Филипп Эрланже

Генрих Третий. Последний из Валуа





Пусть на Вас не влияют их пристрастия.

Из письма Екатерины Медичи Генриху III


Введение

1

2

<p>Введение</p>
<p>1</p>

Цель этой книги – предоставить вдумчивым людям возможность поразмышлять над поразительной несправедливостью, жертвой которой стал человек незаурядный, великий француз и король-мученик. Опубликованная впервые в 1935 году, когда раздел страны угрожал ее независимости и безопасности, книга эта, переработанная в свете новых исследований, переиздается, и странная судьба, о которой в ней рассказывается, по-прежнему может служить нам уроком.

В самом деле, история Генриха III – это история человека, которому дано было предвидеть будущее, это история судьбы, полной неожиданных поворотов, судьбы с героическим и трагическим концом. Человек этот отказывался от всех чувств и даже от своих убеждений, если они противоречили интересам государства… и, как следствие этого, потерял популярность, а вслед за нею и жизнь.

Несчастье последнего представителя династии Валуа состояло в том, что его дерзновенность, утонченное представление о нравственности, и особенно моральная самоотверженность и веротерпимость, во Франции той поры считались преступлением столь ненавистным, что страна, спасенная усилиями этого человека, упорно отказывалась признать, что именно он сберег единство нации, ввел свободу вероисповедания, что при нем была создана Академия и первый Гражданский кодекс. А без Генриха III ничего этого не существовало бы.

Больной телом, а в некотором смысле и духом, Генрих III обладал поразительными странностями, что мы сочли необходимым подчеркнуть, дабы полностью раскрыть натуру этого удивительного человека. И если он не был Богом Солнца Гелиогабалом, то он был последним сыном эпохи Возрождения, воплощением ее добродетелей, пороков, контрастов и очарования.

Толпа обычно склонна отказывать великим государственным мужам в праве на слабости, а фанатики всех партий счастливы воспользоваться ими, чтобы очернить человека, который, будучи одним из них, сумел настолько их превзойти.

Разве потерял для нас значение урок, который кроется в судьбе Генриха III? Напротив, ведь внутренняя драма этого человека делает еще трагичнее судьбу монарха, который принес себя в жертву единству и целостности своей родины в пору, когда французы яростно противились тому, чтобы любить и уважать друг друга.

<p>2</p>

В середине правления Франциска I во Франции становятся все заметнее новые тенденции, которые после эпохи Возрождения распространились по всей Европе. Интерес к античности, открытие новых земель, увеличение денежной массы и денежного оборота, расширение торговли между различными странами, привычка к роскоши и хорошему вкусу – все это не только изменило внешний облик людей и предметов, но перевернуло материальную жизнь в целом.

В духовной жизни, в свою очередь, происходила подлинная революция после того, как, несмотря на противодействие парламентов и Церкви, книгопечатание стало набирать силу, удовлетворяя человеческую любознательность – идеи начали приобретать власть над сознанием людей. И власть эта выше, чем власть королей и папы римского. У дворянина, который раньше думал лишь о сохранении своего титула и своих владений, у буржуа, заинтересованного только в своем благосостоянии, у слуги, заботящегося только о хлебе насущном, появляются убеждения. Это не значит, что люди совсем отрекаются от своих интересов, просто теперь их прикрывают идеями, которые превыше всего. Начало великому противостоянию эпохи – противостоянию между свободой вероисповедания и незыблемостью традиции – было положено в 1528 году в Сансе. Теперь Франция разделена не на сословия – она разделена на две партии.

Две партии! Невозможно было помыслить, что благочестивые христиане XV и XVI веков, стремящиеся реформировать существующую Церковь, вместо этого создадут новую! Однако это случилось, когда пришли в противоречие разум и вера, буква учения и его смысл, догма и индивидуальное сознание. Страсти противостоящих сторон накалились до фанатизма. И пока католицизм защищался при помощи костров и пыток, Кальвин объединил протестантов при помощи строгого, деспотичного и нетерпимого учения. Насилие, после 1534 года не знавшее границ, шло вразрез с волей Франциска I. Сначала оно творилось только именем религии, но приверженность значительной части дворянства и людей образованных идеям Реформации не замедлила всколыхнуть самые низменные политические страсти.

Монархия, и без того ослабленная плачевным правлением Генриха II, о котором можно смело утверждать, что не было более никчемного короля в истории Франции, в час кризиса оказалась беспомощной, а государство – мало способным к выживанию. И как всегда, гранды стараются ослабить централизацию власти – дело, начатое Капетингами, – и одновременно нарушают золотое правило Капетингов: единство нации превыше всего.

Осуществляя это извечное стремление провинциальной знати, гранды используют борьбу католиков и протестантов, усугубляя ее алчным желанием захватить власть. Эти внутренние распри скоро стали международными: разделенная Франция превратилась в лакомую приманку, которую оспаривали друг у друга Испания и Англия.

Опустошительная ярость царила в обоих лагерях; каждый оправдывал собственные ошибки преступлениями противной стороны. Когда вымирание династии Валуа поставило вопрос о наследовании, стало казаться, что погибнет все, что некогда составляло христианское королевство: нищета, беспорядки, раздел территории, иностранное вторжение представились неизбежными результатами гражданской войны, в которой участвовали все грабители Европы.

Предотвратить эту катастрофу выпало иностранке, до своего вдовства лишенной возможности править, и ее детям. Это было время, когда государства отождествлялись с их правителями – протестанты слишком поздно вступят в поединок с единоличной властью, – когда королевская кровь в жилах ценилась как защита, без которой люди чувствовали себя заблудившимся стадом. В такой обстановке, несмотря на необходимость экономического, социального и религиозного развития, человек, рожденный у ступеней трона, мог влиять на ход событий и изменять их, а при случае и заставить Историю склониться на ту сторону, которую выбрал он.

В решающий момент драмы власть эта досталась молодому человеку, который одновременно олицетворял язычество эпохи Возрождения и пережитки Средневековья. Этот молодой человек был символом уходящего века, но именно ему выпало начертать контуры будущего.


1

<p>1</p>

Цель этой книги – предоставить вдумчивым людям возможность поразмышлять над поразительной несправедливостью, жертвой которой стал человек незаурядный, великий француз и король-мученик. Опубликованная впервые в 1935 году, когда раздел страны угрожал ее независимости и безопасности, книга эта, переработанная в свете новых исследований, переиздается, и странная судьба, о которой в ней рассказывается, по-прежнему может служить нам уроком.

В самом деле, история Генриха III – это история человека, которому дано было предвидеть будущее, это история судьбы, полной неожиданных поворотов, судьбы с героическим и трагическим концом. Человек этот отказывался от всех чувств и даже от своих убеждений, если они противоречили интересам государства… и, как следствие этого, потерял популярность, а вслед за нею и жизнь.

Несчастье последнего представителя династии Валуа состояло в том, что его дерзновенность, утонченное представление о нравственности, и особенно моральная самоотверженность и веротерпимость, во Франции той поры считались преступлением столь ненавистным, что страна, спасенная усилиями этого человека, упорно отказывалась признать, что именно он сберег единство нации, ввел свободу вероисповедания, что при нем была создана Академия и первый Гражданский кодекс. А без Генриха III ничего этого не существовало бы.

Больной телом, а в некотором смысле и духом, Генрих III обладал поразительными странностями, что мы сочли необходимым подчеркнуть, дабы полностью раскрыть натуру этого удивительного человека. И если он не был Богом Солнца Гелиогабалом, то он был последним сыном эпохи Возрождения, воплощением ее добродетелей, пороков, контрастов и очарования.

Толпа обычно склонна отказывать великим государственным мужам в праве на слабости, а фанатики всех партий счастливы воспользоваться ими, чтобы очернить человека, который, будучи одним из них, сумел настолько их превзойти.

Разве потерял для нас значение урок, который кроется в судьбе Генриха III? Напротив, ведь внутренняя драма этого человека делает еще трагичнее судьбу монарха, который принес себя в жертву единству и целостности своей родины в пору, когда французы яростно противились тому, чтобы любить и уважать друг друга.


2

<p>2</p>

В середине правления Франциска I во Франции становятся все заметнее новые тенденции, которые после эпохи Возрождения распространились по всей Европе. Интерес к античности, открытие новых земель, увеличение денежной массы и денежного оборота, расширение торговли между различными странами, привычка к роскоши и хорошему вкусу – все это не только изменило внешний облик людей и предметов, но перевернуло материальную жизнь в целом.

В духовной жизни, в свою очередь, происходила подлинная революция после того, как, несмотря на противодействие парламентов и Церкви, книгопечатание стало набирать силу, удовлетворяя человеческую любознательность – идеи начали приобретать власть над сознанием людей. И власть эта выше, чем власть королей и папы римского. У дворянина, который раньше думал лишь о сохранении своего титула и своих владений, у буржуа, заинтересованного только в своем благосостоянии, у слуги, заботящегося только о хлебе насущном, появляются убеждения. Это не значит, что люди совсем отрекаются от своих интересов, просто теперь их прикрывают идеями, которые превыше всего. Начало великому противостоянию эпохи – противостоянию между свободой вероисповедания и незыблемостью традиции – было положено в 1528 году в Сансе. Теперь Франция разделена не на сословия – она разделена на две партии.

Две партии! Невозможно было помыслить, что благочестивые христиане XV и XVI веков, стремящиеся реформировать существующую Церковь, вместо этого создадут новую! Однако это случилось, когда пришли в противоречие разум и вера, буква учения и его смысл, догма и индивидуальное сознание. Страсти противостоящих сторон накалились до фанатизма. И пока католицизм защищался при помощи костров и пыток, Кальвин объединил протестантов при помощи строгого, деспотичного и нетерпимого учения. Насилие, после 1534 года не знавшее границ, шло вразрез с волей Франциска I. Сначала оно творилось только именем религии, но приверженность значительной части дворянства и людей образованных идеям Реформации не замедлила всколыхнуть самые низменные политические страсти.

Монархия, и без того ослабленная плачевным правлением Генриха II, о котором можно смело утверждать, что не было более никчемного короля в истории Франции, в час кризиса оказалась беспомощной, а государство – мало способным к выживанию. И как всегда, гранды стараются ослабить централизацию власти – дело, начатое Капетингами, – и одновременно нарушают золотое правило Капетингов: единство нации превыше всего.

Осуществляя это извечное стремление провинциальной знати, гранды используют борьбу католиков и протестантов, усугубляя ее алчным желанием захватить власть. Эти внутренние распри скоро стали международными: разделенная Франция превратилась в лакомую приманку, которую оспаривали друг у друга Испания и Англия.

Опустошительная ярость царила в обоих лагерях; каждый оправдывал собственные ошибки преступлениями противной стороны. Когда вымирание династии Валуа поставило вопрос о наследовании, стало казаться, что погибнет все, что некогда составляло христианское королевство: нищета, беспорядки, раздел территории, иностранное вторжение представились неизбежными результатами гражданской войны, в которой участвовали все грабители Европы.

Предотвратить эту катастрофу выпало иностранке, до своего вдовства лишенной возможности править, и ее детям. Это было время, когда государства отождествлялись с их правителями – протестанты слишком поздно вступят в поединок с единоличной властью, – когда королевская кровь в жилах ценилась как защита, без которой люди чувствовали себя заблудившимся стадом. В такой обстановке, несмотря на необходимость экономического, социального и религиозного развития, человек, рожденный у ступеней трона, мог влиять на ход событий и изменять их, а при случае и заставить Историю склониться на ту сторону, которую выбрал он.

В решающий момент драмы власть эта досталась молодому человеку, который одновременно олицетворял язычество эпохи Возрождения и пережитки Средневековья. Этот молодой человек был символом уходящего века, но именно ему выпало начертать контуры будущего.


Часть I

СЫН, КОТОРОГО СЛИШКОМ ЛЮБИЛИ

Глава 1

Королева-золушка

(20 сентября 1551 – 10 июля 1559)

Глава 2

«Горнило ярости»[1]

(10 июля 1559 – 31 января 1564)

Глава 3

Мечты о свадьбе

(31 января 1564 – 14 января 1566)

Глава 4

Дорога славы

(14 января 1566 – 1 мая 1568)

Глава 5

Любимец Марса

(1 мая 1568 – 16 октября 1569)

Глава 6

От безумной Марго – к весталке Запада

(16 октября 1569 – 12 сентября 1571)

Глава 7

Адмирал Колиньи

(12 сентября 1571 – 7 июля 1572)

Глава 8

Подготовка к резне

(7 июля – 22 августа 1572)

Глава 9

Парижские рассветы

(22 августа – 29 сентября 1572)

Глава 10

Из Ла-Рошели в Краков

(29 сентября 1572 – 6 июля 1573)

Глава 11

Король поневоле

(6 июля 1573 – 18 февраля 1574)

Глава 12

Правление, которое длилось сто двадцать дней

(18 февраля – 23 июня 1574)

<p>Часть I</p> <p>СЫН, КОТОРОГО СЛИШКОМ ЛЮБИЛИ</p>

О ma mère! (О мать моя!)

Последние слова Карла IX перед смертью
<p>Глава 1</p> <p>Королева-золушка</p> <p>(20 сентября 1551 – 10 июля 1559)</p>

После восемнадцати лет замужества, пятерых детей, которых она подарила королю, и четырех лет царствования королева Екатерина Медичи все еще была чужой при французском дворе. День за днем жила она, страшась за свое будущее, боясь сказать лишнее слово и впасть в немилость, а из-за врожденных приветливости и любезности казалась окружающим угодливой. Судьба ее была печальна. Зловещий рок преследовал Екатерину с колыбели: трех недель от роду она осталась круглой сиротой, и о ней быстро разнеслась слава, что она приносит несчастье – все ее родственники умирали один за другим: бабушка Альфонсина Орсини, тетушка Клариче Строцци, приходившийся Екатерине дядей папа Лев X и даже ее младший двоюродный брат Ипполит, в которого она была тайно влюблена.

Позднее флорентийцы, восставшие против власти дома Медичи, десять месяцев продержали Екатерину заложницей, угрожая ей ужасной смертью.

В четырнадцать лет она было решила, что судьба улыбнулась ей: благодаря интригам ее родственника папы Климента VII ее, младшую дочь банкиров (злые языки поговаривали, что ростовщиков), выдали за принца Генриха Французского, потомка Людовика IX Святого.

Как интересно разглядывать Марсель, стоя на носу папской галеры, обитой изнутри темно-красным атласом, и слушать, как колокольный перезвон перекликается с торжественными орудийными залпами! Его Святейшество, на носилках, в торжественном облачении, пересек город, сопровождаемый восторженными приветствиями толпы; впереди несли Святые Дары, а за носилками следовал внушительный кортеж папской свиты: облаченные в пурпур кардиналы, епископы в лиловых сутанах, монахи в бело-коричневых облачениях и конная папская гвардия, на шлемах которой покачивались пышные плюмажи. На роскошно инкрустированных портшезах проплывают прекрасные римлянки, все в драгоценных каменьях. И все тридцать четыре дня, что длились свадебные торжества, дом Медичи соперничал в роскоши и расточительности с французским двором.

Король Франциск I рассчитывал благодаря своей щедрости получить от Его Святейшества три бесценные жемчужины – Неаполь, Геную и Милан. Поэтому и не жалел ничего, дабы завоевать расположение своих гостей. В то время он еще сохранял свою изысканность, веселую обходительность, страсть к увлекательным приключениям. Увы, наследник совсем на него не походил.

Генрих Валуа был недалеким подростком, унылым, романтичным, набожным, любившим одеваться во все черное. До нас дошел его портрет, который не оставляет места полету воображения: крепко сбитая спортивная фигура никак не вяжется с сонным выражением, застывшим на лице Генриха, его не оживляют даже глаза – они вечно полуприкрыты.

Как-то Франциск I пожаловался Диане де Пуатье, графине де Брезе, на неотесанность своего отпрыска, и перспектива стать первой женщиной в жизни одного из сыновей короля Франции показалась ей увлекательной. «Доверьтесь мне, сир, – сказала она. – Он будет моим поклонником».

Диана находилась в расцвете зрелости, и ее пышная цветущая красота побеждала возраст. Она всегда носила траур по своему старику-мужу, но лишь потому, что черно-белые туалеты прекрасно оттеняли цвет ее лица. Говорили, что эта женщина холодна, расчетлива и до чрезвычайности тщеславна. В пятнадцать лет по доброй воле она вышла замуж за пятидесятилетнего человека и теперь совсем не возражала стать любовницей полуребенка, которому вполне годилась в матери.

Помешавшийся на рыцарских романах Генрих загорелся страстью к этой амазонке, носившей имя древней богини. Его обожание принимает самый изысканный характер: он одевается только в ее цвета и посвящает Диане стихи.

Мечты Екатерины развеялись, как только она прибыла ко французскому двору: ее свежее румяное личико, заканчивавшееся массивным подбородком, большие глаза и изящные руки совсем не понравились юному принцу – и этот романтичный подросток приказывает своему сердцу молчать.

В ноябре 1533 года кардинал Бурбонский совершил бракосочетание; сам папа благословил новобрачных.

Климент VII был прекрасно осведомлен обо всех интригах французского двора. Исполненный решимости не откладывать исполнение своего замысла и оградить Екатерину от злобы и неприязни придворных, он настаивает на немедленной брачной церемонии, полагая таким образом сделать нерушимым союз двух подростков. На рассвете брачной ночи Его Святейшество появился в покоях новобрачных, дабы собственными глазами убедиться, что молодой супруг не уклонился от выполнения супружеских обязанностей.

Чтобы окончательно увериться в результате, Климент VII задержался в Марселе еще на три недели, надеясь увидеть племянницу в тяжести и таким образом навязать Франции свою волю. Но планы его потерпели неудачу; перед отъездом Его Святейшество дает юной новобрачной последний совет: «Умная девушка всегда сумеет стать матерью». Сразу же по возвращении в Рим Его Святейшество умирает, а Екатерина лишается своей единственной опоры. Тогда-то и начинается для молодой итальянки ужасная жизнь: интриги и недруги, необходимость льстить королю, заискивать перед принцами, придворными, министрами, фаворитами, вести рискованные маневры между противоборствующими партиями мадам д’Этамп и мадам де Брезе1. Несмотря на молитвы и советы коннетабля Монморанси, молодая женщина оставалась бесплодной, что могло послужить поводом к разводу или заточению в монастырь. Наконец, после девяти лет такой жизни, смирение и унижения будущей королевы разжалобили даже ее собственную соперницу: Диана заставила своего любовника посещать супружеское ложе. И у Екатерины родился сын – будущий Франциск II, за ним две девочки, а после – два мальчика: Людовик и Карл.

Однако положение Екатерины оставалось незавидным до тех пор, пока 31 марта 1547 года они с Генрихом II не взошли на трон, украшенный цветком лилии, символом королевского дома Франции.

Почти тотчас же король фактически передоверил управление государством своей любовнице и небольшой кучке приближенных. В первую очередь – Монморанси, посредственному военачальнику, коварному и алчному человеку, который удерживался в милости за счет жестокости, как другие – за счет гибкости; его сыновьям, с колыбели обладавшим огромными состояниями; его племянникам Шатийонам, людям более достойным как в отношении нравственных качеств, так и в отношении талантов, вполне обеспеченным, но не гнушавшимся теплыми местечками при дворе. Старший из них, Одет, в шестнадцать лет был возведен в сан кардинала, а второй, Колиньи, в двадцать шесть получил звание генерал-полковника от инфантерии и впоследствии, став адмиралом, передал этот пост своему младшему сыну.

Противоположный лагерь составляли бесчисленные отпрыски герцога Клода де Гиза, появившиеся во Франции без единого су в кармане, но трудившиеся ради возвеличивания рода с самоотречением и упорством монашеского братства.

Старший, Франсуа де Гиз, добыл себе славу на поле боя, а младшие, осаждая Церковь, стяжали две кардинальские шапки, две архиепископские – причем один из них стал архиепископом в Реймсе, – дюжину епископатов, пятьдесят аббатств, к которым надо добавить три герцогских титула. Эти теплые места обеспечивали им сказочные доходы и армию сторонников. Они не только привозят в Париж свою племянницу Марию Стюарт, королеву Шотландии, чтобы она воспитывалась при французском дворе, но и устраивают ее обручение с маленьким дофином Франциском. Эта очаровательная девочка, немного рыжеватая, обожает Диану де Пуатье, а саму девочку обожает весь двор. Заразительный смех и обходительность Марии Стюарт сослужили прекрасную службу ее дядьям, герцогам де Гизам.

Перед лицом столь могущественных противников Екатерина старалась оставаться в тени. Своим положением и незначительными привилегиями она обязана Диане де Пуатье: фаворитка распоряжается отношениями супругов, это она заставляет короля посещать супружеское ложе. Екатерина безупречно играет отведенную ей роль турецкой рабыни, и это тем более надо поставить ей в заслугу, что она испытывает к своему мужу огромное чувственное влечение, при котором разум и соображения рассудка не имеют никакого значения.

Ее плоть сразу же покорилась этому мускулистому волосатому юноше, и когда он лежал в ее постели, на задний план отходили соперницы, политика и даже отвращение, которое испытывал к ней этот мужчина. Когда же он уезжал, Екатерина погружалась в печаль, а накануне решающих сражений имела обыкновение страстно желать поражения, лишь бы ее господин и повелитель вернулся как можно скорее.

Она не очень любит своих детей, зачатых почти насильно; к тому же они появились на свет болезненными, рахитичными и некрасивыми. Без сомнения, она привязалась бы к ним сильнее, если бы имела возможность заниматься их воспитанием, но даже в покоях младенцев роль главы семьи принадлежала Диане.

Это она беспокоилась по поводу кори детей, их питания, она выбирала им воспитателей, она приказывала сменить кормилицу, когда молоко внушало ей подозрения. Королева-золушка выносила эти новые страдания, утешаясь своим единственным счастьем – невеселыми супружескими ночами. В тридцать два года, в полном расцвете силы и ума, Екатерина с отчаянием чувствовала себя непризнанной, никому не нужной, не имеющей власти сегодня и авторитета в будущем: у нее не было детей, мужа и даже дома, где она могла бы стать хозяйкой. Даже ее общепризнанная доброта и отзывчивость не вызывали к ней никакой симпатии: Монморанси делал ей выговоры, а маленькая Мария Стюарт звала «торговкой», высмеивая итальянский акцент. Екатерина всегда только улыбалась: надо потерпеть, выиграть время, подождать… неизвестно чего.

Чтобы привлечь Генриха II, который, несмотря на свою романтическую преданность старой любовнице, вовсе не гнушался свеженькими девичьими личиками, Екатерина задумала окружить себя молоденькими и бойкими девушками. В начале века королева Анна Бретонская, супруга Карла VIII, пригласила к своему двору девушек, отобранных среди лучших семейств, смышленых и благонравных. Екатерина продолжает эту традицию, но требует от своих протеже не столько добродетели, сколько привлекательности. И скоро ее окружил рой молодых богинь – черные глазки мадемуазель Лимейль соперничали с белокурыми локонами мадемуазель Бом, а неистовая пылкость мадемуазель Рует оттеняла изысканность Николь де Савиньи.

Волосы, слегка посыпанные фиолетовой пудрой, смело декольтированные яркие туалеты… Эти прелестные создания всегда смеялись, перешептывались, кокетничали, обожали лакомства и умели танцевать старинные французские танцы и гальярду. Показная наивность лишь повышала цену их благосклонности, которую они дарили только с разрешения Екатерины. Удостоиться благосклонности одной из этих девушек значило оказаться в центре всеобщего внимания. Самые знатные люди провинции, и даже иностранные князья, отправляясь в Париж, мечтали удостоиться подобной чести. Екатерина пользовалась очарованием своих фрейлин, чтобы вознаградить тех, кто верно служил короне, или чтобы узнать тайны непокорных противников. Ее фрейлины играли при дворе значительную роль и пользовались славой античных куртизанок. Но в 1550 году Екатерина требовала от них только одного – понравиться королю.

Среди этих изысканных девушек была пылкая рыжеволосая шотландка с молочно-белой кожей, мисс Флеминг. Она-то и покорила сердце Генриха II. При осторожном покровительстве королевы, счастливой, что может отомстить Диане, разыгрывается настоящая идиллия, в результате которой и королева, и ее фрейлина оказываются в тяжести. Первой родила фрейлина, которая всюду стала представлять своего ребенка как «отпрыска самого великого в мире короля», что сильно покоробило Генриха II, противника любой нескромности и, уж конечно, скандалов. Диана торжествовала победу, заставив прогнать неблагоразумную девушку, которая навлекла на себя гнев и королевы, – порядок снова был восстановлен.

В том году мир наполнился бряцанием оружия. Откликнувшийся на призыв Германии2, Генрих II послал вызов Карлу V.

Под толки о приближающейся войне Екатерина в Фонтенбло в шестой раз разрешилась от бремени.

Без четверти час ночи 20 сентября 1551 года она родила на свет мальчика. Его назовут Александр-Эдуард в честь его крестного отца, короля Англии Эдуарда VI, и в память об Александре, первом герцоге Флорентийском, его родном дяде. Титул мальчика был – герцог Ангулемский.

Когда ребенка принесли показать, королева увидела в нем странное очарование, которого не было в ее старших детях: он напомнил ей родину, «бамбини», с которыми она играла, когда была княжной, тайно влюбленной в своего кузена Ипполита. Неожиданно Екатерина впервые ощутила себя матерью – и мир показался ей другим.

Пока двор с восемью тысячами слуг перемещался из замка в замок, королевские дети оставались в Амбуазе, Сен-Жермен или Фонтенбло под присмотром своей воспитательницы, мадам де Крюсоль д’Юзес, а после семи лет – под присмотром гувернера, месье д’Юрфе и врача Лароманери.

Маленький Александр пополнил шумную и болезненную компанию королевских детей. Людовик к этому времени уже умер, не перенеся тяжелой кори, дофин без конца маялся сильнейшими головными болями, Елизавета постоянно кашляла, Клод страдала от болей в бедре, Карл с самой колыбели был подвержен приступам необузданной ярости. Что ж тут странного, если вспомнить о наследственности этих Медичи-Валуа, у которых в роду были такие болезни, как гемофилия, туберкулез и безумие?

У Александра были те же недостатки, что и у его братьев, но он казался более изящным, более изысканным и благородным – Екатерина его боготворила.

Королева внушала своим детям смешанное чувство почтения и страха. Они считали ее кем-то вроде надзирателя, который появляется со строгими проверками, дабы убедиться, что они растут и умнеют. Между детьми и матерью не существовало доверительных отношений, не приняты были какие-нибудь проявления сердечных теплых чувств. Вместо этого Екатерина умело управляла ими, полностью навязывая свою волю; в ее присутствии дофин не смел пошевелиться. И только Александра она баловала, целовала, придумывала ему ласковые прозвища – казалось, только с ним она становилась матерью. Этот ребенок внушал ей доверие, пробуждал в ней давно забытые стремления.

И когда король встал во главе армии, все с изумлением узнали, что Екатерина потребовала для себя регентства на время войны и после длительной борьбы его получила.

Едва став регентшей, в марте 1552 года она тяжело заболела в Жуанвиле. Испуганная Диана проводит все время у изголовья соперницы, ухаживая за ней с поистине сестринской заботой. Возможно, предшествующие годы были растрачены впустую: королеву затмевала полуистеричная Диана, и Екатерина не ждала многого от судьбы. Но теперь она хотела жить – она борется с болезнью и побеждает ее. Присутствие Генриха, вызванного его фавориткой, лишь ускорило выздоровление Екатерины.

Поправившись, она решила воспользоваться полученными прерогативами, но Монморанси тут же пресек ее попытки и даже резко отчитал; Екатерина подчинилась, вновь замкнувшись в себе.

На следующий год, когда король вернулся на поле боя, Екатерина снова стала регентшей, но теперь руки у нее были связаны: она вернулась к своему привычному занятию и родила девочку, которую назвали Маргаритой.

Тем временем война ширилась. После знаменитой осады Меца, спасенного благодаря безудержной отваге герцога Франсуа де Гиза, этот последний стал всеобщим кумиром, французским Ахиллом, а весь род Гизов преисполнился честолюбивых надежд.

Между Лотарингским домом, ветвью которого были Гизы, и семейством Монморанси издавна существовало соперничество, доходившее до ненависти, которая открыто проявилась вечером после битвы за Ранти: когда генералы в королевских покоях рассказывали о своих подвигах, стычка Гиза и Колиньи, оспаривавших друг у друга один и тот же пост, навсегда превратила двух солдат в заклятых врагов.

Оба были достойны находиться в первых рядах, оба были заносчивы, честолюбивы, жестоки, алчны и стремились к власти. Первый любил великолепие, шум славы, успех, и убеждения его зависели от того, какую выгоду они могли принести. Второй, суровый, целомудренный, взыскательный даже к себе самому, презирал блеск власти и относился к ней спокойно – не преклоняясь и не отвергая.

У Гиза было то преимущество, что он стоял во главе семейного клана. Его брат, изворотливый и коварный кардинал Лотарингский, архиепископ Реймсский, был его соглядатаем и не стеснялся использовать свое влияние на массы католиков, мнение которых определяло духовенство.

Колиньи же вынужден держаться в тени бестактного и хвастливого коннетабля. Тщеславные и недальновидные, Монморанси пренебрегали скромным и прочным положением, благодаря которому они могли получить реальное могущество, зато их привлекали сулившие выгоду влиятельные придворные должности, шумные почести и слава.



Генрих III (1551–1589)



Генрих II (1519–1559)



Екатерина Медичи (1519–1589)



Франциск II (1544–1560)



Карл IX (1550–1574)



Герб Валуа



Генрих Наваррский (1553–1610)



Маргарита Валуа (1553–1615)



Герцог Алансонский (1555–1584)



Елизавета Валуа (1546–1568)


Видя, что королевская власть постепенно переходит в руки Лотарингского дома, семейства иностранного происхождения3, или же в руки выскочек, многие возмущались. Особенно принцы крови, представленные младшей ветвью дома Бурбонов, не пользовавшейся никаким влиянием. Старший из них, Антуан Вандомский, заключил выгодный брак с добродетельной и неуживчивой Жанной д’Альбре, наследницей крохотного королевства Наварра. Несмотря на удушающую скуку, царившую при дворе Нерака4, этот слабохарактерный, бесцветный и трусливый человек был вполне удовлетворен. Но его братья, во главе с младшим принцем Конде, не могли смириться с бездеятельностью и бедностью. Они были принцами крови, поэтому все недовольные и гонимые инстинктивно тянулись к ним. Старое дворянство, оскорбленное почестями, которыми осыпались выскочки, выжидательно смотрело на них, и так, почти против собственной воли, они стали центром притяжения для протестантов задолго до того, как присоединились к Реформации.

Екатерина поняла грубые ошибки принца, который, отрекшись в пользу других семей, вырыл пропасть между собой и нацией. Когда-то она лишь пожимала плечами, теперь же тревожилась, что союз Бурбонов с протестантами поставит под угрозу будущее ее детей, и конечно, в первую очередь Александра. Жажда деятельности переполняла ее крепко сбитое, плотное тело многодетной матери. А поскольку во Франции все возможности перед ней оставались закрытыми, Екатерина обратила свои взоры к Италии.

Воспользовавшись войной, Тоскана еще раз попыталась сбросить иго зависимости от Испании; взбунтовалась Сиена. Екатерина получила от короля разрешение использовать свои земли для поддержки восставших. Армия под командованием Строцци перешла через Альпы и провозгласила права Екатерины, внучки Лоренцо Великолепного5, – впервые в кроткой золушке проглянула сильная правительница.

Целиком захваченная этим планом, королева строит комбинации, торгуется, угрожает, обещает; перо ее буквально летает по бумаге. Не есть ли Тоскана неожиданный подарок судьбы для ее Александра?

Но увы! Поражение Строцци развеяло прекрасные мечты. Екатерина поначалу горько сокрушается, но потом успокаивается, произведя на свет восьмого ребенка, Эркюля, смуглая кожа которого напоминает о давних корнях семейства Медичи, что сильно огорчает королеву. Этот сын Екатерины станет кардиналом.

И все же она не отказывается от мысли получить трон в Италии. Еще четыре года Екатерина лелеяла эту мечту и сильно разгневалась, узнав, что Диана подталкивает короля к заключению мира с Испанией. Столь сильным было ее раздражение, что она нарушает двадцатипятилетнюю привычку сдержанно молчать в присутствии соперницы, и когда Диана де Пуатье, увидев у Екатерины в руках книгу, поинтересовалась, о чем она, королева ответила: «Об истории этого королевства, где, как я узнала, политику королю часто диктовали распутные женщины».

Гиз, покрывший себя славой после победы у Кале, тоже был обеспокоен, но ни его влияние, ни интриги королевы не могли поколебать решимости Генриха II, торопившегося как можно скорее закончить войну за пределами Франции, чтобы начать борьбу против ереси внутри страны.

За двадцать лет Реформация уже победила в Германии, Швеции, Англии и вполне могла завоевать Францию. Многие писатели, придворные дамы, военные – сам Колиньи и его братья – увлекались стихами Маро6, музыкой Гудимеля7, учением Лютера и Кальвина. В южных провинциях обстановка была особенно взрывоопасной: там псалмы и протестантские проповеди приводили в экстаз толпы людей. Волны одетых в черное пасторов захлестнули Бретань, Гасконию, Лангедок и, перехлестнув через Луару, угрожали Парижу. Жанна д’Альбре хотела истребить католицизм в своих владениях.

Аскетизм кальвинистского учения привлекал даже своей крайностью. Церковь столь сильно злоупотребляла роскошью, непомерными расходами, столь пренебрегала нравственностью, что строгие одежды пасторов, скромное убранство протестантских храмов, незыблемость их принципов оказывали на людей мощное воздействие, воспринимались как откровение.

На Екатерину, несмотря на ее суеверие и сильную тягу к внешнему, к обрядности, оказал слишком сильное воздействие эпикурейский скептицизм Льва X и Климента VII, чтобы она могла считать, будто гимны, исполненные по-французски, заслуживали казни. Генрих же, напротив, ненавидел Реформацию. Поэтому, торопясь начать свой крестовый поход, он подписывает договор Като-Камбрези, по которому выдает свою старшую дочь за короля Испании Филиппа II, сестру – за герцога Савойского, а все земли, завоеванные Францией после правления Карла VIII, включая Кале, в течение восьми лет отходили Англии.

