декабрь 1718)

<p>Эдип-победитель</p> <p><emphasis>(сентябрь — декабрь 1718)</emphasis></p>

В своем роскошном кабинете в Пале-Рояль, по соседству с апартаментами его высочества, аббат Дюбуа предавался грустным размышлениям. С тех пор, как он занял это место, он самоотверженно трудился, диктуя, записывая, давая аудиенции с пяти часов утра до восьми часов вечера, стараясь собрать все нити французской политики, но его шестьдесят два года и старческие недуги оказывались неодолимой преградой для достижения этой цели.

Когда у него слишком болела голова, когда он изнемогал под бременем забот, он вспоминал болезненного Ришелье, трудившегося бок о бок с болезненным Людовиком XIII. Ришелье… Тот, по крайней мере, был кардиналом, что позволяло человеку, происходившему из низкой среды, пренебрегать и неблагодарностью, и ненавистью.

Ах, как бы переменился невзрачный аббат, как бы он презирал дерзость своих противников и тиранию своих покровителей, если бы был облачен в кардинальский пурпур!

Дюбуа писал Стенхоупу: «Я обязан Вам даже местом, которое я занимаю и где я пытаюсь быть Вам полезен, другими словами, служить интересам его британского величества, которые для меня всегда святы».

Если быть точным, то Дюбуа стремился разрушить планы его британского величества, который втравил его в эту битву. Аббат сам наметил срок ультиматума 228 и теперь с ужасом видел, как тот приближается, тогда как ни морально, ни экономически Франция не была готова к разрыву с Испанией. И если банк Лоу процветал, то общественные финансы, находившиеся в руках д’Аржансона, были в плачевном состоянии. Как снарядить армию, если дефицит годового баланса составлял двадцать пять миллионов? И главное, как убедить людей, что эта война, развязанная из-за безумия Филиппа V, не является ни предательством, ни братоубийственной бойней?

Лакей докладывает, что пришел какой-то дворянин, умоляющий министра об аудиенции.

Дворянин был допущен. Это оказался писец по имени Бюва. Один из друзей герцогини Менской, знавший его каллиграфический почерк, рекомендовал Бюва принцу Сельямаре для переписки некоторых донесений. Но в этих донесениях говорились такие ужасные вещи о господине регенте! К тому же они угрожали безопасности государства. Прочитав их, честный Бюва почувствовал, как петля затягивается на его шее. Он не сможет сомкнуть глаз, если не расскажет обо всем господину министру.

И скептический Дюбуа вознес хвалу небу. В тот момент, когда он не смел надеяться — заговор, преступление, попытка развязать гражданскую войну.

Скрупулезно проинструктированный Бюва отправился в испанское посольство, предварительно сняв копию с депеши, которая осталась в папке министра. Что же до Дюбуа, он не сказал никому ни слова о своем открытии: он хотел подстеречь заговорщиков, дождаться, пока те полностью окажутся в его власти.

В Париже только и разговору было, что о пьесе «Эдип», написанной в Бастилии юным Вольтером. «Эдип» — заглавие наводило на мысль о кровосмешении — шла речь о короле Фив или о регенте?

Как торжествовала герцогиня Менская! Разделаться с противником при помощи трагедии! Прилюдно облитого грязью герцога Орлеанского будут преследовать и обличать по всей стране! И уж после этого Филипп V не замедлит появиться.

Как только начинаются репетиции, вокруг театра формируется подобие Фронды в миниатюре. Регенту ничего не стоило запретить спектакль, но он выжидает, позволяет дерзкому Вольтеру посвятить свое произведение герцогине Орлеанской и объявляет, что будет присутствовать на первом представлении.

Мадам опасалась покушения. «Невозможно вообразить, — писала она, — какое количество врагов принесло регентство моему сыну, но он ничего не боится. Он говорит, что с ним ничего не может случиться, что не было бы в воле Божьей. Поэтому его ничто не страшит».

Блестящая нарядная толпа заполнила здание театра. Здесь была вся оппозиция. Сверкали бриллианты, мелькали вееры, звучали комплименты.

Скандал начался еще до того, как раздвинулся занавес. На афише у входа кто-то дерзко зачеркнул имя Эдипа и написал «Филипп». Кроме того, роль Йокасты исполняла бывшая любовница герцога Орлеанского, Шарлотта Десмар.

Когда их высочества показались в ложе, все головы повернулись к ним. Как всегда любезный, улыбающийся и беззаботный, регент оглядел присутствующих своим добродушным близоруким взглядом.

И вот на сцене появился Эдип. Его парик, его грим, походка, полуприкрытый глаз — все напоминало регента. Филипп смеялся; герцогиня де Бёрри, чуть жива, обмахивалась веером.

Когда отзвучала последняя реплика, герцог Орлеанский позвал автора, поздравил его с успехом и пожаловал пенсион в десять тысяч ливров. Вольтер, как и Филипп, всегда сохранявший хладнокровие, ответил, намекая на свое недавнее пребывание в Бастилии: «Я признателен вашему высочеству, что вы продолжаете заботиться о моем пропитании, но умоляю не взваливать более на себя забот о моем жилище».

Филипп расхохотался, и они расстались лучшими друзьями.

Лица заговорщиков вытянулись, герцогиня Менская сетовала на неблагодарность муз.


В конце месяца, после отданного Альберони приказа догнать английские корабли и последовавшего за тем разрыва дипломатических отношений, война стала казаться неизбежной. До последнего момента Нанкре уговаривает короля Испании, заклинает его подписать договор. Даже духовник Филиппа V, отец Добентон, был на стороне Нанкре. Но увы! Елизавета Фарнезе неизменно брала верх.

В полночь 2 декабря закутанная в плащ дама поднялась по лестнице, ведущей в апартаменты Дюбуа. Это была Филон, хозяйка самого популярного в городе дома терпимости.

«Вы знаете, — сказала она министру, которому давно уже поставляла информацию, — у испанцев что-то затевается».

Ее завсегдатай, секретарь Сельямаре, в этот вечер объяснил свое опоздание тем, что ему надо было отправить в Мадрид срочную и важную почту. Аббату было известно содержание этого донесения: речь шла об обращении знати к Филиппу V и о манифестах, способных свалить все королевство.

Полиции было известно, что два молодых человека, аббат Портокарреро, племянник кардинала, и сын испанского посла в Лондоне Монтелеоне покинули в этот вечер Париж.

Ночью в одной из комнат Пале-Рояль на секретное совещание собрались регент, герцог Бурбонский, Дюбуа, Лоу и д’Антан.

Филипп коротко изложил проблему. Разоренный король должен немедленно найти средства на ведение военных действий. Получить эти средства можно было только чудом, и это чудо Лоу неоднократно предлагал европейским монархам и самому Людовику XIV. Настало время испытать силу волшебной палочки.

Все были согласны, кроме шотландца, который отнесся к этому решению сдержанно и предложил попробовать чрезвычайный налог. Регент покачал головой: подобное средство сделает войну слишком непопулярной. Нужно было попробовать настоящую систему, объединить банк с государством, обеспечить королю те огромные прибыли, что получали акционеры.

И 4 декабря банк, акции которого были приобретены государством, превратился в Королевский банк. Портокарреро и Монтелеоне 5 декабря были арестованы в Пуатье, а их бумаги перехвачены. Дюбуа и военный министр Леблан 9 декабря в сопровождении армии жандармов неожиданно приехали в испанское посольство, все там перевернули, унесли ворох бумаг. Сельямаре, посол Испании, 13 декабря увидел, как за ним запираются на засов ворота замка Блуа. Альберони, уверенный, что во Франции уже совершился переворот, 14 декабря решает арестовать герцога Сент-Эгне, но в его доме находят лишь сундук с одеждой.

Пружины заговора были известны только регенту и Дюбуа. Этих сведений хватило бы, чтобы слетели с плеч самые знатные головы королевства, а все тюрьмы были бы переполнены, но Филиппу всегда претила мысль о мести, к тому же он не хотел сеять вечную ненависть. Благодушный, он предпочитает забыть об этом донесении, сделав всеобщим достоянием лишь сведения о преступных намерениях Альберони и его сообщников.

Почти ничего не говорится о непокорных офицерах, об открытых перед врагом укреплениях, об угрозе гражданской войны.

Дрожащий от страха герцог Менский укрылся в королевской крепости Дулан. Его жене даже не приходило в голову, что кто-либо осмелится тронуть персону ее ранга. Однако осмелились. И однажды солнечным утром герцог д’Ансени, лейтенант королевской гвардии, появился в ее особняке на улице Сент-Оноре. Проклятиями, посылаемыми земле и небу, и криками при виде простой кареты, в которой ей предстояло совершить путешествие до Дижона, богиня испугала даже отважного воина. Во время всего путешествия она бранилась не переставая, и было впечатление, что герцогиня декламирует одну из своих ролей.

Но постепенно скука, тоска без привычной публики и особенно страх остаться наедине с самой собой заставили последнюю представительницу дома Конде забыть о своем высокомерии. Она спускается с Олимпа и пишет регенту покаянное письмо — заговор превратился в фарс. Прекрасное средство, чтобы лишить его народного сочувствия. Герцог Орлеанский, прекрасный политик, понимал, что иногда смех — орудие более опасное, чем топор палача.

Но тяжелее всех была наказана мадемуазель де Валуа, которой Филипп не мог простить дерзости, с которой она открыто оплакивала арест Ришелье. Бедная Аглая была выдана за сына жалкого герцога де Модан и обречена на безрадостное существование и тиранию своего свекра.

Настроения в Париже переменились. Опубликование манифестов Филиппа V, раскрытие махинаций Альберони, оскорбление, нанесенное герцогу Сен-Эгне, пробудили национальную гордость, а смехотворность заговорщиков вернула регенту любовь народа.

Эдип вышел победителем и из этой переделки.


Противоестественная война

(декабрь 1718 — июнь 1719)

<p>Противоестественная война</p> <p><emphasis>(декабрь 1718 — июнь 1719)</emphasis></p>

Вдень, когда был арестован герцог Менский, 28 декабря, его британское величество объявляет войну королю Испании. Филипп собирает Совет по регентству и, зачитав самые компрометирующие письма Сельямаре к Альберони, объявляет о своем намерении последовать примеру Англии, как того требует лондонский договор. Какую бурю вызвало бы подобное решение всего несколько месяцев назад! Но старый двор все потерял, даже честь. В единодушном хоре голосов, поддерживавших принца, громче всего звучали голоса двух учеников Людовика XIV — Торси и Вильруа. Маршал опустился даже до того, что попросил оказать ему милость и разрешить послать своего сына воевать против Испании.

Несмотря на эту победу, герцог Орлеанский не решается перейти рубикон, пока общественное мнение не сделает свой выбор между ним и Филиппом V. Манифест, написанный Фонтанеллем, воскрешает в памяти дипломатический конфликт трех последних лет: постоянные безуспешные попытки Франции сохранить мир и попытки Испании развязать войну, англо-испанское соглашение от 1715 года, заговор Сельямаре, необходимость отделиться от Католического короля, если Франция не хотела быть втянутой вместе с ним в военный конфликт, где ей пришлось бы принять на себя главный удар.

Оба Филиппа пытались оправдать эти противоестественные действия: один утверждал, что он хотел избавить Людовика XV от недостойного опекуна, другой — освободить Католического короля от тирании Альберони.

Неунывающий Альберони изобретал все новые проекты и химеры. Он просил русского царя возглавить Северную лигу и занять освободившееся после смерти Карла XII место. На его верфях строились корабли для двух эскадр; одна должна была срочно поднять восстание в Бретани, другая — отправиться к берегам Англии и поднять на восстание якобитов. К тому же кардинал не терял надежды на волнения в Париже.


И 6 марта уверенный в своей победе Альберони отправляет военные корабли к берегам Англии. Увы! Господь оказался на стороне еретиков. Буря, подобная той, что некогда уничтожила Армаду Филиппа II, застала корабли на выходе из Кадикса и разнесла их в щепки, которые болтались по поверхности океана.

Но и это не поколебало уверенности мадридского двора. Елизавета Фарнезе в роскошном платье, галантно присланном ей регентом из Парижа, скакала впереди эскадронов. Филипп V направил воззвание французским войскам, предлагая им пересечь границу… чтобы встать под его знамена: сорока тысячам французских солдат, находившимся в Гиени, он мог противопоставить только тринадцать тысяч.

Герцог Орлеанский испытывал некоторые трудности в поисках генерала для своей армии. Он остановил свой выбор на принце крови, недалеком Конти, а командующим к нему назначил Бервика, испанского гранда, друга Филиппа V и сводного брата Якова Стюарта.

Французская армия 20 апреля пересекла реку Бидассоа и взяла Пасахе, где находилась одна из основных верфей Альберони; при этом были сожжены шесть больших недостроенных кораблей. Это была жестокая операция, о чем регент сожалел первым. Уничтожив испанский флот, Франция, у которой собственного флота не было, открыла морское пространство для Англии.

Неправда, будто Стенхоуп потребовал уничтожить испанский флот. Хотя герцог Орлеанский и пригласил его в качестве наблюдателя, дабы продемонстрировать единство союзников, лорд появился в главном штабе только 10 июня, другими словами, месяц спустя после этого прискорбного события.

Бервик тут же осаждает Фонтарабию, и Филипп V счел, что наступил подходящий момент поразить воображение противника, появившись перед его войсками. Он нисколько не сомневался, что его появление будет воспринято как чудо, и, увидев внука Людовика XIV, французские солдаты рухнут на колени. Он отправился в путь с королевой, инфантами и кардиналом, который уже начал сомневаться в своей счастливой звезде.

Королевский кортеж был на расстоянии нескольких лиг от передовых постов французской армии 11 июня, но появление его не оказало на солдат никакого действия. Зато оно оказало действие на население Гипускоа, возмущенное тиранией первого министра. И король увидел, что его кое-как построенным жалким войскам противостоят уверенные в победе батальоны французских солдат. Набожный монарх несколько растерялся — неужели Господь не на его стороне?

Он делает еще одну попытку и предлагает отдать Конти Сицилию, а каждому перебежчику — четыре пистоля и вечную признательность… Людовика XV. Но поскольку и это не дает никакого результата, Филипп решает уговорить самого регента.

И изумленный герцог Орлеанский получает письмо, в котором его давний враг отдает ему должное. Его Католическое величество признается, что лояльность сорока тысяч солдат доказали ему, что кузен вовсе не тиран. И следовательно, почему бы им не договориться?

Людовик XV умрет, в этом нет никакого сомнения. И если герцог Орлеанский не станет соперничать с инфантами из-за французского трона, то Филипп V охотно отдаст ему Бургундию и Фландрию, а императору уступит Эльзас. Конечно, Франция будет раздроблена, зато все Бурбоны, и старшие и младшие, получат по короне.

И после этого еще находятся историки, извиняющие поведение короля Испании и обвиняющие во всем регента!

Филипп V долго ждал ответа. Но поскольку его не было, он решил сам повести в бой войска, как средневековый палладин.

Альберони неправильно выбрал направление, и они долго блуждали среди гор, пока впереди в долине не показалась Фонтарабия. Король рвался в бой, но офицеры роптали, королева плакала, министр упал на колени, и Филипп V, чуть поколебавшись, уступил.

Мрачный и угрюмый вернулся он в Мадрид, где попал в привычный мир восковых свечей, монахов, мажордомов, шутов, дуэней — всех тех, кто надежно охранял его маленькую вселенную, которую ему не следовало покидать.


Смерть бабочки

(март — июль 1719)

<p>Смерть бабочки</p> <p><emphasis>(март — июль 1719)</emphasis></p>

К великому разочарованию сторонников старых порядков при дворе перипетии войны с Испанией воспринимались в Париже с таким равнодушием, словно речь шла об экспедиции в район Миссури. Никого не тронул и тихий уход мадам де Ментенон, скончавшейся в Сен-Сире на восемьдесят четвертом году жизни. В конце зимы французы открыли для себя радости биржевой игры и всецело отдались этой пагубной страсти, завезенной из-за Ламанша.

Акции Королевского банка постоянно росли, и за несколько дней можно было составить себе целое состояние. После стольких лет нищеты вдруг появилась возможность быстро разбогатеть, и возможность эта была у каждого пройдохи. Принцы, аристократы, торговцы пытались обогнать друг друга. Впервые за последние четверть века были раскрыты сундуки, вытащено припрятанное богатство, и деньги рекой потекли по иссохшим венам общественного организма.

Все охмелели, у всех закружились головы. От герцога Бурбонского до последнего лакея — все хотели самые красивые туалеты, самые удобные ложи, лучших любовниц, все охотились за Золотым руном.

Несмотря на свое положение, герцогиня де Бёрри задумала устроить бал, где были бы разрешены все безумства. Эта Юнона, разговаривавшая надменно даже с монархами, дрожала, как рабыня, перед толстым Риомом и его любовницей мадам де Муши.

Эти двое авантюристов хотели заставить Елизавету сделать последний шаг и объявить во всеуслышание, что она мадам де Риом. Регент не желал даже слышать об этом, и герцогиня де Бёрри, отважившаяся на такой дерзкий шаг, метала громы и молнии, бранилась, как гренадер.

Елизавета всегда презирала законы природы. И природа ей отомстила: 28 марта у нее поднялся жар и начались схватки, 30 марта она поняла, что приближаются роды, и охваченная скорее ужасом, чем стыдом, заперлась в маленькой комнате, куда мадам де Муши закрыла доступ всем, включая регента. Герцогу Орлеанскому немедленно было сделано кровопускание, дабы предотвратить еще один апоплексический удар.

Герцогиня де Бёрри почувствовала себя совсем плохо 31 марта и послала за священником со Святыми дарами. Аббат Ланже, кюре церкви Сен-Сюльпис, появился, угрожая отлучением: он исповедует герцогиню де Бёрри, только если она прогонит Риома и мадам де Муши. Придя в ужас от одной мысли, что ему придется передать это больной, Филипп в слезах умолял аббата сжалиться над полубезумной и умирающей женщиной.

Невозможно поверить, чтобы аббат Ланже отверг просьбу, исходящую от такого лица. Это был любезный, обходительный, улыбчивый священник, не лишенный светскости. Но он был воспитан в непримиримом духе, чем-то напоминая нунция Бентиволио. Лицо его сразу стало похоже на лица монахов, отлучавших в Средние века согрешивших королей от церкви.

В отчаянии герцог Орлеанский бросился к кардиналу Ноайю, надеясь на снисходительность человека, которого он вытащил из безвестности, осыпал милостями. Надежды его оказались тщетными.

По Парижу поползли слухи. Страдая от унижения и от горя, регент несмело отправился к дочери. Вышедшая к нему мадам де Муши выслушала сообщение о решении кардинала и воскликнула: «Они хотят меня оскорбить! Так знайте же, что герцогиня де Бёрри не уступит!»

Монсеньор де Ноай сам прибыл в Люксембургский дворец; за ним следовал аббат Ланже. Их не приняли. Париж был потрясен; все забыли про войну и про биржу. Еще немного и стали бы заключаться пари. Никогда еще столько грязи не выливалось на королевскую семью.

Выйдя из себя, регент прибегает к последнему средству: умоляет свою дочь. Приподнявшись на подушках, агонизирующая женщина бросает ему:

«Вы трус и глупец, если сносите оскорбления этих собак, вместо того чтобы выкинуть их в окно, как они заслужили!»

Аббат Ланже решил не отступать. Он уселся перед закрытой дверью и просидел так четыре дня, ожидая, пока Мессалина умрет и душа ее достанется дьяволу. Но он проиграл. Принцесса 3 апреля разродилась от бремени девочкой, которая тут же умерла, а сама начала поправляться.

На сей раз унижение оказалось жестоким, и заговорщики выиграли битву, проигранную во время представления «Эдипа». И пока поправившаяся герцогиня де Бёрри с 9 апреля жила в уединении в Медоне, регент, запершись в Пале-Рояль, приходил в себя. Он винил себя за наивность, с которой полагал, будто милость и честность смогут выбить оружие из рук его врагов. Если кружившая рядом смерть застанет его врасплох, что станет с государством, с его близкими? Хаос, коррупция, скандалы… Какое пробуждение после столь благородных порывов!

Филипп собрал все свои силы: если костлявая еще немного подождет, он исправит положение. Через несколько месяцев окончательное поражение Испании даст Европе долгожданную передышку. А в самой Франции благодаря банковской системе появится шанс все изменить.

И герцог Орлеанский вызвал Лоу: забыв о своих ужинах и любовницах, они вместе разрабатывали формулу нового порядка.

Регент презирал всяческие иерархии и привилегии, за что Сен-Симон его нередко с горечью упрекал. Через десять дней после выздоровления своей дочери герцог Орлеанский учреждает бесплатное образование, открывает университет; библиотека была открыта им еще раньше. Но это был только первый шаг. По предложению Лоу отныне все граждане равны перед налогообложением — привилегии отменяются.

Немного успокоившись после этих трудов и вновь обретя надежду, регент отправляется повидать герцогиню де Бёрри, еще не совсем оправившуюся, но уже по-прежнему эксцентричную. Елизавета тут же вернулась к старой теме: она не хотела еще раз подвергнуться подобному унижению: «Я вдова, я богата, свободна и сама могу объявить о моем замужестве, если захочу».

И сразу же принялась перечислять звания и милости, которыми в этом случае должен быть осыпан Риом. Но своей цели она не достигла: Филипп поспешил удалиться.