Теперь ничто не сдерживало ярость фанатиков. Король Испании даже подталкивал Генриха II к введению инквизиции. Непредвиденный случай спас Францию от этой беды: по случаю королевских бракосочетаний перед дворцом Турнель, где тогда располагался двор, были устроены состязания на копьях. Генрих II обожал эти подобия военных сражений, где он, одетый в чернобелые цвета своей дамы сердца Дианы де Пуатье, побеждал без всякого труда.

Екатерину беспокоили предсказания астрологов, и уже в последний день турнира, после того как король трижды выступил на поединках, она умоляла своего дорогого господина более не сражаться, воздержаться ради любви к ней. Но любовь Генриха II к своей супруге была не столь велика, чтобы он отказался от того, что доставляло ему удовольствие. Король твердо решил сразиться напоследок с капитаном своей шотландской гвардии Монтгомери и по несчастной случайности получил удар железным наконечником в глаз. Десять дней спустя, 10 июля 1559 года, король умер, приведя в порядок свои дела и мужественно пройдя через все страдания.

Вопреки расхожей легенде, Екатерина бесконечно переживала эту потерю. Всегда – и в период своего могущества, и в самые благополучные годы царствования – она оставалась безутешной вдовой. Екатерина до конца своих дней будет носить траур и снимет его только трижды – ради бракосочетания Карла IX, Генриха III и Маргариты.

Александр, до сей поры росший в Амбуазе, был привезен в Париж, чтобы присутствовать на погребальной церемонии. Отец никогда не баловал его своим вниманием, и утрата не вызвала в нем особой грусти.

<p>Глава 2</p> <p>«Горнило ярости»<a href="#n_1" data-toggle="modal" >[1]</a></p> <p>(10 июля 1559 – 31 января 1564)</p>

Смерть Генриха II и восшествие на престол нового короля, Франциска II, собиравшегося, как казалось всем, включая его самого, прочно взять власть в свои руки, проторило дорогу тем, кто жаждал денег, почестей и мести.

Екатерина, главная сторонница сильной королевской власти, отправила своего младшего сына в Амбуаз, чтобы быть за него спокойной. С ней остались только Карл, теперь наследник короны, и Александр, с которым она не разлучалась.

Маленькие принцы росли болезненными, тщедушными. Известный своей ученостью Амио был возведен в ранг их наставника: он преподавал им гуманитарные науки и жизнеописания великих людей древности. После его уроков шли занятия фехтованием, верховой ездой, затем бесконечная охота под палящим солнцем или проливным дождем. С юного возраста к этим детям относились как к взрослым. В одиннадцать лет маленькую Клод, страдающую болями в тазобедренном суставе, выдали за герцога Лотарингского, а четырнадцатилетняя Елизавета уже была знакома с чопорным испанским этикетом, который ей предстояло соблюдать. Тщедушному Франциску еще не исполнилось и шестнадцати, когда он сочетался браком с Марией Стюарт. Если верить очевидцам, юный король таял, как воск на огне, после объятий пылкой шотландки. У него так и не достало умения и сил превратить ее в настоящую женщину.

Александр преклонялся перед красотой. Он ничего не имел против лошадей и оружия, но предпочитал красивые одежды и особенно искал общества фрейлин своей матери. Жестокие игры мальчиков ему претили. Он очень любил своего друга, статного блондина, не по летам ловко обхаживающего его; то был Генрих де Жуанвиль, старший сын герцога Гиза.

После месье д’Юрфе его гувернерами стали месье Карнавале и месье де Виллекье; первый из них не представлял из себя ничего выдающегося, второй же был просто интриганом, и оба – достаточно умеренны в своих религиозных убеждениях, что заставляло заподозрить их в симпатиях к Реформации.

Но это не мешало Александру исповедовать непримиримый католицизм. Ему нравилась церковная служба, запах ладана, перебирание четок, звуки органа, пышное облачение прелатов; торжественные процессии его восхищали. Горячего пристрастия к пышным одеяниям и процессиям оказалось достаточно, чтобы он отвернулся от учения, отвергающего любую пышность. С чисто итальянским суеверием Александр боялся темноты и привидений. По вечерам, когда темнело, он от страха клацал зубами.

Все превозносили ум и память Александра – науки давались ему без труда. Екатерина была преисполнена гордости, но мысль о том, что не так-то легко отыскать место под солнцем третьему сыну короля, постоянно мучила ее. Однако уже тогда с Александром обращались как с лицом влиятельным. Посол Испании Шантонэ с удовлетворением докладывал Филиппу II о католицизме Александра, а предусмотрительные Гизы ни перед чем не останавливались, дабы завоевать его расположение.

Ребенок видел неожиданное для всех возвышение своей матери, видел, как она, оттеснив Диану де Пуатье и Монморанси, крепко взяла власть в свои руки, а затем, почти сразу же, была сама оттеснена Гизами, на мнение которых полностью полагался юный король благодаря влиянию своей супруги Марии Стюарт. Александр был свидетелем приступов бешеной ярости Екатерины, тем более уязвленной, что в своих надеждах она взлетела слишком высоко. На людях Екатерина напускала на себя добродушное смирение, но, запершись в своей молельне, неистово исписывала длинными фразами страницу за страницей, нимало не заботясь об орфографии.

Александр тайком передавал ее письма странным гонцам, в которых из-за чопорной манеры держать себя и строгих одежд за версту можно было разгадать гугенотов. Иногда Екатерина, побледнев, останавливалась: вдали слышался звонкий смех, и тут же входила «королевка» Мария Стюарт, распространяя сильный запах духов. Она крепко обнимала свекровь, а затем шаловливо перебирала ее бумаги, открывала выдвижные ящики, заглядывала за ковры; Екатерина выходила, до боли сжав кулаки.

Избавившись от своих недругов, Гизы, принадлежавшие к Лотарингскому дому, считали себя полными властелинами королевства. Младшие, трутни, жившие за счет монастырей, всячески способствовали возвышению рода. Слушая ежедневное прославление знаменитого Лотарингского дома, страстного защитника истинной веры, простой люд прочил им корону. Поскольку новая власть опиралась на фанатизм толпы и союз с католической Испанией, она начала кровавую борьбу против ереси, натравливая народ на протестантов; тюрьмы были переполнены, тут и там пылали костры. В свою очередь протестанты дали вовлечь себя в эту борьбу и в областях, где они пользовались влиянием, щедро платили той же монетой.

Но сопротивление было невозможно без руководителей и оружия, и сторонники Реформации настойчиво звали в свои ряды крупных феодалов, недовольных тем, что иностранное семейство Лотарингов грабит государство. Одним из первых отозвался младший принц Конде, тщеславный и легкомысленный, который из-за нерешительности своего старшего брата оказался во главе недовольных. И как Гизы опираются на католическую Францию, так ищущее почестей дворянство выбирает протестантизм и вербует сторонников среди паствы Кальвина.

Соседние страны стараются подлить масла в огонь. И если на политику двора оказывает большое влияние посол Испании, то посол Англии играет туже роль среди оппозиции.

В самом начале 1560 года вследствие неосторожности нескольких участников был раскрыт заговор, имевший целью передать власть Бурбонам. Все провалилось, и заговорщики, как гроздья винограда, раскачивались на стенах Амбуазского замка под насмешливыми взглядами дам. В этот день Александр, сидя на террасе Амбуазского замка среди других членов королевской семьи, собравшейся по случаю этого торжества, впервые увидел лицо смерти, гримасы агонизирующих, услышал мольбы о снисхождении.

Никогда больше при дворе не будет любезного добродушия, царившего тут при предыдущем короле: тяга к убийству овладевает умами, страна раскалывается на два лагеря. Вдоль спокойных берегов Луары – дворцовые перевороты, заговоры, интриги, покушения. И в тревожный момент Лотарингский дом призывает королеву-мать взять власть в свои руки и назначить нового канцлера, Мишеля Л’Опиталя, седая бородка которого и строгие манеры производят впечатление на придворных. Однако излишняя терпимость Екатерины вскоре вторично привела ее к падению.

В начале ноября Александр застал мать перед распятием всю в слезах: ей стало доподлинно известно, что должен приехать Антуан Бурбонский, нынешний король Наварры, со своим братом, принцем Конде, которые тут же попадут в ловушку, расставленную их врагами. В день, когда они приехали в Блуа, детям было приказано оставаться в своих комнатах; до них дошли смутные слухи об аресте кузенов.

Импровизированная комиссия торопится приговорить к смерти принца Конде. Александр собирается надеть свой самый нарядный камзол на предстоящую казнь, но вместо этого ему пришлось облачиться в траурные одежды: неожиданно умирает Франциск II. И теперь Екатерина, обманув Гизов, становится если не регентшей, то по крайней мере «правительницей королевства» от имени нового короля, Карла IX. А Александр становится монсеньором, как принято было обращаться к брату короля, герцогом Орлеанским, возможным наследником трона. В этом качестве он степенно сопровождает в Сен-Дени гроб с телом своего брата, над которым безутешно рыдает оставленная всеми Мария Стюарт.


К 1560 году все противоречия XVI века, зародившиеся еще в эпоху Возрождения, крайне обострились и привели государство к полному краху. Никогда ранее не сосуществовали одновременно неукоснительное следование заповедям, религиозная добродетель, доведенная до фанатизма, и варварство; возвышенные принципы – и повседневное отступничество от них; ужас перед адом – и безумные оргии. С одной стороны, утонченность в духе Петрония, педантичная эрудиция, нравственные принципы, с другой – грубость, вандализм, убийство, возведенное в ранг поступка, достойного уважения.

Нарумяненные мужчины, с буклями до плеч и с драгоценными колье, выпив залпом несколько кубков, не находили большего удовольствия, чем поджарить ноги заключенному Ажеманные, прекрасные женщины, знавшие наизусть сонеты Ронсара, способные долго рассуждать о возвышенной любви, владели стилетом и, не колеблясь, могли всадить его в первого же солдата, чтобы избавиться от его докучливости.

В политике царили те же противоречия. Во главе протестантов, готовых ради веры на любые жертвы, строго следующих библейскому идеалу, стояли распутные, честолюбивые руководители – исключение составлял лишь Колиньи, – не гнушавшиеся взятками. Католики же, исполненные решимости пожертвовать своим спокойствием, деньгами и детьми ради защиты веры, обожествляли компанию авантюристов, для которых ортодоксия была чем-то вроде предвыборного трамплина. Таким образом, религиозные страсти служили сугубо земным интересам. Под их предлогом наследники феодализма вступали в спор с центральной властью, в спор, который считался исчерпанным после Анны Боже…8 Испания и Англия, мечтавшие ослабить Францию, вновь стали стремиться к реваншу.

Что могла некрепкая монархия противопоставить стольким опасностям? Абсолютно ничего – только пошатнувшийся престиж да грузную женщину в черном, столь долго презираемую и унижаемую, эту итальянку, которая, несмотря на то что она подарила королю Франции стольких детей и двадцать семь лет считалась членом царствующей династии Валуа, для большинства по-прежнему оставалась иноземкой. И однако только она еще верит в единство Франции, в единство, которое она старается сохранить как настоящий глава рода, защищая интересы своей семьи. И выполнив до конца долг, она докажет, что достойна чести, дарованной ей некогда великим Франциском I.

С первых же дней Екатерина намечает цели, которым она не изменит в течение тридцати лет: спасти корону, обеспечить своим детям королевский трон.

Безоружная, она противопоставляет неистовствующим солдатам улыбки, посулы, хитрость. Несмотря на свой траур, Екатерина создает при дворе обстановку пышной роскоши. В стране царит жесточайший экономический кризис, а королева-мать приучает свое окружение к роскоши, полагая, что привычка к удовольствиям, потребность в больших деньгах должны привлекать ко двору сильное и могущественное дворянство. Большие надежды возлагались и на фрейлин, к которым прибавилось немало красивых девушек. Как новые Далилы, они принесли своей госпоже шевелюру не одного Самсона.

В передышках между угрозами заговоров королева-мать расслаблялась, позволяя себе помечтать о будущем, которое она готовила своему любимому сыну.

Маленький принц имел удовольствие надеть платье из затканного золотом полотна и фиолетово-красную бархатную накидку, чтобы в качестве герцога Бургундского присутствовать 11 мая 1561 года на короновании Карла IX. Когда он вступил под своды Реймсского собора, возглавляя процессию пэров Франции, его красота вызвала восхищенные возгласы дам. Во время коронационных празднеств Александр испытал лучшие мгновения своей жизни, которая будет достаточно унылой из-за постоянных мер предосторожности, вынужденно принимаемых королевской семьей.

После смерти Франциска II при дворе произошли большие перемены. Лучшие должности теперь принадлежали дворянам-кальвинистам. Им доставались все почести, им же – улыбки красавиц. Конде, едва выйдя из тюрьмы, тут же попытался прибрать власть к рукам, но легкомыслие и страсть к удовольствиям делали его легко уязвимым, и Екатерина воспользовалась возможностью заменить ему тюремного надзирателя одной из своих фрейлин, мадемуазель Лимейль. В ту пору королева-мать до такой степени покровительствовала протестантам, что Теодор де Без в разговоре с Кальвином называл ее «наша королева», и даже сам Александр в какой-то момент почувствовал, что колеблется в своих убеждениях. Но влияние его друга Жуанвиля быстро вернуло монсеньора в лоно католицизма.

Жуанвиля Александр предпочитал всем своим друзьям, и огорчение его было очевидно, когда он узнал о предстоящем в начале октября отъезде Гизов.

В ярости от того, что королева-мать упорствовала в своем либерализме, герцог Франсуа де Гиз и его новые союзники, Монморанси и маршал Сент-Андре, в знак протеста решили покинуть двор; поступок этот скрывал хитрый замысел.

За несколько недель до их отъезда герцогиня де Гиз вскользь заметила Екатерине, что небезопасно оставлять Жуанвиля и Александра всегда вместе: если повторится заговор против королевской власти вроде того, что был раскрыт в Амбуазе, заговорщики захватят сразу обоих подростков. Не лучше ли удалить монсеньора в безопасное место, отвезти мальчика к его дяде, герцогу Савойскому, или к его сестре, герцогине Лотарингской? Екатерина, как огня боявшаяся своих родственников, испугалась и уклонилась от ответа. Она отвергла этот план, но разговор ей запомнился.

Выполнение плана Гизов было поручено Генриху Жуанвильскому; в одиннадцать лет этот ребенок уже знал, как воспользоваться привязанностью друга, чтобы заманить того в ловушку.

Видя доверчивость Александра, он расхваливает ему путешествия, быструю скачку верхом, прекрасные дальние страны. Разве не хотел бы монсеньор открыть для себя этот удивительный незнакомый мир вместе со своей сестрой, прекрасной герцогиней Клод, немножко повеселиться, забыть двор, столь похожий на тюрьму? Там не будет никакой учебы – только одни радости.

Александр позволил увлечь себя этим планом, однако сомнения начали терзать его. Как устроить эту поездку? Мать никогда не разрешит, даже разговаривать с ней бесполезно. Если бы его величество согласился, герцог Немурский взял бы на себя ответственность сопровождать его.

Герцог Немурский, младший отпрыск Савойского дома, был обворожительным человеком, склонным увлекаться пустыми затеями. Однажды он поклялся, что спустится на лошади по крутым и высоким ступеням церкви Сен-Шапель, и сдержал слово. Благодаря отваге, дуэлям и своей удачливости он был очень популярен. Возлюбленный герцогини де Гиз, он был сторонником католической партии, но повсюду искал приключений, а могло ли быть что-нибудь более увлекательное, чем похитить одного из королевских детей? Используя в своих целях Александра, который и так был покорен его обаянием, ловкостью и увлекательными рассказами, герцог продолжал завлекать маленького принца, то разговаривая с ним как со взрослым и взывая к его католицизму, то кружа ему голову обещаниями подарить маленькую испанскую лошадь. Этим он занимался несколько дней подряд. Выскользнуть ночью из замка Сен-Жермен, прыгнуть в карету, где поджидает герцог Немурский, и при ясной луне отправиться к свободе и неизвестности – как это соблазнительно для маленького мальчика! Александр не мог удержаться и сохранить этот план в тайне; однажды вечером он доверился своему камердинеру. На следующее утро Александр увидел у своего изголовья разгневанную и потрясенную мать; собравшись с духом, он во всем признался.

Тотчас были предупреждены стража и свита, удвоено количество часовых, у всех выходов поставлена охрана, окно, выходящее в парк, замуровали. Увы, у королевы не было доказательств! Что могла она сделать с герцогами Лотарингскими, окруженными вооруженной толпой? Напасть на них – значит развязать гражданскую войну. И Екатерина, затаив в сердце ярость, смиряется с необходимостью притворяться. Франсуа де Гиз 21 октября уезжает вместе со своими братьями и герцогом Немурским; их сопровождают семь всадников.

Екатерина пробует арестовать герцога Немурского, когда тот гостит у Гизов в замке Нантей-Одуэн, но герцогу удается ускользнуть и добраться до Савойи. Оттуда он посылает королеве-матери пространное письмо, где доказывает свою невиновность; за неимением лучшего Екатерина бросает в тюрьму гонца, привезшего это письмо. Подозрительным казалось и поведение посла Шантонэ – не участвовал ли в заговоре и Филипп II? Для того чтобы удостовериться, Екатерина посылает ему подробное письмо, где в деталях рассказывает о случившемся и просит у него обещания никогда не принимать герцога Немурского. Король Испании пытается извинить поведение герцога его намерениями доброго католика, на что Екатерина с горечью возражает: «Религиозными убеждениями часто прикрывают злые умыслы».

История с неудавшимся похищением неотступно преследует ее. Преследует до такой степени, что она сообщает обо всем Королевскому совету, а затем призывает Александра и упрекает его в том, что он хотел убежать от нее. «Господь с Вами, мадам, – бормочет мальчик, – я никогда даже не помышлял об этом».

Он подписывает протокол, который сильно искажает факты в его пользу: это он сам, по доброй воле, рассказал все своей матери. Глубоко униженный этой процедурой, Александр затаит злобу к Гизам, которая выльется в пристрастие к идеям протестантизма. В своих докладах в Женеву Теодор де Без радостно отмечал это полуобращение. Монсеньор горячо бранит свою сестру, маленькую принцессу Маргариту, что она держится за старые предрассудки, бросает ее часослов в камин и приносит ей сборник псалмов. Однажды он сказал послу Испании: «Я пока еще маленький гугенот, но я вырасту и стану большим гугенотом». Мать не бранит его за это; никогда еще двор не был до такой степени готов официально признать ересь.

Этот, казалось бы, малозначительный эпизод подтолкнул Екатерину привести в исполнение план почти революционный. Ни на Генеральных штатах, ни на коллоквиуме в Пуасси, где все были неприятно поражены, видя, как маленький герцог Орлеанский слушает еретическое выступление Теодора де Беза, ни на заседании чрезвычайного Совета грандов королевства Екатерине не удавалось добиться компромисса между двумя религиями. А поскольку в провинции парламенты обычно высказывались в пользу терпимости, она задумала собрать представителей всех парламентов королевства и заставить их проголосовать за Январский эдикт (17 января 1562 года), который разрешал бы свободно и открыто проводить богослужение по протестантскому обряду вне городской черты. Это была революция.

Королева ликовала: причина – или повод – кровавых стычек наконец исчезнет, она сможет навести в стране порядок и спокойно заняться будущим своих детей.

Увы! Время для мудрого эдикта еще не настало. Потребуются тридцать шесть лет кровавой резни, чтобы французы смирились с таким законом, а пока последствия эдикта будут прямо противоположны тем надеждам, которые на него возлагали сторонники умеренной политики.

С самого начала действию эдикта мешали непомерные требования протестантов, допущенные ими ошибки, а также нетерпимость католиков. Население Парижа призывает на помощь Гиза, и по дороге он оставляет в местечке Васси9 шестьдесят обезглавленных гугенотов; насмерть перепуганная Екатерина укрылась в Фонтенбло. Ее ненависть к Лотарингскому дому и страх перед ним были столь велики, что она решительно отдает монархию в руки кальвинистов: королева-мать четырежды пишет Конде, призывая приехать и защитить ее. Неожиданный случай давал реформатам возможность узаконить свою партию и даже, быть может, изменить ход истории, но принц Конде, опасаясь ловушки, упускает эту возможность. Однако ее не упустили его враги.

Монморанси, Сент-Андре и сам король Наваррский, перешедший на сторону католиков, возвращаются в Фонтенбло, чтобы поднять двор.

Екатерина никогда не простит протестантам своего унижения. Поняв, что они не та партия, на которую она может опереться, Екатерина начинает их презирать; сделав вид, что полностью разделяет цели Лотарингского дома, она изображает истовую католичку.

Гражданская война могла все смести на своем пути. В последнее мгновенье руководители кальвинистского движения заколебались и попытались остановить приближающееся бедствие, но их жены – Жанна д Альбре, принцесса Конде и особенно мадам де Колиньи – настояли на столкновении.

Весной, когда все королевство уже полыхало, герцог Гиз открыл границу испанским войскам, реформаты уступили англичанам Гавр, ожидая, что им передадут Кале. Франция становится проклятым местом, где бандиты творят все, что им вздумается, хозяйничают, грабят и насилуют. Что касается королевы, она ведет переговоры, ища способ выступить посредницей и приходя в отчаяние от малейшего успеха той или другой армии; к счастью, удача была на ее стороне.

Через четыре месяца король Наваррский погибает при осаде Руана, Сент-Андре – в битве при Дрё, Монморанси попадает в плен к протестантам, Конде – к католикам, и наконец Гиз, который, казалось, оставался хозяином положения, пал у стен Орлеана под пулями Польтро де Мере.

Итак, руководителей обоих лагерей не стало, и полная энергии и жизненных сил Екатерина осталась одна. Теперь она предпочитает делать ставку на католиков, чтобы восстановить целостность страны и разъединить мятежных протестантов, в которых она так разочаровалась и которым она никогда не простит их договора с Англией.

Она предлагает протестантам новый эдикт, полный тонких подвохов, кружит голову Конде обещаниями, душит его нежностью мадемуазель Лимейль и, несмотря на протесты адмирала, вырывает у него подпись. Это был Амбуазский договор от 19 марта 1563 года.

Пресытившись восстаниями, бунтами и резней, мятежники постепенно возвращали себе прежние центры влияния, королева же тем временем вверяет своих наемных солдат командованию полковника Шарри, жестокого и преданного, как сторожевой пес.

Создав себе таким образом армию, она через три года сумела прекратить процесс, начатый Гизами против Колиньи, которого они винили в смерти герцога Франсуа, задушить очаги сопротивления на местах, заставить суды вершить правосудие, невзирая на вероисповедание обвиняемых – неслыханное новшество, в которое трудно было поверить!

Затем королева начинает заниматься внешней политикой. Елизавета Английская, пришедшая в ярость от Амбуазского договора, отказывается оставить Гавр, требуя от своих давних союзников вернуть ей Кале. Несколько пристыженные, Конде и Колиньи прибегают к разным уловкам. Когда неразбериха стала полной, Екатерина собирает собственную армию, навербовав в нее как католиков, так и протестантов, и отправляет ее на штурм Гавра. Город сдался в тот же день, как только на помощь осаждавшим войскам подошел флот.

Едва изворотливая итальянка потребовала возвращения Кале, как королева Елизавета тотчас же денонсировала договор Като-Камбрези и вероломно захватила Гавр. После долгих переговоров Елизавета уступает: она подписывает договор Тройе и, согласившись на незначительный выкуп, окончательно оставляет Кале.

Торжество Екатерины было полным. И только одно событие омрачило ее радость: убийство среди бела дня на мосту Сен-Мишель ее преданного Шарри, убийство, совершенное месье Шателье-Порто, правой рукой Колиньи. Королева была сильно привязана к этому верному служаке, и она никогда не простит его смерть семейству Шатийон, к которому принадлежал Колиньи. Однако опасаясь, что рухнет здание, с таким тщанием возводимое ею в течение целого года, королева отказывается от мести.

Екатерина могла гордиться своими успехами: мир был восстановлен, гранды укрощены, стране навязана веротерпимость, Англия побеждена, Кале возвращен Франции. И все это – за тринадцать месяцев. Говорят, и не без оснований, что если бы Екатерина после падения с лошади, которое случится следующей весной, не оправилась, потомки все равно поставили бы ее имя в один ряд с Анной Боже или Бланкой Кастильской10.

<p>Глава 3</p> <p>Мечты о свадьбе</p> <p>(31 января 1564 – 14 января 1566)</p>

В Фонтенбло, куда королева-мать удалилась на отдых, она устраивает роскошные празднества по случаю установления мира. Екатерина не была похожа ни на одну французскую королеву. Ни супруги первых Валуа – до нее, ни восходившие после нее на французский трон испанские принцессы, воспитанные при дворе, где правила этикета были слишком суровы, не царствовали с таким размахом, с таким блеском и покоряющей силой.

Вне всякого сомнения, Екатерина заставила себя уважать и заставила себя бояться. Даже дети не часто отваживались ее беспокоить, а если и делали это, то всегда с замиранием сердца. Но никто не умел так, как она, играть роль хозяйки дома, никто не мог соперничать с ней в искусстве очаровывать гостей, доставлять каждому удовольствие, разделять его радость и скромно отходить в сторону, дабы ничто не сдерживало эту радость. Она любила остроумные шутки, увлекалась скабрезными рассказами и уговаривала поэтов дозволить музе бродить по рискованным дорогам. С материнской улыбкой она благодушно закрывала глаза на любовные шалости своих фрейлин, и двадцать четыре ее амазонки щедро пользовались своим обаянием, чтобы завоевывать для Екатерины все новые и новые сердца.

Распорядителем празднества в Фонтенбло был Ронсар, и все ему рукоплескали: кавалькады, балетные представления, поэтические состязания и венец всего – впервые показанная трагикомедия «Прекрасная Женевьева», в основу которой легла рыцарская поэма Ариосто «Неистовый Роланд»; роли в ней исполняли принцы и принцессы.

Первое место среди этих актеров занимал Александр. Екатерина восхищалась и наслаждалась его игрой. Несмотря на то что Александру было всего тринадцать лет, королева-мать считала, что он достаточно взрослый, чтобы стать мужем принцессы, которая в качестве свадебного подарка принесет ему корону.

Но где найти такую наследницу? Англия и Германия отпадали из-за победы там Реформации. Италия в данный момент не представляла какого-либо интереса. И только один монарх, Филипп II, процветал. Нельзя ли кусочек этой обширной империи выделить для Александра?

Екатерина не сильно любила своего зятя, оголтелого фанатика, за его твердолобость, но она признавала, что он – самый могущественный монарх в мире, самый богатый, а также – тут в ней говорило ее низкое происхождение – глава знаменитого австрийского дома Габсбургов. Екатерина уже давно собиралась повидать Филиппа II, надеясь, что ей удастся смягчить этого непреклонного человека и склонить его к более мягкой либеральной политике, закрепленной в Амбуазском договоре. Она тешила себя надеждой получить – по случаю примирения – приданое для своих детей.

План этот был небезопасен: хрупкий мир в государстве держался на взаимном доверии – выдержит ли он встречу королевы, провозгласившей веротерпимость, и короля, опирающегося на инквизицию?

Доходя мысленно до этой точки, Екатерина снова устремляла взгляд на ангельское личико обожаемого сына, и ею опять овладевали неудержимые мечты.

Сестра Филиппа II, королева Португалии донья Хуана, только что овдовела. Происхождение и богатство делали ее одной из самых выгодных партий в Европе. Екатерина уже воображала своего ненаглядного сына мужем этой суровой набожной женщины, за что он должен получить от Испании в качестве приданого прекрасное Португальское княжество. То, что донье Хуане было двадцать девять лет, а Александру – тринадцать, в расчет не принималось.

Нет, Екатерине было решительно необходимо повидать зятя. Начиная с этого момента, стол королевы Испании завален письмами из Франции.

Однако маленькая жизнерадостная Елизавета Валуа не имела большого влияния на своего мрачного супруга. Когда она приехала в Мадрид, не забыв прихватить кукол, то расплакалась, увидев, какой старый и суровый у нее муж. Но было бы неверно, следуя установившейся традиции, считать ее Мелисандой, попавшей в замок к Синей Бороде. Очень часто за время длительной переписки она упрекала Екатерину за ее веротерпимость, а та в свою очередь корила дочь за то, что она интересы вновь обретенной родины ставит выше интересов родной семьи.

Мысль о встрече с Екатериной у Елизаветы, как и у испанского правительства, сначала не вызывала особого интереса. Несмотря на изворотливость Лиможского епископа, посла Франции, переговоры затягиваются. И тогда королева-мать решает отправиться поближе к Пиренеям, используя эту поездку как предлог для того, чтобы юный Карл IX лучше узнал свое королевство.

Начинаются приготовления к путешествию, которое продлится двадцать шесть месяцев. Ни поздняя суровая зима, ни вспыхнувшие после войны эпидемии не останавливают Екатерину, и в марте 1564 года королевский кортеж из нескольких тысяч человек трогается в путь.

В восторге от этих неожиданных каникул, Александр ехал верхом рядом с носилками матери. Ему интересны области, которые они проезжают: сначала Лотарингия, где он держит над крестильной купелью своего маленького племянника Генриха, сына герцогини Клод, затем Шампань и Бургундия. В Дижоне произошла неприятная случайность: мадемуазель де Лимейль проявила неосторожность и разрешилась от бремени прямо во время королевской аудиенции. Екатерина покровительствовала своим фрейлинам, и их распущенность ее не смущала, но она требовала соблюдения приличий. Выйдя из себя, королева-мать вычеркивает несчастную Лимейль из списка своих фрейлин и заточает ее в монастырь.

Продолжая путь, странствующий двор приближался к югу. В Маконе их встретила Жанна д’Альбре в сопровождении десятка мрачных пасторов, бестактных и кликушествующих. Шокированная королева-мать запрещает отправление протестантских служб в небольших городках, встречающихся на пути королевского кортежа.

В Лионе их подстерегала чумная эпидемия, что отнюдь не помешало празднествам, особенно ярким на фоне ослепительно голубого неба Прованса и его оливковых рощ. Молодые принцы восхищены здешними местами и климатом. Но уже в ноябре пошли дожди, и, когда кортеж достиг Арля, переправиться через быстро несущиеся воды Роны не удавалось целых двадцать дней.

В Гиере Екатерина, покоренная красотой этих мест, покупает землю, чтобы возвести тут замок. Скоро они приехали в Марсель, с которым у королевы-матери связано столько воспоминаний молодости; затем Монпелье, Каркасон, где оказались в плену у снежных заносов, которые когда-то продержали тут целых три месяца жену Карла VI. Вновь солнце засверкало только в Тулузе. В Бордо, несмотря на бурные протесты, Екатерина разрешает избирать протестантов на муниципальные должности.

И все это время гонцы так и снуют между Екатериной и Мадридом. И чем больше настойчивости проявляла его теща, тем сильнее Филипп II старался избежать этой встречи: они говорили на разных языках. Королева-мать, одержимая желанием устроить судьбу своих детей, просила руки доньи Хуаны для монсеньора, а маленькую Маргариту хотела выдать за дона Карлоса. С другой стороны, она умоляла короля Испании выступить посредником в переговорах с императором Карлом V о возможном браке Карла IX со старшей эрцгерцогиней. За это она в довольно туманных выражениях обещает урезонить реформатов. Филипп II потребовал сначала полного уничтожения ереси во Франции; помолвка королевских детей будет кульминацией этого торжества. Как следовало его понимать?

Неприязнь французов и испанцев ощущалась повсюду: в Латинской Америке, где поселенцы Флориды и Каролины убивали друг друга, на Корсике, где ободряемое Францией население восстало против Генуи, вассала Испании, и даже в самом Риме.

Это вполне могло поколебать Екатерину в ее решимости, если бы материнская любовь не застилала ей взор. А чтобы разговаривать с позиции силы, она предлагает Карла IX в качестве претендента на руку Елизаветы Английской и угрожает дать аудиенцию специальному посланнику султана, сопровождающему ее в этой поездке, иными словами – создать Средиземноморскую Лигу, противостоящую королю Испании.

Наконец Филипп II уступает. Сам он отказывается встретиться с Екатериной: распущенность нравов и веселье, царившие при дворе Валуа, были противны его суровой натуре, привыкшей к строгости, но он разрешил королеве Елизавете прибыть в Байонну обнять родственников. В качестве наставника и своего полномочного представителя он дает ей в сопровождение министра, наводящего на всех страх – герцога Альбу. А для того чтобы подчеркнуть частный характер этой встречи, а может быть, и для того чтобы поставить на место расточительных французов, суровый монарх приказывает своим подданным заказать к этой встрече новые платья.

29 мая 1565 года Карл IX, его мать и их свита торжественно въезжают в Байонну. Они располагаются в одном из двух деревянных дворцов, поспешно возведенных городскими властями; другой должен стать резиденцией королевы Испании.

Екатерина никогда не упускала возможности доверить Александру почетную роль. Вот и теперь она поручает ему отправиться навстречу королеве Испании. Молодой принц доезжает до деревни Эрнани, где он и встречает Елизавету в сопровождении свиты суровых придворных, у которых поверх черных бархатных камзолов поблескивает золотое руно. Кортеж направляется к границе с Францией. Он продвигается вперед очень медленно: путь от Сан-Себастьяна до Ируна занял целый день! Приветствуемая мушкетными залпами солдат Строцци, 10 июня королева Испании пересекает реку Бидассоа.

Карл IX и Екатерина ждали ее на берегу. Ни о каком выражении радости не могло быть и речи: суровый испанский этикет запрещал проявление каких бы то ни было чувств, и молодая королева не отважилась отступить от него. Однако она была так удивительно красива, что ни один французский придворный не осмеливался взглянуть ей в лицо, опасаясь безнадежно влюбиться и оскорбить ее королевское достоинство. Ее брат, Карл IX, приветствует Елизавету «по-королевски», даже не обнимая.

После того как были преодолены многочисленные препятствия, возникшие из-за тонкостей испанского придворного этикета, 12 июня ворота Байонны наконец распахнулись. На следующий день начались балы, увеселения, фейерверки, конные турниры; состоялось большое поэтическое состязание и было показано театральное представление, которое началось в десять вечера и закончилось в четыре часа утра.

Герцог Альба, подчеркнуто надменный, выжидал, но хитрая Екатерина делала вид, что не понимает этого. Она присутствовала на всех празднествах, ласково обнимала дочь, улыбалась испанцам, как будто речь шла только о не имеющей особого значения семейной встрече. Выведенный из терпения высокомерный министр решает сам сделать шаг к переговорам.