Однако поползли слухи, что он уступил. Герцогиня Орлеанская поднялась наконец со своей софы и заявила, что в случае огласки она уедет в Лотарингию. Тут вмешалась и Мадам. Покраснев от гнева, престарелая принцесса отчитывала своего сына, как нерадивого ребенка, призывая его отделаться от такого ужасного зятя. Если бы хозяйкой положения была она, этот Дон Жуан давно бы покоился на дне Сены. И тогда Филипп заставил Риома вернуться в армию, сражавшуюся с испанцами, не обращая ни малейшего внимания на рыдания Елизаветы, и даже перестал ее навещать.

Влюбленная женщина чуть не умерла от горя. Все вдруг ее покинули, у нее не осталось ничего — ни счастья, ни здоровья, ни веры. Даже придворные стали отворачиваться от нее, словно она была в опале. Говорили, что регент приказал отделаться от Риома во время его путешествия, сбросить его в расщелину.

Но у Елизаветы был не тот характер, чтобы сдаться без боя. Совладав со своей болезнью, со своим горем и даже со своей яростью, она отправляет отцу смиренное письмо и просит его в знак примирения приехать на семейный праздник, который она устраивает в его честь 1 мая.

Филипп приехал. В длинном белом, глубоко декольтированном платье Елизавета, несмотря на свой болезненный вид, была угрожающе красива, Филипп расчувствовался. Она заставила его выпить, выпила с ним сама, а когда появились первые лучи зари, герцогиня де Бёрри потребовала немедленного триумфального возвращения Риома. Сразу протрезвевший регент тут же уезжает. Елизавета уходит к себе, падает в обморок, и после этого начинается ее быстрое угасание.

Разочаровавшись в Медоне, она переезжает в Ля-Мюэтт и отсюда засыпает Филиппа письмами. Состояние ее резко ухудшается: страшные боли терзают все ее тело, и растерявшиеся врачи, не зная, что предпринять, чередуют кровопускание со слабительным.

Июнь, такой тяжелый для герцога Орлеанского и для его поверженного врага, короля Испании, закончился. Наступило некоторое облегчение, и Филипп 9 июля посетил больную, которая только что пришла в себя после изнуряющей лихорадки.

Через пять дней Филипп снова приехал в Ля-Мюэтт, срочно поднятый среди ночи перепуганными приближенными. Крики больной проникали даже через толстые стены замка. Ширак, лейб-медик, объяснив этот кризис излишествами в еде, предписал сильное очистительное средство — крики прекратились, все вздохнули с облегчением. Но увы! Проснувшись среди ночи, больная тайком позвала мадам де Муши, которая принесла ей фиги и дыню, а затем несколько кружек ледяного пива. Теперь больная была обречена.

Потеряв всякую надежду, Ширак позвал известного знахаря Гарю, «эликсир жизни» которого оказал чудодейственный эффект. Этот эликсир нельзя было давать в сочетании с каким-либо другим лекарством, но, рассвирепев из-за успеха презираемого им коллеги, Ширак неожиданно посещает больную и назначает ей большую дозу слабительного. Это ее убивает.

В день, когда ей исполнилось двадцать четыре года, 20 июля 1719 года, герцогиня де Бёрри скончалась. Вскрытие показало, что она была беременна и что у нее был «наполовину усохший» мозг.


Золотой век

(июль 1719 — январь 1720)

<p>Золотой век</p> <p><emphasis>(июль 1719 — январь 1720)</emphasis></p>

Недруги Филиппа надеялись, что горе обострит его болезнь, сделает его безвольным и беспомощным. Однако все случилось совсем иначе. Филипп находит утешение только в работе, только в успехе своего дела.

Постоянные эмиссии новых акций, которые тут же раскупали и цены на которые тут же поднимались, всего за шесть месяцев превратили нищее правительство в одно из самых богатых в мире.

Рено д’Элисагарай по прозвищу Маленький Рено, в прошлом командующий эскадрой и один из самых близких друзей Людовика XIV, пользовался двойным уважением — как человек в высшей степени образованный и как человек порядочный. Он предложил Совету по регентству ввести налог, пропорциональный доходу; при этом за точку отсчета бралась земля; и план этот звучал похоронным звоном по всем налоговым привилегиям. Доводы его были столь красноречивы и убедительны, что никто из герцогов не осмелился ему перечить. Ему было разрешено опробовать новый метод в течение года в районе Ла-Рошели.

Несмотря на свою страсть игрока, Лоу с тревогой смотрел на лихорадку, неожиданно превратившую Францию из страны дворян в страну биржевых игроков. Как он и боялся, крыша воздвигнутого им здания поднялась до облаков, а фундамент только-только возводился. И Лоу пытался найти в реальной действительности твердые точки опоры.

Беда состояла в том, что ему не дали время закончить свое творение. В Луизиане едва насчитывалось около четырех сотен колонистов. Как сделать, чтобы люди по доброй воле отправились туда и превратили его мечты в реальность? Честно трудившиеся колонисты, иностранные рабочие, которым оплачивался проезд и предоставлялись триста акров земли, даже негры, купленные у работорговцев, ничего не решали.

Будущих колонистов собирают по тюрьмам, среди воров; без всяких угрызений совести вербовщики выманивают подпись у подвыпивших парней, уговаривают простодушных рабочих.

Регент требует, чтобы к этим творцам будущего процветания нации относились гуманно, но он был бессилен против жестоких нравов заморских провинций. Там то и дело происходили волнения, с которыми жестоко расправлялись. Нередко у обочины дороги находили трупы вербовщиков.

Но Лоу хотел только счастья человечества! Он добился у регента отмены таможенных пошлин на продукты питания и снизил цены на мясо и капусту, заложил фабрики, привез из-за рубежа квалифицированных рабочих, начал коренные преобразования. Но увы! Он мог уделять этому лишь малую часть своего времени, но он был заложником беспрестанно преследовавших его знатных попрошаек. В залах и комнатах его дома, на лестницах днем и ночью можно было увидеть богато разодетую толпу, расположившуюся тут весьма основательно. Герцогини целовали ему руку, пэры Франции склонялись перед ним в поклоне, и все чего-то требовали — приданого для дочерей, должностей для сыновей, милостей для самих себя. Маг и волшебник вполне мог бросить им милостыню, разве он заметит отсутствие нескольких миллионов?

В случае отказа эти могущественные попрошайки становились опасны. И шотландец платил, платил постоянно, распыляя по ветру средства, которые были ему так нужны для дела.

Что же касается Конде, то их настороженная дружба была настоящим дамокловым мечом. Лоу кормил всю семью: и Конти, и Шаролэ, и мадам принцессу, и герцогиню Бурбонскую, которая благодаря его щедрости выстроила себе роскошный дворец. Ее сын, герцог Бурбонский, выклянчил у Лоу восемь миллионов в сентябре и двадцать в октябре!

Филипп считал, что после всех трудностей и несчастий он наконец нашел тихую гавань, обеспечил успех своему царствованию. Государство процветало — такого не было даже в лучшие времена Кольбера, — а потрясенное до самого основания общество сразу перепрыгнуло через несколько этапов в своем развитии. Все процветали, иностранное золото рекой текло во Францию. Торговцы увеличили свой оборот в пять раз, буржуазия пристрастилась к роскоши. Крестьяне — к изобилию.

Высшей радостью, какую это благоденствие давало герцогу Орлеанскому, была возможность удовлетворить свое великодушие. Филипп, не любивший роскоши и мало тративший на своих любовниц, наслаждался, когда он мог давать, давать без всякой меры. И он непрестанно превращал чудесные билеты Лоу в пенсии, подарки, милости, раздаваемые как друзьям, так и врагам. Он никогда не умел отказывать. И ему нравилось, когда люди охотно принимали эти милости. Он ссорился с Сен-Симоном, возражавшим против этого золотого дождя. Человек, «бахвалившийся преступлениями», наконец стал тем, кем он всегда мечтал быть: отцом-покровителем счастливого народа, раздающим милости налево и направо.

Но если Франции фортуна улыбалась, то к Испании судьба не была столь благосклонна. Пока Филипп V приходил в себя после предательства небес, Бервик занял Сан-Себастьян, Уржель, Гипускоа, спалил верфи Сантоны.

Но у Альберони была еще одна карта в запасе. Представитель бретонской знати, месье де Мела-Эрвье, приехал — несколько поздно — просить поддержки у Католического короля; он уверял, что появление испанского флота у берегов Бретани поднимет всю провинцию. Подобная перспектива вновь улучшает настроение высокомерного министра, возрождает его химеры. В своем воображении он уже представлял, как армия высаживается на французское побережье, а затем идет к Парижу, где население, настроенное против герцога Орлеанского, радостно открывает ворота города. И вот уже в Виго и Ла-Корунье снаряжаются последние корабли Филиппа V, вот уже герцог д’Ормон набирает команду авантюристов.

И тогда герцогиня Менская, одержимая желанием вернуться в свой замок в Сё, рассказывает регенту о заговоре. Английская эскадра появилась в Виго 21 октября, разрушила порт и арсенал.

Видя, что все потеряно, король и королева Испании, опасаясь, что инфанты будут вовсе лишены наследства, в приступе позорной трусости решают бросить союзникам голову Альберони.

Елизавета Фарнезе неожиданно обнаруживает, что несравненный кардинал был фанфароном, интриганом, нечестивцем, честолюбцем — словом, сыном садовника. Она тут же проникается к нему отвращением, заставляет своего мужа ненавидеть кардинала, и теперь они яростно сваливают на него все свои ошибки.

Вечером 4 декабря Альберони по обыкновению работает с королем, который ведет себя с ним как обычно; 5-го монархи уезжают в свою загородную резиденцию Эль-Пардо, оставляя декрет, по которому, «дабы избегнуть вмешательства кардинала в дела министерства и его появления во дворце или в другом месте перед лицом их величеств, ему предписывается в течение недели покинуть Мадрид, а в течение трех недель — владения Испании».

Альберони принял удар стоически. Он решает отправиться в Италию и запрашивает французский паспорт, который Дюбуа, счастливый возможностью избавиться от своего злого гения, радостно ему предоставляет.

Узнав, что Альберони отправился в изгнание и уже проезжает через Каталонию, Елизавета Фарнезе начала мучаться угрызениями совести. К тому же этому — слишком близкому — фавориту было известно много секретов, в том числе и тайны королевской супружеской постели. А если он решит предать или отомстить? И на дороге между Леридой и Жероной группа наемных убийц нападет на карету кардинала, забирает его вещи и его бумаги, но не отваживается его убить. Беглец успокаивается только достигнув французской границы.

«Наконец-то я в христианской стране!» — восклицает он.

Шевалье де Марсен, офицер регента, вежливо провожает его до Антиб. Дорогой Альберони развлекает своего спутника пикантными историями из жизни мадридского двора, описывает супружеские оргии.