Он начал их тоном раздраженного судьи, сожалея о распространении ереси во Франции и терпимом отношении к этому правительства. Екатерина смиренно попросила у него совета, – раз герцог Альба так хорошо осведомлен о делах ее королевства, – возможно, он считает целесообразной гражданскую войну? Герцог перешел к обороне: существуют другие, более надежные способы избавиться от этой «вредносной секты». Надо захватить врасплох их главарей: Конде, всех Шатийонов, а после, не церемонясь с формальностями, отрубить им головы. После того как это будет проделано, ничто не помешает уничтожить всех сторонников Кальвина в стране.

Королева дает понять, что к этим мерам, казавшимся ей несколько жесткими, она может прибегнуть только будучи твердо уверенной в безопасности, лучшей гарантией которой будет союз между тремя великими монархами-католиками: императором, королем Франции и королем Испании. Но герцог уклоняется от обсуждения возможности такого союза, и беседа закончилась в довольно раздраженном тоне.

Тогда Екатерина решает поговорить со своей дочерью и объявляет ей, какую она хочет плату за изменение своей политики: руку вдовствующей королевы Португалии для монсеньора с княжеством в качестве приданого, союз испанского инфанта и Маргариты Валуа. Елизавета ответила, что Филипп II возражает против женитьбы своего сына из-за его умственного расстройства. Что же до суровой доньи Хуаны, королевы Португалии, то она, казалось, решила навсегда остаться вдовой. В любом случае Испания никогда не отдаст в ее пользу какое-либо из своих владений. Герцог Альба в довольно резких выражениях подчеркивает, что католическая королева доставила себе труд приехать не для того, чтобы заниматься устройством свадеб брата и сестры, а лишь затем, чтобы выяснить намерения Франции по отношению к еретикам.

Екатерине следовало признать провал своей затеи и тут же от нее отказаться – чего ради полностью лишаться доверия протестантов? Но честолюбие мешало ей, завороженной мыслью об этой свадьбе и о прочном будущем для Александра, сдаться и уехать.

Новые переговоры не только не приблизили взаимное соглашение, но лишь ожесточили взаимное непонимание. При этом Екатерина, в ослеплении материнской любви, постоянно делает неверные шаги – так неудачливый игрок хочет заставить судьбу повернуться к себе лицом. По ее инициативе 30 июня в последний раз проводятся переговоры, на которых присутствуют король, две королевы, монсеньор, испанские министры и французские вельможи. Раз немедленная договоренность оказалась невозможной, то надо найти слова, которые обозначали бы, что стороны расстались дружески. Коннетабль объявляет, что король готов «покарать протестантов». Движимая желанием уменьшить враждебность герцога Альбы и других испанских грандов, Екатерина идет еще дальше: согласно одним утверждениям, она почти обещает отмену Амбуазского эдикта, согласно другим – заявляет о своем намерении истребить кальвинистов. Складывается впечатление, что последняя версия родилась уже после Варфоломеевской ночи.

Кардинал Гранвель, сильно обеспокоенный в эту пору влиянием протестантов в Нидерландах, также полагал – и его переписка это подтверждает, – что обещание Екатерины «покончить с религиозными распрями» обратилось в дым.

Прощание в Байонне было недолгим и свелось к протокольным формальностям. И только молодой король плачет, расставаясь со своей сестрой. Чопорные и молчаливые, испанцы переезжают границу, а шумный французский двор, как всегда искрящийся весельем, отправляется в обратный путь. В Мон-де-Марсан, в Ангулеме устраиваются пышные празднества. «Все танцуют вместе, – пишет Екатерина, – гугеноты и поклонники папы римского».

Какое согласие! Неудавшиеся переговоры в Байонне встревожили всю Европу, вызвав то, что мы сегодня назвали бы «кризисом доверия». Екатерине пришлось направить в Италию и Германию специальных посланников, которым было поручено разрешить возникшие недоразумения.

И все же она не смирилась, не отказалась от своих призрачных надежд! Брак Марии Стюарт и Дарнли устранил один из поводов для напряженных отношений с Испанией. Екатерина, вся во власти своей идеи, не замедлила этим воспользоваться. Из Плесси-де-Тур она пишет королеве Испании, снова возвращаясь к дорогому ее сердцу плану. Две недели мать и дочь состязаются в хитростях и дипломатических тонкостях, и надо признать, что двадцатилетняя принцесса берет верх над старой ученицей Макиавелли.

Всем доводам Екатерины Елизавета противопоставляет упорное желание доньи Хуаны выйти замуж лишь за короля. Увы! Корону Александру может дать только Филипп II. Королева Испании тут же напоминает о разнице в возрасте и говорит, что как добрая сестра она бы не советовала этого брака. А разве она может предложить что-нибудь другое, интересуется Екатерина. Поразмыслив, Елизавета высказывает предположение, что лучше подождать, пока у нее самой родится дочь. Разве это не было бы более достойным решением вопроса? Но монсеньору тогда придется слишком долго ждать. В качестве компенсации Екатерина просит независимости для Генуи. Категоричный отказ кладет конец переговорам.

Уязвленная, королева-мать вновь принимается повсюду искать трон для Александра. В Италии, равно как и в Германии, нечего и пытаться. Но вот у короля Польши Сигизмунда-Августа нет детей. Если бы он усыновил Александра и назначил его своим преемником!.. Спешно Екатерина снаряжает в те края одного из преданных ей людей, поручая ему собрать сведения об этой стране и подыскать там принцессу, брак с которой сулил бы монсеньору корону…

И все это время продолжаются празднества – в Шенонсо, в Блуа. И королева присутствует на них, дабы показать, что она не придает значения случившемуся. Тем временем истекает трехгодичный срок, который королева-мать дала Гизам, чтобы найти улики и возбудить дело против Колиньи, которого они подозревают в убийстве герцога Франсуа. Королева воспользовалась этим, и Государственный совет объявил, что адмирал невиновен, а Екатерина заставила кардинала Лотарингского обнять своего заклятого врага.

И все же канцлер Л’Опиталь не был спокоен. Он питал недоверие к протестантам, полагая, что их оживление в любой момент может стать угрозой для государства. На празднествах по случаю второго бракосочетания принца Конде собралась вся знать Франции, и даже маршал Монморанси засвидетельствовал ему свое почтение.

Канцлер, обладавший всей полнотой власти, счел разумным отдалить приближающуюся грозу Даже не созывая Государственный совет, он издает указ, который вносит поправки в Амбуазский договор. Однако в городах, где отправление религиозных культов по протестантскому обряду было запрещено, верующие получали право пригласить к себе пастора домой, чтобы «найти утешение в своей религии». По существу, этот новый закон разрешал частное отправление кальвинистских обрядов. Негодование руководителей католической партии было неописуемо! Кардиналы Бурбонский и Лотарингский обратились с жалобой к Екатерине, в тот момент из-за болезни вынужденной находиться в постели. Кардинал Бурбонский был очень резок и пригрозил покинуть двор.

Хитрая Екатерина пообещала поставить вопрос на рассмотрение Королевского совета. Но король был на охоте, а сама она не могла покинуть свои покои. Кто же в их отсутствие мог провести такие сложные дебаты? Екатерина улыбнулась и с горделивой материнской нежностью назвала монсеньора – ему выпала честь председательствовать на этом совете, что он проделал с необыкновенной степенностью. Все восхищались его ловкостью и умом.

Александр, чья судьба послужила причиной переговоров в Байонне, уже нарушал покой государства. Теперь он официально занимал свое место в общественной жизни страны, и Екатерина, влекомая неистовой материнской любовью, никогда не даст ему сойти с этого поприща.

<p>Глава 4</p> <p>Дорога славы</p> <p>(14 января 1566 – 1 мая 1568)</p>

Парижский парламент 14 января 1566 года зарегистрировал послание короля, в котором были четко обозначены титулы и владения монсеньора. В них входили: герцогства Анжуйское, Бурбонское и Овернь, графства Бофор, Форэ, Монферран и Монфор-лАмори. Одновременно члены парламента ставились в известность о том, что по случаю своей конфирмации монсеньор менял имя и впредь именовать его следует Генрих, герцог Анжуйский. Его младший брат Эркюль становился Франсуа, герцогом Алансонским. Посол Англии высказал крайнее недовольство тем, что монсеньор отказался от своего второго имени – Эдуард, данного ему в честь крестного отца, короля Англии Эдуарда VI.

Новоявленному герцогу Анжуйскому было в ту пору четырнадцать лет, и его огромные с итальянской поволокой глаза, изящество манер и матовая кожа очаровывали всех. У монсеньора не было той силы, что у его брата Карла IX, и ему совсем не нравилось, как молодому королю, работать в кузнице или свежевать убитых животных. Из-за бесконечных детских недомоганий он вырос изнеженным и мягким.

Слишком слабый физически, чтобы его могло привлекать насилие, Генрих был склонен к обходительности. Он с презрением относился к жестоким мужским забавам и любил развлечения дамские – маскарады, театральные представления. Фрейлины обожали, когда он примерял их туалеты, они закармливали его конфетами и потворствовали рискованным развлечениям.

В глубине их покоев он играл в султана, раскинувшись на обитой шелком софе, одурманенный ароматом духов и блеском украшений, которые особенно завораживали этого потомка флорентийцев. «Он всегда окружен женщинами, – писал английский посланник, – одна гладит его руку, другая щекочет за ухом – и таким образом монсеньор проводит большую часть времени».

При некотором усердии герцог Анжуйский мог бы стать глубоко образованным человеком, и соприкосновение с культурой помогло бы распуститься его многочисленным талантам, приглушив дурные инстинкты. Но Екатерина, которая больше всего на свете боялась слез и недомоганий своего обожаемого сына, не осмеливалась перечить ни одному его капризу, она потакала даже его небрежности и склонности к сибаритству, что нередко свойственно утонченным натурам.

За молодым принцем ходили двое придворных, достаточно бесцветных и далеких как от порока, так и от добродетели – воспитатель Амио и гувернер Виллекье, который, казалось, потворствовал дурным наклонностям своего ученика, не пытаясь их искоренить. Этот еще довольно молодой придворный старался не отпускать ребенка ни на шаг и благодаря своей любезности и обходительности обладал огромным влиянием на монсеньора.

Генриху, такому изысканному, столь любящему общество прекрасных женщин, ценящему их утонченность, нравилось чувствовать у себя в подчинении подтянутых военачальников. И Виллекье набрал для него охрану из молодых, атлетически сложенных придворных, поставив во главе их Людовика де Беренже, о похождениях и дуэлях которого ходили легенды. Генрих быстро привязывается к этому волевому человеку, драчуну и спорщику, известному своей злопамятностью.

Необходимо упомянуть и врача Мирона, человека незаурядного ума и выдающихся способностей, который был вторым после Амбуаза Паре знатоком в своем деле. Генрих всегда был слаб здоровьем: его часто мучили головные боли и рези в желудке, а от малейшего сквозняка поднимался жар. Поэтому врач, постоянно необходимый ему, стал близким человеком, другом, которому монсеньор поверял самое сокровенное. По счастью, влияние Мирона несколько уравновешивало дурное влияние случайных фаворитов. Постепенно Генрих полюбил верховую езду, которой он мог посвящать целое утро. А затем, неожиданно забросив это увлечение, погружался в сочинения Плутарха или в книги Ронсара, любимого придворного поэта той поры.

Достоинства и недостатки монсеньора делали его совсем непохожим на остальных Валуа, за исключением, пожалуй, его двоюродной бабушки, Маргариты Наваррской. И напротив, его обаяние, способности, пристрастие к роскоши, любовь к искусству и драгоценностям, наконец его чувствительность делали Генриха достойным потомком рода Медичи. И огромная ошибка его матери состояла в том, что Екатерина слишком поторопилась навязать ему роль зрелого человека вместо того, чтобы позволить еще несколько лет взрослеть и совершенствовать столь прекрасные качества.

Когда официальное примирение Гизов и Бурбонов состоялось и благодаря мудрым указам канцлера, взгляды которого остались неизменными, мир в государстве был установлен, Екатерина покидает Мулен.

В августе 1566 года с севера приближается новая угроза: Филипп II попытался навязать Нидерландам свой деспотичный режим, благодаря которому он держал в узде Испанию. Но Филипп плохо знал окраины своей империи и не понимал, что провинции всегда стремились сбросить ярмо, решительно отвергая любое, даже незначительное давление со стороны центральной власти. Религиозный конфликт подлил масла в огонь. Возмущенный растущим влиянием протестантизма, король, не колеблясь ни минуты, разводит на площадях Брюсселя и Анвера костры инквизиции. И нидерландские буржуа, которые всегда считали себя хозяевами в своих городах и которые за всю историю страны ни разу не склонили головы ни перед королем Франции, ни перед герцогом Бургундским, ни перед Карлом V, отказываются оплачивать аутодафе святой инквизиции. Некоторые представители знати просят графа де Орн, графа Эгмонта и принца Оранского вступиться за них.

После бурных переговоров посланников с губернатором Нидерландов, мятежники открыто начинают враждебные действия против Испании.

Подавить бунтарские настроения поручается герцогу Альбе, который запрашивает разрешение пройти с войском через территорию Франции, чтобы скорее приступить к выполнению своей миссии. Екатерина такого разрешения не дает, иронически удивляясь возмущению сурового министра, после этого напряженные отношения Франции и Испании становятся открыто враждебными. Филипп II захлопнул дверь перед носом французского посланника, и жест этот был расценен всеми как предвестник неминуемой войны.

Обеспокоенная известием, что отряды герцога Альбы стоят у самой границы с Францией, Екатерина созывает в Сен-Жермен чрезвычайный совет. На нем Конде и Шатийон требуют принять решительные меры. Речь шла о предосторожностях на случай возможного нападения испанской армии, о том, чтобы вернуться к политике Генриха II, помочь голландским протестантам, как он помогал немецким, и парализовать действия Филиппа II.

Королева-мать согласилась призвать 6000 швейцарских наемников, но возражала против агрессивных демонстраций: она больше не доверяла никому. Это тут же оживляет воинственные настроения молодых дворян. Они заражают и Генриха, который уже видит себя во главе армии в полной военной амуниции. Он умоляет мать доверить ему командование войсками так, словно выпрашивает какое-нибудь лакомство. Екатерина нежно улыбается, представляя любимого отпрыска в императорском венке из лавровых листьев.

Но, к несчастью, есть еще один человек, снедаемый теми же мыслями. Новую принцессу Конде больше не удовлетворяет полная развлечений жизнь в замке Сен-Валери, и она внушает своему супругу мысль, что ему пристало занять подобающее место в жизни государства. Монморанси был уже слишком стар, чтобы занимать свой пост, а именно главе французских протестантов должна была принадлежать честь вести войну, цель которой – освобождение братьев по религии.

И Конде подает прошение о должности генерал-лейтенанта. Просьба эта сильно не понравилась королеве-матери, но еще больше – друзьям монсеньора, которые полагали близким свой приход к власти.

И как-то вечером во время празднества в замке Сен-Жермен герцог Анжуйский подошел к принцу Конде и в резких выражениях обвинил его в том, что тот претендует на должность монсеньора.

«Имейте в виду, – кричит он, – что чем больше вы будете стремиться к высотам власти, тем меньшую роль я отведу вам!» – «Извольте, я уступаю дорогу, – отвечает побелевший от ярости принц Конде, – но делаю это по своей воле». Через несколько дней он покидает двор и уединяется в замке Сен-Валери, где начинает вынашивать планы мести.

А тем временем наводящие на всех ужас солдаты герцога Альбы продвигались к Брюсселю. Напуганная французская знать при их приближении возводила оградительные сооружения. Екатерина вздохнула с облегчением только тогда, когда узнала, что герцог Альба достиг Люксембурга. Оказавшись на месте, министр Филиппа II вполне оценил всю сложность ситуации и указал своему королю на возможность внутреннего конфликта. С этого момента политика Филиппа II становится либеральнее, к огромному удовлетворению королевы-матери.

Шел сентябрь 1567 года, и Екатерина была столь уверена в полном спокойствии Франции, что не придала никакого значения сообщению, что в Шатильон-сюр-Луань, резиденцию адмирала, стягиваются войска.

Однако именно в этом спокойном месте, где совещались вожди протестантов, решалась судьба Франции. Одни, не колеблясь, предлагали возобновить войну и не дать двору привести в исполнение черные замыслы: они имели в виду заговор, который, как считалось, состоялся в Байонне два года назад. Но Колиньи, старавшемуся держаться умеренной линии, доводы эти показались недостаточно убедительными, чтобы еще больше обострять отношения с Испанией и выступать против либерального французского правительства, которое почти симпатизировало протестантам. Его мнение становится известно супруге принца Конде, который вскорости организовывает вторую встречу вождей гугенотов – теперь в Сен-Валери, куда старается привлечь всех заядлых дуэлянтов, всех нетерпеливых. Тем временем в Нидерландах герцог Альба арестовал графов Орна и Эгмонта, что было воспринято протестантами как первый акт пьесы, разыгрываемой Екатериной и ее зятем, Филиппом II. Опасаясь полного уничтожения, французские протестанты вынуждены были последовать примеру своих голландских собратьев по религии. В ход были пущены воинственные вымыслы, и простым гугенотам уже мерещились костры инквизиции – толпа слепо последовала по пути, указанному главарями французских протестантов.

Ничего не подозревавший двор по-прежнему пребывал в замке Монсо. Конде, исполненный решимости применить силу там, где пять лет назад он от этого открыто отказался, решает сместить короля.

Екатерина ни о чем не подозревала. Обеспокоенная своей недавней ссорой с Испанией, она старалась не сделать ни одного неверного шага в отношении французских протестантов. Еще 24 сентября она разослала письма в провинции, требуя неукоснительного соблюдения Амбуазского эдикта. А уже 27 сентября ей сообщили о том, что войско гугенотов вот-вот окружит замок.

Глупость этой затеи была столь очевидна, а последствия совершаемой ошибки могли быть столь ужасны, что поначалу ни королева, ни канцлер просто не поверили известию. Л’Опиталь вышел из себя и резко отозвался об интриганах, распространяющих подобные выдумки, дабы посеять семена недоверия между королем и его поддаными. Но сведения эти подтверждались – и пришлось отступить перед очевидностью. Екатерина решает покинуть замок не медля ни минуты, и двор укрывается за крепостными стенами Mo, куда срочно вызывают швейцарскую гвардию.

Когда королева оказалась под защитой аркебуз и копий швейцарцев, прошел ее испуг, но не крайнее изумление. Она никак не могла понять происшедшего – оправдания этой глупости не было. Теперь предстояло добраться до Парижа. Ответственность лежала на полковнике Пфайфере, командовавшем наемниками, – в его руках было все, но он поставил условие, что его приказы будут беспрекословно выполняться.

Старый вояка расположил свои войска по принципу македонской фаланги, образовав гигантский квадрат, ощетинившийся во все стороны штыками. В центре этой живой крепости он поместил двор, и с осторожной неспешностью все двинулись к столице. Вскоре показались войска гугенотов под предводительством Конде и Дандело. Пфайфер останавливает свою колонну и вытягивает ее в довольно удлиненный прямоугольник. У гугенотов не было ни пехоты, ни артиллерии, а поскольку их пистолетов и шпаг было явно недостаточно, чтобы вступать в бой со швейцарцами, они быстро ретируются. Пфайфер продолжает свой путь, а мятежники вновь появляются уже в Ланьи, но теперь их гораздо больше. И тогда швейцарцы вытягиваются вдоль всей дороги, образуя живой барьер, под прикрытием которого королевская семья и двор во весь опор скачут в Париж. Они добираются туда благополучно, хотя и в разорванных одеждах – попытка протестантского переворота была подавлена 28 сентября 1567 года, но стране это принесло неисчислимые бедствия.

Юный Карл IX еще не занимался сам управлением государством, и религиозные распри не сильно его занимали, но его чувствительная душа не могла вынести оскорбления, нанесенного этим заговором. И он никогда не простит протестантам, что те «заставили его ускорить шаг».

Что же до королевы-матери, то она не могла скрыть своего возмущения. Дружба с протестантами, некогда, может быть, даже излишняя, обернулась ненавистью, которая росла по мере того, как Екатерина видела глупости, совершаемые Конде, нетерпимость вождей гугенотов, их алчность. В этих людях, неспособных управлять государством, но претендовавших на эту роль, она видела истинных врагов единства. И когда на заседании совета Л’Опиталь пытается предложить меры, ведущие к примирению, королева-мать резко обрывает его: «Это из-за вас и ваших возвышенных речей об умеренности и справедливости мы оказались там, где оказались!»

Согласно древнему церемониалу королевский герольд был отправлен к Конде и Колиньи с требованием распустить их войско и явиться к королю. Гугеноты отказались и потребовали созыва Генеральных штатов.

Несмотря на волнения, в Париже, жаждущем крови еретиков, предпринимается еще одна попытка примирения при посредничестве коннетабля, но смягчить противоречия не удалось – оставалось прибегнуть к оружию.

Блистательно самоуверенные, протестанты атакуют Париж, имея всего горстку в две тысячи людей – мошка против слона. Коннетабль не хотел сражаться со своими племянниками, но возбуждение горожан передалось и ему: он встает во главе войска численностью в двадцать одну тысячу человек, по своему обыкновению перебирая четки и перемежая молитвы проклятиями. Встреча с гугенотами состоялась в Сен-Дени.

В отместку за воинственность парижан Монморанси располагает городское ополчение впереди, и конница гугенотов, ворвавшись в ряды необученных буржуа, растаптывает их. Тогда коннетабль стремительно атакует и оказывается в центре вражеского войска. Несмотря на свои семьдесят пять лет, он еще прекрасно владеет шпагой, но, к несчастью, его лошадь споткнулась, и как только Монморанси спешился, он увидел одного из своих злейших врагов – шотландца Роберта Стюарта. Призывая на помощь Сент-Андре, погибшего в битве при Дрё, старый вояка делает отчаянное усилие и выбивает шотландцу пару зубов; тогда тот одним выстрелом отправляет душу Монморанси в вечность.

Сыновья коннетабля приходят на помощь, и Конде с Колиньи вынуждены отступить. Было это 10 ноября 1567 года.

Но победа была не очень убедительной: на следующий день адмирал сжег Шапель. Однако гораздо более серьезные последствия имела смерть Монморанси. Кому теперь доверить командование войсками, если оставался риск, что победитель станет решать судьбу королевства?

Екатерина не могла упустить подходящего случая выдвинуть на первый план своего обожаемого сына. В ослеплении материнской любви, которая так часто затмевала ее ясный ум, она назначает монсеньора генерал-лейтенантом. И без всякой военной подготовки Генрих в шестнадцать лет занимает пост, который стал бы тяжелым бременем и для более зрелого человека. Исход войны и будущее монархии зависят теперь от неопытного подростка, мало что смыслящего в делах управления государством.

В первый момент сам Генрих растерялся от нового поворота судьбы, но ему нравилось повелевать, нравились слава и почет.

Странен был выбор его наставников: с одной стороны, взбалмошный и безрассудный герцог Немурский, герой заговора 1561 года, после которого он долгое время оставался в тени, а с другой – маршал Коссе, спокойный и все подвергающий сомнению. Конфликт между двумя столь непохожими людьми был неизбежен.

Генрих столкнулся в своем штабе и с другими противоречиями. Война была гражданской, и из-за этого у большинства офицеров складывалось впечатление, что они волонтеры. И каждый считал себя полным хозяином в своем полку или взводе, вовсе не обязанным кому бы то ни было повиноваться. И если от какого-либо капитана требовали дисциплины, то всегда был риск, что он вместе со своими солдатами тут же перейдет в другое вероисповедание.

Силы были слишком неравные, и протестанты отступали. Вскоре они обратились к королю с предложением о перемирии, которое тот передал своему генерал-лейтенанту. Посовещавшись со своим штабом, Генрих 29 ноября направляет брату пространный рапорт, который заключается следующим выводом: «Ввиду того плачевного состояния, до которого эта война довела королевство, – пишет он, – полагаю, что вы должны договориться с ними на их условиях».

Этот мудрый совет исходит от самого герцога Анжуйского, а не от его нерадивых приближенных. Но когда он попытался начать в Немуре переговоры, то столкнулся с неприемлемостью выдвигаемых гугенотами требований. Стало ясно, что затея с переговорами была лишь хитрой уловкой: надо было выиграть время, пока из Германии не подоспеют наемники герцога Казимира. Как только те пересекли границу с Францией, войско гугенотов под предводительством принца Конде, пройдя через Шампань, присоединяется к наемникам, а католическая армия, безуспешно пытаясь догнать врага, занимает позиции в Витри.

Эта бессмысленная, безумная война, единственной целью которой, казалось, было опустошение и разорение Франции, приводила в отчаяние королеву-мать. Она направляется в Шалон, резиденцию кардинала Шатийонского, брата Колиньи, и пытается снова начать переговоры. Но в Париже, куда Екатерина затем пригласила кардинала, священники своими проповедями разжигали в народе такую ярость, что кардинал Шатийонский осмеливается появиться там лишь тайком и в чужом платье, что, впрочем, не помешало нунцию узнать о его приезде и потребовать ареста. Королеве стоило больших усилий настоять на безопасности кардинала. Филипп II предложил миллион, если переговоры будут прекращены. Еще один огонек надежды был задут.

А тем временем принц Конде и герцог Казимир пересекли Бургундию, опустошив ее по дороге и, выйдя к берегам Луары, взяли Блуа. Монсеньор укрепился в Ножане. Гугеноты сжигали все на своем пути; они грабили, насиловали и истязали местных жителей. Генрих в Вильнёв-Сен-Жорж совещается со своей матерью – наемникам было решено противопоставить наемников. Ухоженные немецкие земли являли собой неистощимые запасы людских ресурсов, и Екатерина ведет переговоры с герцогом Саксонским и герцогом Рейнским о присылке значительного количества солдат.

Конде, исполненный решимости одолеть и этих новых противников, за два дня проходит двадцать лиг и, соединившись с отрядами Мувана, осаждает Шартр.

Тут он неожиданно сталкивается с острой нехваткой средств, а заставить наемников сражаться без денег – выше человеческих сил. Конде вынужден направить королю предложение о перемирии.

Молодой король, еще помнивший свое вынужденное бегство из Mo, ответил резким отказом, но Екатерина придерживалась другого мнения. Она была тем более заинтересована в переговорах, поскольку Филипп II, крайне озабоченный своим полубезумным сыном дон Карлосом, не обращал никакого внимания на то, что творится во Франции, и Екатерина заставляет Карла IX назначить полномочных представителей для переговоров.

Договор был подписан в Лонжюмо 22 марта 1568 года, к великому огорчению адмирала. Король подтверждал основные положения Амбуазского эдикта, оплачивал из своей казны немецких наемников, сражавшихся против него, но сохранял свою армию в отличие от гугенотов, которые оказывались совершенно безоружными.

Договор не воспринимают всерьез ни католики, ни протестанты. Первые продолжают беспощадную войну, и количество убитых ими за несколько месяцев еретиков исчисляется десятками сотен. Один из историков называет цифру в десять тысяч жертв!

Что же касается протестантов, то они наотрез отказываются покинуть свои города-крепости, особенно Ла-Рошель.

В этом большом порте стоял настоящий флот, способный потягаться с армадой Филиппа II. На севере страны Вильгельм Оранский и его брат Людовик благодаря поддержке французских единоверцев могли рассчитывать на помощь большого количества волонтеров. В гневе Екатерина отправляет на галеры всякого, кто заподозрен в намерении присоединиться к этим мятежникам и тем самым вовлечь Францию в конфликт с Испанией. Поскольку настоящего примирения так и не получилось, королева-мать вынуждена прибегнуть к другим средствам.


С 1568 года начинается подлинное возрождение католицизма по сравнению с тем состоянием, в котором он находился в предыдущее десятилетие. В 1560 году казалось, что будущее за кальвинизмом. К нему тянулись знать, молодежь, люди искусства; заигрывать с ересью было модно, а люди, хранящие верность католицизму, казались невеждами и фанатиками.

В 1568 году происходит полный поворот. Иезуиты отправляются в провинции и стараются вразумить людей. Один из их самых веских доводов звучал так: «Разве мог Господь допустить, чтобы великие люди и короли в течение пятнадцати-шестнадцати веков жили в заблуждении? Думать так – значит богохульствовать».

Укрепив основы католической веры в массе простых людей, орден иезуитов начинает играть ведущую роль в Риме и в Мадриде. Пий V и Филипп II, непоколебимые католики, являли собой идеал папы римского и монарха с точки зрения святой инквизиции, мнение которой было решающим в тот исторический момент.

Под влиянием иезуитов католицизм быстро набирает силу во всей Европе. Во Франции снова начинает играть большую роль семейство Гизов, которое теперь возглавляет молодой семнадцатилетний Генрих, бесстрашный красавец с роскошными белокурыми локонами.

Екатерина заволновалась – она не могла позволить постороннему выдвинуться на первое место. Рассуждая логически, она должна была бы усилить влияние короля, но у короля и так уже была корона, а слава, обожание толпы и всеобщее уважение должны достаться ненаглядному сыну.

Именно эти соображения определили ее линию поведения и задачи, которые она поставила перед собой: возглавить католическое движение, чтобы оно не пошатнуло трон, и во главе этого движения поставить Генриха.

Л’Опиталь как олицетворение прошлой политики, от которой Екатерина решила отказаться, становится неудобным человеком. В Королевский совет вводится кардинал Лотарингский, а потом и представители семей Гонди, Бираг, благодаря чему в совете создается атмосфера нетерпимости. Монархия складывает с себя полномочия беспристрастного верховного судьи и становится во главе одной из партий. Двор немедленно реагирует на эти изменения. Несмотря на то что экономические трудности достигли своей высшей точки, тут по-прежнему царили роскошь и великолепие. Как всегда в критические минуты, Валуа, стараясь скрыть трудности, увеличивали количество приближенных.

И Екатерина поддерживает пышность двора, где «порядочные женщины», офицеры, знать, поэты и астрологи вели жизнь внешне фривольную, но на самом деле полную скрытого подтекста, порой довольно страшного. Здесь любили, увлекались, подчиняли; здесь, забыв обо всем, играли со смертью. Сюда ввозили из Италии духи, венецианские зеркала, актеров, пудру, корсеты для дам, серебряные украшения, стилеты, утонченные пороки и нероновское сибаритство.

Презабавное зрелище являли собой французские солдафоны, пытавшиеся перенять манеру поведения и стиль эпохи упадка Византии! Бездумная погоня за роскошью породила совершенно невообразимую и ужасную моду. Женщины ходили, затянутые в длинные железные корсеты, неуклюже переваливаясь в огромных фижмах. Выходя, они закрывали лицо маской, завязки от которой надо было сжимать зубами. Когда им приходилось садиться на лошадь, полностью парализованные, слепые и немые, они напоминали странные манекены.

В течение долгого времени они стремились покорять сердца протестантов. И вдруг все переменилось – теперь красивыми юношами могли считаться только католики. На балах, на охоте, на парадах самые почетные места занимают семейство Гизов и католическая дворянская молодежь.

Стремясь угодить королеве-матери, придворные соревновались в преклонении перед герцогом Анжуйским. И каждый, начиная с кардинала Лотарингского и кончая юным пажом, готов был отдать что угодно за легкий кивок головы в ответ на грубую лесть. Великолепный, осыпаемый почестями, не знающий счета деньгам, Генрих уверовал, что он призван сыграть решающую роль в жизни Франции. К тому же он был влюблен.

Луиза де Лаберодьер дю Руше несколько лет назад привела к Екатерине Антуана Наваррского, совершенно запутавшегося в расставленных ею сетях. В награду за это ей была оказана честь лишить невинности сначала короля, а потом монсеньора. Но однако не ей суждено было занять первое место в сердце молодого принца – ее тут же сменила другая фрейлина королевы. Рене де Рьё принадлежала к одному из самых знатных семейств Бретани; эта величественно блистательная женщина отнюдь не была наивной. По просьбе Данвиля она обучила искусству любви тринадцатилетнего Тюренна, который посвятил ей следующие строки: «Никто не помог мне так, как Вы, войти в жизнь и научиться дышать воздухом двора».

Но честолюбивая красавица метила выше. Генрих быстро попал в ее сети, увлеченный совершенным изяществом молодой женщины и одновременно возможностью обладать одной из первых красавиц двора.

Соблазнительница прикидывается испуганной, жеманится, просит доказательств любви. Генрих прибегает к помощи официального придворного поэта Филиппа Депорта и заказывает ему сонеты, которые он, подписав своим именем, вручает ненаглядной дульсинее. Красавица быстро позволяет увлечь себя на ложе принца, мечтая проснуться однажды ее королевским величеством.

Исполненный гордости, Генрих воображал себя повелителем мира, но кто-то недобрым взглядом наблюдает за его успехом, и этот кто-то – король. Карл был странным юношей, в котором ум и искренняя сердечность становились жертвами неровного характера. Его приступы ярости были ужасны. Казалось, в него вселялся бес, от которого юноша безуспешно пытался освободиться. Вернувшись после изнурительной охоты, он отправлялся отдыхать в кузницу или наполнял дворец трубными звуками охотничьего рога.

Оба брата не сильно любили друг друга. Генриху были отвратительны жестокость Карла, его грубость. Старший же завидовал красоте младшего, тому, что он был всегда окружен вниманием и мать выделяла его среди остальных детей. А поскольку выразить свою неприязнь к Генриху открыто Карл не мог, опасаясь королевы, то он нашел другой способ. Раз католики превратили Генриха в идола, то Карл, оставив в стороне дурные воспоминания о заговоре в Mo, начинает осыпать милостями протестантов. Его друзьями становятся Ларошфуко и Роган. Монсеньор же, напротив, при каждом удобном случае пытается подчеркнуть оскорбительное презрение к дворянам-протестантам.

И вот между двумя молодыми людьми упало яблоко раздора – им стала их очаровательная сестра, принцесса Маргарита. Ей едва исполнилось пятнадцать, но губы ее уже звали к поцелуям, а глаза, полные обещаний, могли воодушевить кого угодно.

Мать, внушавшая Маргарите панический ужас, почти не замечала ее и призывала ко двору только в особо торжественных случаях; девочка выросла в Амбуазском замке со своим братом, герцогом Алансонским. Она хорошо знала латынь, греческий, музыку. Однако Екатерина почти не вспоминала о ней, кроме тех случаев, когда ей приходило в голову выдать Маргариту за дона Карлоса или за короля Португалии. Но однажды королева заметила, сколь красива ее дочь. Она решила, что негоже оставлять в тени создание, способное привлечь к трону новых верных слуг, и маленькую Марго привезли, чтобы теперь она блистала в Лувре.