Найдя себе убежище под Генуей, он и тут вынужден опасаться мести своих бывших монархов, которые пытались его арестовать, лишить кардинальской шапки, а потерпев неудачу, подсылали к нему наемных убийц. Однако ловкач всегда выходил сухим из воды.

После смерти папы, своего врага, Альберони перебирается в Рим, где наслаждается журчанием фонтанов. Но удача, которую он так безжалостно эксплуатировал, больше не посещает его.

И еще целых тридцать два года Альберони влачит унылую серую жизнь без всяких приключений — в двух шагах от дворца, где его давняя соперница, мадам д’Юрсин, предается, как и он, размышлениям о хрупкости человеческой власти.

Изгнание Альберони совпало с торжеством системы Лоу: в декабре акции шли по 18 000 ливров. Лоу был в ужасе: толпа спекулянтов, подстегиваемая алчными принцами, толкнула его на этот путь, заставила взобраться на вершину, откуда легко было упасть в пропасть.

Однако люди по-прежнему были полны энтузиазма, да и правительство разделяло эту эйфорию. Поэтому для регента было полной неожиданностью, когда шотландец объявил ему о своем намерении все оставить и отправиться в Италию — играть в карты.

Регент протестовал, кричал, умолял: Лоу не был его банкиром или подданным, он был его компаньоном. Разве мог он дезертировать в разгар сражения, бросить возводившиеся города на произвол судьбы, предоставить французам выпутываться из своих несчастий, а Новому Свету — прозябать в варварстве? Его отъезд будет означать конец всего. Чего он хочет? Каких гарантий, каких почестей? Он займет отныне место Кольбера, станет Генеральным контролером финансов.

И Лоу снова сдался, надеясь, вопреки разуму, выпутаться. Авантюрист на его месте избавился бы от своих акций, перевел бы свое огромное состояние за рубеж. Он же по-прежнему держит все свои средства в акциях, связывая собственную судьбу с судьбой своих идей.

Поскольку протестант не мог стать министром, аббат Тансан, достойный брат любовницы Дюбуа, заставляет еретика отправиться в Мелюн, откуда тот возвращается католиком.

Шотландец стал генеральным контролером финансов 5 января 1720 года, а 26-го Филипп V, льстивший себя надеждой, что он сможет диктовать условия мира, получил некоторую надежду на итальянские герцогства и подписал Альянс четырех государств.

Регент торжествовал. Он предотвратил всеобщую войну, сохранил равновесие в Европе, а в разоренной Франции возродил Золотой век.


Похоронный звон

(январь — апрель 1720)

<p>Похоронный звон</p> <p><emphasis>(январь — апрель 1720)</emphasis></p>

«Сир, вашему величеству больше не нужно вести войну. С Испанией заключен мир».

Никогда еще регент не был так счастлив, как когда он докладывал об этом Людовику XV. Это не была радость победителя, ставящего сапог на горло побежденному, — это была тихая радость дяди, который возвращает ребенка под отчий кров.

Филипп V впервые повел себя как ловкий дипломат и поручил своему дорогому родственнику защищать свои интересы на Конгрессе в Камбре, где должна была измениться карта Европы. В самом деле, ничего лучшего он не мог и придумать. Герцог Орлеанский, исполненный решимости не допустить гегемонии англичан или, по крайней мере, как-то ее уравновесить, намеревался выговорить для Испании важное преимущество: не только герцогства, но и Гибралтар, который Стенхоуп обещал отдать еще с 1718 года. Он намеревался таким образом возместить испанской монархии причиненный ей ущерб, а Великобританию заставить разделить ее владычество на море.

Торси, всегда отстаивавший интересы испанской короны, заставлял принца более жестко проводить политику Людовика XIV. И союз с Англией, и Альянс четырех государств были вынужденными шагами, чтобы предохранить континент от безумств Альберони. Раз от этого зла избавились, зачем же продолжать болезненное лечение? Сторонники старых порядков при дворе хором вторили ему — Дюбуа оказался жертвой своего собственного триумфа.

В Лоу франко-британский союз видел другую опасность. Убежденный якобит, шотландец не переставал тайно помогать Якову Стюарту деньгами. Свою родину он воспринимал как врага собственной финансовой системы, открыто предсказывал грядущее разорение колоний и английской торговли, не выдержавших соперничества с Миссисипи. Для реформатора французской экономики разумно ведущая себя Испания была совсем не так опасна, как директорат Южной компании. Эта последняя уже сетовала на конкуренцию, уже финансисты из обоих лагерей вели жестокую войну, крайне раздражавшую лондонское правительство.

Поэтому Лоу поддержал Торси, выступая за политику, которая помогла бы ему справиться с морской мощью Англии. Лорд Стерс поднял страшный крик, понося «шарлатана», что вызвало протесты регента и встревоженные официальные донесения. Лоу злорадно подлил масла в огонь: когда курс акций начал снижаться, он заявил, что британский посол ускорил это падение, и отношения между двумя странами стали такими напряженными, что вечный миротворец, лорд Стенхоуп, счел необходимым пересечь пролив.

Министр прямо отправляется к господину генеральному контролеру финансов, предлагает ему всевозможные милости для оставшихся в Англии членов его семьи и, напротив, массу неприятностей для Стерса. Полагая, что с Лоу он справился, Стенхоуп отправляется к регенту и обещает ему свою уступчивость в вопросе о Гибралтаре, а затем высказывает озабоченность необходимостью укрепить положение Дюбуа, живого символа Альянса четырех государств.

Еще с прошлого года Георг I и император неоднократно обращались к папе римскому в надежде получить для Дюбуа кардинальскую шапку — обычный головной убор министров, вышедших из низов. Не без усилий они добились от регента официального запроса, но папа не желал ничего слушать.

В этот момент, по счастью, умер кардинал Ла Тремуй, архиепископ Камбре.

«Монсеньор, — имел дерзость Дюбуа попросить своего бывшего ученика, — я мечтаю, чтобы вы назначили меня архиепископом Камбре».

«Ты? Архиепископ?» — воскликнул Филипп и расхохотался, столь забавной показалась ему мысль увидеть старого циника на том месте, где когда-то был Фенелон.

«А почему бы нет?» — спокойно ответил Дюбуа.

Ему было шестьдесят четыре года, здоровье его было подорвано, и он хотел, до того как пробьет его час, получить высшие почести. Ему поневоле приходилось воплощать в себе основные принципы французской политики, и в конце концов он начал путать собственное величие с величием короля.

Через несколько часов после того, как Альянс четырех государств превратился в Альянс пяти государств, британский посол при поддержке своего имперского коллеги просит регента доверить архиепископский крест министру иностранных дел. «Речь идет о наших общих интересах и о Вашей славе», — писал Георг I.

«Сегодня счастливый день, — отвечал Филипп, — и я готов выполнить волю короля».

Но два препятствия мешали хитрому лису схватить свою добычу. Аббат никогда не был священником, и Рим противился, опасаясь, что исключение может стать правилом. Но разве это препятствие! Дюбуа быстро уговорил архиепископа Руана, и за восемь дней прошел все ступени церковной иерархии.

«Как святой Амбруаз!» — бросил он в лицо своим противникам, поднявшим крик.

Говорили также, что у бедняги была одна, а то и две живые жены, что где-то во Фландрии жил его ребенок, что месье де Бретейль, интендант из Лимузана, был вынужден напоить бривского кюре, дабы похитить из архива местной церкви запись о бракосочетании его преосвященства.

«Я старая боевая лошадь, — говорил Дюбуа. — Меня шумом не испугаешь».

Заручившись поддержкой Стенхоупа, герцог Орлеанский официально обещал Филиппу V возвращение Гибралтара. Делая это, он твердо знал, что вполне может рассчитывать на поддержку Георга I и его министра. «Я пытаюсь, — писал ему Стенхоуп, — убедить всех в том, в чем сам был убежден всегда: Гибралтар не только совершенно не нужен нам, он нам в тягость». К несчастью, они забыли о парламенте. И когда его величество представил Палате общин билль о передаче Гибралтара, поднялась такая буря, что Георг I испугался, что может лишиться короны, а лорд Стенхоуп — головы. Разъяренные члены парламента успокоились только после того, как испанцам был дан категорический отказ в их претензиях.

Регент воспринял это известие как пощечину. Мало привыкший к конституционным нормам, он не мог поверить в бессилие короля Англии и чувствовал себя обесчещенным и обманутым. Французы, горевшие желанием наладить отношения с Мадридом, обвиняли принца в том, что он ломает комедию, что Георг I вертит им как хочет; в лучшем случае насмехались над его доверчивостью.

Дюбуа, привыкший к тому, что Филипп невозмутимо сносит все обвинения, был потрясен его яростью и возбуждением. Тщетно пытается он исправить положение: министр Людовика XV не мог понять, что король Англии бессилен перед парламентом и общественным мнением, которое тот представляет.

В приступе бешенства регент воскликнул, что союз с Англией был сплошным надувательством, и его тут же поймали на слове. Лоу, ослепленный возможными выгодами франко-английской войны и поддерживаемый государственным секретарем Лебланом и всем двором, настойчиво подталкивает регента к объединению с Испанией против Георга I. Испуганный Дюбуа снова зовет на помощь Стенхоупа.

Однако на сей раз договор, подписанный в Гааге, спас не тщедушный английский министр, а сам Филипп V. Как только появились первые признаки разногласий между Лондоном и Парижем, Католический король вновь возомнил себя арбитром Европы и, нарушив свои обязательства, запретил маркизу де Леде покидать Сицилию. Это был слишком поспешный шаг. Регент, возмущенный «этими итальянскими штучками», понял, сколь опасен разрыв с Англией, и согласился представить вопрос о Гибралтаре на рассмотрение ближайшего заседания парламента.

Но архиепископ Камбре не мог простить Лоу его поведения, и теперь у банковской системы во Франции было два врага — Англия и Дюбуа.


Начиная с 14 декабря, курс акций стал резко колебаться, а в январе наиболее прозорливые решили, что настал час получить свою прибыль, и началось падение курса.

Затем начинается бегство капитала. Всеми силами стараясь помешать этому, Лоу конфискует у братьев Пэри семь миллионов, которые те пытались вывести в Лотарингию. Любой ценой надо было предотвратить вывоз ценных металлов. Было запрещено изготовлять золотые и серебряные столовые приборы, запрещено покупать, носить и даже хранить драгоценные камни. А курс акций по-прежнему падал.

Деньги начинают прятать. Исполненный решимости заставить людей хранить их в банке, Лоу запрещает частным лицам иметь на руках наличность, превышающую сумму в пятьсот ливров, а тем, кто выдаст прячущих деньги, была обещана половина обнаруженной суммы. Посыпались доносы и аресты, наводившие ужас на буржуа. Знать устроилась лучше: герцог д’Антан скупил все ткани, герцог д’Эстре — кофе и шоколад, герцог де Ляфорс — свечи, после чего они резко взвинтили цены на свои товары.