Не знавший нежности и настоящей дружбы Карл буквально расцвел, когда рядом с ним очутилось это ласковое и веселое создание. А Маргарите нравилось командовать этим юношей, нагонявшим на всех страх, нравилось нежно успокаивать его приступы ярости. Генрих, напротив, подчинял ее себе. Более женственный, чем Маргарита, он давал ей уроки танцев, изысканных манер, причесывал ее, выбирал ей туалеты и сам примеривал, чтобы показать сестре, как их носить.

Любовника мадемуазель де Шатонёф около этой юной богини держало тщеславное удовольствие. Наивно-порочная сестра, впитывавшая его наставления, будила в Генрихе какие-то смутные чувства. Когда Карл слышал их заговорщицкий смех, он приходил в бешенство.

Что на самом деле представляли собой игры этих трех молодых людей? Много лет спустя Маргарита признается в любовной связи со всеми тремя братьями. А когда Генрих, в то время король Франции, попытался ее обелить, она возмущенно воскликнула: «И он еще сожалеет? Как будто забыл, что первым показал мне эту дорожку!»

<p>Глава 5</p> <p>Любимец Марса</p> <p>(1 мая 1568 – 16 октября 1569)</p>

Мы всегда воспеваем Генриха…

Любимца Марса и молодости…

Куплет тех времен

Франция стремительно сползала к хаосу. Вдохновленные арестом Марии Стюарт, которую Елизавета Английская содержала под стражей без всяких на то оснований, протестанты разгромили церковь в Блуа и осквернили алтарь. Ла-Рошель практически становится вольным городом, где находят прибежище пираты со всего мира. Ответом католиков были ежедневные убийства.

Встревоженная Екатерина созывает Королевский совет, но присутствовать на нем, к сожалению, не может из-за схваченной накануне простуды.

Совет собрался 1 мая 1568 года. Это был исторический день, когда окончательно разошлись пути сторонников умеренной политики и сторонников жестких мер. Канцлер Л’Опиталь говорит о терпимости. Его точку зрения разделяют кардинал Бурбонский, Карнавале, Амио. Кардинал Лотарингский, его братья и герцог Немурский придерживаются противоположного мнения.

Последним предлагают высказаться монсеньору. Твердым голосом он произносит: «Пусть король проявит силу, чтобы сохранить подле себя хороших и покарать дурных». Противники расходятся, поссорившись навсегда. И тут Екатерина совершает ошибку, за которую она так корила гугенотов: она пытается заманить в ловушку и схватить Конде и Колиньи. Попытка кончилась неудачей, но привела к гражданской войне, через неделю уже полыхавшей по всей стране.

Екатерина совсем пала духом: казна была пуста, Колиньи становился все популярнее на западе страны и превратил Лa-Рошель в свой арсенал, Мувана поднял весь Прованс и Дофине, собрав около себя ветеранов итальянских походов, Конде был тесно связан с принцем Оранским и с немецкими князьями, английский флот стоял в Ла-Манше, и, наконец, Карл IX тяжело заболел.

Королева-мать довольно быстро взяла себя в руки. Английский посланник предложил выступить посредником в переговорах с мятежниками, но Екатерина холодно ответила, что ее сын не нуждается в посредниках между своей особой и своими поданными. Король выздоровел. Из каких-то непонятных финансовых источников поступили необходимые деньги. Был издан новый эдикт, запрещавший протестантские обряды и требовавший, чтобы все пасторы покинули Францию в течение двух недель.

Эдикт был представлен на рассмотрение совета. Л’Опиталь решительно отказывается поставить под этим эдиктом государственную печать, к неописуемой ярости кардинала Лотарингского. Маршалу Монморанси пришлось развести двух противников, которые схватили друг друга за грудки! Екатерина не обращает никакого внимания на эту ссору, высказывает Л’Опиталю свое недовольство и утверждает эдикт собственной властью.

Когда Л’Опиталь оказался в опале, которую он принял с большим достоинством, управление государством переходит к ультра-католикам, а кардинал Лотарингский становится кем-то вроде первого министра.

Но все равно честолюбие Гизов не было удовлетворено. Они хотели поставить во главе армии молодого Генриха де Гиза, обеспечив ему таким образом славу, благодаря которой он стал бы, как и его отец, кумиром всех французских католиков. С другой стороны, и королю не терпелось начать сражаться и убивать.

Но ни те, ни другие не принимают в расчет королеву-мать. Она обводит Гизов вокруг пальца, силой запирает в Лувре молодого короля и отдает генерал-лейтенантство своему младшему сыну.

Оставив позади мстительную злопамятность брата, надежды фаворитов и мечты матери, 4 октября 1568 года Генрих в расшитом драгоценными камнями наряде занял место во главе армии.

Королева следит за каждым его шагом; она отчаянно радуется каждому успеху Генриха, в трудные минуты оказывается рядом, а в ежедневных письмах объясняет, что он должен предпринять. Переписка эта представляет собой забавное свидетельство того, как могла Екатерина порой смешивать чисто материнские волнения с заботами главы государства. Она напоминает сыну о необходимости умываться, наставляет, как следует держать себя с ближайшим окружением, планирует военные операции, заботится о своевременной выплате жалованья солдатам. «Сын мой, – пишет она в постскриптуме официального послания, – я прошу Вас помнить все мои наставления и беречь себя, поскольку здоровьем Вы не очень сильны. И пусть Вам будут ниспосланы почести и слава, каких Вам желаю я. Ваша добрая матушка Е.»

Но главная услуга, которую она оказала молодому генералу, состояла в том, что в помощь ему был дан опытный граф Таванн.

Вожди протестантов не сумели воспользоваться своими преимуществами. Мувана разбил Монпансье, когда монсеньор подошел со своей армией к Шателеро.

Конде и Колиньи безуспешно пытались воспрепятствовать воссоединению двух католических армий – Монпансье и монсеньора; герцог Анжуйский шел за ними по пятам. Желавший избежать сражения, Конде собирался взять Сансэ, но в суматохе и неразберихе солдаты его повернули на лагерь монсеньора. Это было для всех полной неожиданностью, и ни одна из сторон не сумела ею воспользоваться. Принц отважно сражался, отступая до Лудена, где обе армии сошлись лицом к лицу. Победа не досталась никому – 22 декабря Генрих вошел в Шинон, а Конде – в Пуату.

Все это привело к началу по-настоящему серьезной войны, полной жестокостей и зверств: пленников сбрасывали с башен на острые пики, крестьян поджаривали на медленном огне, подвесив за ноги, топили живьем в колодцах.

В монастырях, которые брали приступом гугеноты, разыгрывались невероятные сцены. А Строцци, кузен королевы-матери, приказал утопить в Луаре восемьсот женщин, которых его солдаты возили за собой, чтобы развлекаться, и которых он счел излишней обузой.

Обе стороны словно соревновались друг с другом в жестокости. На счет католиков следует отнести полное уничтожение всех пленных, резню, устроенную в гарнизонах Боннефуа, Бовуар-сюр-Мер, Рабастен. А на счет протестантов – резню в Пон, в Сен-Флоран, в Нонтрон-ан-Перигор, жестокую расправу с гарнизоном Орте и уничтожение всех жителей Мэлле. Зверства достигают предела, когда вмешиваются иностранцы. Откликнувшись на призыв Конде, Вильгельм Оранский вступает в Пикардию, а Вольфганг Баварский, герцог Дё-Пон, – в Шампань. Чтобы избавиться от них, Екатерина без всяких колебаний прибегает к крайним мерам – несмотря на протесты нунция, она продала церковное имущество, что позволило ей купить уход Вильгельма Оранского; однако Дё-Пон ничего не хотел слушать.

Продвигаясь к Шаранту, королевская армия подошла к Ангумуа. В ночь с 12 на 13 марта 1569 года она переправляется через реку и атакует передовые отряды врага, которыми командовал Колиньи.

Конде, вместе с основными силами протестантов, находился в нескольких лье. Узнав о нападении, Конде приказывает седлать коней, и в последний момент, когда все были готовы, лошадь Ларошфуко так сильно лягнула Конде, что сломала ему ногу. Он больше не может сидеть в седле и кричит: «Солдаты, вспомните, в каком состоянии Людовик Бурбонский шел в бой за Христа и свою родину!»

Он атакует вслепую. Передовые эскадроны католиков пропустили его, а затем замкнули позади Конде кольцо. В этой ловушке его люди падали один за другим; сам Конде оказался придавлен лошадью, в стременах которой запутался. И в этот момент Робер де Монтескью, капитан гвардии монсеньора, одним ударом убивает его. Несчастный «маленький принц» мгновенно испускает дух.

Чей приказ выполнял Монтескью, убивая Конде? Герцога Анжуйского, как полагают по сей день многие историки? Но разве можно предположить, чтобы на такой поступок отважился семнадцатилетний юноша, совсем не сведущий в политике, и чтобы он взвалил на себя бремя подобной ответственности? Несмотря на привычку быть в центре внимания, Генрих оставался послушным орудием в руках своей матери, учеником Таванна. Приказ, полученный Монтескью, должен был исходить от кого-то свыше, если только не предположить, что капитан гвардии искал случая привлечь к себе внимание.

Победа в этом сражении не имела особого значения, однако в королевской армии, где пьянство быстро стало главным пороком, все напились. Среди захваченных в плен были убийца Шарри, месье дю Шателье-Порто, и убийца коннетабля, Роберт Стюарт. Участь первого была предрешена: еще до того, как его схватили, королева-мать приказала не щадить того, от чьей руки пал преданный ей полковник. Второй же предстал перед герцогом Анжуйским.

В изысканных выражениях шотландец говорит о правах военнопленного и требует, чтобы с ним обращались как с солдатом. Генрих был тронут достоинством этого человека, с головы до ног вымазанного грязью и кровью. Но столпившиеся вокруг солдаты жаждали мести. Разве мог он вырвать из их лап врага, повинного в смерти старого служаки? Генрих не осмелился на подобный шаг, и Стюарт был обезглавлен.

Но никак нельзя извинить его терпимого отношения к надругательству над телом Конде. Привязав к ослиному хвосту, его долго таскали по дорогам, а затем повесили на одном из зубцов замка Жарнак. И почти всех пленных протестантов заставили пройти мимо.

Екатерина лежала больная в Меце, когда ей привезли сведения об этом сражении. От радости она даже вскрикнула. Королева-мать приказала трубить в тысячу труб во славу победителя. На глазах у всех Генрих превращался в Ахилла, в Святого Георгия, тогда как он был просто выносливым и храбрым всадником. Ему отводилась необыкновенная по значительности роль, и Генрих сам уверовал в свой успех – его честолюбие не знало границ. Поэтому он глубоко разочарован невозможностью использовать свое преимущество из-за сильной позиции Колиньи.

Вовсе не собиравшиеся признавать свое поражение, протестанты боролись с удвоенной энергией. Поскольку для того, чтобы солдаты продолжали сражаться, надо было поставить во главе человека, в жилах которого текла бы королевская кровь, Жанна д’Альбре и принцесса Конде отправляют на войну своих сыновей.

Душой протестантской партии оставался по-прежнему адмирал Колиньи.

Тем временем герцог Дё-Пон со своими солдатами шел через Бургундию, сея по пути разрушения, которых Франция не знала со времен Аттилы11. Таванн хотел направиться навстречу этим ордам, но состояние государственной казны было таково, что он не мог платить жалованья своим наемникам, без чего они отказывались и пальцем шевелить.

Положение было драматичным. Дандело вот-вот должен был соединиться с войсками немецких князей, и посол Испании Алава, сильно напуганный, кричал, что если это произойдет, репутация монсеньора будет безнадежно погублена.

Ничто не могло подстегнуть Екатерину сильнее. Она закладывает во Флоренции свои драгоценности, а в лагерь протестантов засылает ложного перебежчика, у которого при себе таинственный мешочек с каким-то белым порошком. Наемники, которым наконец-то заплачено, приходят в движение, а Дандело 7 мая умирает от странного приступа рвоты.

В письме Фуркево, французскому посланнику в Мадриде, королева-мать позволяет прорваться своей радости. «Эта смерть нас сильно обрадовала», – пишет она. И тут же добавляет, без всякого перехода: «Пришлите мне две дюжины вееров».

Но радость была недолгой – она отступила перед известием, что войска герцога Дё-Пона и адмирала Колиньи соединились. Екатерина поспешно отправляется к войскам и следит за всеми операциями, заражая каждого своей верой в победу. Когда 10 июня Таванн заманил противника в свои сети, Екатерина считала, что ей суждено присутствовать при знаменательной победе. Увы! В последнюю минуту швейцарцы потребовали, чтобы им заплатили, и из-за отсутствия денег все погибло. «Если бы наемники покинули нас, – пишет раздосадованная королева-мать Карлу IX, – я была бы самой счастливой женщиной в мире, а Ваш брат – самым прославленным».

Судьба – судьба ли? – преподносит ей на другой день подарок: герцог Дё-Пон умирает от несварения желудка. Немного успокоенная, она проводит в Сен-Льенаре смотр войскам и возвращается в свой замок.

Меньше чем через неделю после ее отъезда войска Таванна были разбиты у Ларош-Абейль; два полка католической армии были взяты в плен и 25 июня уничтожены до последнего человека. Протестанты тут же захватили Шателеро и Люсиньян, а затем потратили шесть недель на бессмысленную осаду Пуатье.

По мере того, как ширится военная кампания, Генрих все больше и больше проникается сознанием важности отведенной ему роли. Его честолюбие уже не может удовлетвориться ни участием в торжественных парадах под оглушительный барабанный треск, ни расшитой золотом военной формой. Поддавшись влиянию своего любимого друга Дю Гаста, Генрих вознамерился стать вторым лицом в государстве. Дю Гасту хорошо было ведомо коварство двора и то, как быстро там забывают об отсутствующих. Он убеждает монсеньора в необходимости вернуться к придворной жизни, и Генрих просит свою мать и короля перебраться поближе к Луаре, чтобы он мог отчитаться перед ними.

Не колеблясь ни минуты, Екатерина заставляет короля, совет и весь двор перебраться в замок Плесси-ле-Тур, где 28 августа к ним присоединяется Генрих.

На следующий день Генрих пространно рассказывает королю и высшим лицам государства, как он в течение года справлялся с возложенными на него обязанностями, чего ему уже удалось добиться и каковы его планы. Дар красноречия был у него от природы, и Амио помог ему развиться, поэтому его искусно произнесенная речь произвела на всех глубокое впечатление. От ярости король грыз ногти, а кардинал Лотарингский бледнел, опасаясь за будущее своего рода. Екатерина лучилась нежностью. Монсеньора засыпали поздравлениями, и, само собой разумеется, его полномочия были продлены.

В Плесси он задерживается на несколько дней. Несмотря на все успехи, он казался озабоченным. Он боялся получить удар кинжалом в спину в тот момент, когда гасит свечу. Конечно, мать зорко следила за ним, но она сама рисковала оказаться жертвой чьей-то враждебности и была бессильна перед волей короля. Генрих нуждался в слепо преданном союзнике, способном защитить его интересы и его влияние на королеву-мать.

Кому доверить подобную миссию?

Маргарита, Марго, как звал ее Карл IX, вместе с двором перебралась в Плесси. Она стала еще прекраснее, и ее блистательный ум приводил всех в восхищение. Генрих открылся сестре и попросил быть его союзником. «Все известные мне ранее удовольствия были лишь жалкой тенью того, что началось», – пишет с восторженной влюбленностью принцесса в своих воспоминаниях.

Екатерина похвалила план сына и согласилась каждое утро призывать к себе Маргариту, чтобы та потом передавала все новости монсеньору. Радости двух молодых людей не было предела.

Жаркими летними вечерами они прогуливались под старыми деревьями. Генрих, полный грандиозных замыслов и надежд, и ослепленная ими Маргарита строили воздушные замки. «Они были так влюблены друг в друга, – писал один из современников, – что казались одним целым, одной душой и одной волей».

Герцог Анжуйский 3 сентября уехал; 7 сентября протестанты должны были снять осаду с Пуатье.

Колиньи расположил свой лагерь под Монконтуром; теперь у него под началом была довольно большая армия, в составе которой находилось немало немецких наемников.

Таванн знал, что у адмирала нет денег, чтобы заплатить своим наемникам. Он начинает переговоры с герцогом Рейнским и завораживает его посулами – Колиньи потерял, таким образом, половину своих немецких наемников.

А 30 сентября произошла стычка между передовыми заслонами, окончившаяся победой католиков. На следующий день протестанты укрепили свои позиции вдоль берегов Дивэ, через которую их противники безуспешно пытались переправиться 2 октября. Сгустившаяся тьма остановила сражающихся.

Тогда адмирал Колиньи собрал свой главный штаб и предложил отступать: из-за предательства герцога Рейнского силы были слишком неравны. Но вспыльчивые дворяне-гугеноты протестовали – разве спасти свою честь не важнее, чем победить? Все остальное не имело значения: войска протестантов остались на занятых позициях.

На рассвете немецкие ландскнехты, еще не успевшие перекинуться на сторону противника, предъявили Колиньи ультиматум: они не двинутся с места, если в течение часа им не будет заплачено жалованье. Утро прошло в перемещениях войск. Наконец в три часа пополудни Таванн подскакал к герцогу Анжуйскому: «Момент настал, монсеньор. Пора наступать».

Генрих надевает золоченые латы, опускает забрало, вскакивает в седло – военные действия начинаются.

Численное превосходство, продуманное расположение войск, вялые действия ландскнехтов на стороне протестантов быстро дают преимущество католикам. Генрих стремительно бросается в атаку за атакой. Протестанты отчаянно защищаются. В свою очередь они атакуют королевскую пехоту и почти вплотную приближаются к группе, в центре которой – монсеньор.

Достойный внук Франциска I, он сражался отважно. Лошадь под ним была убита, и Генрих упал. Охрана едва-едва успевает его прикрыть.

Колиньи же тем временем повсюду ищет герцога Рейнского. А найдя, убивает своей собственной рукой, но прежде чем упасть, герцог успевает выстрелить в адмирала и, попав тому в щеку, выбивает несколько зубов.

Залитый кровью Колиньи теряет сознание – это послужило сигналом к бегству протестантов. Ландскнехты сдавались в плен, но, к несчастью, здесь они имели дело со своими старыми соперниками – швейцарскими наемниками, не желавшими упустить случая свести счеты с конкурентами. Немцы были обезглавлены.

Тяга к убийству охватила всех, и ни один из пленников-гугенотов не избежал бы смерти, не вмешайся монсеньор. Генрих больше не был робким подростком, неспособным противостоять зверствам собственных солдат. Он отважно бросается к тем, кто чинит расправу, громко крича при этом: «Спасите французов!»

Узнав среди пленных видных гугенотов – Лануэ, дАсье, он берет их под свою защиту. Сотни человек, спасенные в тот день, обязаны Генриху своей жизнью – факт, о котором протестантские историки нередко забывают.

Победу при Монконтуре 3 октября 1569 года можно было считать триумфом: армия протестантов была обращена в бегство, их главнокомандующий ранен, и шесть тысяч человек остались лежать на поле брани. Если бы католики проявили достаточно решимости и энергии, войну можно было бы закончить через месяц.

Но Карл IX этого не хотел. Монсеньору был отдан приказ уничтожить один за другим городки близ Пуатье. Придя в ярость, Таванн покидает армию. Узнав о триумфе своего брата, король злобно вскрикнул: «Все лавровые венки достанутся монсеньору, а роль короля будет преуменьшена». Злоба придает ему смелости ослушаться королевы-матери, и он уезжает так поспешно, словно гонится за славой. В сопровождении всего двора король приезжает к Сен-Жан-д’Анжели, который осаждал его брат, 24 октября.

Это был один из оплотов протестантизма; за высокими крепостными стенами находился прекрасно обученный гарнизон. Осенние дожди ощутимо ухудшили положение королевской армии. Напрасно Карл прибегал к угрозам и разражался проклятиями: уже шесть недель армия месила грязь, теряя тысячи людей. Тем временем Колиньи восстанавливал свою армию. Возможность раздавить гугенотов была упущена.

Эта неудача лишь подняла авторитет герцога Анжуйского – ему одному была подвластна победа.

Европа рукоплескала его славе. Женщины сходили с ума по этому Амадису, единственному «любимцу Марса и молодости»; его сравнивали с Александром Великим, с Цезарем. Филипп II в торжественной обстановке вручил ему почетную шпагу. Даже протестантка Елизавета Английская была в смятении – она пожелала взглянуть на портрет этого полубога, и сердце ее забилось. Ронсар посвящал ему стихи.

Потерявший от счастья голову, Генрих купался в лучах безграничной славы. С первых шагов он оказался баловнем судьбы; она вознесла его на самую вершину – невозможно было желать большего в восемнадцать лет.

<p>Глава 6</p> <p>От безумной Марго – к весталке Запада</p> <p>(16 октября 1569 – 12 сентября 1571)</p>

Если популярность монсеньора не давала королю спать, то еще больше беспокоила она Лотарингский дом. Герцог Франсуа де Гиз, всеми признанный и любимый вождь католической партии, всегда занимал во Франции второе место после короля. Разве его сыну пристало отказываться от этого наследства, отступать перед другом детства, долгое время воспитывавшимся в неге и сибаритстве? Но хотя прихожане его дядей-кардиналов и не упускали случая выразить свою любовь и преданность тем, в чьих жилах текла кровь победителя Кале, что значило это в сравнении с триумфом монсеньора при Жарнаке и Монконтуре, особенно если учесть, что дебют самого Генриха де Гиза на военном поприще был не слишком удачен?

Молодой герцог искал утешения у дам. Это был высокий, кельтского типа юноша, которому в наследство от матери, внучки Лукреции Борджиа, досталось итальянское изящество. Красавицы были от него без ума, и даже сама принцесса Маргарита посматривала на него благосклонно. Как-то кардинал Лотарингский заметил улыбку, которую Маргарита бросила на Генриха де Гиза, когда тот склонился перед нею в поклоне. На этой-то улыбке хитрый прелат и решил построить план своих военных действий.

Гиз должен был поставить себе ближайшей целью настолько заслужить доверие и расположение молодой девушки, чтобы ему стали известны секреты королевской семьи, а затем – но это уже выглядело как почти недостижимая цель, – добиться брака с принцессой.

Маргарита очень серьезно относилась к своей роли ангела-хранителя. «Я всегда говорила с королевой о моем брате, – писала она в своих “Воспоминаниях”, – а ему всегда сообщала обо всем, что происходит при дворе, заботясь при этом лишь о том, дабы выполнить его волю».

К шестнадцати годам принцесса расцвела пышным цветом, и забавы с братом, даже сдобренные изрядной долей инцеста, не могли долго удовлетворять ее. С другой стороны, Гиз волнует ее – свою роль он играет так естественно. Неопытная Маргарита не могла долее противиться: она уступает поцелуям юного красавца, его страстным ласкам и до безумия влюбляется в Гиза.

Никто при дворе не догадывается о тайне двух любовников и лишь Дю Гаст с его чутьем, обостренным ненавистью к Маргарите, в которой он видел соперницу, все замечает. Фаворит тут же помчался с доносом к своему господину. Пусть его высочество будет осторожен! Пусть не забывает о безумном честолюбии Лотарингского дома! Полудетская страсть могла разрушить все надежды героя.

Генрих ощутил себя глубоко оскорбленным, и не столько в своем честолюбии, сколько в своей любви. Ревнивый максималист, он чувствовал, что сестра, такая нежная, предала его, предпочтя ему другого мужчину. Он предупреждает Екатерину о своих подозрениях и просит «не доверяться больше Маргарите».

В тот же вечер принцесса замечает, что отношение матери к ней резко изменилось. Она умоляет открыть ей причину. И после некоторого колебания Екатерина все объясняет.

«Ее слова, – писала впоследствии Маргарита, – ранили меня тем сильнее, что поначалу, когда я пришла, мать встретила меня очень приветливо. Я сделала все, что могла, дабы убедить ее в моей невиновности. Я клялась, что никогда не говорила с Гизом о делах семьи и что если бы он сам заговорил об этом, я тотчас же пришла бы все рассказать королеве-матери. Но мне не удалось ее разубедить… Видя это, я сказала, что не сильно сожалею о потере моего счастья, поскольку оно не принесло мне особой радости, и что брат мой отнял это счастье так же легко, как подарил… и все из-за пустяка, который и существовал-то лишь в чьем-то воображении… Я умоляла ее поверить, что навсегда сохраню воспоминание о несправедливых упреках брата».

Произнося эти слова, Маргарита была достойной дочерью своей матери с той лишь разницей, что Екатерина умело притворялась, что не помнит зла. И когда Маргарита целовала руку королевы-матери, не понимая от страха ни слова, она почувствовала на себе ее тяжелый ледяной взгляд: к Генриху отнеслись с оскорбительным презрением.

Прошла половина ноября, а Сен-Жан-д’Анжели все еще держался. Карл IX, оказавшийся неспособным пожинать лавры победителя, хотел теперь лишь мира, который помешал бы его брату добиться новых военных удач. Он писал Таванну: «Нам нужен мир или немедленное решающее сражение, но мир предпочтительнее». Екатерина, со своей стороны, видя ужасные разрушения и бедствия, причиненные войной, и узнав, что Колиньи переправился через Дордонь, затем через Гаронну, вернулась к своей политике компромиссов, которую ранее так опрометчиво отвергла. Начались переговоры.

Дон Франсес де Алава, посол Испании, 20 ноября с возмущением писал Филиппу II, что начались переговоры о браке Мадам – таков был официальный титул Маргариты – с принцем Беарнским. Это вполне соответствовало действительности. Не отказываясь от возможности выдать Маргариту за короля Португалии, Екатерина хотела припугнуть Филиппа II этими переговорами. Генрих Бурбонский после смерти своего отца в 1563 году как первый принц крови и наследник Наварры был вождем и знаменем партии гугенотов.

Отчаянно ревнуя сестру, герцог Анжуйский недоволен этими планами. Он даже написал принцу Беарнскому довольно оскорбительное письмо, в котором называл его попросту «парень», но в свои шестнадцать лет будущий Генрих IV уже умел сохранять выдержку и совершенно спокойно ответил кузену.

В начале декабря 1569 года Сен-Жан-д’Анжели наконец пал, и можно было распустить армию, готовую вот-вот обратиться в беспорядочное бегство. Двор готовится покинуть грустные окрестности Сентонжа, где шесть недель шел проливной дождь. Екатерина, стремясь оказать новые почести обожаемому сыну, решает, что все переберутся в Анжер, главный город владений монсеньора. Там пройдут переговоры с представителями королевы Наваррской и посланниками протестантов.

Маргарита вовсе не думала, что там, возможно, решится ее судьба. Она тяжело переживала свое несчастье, несправедливость брата и невозможность видеться с Гизом. При дворе и в армии свирепствовала эпидемия краснухи – болезни, которая сопровождалась высокой температурой. И Маргарита, организм которой был ослаблен, заболела. Она так быстро теряла силы и слабела, что стали опасаться худшего. Обеспокоенная королева-мать – возможно, ее мучили угрызения совести, – «готова была сделать все для меня, – пишет Маргарита в своих “Воспоминаниях”, – ее не останавливала опасность заразиться, и она все время заходила ко мне, чем сильно облегчила мои страдания».

Что же касается Генриха, то он совершенно обезумел. Он бился головой о стену, обвиняя себя в жестокости и в убийстве сестры. Сидя у ее изголовья, он был самой нежной на свете сиделкой, но Маргарита слишком его любила, чтобы простить.

Через две недели жар опадает, и принцессу перевозят в Анжер. Генрих де Гиз тотчас же приезжает туда. Вспыльчивый герцог Анжуйский угрожает ему прямо в покоях сестры: «Благодари Бога, – кричит он, – что она выздоровела и что ты был моим братом».

Генрих был неврастеником, который без всякой видимой причины кидался от одной крайности к другой, но хотя поступки его временами были весьма противоречивы и непоследовательны, в основе их лежало одно и то же чувство.

Поведение сестры беспокоило его столь сильно, что он пытается подкупить ее гувернантку, мадам де Кюртон. «Будьте повнимательнее, – пишет он ей, – и если Вы заметите что-то, что пытаются скрыть, сообщите тотчас же мне. И пусть ни король, ни королева-мать об этом не знают».

Но ни это тщательное наблюдение, ни опасность, которой она постоянно подвергалась, не помешали влюбленной женщине, как только она оправилась, возобновить отношения с Гизом. Франсуа Алансонский из-за животной ненависти, которую он испытывал к герцогу Анжуйскому, получал удовольствие, выступая в роли их сообщника и доверенного лица. А этот последний теперь открыто вручил свое сердце мадемуазель де Шатонёф, которая из-за недавних событий была на некоторое время забыта.

А пока католики, поглощенные своими внутренними распрями, оспаривали друг у друга почести и были неспособны воспользоваться результатами собственных побед, адмирал Колиньи захватывал протестантские провинции на юго-востоке страны. И как древний Антей, он черпает силы из этого живительного источника. Монтгомери, завоевавший Беарн, приводит ему свои войска; под его знамена стекаются все дворяне Гаскони. Пока королевские войска тратят время на бессмысленную осаду Сен-Жан-д’Анжели, адмирал успевает собрать прекрасно организованную и обученную армию.

К изумлению своих противников, он переходит в наступление. Считалось, что Колиньи полностью разбит и деморализован, а он стремительно прошел через весь юг Франции и завоевал Лангедок; он был уже в долине Роны и не скрывал своего намерения дойти до Парижа.

Солдаты его не оставляли позади себя ни одного монастыря, ни одной церкви. Во всех взятых ими деревнях женщин насиловали, а мужчин подвергали жесточайшим пыткам.

В бешенстве Екатерина посылает одного за другим нескольких человек, поручая им убить или отравить адмирала – но он неуязвим. Тогда она прибегает к своей старой тактике и отправляет Бирона и Маласи для переговоров. Они встретились с Колиньи в Монреале, под Каркассоном. Ему предлагают свободу вероисповедания – адмирал требует свободу отправления протестантских культов; переговоры прерываются.

Бирон не может скрыть своего восхищения: прошло всего лишь пять месяцев после сражения, в котором протестанты были разбиты наголову, а их партия практически уничтожена, и вот теперь Колиньи ведет себя как победитель. Слава его все растет, а сам он становится фигурой почти легендарной.

А тем временем Генрих, не имея денег на военную кампанию, томился от безделья. Помыслы его снова устремились к Марго, он раздражался и жаловался матери. Увы! Денег в казне не было даже на одного наемника. И надо было снова унижаться и умолять адмирала уступить, а Колиньи тем временем быстро продвигался вперед; ко двору он отправил своего зятя Телиньи.

Тот получил королевскую аудиенцию, затем предстал перед Королевским советом. Дело почти дошло до заключения договора, но тут представитель гугенотов потребовал в качестве гарантий безопасности для протестантов отдать им Кале и Бордо, другими словами, возможность в любой момент открыть англичанам ворота во Францию. Все вскрикнули, а Карл IX в приступе бешенства едва не заколол Телиньи кинжалом – все пошло по-прежнему.

Колиньи продолжал завоевывать область за областью, оставляя на пути лишь развалины. Подорвав свои силы, он вынужден слечь в постель в Сент-Этьене. Екатерина спешит воспользоваться этой передышкой и предлагает ему договор, который гарантирует бракосочетание принцессы Маргариты и сына Жанны д’Альбре Генриха Бурбонского.

Но королева-мать не предвидела, что этот последний пункт превратит кардинала Лотарингского в ярого противника перемирия. Достойный служитель Божий лишь ждал случая, чтобы узаконить связь своего племянника и Маргариты. На Королевском совете он дал волю своему возмущению и пригрозил восстанием католиков.

Захватив Арнэ-ле-Дюс и Пью-Гайар, протестанты, выйдя к Луаре, заняли Ла-Шарите. Екатерина поспешно подписывает перемирие.

Генрих принял это известие равнодушно: он был целиком поглощен своими любовными волнениями. Дю Гаст не переставал настраивать Генриха против сестры; он даже вступил в любовную связь с одной из фрейлин принцессы. И как-то ночью эта вероломная дама выкрала бумаги своей госпожи. Среди них находилось письмо, которое Фюльви Пик де Лямирандоль, приближенная королевы-матери, написала Гизу; в письме был собственноручный постскриптум Маргариты.

Фаворит передает письмо герцогу Анжуйскому, а тот, в свою очередь, Екатерине, которая показывает его королю. Карл IX, сильно ревновавший свою сестру, пришел в полное бешенство.

И вот посреди ночи в замке Гейон Карл IX в ночной рубашке и босиком вызывает в галерею свою мать, своего брата, Маргариту и кардинала Лотарингского. Происходит ужасная сцена, не выдержав которой, монсеньор и кардинал Лотарингский удаляются. Маргарита хотела было последовать их примеру, но ей это не удалось: король и королева-мать бросились на нее и избили так сильно, что Екатерине потребовался потом не один час, дабы привести дочь в порядок и придать ей достойный вид, чтобы можно было появиться на людях.

Однако Карл IX не успокоился. На рассвете он посылает за приором Ангулемским, внебрачным сыном Генриха II, большим знатоком всего, что связано с тайными убийствами, и приказывает ему убить Гиза на завтрашней охоте. Узнав об этом, герцог Анжуйский не пошевелил пальцем, чтобы спасти того, кто был его лучшим другом в детские годы. Все было подготовлено к убийству, но в последний момент Маргарита разгадала ловушку и сумела предупредить Гиза.

Однако эта любовная связь становилась слишком опасной. Пылкая принцесса покорилась: она написала своей сестре Клод, герцогине Лотарингской, прося ее устроить так, чтобы Гиз уехал. Затем долго обсуждалась возможность женить Гиза на уже немолодой даме из окружения герцогини Лотарингской, на Екатерине Клевской; необходимость подобного брака становилась все очевидней.

Герцогиня Лотарингская сумела убедить Гиза, и тот, вздохнув, согласился стать супругом Екатерины Клевской, которую он звал «богатой чернушкой»; отец ее был протестантом.

Потерпев поражение, кардинал Лотарингский отправился в почетное изгнание в Рим. Так было устранено основное препятствие к заключению мира и браку Маргариты с Генрихом Бурбонским.

Для такой красивой, утонченной и образованной принцессы это была жалкая партия. Герцога Анжуйского она устраивала: подобный родственник не даст ему повода для терзаний.