Как только Лоу собрался перейти в решительное наступление на спекулянтов, его верные союзники Конде подставили ему подножку.

По приказанию Конти 2 марта во двор банка были пригнаны четыре телеги, груженные акциями на четырнадцать миллионов, которые он требует немедленно оплатить золотом. Это был скандал! В бешенстве от того, что его обставили, герцог Бурбонский на следующий день представляет к оплате акций на двадцать пять миллионов.

«Создается впечатление, месье, — сказал ему возмущенный регент, — что вам доставило удовольствие разрушить за несколько минут то, что мы с таким трудом воздвигали в течение многих дней».

И он настолько дал волю своему гневу, что в результате последовавшего нового удара лишился речи; только немедленное вмешательство Ширака спасло его.

Двадцать второго марта граф де Ори, молодой повеса, родственник регента по матери, состоящий в родстве с большинством царствующих домов Европы, назначил в таверне «Лесная шпага» встречу Лакруа, биржевому игроку, у которого он собирался купить акций на пятьдесят тысяч ливров. Де Ори перерезал ему горло и скрылся, прихватив ценные бумаги.

Когда его арестовывают, он улыбается. Он был известен своими выходками: недавно он привел в замешательство собравшихся в церкви людей, предложив тем выпить; более того, подобные шуточки представлялись ему проявлением хорошего вкуса. Де Ори был уверен, что если судьи постараются, его кузен, регент, помилует приговоренного. Так что, всего несколько недель в Бастилии, что-то вроде изгнания… Возможно, ему даже удастся сохранить украденное — принцы не подчиняются законам простых смертных.

Но мир менялся с пугающей быстротой. Парламент приговорил виновного к колесованию. Стол герцога Орлеанского был завален письмами, в которых его просили о разумной строгости; вся аристократия Европы умоляла Филиппа по крайней мере смягчить наказание. Но регент был непреклонен, и приговор привели в исполнение 26 марта на Гревской площади.

Неумолимый там, где дело касалось его родственника, Филипп был чрезвычайно снисходителен к своим личным врагам, бретанским заговорщикам, приговоренным к казни в тот же день, что и граф де Ори. Дюбуа, звезда которого находилась в самом зените, был недоволен мягкосердечием Филиппа: ведь бумаги, найденные в старых замках Бретани, дышали «независимостью, республиканизмом, подстрекали к восстанию». Поэтому проявление слабости, по мнению Дюбуа, могло привести к непредсказуемым последствиям, и бывший наставник регента не хотел рисковать.

И скрепя сердце герцог Орлеанский позволяет, чтобы де Понкалье, де Тальуэ, де Куэдик и де Моплуи поднялись на эшафот; однако их сообщники были помилованы, а указом от 15 апреля в Бретани была объявлена всеобщая амнистия.

Но герцог Орлеанский пребывал в грустном и подавленном состоянии: тени четырех обезглавленных в Нанте людей преследовали его угрызениями совести; он терзался из-за того, что боялся продолжать начатую политику, из-за того, что упрекал сам себя за выбор подобной политики.

Что же до Дюбуа, то тот наслаждается собственным триумфом. Для Лоу подобный апофеоз был весьма опасен. Дабы доказать, что он никогда не оставит без поддержки изобретателя ценных бумаг, Филипп пожаловал его званием, в котором Людовик XIV отказал даже Кольберу, — суперинтендант финансов.


День гнева

(апрель 1720 — март 1721)

<p>День гнева</p> <p><emphasis>(апрель 1720 — март 1721)</emphasis></p>

Однако Лоу не терял надежды обойти трудности, которые мешали его системе принести свои плоды. Если бы враги набрались терпения и подождали несколько месяцев! Если бы мануфактуры работали спокойно, если бы Луизиана отдала таящиеся в ней сокровища! Но герцог Бурбонский вечно требовал, чтобы ему заплатили, парламент вечно поднимал шум из-за пустяков, добиваясь путем демагогии дешевой популярности, д’Аржансон содержал армию шпионов, Ноай только и мечтал о реванше, а Дюбуа, не вставая открыто ни на чью сторону, выжидал.

На тайном заседании в Пале-Рояль 21 мая был выработан указ, согласно которому курс акций падал ежемесячно на пятьсот ливров, и к 1-му декабря, таким образом, должен был достигнуть пяти тысяч ливров. Одновременно понижалась и стоимость банковских билетов — на 50 % в квартал.

Это было потрясение. И если можно было успокоить герцога Бурбонского, бросив ему четыре миллиона, то успокоить простых держателей акций, которые вследствие этой операции разорялись, было невозможно. Доверие, лежащее в основе этой системы, испарилось, уступив место панике. Народ пытается взять приступом Банк, разбивает там стекла, требует головы Лоу. В ответ на это герцог Орлеанский приглашает шотландца в свою ложу в Опере, давая понять, что никогда его не бросит.

Но этот рыцарский жест совершенно неспособен успокоить обезумевший город. Вернувшийся с каникул парламент тут же берется за дело и приговаривает суперинтенданта и его сотрудников к смертной казни, а затем заявляет, что он «бросится к ногам короля».

Регент не осмеливается противоречить. И снова люди в красных мантиях идут пешком по Парижу, но на сей раз толпа встречает их не насмешками, а одобрительными возгласами. Герцог Орлеанский почувствовал, что бразды правления ускользают из его рук. Он не мог положиться даже на гвардию, поскольку ее офицеры увлекались игрой на бирже.

Находясь на положении полуузника в собственном дворце, Филипп вынужден принять членов парламента, отменить указ, сместить Лоу с его должности и приставить к нему гвардию, якобы чтобы помешать тому убежать, на самом же деле для охраны. Так роковая ошибка за неделю перечеркнула все результаты, достигнутые в течение двух лет.

Парламент требует проверить отчетность Компании и Банка. Эксперты, предполагавшие найти авгиевы конюшни, находят полный порядок: у Компании триста судов, товаров на миллионы, Луизиана процветает. Немного разума и терпения — и все мечты стали бы явью.

Отчет комиссии экспертов вызвал у Филиппа угрызения совести и ярость против врагов Лоу. Шотландец отказался снова принять пост суперинтенданта и был назначен государственным советником по вопросам коммерции, директором Компании и Банка. С заговором было покончено, братья Пэри отправлены в изгнание, д’Аржансон снят со всех должностей и удален от двора.


Чувствуя, что солнце их закатывается, регент и Лоу стараются изо всех сил спасти построенное ими здание. Но они бессильны против неудачи и не могут вернуть утраченное доверие.

И когда корабль, пришедший из Сирии, привез в Марсель чуму, отчего все торговые операции Компании остановились, акции сразу упали до 4000 ливров. Что же до банковских билетов, то они, казалось, жгли руки их обладателям. Еще шесть месяцев назад один кредитор едва не заколол шпагой своего должника за то, что тот собирался оплатить свой долг золотом, а не банковскими билетами или акциями. Теперь же с рассвета и до поздней ночи толпа осаждала здание Банка, надеясь получить хоть несколько монет за свои бумажные деньги.

В июле поток, устремлявшийся ежедневно к окошкам Банка, достиг таких размеров, что Банк не менял банкноты достоинством меньше десяти ливров. Люди стояли по всей узкой улочке Вивьен, затем толпа заполняла парк возле здания, где размещался Банк, и только на выходе из него образовывалось какое-то подобие очереди. Когда в парк набивалось полно народу, жандармы закрывали ворота, и люди порой висели на решетках.

Столпотворение началось еще ночью 17 июля. К рассвету было уже пятнадцать задавленных толпой людей. С криками ужаса и возмущения разъяренная толпа подхватила трупы и отнесла — один к дворцу Тюильри, пять — к особняку, где жил Лоу, и три — к Пале-Рояль. Шотландец, приехавший к принцу, увидел, что его оставленная у Пале-Рояль карета разнесена в щепки, и побоялся выйти. Бледный как полотно, регент сохранял внешнюю невозмутимость: следовало позаботиться о том, чтобы очистить аллеи дворца от разъяренной толпы и разместить на первом этаже переодетых солдат.

Вопли под окнами не прекращаются, слышатся предложения сжечь весь квартал и похоронить всех банкиров и семейство герцога Орлеанского под его обломками. Но парламент не решается воспользоваться этой ситуацией, и не имеющая определенной цели толпа мало-помалу рассеивается. Филипп приказывает окружить город кольцом войск.

Париж превратился в мрачный, полный угроз и опасностей город. Странные личности начинают распространять воззвания: «Спасите короля, убейте тирана, иначе нам придется тяжко».

Предупрежденный, что заговорщики собираются похитить Людовика XV, регент перебирается в Тюильри, где живет в двух шагах от венценосного ребенка. На этом несчастья не кончаются. Социальные потрясения, угроза восстания усугубляются самой страшной бедой: чума, опустошившая юг страны, поднимается вверх по Луаре.

И если в первые недели своего появления в Марселе болезнь щадила людей, то под воздействием солнца и июльской жары она словно дала выход своей ярости. И пока врачи спорят о методах лечения и симптомах, болезнь уносит до двухсот человек ежедневно.

Ужас быстро рассеял служащих, нотаблей, тут же исчезли судьи, интенданты, а быстрее всех — хирурги, знахарки, торговцы; 1 августа парламент Ахена расставил вдоль всей границы города войска и запретил под страхом смертной казни кому-либо покидать город. Скоро начался голод, и изолированный от внешнего мира Марсель, где не было ни законов, ни хлеба, превратился в проклятый город.

Не испугался только доктор Сикар, нашедший в трудах Гиппократа средство от чумы: как можно скорее окружить город кольцом костров, дым от которых якобы очистит воздух. Скоро от дыма стало нечем дышать, и в этой атмосфере болезнетворные микробы чувствовали себя еще привольнее. То и дело в зловещей полутьме возникали процессии епископа Бельсюнса, фанатика, громогласно проклинающего эпидемию, коррупцию торговцев и янсенистов. Эти апокалипсические фигуры мелькали то там, то тут.

К осени эпидемия пошла на убыль, но опасность оставалась, пока на набережной зловонно разлагались две тысячи трупов. Усилиями сотни каторжников город был очищен.

Марсель наконец вздохнул спокойно. Но чума не отступила: вот она уже в Тулони, где унесла шестнадцать тысяч человеческих жизней, в Ахене, в Авиньоне, в Оверни, в Лимузене.

Это походило на последний акт трагедии. После всех жестоких войн, поражений, голода, после бесчисленных разорений и крушения привычных моральных норм пришла смерть и очищала территорию.


Такие донесения читал герцог Орлеанский, пока окна кабинета сотрясались от криков проклинающей его толпы. Филипп еще не оправился от ужасного потрясения, вызванного крушением надежд на «золотой век». Всегда балансировавший между недолгими периодами, когда удача сопутствовала ему, и длительными черными полосами, он в конце концов рухнул с самой вершины своих надежд в состояние полной безысходности.