Договор был подписан очень быстро.

Екатерина не могла долго проводить политику насилия, противную ее характеру. Считая необходимым покончить с разрушительной войной, она принимает требования протестантов: полная свобода вероисповедания, полная свобода протестантского богослужения в точном соответствии с Амбуазским эдиктом; в качестве гарантий их безопасности протестантам отходили Ла-Рошель, Монтобан, Ла-Шарите, Коньяк. Договор был подписан 8 августа 1570 года в Сен-Жермене.

Собрав совет, король просит всех торжественно поклясться, что они будут соблюдать договор. В тот же день Колиньи написал Екатерине: «Умоляю Вас поверить, мадам, что в моем лице Вы имеете самого преданного слугу, какой у Вас когда-либо был».


Генрих возвращается в Лувр. Последняя кампания нисколько не омрачила его ореола самого знаменитого из всех христианских принцев.

В ноябре Карл IX сочетается браком с эрцгерцогиней Елизаветой, младшей дочерью императора; это был живой и нежный ребенок, относившийся с трогательной привязанностью к своему ужасному супругу.

Плачевное состояние казны никогда не мешало Екатерине устраивать пышные празднества, особенно когда речь шла о свадьбе. Герцог Анжуйский щеголял в камзолах, расшитых золотом и жемчугами, увешанный богато отделанным оружием, распространяя резкий запах духов. Он был в центре внимания; Виллекье, Дю Гаст и другие фавориты не отходили от Генриха, женщины не могли перед ним устоять.

Монсеньор посвящал мадемуазель де Шатонёф элегии, восхваляя ее красоту. И когда, вознесясь в мечтах слишком высоко, она осмелилась заговорить о браке, Генрих сделал вид, что не возражает, тем временем исподтишка наблюдая за реакцией своей униженной и несчастной сестры.

Однако развлечения не мешали молодому принцу выполнять обязанности генерал-интенданта короля – так называлась его новая должность, которая, как считали многие, была совершенно никому не нужна. Но Генрих очень серьезно относился к своей репутации и ролью «государственного мужа» дорожил больше, чем жизнью.

Иностранные посланники обвиняют герцога Анжуйского в том, что он в ту пору чрезмерно увлекался женщинами, но по-настоящему влияли на него только герцог Неверский, Виллекье и Дю Гаст. У генерал-интенданта были обширные полномочия, контролировать которые могла лишь королева-мать, чья комната находилась рядом с комнатой сына.

Увы! Ни работа, ни развлечения, ни слава не могли удовлетворить Генриха – он постоянно ощущал в душе какую-то пустоту и тоску. Было ли это результатом его разочарования в сестре? Но Маргарита как таковая лишь отчасти соответствовала его идеалу – в той же степени, что и прекрасная Шатонёф, да и многие другие придворные дамы, чье расположение было несложно завоевать. Этот герой, как и Дон Жуан, гонялся за мечтой, у которой не было имени.

Екатерина по-прежнему пыталась найти для него королевство. Когда в Авиньоне разразились неприятности, она умоляет папу римского доверить княжество попечительству монсеньора. Получив отказ Пия V, она вступает в переговоры с неверными, предлагая султану заключить союз против Испании – в обмен на алжирский трон для герцога Анжуйского. Она также не оставляет мысли о браке монсеньора с протестанткой, дочерью герцога Саксонского.

И в этот момент перед честолюбивой матерью открылась ошеломляющая перспектива: Генриху предлагалась рука самой могущественной королевы Европы, которая заставляла называть себя королевой-девственницей или весталкой Запада, хотя людская молва приписывала ей немало непристойных похождений. Речь шла о самой Елизавете Английской.

Идея исходила от двух протестантских руководителей, кардинала Шатильонского и видама12 Шартрского; оба они жили в изгнании в Лондоне и искали королевской благосклонности.

Английская королева, несмотря на постоянную отсрочку платежей и поразительную нерешительность, которые сослужили ей лучшую службу, чем ум или храбрость, находилась в ту пору в очень плохих отношениях с королем Испании. В первые годы своего правления Елизавета дорожила дружбой с Филиппом II – отчасти из тактических соображений, отчасти из благодарности: она не забывала, что обязана своему шурину жизнью. Но скандал, вызванный в католическом мире злоключениями Марии Стюарт, изменил положение вещей.

Филипп II настаивает, чтобы папа римский объявил Елизавету узурпаторшей и заставил отречься от трона. Елизавета Английская без промедления мстит за себя.

Франция должна была извлечь выгоду из этих разногласий. Став супругом непримиримой владычицы Альбиона, монсеньор мог бы добиться терпимого отношения к католикам Великобритании, а на континенте – к протестантам. Опираясь на мощь двух стран, он мог бы вступить в мятежные Нидерланды, захватив часть королевства. Возможно, он даже получил бы от побежденного Филиппа II итальянское княжество для своего брата, герцога Алансонского.

Таков был план французских изгнанников. Кардинал Шатильонский так разволновался, что умер из-за желудочной непроходимости. Положив конец всем сомнениям, видам Шартрский поручает маршалу Монморанси изложить их соображения Екатерине.

Ее первой реакцией было недоверие. Но разве можно было, не подумав как следует, отвергать подобное предложение? Тайный агент королевы-матери, Гвидо Кавальканти, получает задание пересечь Ла-Манш, чтобы на месте изучить положение дел и узнать поближе венценосную невесту.

Донесения, которые вскоре присылает посланник, содержат удивительные истории: тридцатисемилетняя Елизавета Тюдор соединяла в себе качества великого государственного мужа и пошлость увядающей кокотки. Она говорила по-латыни и по-гречески, но манеры ее были столь неотесанны, речь груба, вкусы примитивны и жестоки, что никто бы не поразился, узнав, что ее платья скрывают тело мужчины.

Стройная, с тонкой талией, горделиво посаженной головой, умными пронзительными глазами и малюсеньким ртом, который придавал ее лицу злобное выражение, Елизавета была начисто лишена женского обаяния и сильно страдала из-за этого, недоброжелательно относясь к каждой кем-то любимой женщине.

Ее интимная жизнь представляется тайной, которую историкам еще предстоит разгадать. В четырнадцать лет она позволила себе увлечься престарелым лордом Сеймором, который хотел жениться на ней и поплатился за свое честолюбие головой. Когда она стала королевой, большинство принцев Европы добивались ее руки: Филипп II, Карл IX, король Швеции, король Дании, эрцгерцоги. Даже у Пенелопы не было столько женихов. Она подавала надежды искателям ее руки, что говорит о женском тщеславии, но никогда не оправдывала их надежд. Были ли на то государственные соображения или личные? Хватало поклонников и при ее собственном дворе: высокородные дворяне, министры, искатели приключений и просто военачальники. Она кокетничала со всеми, но… до какого предела? Сделать карьеру при английском дворе было невозможно без открытого восхищения красотой ее величества, без преклонения перед ней.

Главным фаворитом Елизаветы был ее кузен, Роберт Дадли, беззастенчивый негодяй, взяточник и соблазнитель. Елизавета не скрывала своей страсти, осыпала его почестями, высокими должностями, золотом и, не таясь, проводила ночи в его покоях.

Тем не менее она упорно называла себя девственницей. Действительно, нельзя не признать, что ее ненависть к женщинам, резкое отношение к замужествам своих подруг, огорчение, когда она узнавала, что те стали матерями, бесповоротный отказ, который она давала всем женихам, выдавали в ней старую деву, одержимую идеей безбрачия.

Таковы были сведения, добытые Кавальканти для Екатерины. И тем не менее Елизавете, ценившей любовные признания, очень хотелось видеть среди своих обожателей героя сражения при Монконтуре. Эта прихоть вполне могла сослужить определенную пользу. Конечно, монсеньор имел право надеяться на другую невесту, но он не мог и мечтать о более выгодном браке. Его обаяние, его молодость позволяли ему одновременно подчинить себе и непреклонную женщину, и Англию, Нидерланды, весь протестантский мир. Учитывая уважение, которым Генрих пользовался в католическом мире, ему не было бы равных в Европе.

Все это могло бы лишить сна и более спокойную мать. Екатерина отправляет своего посланника, месье де Ла Мот-Фенелон, в Лондон, чтобы начать переговоры.

Искусный дипломат, он пытается сначала найти общий язык со своим самым сильным противником. Он обращается к Роберту Дадли и говорит ему, что, прежде чем предпринимать какие-либо шаги, король и королева-мать хотели бы с ним посоветоваться: они понимают, что успех им может быть обеспечен только благодаря влиянию Дадли. Фавориту это польстило. К тому же он тайно собирался вступить в брак, отказываясь тем самым от каких-либо притязаний. Гораздо выгоднее было в этой ситуации оказать покровительство жениху, который потом сможет осыпать его королевскими милостями. И Дадли обещает полную поддержку монсеньору.

Елизавета назначает аудиенцию французскому посланнику в замке Хэмптон-Корт. Если верить очевидцам, она в тот день улыбалась гораздо больше обычного. В ход были пущены все средства, чтобы представить в наиболее выигрышном свете ее достоинства.

Ла Мот-Фенелон рассыпался в комплиментах. Играя в ложную скромность, Елизавета сказала, что, по ее мнению, «мечты монсеньора поднимались гораздо выше ее особы». Она была уже не так молода и вряд ли могла обеспечить трону наследника, а ей претила мысль о браке «когда женятся на королевстве, а не на женщине». Французский посланник, как ему и подобало, горячо протестовал; Елизавета задала несколько вопросов, касающихся принца, выслушала ответы.

Через несколько дней состоялась вторая аудиенция. На сей раз Елизавета заговорила с Ла Мот-Фенелоном о нравах, царящих при французском дворе, о фаворитках мадам д’Этамп и о Диане де Пуатье. Подобные нравы ее пугали: она хотела не только почестей, но и любви.

На это посланник ответил, что Генрих «умеет любить так же хорошо, как и быть любимым».

Вся Англия волновалась. Католики и умеренные не могли скрыть своей радости; протестанты насторожились, ожидая худшего. Елизавета казалась побежденной. Она посылает монсеньору свой портрет и спрашивает мнения у членов Королевского совета – лишь один министр осмеливается говорить о разнице в возрасте. Багровая от ярости королева мечет молнии: «Как вас понимать, – кричит она своим пронзительным голосом, – разве я не способна его удовлетворить?» Неожиданно стороны, кажется, договорились. Сердце Екатерины переполняла материнская гордость.

Однако перспектива делить ложе с эксцентричной престарелой девой совершенно не радовала Генриха. В Англии все ему было отвратительно, и в первую очередь – грубые нравы двора. Его смущала не только невеста сама по себе, но и необходимость примириться с ересью.

Но, глядя на вещи трезво, следует признать, что у них было много общего: жажда власти, себялюбие, страсть к роскоши, к показному. Как часто изнеженные мужчины и суровые женщины составляют прекрасные супружеские пары! Герцог Анжуйский не думал об этом. Он так любил свое могущество, так ценил обожание женщин, негу французского двора! Его духовник, с одной стороны, и мадемуазель де Шатонёф, с другой, каждый день корили его за желание стать королем гугенотов.

Наконец молодой человек собирает все свое мужество и объявляет Екатерине, что совесть не позволяет ему идти на компромиссы в вопросах религии и что он считал бы себя обесчещенным, если бы согласился на брак с женщиной подобных взглядов. Королева-мать была вынуждена поставить в известность Ла Мот-Фенелона. Чего ей стоило отказаться от «такого королевства»!

Она поручила своему посланнику выяснить, нельзя ли заменить ее старшего сына младшим, герцогом Алансонским. Удивительное материнское ослепление! Франсуа был в ту пору пятнадцатилетним несмышленышем, который вряд ли мог разжечь чувства мрачной весталки.

Генрих успокоился. Он даже не стал противоречить мадемуазель де Шатонёф, которая радостно утверждала, что он отказался от трона ради ее любви.

К сожалению, в политике дела складывались не так благополучно. Испания, непомерное могущество которой являло собой угрозу для всего континента, переживала тяжелые времена. Мориски предали огню всю Андалусию, а тем временем турки после перерыва в несколько лет вновь заняли Средиземноморье, обосновались на Кипре и принялись угрожать Италии. В другой части своей империи мрачный монарх видел зарождение партизанской войны как ответ нидерландских мятежников на жестокости, чинимые герцогом Альба.

Колосс зашатался. Если Франция и Англия объединятся и займут твердую позицию, возможен конец всемогущества Габсбургов и даже религиозные войны. Политические интересы явно указывали на необходимость коалиции, в противном случае те же интересы объединят католического короля Филиппа II, английскую королеву и папу римского.

Непримиримые сторонники обеих партий изощрялись в уловках, чтобы помешать монсеньору вступить в брак с Елизаветой Английской. Несмотря на свою скупость, французское духовенство под нажимом Гизов предлагает королю четыреста тысяч экю, если он прекратит переговоры, а Колиньи, обеспокоенный не менее католиков, предлагает юного Генриха Бурбонского в качестве претендента на руку Елизаветы Английской, хотя он был на двадцать лет моложе невесты.

Филипп II создает Христианскую лигу, в которую входят Венеция и итальянские князья. В Великобритании он обратился к герцогу Норфолкскому, истовому католику, влюбленному в Марию Стюарт. Тот мечтал убить Елизавету и посадить на ее трон прекрасную пленницу. Когда этот заговор был раскрыт, Елизавета немедленно предложила Франции союз, чтобы как-то уравновесить влияние Христианской лиги, к которой Карл IX отказался присоединиться.

Под давлением и уговорами Генрих преодолевает отвращение и меняет свое первоначальное решение. 18 февраля 1571 года счастливая Екатерина объявила Ла Мот-Фенелону эту новость. Ко всему прочему султан готов был отдать монсеньору половину Кипра, если тот откажется присоединяться к Лиге; эта перспектива представляется молодому человеку очень заманчивой.

Королева-мать полагала, что мечты ее вот-вот сбудутся благодаря лишь дипломатическим усилиям и достоинствам ее детей. Не раз одолеваемая материнским честолюбием, разве не питала она безумной надежды соединить Генриха и Марию Стюарт, герцога Алансонского и Елизавету Английскую? С другой стороны, непримиримые католики настаивали, чтобы под предлогом женитьбы монсеньор занял Англию и поделил с Марией Стюарт трон своей невесты.

Кроме того, дело осложнилось «тайной» Карла IX. Проходимцы, надеявшиеся на военное вторжение Франции, послали для переговоров в Лувр Лудовика Нассау, тонкого и красноречивого дипломата. Прекрасно зная о том, что Екатерина не одобряет военных действий, немецкий посланник находит Карла IX прямо в его кузнице и соблазняет рассказами о землях, готовых выбрать его своим повелителем, суля ему славу Карла Великого. Молодой король, для которого авторитет матери часто оказывался непосильным бременем, с восторгом принимает все посулы и обещает Нассау флот и деньги.

Но когда-то королева-мать должна была все узнать. Во время аудиенции, которую Карл IX и Екатерина дали брату принца Оранского, он говорил об этом как о решенном вопросе, и Екатерина, желая доставить Англии удовольствие, не возражала, пока не открылась подноготная этой истории. Екатерина вежливо отказала Нассау, резко отчитала Карла, и он обещал не изображать впредь единоличного правителя. А в Лондоне недруги герцога Анжуйского развлекались, обсуждая глупость французского короля.

Во время переговоров, которые тогда велись, Генрих потребовал для английских католиков свободы отправления религиозных культов. Но британские министры противились и наконец предложили достаточно сложный закон, полный скрытых ловушек. Ограничение власти будущего принца-консорта породило немало споров, в которых принимала участие и сама Елизавета. Впрочем, возможно, она бы не проявила столько упорства, если бы не холодность и сдержанность ее жениха.

А последний был счастлив воспользоваться прекрасным предлогом. Постепенно, без резких разногласий и открытого разрыва, идея с таким трудом устраиваемого брака была забыта. Монсеньор открыто заявил, что «чувствует себя самым счастливым человеком на земле, поскольку ему удалось избежать женитьбы на публичной девке», а герцог Алансонский занял его место в ряду претендентов.

<p>Глава 7</p> <p>Адмирал Колиньи</p> <p>(12 сентября 1571 – 7 июля 1572)</p>

В 1571 году два человека делили между собой любовь и симпатии французов: один – молодой и изящный победитель битвы при Монконтуре, другой – суровый и невеселый человек: тот, кто проиграл эту битву.

Колиньи, превратившийся в символ французского протестантизма, безраздельно властвовал в Лa-Рошели среди своих приближенных и корсаров. Он полностью контролировал выход к океану, к нему в избытке поступало американское золото, отобранное у испанцев, его охраняли две сотни дворян, для которых Колиньи был кумиром, и он пользовался непререкаемым авторитетом в армии, от чего она становилась еще сильнее.

В стенах своих замков дворяне-протестанты превозносили его славу и достоинства. Мадам д’Отремон, богатая вдова, покинула гористое Дрофине, чтобы предложить Колиньи свою любовь. И в начале лета адмирал, овдовевший три года назад, сочетался с ней браком.

Ему недавно перевалило за пятьдесят. Но несмотря на усталость и ранения, Колиньи совсем не был похож на седовласого патриарха, каким его рисует легенда. Он считался истовым патриотом, но интересы протестантизма всегда ставил превыше интересов Франции, а зверства, чинимые его армией во время кампании 1570 года, заставляют нас поставить адмирала в первый ряд вандалов той эпохи.

Его несомненным достоинством была верность своим убеждениям. Среди мятежников, снедаемых низменной алчностью, Колиньи, честный, достойный, глубоко верующий, возвышался как бронзовый монумент. Адмирал был не чужд известного пуританизма, нетерпимости, жестокости и безмерной гордости. Гордости, тем более уязвленной, что, несмотря на все его таланты полководца и на всю отвагу, победа бежала от него. Как же было не мечтать о реванше?

Уже само существование этого человека делило Францию пополам, создавало государство внутри государства: во главе его стоял адмирал, Лa-Рошель была столицей, сеть протестантских городов образовывала подлинную республику, на которую могло опираться центральное правительство, у этого государства была своя армия, своя политика, часто противоречащая политике короля Франции, своя дипломатия.

Верная великому принципу единства нации Екатерина не могла допустить существования этого второго государства. А поскольку сила оказалась несостоятельной в борьбе с ересью, королева-мать еще раз прибегла к уговорам и пригласила Колиньи ко двору. Довольно долго адмирал не желал ничего понимать. Убедил его Лудовик Нассау, доказавший адмиралу неизбежность большой войны, в которой Франция встанет во главе протестантских государств против Испании, центра католического мира, и завоюет Нидерланды.

Год назад считалось, что монсеньор имел непосредственное отношение к этому плану. Дон Франсес де Алава, посол Испании во Франции, предупредил Филиппа II, что собирается испытать принца, предложив ему корону Нидерландов. Но теперь положение изменилось. Французский двор разделился на две части – королю не терпелось утвердить свою независимость, и военный поход продолжал будоражить воображение монарха; будет несложно уговорить Карла IX выполнить это желание. К тому же срыв переговоров о браке монсеньора и неприязнь короля к брату сыграют свою роль: генерал-интендант не сможет руководить военной кампанией. И если бы герцога Анжуйского заменил глава гугенотов, все предприятие выглядело бы как крестовый поход кальвинистов.

Адмирал начинает внимательнее прислушиваться к тому, что говорит королева-мать. Он не собирался уступать, не поставив определенных условий: значительная часть владений, некогда принадлежавших его брату, кардиналу Шатильонскому, сто тысяч ливров на ремонт замка в Шатильоне, место в Королевском совете – тогда адмирал мог вернуться под «отчий кров». Другими словами, он вел себя отнюдь не как мученик.

Королева-мать не оспаривает этих условий и 12 сентября 1571 года дружески встречает адмирала в Блуа. Она любезна, добродушна и, как всегда, полна желания угодить своим гостям. «Мы слишком стары, чтобы обманывать друг друга», – ласково говорит она адмиралу.

Всегда колеблющаяся между суровыми мерами и уступками, королева-мать в этот момент вполне искренне хочет сблизиться с протестантами. И она жестоко карает католиков Руана, выступивших против гугенотов.

После нескольких лет отсутствия Колиньи находит двор сильно изменившимся. И дело не в нравах: его седая бородка и черный камзол и несколько лет назад резко выделялись среди пышных нарядов придворной молодежи. Дело в другом – теперь двор отчетливо разделен на два лагеря: лагерь Карла IX и лагерь монсеньора.

Король по-прежнему был подвержен приступам необузданной ярости. На охоте он почти никогда не пользовался огнестрельным оружием, дабы не лишать себя удовольствия пронзить ножом живую плоть. Казалось, он одержим дьяволом. И тем не менее в нем жило желание верно служить своему народу, творить добрые дела. Но увы, у него не было ни влияния, ни друзей! И только два существа – кормилица-протестантка Нанон и любовница Мари Туше – понимали его. Остальные, во главе с Екатериной, старались отодвинуть его на второй план, противопоставить ему славу младшего брата.

К Екатерине Карл испытывал сложное чувство, состоящее из нежности, страха, злобы и восхищения. Он жестоко страдал оттого, что не был ее любимцем, но не осмеливался ей перечить.

И словно в отместку, с каждой новой обидой, полученной от Екатерины, усиливалась его ненависть к герцогу Анжуйскому. Несколько месяцев Карл верил, что скоро избавится от брата. Разочарование, испытанное им, когда переговоры о браке прервались, превратило его неприязнь к монсеньору в фобию. Он больше не мог видеть улыбающееся лицо того, кто отнимал у него власть, любовь близких, популярность в народе. Однажды монсеньору пришлось почти бегом покинуть покои короля, который уже вынимал кинжал из ножен.

После этого случая Генрих старался не оставаться наедине с братом. Он увеличивает свою личную стражу, и теперь повсюду его сопровождают Виллекье, Дю Гаст, Монтескью, которые под предлогом охраны ограждают герцога Анжуйского от любого не угодного им влияния. Он оказывается окружен людьми достаточно ничтожными, и только два человека – Амио и Мирон – составляют достойное исключение. Но, к сожалению, и они были бессильны примирить братьев-врагов.

Колиньи тут же подлил масла в огонь. Он не скрывает своей неприязни к монсеньору, которому не может простить пристрастия к роскоши и увеселениям, католицизма и – особенно – его военных побед. Король не скрывает радости, узнав, что у него есть такой союзник.

С этой поры Карл горячо привязывается к старому мятежнику, проводит возле него по нескольку часов в день, практически ничего не предпринимая без его совета – по сути, Колиньи обладает могуществом первого министра.

При своем ужасном характере Карл IX был податлив как воск. Адмирал быстро понимает, что Екатерина и монсеньор держат короля в руках, не давая ему ступить ни шагу. Только настоящая война позволила бы ему выйти из-под опеки. Потому Карл и мечтал о шуме боя, барабанном грохоте, запахе пороха. К великому ужасу Екатерины король поклялся разделаться с Испанией.

Был ли адмирал предшественником Ришелье, утверждая, что война примирит между собой французов-католиков и французов-протестантов и что при поддержке Англии Франция сможет вернуть себе утраченное могущество? Страна казалась слишком ослабленной, чтобы вступать в противоборство с сильнейшей державой мира. Шестьдесят лет спустя, когда эта война – с таким запозданием – наконец разразилась13, Испания переживала период сильнейшего упадка, тем не менее с первого же сражения французы терпели неудачу за неудачей. Понадобится четверть века, чтобы они сумели победить. С другой стороны, адмирал сильно заблуждался, полагаясь на помощь Англии.

Екатерина чувствовала, что спокойствию ее государства угрожают. Собиралась ли она вступать в открытую борьбу с адмиралом? Вся ее внешняя и внутренняя политика была ориентирована на протестантов. Она очень хотела брака Маргариты и в то же время вела переговоры о свадьбе молодого принца Генриха Конде и одной из дочерей герцога Клевского, воспитанницы Жанны д Альбре. События в Нидерландах подняли шансы герцога Алансонского, к которому английское общественное мнение было расположено больше, чем к монсеньору. Екатерина снова вполне серьезно рассчитывала породниться с Елизаветой. И как в такой ситуации порвать отношения с «папой протестантов»?

С другой стороны, Екатерина видела, что ее обожаемого сына ненавидит король, ненавидят и протестанты. Герцогу Анжуйскому необходимы были союзники, и получить их можно было только у Лотарингского дома. Однако Гизы не могли примириться со своей неудачей и еще меньше – со славным возвращением ко двору своего заклятого врага Колиньи. Покорные внешне, они терпеливо готовили реванш. Гизы вооружали Париж – против гугенотов, против сторонников умеренности, против двора.

Как это уже неоднократно бывало в истории Франции, настроения в Париже сильно отличались от настроений остальной части страны. Парижане не приняли договора, подписанного в Сен-Жермене, и не могли смириться с терпимым отношением к протестантам. Каждый день кюре настраивали толпу. Мелкие буржуа не могли простить Колиньи кампании 1567 года, во время которой он сжег их загородные дома, и, как настоящие коммерсанты, ненавидели войну. Одна мысль, что торговля с Испанией может прерваться, заставляла их багроветь.

Лотарингский дом, с одной стороны, умело играл на этих настроениях, а с другой – использовал иезуитов: на всех важных должностях у них были свои люди – они могли обратиться за услугой даже к начальнику Бастилии. Иезуиты распоряжались во всех монастырях, во всех церквях города.

Королева-мать, знакомая в общих чертах с этой организацией, настаивает, чтобы монсеньор сблизился с ними – ради укрепления собственных позиций и для того, чтобы нейтрализовать возможных противников. После истории с Маргаритой герцог Анжуйский ненавидел Гиза, но страх потерять свое генерал-интендантство пересилил отвращение.

С этого момента разделение на два лагеря стало более отчетливым: с одной стороны, король, протестанты, умеренные католики, во главе которых стоял маршал Монморанси, с другой – монсеньор, Гизы, непримиримые католики, Париж.

Екатерина лавировала между двумя партиями. Беспокоясь за будущее, она все чаще и чаще обращалась за советами к астрологам. В высокой обсерватории, построенной специально для него, Руджери каждую ночь изучал расположение звезд. Прорицатели, следуя наставлениям древних жрецов, изучали внутренности животных – старая королева, отвергнув Бога, наскучившись людьми, верила только в потустороннее!


Королевский двор Франции 1 ноября 1571 года получил «неожиданный сюрприз». Чуть раньше, 11 октября, объединенная флотилия, куда входили корабли Испании, Венеции и папы римского, под командованием Хуана Австрийского разгромила под Лепанто огромную эскадру султана. Это могло означать исполнение самых дерзких мечтаний Филиппа II.

Тотчас же венецианский посол Контарини начинает уговаривать Карла IX и королеву-мать присоединиться к Христианской лиге. Он также обратился к герцогу Анжуйскому, слава которого значительно померкла перед лаврами дона Хуана Австрийского. Еще один герой-католик! Какая неприятность.

Контарини уговаривает принца: его ждет бессмертная слава, если он возглавит военный поход, который после победы при Лепанто неизбежен.

И неожиданно для всех Генрих выносит на Королевский совет предложение венецианского посланника; однако никто его не поддержал.

На самом же деле гораздо больше, чем Средиземноморье, Филиппа II интересовала Англия, где начинался процесс над герцогом Норфолкским, возлюбленным Марии Стюарт. Елизавета быстро это понимает и направляет к Карлу IX посланника. Она предлагает противопоставить Христианской лиге союз между Англией, Францией, немецкими протестантами и нидерландскими мятежниками. Колиньи был в восторге. Исполненная решимости сделать короля надежным союзником протестантов, она наконец уговаривает Жанну д’Альбре решиться приехать ко двору для переговоров о браке ее сына и Маргариты. Колиньи открыто предлагает Карлу IX вступить в войну с Испанией. Карл отвечает, что следует посоветоваться с королевой-матерью. «Такие вопросы не обсуждают ни с женщинами, ни с церковнослужителями», – отвечает Колиньи.

Так он бросил робкий вызов своему старому противнику – Екатерине.

Одновременно с английским посланником ко двору прибывает посланник папы римского, которому поручено воспрепятствовать браку принцессы с Генрихом Бурбонским. Его миссия полностью проваливается, и, разгневанный, он покидает Францию. Все было подготовлено к встрече с Жанной д’Альбре, которая наконец приезжает, но, к великому разочарованию Екатерины, без своего сына: его она оставляет в Беарне.

Суровая Жанна д’Альбре была шокирована нравами французского двора, где, как она пишет, «не мужчины домогаются женщин, а женщины домогаются мужчин». Она остается довольна красотой своей будущей невестки, но жестоко бранит ее за румяна и яркие туалеты. Марго объявляет ей, что она никогда не перейдет в другую веру. Тогда королева Наваррская, которой ее сторонники запретили прерывать переговоры, ставит вопрос о материальной компенсации.

Она настояла на своем и получила земли вокруг Ажана и Кахора, а также значительную сумму денег. Договор был подписан 11 апреля, а восемнадцать дней спустя – и союз между Англией и Францией, к великой радости Колиньи, который совершенно не сомневался в Елизавете. А между тем она искусно вела двойную игру, одновременно договариваясь с Испанией.

Полный энтузиазма, Карл IX готов воевать. Екатерина нервничает, представляя, как армия герцога Альбы хозяйничает по всей Франции, а Филипп II – в Париже: ведь это вполне могло случиться в 1557 году после сражения при Сен-Кентене. У нее происходит бурное объяснение с Карлом; она доказывала ему, сколь безрассудно вступать в борьбу с испанским колоссом. Вся в слезах она кричит: «Вы пренебрегаете мной, Вашей матерью, и прислушиваетесь к советам Ваших врагов»!

Карл был не в силах сопротивляться: он сдается, по крайней мере, временно.

К превеликой радости католиков 9 июня при дворе умирает Жанна д Альбре; протестанты же открыто заявляют, что она была отравлена. Но даже историки-реформаторы быстро отказываются от этой версии: страдавшая туберкулезом королева Наваррская не перенесла плеврита.

Королевский совет 19 и 26 июня рассматривает возможность объявления войны Испании.

Выступавший первым монсеньор показал на карте, какие города Фландрии вряд ли удастся отбить у испанцев, сказал, что в поддержке англичан нельзя быть уверенными до конца, что принц Оранский колеблется, что казна пуста. Он добавил, что война растянется по крайней мере на восемь лет и что, даже победив, король проиграет в глазах гугенотов: «Выиграя, мы потеряем все».

Отстаивая эту точку зрения, умеренные католики объединяются с непримиримыми. Но, даже потерпев неудачу, Колиньи не сдается. Он становится заложником им же сформулированной дилеммы: «война за пределами страны или гражданская война».

Карл IX, раздосадованный еще больше, чем Колиньи, без колебаний поручает графу Жанлис с четырьмя тысячами человек поспешить в Моне, где испанские войска осаждали Лудовика де Нассау. Жанлис был не очень хорошим генералом: его схватили в Кьеврене, и при нем было обнаружено письмо, сильно компрометирующее короля.

Герцог Альба тут же отправил послание Екатерине. Он сообщает ей, что такое письмо дает ему право начать военные действия и что Елизавета Английская обещала Филиппу II свою поддержку, если французские войска вступят во Фландрию. Это письмо привело королеву-мать в бешенство, и Карл IX поспешно дал задний ход, принеся унизительные извинения испанскому послу.

Наконец, в конце июля, Екатерина могла вздохнуть свободнее. Генрих Бурбонский, нынешний король Наваррский, вот-вот должен был въехать в Париж – и в Историю – в сопровождении большого количества дворян-протестантов. Несмотря на противодействие папы римского, несмотря на слезы Марго, приходившей в отчаяние от такой жалкой партии, свадьба должна была скоро состояться. Что же касается Гизов, то они тайно мобилизовывали всех своих сторонников – то ли для того чтобы нападать, то ли для того чтобы защищаться.

И все же королева-мать смотрела в будущее с надеждой: она верила, что ей удалось сохранить мир, целостность государства и свою собственную власть, несмотря на всю опасность, исходившую от личности Колиньи. А ее обожаемый сын еще получит свою корону!

<p>Глава 8</p> <p>Подготовка к резне</p> <p>(7 июля – 22 августа 1572)</p>

Король Польши Сигизмунд-Август умер 7 июля 1572 года, и теперь нужно было выбрать преемника. Начиналось долгое междуцарствование; и после десяти месяцев волнений и беспорядков страна окажется на грани гражданской войны.

Из Франции все это виделось достаточно неясно и расплывчато. Здесь поляков считали кочевниками, почти такими же дикими, как жителей необъятной Московии. О нравах их было известно только, что они очень набожны, но что идеи Реформации просочились и к ним. Во Франции почти ничего не знали о блестящей культуре, высокообразованном дворянстве, веротерпимости, отвергнутой Европой. Еще меньше тут знали о своеобразной политической системе, в которой культ королевской власти существовал наряду с законами, полностью эту власть упраздняющими, вплоть до права престолонаследия, о традициях, настолько индивидуалистских, что любая, самая либеральная демократия казалась полякам неприемлемой.

Эта странная система сформировала национальный характер, склонный к крайностям, фантазерству, беспорядкам различного толка, получавший наслаждение от любой борьбы – партий, религий, рас, языков, областей. Без конца говоря о любви к своей родине, поляки делали все, чтобы ее разрушить. И это в то время, как страну готовы были поглотить Московия, Турция и Татарское ханство.

Как водится, необходимость выбирать короля до крайности обострила все страсти. Среди претендентов были русский царь Иван Грозный и эрцгерцог Эрнест, сын императора. Вокруг последнего папский престол старался объединить всех католиков, надеясь таким образом заставить императора и Польшу присоединиться к Христианской лиге. Перспектива эта пугала как протестантов, так и умеренных католиков, вождем которых стал губернатор Кракова Фирлей.

Никто не хотел видеть на польском троне Ивана Грозного. И тогда-то Ян Замойский, в прошлом паж Франциска II, получивший образование в Страсбурге, произносит имя герцога Анжуйского. Его поддержали все, кто опасался влияния Габсбургов или русского царя. Память о победах при Жарнаке и Монконтуре привлекает на сторону монсеньора и тех, кто еще колебался. Прозорливая Екатерина, агенты которой трудились в этой стране уже несколько лет, могла торжествовать победу.

Карл IX испытывал не меньшую радость, чем его мать: наконец-то ему представлялась возможность избавиться от монсеньора, который после Совета 26 июня стал главой католиков и главой оппозиции. Генрих же скорчил кислую мину. Менее всего он хотел быть высланным в страну с холодным климатом, народ которой беспробудно пил и к тому же изъяснялся на языке, совершенно непонятном монсеньору.

И снова вмешивается Колиньи. Он выказывает сильнейшее удивление – как, второй раз на протяжении одного года монсеньор отказывается от трона? Что так сильно привязывает его к Лувру, где, будучи младшим братом, он обречен всегда оставаться на втором плане? Разве из этого не следует, что он надеется наследовать трон своего двадцатидвухлетнего брата, к тому же недавно женившегося?

От этого предположения Карл совершенно вышел из себя. Он тут же призывает монсеньора и с вытаращенными глазами, схватившись за кинжал, приказывает тому согласиться на польскую корону: «Во Франции не может быть двух королей!»

Генрих понимает, что никто не станет считаться с его желанием: король из-за своей ревности, мать – из-за любви к нему, враги – из расчета, друзья – из корысти. Разве мог он сопротивляться? И Генрих уступает, затаив глухую ненависть к адмиралу.

Лучший французский дипломат того времени, Монлю, тотчас же отправляется в Краков, чтобы представлять интересы монсеньора.

Весь двор заискивает перед будущим монархом. Да и кто в целой Европе не завидовал герцогу Анжуйскому? А монсеньор вздыхает потихоньку и каждый день молит Бога, чтобы польский трон достался не ему.


А кроме того, он пытается забыться.

На самом деле Генрих вовсе не являлся «эталоном», каким пыталась представить его всем королева-мать. В душе монсеньора уживались самые противоречивые стремления, а сердце его было пусто. И однажды вечером, когда герцог Анжуйский, весь во власти часто находившей на него меланхолии, танцевал на придворном балу, он был неожиданно очарован Марией Клевской.

Брантом утверждал, что это королева-мать, затаившая злобу против Конде, уговорила Генриха соблазнить молодую девушку и обесчестить ее перед самой свадьбой с Конде. Но едва ли эта версия достоверна.

Но как бы там ни было, принц был весь во власти безумной любви. Марии Клевской недавно исполнилось девятнадцать лет, и она являла собой полную противоположность мадемуазель де Шатонёф. Она была сама чистота, одухотворенность и нежность, тогда как в Шатонёф все звало к плотским утехам. Генрих фанфаронствовал, когда напускал на себя вид искателя любовных приключений. Какая-то часть его существа взывала к мистическому союзу, к слиянию душ, тосковала по рыцарскому и религиозному идеалу. После ветреной сестры, после порочной любовницы и стольких опытных и легкодоступных женщин он искал мечту. И мадемуазель Клевская воплощала все, чего он ждал.

Генрих вел себя как студент: вздыхал при луне, писал стихи. Государственные дела перестали его интересовать, и он проводил целые часы в обществе очаровательной девушки. Мария не могла устоять перед этим Нарциссом, слава которого была больше, чем у многих старых военачальников. Вручила ли она ему, как это утверждает Брантом, сокровище, которое должна была хранить для своего мужа? Недавняя воспитанница суровой протестантки Жанны д’Альбре, Мария находилась теперь под покровительством своего отнюдь не добродетельного родственника, католика герцога Неверского. Письма Марии выдают в ней натуру стыдливую, с выраженным чувством долга, что делает весьма сомнительной возможность ее грехопадения. Генрих же, по всей видимости, чувствовал себя во власти мистической любви и сгорал от ревности, понимая, что предмет его любви достанется кузену.

Как ребенок, он бежит за помощью к Екатерине: мать никогда ни в чем ему не отказывала, она придумает, как отнять Марию у Конде, этого карлика. Он рыдал, целовал руки королеве-матери, но эта восторженность ее обескуражила. Екатерина всегда была готова потакать любым капризам своего обожаемого сына, и он мог выбирать любую из придворных дам, но, увидев такую пылкую страсть, она испугалась соперницы. И королева-мать остается глуха к мольбам сына. Конечно, ее главным доводом были государственные интересы.

Королева-мать выехала навстречу своей любимой дочери Клод, герцогине Лотарингской, которая покинула Нанси, чтобы присутствовать на бракосочетании сестры. Екатерина должна была вернуться скоро, 4 августа: преданные ей Рец и Бираг предупредили ее, что Карлу снова не дают покоя мысли о войне. Екатерине снова пришлось плакать и угрожать, что она оставит двор. На следующий день она долго беседовала в Тюильри с адмиралом, но ей не удалось справиться с этим железным человеком.

Адмирал не собирался уступать. Он сильно разгневался, когда Карл IX сказал ему, что вопрос о войне будет снова представлен на рассмотрение Совета, и еще сильнее – когда 10 августа Совет подтвердил свою прежнюю точку зрения. Адмирал сказал королеве-матери: «Мадам, король отказывается начать войну. Да хранит его Господь, и пусть война не разразится внезапно сама по себе, когда у короля уже не будет возможности уклониться».

Все было ясно. Екатерина сильно взволновалась, но она не верила в близкую опасность. Мир пока держался, а скорая свадьба короля Наваррского с Маргаритой не даст протестантам взбунтоваться. И Екатерина без угрызений совести отправилась в замок Монсо, где остановилась заболевшая герцогиня Лотарингская.

С другой стороны, все видные дворяне-протестанты уехали в замок Бланди-ан-Бри, где должно было состояться бракосочетание принца Конде и Марии Клевской – фея оказывалась во власти гнома. Монсеньор, оставшийся в Париже, не скрывал ни своей боли, ни желания отомстить.

Тем временем Карл IX и Колиньи воспользовались отсутствием королевы-матери, чтобы привести свой план в исполнение. Вернувшись 15 августа, Екатерина осознала весь ужас положения: военная машина была запущена, и ничто не могло ее остановить. И это в тот момент, когда Филипп II потерпел полную неудачу на дипломатическом фронте – брак Маргариты Валуа и Генриха Бурбонского должен был обеспечить стране гражданский мир.

Екатерина видела, что дело ее рушится, власть ускользает из рук, а монархия на краю гибели: если Карл IX развяжет войну, Гизы поднимут католиков на революцию, а если он сейчас отступит, Колиньи спровоцирует гражданскую войну.

И она находит решение, достойное Макиавелли: подтолкнуть Гизов на убийство Колиньи, с тем чтобы потом сторонники адмирала начали мстить Гизам. На следующий же день Екатерина решила пощупать почву и поговорить с матерью Генриха де Гиза, Анной д’Эсте, которая была теперь замужем вторым браком за герцогом Немурским. Однако герцогиня Немурская предпочитала возложить всю ответственность на генерал-интенданта – дальше разговор не пошел.

Екатерина возвращается к этой теме 16 августа в присутствии монсеньора – герцогиня Немурская повторяет, что убийца должен быть человеком монсеньора.

Свадьба была назначена на 17 августа. После брачной церемонии Екатерина узнает, что король обещал адмиралу начать военные действия через четыре дня. В тот же вечер герцогиня Немурская снова появляется в Лувре, и на сей раз обе женщины приходят к соглашению.

Морвер, которого звали «убийца короля», потому что в 1569 году он стрелял в Колиньи и промахнулся, жил теперь у Гизов и пользовался их покровительством. Ему дали понять, что ему поручается исправить собственную ошибку. Гизы чувствовали свою силу: на их стороне была королева-мать, армия, любовь народа и гнев парижан, вызванный «святотатственной свадьбой».

Хитро задуманная церемония отражала двусмысленность ситуации. После благословения, которое было дано не в соборе Нотр-Дам, а на открытом воздухе, перед ним, принцесса направляется внутрь, а протестанты остаются снаружи.

«Мы сумеем заставить вас войти», – кричат им католики.

Когда надо было произнести решающее «да» волна протеста поднялась в душе Маргариты, но король, придя в ярость от ее нерешительности, больно ткнул сестру пальцем в затылок, и кардинал вполне удовлетворился ее вынужденным согласием.

В честь новой королевы 19 августа монсеньор устраивает пышный праздник, который длится до зари. Но это лишь видимость: брат и сестра по-прежнему далеки друг от друга.

А тем временем молодой принц Конде наслаждается любовью со своей женой, не разрешает ей нигде бывать и вводит строгие кальвинистские порядки.

Подавив свою грусть, Генрих пускается в разгул. В Париже, где вот-вот могла вспыхнуть гражданская война, все бурлило, танцевало, сверкало огнями. Весь двор развлекался на маскарадах в честь новобрачных.

Уступая атмосфере всеобщего безумия, Генрих дает волю своим темным инстинктам. Его можно видеть на балах, одетым в женское платье, увешанного жемчужными ожерельями; он смеется тонким голосом, поигрывая веером. Однажды он появляется в костюме амазонки, с обнаженной грудью.

Рассказывая об этом в своих донесениях, посол Испании пишет: «Герцог Анжуйский… очень красивая девушка».

<p>Глава 9</p> <p>Парижские рассветы</p> <p>(22 августа – 29 сентября 1572)</p>

В пятницу 22 августа Морвер, спрятавшись за занавесями, выставив из окна только дуло аркебузы, ранил Колиньи, который проходил мимо в сопровождении всего лишь двух дворян; пуля прошла через левое предплечье. Морвер тут же исчез.

Королева-мать, узнав о случившемся, поняла, сколь зловеща эта новость: жизнь Колиньи была вне опасности. Узнавший обо всем во время игры в лапту, король тут же распорядился срочно провести дознание. Полный решимости дать понять протестантам, что он на их стороне, Карл призвал их собраться около дома адмирала – тогда Колиньи будет под надежной защитой. Он также разрешил королю Наваррскому разместить его людей в Лувре.

Екатерина тут же отправилась к сыну и выразила возмущение его поступками, не стесняясь повышать голос. Все это время Генрих прятался за коврами, боясь приступа королевской ярости. В этот момент пришел человек от Колиньи: адмирал просил короля оказать ему честь и навестить раненого. Подобный визит был небезопасен, но изобретательная Екатерина тут же нашла выход: весь двор отправится выразить любовь и сочувствие вместе с королем.

Приказание было выполнено немедленно. Кортеж прибыл на улицу Бетизи, где жил адмирал, когда тому только что сделали операцию, и он принял гостей в постели, с перевязанной рукой.

«Отец мой, – восклицает Карл IX, – ранили Вас, а болит у меня!»

И он обещает достойно покарать виновных. Не стесняясь присутствия многих людей, Колиньи призывает короля остерегаться его ближайшего окружения: некоторые члены совета сообщают обо всех решениях герцогу Альбе.

Королева-мать тут же вмешивается: «Вы слишком перенапрягаетесь, больному нельзя столько разговаривать».

Тогда Колиньи просит короля приблизиться и что-то шепчет ему на ухо; после его слов лицо монарха мрачнеет еще больше.

Все удаляются; в комнате остается лишь один монсеньор – он хочет выразить особое уважение человеку, смерть которого замышлял.

Это бессмысленное коварство, может быть, один из самых неприглядных поступков герцога Анжуйского, оправдать который невозможно. Но нет ли ему другого объяснения?

Генрих от природы был очень впечатлителен. Его настроение, как и настроение его брата, часто менялось из-за одного слова, одного образа. Вид этого седовласого раненого, державшегося с таким достоинством, вполне мог пробудить в нем угрызения совести и жалость.

А при дворе все напоминало разворошенный муравейник. Екатерина сумела заставить Карла повторить сказанное ему на ухо адмиралом: «Пока королева-мать и король Польши будут оставаться во Франции, Ваша жизнь и спокойствие в государстве будут подвергаться опасности». Екатерина поняла, что враг перешел в наступление – надо было избавляться от него или все проиграть.

Никто в Париже не сомневался, что покушение на адмирала – дело рук Гизов. Руководители протестантов собрали военный совет; многие считали, что надо уезжать из Парижа и начинать прерванную военную кампанию, но после выступления Телиньи эти соображения отошли на второй план. Он отнюдь не призывал к умеренности – надо было заставить короля Наваррского и принца Конде подписать клятву отомстить за адмирала.

Король находился в состоянии бешеной ярости, и запахло кровью. Это была не метафора: выходя из комнаты Колиньи, Карл заметил окровавленный камзол и, схватив его, прошептал: «Так вот она, кровь знаменитого адмирала!»

Когда на Карла IX находили подобные приступы, он впадал в состояние транса и успокаивался только найдя жертву. Все были уверены, что гнев его обрушится на католиков. Испуганный Гиз попросил разрешения покинуть город. «Езжайте, – сказал ему король, – я сумею Вас найти, когда будет нужно».

Герцоги Лотарингские не уехали дальше окрестностей Парижа.

Карл IX обещал Колиньи надежную охрану. Будучи генерал-интендантом, именно монсеньор должен был назначить людей, которым доверят эту миссию. Он остановил свой выбор на отрядах, которыми командовал капитан Коссейн, личный враг адмирала.

Королева-мать была насмерть перепугана: если Генриха Гиза арестуют, он выдаст и ее, и монсеньора, а король в приступе ярости вполне способен заколоть своего брата кинжалом. Парижане поднимут восстание, и королевская власть рухнет.

Настроение у всех в Лувре было невеселое. На город опустились душные, жаркие сумерки. Под тем предлогом, что ей хочется подышать свежим воздухом, Екатерина отправилась в сады Тюильри, где возводилось ее будущее жилище. Генрих тут же нашел ее; к ним присоединились несколько верных людей: Таванн, герцог Неверский, Бираг, незаменимый Гонди де Рец.

Екатерина совсем потеряла голову, чего ранее с ней никогда не случалось: она дрожала за жизнь своего обожаемого сына, боялась за корону, за свою собственную безопасность. Как избежать мести протестантов и государственного переворота? Она видела только один действенный выход: опередить своих врагов, вырезав их руководителей.

Мысль эта была не нова: во время встречи в Байонне ее подсказал герцог Альба. Екатерина никогда не относилась к ней серьезно, но любила пускать в ход – то как приманку для Филиппа II, то как способ получить субсидии у этого ужасного Пия V. И теперь, неожиданно, эта ужасная идея показалась ей единственным способом спастись.

Монсеньор колеблется. Но после первых же казней Мария станет свободной, и, совсем потеряв голову от возможности подобного счастья, Генрих перестает мучиться угрызениями совести и горячо поддерживает этот план. Однако заговорщики расходятся, ничего окончательно не решив. Некоторые окна в Лувре еще светились: страдавший бессонницей Карл IX забавлялся со своими собаками, предвкушая кровавую месть, а в брачных покоях король Наваррский совещался со своими приближенными, увешанными оружием с головы до ног.


В субботу, 23 августа, Париж бурлил. Таинственный призыв, исходивший от иезуитов, заставил всех объединяться; даже лавочники вооружались. Механизм, который так долго и терпеливо готовили Гизы, наконец был запущен. В каждом квартале был центр, объединявший единомышленников. Капитаны гвардии, несмотря на приказы короля, раздавали оружие; по городу ползли тревожные слухи, будто бы покинувший Париж губернатор Монморанси вернулся со своей кавалерией и рубит шпагой всех католиков, которые попадаются ему на пути. Устав от противоречивых сведений, королева-мать посылает монсеньора узнать, что происходит на самом деле.

И Генрих в сопровождении только приора Ангулемского в закрытой карете отправляется разузнать, что творится в городе.

На дверце кареты не было вензеля, но выглядывающего из-за занавески Генриха мгновенно узнали. Толпа приветствует его криками: «Жарнак! Монконтур!» Он машет в ответ рукой, слегка побледнев: приветствие слишком похоже на боевой клич.

А в это же время протестанты толпятся у дворцов Гиза и д’Омаля, бьют стекла и выкрикивают угрозы.

Генрих возвращается в Лувр и говорит матери, что избежать сражения не удастся, что толпа готова растерзать гугенотов, и если король не встанет во главе этого движения, он лишится трона.

Вечером, к великому изумлению королевы-матери, как обычно, появляются придворные, среди которых много протестантов. Один из них, капитан Парделан, изъясняется с сильным гасконским акцентом; он мечет громы и молнии и угрожает местью врагам адмирала. Слова его вскоре подтверждаются: становится известно, что на рассвете вожди гугенотов явятся к королю требовать удовлетворения. Они назовут всех виновных, кто бы ими ни оказался. У Екатерины упало сердце; в сопровождении самых верных своих приближенных она тут же удаляется в молельню.

На этом высшем совете все сошлись во мнении: необходимо опередить протестантов, другими словами, немедленно начать резню.

Зная, что Гиз тайно вернулся в Париж, Екатерина посылает за ним. Герцог выражается прямо: мина заложена, надо только поджечь фитиль. Это укрепило Екатерину и монсеньора в принятом решении: если не возглавить движение католиков, завтра Франция может проснуться под властью новой династии.

Оставалось только получить согласие короля, совершенно не подготовленного к такому повороту событий. Величественнная и мрачная, как сама Судьба, королева-мать направилась в покои сына. Застыв от страха на месте, монсеньор видит, как ее черная фигура теряется в длинных потайных проходах Лувра. Он ждал долго; минуты казались вечностью. Наконец Екатерина вернулась, еще более бледная, чем уходила. Карл не желал ничего понимать. Напрасны были признания королевы-матери в том, что она замешана в покушении на Колиньи; напрасно она убеждала Карла IX, что католики готовы выйти из повиновения королю, если такой ценой они смогут избавиться от еретиков; напрасно напоминала о преступлениях адмирала – убийствах Франсуа де Гиза и, особенно, Шарри; напрасно объясняла, что страна на грани гражданской войны, в которой Юг будет поддерживать гугенотов, а Север – Гизов. Напрасен был даже ее последний возглас: «У Вас даже нет города, где Вы могли бы надежно укрыться!»

Король уперся в своем «страстном желании творить справедливость».

Монсеньор и его друзья были крайне удручены. Издалека до них доносился приглушенный смех придворных. Скоро поползут слухи, на Лувр опустится ночь, и тогда… Екатерина представляла, что сделает Карл с ее обожаемым сыном после обвинений протестантов, представила революцию, бегство королевской семьи… Надо было использовать последнюю возможность. В одиннадцать часов королева-мать еще раз зовет монсеньора, самых верных приближенных, среди которых Гонди де Рец.

Он близко знал короля, когда тот был подростком – Гонди де Рец был воспитателем Карла, – знал фантазии, рабом которых тот был, быструю смену его настроений. Он отправился к королю и сумел внушить ему ужас перед проходимцами, которые находились совсем рядом, в двух шагах, в покоях Генриха Наваррского, и одновременно развернул перед ним панораму грандиозного театрального представления, которое потрясет вселенную, вызовет у всех восхищенное изумление, войдет в историю. Наконец Карл IX буркнул свое решающее «да», добавив, что убить надо всех протестантов, «чтобы не осталось никого, способного потом бросить ему упрек». Это значило одно – резня становилась всеобщей.

Королева-мать и монсеньор немедленно призывают Генриха де Гиза. Охваченные лихорадочной потребностью действовать, они меньше чем за два часа разрабатывают план, распределяют роли и придумывают декорации.

Гиз должен был покинуть Лувр в полночь. Резня должна была начаться на рассвете по сигналу колокола церкви Сен-Жермен-де-л’Оксерруа.

И пока убийцы готовят оружие, королева-мать удаляется в свои покои, где происходит обычная церемония отхода ко сну. Очень быстро она всех отпускает, и в первую очередь – королеву Наваррскую. Герцогиня Клод Лотарингская, которой известно о заговоре, вздрагивая, смотрит, как ее сестра направляется в покои короля Наваррского, где полно гугенотов. Она пытается подать ей знак, но Екатерина, заподозрив что-то по взгляду Клод, заставляет Маргариту удалиться.

Карл IX тоже делает вид, что отходит ко сну. В последнюю минуту он решает спасти некоторых из своих любимых партнеров по игре в лапту – Телиньи, Ларошфуко – и задерживает их. Но тут же передумывает и приказывает им покинуть Лувр, зная, что они идут на бойню.

В час ночи весь Лувр кажется спящим. Только гулко отдаются шаги часовых и голоса дворян-гугенотов, спорящих в покоях короля Наваррского. Дрожа от нетерпения, герцог Анжуйский направляется в комнату, окна которой выходят на нижний двор дворца; скоро к нему присоединяется королева-мать.

Перед взорами их расстилается ночной Париж, с его дворцами, церквями, неказистыми домишками, лабиринтами улиц. Город спокойно спал, ни о чем не подозревая, и только кое-где мелькали неясные тени, а на дверях некоторых домов появлялись таинственные белые кресты. От неба исходила живительная прохлада.

Это спокойствие и это молчание отрезвили Генриха; возбуждение, в котором он пребывал два дня, прошло. До сих пор он думал только о том, как спасти свою жизнь и свою любовь. Теперь же он вдруг представил, как в этих домах будут хрипеть умирающие, как канавы наполнятся кровью, а Сена – трупами. Он смотрит на мать и видит ее колебание, видит, что она тоже близка к раскаянию…

Вдруг тишину разорвал звук пистолетного выстрела. Однако горизонт еще не золотился зарей, и все колокола Парижа молчали… Мать и сын поняли друг друга без слов. Этот неожиданный тревожный звук окончательно сорвал все покровы, заставил их увидеть, на какое преступление они решились.

Генрих тут же зовет одного из своих приближенных дворян и немедленно посылает его к Гизу с приказанием все остановить. Но тот уже не застает герцога в его дворце; он находит его на улице Бетизи, перед домом Колиньи, труп которого выбрасывают из окна к ногам его убийцы.

Выслушав приказ монсеньора, Гиз приносит свои извинения – слишком поздно: адмирал мертв, и поправить уже ничего нельзя. Королева-мать, а за ней и Генрих тут же встают на сторону Гиза.

Резня началась в воскресенье, 24 августа, в шесть часов утра. Видя, как неистовствуют парижане, Екатерина забыла о последних угрызениях совести: если бы она защищала еретиков, толпа, не задумываясь, выпустила бы ей внутренности. А Генрих, пока улицы города, набережные и даже коридоры Лувра наполнялись трупами, думал только о принцах Конде.

Чуть свет Генрих Наваррский и его кузен были вызваны к королю. Направляясь в покои Карла IX, они оба слышали крики своих приближенных, стражи, пажей, которые разыскивали их по всему замку.

Карл бросает им в лицо яростные угрозы. Генрих выжидает, надеясь вскоре увидеть Марию вдовой и сразу же – герцогиней Анжуйской. Но вмешивается Екатерина: если убить Бурбонов, некого будет противопоставить влиятельным Гизам. Принцам был предложен выбор – смерть или крещение. Оба решают перейти в другую веру; король Наваррский без колебаний, Конде – сжав зубы. Больше их не будут держать взаперти в их покоях. С этой минуты Варфоломеевская ночь потеряла для монсеньора всякий интерес.

Первый акт трагедии заканчивается к полудню – уже было около двух тысяч жертв. Король публикует послание, в котором он снимает с себя всякую ответственность – просто семейства Гизов и Шатийонов сводили счеты. Он же не имел возможности вмешиваться, «поскольку у него было достаточно дел, и он не мог покидать стен Лувра». Екатерина все еще надеялась осуществить свой первоначальный план, согласно которому выжившие гугеноты обратят свою месть на Лотарингский дом, с которым при помощи умеренных католиков будет покончено.

Непримиримые католики действительно были в большой опасности. Спасло их «чудо»: 25 августа утром стало известно, что на Кладбище невинно убиенных расцвел боярышник. Ловко поданная монахами, новость эта вызвала в народе волну неописуемого энтузиазма – Господь выказывал свою радость в связи с казнью еретиков!

Король не мог не разделить общей радости по этому поводу и отправился со всем двором поклониться расцветшему боярышнику. Один из дворян его свиты, заподозренный в протестантизме, был растерзан толпой. Карл IX хлопает в ладоши и кричит: «О, если бы это был последний гугенот!»

Возглас этот был воспринят как приказ, и резня возобновилась; в нее был вовлечен весь город – убивали из убеждений, из садизма, из интереса, убивали соперников, убивали наследников.

И только 28 августа король приказывает положить конец убийствам. Но, закончившись в Париже, резня началась в провинции. Каждый большой город старался утереть нос столице, и вся страна – с Севера до Юга и с Запада до Востока – превратилась в лагерь массового уничтожения протестантов.

За рубежом эта неожиданная резня вызвала поначалу не возмущение, а глубокое изумление, подчас даже зависть перед хладнокровием, с которым французский двор разделался с врагами. И даже сама Елизавета Английская не смогла скрыть уважения.

Угадав эту реакцию, Екатерина немедленно пытается использовать совершенное преступление в своих целях, извлечь из него выгоду. И поскольку Карл IX, забыв о своем послании от 24 августа, на заседании парламента 28 августа объявил себя единственным автором этого замысла, который он готовил в течение долгого времени, Екатерина уже 29-го пишет королю Испании, предъявляя ему счет за пролитую кровь.

Она просила для монсеньора руки инфанты Исабель, дочери королевы Елизаветы, которой в тот момент было пять лет. А пока, в ожидании лучших времен, монсеньор должен был стать наместником в Нидерландах.

Разве мог Филипп II не выразить своей признательности тем, кто спас его от вторжения, освободил от самых опасных врагов? Поначалу монарх, внушающий всем ужас, не скрывает своей радости. Он даже смеется в присутствии всего дипломатического корпуса, чего никогда ранее не случалось.

«Счастлива та мать, – говорит он, – у которой такой сын, и счастлив тот сын, у которого такая мать!»

И он послал поздравления герцогу Анжуйскому. На следующий день были получены донесения из Парижа от посла Испании дона Диего де Суньиги. «Королева-мать и монсеньор, – писал тот, – хорошо продумали смерть адмирала, и вызвана она причинами, к которым религия не имеет никакого отношения. А Варфоломеевская ночь объясняется просто их ужасом перед безвыходным положением».

Филипп II, теперь раздраженный тем, что Франция отнимает у него роль ангела-истребителя, ухватился за этот довод, чтобы проявить неблагодарность. Рассыпаясь в поздравлениях Екатерине, он отказывается отдать руку своей дочери монсеньору.

Несмотря на охвативший ее гнев, Екатерина поняла свою ошибку: если Франция хотела занимать в Европе достойное положение, она должна была всегда держаться союза с Англией, с немецкими протестантами, с турками – другими словами, с еретиками и неверными.

В отличие от Карла, хмурого, грустного и состарившегося под тяжестью своего преступления, Екатерина никогда не выказывает ни сожаления, ни признаков раскаяния. Не вступая в военные сражения, она уничтожила всех протестантов, которые были непобедимы на поле боя. Партия гугенотов была обезглавлена и обезоружена. Мысль о собственной победе наполняла ее радостью.

Удивительный парадокс, достойный ученицы Макиавелли – одновременно Екатерина продолжала поддерживать дружеские отношения с Реформацией. Возобновляются прерванные на некоторое время переговоры о свадьбе Елизаветы Английской и герцога Алансонского; монсеньор был представлен полякам как кандидат протестантов.

Ненависть Колиньи, ярость Карла, и особенно любовное разочарование, втянули Генриха в эту кровавую историю, из которой он не вынес для себя никакой выгоды и где он играл второстепенную роль. К несчастью, в глазах общественного мнения роль его была решающей, и Екатерина, надеясь использовать этот довод для нажима на Филиппа II, сначала ничего не предпринимала, чтобы развеять мрачную легенду. Такая тактика укрепила позиции принца в католической партии, но за это пришлось заплатить первым пятном на репутации. Посол Франции в Венеции, дю Феррье, писал Екатерине, что «монсеньор утратил все шансы на корону императора, хотя до Варфоломеевской ночи ничто не мешало ему надеяться ее получить – герой превратился в убийцу».

Несмотря на весь свой католицизм, Генрих тяжело переживал бремя этой ответственности. Он тут же начал писать послания, записки, стараясь преуменьшить свою роль и оправдать участие в кровавой бойне. Он никогда не позволит относить на свой счет трупы, которыми были забиты все реки Франции, но воспоминание об ужасах той ночи кровавой тенью ляжет на его судьбу.

<p>Глава 10</p> <p>Из Ла-Рошели в Краков</p> <p>(29 сентября 1572 – 6 июля 1573)</p>

Посвящение в рыцари ордена Сен-Мишель происходило 29 сентября. Среди тех, кто удостоился этой чести, были король Наваррский и принц Конде. В самый торжественный момент церемонии они должны были сделать перед алтарем глубокий реверанс. Видя их унижение, королева-мать не могла скрыть охватившей ее радости и, обернувшись к присутствовавшим в церкви послам, широко улыбнулась.

Человек, униженный подобным образом, не мог позволить себе быть ревнивым – вернувшись в лоно церкви, принцесса Конде обрела утраченную свободу.

Эта резвая, смешливая молодая женщина была совершенно покорена удовольствиями, о существовании которых она, до девятнадцати лет живя в провинции, и представления не имела. Жизнь манила ее, и она мечтала, забыв обо всем, броситься в ее объятия, но угрюмый увалень, с которым по политическим соображениям была соединена ее жизнь, никак не мог быть гидом в этом путешествии. А рядом был другой, такой очаровательный, такой красноречивый, такой знаменитый! Маленькая Мария была вполне добродетельна, но пропитанная эротикой атмосфера Лувра мало способствовала стоицизму.

Мадам Неверская, сестра принцессы, охотно вызвалась помочь влюбленным и послужить для них ширмой – счастье Генриха не знало границ. На несколько недель он совершенно забывает о придворной жизни, интригах, о Польше, своем генерал-интендантстве, о славе и честолюбии. Его вполне устраивала роль двадцатиоднолетнего Дафниса, приходящего в экстаз при виде девятнадцатилетней Хлои.

Погруженный в свою идиллию, Генрих не придает значения родам своей сестры, королевы Испании Елизаветы, а ведь ее дочь, родившаяся в октябре 1572 года, принцесса Мария-Елизавета, могла стать его женой и принести ему в приданое трон. Узнав эту новость, Карл IX воскликнул: «Тем лучше для королевства!»

Генрих оставался наследником, но он и не думал радоваться.

Одним из последствий его любовной лихорадки была перемена отношения к Маргарите, сильно связанной в ту пору с мадам Конде. И, возможно, впервые он смотрит на нее просто глазами брата.

Екатерина питала жгучую ненависть к королю Наваррскому, поскольку гороскоп предсказывал, что ему будет принадлежать французский трон. Желая уничтожить его, и чем скорее, тем лучше, она сразу после Варфоломеевской ночи задумала развести его с Маргаритой. Генрих полностью поддерживал этот план. Он полагал, что таким образом поможет сестре освободиться и загладит свою вину перед ней. Велико же было их изумление, когда Маргарита резко воспротивилась.

Однако ею руководила совсем не супружеская любовь: любое общение с этим мужланом, от которого вечно разило чесноком, было ей глубоко противно, но их связывали общие политические интересы. У Маргариты было немало причин обижаться на свою семью, и постепенно она отдалилась от родни, став частью клана Бурбонов.

Мария Клевская видела, что Генрих страдает от этого глупого упорства. С другой стороны, герцог Гиз, снова ставший другом монсеньора, опять начал вздыхать при виде королевы Наваррской. Его страсть, которая, пока Маргарита не вышла замуж, была для всех помехой, теперь вполне устраивала и королевскую семью, и церковь. И мадам Конде посвятила себя этой благородной миссии.

Однажды, когда две молодые женщины прогуливались по Лувру, Мария, смеясь, увлекла Маргариту в апартаменты, где они столкнулись с Генрихом и герцогом Гизом.

Бросившись с поцелуями на шею возлюбленному, Мария сказала, что заговор их ей понятен, но она не может предать свою сестру, мадам Гиз. Не слушая ничего, Маргарита поклонилась и с достоинством покинула это общество: она больше не любила Гиза и еще слишком любила Генриха, чтобы простить его.

Но это облачко нисколько не омрачило счастья Марии Клевской и Генриха, находившихся на седьмом небе. Однако принцы не имеют права слишком долго предаваться любви. Очень скоро политические проблемы вернули Генриха к реальности.


Если Варфоломеевская ночь почти не запятнала репутации монсеньора, то она нисколько и не укрепила его позиций во Франции. Ему приписывали замысел и тщательную подготовку этих событий, энергию и решительность в их проведении, умение отстоять свою точку зрения при дворе. Католики превозносили его решительность, умеренные – его осторожность. Его поведение противопоставлялось поведению короля, жестокого, непостоянного, кидающегося из одной крайности в другую. Все признавали, что из двух братьев государственным мужем был младший.

Поддерживаемый общественным мнением и владея ключами от всех государственных механизмов, благодаря своему генерал-интендантству герцог Анжуйский был более могущественен, чем король, и обладал большим влиянием. Такое положение дел никак не могло устроить Карла, который к тому же приходил в бешенство, наблюдая счастливый медовый месяц своего брата, тогда как сам он нигде не находил покоя. После родов своей жены Карл вернулся к Мари Туше, от которой у него родился сын, граф Овернский, но этот незаконнорожденный ребенок никогда не сравняется в правах с монсеньором.

В свои двадцать два года Карл чувствовал полный упадок сил. Туберкулез подтачивал его организм; после охоты у короля часто шла горлом кровь. Он понимал, что скоро ему придется расстаться с короной и с Лувром… Одно присутствие брата наполняло короля такой ненавистью, что он был бы рад даже гражданской войне, лишь бы удалить от себя Генриха.

Екатерина была уверена, что после смерти Колиньи и измены принцев партия протестантов парализована. Но, чтобы продолжить дело, начатое в Варфоломеевскую ночь, она должна была усилить нажим на протестантов, не оставив в живых ни одного гугенота. Однако задачи и цели внешней политики Франции ей этого не позволили.

Несколько наивно она полагала, что уцелевших во Франции протестантов можно успокоить, подтвердив Сен-Жерменский эдикт и опубликовав данные о так называемом заговоре адмирала. Но это ни к чему не привело.

Протестантские министры, воспользовавшись жесткой организацией – результатом их последнего синода, – дерзко встали во главе партии. Поддержанные некоторыми военачальниками, они подняли восстание в Ла-Рошели и Сансерре, а тем временем протестанты на юге страны обратились к Елизавете Английской с призывом заявить свои права на французский трон.

Ла-Рошель стала источником жизненных сил для протестантов, бастионом, благодаря которому кальвинисты могли оказывать мощное сопротивление королевской власти. Крепость становилась оплотом новой веры. А Варфоломеевская ночь теряла смысл, поскольку протестанты не были разгромлены.