Игра была проиграна — все было опустошено. Общество было тяжело больно и не находило в себе той страстной веры, что недавно помогла ему понять свои ошибки. Смирение сменилось ненавистью, ненавистью и нетерпимостью по отношению к богатым, к привилегированным классам, к правительству; теперь все были настроены против идолов, которым так долго поклонялись, и в первую очередь, против регента.

Заслуживал ли этого Филипп? Мало кто из государственных деятелей выказал столько бескорыстия и великодушия. Никогда не стремившийся заполучить корону, он содрогался при мысли, что может наступить день, когда ему придется ее домогаться. Поток золота, прошедший через его руки в прошлый благословенный год, дал ему возможность расточать милости, и Бог свидетель, что миллионы эти не послужили его обогащению! Его честолюбие? Ему нужны были только мир, радость и любовь своего народа. Но увы!

Общественное презрение герцог Орлеанский переживал тем более тяжело, что он не чувствовал себя ни в чем виноватым. Нет, Лоу не был шарлатаном, а его покровитель не рисковал благополучием всего народа. Система Лоу имела право на существование.

К несчастью, Филипп, больной и излишне чувствительный от природы, не относился к тем людям, которые идут к своей цели, пренебрегая проклятиями окружающих. И под гнетом несправедливости он потерял свое мужество, но вовремя сдержался.

Побежденный и сломленный регент отказался от своего великого замысла. Он закрыл Банк 10 октября, а с 1 ноября изымались из употребления банковские билеты; через несколько дней закрылась и биржа.

Лоу уехал в свое имение под Ланьи. Но обезумевшая от ярости толпа едва не вздернула его на виселицу. Он сумел выехать в Брюссель, затем в Льеж и наконец в Венецию, где и закончил в нищете свои дни. Мадам Лоу задержалась во Франции — она не уехала, пока не заплатила последние долги.

Филипп, глубоко переживающий потерю своего единомышленника, дает себе клятву призвать Лоу обратно, как только общественное мнение переменится в его пользу.

Теперь предстояло разобраться с банкротством Компании. Совет по регентству счел дело столь серьезным, что не решился принимать какие бы то ни было решения в отсутствии короля. Состоялось такое заседание 1 января 1721 года во главе с малолетним Людовиком XV.

На нем присутствовали все гранды — герцог Бурбонский, Конти, д’Антан, д’Эстре, — приложившие руку к этой малоприглядной истории. И вели они себя неуверенно. Почувствуй они угрозу со стороны регента — он мог бы делать с ними что угодно. Но несчастный принц выглядел слабым, страдающим, униженным. Он признает незаконную эмиссию и инфляцию в миллиард двести миллионов сверх лимитов, разрешенных Советом. Увидев его в таком состоянии, мошенники приободряются, выставляют неожиданные претензии. Герцог Бурбонский упрекает принца, что тот дал Лоу возможность сбежать. Единодушно было решено, что Компания несет всю ответственность за выпущенные без ее ведома банковские билеты.

И поскольку гранды королевства повели себя столь бесчестно, парламент стяжал все рукоплескания: только он пытался избежать расставленных Лоу ловушек, только он предупреждал об опасности во время всеобщего помешательства — и этим спас свой престиж и авторитет.

Какое-то время регент подумывал о том, чтобы созвать Генеральные штаты, но Дюбуа пророчески предупреждал его: «Сколько отчаяния может принести Вашему королевскому высочеству решение о том, чтобы самый могущественный монарх мира передоверял кому-то самые важные вопросы… Посмотрите, монсеньор, с какой яростью английская нация, всегда принимавшая решения на Генеральных штатах, расправлялась со своими королями: она приговаривала их к смерти, отправляла в изгнание и лишала короны».


Ангел мира

(март — июль 1721)

<p>Ангел мира</p> <p><emphasis>(март — июль 1721)</emphasis></p>

Когда последние надежды были похоронены, два события отвлекли парижан от их несчастий: чрезвычайное посольство Великого турка прибывает в город и Монтескье публикует в Амстердаме «Персидские письма».

Оба события произвели сенсацию. Любопытные платили до ста ливров за место в Опере, чтобы иметь возможность увидеть посланника султана. О новом произведении Монтескье спорят, как недавно о банковских билетах Лоу.

«Напишите мне что-нибудь вроде „Персидских писем“», — советовал каждый книготорговец своим авторам.

Фантазия еврея из Бордо пришлась по вкусу самой разной публике. Одни находили здесь пикантные детали из жизни гарема, другие — возвышенные духовные зарисовки, философы — широкое поле для споров и размышлений.

В «Персидских письмах» изящно низвергалась мораль недавнего прошлого, осмеивались устои, на которых покоилось общество времен Людовика XIV.

Как быстро меняются нравы! Прошло всего семнадцать лет после смерти Боссюэ, а основы католицизма уже подвергались сомнению, церковнослужители унижались, аристократия осмеивалась. Что же до самой монархии, которая в сознании всех отождествлялась с родиной, то она объявлялась несовместимой с добродетелью.

И только один общественный институт вызывал у автора уважение — тот, президентом которого он сам являлся, парламент. Именно он, по мнению Монтескье, являлся гарантом всех свобод, тогда как в действительности он был всего лишь защитником собственных привилегий, купленных за наличные. То была фатальная ошибка, из которой родились многие заблуждения XVIII века.

Перед этими идеями, которые могли увлечь герцога Орлеанского в 1710 году, в 1721-м регент испытывал смятение. Его предшественники заклеймили бы если не автора, то саму книгу. Но ему была противна мысль употребить силу против разума. Он никогда не считал, что принц должен бороться с идеями. Был ли способ изменить ход событий?

Весной 1721 года во всей Европе — от Балтики до Мансанареса — жило лишь стремление к миру и спокойствию. Но стремление это наталкивалось на тенденции другого толка: на манию величия императора, на честолюбие испанского двора, на династические притязания Георга I, на одержимость русского царя…

И только один человек благодаря своей изобретательности, уму, дружеским связям и незаинтересованности страны, которую он представлял, казался всем способным примирить эти противоречия. И из всех столиц Европы протягивались руки к Дюбуа, как к ангелу мира.

У этого ангела две ипостаси: это был, с одной стороны, большой политик, искренне преданный своему делу, с другой, — выскочка, мечтающий только о кардинальской шапке и готовый на любые интриги ради этого.

Ловкий министр понимал, что спокойствию Европы угрожал теперь не Католический король, а неугомонный и вечно ненасытный император. Дюбуа так хорошо провел всю игру, что создал шедевр: тройной союз между Францией, Англией и Испанией, что обезоруживало Австрию.

Католический король еще раз отказался от всяких притязаний на французскую корону и получил обещание регента, что тот сделает все возможное, дабы Испания получила итальянские герцогства и Гибралтар. Собственноручно написанное Георгом I письмо подтверждало, что английский король гарантирует передачу Гибралтара Испании, как только парламент проявит бол ьшую уступчивость в данном вопросе.

На востоке Европы счастье тоже сопутствовало ангелу мира: он перехитрил, одного за другим, союзников русского царя. Помочь Швеции уже было нельзя, и она отдала России все балтийские провинции, но, по крайней мере, спасла свою независимость. Так после долгого перерыва Франция снова стала играть роль посредника между государствами.

И все это время Дюбуа старался смягчить Святой престол и получить кардинальскую шапку. Последние сохранившиеся от Лоу миллионы ушли на коллегию кардиналов, на родственников папы, на монсеньоров, на римскую аристократию, на бесчисленное количество князей церкви.

Слава европейского арбитра служила ему разменной монетой: короли Англии, Испании и Франции осаждали папу своими просьбами пойти навстречу желанию Дюбуа.

Увы! У папы была своя политика и свои амбиции: он был уже тяжело болен, но не хотел уйти в мир иной, не увидев триумфа своей буллы и возрождения папского владычества над маленькими государствами Италии. Для достижения этой двойной цели ему казалось предпочтительнее разжигать нетерпение епископа из Камбре, нежели удовлетворить это нетерпение.

Но папа угасал с пугающей быстротой. Собравшиеся вокруг его ложа тщетно пытались вырвать у него хоть слово — Клемент XI умер, не уступив.

Собравшийся незамедлительно конклав остановил свой выбор на кардинале Конти, а 16 июля сын аптекаря наконец становится его преосвященством. К нему относятся с таким почтением, что отныне называют просто «кардинал», как Мазарини или Ришелье.

Дюбуа хотелось совершить еще одно из своих чудес ради бывшего воспитанника — самое удивительное. Ему уже удалось примирить непримиримых: императора и Католического короля, Георга I и Якова Стюарта. Разве нельзя примирить Филиппа V и герцога Орлеанского, соединив брачными узами их детей? Регента перестали бы постоянно упрекать, что он борется с внуком Людовика XIV, и он сам не терзался бы из-за этого муками совести, отношения между двумя странами наладились бы.

Дюбуа прекрасно понимал, что ключ к решению этой задачи в руках королевы, и именно к ней он и обратился в первую очередь. Несмотря на то что дону Карлосу было обещано княжество, Елизавета Фарнезе не чувствовала себя уверенно. Идя на поводу у собственного мистицизма, король Испании поклялся отречься от престола через три года, дабы успеть подготовить свою душу, пока не пробил час предстать перед Всевышним. Что будет тогда с властолюбивой принцессой?

Без лишних разговоров искуситель сразу же предложил ей ключи от рая: французскую корону для едва вышедшей из пеленок инфанты Анны-Марии-Виктории. Будучи лишена возможности взойти на трон Людовика Святого, наследница пармских тиранов по крайней мере увидит на нем свою дочь и станет бабушкой будущего короля Франции. А взамен? Совсем немного: брак наследника испанского престола, принца Астурийского, с мадемуазель де Монпансье, четвертой дочерью регента.

Завороженная этой идеей, Елизавета Фарнезе проглотила наживку так быстро, что превратилась в инструмент в ловких руках Дюбуа и сама уговорила своего супруга. Болезненному сознанию Филиппа V была нарисована ужасающая картина: брак между Людовиком XV и пятой принцессой Орлеанской, мадемуазель де Божоле. У короля Испании не было иного средства вырвать несчастного ребенка из когтей Орлеанского дома, как предложить ему в жены свою собственную дочь.

Успех этого макиавеллиевского плана превзошел все ожидания его создателей. Потрясенный возможностью увидеть своих потомков на французском престоле, Католический король решил предложить своему сопернику сразу два брачных союза. Он с нетерпением ждал ответа.

«Монсеньор, — писал ему регент, — восстановление связи между королем и Вашим Величеством и доверие, которым Вы меня удостаиваете, является для меня источником небывалого удовлетворения».