Все силы королевства были брошены против Лa-Рошели. Была собрана армия – самая многочисленная после начала во Франции религиозных войн. В нее с энтузиазмом вступали принцы, придворные, гранды и даже пажи. Оказались вынуждены последовать их примеру и многие протестанты, недавно перешедшие в другую веру. Общим числом в четыреста человек они вместе с королем Наваррским и принцем Конде встали под одни знамена с Гизом, монсеньором и герцогом Неверским, главными зачинщиками резни 24 августа. И даже Монморанси, несмотря на то что они не одобряли Варфоломеевской ночи, не осмелились отказаться. В свой первый военный поход выступил и герцог Алансонский.

Кого же можно было поставить во главе армии, если не победителя сражения при Монконтуре? Генриху пришлось оставить любовные утехи и вернуться к военным делам.

В конце ноября Ла-Рошель была окружена. Возбуждаемый мэром, непримиримым Жаком Анри, своими пятьюдесятью пятью пасторами, и особенно воспоминаниями о Варфоломеевской ночи, город был полон решимости оказать сопротивление и держаться до конца.

В самом начале кампании произошло одно важное событие: Таванн, игравший при герцоге Анжуйском решающую роль, умер, и место его занял герцог Неверский, ставший одним из главных военных советников монсеньора. Теперь Генрих не был так уверен в своей счастливой звезде полководца и решил за зиму окружить город кольцом укреплений и редутов, которые отрезали бы Ла-Рошель от внешнего мира. В декабре над королевским лагерем опустился мрачный туман. Дождь, грязь, робкие атаки, начавшиеся эпидемии – все это нагоняет тоску. Генрих больше не в состоянии выдерживать это тоскливое одиночество. Выполнив обязанности главнокомандующего, монсеньор удалялся в свою палатку мечтать о возлюбленной; он писал длинные письма, целовал ее локон. Даже лучшие друзья не осмеливались беспокоить герцога Анжуйского в эти минуты.

Именно такую минуту выберут иезуиты, чтобы воззвать к душе герцога Анжуйского. Эта деликатная миссия была возложена на отца Эдмона Оже, одного из самых изворотливых членов Ордена. Он сумел разгадать сердце Генриха и сыграл на его склонности к мистицизму. Он одурманил его пустыми, но цветистыми речами, и Генрих почувствовал, что еще никогда духовное лицо не понимало так хорошо его душу. Он назначил Оже своим духовником и слепо ему доверял.

Умеренных католиков, знающих о непримиримых взглядах этого человека, чрезвычайно беспокоило его влияние на герцога Анжуйского. Даже сама Екатерина предупреждала: «Остерегайтесь, – писала она сыну, – отца Оже, поскольку он везде утверждает, что вы обещали выпотрошить всякого, кто когда-либо был гугенотом, а подобные слухи могут причинить немалый вред». Но Генрих не собирался приносить своего духовника в жертву государственным интересам.


На что могут тратить бессонные ночи молодые люди, лишенные женского общества? На что, если не на заговоры…

Первыми плести интриги начали Монморанси. Сыновья коннетабля (маршал Данвиль, Торе, Мерю) не скрывали своего неудовольствия событиями Варфоломеевской ночи. В этом их поддерживали многие католики – одни из чувства порядочности, другие из ненависти к Гизам.

Монморанси хотели использовать подобные настроения и создать Третью партию, партию Политиков. При поддержке своего племянника, Тюренна, они собирают вокруг себя людей, недовольных «тем отвратительным и ужасным днем», а также протестантов, насильно обращенных в другую веру. Конде и король Наваррский примкнули к этому движению. Так образовалась группа политиков, чья программа веротерпимости и умиротворения отвечала интересам королевства. И хотя их руководители заботились об общественном благе не более, чем мэрия Лa-Рошели или Гизы, истинные эгоистические интересы прикрывались словами об умеренности, вполне способными убедить средний класс, уставший от двенадцати лет фанатизма. Новой партии требовалось знамя, и Монморанси сделали гениальный ход, остановив свой выбор на герцоге Алансонском.

Франсуа де Валуа был несчастным ребенком, смуглым, тщедушным, предрасположенным к туберкулезу. С самой колыбели он вызывал у своей матери резкую неприязнь, поскольку напоминал ей о корнях рода Медичи. Он вырос в Амбуазе, окруженный кормилицами и воспитателями, в одиночестве, вдали от семьи, от двора, от всего света. Однажды он случайно узнал, что за него сватали знаменитую Елизавету Английскую.

Когда ему исполнилось семнадцать лет, его пришлось привезти в Лувр. Франсуа являл собой жалкое зрелище, а своей матери он боялся до слез. На него никто не обращал внимания, о нем вспоминали, только чтобы написать эпиграмму. Обида делает его желчным, разлагает. Без любовницы, без друзей, без приближенных – он отыгрывается, ненавидя всех вокруг.

Особенно нетерпимым было его отношение к Генриху, к брату, столь щедро одаренному природой, счастливому и любимому матерью, обладавшему всеми благами, в которых было отказано ему.

Узнав о покушении Морвера, он воскликнул: «Какое предательство!» Эти слова, вырвавшиеся словно по неосторожности, обратили внимание протестантов на личность герцога Алансонского.

Когда к нему обратились с просьбой возглавить новую партию, душа этого вечно грустного подростка наконец ожила. Мысль о том, что он встанет во главе движения, направленного против Гиза, и особенно против монсеньора, наполняла его радостью.

С этого момента заговор обретает силу, ширится. Протестанты были счастливы видеть своим вождем сына короля Франции. Королевский лагерь превращается в муравейник заговорщиков, отряды следят друг за другом с большей подозрительностью, чем за врагом.

Обеспокоенный, герцог Анжуйский неожиданно решает снять осаду с Лa-Рошели. Для переговоров он посылает Лануе, которого все называли Железная рука, и Байара, в прошлом протестанта, которого страх перед гражданской войной превратил в верного слугу короля. Но мэр Ла-Рошели, Жак Анри, не хочет идти ни на какие уступки.

И в марте 1573 года Лануе вынужден был покинуть Ла-Рошель, так ничего и не добившись. Придя в ярость, Генрих бросает армию в атаку. Пустая затея! Защитники Ла-Рошели сражались, распевая псалмы, а погибшие тут же превращались в мучеников за веру.

Дерзость заговорщиков между тем все росла. Они стали подбивать ларошельцев предпринять вылазку, и тогда, воспользовавшись неразберихой, Монморанси атаковали бы Гизов, а герцог Алансонский – самого монсеньора. Это могла бы быть Варфоломеевская ночь для католиков. Размах братоубийственного заговора поразил протестантов, которые никак не могли поверить в его искренность.

Генрих пытался взять город измором. Английский флот, посланный Елизаветой на помощь ларошельцам, встретил отпор со стороны королевских войск и без особого сопротивления удалился.

Теперь Лa-Рошель познала все ужасы голода. Люди ели собак, кошек, потом крыс; в городе началась чума. И все-таки они не сдавались. Того, кто осмеливался заговорить о капитуляции, вешали в течение часа. Генрих не знал, что предпринять для спасения своей репутации, как избежать новой гражданской войны.

Курьер, припавший к его ногам 3 июня, приветствовал в его лице короля Польши…


В тот день, когда Монлю, епископ Баланса, въезжал в Краков, чтобы представить кандидатуру герцога Анжуйского на польский трон, через другие городские ворота проникла новость о Варфоломеевской ночи.

Сначала казалось, что для французского претендента все потеряно: в Польше было много протестантов, а католики славились своим либерализмом. Вся без исключения польская знать испытала глубокий ужас, узнав о резне 24 августа.

Но это не обескураживает Монлю. С поразительной дерзостью – его противники утверждали, что с бесстыдством, – он отрицает саму суть дела. Варфоломеевская ночь? Это просто полицейская операция – возможно, немного суровая – против мятежников. Не было никаких убийств, казнили лишь с дюжину протестантских вождей, уличенных в государственной измене.

Епископ использовал в своих целях легенду о заговоре адмирала Колиньи и благодаря своему богатому воображению привел тысячу разнообразных доводов.

Козырной картой Монлю была идея французского посредничества между Польшей и султаном. Немалое значение сыграло и обещание, что впредь двор будет проводить политику умиротворения в отношении протестантов.

Но ни русский царь, ни эрцгерцог не собирались сдаваться без боя. Избрание первого было маловероятным из-за его страшной репутации. В борьбе со вторым Монлю пускает в ход последние средства. Теперь он обещает все и всем. Он клянется, что Генрих будет проводить политику веротерпимости, уважать все права своих подданных, прислушиваться к мнению сената, никогда не воспользуется своей властью без разрешения грандов. Кроме того, он обещает, что как только Генрих будет выбран, он тотчас оставит Ла-Рошель.

Но этого полякам было недостаточно. Главный маршал представил французам длинный список условий. При любом колебании своего собеседника холодно говорил: «Если не поклянешься, твой принц не будет царствовать».

И Монлю соглашался. И так вплоть до условия, что, если король нарушит свои обещания, поданные имеют право на неповиновение. Но и этого было мало: между Венецией и султаном под эгидой Франции было заключено соглашение. И поляки уже мечтали, что их солонина, их зерно и их выделанные кожи через Оттоманскую империю будут поступать на Адриатику, куда стремился всякий купец.

И 9 мая, после тридцати четырех дней размышлений, Генрих де Валуа был избран королем Польши под восторженные крики толпы.

Получив это известие, Екатерина заплакала от радости. Этот дипломатический триумф означал не только осуществление ее материнских надежд – королева-мать могла гордиться делом своих рук. Достойная преемница Франциска I и предшественница Ришелье, она вполне мирными средствами нанесла сокрушительное поражение Австрийскому дому. Примирив Польшу и султана, владения которого распространялись на большую часть Венгрии, она блокировала императора между двумя его противниками, мешая ему соединиться с Филиппом II. В том же самом мае Вильгельм Оранский признал за Карлом IX титул Покровителя Нидерландов. И чтобы обложить Габсбургов со всех сторон, оставалось только заключить брак между герцогом Алансонским и Елизаветой Английской.

Так, без единого пушечного выстрела, королева-мать полностью парализовала Испанию, отрезав ей путь к вторжению во Францию, которое, несмотря на недавние кровавые события, вновь становилось реальной угрозой.

И наконец, стал королем обожаемый сын!

Все колокола Парижа звонили в честь счастливого события, в Нотр-Дам исполнили «Тебя, Бога, славим», а вечером в водах Сены долго отражались огни фейерверка.

Екатерина, потеряв голову от счастья, писала своему сыну: «Никогда впредь не подписывайте Ваши письма “самый преданный слуга”, ибо я хочу видеть в Вас самого преданного сына, который бы отдавал мне должное как самой преданной матери, когда-либо существовавшей на свете».

Однако Генрих вовсе не был столь счастлив. Он корил себя: «Подлинный герой должен был забыть свои личные привязанности ради долга». Но что поделаешь, если для двадцатидвухлетнего человека пылкая страсть обожаемой возлюбленной и любовь всей Франции значили гораздо больше!

Юный монарх боялся будущего. И он вынашивал макиавеллиевские планы избавления от этой участи.

А пока ему предстояло как можно скорее разделаться с Лa-Рошелью. Он еще не получил официального сообщения обо всех пунктах договора, подписанного Монлю. В своем письме от 1 июня Екатерина писала монсеньору: «Король посылает Вам свои указания на случай, если обстоятельства сложатся так, что Вы возьмете Ла-Рошель…»

Генрих понял все с полуслова и начал подготовку к генеральному сражению. Он лично следит за всеми приготовлениями, сам осматривает подкопы под стены крепости. Однажды он был столь неосторожен, что его узнали часовые, стоящие на стенах Лa-Рошели. Они тотчас же открыли огонь.

Две выпущенные ими пули просвистели совсем рядом, едва не задев Генриха, и у него была возможность «познать леденящее чувство страха».

Атака была назначена на следующий день и, как все предыдущие, закончилась неудачей. Вся военная мощь королевства была брошена против непокорной крепости. Послушный наставлениям королевы-матери, Генрих больше не упорствует, однако держит осаду Ла-Рошели до 26 июня. Договор, поспешно заключенный десятью днями позже, предоставлял протестантам полную свободу вероисповедания, а жителям Ла-Рошели, Нима и Монтобана – свободу отправления протестантских культов: указ был подписан в Булони 6 июля 1573 года.

Генрих возвращается в Париж; словно для того, чтобы насладиться первыми плодами своего королевского звания, в действительности же – с намерением воспользоваться любыми уловками, дабы избавиться от него.

<p>Глава 11</p> <p>Король поневоле</p> <p>(6 июля 1573 – 18 февраля 1574)</p>

Обняв мать и насладившись пылкими объятиями Марии, новый монарх должен был пойти поприветствовать короля.

Он был потрясен переменой, происшедшей в Карле за несколько месяцев: казалось, его придавило бремя жизни, угрызения совести сделали еще более яростными и частыми нервные приступы, а чахотка вконец подточила его тело атлета.

Увидев потухший взгляд брата, болезненный румянец на его щеках, Генрих подумал: «Он уже покойник».

И он тут же еще раз поклялся никуда не уезжать.

Карл IX, пребывавший в возбужденно-болезненном состоянии, принимая монсеньора, даже не думал скрывать своей злобной радости от того, что тот скоро покинет Францию. Его неприязнь к брату превратилась в ненависть, он видел в Генрихе первопричину всех своих страданий, физических и моральных, и нисколько не сомневался, что, когда тот уедет, к нему вернутся здоровье и покой.

Он уже начал переговоры с Германией и с Италией, устраивая скорейший отъезд своего брата. Немецкие протестантские князья не скрывали своей враждебности по отношению к одному из вдохновителей Варфоломеевской ночи. Пришлось пообещать им, что Польша будет поддерживать нидерландских мятежников до тех пор, пока не будет получено разрешение на проезд монсеньора через их земли.

Генрих отчаянно пытался остаться во Франции под любым предлогом. Герцог Неверский был занят подготовкой проекта всеобщей государственной реформы. Проект этот должен был представить королю монсеньор; предполагалось, что ему будет поручено и осуществлять проект. Но ход событий изменился.

Все в Лувре с нетерпением ожидали его отъезда: Гизы – чтобы оказаться единственными руководителями католического движения, новая партия Политики – чтобы получить доступ к управлению государством. Герцог Алансонский уже потребовал, чтобы его назначили генерал-лейтенантом королевства.

У незадачливого юноши теперь был фаворит, Гиацинт де Ла Моль, честолюбивый двадцатичетырехлетний молодой человек, страстный дамский угодник. Никто не мог устоять перед ним, поскольку, как возмущенно заметила Жанна д’Альбре, «при этом дворе не мужчины домогались женщин, а женщины искали мужчин».

Этот искатель приключений не боялся засматриваться даже на принцесс; он осмелился объясниться в любви мадам Конде. Придя в бешенство, Генрих потребовал, чтобы соперника удалили от двора, но герцог Алансонский поднял страшный крик, и король, обрадованный возможностью отказать в чем-то монсеньору, оставляет де Ла Моля.

Горя желанием отомстить, фаворит герцога Алансонского тут же начал враждебные действия против нового короля Польши. Несмотря на то что у королевы-матери были прекрасные осведомители, ей не удалось спутать карты этого человека, как не удалось и воспрепятствовать союзу герцога Алансонского с Бурбонами, желавшими как можно скорее избавиться от Генриха.

Конде метал на свою жену злобные взгляды и не скрывал намерения вернуть ее, как только его соперник уедет, а может быть, и отомстить. Генрих, как всегда, плакался матери. Екатерина его успокаивала, напоминала о его славе, предупреждала о том, как опасно нарушать волю Карла IX. А кроме того, каким образом можно было избежать отъезда, если прибытие польских послов ожидалось со дня на день?

Они въехали в Париж 19 августа. В Лувре состоялся большой прием. Карл IX в торжественных случаях бывал так же величественен, как его предки. Подлинное величие сквозило в каждом его жесте, когда он в окружении двух королев, короля Польши, герцога Алансонского, короля и королевы Наваррских, с короной на голове и в мантии, расшитой цветами лилии, символом королевского дома Франции, принимал польских послов.

Польский посол Ласки не знал французского языка и обратился к королю по-латыни. Марго, единственная из всей королевской семьи владевшая этим языком, сумела достойно ответить.

Многообещающий взгляд принцессы, золото ее волос, богатство ее одежд, и особенно образованность, совершенно заворожили поляков. Они рассыпались в комплиментах, называя Маргариту самым совершенным творением на земле.

Все это время Генрих рассматривал своих новых подданных и был крайне разочарован. Их длинные усы и седые бороды, их расшитые золотом платья и богатые украшения, выдававшие склонность к восточным излишествам, были неприятны новому королю. Им было трудно понравиться друг другу, поскольку в буквальном смысле слова они говорили на разных языках. Добрый Амио так и не научил своего воспитанника говорить по-латыни, а при мысли о том, что придется учить польский, у Генриха опускались руки. Он представлял себя в старом дворце совершенно одного, чужого всем, а кругом только снега.

Чтобы скрыть дурное настроение своего сына, Екатерина устраивает бесконечные празднества, балы, карусели, иллюминации, фейерверки. Карл IX прилагает усилия, дабы участвовать во всех увеселениях, но во время танцев ему приходится останавливаться, чтобы вытереть кровь. Видя, насколько ему плохо, герцог Алансонский испытывал зловещее удовлетворение – когда король умрет, а Генрих будет томиться в Кракове, кто помешает ему овладеть короной? Но Екатерина была начеку.

Карл торжественно объявил на заседании совета 10 сентября, что если он умрет, не оставив детей мужского пола, наследником его будет король Польши, «невзирая на отсутствие оного в пределах королевства».

А еще через день Генрих, окруженный своими поляками, торжественно вступил в Париж как король Польши. Вечером королева-мать устраивает пышный бал, по случаю которого она открывает только что законченный дворец Тюильри.

Послы отбыли 23 сентября без своего монарха: Генрих цеплялся за Францию, придумывал тысячу отговорок. Сначала поводом для задержки стало отсутствие денег, затем – агрессивное поведение гугенотов.

Собравшись на ассамблею в Монтобане, гугеноты выразили несогласие с мирным договором, заключенным 6 июля только одним городом, Лa-Рошелью. Они составили хартию своих требований и вручили ее Карлу IX.

Гугеноты требовали торжественного осуждения Варфоломеевской ночи, реабилитации всех ее жертв и примерного наказания убийц, свободы протестантских богослужений. Екатерина воскликнула, что гугеноты ведут себя так, словно принц Конде вступил в Париж во главе пятидесятитысячной армии. Все требования были отвергнуты, и в воздухе снова запахло войной.

В сердце Генриха затеплилась надежда – разве католическая армия сможет обойтись без своего главнокомандующего? Да и сама Екатерина, не на шутку встревоженная здоровьем короля, поговаривала о том, что отъезд следует отложить. И тут с Карлом случился один из тех приступов бешенства, что так укорачивали ему жизнь. Он потребовал немедленного отъезда брата и объявил, что будет лично сопровождать того до самой границы, дабы Генриху не пришла в голову мысль вернуться.

И в полном отчаянии Генрих пустился в путь. Его сопровождал весь двор.

Герцог Алансонский, Бурбоны, Монморанси торжествовали так открыто, что испугали сторонников Гиза. Страх, что Франсуа отнимет корону у старшего брата и допустит реванш протестантов, заставили Лотарингский дом предложить монсеньору армию в пятьдесят тысяч человек при условии, что он останется во Франции, вопреки воле короля. По счастью, принц отклонил это предложение.

Кортеж продвигался вперед медленно, а нетерпение Карла было столь велико, что он попытался возглавить его, но усталость и возбуждение сделали свое дело: в Витри-ле-Франсуа он вынужден был остановиться. Придворные находят его здесь полуживым.

Генрих пытается казаться обеспокоенным и выиграть время – напрасный труд. Приподнявшись на подушках, больной король страшно закричал, приказывая Генриху немедленно продолжать путь. Надо было повиноваться. Братья-враги расстались навсегда; их последняя встреча была трогательной, и все даже прослезились. Герцог Алансонский, достойный брат этих Атридов14, тоже плакал.

Они вступили в Лотарингию, где герцог, зять Екатерины, принял их со всей любезностью.

Однажды вечером в Нанси король Польши поймал на себе восхищенный и нежный взгляд молодой девушки, особое очарование которой придавали белокурые локоны, нежное и доброе выражение лица.

И молодой монарх немного поухаживал за мадемуазель Луизой Лотарингской, дочерью графа Водемон, главы младшей ветви правящего дома. Он видел, в какое смятение привел сердце этого полуребенка, благочестивого и скромного, скованного робостью и хорошим воспитанием. Прощаясь, он просит Луизу молиться за него.

Для Генриха пробил роковой час. С каким удовольствием он бы обменял свой польский трон на любое графство во Франции! Он страдал не столько из-за своей эмиграции, сколько из-за того, что оставил позади ненависть и предательство!

Марго, в глазах которой всегда стоял немой укор, была тут, совсем рядом. Генрих не мог уехать, не объяснившись с ней. И он отправился к сестре; он плакал, напоминал о прекрасных вечерах в Плесси-ле-Тур, умолял Маргариту вернуть ему свою нежность. Сердце маленькой королевы растаяло, и она упала в его объятья, клянясь, что никогда не переставала любить его. Генрих просит сестру отстаивать его права, хранить его наследство. И она обещает, тут же забыв о своем пакте с королем Наваррским.

На следующий день приехал Виллекье; он привез подарок короля – «перстни, кольца, цепи и прочие безделушки». Таким образом, Карл, опасавшийся, что в последнюю минуту брат повернет назад, хотел удовлетворить его страсть к драгоценностям. К тому же это был вежливый способ выставить Генриха за пределы Франции. Молодому монарху оставалось последнее испытание – надо было проститься с Марией. Он клянется принцессе, что будет ежедневно писать ей и думать о ней постоянно. Кроме того, уверял Генрих, они расстаются ненадолго. Как только он укрепится на своем троне, он попросит папу римского аннулировать брак Марии с Конде и наденет на ее головку корону Польши, а может быть, и Франции. Обнадежив друг друга таким образом, влюбленные расстаются, чтобы больше никогда не увидеться.

Королева-мать тоже искала возможность отодвинуть момент прощания. Но и ей пришлось расставаться с любимым сыном. Несмотря на свою силу воли и гордость, когда Генрих скрылся вдали, она потеряла сознание.

По мере того как Генрих приближался к немецким землям, он чувствовал, что атмосфера вокруг него становится все более враждебной. Жители этих мест были истовыми лютеранами, и они не могли не питать отвращения к человеку, имевшему самое непосредственное отношение к кровавой резне.

Однако Генрих спокойно добрался до Гейдельберга, города гуманистов, где королю Польши предложил свое гостеприимство наместник, живший в недавно отстроенном замке неподалеку от Неккара.

Это был суровый пожилой человек, с седой бородой и в черном камзоле. В день прибытия гостей он даже не появился, и Генрих ужинал в одиночестве.

Наместник принял короля на другой день. Он пространно и витиевато выражал свое сожаление по поводу парижской резни, после чего подвел гостя к парадному портрету Колиньи. «Перед Вами, – сурово произнес он, – лучший из всех французов, и с его смертью Франция сильно проиграла в достоинстве и безопасности».

Он вспомнил о так называемом заговоре адмирала, резко осудив бессмысленность этой клеветы. Генрих и его спутники беспокойно переглядывались, уже ощущая себя пленниками гугенотов.

Происшествие это имело самые пагубные последствия для переговоров, которые упорно продолжал Лyдовик де Нассау. Генрих не скрывал отвращения, которое у него вызывала мысль о договоре с еретиками, и брат принца Оранского вынужден был удалиться, так ничего и не добившись.

Фульда, цитадель католицизма, где властвовал молодой аббат Валтасар, покровитель иезуитов, позволила путешественникам немного расслабиться. Здесь они пышно отметили Рождество, и всем присутствующим на празднике бросилась в глаза грусть монарха.

Они снова пустились в путь. Пересекая реки, горы и леса, Генрих, несмотря на холод, упорно трудился. Его советники, главным среди которых был герцог Неверский, ехали в одной карете с ним; они обсуждали состояние дел в королевстве и комментировали «Политику» Аристотеля.

С Вильгельмом IV, ландграфом Гессенским, убежденным и пылким протестантом, у Генриха состоялся горячий спор, во время которого сын Екатерины показал себя таким тонким дипломатом, что ландграф наконец воскликнул: «Я не знаком с братьями вашего высочества, но если они столь же мудры, то королева, ваша мать, должна быть самой счастливой женщиной на земле!»

По Саксонии Генриха сопровождает Жан-Казимир, сын предводителя наемников, которые так опустошили Францию. Предубеждение немцев против Валуа рассеивается по мере того, как они лучше узнают Генриха.

Новые подданные ожидали своего короля на границе между Бранденбургом и польской провинцией Пруссией. Их было пятьсот человек, верхом на лошадях разных мастей; одеты они были тоже по-разному, поскольку многие следовали моде своих стран – большинство было с длинными бородами и в турецких одеяниях, некоторые в венгерских или итальянских нарядах. Оружие их было тоже самым разнообразным; приветственные крики смешивались со звуками фанфар.

Вперед выступил епископ и обратился к королю с длинной речью, изобиловавшей преувеличенными похвалами. Месье де Пибрак ответил ему по-латыни, приветствуя день, когда «республика узнала своего короля, а король – свою республику…» Перед королем прошли все сенаторы, после чего кортеж направился к Кракову. Шел снег, и было очень холодно. Французы, одежда которых совершенно не соответствовала такой погоде, стучали зубами.

В Познани все население города вышло встречать монарха. Был устроен великолепный праздник, и все изощрялись в красноречии. Генрих повеселел. Он даже написал своему брату: «Должен признать, что мне предоставляется возможность воздать хвалу Господу за то, что Он послал мне такое королевство». Его спутники радовались меньше: они находили нравы поляков ужасными, климат холодным, помещения грязными, а постели слишком жесткими.

Так постепенно они добрались до столицы; вдали вырисовывались ее деревянные дома, церкви, дворцы и укрепления. Но Генрих не мог тотчас же вступить в город, поскольку еще не состоялись торжественные похороны Сигизмунда-Августа. И только после этой церемонии толпа смогла приветствовать своего нового властелина. Это произошло 18 февраля 1574 года.

<p>Глава 12</p> <p>Правление, которое длилось сто двадцать дней</p> <p>(18 февраля – 23 июня 1574)</p>

Коронация состоялась два дня спустя. Для юного монарха это были два горьких дня – достойное предисловие к разочарованиям, ждавшим его впереди. В эти два дня он повсюду наталкивался на препятствия – как при решении важных государственных вопросов, так и в повседневных мелочах.

Казалось, окружающие задались целью ввергнуть французов в уныние. Так, пока король пребывал в перестроенном на итальянский манер дворце в Вавеле, его свита, расселенная хозяевами в самых разных местах, умирала от холода. Пришлось поселить их всех вместе в подсобных помещениях дворца, и они отыгрывались тем, что растаскивали содержимое погребов.

В области политики дела обстояли не лучше. Новый нунций, Винсент Лaypeo, настраивал католиков против клятвы, которую монарх должен был принести на церемонии коронации, обещая всем своим подданным свободу вероисповедания.

Сенат, состоявший из ста пятидесяти представителей знати и духовенства, входивших также в постоянный совет принца, так долго и обстоятельно обсуждал форму клятвы, что Генрих вышел из себя. К утру коронации обсуждение еще не было закончено. Наконец компромисс был достигнут и решение найдено.

Накануне ночью будущий помазанник Божий, переживавший острый духовный кризис, исповедался перед Мироном и признал себя соучастником покушения Морвера, хотя и отрицал преднамеренность кровавой резни. Документ, в котором врач описывает этот странный разговор, стал известен только в 1623 году. Он кажется в высшей степени подозрительным и не был принят в качестве доказательства на процессе по делу о Варфоломеевской ночи.

В храме Святого Станислава Генрих произнес утвержденный текст клятвы и был произведен обряд помазания. Генрих, с короной на голове, державой и скипетром в руках, сел на трон и в свою очередь принял клятву сенаторов. Так началось правление, которое он однажды оценит как самый печальный эпизод своей жизни. Однако предзнаменования говорили в его пользу: никто в этот день не был убит – случай небывалый в истории коронований польских монархов.

Но чудо продолжалось недолго: 25 февраля вспыхнула ссора между кланом Зборовских и кланом Тензинских, что повлекло за собой смерть знатного дворянина Ваповского, имевшего неосторожность вмешаться.

Вот-вот могла вспыхнуть небольшая гражданская война. Генрих, вынужденный выступить судьей и осаждаемый со всех сторон знатными и могущественными родственниками, счел благоразумным объявить виновным Зборовского и под страхом смертной казни выслать его. Но увы! Подобная умеренность лишь настроила оба лагеря против короля и породила волну пасквилей, которые будут преследовать Генриха до самой смерти.

Пожар 28 февраля, уничтоживший половину Кракова, только усилил недоброжелательность по отношению к французам, которых обвинили в поджоге.

Так с самого начала были омрачены отношения короля и его подданных. Генрих старался не разочаровывать народ, поддерживать церковь, согласие и справедливость. Увы! Повсюду он видел лишь нищету, раздоры, клевету. Он совершенно не мог понять нравов и обычаев своей новой родины. Воспитанный на французском понимании королевской власти, которое основывалось на римском праве, он приходил в отчаяние от этой анархической республики, согласно законам которой король был бессилен без единодушной поддержки всех остальных. И в довершение ко всему его унижали, постоянно уменьшая средства на содержание королевского дома, сводя их к ничтожным и смешным суммам.

Молодой монарх взбунтовался. Он принял решение «признать своей собственностью помещения дворца, как это принято во Франции», и при поддержке своей свиты преуспел в этом. Но грустные мысли одолевали его. Он постоянно сравнивал себя с Марией Стюарт, которая тоже покинула Францию ради страны, населенной коварными и диковатыми людьми. Вспоминая события, непосредственно последовавшие за его коронацией, он вопрошал себя, не взбредет ли полякам в голову подражать шотландским мятежникам. Некоторые воеводы уже позволяли себе говорить с Генрихом таким тоном, что слезы бешенства наворачивались ему на глаза. Но это еще было не самое страшное! В одном из дворцов его ждала принцесса, сорокавосьмилетняя старая дева, с лицом вытянутым и унылым и красноватыми глазами навыкате. Она ждала, когда прекрасный рыцарь, которого она полюбила, едва увидев его портрет, придет избавить ее от преследований, которым она подвергалась из-за своего несметного богатства.

Инфанта Анна, сестра покойного короля Сигизмунда-Августа, была последней представительницей династии. После смерти брата о ней ходило столько сплетен, что она желала только умереть. Желание жить вернулось к ней, когда она узнала, что на польский престол взойдет Валуа, и особенно когда стало ясно, что им предстоит сочетаться брачными узами.

«Если будет наследник, в королевстве воцарится мир», – считали люди. А поскольку новая династия будет связана с предыдущей, избранный монарх будет освящен божественным провидением.

Генрих посетил Анну в первый же вечер своего прибытия, да и впоследствии он не раз наносил ей официальные визиты. Однажды он несколько задержал ее руку в своей, после чего принцесса оказалась так взволнованна, что не могла ужинать. Но так же как и во время переговоров о браке с Елизаветой Английской, так и теперь государственные интересы не могли заслонить образ его возлюбленной Марии де Конде. Несмотря на разлуку, ее власть над ним была необычайна. Перед тем как садиться за письмо к ней, Генрих вскрывал себе вену и обмакивал перо в собственную кровь.


Заседания сейма, посвященные коронации, длились уже два месяца, а до конца было далеко. Сатирические куплеты того времени рисуют образ монарха, который с бессмысленным видом присутствовал на бесконечных дебатах, где каждый депутат изощрялся в красноречии на языке, совершенно для него непонятном.

Генрих смирился с ограничением своих прав ради принципов государства польского, но это не дало никакого положительного результата, а пустые споры грозили стать постоянными. Тогда Генрих сказался больным, и заседания сейма вынужденно прервались. Очень скоро они потребовали, чтобы король вернулся к своим обязанностям, на что месье де Пибрак на безупречной латыни ответил, что у короля понос.

Надо было закрывать заседания сейма; депутаты упрекали Генриха: «Тщательно подбирая слова, ты, король, поклялся нам соблюдать наши законы не только на бумаге, но и на деле. И пусть проклятие падет на тот злосчастный день, когда ты отказался от своих обещаний…» Но Генриха трудно было этим пронять. Сын своей матери, он радовался своему успеху: он отделался от сейма и отдалил от двора протестантов, ему удалось избежать встречи наедине с инфантой. А теперь он собирался предпринять большое путешествие по польскому королевству, уделив особое внимание охране границ на случай возможной войны с Московией.

Пока же он занимался проблемами интеллектуального свойства, организовал обмен между французскими и польскими студентами, заложил в Кракове основу для первого факультета права.

Наступила весна – и тут из Франции стали приходить такие вести, что Генрих тут же забыл про Польшу.

Мятежники старались воспользоваться каждым часом отсутствия Генриха.

И пока двор неспешно продвигался от Лотарингии к Парижу, герцог Алансонский решительно потребовал назначить его генерал-лейтенантом. Карл IX, только-только оправившийся от ветрянки, нисколько не был расположен потакать ему и решительно отказал.

Придя в ярость, герцог Алансонский снова вступает в заговор с Бурбонами. Втроем они решают скрыться в Седане, вотчине своего друга герцога Буйонского, и под угрозой гражданской войны заставить короля переменить решение. К несчастью, король Наваррский не подозревал об измене своей жены и, по-прежнему считая ее своей союзницей, посвятил ее в детали заговора. Маргарита тут же предупредила Екатерину, и та приняла меры.

Маргарита была исполнена решимости блюсти интересы героя Монконтура. В Сен-Жермене, где двор расположился в декабре, у нее не было недостатка в поклонниках. Даже сам герцог Алансонский сделал своей сестре полулюбовное признание, умоляя ее о снисхождении. Тронутая Марго ответила ему обтекаемыми фразами, ничем себя не связывая. Этот жалкий соперник никак не мог сравниться с Генрихом – однако появился другой, более неотразимый.

Ла Моль был очарован молодой королевой. Он отправляется к Руджери и просит призвать на помощь его любовной страсти магию. Астролог вылепил из воска фигурку, у которой на голове была корона, и пронзил ее золотой иглой на месте сердца. Теперь, уверенный в скорой победе, Ла Моль мог перейти в наступление. Покинутая своим мужем, Маргарита откровенно скучала. Она была из тех женщин, что любой свой каприз принимают за вечное чувство. Тут же были позабыты Гиз и Генрих – теперь ее божеством стал Ла Моль. И одновременно она вернулась в политический лагерь своего мужа и герцога Алансонского. Поняв это, Екатерина испугалась. Однажды ночью она даже попробовала подстроить убийство Ла Моля в одном из переходов дворца, но фаворит разгадал ловушку.