Прочитав это послание, Филипп V едва не потерял сознание; королева от возбуждения лишилась сна.

Что касается герцога Орлеанского, то его радость выразилась в возврате молодости, в том, что на несколько недель он вновь стал тем беспечным повесой, каким был когда-то.


Обожаемый ребенок

(июль 1721 — март 1722)

<p>Обожаемый ребенок</p> <p><emphasis>(июль 1721 — март 1722)</emphasis></p>

Людовик XV во время мессы в Сен-Жермен-де-л’Оксерруа, 31 июля, почувствовал себя плохо. К вечеру у него поднялся жар, усилившийся на следующий день, и весь Париж был охвачен тревогой любящей матери. Маленький больной воплощал для всех надежды на будущее: его смерть означала восшествие на престол ненавистного регента, а потом — его жалкого сына и возможное возвращение Лоу.

С каким пылом возносились молитвы о здоровье больного, как горячо молились бедные люди святой Женевьеве, мощи которой кардинал Ноай приказал выставить для всеобщего обозрения! Страсти разгорались, достигая того накала, когда они могли превратиться в грозную силу. Оппозиция уже мечтала о реванше: «Его отравили!» — кричала в комнате больного короля герцогиня де Ла Ферте.

Ей вторил Вильруа, давая понять членам парламента, что, если бы не он, венценосный ребенок давно бы покоился рядом с другими жертвами герцога Орлеанского.

В присутствии Филиппа молодой врач Гельветиус, сменивший своих более опытных, но растерявшихся коллег, предписывает больному сильную дозу рвотного, после чего король быстро идет на поправку, а в королевстве восстанавливаются покой и радость.

Такой радости Париж еще не видел. В течение целого месяца ярко освященный город сотрясался от пения «Слава Тебе, Боже наш!». Представители всех цехов по очереди появлялись в Тюильри с трогательными подношениями, словно волхвы к колыбели Христа. Раскрасневшийся от сознания собственной значимости Вильруа принимал поздравления, приветствия и делал вид, что именно он является спасителем короля.

От криков толпы дрожали окна дворца: «Да здравствует король! Долой регента!» Придворные светились радостью: этот взрыв верноподданнических настроений свидетельствовал о ненависти к герцогу Орлеанскому. В день, когда в Нотр-Дам состоялась благодарственная служба, толпа приветствовала громкими криками каждую карету, на которой были изображены лилии, символ правящего дома, но когда появилась карета регента, на площади воцарилась гробовая тишина.

На следующее утро Людовик XV с балкона своего дворца приветствовал обезумевшую толпу. Этот одиннадцатилетний идол уже не был хрупким ангелочком, последнего вздоха которого ожидали канцлеры всех стран. Благодаря заботам мадам де Вантадур это был такой же мальчик, как любой его сверстник, со своими капризами, пристрастиями, со своим характером, иногда с приступами ярости, делавшими его сразу похожим на герцога Бургундского. И все же это был ребенок, лишенный счастья материнской любви и нежности.

Когда ему исполнилось семь лет, гувернанток сменили два воспитателя преклонного возраста: один, маршал Вильруа, был беспомощным и надутым индюком, другой — Флёри, епископ из Фрежюса, — замкнутым молчаливым человеком. Капризный маршал, понимая, что обаяние восьмидесятилетнего старца вряд ли завоюет ему сердце юного воспитанника, выбрал другой путь: его тактика состояла в том, чтобы уверять всех, что только он способен защитить несчастного сироту от постоянных попыток отравления, — и он хранил под ключом пирожные и печенье!

Флёри не нуждался в том, чтобы прибегать к столь низменным способам: «его мягкость и ласка» хоть как-то восполняли несчастному королю радости семейного очага.

Филипп немало волновался, когда настал час сообщить этому мальчику новость о его предстоящей женитьбе. Его величество, всегда молча выслушивавший все деловые доклады, вполне мог, видя, что его образ жизни нарушается, проронить одно только «нет», которое навсегда поссорило бы Испанию с Францией. Вильруа, которого Филипп V уведомил обо всем личным письмом и просил о посредничестве, был счастлив оказаться полезным, но на самом деле все зависело от Флёри.

Этот человек был загадкой. Было известно, что он обладает абсолютным влиянием на короля, но никто не брался предсказать, как использует в данном случае это влияние престарелый воспитатель, вознесенный из полной безвестности столь высоко. Самодовольный Вильруа полагал, что Флёри находится под его влиянием, поскольку он сумел вырвать у епископа обещание, что тот не останется при дворе, если маршал впадет в опалу.

И регент, со своей стороны, пытался воздействовать на Флёри. Он предложил ему звание пэра, затем архиепископство в Реймсе. Но Флёри, воздев глаза к небу, сказал, что считает себя недостойным таких почестей, и отказался. Когда Дюбуа, став кардиналом, передал тому свое место архиепископа, Флёри продал все ценные вещи и раздал деньги бедным.

По счастью, Флёри не возражал против предполагаемого брака своего воспитанника и обещал свое скромное содействие. Как только регент заговорил, Людовик XV вспыхнул, и на его красивые глаза навернулись слезы. Мало того, что он ежедневно изображал из себя механическую игрушку, присутствовал на парадах, терпел выходки толпы! Теперь ему навязывали трехлетнего ребенка, с которым он даже не сможет играть!

Прибегнув к своему любимому оружию, — молчанию, его величество молча разглядывал собравшихся: его дядя герцог Орлеанский, весь красный, отвратительный кардинал Дюбуа, которого ребенок не выносил, надутый маршал, ласковый Флёри…

«Ваше величество, — сказал маршал Вильруа, — нужно поблагодарить».

Но ребенок молчал, а регент все больше и больше терялся.

Флёри, выждав определенное время, чтобы стала очевидна беспомощность собравшихся, произносит наконец несколько фраз, которые произведут на короля желаемое действие. Предстояло, правда, выиграть еще одно сражение и добиться присутствия короля на Совете по регентству, где Филипп объявит своим растерявшимся противникам удивительную новость.

А неделю спустя свадебный поезд мадемуазель де Монпансье торжественно покидал французский двор. Теперь философы могли насладиться удивительным зрелищем: те, кто еще недавно возмущенно протестовал против святотатственной войны, с ужасом обвиняли Католического короля в предательстве и безумии, а бедный монарх отказывался понимать подобную перемену в отношении верных ему людей.

Теперь противники Филиппа говорили, что он преследует зловещую цель дождаться желанной короны через двенадцать-пятнадцать лет. Регент только пожимал плечами: он никогда не хотел взойти на трон, никогда не собирался возвести на него жалкого герцога Шартрского. Но, по крайней мере, его противники раскрыли ему глаза на то, в чем на самом деле его обвиняли.

В Гран-Монтруж испуганный Людовик XV встретил свою «избранницу», которая не доставала ему до подбородка. Он пробормотал: «Мадам, я счастлив видеть вас в добром здравии».

Малышка взобралась к нему на колени и одарила его кокетливой улыбкой. Но ее смышленость, живость, веселость, ее доброта, вызывавшие такую любовь горожан, всегда толпившихся у решетки Тюильри, который теперь в народе называли «садом инфанты», оставляли равнодушным его величество.


Величие и нищета

(март 1722 — август 1723)

<p>Величие и нищета</p> <p><emphasis>(март 1722 — август 1723)</emphasis></p>

Неожиданное возвращение молодости, вызванное радостью удач на дипломатическом поприще, длилось недолго. К концу зимы здоровье Филиппа снова ухудшается, он переносит небольшой апоплексический удар — опасности удалось избежать, но в борьбе с ней герцог Орлеанский потерял последние силы.

А между тем еще никогда он не нуждался так в силах и в осторожности. Его противники, разочаровавшиеся в Филиппе V, наметили дату своего триумфа, и она была близка — день, когда юный король достигнет совершеннолетия. До этого дня оставалось меньше года, и уж тогда герцог Орлеанский будет просто частным лицом, полностью зависящим от одного движения или взгляда тринадцатилетнего монарха. Вильруа, уверенный в своем умении руководить настроениями ребенка, уже готовился повелевать и властвовать.

Надо было начинать борьбу, и немедленно, а у Филиппа не было на это сил.

Силы нашлись у другого человека, несмотря на его болезни и преклонный возраст. Страдающий от жестоких болей Дюбуа старался вырвать у жизни последние милости и, почти теряя сознание от болей, видел себя то первым министром, то регентом, а то и самим папой.

И Филипп сдается перед этим неистовством, этой дерзостью и одержимостью, способными, как он полагал, поставить заслон на пути завистников. И он соглашается поменяться ролями, быть отныне орудием мести, а всю инициативу отдать кардиналу.

И Дюбуа тут же хватается за этот шанс, заставляет герцога Орлеанского освободить ему дорогу.

Неотвратимая дата неумолимо приближалась, страшная, как появление кометы. Министр вынашивал дерзкий и революционный план: он задумал отложить объявление совершеннолетия короля до семнадцати лет.

Для этого Дюбуа выбрал следующую тактику: завоевать доверие будущего монарха, убрать из его окружения своих врагов. И довольно неожиданно двор возвращается в Версаль: тут можно наблюдать за воспитанием и образованием короля, Вильруа будет изолирован от его парижских почитателей, парламент останется в Париже, нежелательные люди не станут разгуливать по дворцу, и, наконец, тут можно установить надежный контроль и за самим герцогом Орлеанским.

Монархия возвратилась в свой храм 15 июня 1722 года. Инфанта разместилась в покоях королевы, герцог Бурбонский, суперинтендант королевского образования, — в северном крыле дворца, Филипп — на первом этаже, прямо под королевскими апартаментами.

На следующий день, 16 июня, Дюбуа обнародовал распоряжение, согласно которому все слишком надменные аристократы, все те, кто из-за своего престижа, честолюбия, независимости или из-за занимаемой должности представлял известную опасность, были удалены. Ноай, Виллар, д’Юксель, Канийак, герцог де Грамон и еще пять именитых особ отправились в изгнание.

Кардиналу оставалось справиться только с герцогом Бурбонским и с Вильруа.

В конце июля разразился ужасный скандал: компания молодых людей, среди которых два внука маршала Вильруа, была застигнута в версальском парке за развлечениями, которым могли бы позавидовать и в Содоме. Париж, а с ним и вся Франция, были потрясены, узнав, какие люди окружают короля, какие зрелища ему приходится наблюдать!

Филипп 12 августа работал с королем, которому он обосновывал некоторые новые назначения. Когда с этим было покончено, регент попросил его величество пройти в потайной кабинет, где он хотел бы сказать ему несколько слов с глазу на глаз.

Вильруа тут же воспротивился, на что герцог Орлеанский заявил, что накануне своего совершеннолетия король должен быть поставлен в известность о некоторых вещах, которые, кроме него, никому знать не положено. Возмущенный маршал разразился целым потоком слов: «Я не потерплю, чтобы ваше высочество разговаривало с королем по секрету, и уж совсем недопустимо, чтобы это происходило не у меня на глазах, в потайном кабинете. Моя обязанность — ни на минуту не терять короля из виду и отвечать за него в любой момент».

«Вы забываетесь, месье, — ответил регент. — Но здесь не место для дискуссий. Я уступаю вам поле боя, но буду вынужден принять меры».

Регент и Дюбуа действовали хладнокровно и обдуманно. Арестовав маршала в приемной герцога Орлеанского, они дали ему возможность прийти в себя в замке Вильруа, а затем отправили доживать на покое в его губернаторство в Лионе.

Всех беспокоило, как поведет себя король. В первый вечер ребенок немного поплакал, почти не притронулся к ужину. Но утром он встал уже совершенно успокоенный. Теперь все должно было наладиться, и регент возблагодарил было небо, как разразилась непредвиденная гроза: пропал Флёри, верный своему обещанию покинуть двор одновременно с маршалом. Тут его величество разрыдался, и уже никто не мог его успокоить, министры растерялись, офицеры забегали… Куда запропастился этот Флёри? По счастью, он оказался близко, в Ламуаньоне. Одного слова его воспитанника оказалось достаточно, чтобы вернуть епископа обратно, и на небе снова засияло солнце.

Вильруа был заменен скромным и порядочным герцогом де Шаро. Политическим образованием короля занялся сам Дюбуа. Каждый день ученые мужи обучали юного монарха искусству управления государством, финансами, армией и дипломатии, после чего кардинал отвечал на вопросы венценосного ученика, а потом регент подводил итог дебатам, восхищая своего племянника блестящей и глубокой импровизацией.

Одолев Вильруа, державшего в своих руках воспитание короля, Дюбуа в значительной степени добился цели. Новая победа, свадьба мадемуазель де Божоле с инфантом доном Карлосом, будущим герцогом Пармским, должна была заставить регента удостоить кардинала высшей награды.

Уже давно король Англии убеждал регента, что лучший способ законным образом оградить свою власть — это назначить преданного первого министра. И наконец Филипп, все более и более неуверенный в своих силах, уступил. Его бывший наставник превратился в первого министра 22 августа, поднявшись таким образом на ту ступень, где ему оказывались почти королевские почести. Герцог Орлеанский оставил за собой только председательство в Советах и распоряжение общественными финансами.


Дюбуа чрезвычайно гордился своим всемогуществом, но бесконечные усилия подорвали его здоровье: старый механизм изнашивался с каждым днем. Костлявая была уже близко, готовилась отобрать у кардинала все блага, добытые такими трудами.

Одна мысль о том, что он может все потерять, доводила больного до полного безумия. Он стал похож на восточного тирана, готового обезглавить того, кто принесет ему дурную весть. Никто не осмеливался задавать кардиналу вопросы, и уж тем более принимать какие-либо решения без его ведома.

А чтобы доказать самому себе, что он по-прежнему — мозг королевства, единственный мотор, которым все приводится в движение, кардинал требовал все новых и новых должностей. Он стал вместо Дагессо хранителем печати, вместо Торси — суперинтендантом почты.

Вот в такой обстановке взошла заря 16 февраля 1723 года, когда король достиг совершенолетия. Заря эта должна была осветить начинающуюся революцию, а осветила комедию.

Регент в торжественной речи передал королю заботу о государстве, объявил его господином всему и всем и попросил подтвердить прерогативы первого министра и его собственные. Его величество не произносит ни звука, и это молчаливое согласие позволило правительственной машине продолжать свой курс. Зачитанное 22 февраля постановление учреждает якобы новый порядок вещей, но на самом деле в нем нет ничего нового.

Совет по регентству сменяется Королевским советом, в который вошли герцог Орлеанский, герцог Шартрский как первый принц крови, герцог Бурбонский, кардинал Дюбуа и Флёри.

Напрасно кардинал давал простор своему уму и воображению в надежде покорить Людовика XV. Доступ к королевскому сердцу, всегда открытый для Флёри и герцога Орлеанского, для Дюбуа оставался закрыт. Ребенок замыкался, несмотря на все красноречие кардинала, и в его молчании явственно ощущалась неприязнь. Ничего хорошего в будущем это не сулило!

Все ждали смерти кардинала. Дюбуа старался показать всем, что он прекрасно себя чувствует, садился на лошадь, объезжал окрестности, но развивавшаяся в его теле болезнь уже приговорила его к смерти.

Больной держался еще три месяца. Он избегал врачей, устраивал празднества. В начале августа герцог Орлеанский с великим огорчением узнал, что кардиналу была сделана срочная операция. Сначала все считали, что она прошла удачно, но скоро стали поступать совсем другие известия.

Кардиналу робко предложили принять последнее причастие. Но то ли в приступе последнего тщеславия, то ли не желая оскорблять святыню, в которую он не верил, кардинал ответил: «Церемония последнего причастия для кардиналов отличается особой пышностью. Пошлите кого-нибудь в Париж к кардиналу Бисси за инструкциями».

Через несколько минут его мечущаяся душа обрела наконец успокоение. Это случилось 10 августа 1723 года.

Все страны оплакивали Дюбуа, его ум, его стремление к миру, его терпеливое упорство, благодаря которому униженная Франция стала гарантом европейского равновесия. Париж же помнил только о пороках — подлинных или мнимых — этого выскочки.


«Ты веришь, что Бог существует?»

(август — декабрь 1723)

<p>«Ты веришь, что Бог существует?»</p> <p><emphasis>(август — декабрь 1723)</emphasis></p>

«Сир, — сказал герцог Орлеанский Людовику XV, — кардинал умер, и я не вижу никого, кроме себя, кто мог бы быть вашим первым министром».

И это было правдой. На следующий день его высочество причащается перед тем, как стать во главе правительства.

Филипп упрекал себя за слабость по отношению к Дюбуа. Он корит себя все больше и больше, по мере того как ему становится очевиден беспорядок, в котором кардинал оставил дела.

Министры, привыкшие за последние два года к безучастному, рассеянному принцу, нередко полусонному, были потрясены его твердостью, самоотверженностью, трудолюбием, которые усугублялись мрачным деспотизмом, ранее за ним не замечавшимся. Теперь бразды правления были целиком в руках герцога Орлеанского, и эти руки не дрожали.

Дюбуа оставил своему бывшему воспитаннику восстановленную Францию, сильную, уважаемую, которой ничто не угрожало благодаря ее союзу с Англией и с Испанией.

Но внутри самой страны все лежало в руинах: разрушены финансовая система, банковское дело, моральные устои общества; эпидемия чумы еще не отступила до конца. После восьми лет борьбы Филипп снова оказался лицом к лицу с финансовым хаосом, оставленным ему в наследство Людовиком XIV. Снова были пусты кассы, снова то тут, то там возникал призрак банкротства, снова вставала одна и та же проблема: как обеспечить этой стране и ее народу то процветание, которого они достойны?

Вернулся из изгнания Ноай. Верный своим принципам, он выступал за экономию, за ограничения. Но как ограничить в чем-то людей, и без того умирающих от голода?

И все же Филипп понимал, что, хотя он стоял на пороге своего пятидесятилетия, ему еще предстояло немало свершений. При дворе, где не осталось выдающихся личностей, он один мог предотвратить разрыв монархии и народа, в котором уже бродили революционные настроения. Он один мог достойно подготовить Людовика XV к выполнению его миссии. Не считая Флёри, который был слишком стар и к тому же находился во власти личных амбиций, ребенок был привязан только к своему дяде. Самым счастливым временем в течение всего дня для обоих были те часы, когда они работали вместе. Возможно, будущее Франции зависело от того, как сформирует герцог Орлеанский личность странного мальчика, за робостью которого крылось столько удивительных качеств.

Филипп иногда размышлял об этом, но тут же говорил себе, что у него уже нет времени для подобных свершений. Да и к чему вести жизнь, лишенную радостей?

Существует много серьезных оснований полагать, что в последние месяцы, когда он хладнокровно ожидал приближения смерти, герцог Орлеанский обратился мыслями к Богу. Неожиданное озарение старого скептика глубоко взволновало близких; его дочь сменила аббатство в Шелле на аббатство в Валь-де-Грас, чтобы быть ближе к отцу, за которого она истово молилась.

Филипп часто навещал бледную бенедиктинку, которая под своим монашеским платьем сохранила красоту и ум герцогини де Бёрри.

Старый хирург Марешаль 30 ноября предупредил герцога Орлеанского, что если ему не сделать срочно кровопускание, он может неожиданно умереть от удара, как его отец. Филипп только пожал плечами.

Через день в полдень 2 декабря он спустился к жене выпить чашку горячего шоколада и просидел у нее довольно долго.

«Надо идти, меня ждут неотложные дела», — сказал он наконец, с трудом поднимаясь.

Он работал до шести часов вечера. В комнате, со стен которой улыбались портреты, мягко горели свечи; было душно. Филипп томился в ожидании часа, когда надо будет идти к королю. Он позвал камердинера и спросил, есть ли поблизости кто-нибудь из своих. Были шевалье Орлеанский, сын мадам д’Аржантон, маркиза де При и герцогиня де Фалари. Принц позвал молодого человека и сделал ему выговор за какие-то провинности; он быстро выпроводил его, впрочем, как и мадам де При.

Затем появилась мадам де Фалари, как всегда, веселая и блистательная. Она уселась перед огнем камина. Филипп задумчиво гладил красивые руки своей возлюбленной.

«Ты веришь, что Бог существует?» — спросил он неожиданно.

«Да, мой принц, я в этом совершенно уверена».

«Но если это так, то ты обречена, раз ведешь ту жизнь, которую ведешь».

«Я надеюсь на милосердие Божье».

Герцог Орлеанский был в подавленном настроении. Он едва пригубил вино, затем подался вперед, опершись локтями на ручки кресла. Мадам де Фалари молчала, ожидая, что сейчас он расскажет что-нибудь забавное, когда Филипп вдруг согнулся и повалился на паркет.

«Господи, смилуйся!» — закричала герцогиня и с рыданиями бросилась вон из комнаты. Кругом было пусто: все полагали, что его высочество находится у короля, и разошлись. И только через четверть часа она разыскала лакея принцессы Субиз, который умел делать кровопускание.

Но ничто уже не могло вернуть принца из той таинственной области, куда переместился его дух. Агония длилась недолго. В семь часов вечера герцога Орлеанского не стало; ему было сорок девять лет и четыре месяца.

Никто из тех, кого так щедро одаривал регент милостями, и не думал горевать по нему. Плакал только один ребенок. Всю свою жизнь Людовик XV вспоминал дядю, который, по словам других, был чудовищем и которого он так нежно любил.

© Editions Gallimard, 1938

© Н. Матяш, перевод на русский язык, 1995