А вскоре с королем случился странный приступ, во время которого он потерял много крови, выходившей прямо через поры кожи. Это всех насторожило. Заговорили об отравлении, протестанты считали, что это проявление гнева небес и тут же принялись готовить новую войну. И в ночь с 23 на 24 февраля Лануе, снова перешедший в кальвинизм, поднимает восстание в Ла-Рошели, а Монтгомери высаживается в Котентене во главе английских наемников.

К мятежникам 10 марта должны были присоединиться и принцы. Но неожиданно была обнаружена их охрана, которая должна была сопровождать принцев в дороге, и герцог Алансонский, охваченный паникой, сам побежал с доносом к матери. Екатерину охватывает ужас, она стаскивает умирающего короля с кровати и вывозит весь двор в Венсеннский лес, в замок, где можно было выдержать любую осаду.

Карл IX, постоянно терявший большое количество крови, умирал. Для того чтобы герцогу Алансонскому удалось перехватить у Генриха корону, требовалось в первую очередь воспрепятствовать регентству королевы-матери. И поползли слухи… Ее открыто обвиняли в том, что она отравила своего сына. Протестанты и умеренные католики соревнуются в клевете.

Распадется ли французское королевство? Протестанты мечтают об отделении. Их ассамблея 16 декабря 1573 года разработала проект конституции, о котором вспомнят в 1789 году. Все западные провинции находятся под властью Лануе, вся Нормандия – у Монтгомери.

В Нидерландах Лудовик Нассау был разбит и убит испанцами, которые нашли в его бумагах достаточно улик, чтобы объявить войну Франции. Стране угрожало иностранное вторжение. Даже при дворе англичане готовят дворцовый переворот в пользу герцога Алансонского.

Королева-мать по своему обыкновению противостояла всем. Герцога Алансонского и короля Наваррского остановили, а их приближенных бросили в тюрьму. У Руджери обнаружили ту самую восковую фигурку с короной на голове и иглой в сердце, в которой заподозрили короля. Обвиненные в покушении на его величество, де Ла Моль и его друг Кокконас после жестоких пыток были казнены на Гревской площади. Ко всеобщему возмущению, Маргарита облачилась в траур по своему возлюбленному и сама похоронила его голову.

И только один Конде, находящийся в Пикардии, сумел избежать неприятностей. Получив известия о начале гонений на гугенотов, он перешел границу и нашел убежище в Германии, где отрекся от католичества.

А в это время армия под командованием маршала Матиньона окружила Монтгомери в Домфроне и после трех недель осады взяла его в плен, к огромной радости безутешной вдовы Генриха II. Когда Екатерина сообщила это известие Карлу IX, тот, весь в окровавленных повязках, лишь прошептал: «Ничто земное меня больше не интересует». Однако как бы там ни было, королева-мать парализовала действия заговорщиков, победила протестантов, несколько припугнув Филиппа II и Елизавету. Вся власть теперь сосредоточилась в ее руках, что в данный момент было особенно важно.


За тысячи лье от Парижа, в своем мрачном дворце в Кракове Генрих жадно следил за всеми этими событиями, впадая то в бешенство, то в безудержную радость.

Бывали дни, когда он отсылал в Париж по двадцать четыре письма. А тем временем в провинции начались волнения, и двор больше не получал оттуда денег. Это была первая месть поляков, раздраженных и униженных тем, что их предал – как им казалось – тот, кого они сами выбрали.

Неожиданно Генрих понял, какую огромную ошибку он совершил, так отдаляясь от своих подданных в тот момент, когда брат его был при смерти. Он тут же резко изменил свое поведение, словно надел маску, и пораженные поляки увидели такого правителя, о котором они всегда мечтали. Теперь Генрих был безумно влюблен в инфанту, и по этому случаю устраивались бесконечные празднества.

Балы и развлечения длились несколько недель, угощения были достойны Гаргантюа, а вино лилось рекой. Генрих щедро угощал своих гостей, заставляя их веселиться до полного изнеможения. Поляки не сомневались, что все это – лишь прелюдия к свадебному пиру, и хором провозглашали здравицу монарху.

Однако более дальновидные люди были несколько встревожены внезапным отъездом ближайших советников короля, тех, без кого он не мыслил управление столь трудной страной. По всей видимости, в этот момент уже началась подготовка к возвращению короля Польши во Францию. Начиная с мая, Генрих постоянно находится в непосредственной близости от границы, в Кракове, никуда не отлучаясь.

Это понимали и во Франции. Конде умирал от ревности, представляя, что его соперник возвращается в Лувр, заключает Марию в объятия и, возможно, предлагает ей трон. Его эмиссары постоянно напоминали полякам, что следует быть начеку.

А несчастный Генрих сгорал от нетерпения. Однако, как настоящий Медичи, он хорошо умел притворяться и устраивал все новые и новые празднества, вздыхая возле принцессы Анны. В перерывах между курьерами из Франции он не находил себе места. Что-то там происходит? Станет ли он королем Франции? А может быть, он уже король?..

В одиннадцать часов 17 июня 1574 года он получил собственноручное послание от императора, в котором тот лаконично уведомлял его о кончине Карла IX.

Часом позже появился смертельно усталый, едва держащийся на ногах посланник королевы-матери, который за семнадцать дней преодолел расстояние в девятьсот лье, постоянно избегая засад и шпионов. Полуживой от усталости, он протянул королю Польши конверт, который тот нетерпеливо разорвал.

Несколько страниц были исписаны крупным почерком Екатерины. Перед глазами Генриха встала внушительная фигура матери. Он вспомнил ее любовь к нему, ее властность, ее практичный ум, ее самолюбие… В письме этом отражалась личность королевы.

«Мой дорогой сын, – писала она, – я отправляю к Вам своего гонца, чтобы сообщить печальную новость, особенно печальную для меня, пережившей стольких своих детей. Я молила Бога, чтобы он прибрал меня и тем избавил бы от этого зрелища. Я не могу забыть, с какой нежностью относился ко мне Карл в свои последние дни, как он просил, чтобы я немедленно известила Вас, а пока Вы не приехали, взяла управление государством в свои руки. Он просил также, чтобы я была милосердна к пленникам, которые повинны в стольких бедах Франции, и выразил надежду, что братья его будут сожалеть о нем и повиноваться мне, Вас же просил обнять вместо него. Никогда ни один человек не отходил в мир иной в таком согласии с самим собой, столько говоря о своих братьях. Он переговорил с кардиналом Бурбонским, с канцлером, с государственным секретарем и с капитаном королевской гвардии, прося их повиноваться мне до Вашего прибытия, а Вам служить преданно и честно. Он говорил о Вашей доброте и о том, как Вы всегда его любили и повиновались ему, о том, что Вы ни разу не огорчили его, а всегда были ему поддержкой. Итак, он умер как добрый христианин, исповедовавшись и причастившись, и последние слова его были: “О моя мать!” Все это причиняет мне огромные страдания, и нет мне иного утешения, как видеть Вас как можно скорее подле меня. И я молю Бога, чтобы он послал мне поскорее это утешение – Франция нуждается в Вас, и я надеюсь видеть Вас в скором времени в добром здравии, поскольку если бы я потеряла Вас, я бы просила, чтобы меня заживо похоронили вместе с Вами, ибо пережить такое горе выше моих сил. Поэтому я прошу Вас, сын мой, беречь себя в пути, и постарайтесь выбрать дорогу, которая лежит через владения императора и через Италию, поскольку путь через Германию для Вас, короля Франции, теперь небезопасен. Но я прошу Вас направить к немецким князьям своих дворян с извинениями; пусть они объяснят, что только поспешность вынудила Вас выбрать другую дорогу. Что же до Вашего отъезда из Польши, то ни в коем случае его не откладывайте и будьте осмотрительны – не дайте себя задержать, поскольку Вы крайне нужны здесь. Я бы очень хотела, чтобы Вы оставили кого-то вместо себя, кто мог бы сохранить это королевство для Вашего брата. Убедите их, что Ваш брат или Ваш второй ребенок будут обязательно править в Польше, а Франция всегда будет им заступницей. Я думаю, что следует поступить именно так, дабы ничего не потерять. Что же до нашего королевства, то я надеюсь, что с Божьей помощью и благословением, опираясь на свой опыт и работоспособность, Вы будете править мудро и осторожно. Прошу Вас не поддаваться страстям Вашего окружения, поскольку Вы больше не монсеньор – я выиграла это сражение, я оказалась сильнее. Теперь Вы король Франции, и надо, чтобы самым сильным были Вы, чтобы все Вас любили и Вам повиновались, чтобы не осталось места для ненависти даже у тех, кто ненавидел Вас раньше. Любите всех своих подданных, но пусть на Вас не влияют их пристрастия. Прошу Вас не обещать никаких милостей своим приближенным, пока Вы не окажетесь здесь. Я встречу Вас и сразу же расскажу о положении с казной. Поскольку нет ни одного лишнего экю, умоляю Вас никому не обещать никаких денег: алчность некоторых людей столь велика, что удовлетворить ее невозможно. Покойный король, Ваш брат, поручил мне сохранить это королевство для Вас, и я постараюсь вручить Вам все в целости, чтобы в дальнейшем Вы могли всем распорядиться по собственному усмотрению и, ежели будет на то Ваша воля, доставить себе удовольствия и развлечения после стольких горестей и уныний. Я надеюсь, что Ваше возвращение вернет мне радость и покой, и молю Бога, чтобы Он дал мне увидеть Вас как можно скорее и в добром здравии. Последний день мая 1574 года.

Ваша добрая и любящая матушка Екатерина».

Прочтя это письмо, Генрих долго пребывал во власти охватившей его радости. Разве мог он искренне скорбеть о смерти брата, который так его ненавидел, да еще в тот момент, когда Франция распахивала ему свои объятия? Он уже различал вдали родную землю, ее изысканные дворцы, прохладу лесов, журчанье ручейков, очаровательных женщин. И среди всех этих сокровищ – обожаемую, драгоценную Марию Клевскую, любящую и уже почти свободную…

Но увы! Страшные драконы стерегли этот сад Гесперид, и чтобы попасть туда, надо было проявить немало хитрости и осторожности.

В тот же день Генрих официально объявил о смерти короля Франции, своего брата, и приказал придворным надеть траур. Он приказал немедленно скупить весь черный шелк в магазинах Кракова для церемонии, посвященной памяти покойного. А затем посреди тронного зала, задрапированного этим шелком, он принимал соболезнования польской знати.

По правде говоря, его подданные вовсе не просили его отказываться от прав на польскую корону. Они полагали, что, оставаясь в Польше, он мог бы управлять Францией при посредстве вице-короля, тогда как поляки нуждались в его постоянном присутствии. И кроме того, следовало признать, что они оказали ему огромную честь, предпочтя всем прочим принцам христианского мира, а он, в свою очередь, поклялся им никогда не оставлять своего трона. Поэтому они предприняли все возможное, чтобы воспрепятствовать его отъезду, а он – чтобы уехать.

Когда королю Польши выразил свои соболезнования месье де Бельевр, посол Франции, Генрих разрешил послу уехать, поскольку со смертью Карла IX кончались его полномочия. Вместе с послом, тайно для всех, Польшу покидают наиболее значительные люди из свиты Генриха, среди которых месье де Бельгард, увозивший личные драгоценности своего господина и наиболее ценные из его бумаг.

Развеяв своим поведением подозрения поляков, Генрих мог совершенно спокойно собрать своих приближенных на совет уже в следующую ночь.

Как лучше повести себя? Попытаться получить у воевод разрешение покинуть Польшу или предоставить регентствовать королеве-матери, задержавшись в Кракове, и добиться полюбовного соглашения?

Дю Гаст, Виллекье, Пибрак, Мирон озабоченно качали головой. Всем хотелось как можно скорее вернуться на родину, особенно теперь, когда представлялась возможность воспользоваться плодами королевского расположения, и все же мнения разошлись. Нельзя было с легким сердцем отказаться от королевской короны, даже если это королевство – Польша. Предусмотрительность и мудрость заставляли их уговаривать короля отложить отъезд до тех пор, пока он не добьется, чтобы герцог Алансонский был назначен его преемником или, по крайней мере, генерал-лейтенантом Польши – таким образом сохранялась польская корона, а во Франции становилось одним соперником меньше. Мирон и Пибрак настойчиво направляли королевскую волю в это русло, подавив собственные сожаления, но Виллекье с горячностью вступил в спор с ними, призывая своего ученика уехать без промедления. Он убеждал Генриха, что на его наследство зарятся три партии, у каждой из которых своя хорошо вооруженная армия, и его брат, герцог Алансонский – один день колебаний может навсегда лишить его французской короны. Чего стоит Польша, все эти политические игры и низменные интересы по сравнению с угрозой, что лучший в мире трон попадет в руки воров, а принцесса Конде снова окажется во власти своего мужа?

Эти доводы как нельзя лучше соответствовали внутреннему настрою Генриха. Он решает следующей же ночью бежать, как преступник. А поскольку Германия была для него небезопасна, он отправляется через земли императора. Заслуживает ли это решение сурового суда потомков? Вне всякого сомнения, Генрих, принимая его, пренебрег элементарным чувством собственного достоинства и пожертвовал результатами долгой и трудной дипломатической победы. Но в противном случае Генрих остался бы жить в Польше – каким было бы тогда будущее Франции?..

Не обладая всей полнотой королевской власти, Екатерина не могла долго сдерживать герцога Алансонского, Гиза и короля Наваррского, и воцарившаяся анархия разрушила бы и без того хрупкое единство, а возможно, и возвела бы на трон новую династию. Францию охраняло лишь то, что у нее был законный король, пусть и находившийся далеко от Парижа.

Весь день 18 июня Генрих был очень занят: он принимает нунция, мечтавшего видеть Францию и Польшу под властью одного человека, потом составляет ряд документов – отчет о своей деятельности в Польше; письмо епископу, которого просит хранить его корону, пока он отправляется за другой; многочисленные послания к сенату и представителям знати.

Вечером он приглашает воевод и офицеров дворцовой стражи на пышный праздник. Повара получили распоряжение удивить гостей. Аппетитная дичь, мясо, нашпигованное разнообразными специями, изысканные вина – все, казалось, звало приглашенных дать волю их природному темпераменту. Результат не замедлил сказаться – далеко до полуночи знатные воеводы храпели под столами, мертвецки пьяные.

Король отправляется в свои покои и отходит ко сну согласно придворному этикету. Камердинер двора задергивает занавеси и выходит. Едва за ним закрывается дверь, как кто-то тихонько стучит, и Дю Гаст, Виллекье, Пибрак, Мирон и Сувре входят в покои короля. Путь был свободен, весь дворец спал, а лошади ждали у небольшой заброшенной часовни.

Генрих вскакивает, переодевается в платье своего личного камердинера Дю Альда и, чтобы еще больше походить на него, одевает на лицо черную повязку, словно у него не было одного глаза.

Тем временем Виллекье и Дю Гаст открыли большой железный сундук, стоявший в изножье королевской постели, и вытащили из него бриллианты короны. Они спрятали драгоценные камни в своей одежде и в ножнах оружия. Возможно, Генрих пытался их остановить, но его тут же убедили, что он должен относиться к этим сокровищам как к своему личному достоянию, а кроме того, обстановка мало подходила для споров.

Небольшая кавалькада выехала через предместье Казимир. На сторожевой пост зашел Дю Альд и сказал часовому, что у него срочное поручение, и тот не осмелился задавать вопросы.

Проехав шесть лье, беглецы оказались на распутье и не знали, куда повернуть. Тогда король спешился и опустил в воду палочку – река текла в сторону Кракова, следовательно, им надо было придерживаться противоположного направления. Сориентировавшись подобным образом, кавалькада углубилась в лес и вскоре заблудилась. По счастью, им попалась хижина лесоруба. Сувре и Виллекье выломали дверь и, приставив хозяину шпагу к горлу, заставили его быть их проводником. В небольшом городке лошади под Пибраком и Келюсом выдохлись, и Генриху пришлось расстаться со своими спутниками. Это было правильное решение: едва он выехал из города, как в него ворвалась сотня татар, посланных в погоню за королем.

Дворцовый повар видел, как король покидал здание через потайной ход и тут же сообщил об этом маршалу Тенчинскому, камердинеру дворца, который тотчас же поспешил в королевские покои, где и обнаружил, что его величество сбежал. Воеводы, не отерев бороды от вина и не приведя в порядок свои одежды, на срочно собранном военном совете поручили графу Тенчинскому вернуть короля. Лошади у преследователей были лучше, и они быстро напали на след беглецов. Французы заметили их за несколько лье от границы. Если бы Генриха схватили на польской земле – прощай прекрасная Франция! Его трон, его любовь, жизнь его друзей зависели от резвости королевского скакуна.

Наконец показались крыши первого австрийского города. В тот момент, когда король уже вот-вот должен был пересечь границу, лошадь под ним упала от усталости. Месье де Бельевр ожидал своего господина, держа в поводу двух свежих скакунов, но Тенчинский был совсем близко.

«Вы пришли как друг или как враг?» – крикнул ему Сувре. – «Как покорный слуга моего короля». – «Тогда пусть татары отойдут». Преклонив колено перед королем, граф умолял его вернуться к своим подданным.

Тронутый его словами Генрих отвечал: «Граф, принимая то, что принадлежит мне по праву наследования, я не отказываюсь от того, что приобрел по праву выборности. И сделав то, что хочу, я вернусь, поскольку, хвала Господу, плечи мои достаточно сильны, чтобы выдержать тяжесть двух корон».

На настойчивые возражения графа Тенчинского Генрих ответил: «Я проделал слишком большой путь, чтобы возвращаться… Я не отказываюсь от польского трона, я уезжаю, чтобы вскоре вернуться».

Тенчинский, весь в слезах, вскрывает себе кинжалом вену и пьет свою кровь в знак верности королю. Он вручает Генриху золотой браслет, и тот приказывает своим людям найти что-нибудь ценное для ответного подарка. Сувре достает бриллиант стоимостью в двести экю, и Тенчинский, приняв подарок после настойчивых уговоров, удаляется в сопровождении своего отряда.

А Генрих снова пускается в путь, переполненный небывалым счастьем. Он ехал завоевывать будущее. Ему было двадцать три года, он был влюблен, он был королем Франции!


Глава 1

Королева-золушка

(20 сентября 1551 – 10 июля 1559)

<p>Глава 1</p> <p>Королева-золушка</p> <p>(20 сентября 1551 – 10 июля 1559)</p>

После восемнадцати лет замужества, пятерых детей, которых она подарила королю, и четырех лет царствования королева Екатерина Медичи все еще была чужой при французском дворе. День за днем жила она, страшась за свое будущее, боясь сказать лишнее слово и впасть в немилость, а из-за врожденных приветливости и любезности казалась окружающим угодливой. Судьба ее была печальна. Зловещий рок преследовал Екатерину с колыбели: трех недель от роду она осталась круглой сиротой, и о ней быстро разнеслась слава, что она приносит несчастье – все ее родственники умирали один за другим: бабушка Альфонсина Орсини, тетушка Клариче Строцци, приходившийся Екатерине дядей папа Лев X и даже ее младший двоюродный брат Ипполит, в которого она была тайно влюблена.

Позднее флорентийцы, восставшие против власти дома Медичи, десять месяцев продержали Екатерину заложницей, угрожая ей ужасной смертью.

В четырнадцать лет она было решила, что судьба улыбнулась ей: благодаря интригам ее родственника папы Климента VII ее, младшую дочь банкиров (злые языки поговаривали, что ростовщиков), выдали за принца Генриха Французского, потомка Людовика IX Святого.

Как интересно разглядывать Марсель, стоя на носу папской галеры, обитой изнутри темно-красным атласом, и слушать, как колокольный перезвон перекликается с торжественными орудийными залпами! Его Святейшество, на носилках, в торжественном облачении, пересек город, сопровождаемый восторженными приветствиями толпы; впереди несли Святые Дары, а за носилками следовал внушительный кортеж папской свиты: облаченные в пурпур кардиналы, епископы в лиловых сутанах, монахи в бело-коричневых облачениях и конная папская гвардия, на шлемах которой покачивались пышные плюмажи. На роскошно инкрустированных портшезах проплывают прекрасные римлянки, все в драгоценных каменьях. И все тридцать четыре дня, что длились свадебные торжества, дом Медичи соперничал в роскоши и расточительности с французским двором.

Король Франциск I рассчитывал благодаря своей щедрости получить от Его Святейшества три бесценные жемчужины – Неаполь, Геную и Милан. Поэтому и не жалел ничего, дабы завоевать расположение своих гостей. В то время он еще сохранял свою изысканность, веселую обходительность, страсть к увлекательным приключениям. Увы, наследник совсем на него не походил.

Генрих Валуа был недалеким подростком, унылым, романтичным, набожным, любившим одеваться во все черное. До нас дошел его портрет, который не оставляет места полету воображения: крепко сбитая спортивная фигура никак не вяжется с сонным выражением, застывшим на лице Генриха, его не оживляют даже глаза – они вечно полуприкрыты.

Как-то Франциск I пожаловался Диане де Пуатье, графине де Брезе, на неотесанность своего отпрыска, и перспектива стать первой женщиной в жизни одного из сыновей короля Франции показалась ей увлекательной. «Доверьтесь мне, сир, – сказала она. – Он будет моим поклонником».

Диана находилась в расцвете зрелости, и ее пышная цветущая красота побеждала возраст. Она всегда носила траур по своему старику-мужу, но лишь потому, что черно-белые туалеты прекрасно оттеняли цвет ее лица. Говорили, что эта женщина холодна, расчетлива и до чрезвычайности тщеславна. В пятнадцать лет по доброй воле она вышла замуж за пятидесятилетнего человека и теперь совсем не возражала стать любовницей полуребенка, которому вполне годилась в матери.

Помешавшийся на рыцарских романах Генрих загорелся страстью к этой амазонке, носившей имя древней богини. Его обожание принимает самый изысканный характер: он одевается только в ее цвета и посвящает Диане стихи.

Мечты Екатерины развеялись, как только она прибыла ко французскому двору: ее свежее румяное личико, заканчивавшееся массивным подбородком, большие глаза и изящные руки совсем не понравились юному принцу – и этот романтичный подросток приказывает своему сердцу молчать.

В ноябре 1533 года кардинал Бурбонский совершил бракосочетание; сам папа благословил новобрачных.

Климент VII был прекрасно осведомлен обо всех интригах французского двора. Исполненный решимости не откладывать исполнение своего замысла и оградить Екатерину от злобы и неприязни придворных, он настаивает на немедленной брачной церемонии, полагая таким образом сделать нерушимым союз двух подростков. На рассвете брачной ночи Его Святейшество появился в покоях новобрачных, дабы собственными глазами убедиться, что молодой супруг не уклонился от выполнения супружеских обязанностей.

Чтобы окончательно увериться в результате, Климент VII задержался в Марселе еще на три недели, надеясь увидеть племянницу в тяжести и таким образом навязать Франции свою волю. Но планы его потерпели неудачу; перед отъездом Его Святейшество дает юной новобрачной последний совет: «Умная девушка всегда сумеет стать матерью». Сразу же по возвращении в Рим Его Святейшество умирает, а Екатерина лишается своей единственной опоры. Тогда-то и начинается для молодой итальянки ужасная жизнь: интриги и недруги, необходимость льстить королю, заискивать перед принцами, придворными, министрами, фаворитами, вести рискованные маневры между противоборствующими партиями мадам д’Этамп и мадам де Брезе1. Несмотря на молитвы и советы коннетабля Монморанси, молодая женщина оставалась бесплодной, что могло послужить поводом к разводу или заточению в монастырь. Наконец, после девяти лет такой жизни, смирение и унижения будущей королевы разжалобили даже ее собственную соперницу: Диана заставила своего любовника посещать супружеское ложе. И у Екатерины родился сын – будущий Франциск II, за ним две девочки, а после – два мальчика: Людовик и Карл.

Однако положение Екатерины оставалось незавидным до тех пор, пока 31 марта 1547 года они с Генрихом II не взошли на трон, украшенный цветком лилии, символом королевского дома Франции.

Почти тотчас же король фактически передоверил управление государством своей любовнице и небольшой кучке приближенных. В первую очередь – Монморанси, посредственному военачальнику, коварному и алчному человеку, который удерживался в милости за счет жестокости, как другие – за счет гибкости; его сыновьям, с колыбели обладавшим огромными состояниями; его племянникам Шатийонам, людям более достойным как в отношении нравственных качеств, так и в отношении талантов, вполне обеспеченным, но не гнушавшимся теплыми местечками при дворе. Старший из них, Одет, в шестнадцать лет был возведен в сан кардинала, а второй, Колиньи, в двадцать шесть получил звание генерал-полковника от инфантерии и впоследствии, став адмиралом, передал этот пост своему младшему сыну.

Противоположный лагерь составляли бесчисленные отпрыски герцога Клода де Гиза, появившиеся во Франции без единого су в кармане, но трудившиеся ради возвеличивания рода с самоотречением и упорством монашеского братства.

Старший, Франсуа де Гиз, добыл себе славу на поле боя, а младшие, осаждая Церковь, стяжали две кардинальские шапки, две архиепископские – причем один из них стал архиепископом в Реймсе, – дюжину епископатов, пятьдесят аббатств, к которым надо добавить три герцогских титула. Эти теплые места обеспечивали им сказочные доходы и армию сторонников. Они не только привозят в Париж свою племянницу Марию Стюарт, королеву Шотландии, чтобы она воспитывалась при французском дворе, но и устраивают ее обручение с маленьким дофином Франциском. Эта очаровательная девочка, немного рыжеватая, обожает Диану де Пуатье, а саму девочку обожает весь двор. Заразительный смех и обходительность Марии Стюарт сослужили прекрасную службу ее дядьям, герцогам де Гизам.

Перед лицом столь могущественных противников Екатерина старалась оставаться в тени. Своим положением и незначительными привилегиями она обязана Диане де Пуатье: фаворитка распоряжается отношениями супругов, это она заставляет короля посещать супружеское ложе. Екатерина безупречно играет отведенную ей роль турецкой рабыни, и это тем более надо поставить ей в заслугу, что она испытывает к своему мужу огромное чувственное влечение, при котором разум и соображения рассудка не имеют никакого значения.

Ее плоть сразу же покорилась этому мускулистому волосатому юноше, и когда он лежал в ее постели, на задний план отходили соперницы, политика и даже отвращение, которое испытывал к ней этот мужчина. Когда же он уезжал, Екатерина погружалась в печаль, а накануне решающих сражений имела обыкновение страстно желать поражения, лишь бы ее господин и повелитель вернулся как можно скорее.

Она не очень любит своих детей, зачатых почти насильно; к тому же они появились на свет болезненными, рахитичными и некрасивыми. Без сомнения, она привязалась бы к ним сильнее, если бы имела возможность заниматься их воспитанием, но даже в покоях младенцев роль главы семьи принадлежала Диане.

Это она беспокоилась по поводу кори детей, их питания, она выбирала им воспитателей, она приказывала сменить кормилицу, когда молоко внушало ей подозрения. Королева-золушка выносила эти новые страдания, утешаясь своим единственным счастьем – невеселыми супружескими ночами. В тридцать два года, в полном расцвете силы и ума, Екатерина с отчаянием чувствовала себя непризнанной, никому не нужной, не имеющей власти сегодня и авторитета в будущем: у нее не было детей, мужа и даже дома, где она могла бы стать хозяйкой. Даже ее общепризнанная доброта и отзывчивость не вызывали к ней никакой симпатии: Монморанси делал ей выговоры, а маленькая Мария Стюарт звала «торговкой», высмеивая итальянский акцент. Екатерина всегда только улыбалась: надо потерпеть, выиграть время, подождать… неизвестно чего.

Чтобы привлечь Генриха II, который, несмотря на свою романтическую преданность старой любовнице, вовсе не гнушался свеженькими девичьими личиками, Екатерина задумала окружить себя молоденькими и бойкими девушками. В начале века королева Анна Бретонская, супруга Карла VIII, пригласила к своему двору девушек, отобранных среди лучших семейств, смышленых и благонравных. Екатерина продолжает эту традицию, но требует от своих протеже не столько добродетели, сколько привлекательности. И скоро ее окружил рой молодых богинь – черные глазки мадемуазель Лимейль соперничали с белокурыми локонами мадемуазель Бом, а неистовая пылкость мадемуазель Рует оттеняла изысканность Николь де Савиньи.

Волосы, слегка посыпанные фиолетовой пудрой, смело декольтированные яркие туалеты… Эти прелестные создания всегда смеялись, перешептывались, кокетничали, обожали лакомства и умели танцевать старинные французские танцы и гальярду. Показная наивность лишь повышала цену их благосклонности, которую они дарили только с разрешения Екатерины. Удостоиться благосклонности одной из этих девушек значило оказаться в центре всеобщего внимания. Самые знатные люди провинции, и даже иностранные князья, отправляясь в Париж, мечтали удостоиться подобной чести. Екатерина пользовалась очарованием своих фрейлин, чтобы вознаградить тех, кто верно служил короне, или чтобы узнать тайны непокорных противников. Ее фрейлины играли при дворе значительную роль и пользовались славой античных куртизанок. Но в 1550 году Екатерина требовала от них только одного – понравиться королю.

Среди этих изысканных девушек была пылкая рыжеволосая шотландка с молочно-белой кожей, мисс Флеминг. Она-то и покорила сердце Генриха II. При осторожном покровительстве королевы, счастливой, что может отомстить Диане, разыгрывается настоящая идиллия, в результате которой и королева, и ее фрейлина оказываются в тяжести. Первой родила фрейлина, которая всюду стала представлять своего ребенка как «отпрыска самого великого в мире короля», что сильно покоробило Генриха II, противника любой нескромности и, уж конечно, скандалов. Диана торжествовала победу, заставив прогнать неблагоразумную девушку, которая навлекла на себя гнев и королевы, – порядок снова был восстановлен.

В том году мир наполнился бряцанием оружия. Откликнувшийся на призыв Германии2, Генрих II послал вызов Карлу V.

Под толки о приближающейся войне Екатерина в Фонтенбло в шестой раз разрешилась от бремени.

Без четверти час ночи 20 сентября 1551 года она родила на свет мальчика. Его назовут Александр-Эдуард в честь его крестного отца, короля Англии Эдуарда VI, и в память об Александре, первом герцоге Флорентийском, его родном дяде. Титул мальчика был – герцог Ангулемский.

Когда ребенка принесли показать, королева увидела в нем странное очарование, которого не было в ее старших детях: он напомнил ей родину, «бамбини», с которыми она играла, когда была княжной, тайно влюбленной в своего кузена Ипполита. Неожиданно Екатерина впервые ощутила себя матерью – и мир показался ей другим.

Пока двор с восемью тысячами слуг перемещался из замка в замок, королевские дети оставались в Амбуазе, Сен-Жермен или Фонтенбло под присмотром своей воспитательницы, мадам де Крюсоль д’Юзес, а после семи лет – под присмотром гувернера, месье д’Юрфе и врача Лароманери.

Маленький Александр пополнил шумную и болезненную компанию королевских детей. Людовик к этому времени уже умер, не перенеся тяжелой кори, дофин без конца маялся сильнейшими головными болями, Елизавета постоянно кашляла, Клод страдала от болей в бедре, Карл с самой колыбели был подвержен приступам необузданной ярости. Что ж тут странного, если вспомнить о наследственности этих Медичи-Валуа, у которых в роду были такие болезни, как гемофилия, туберкулез и безумие?

У Александра были те же недостатки, что и у его братьев, но он казался более изящным, более изысканным и благородным – Екатерина его боготворила.

Королева внушала своим детям смешанное чувство почтения и страха. Они считали ее кем-то вроде надзирателя, который появляется со строгими проверками, дабы убедиться, что они растут и умнеют. Между детьми и матерью не существовало доверительных отношений, не приняты были какие-нибудь проявления сердечных теплых чувств. Вместо этого Екатерина умело управляла ими, полностью навязывая свою волю; в ее присутствии дофин не смел пошевелиться. И только Александра она баловала, целовала, придумывала ему ласковые прозвища – казалось, только с ним она становилась матерью. Этот ребенок внушал ей доверие, пробуждал в ней давно забытые стремления.

И когда король встал во главе армии, все с изумлением узнали, что Екатерина потребовала для себя регентства на время войны и после длительной борьбы его получила.

Едва став регентшей, в марте 1552 года она тяжело заболела в Жуанвиле. Испуганная Диана проводит все время у изголовья соперницы, ухаживая за ней с поистине сестринской заботой. Возможно, предшествующие годы были растрачены впустую: королеву затмевала полуистеричная Диана, и Екатерина не ждала многого от судьбы. Но теперь она хотела жить – она борется с болезнью и побеждает ее. Присутствие Генриха, вызванного его фавориткой, лишь ускорило выздоровление Екатерины.

Поправившись, она решила воспользоваться полученными прерогативами, но Монморанси тут же пресек ее попытки и даже резко отчитал; Екатерина подчинилась, вновь замкнувшись в себе.

На следующий год, когда король вернулся на поле боя, Екатерина снова стала регентшей, но теперь руки у нее были связаны: она вернулась к своему привычному занятию и родила девочку, которую назвали Маргаритой.

Тем временем война ширилась. После знаменитой осады Меца, спасенного благодаря безудержной отваге герцога Франсуа де Гиза, этот последний стал всеобщим кумиром, французским Ахиллом, а весь род Гизов преисполнился честолюбивых надежд.

Между Лотарингским домом, ветвью которого были Гизы, и семейством Монморанси издавна существовало соперничество, доходившее до ненависти, которая открыто проявилась вечером после битвы за Ранти: когда генералы в королевских покоях рассказывали о своих подвигах, стычка Гиза и Колиньи, оспаривавших друг у друга один и тот же пост, навсегда превратила двух солдат в заклятых врагов.

Оба были достойны находиться в первых рядах, оба были заносчивы, честолюбивы, жестоки, алчны и стремились к власти. Первый любил великолепие, шум славы, успех, и убеждения его зависели от того, какую выгоду они могли принести. Второй, суровый, целомудренный, взыскательный даже к себе самому, презирал блеск власти и относился к ней спокойно – не преклоняясь и не отвергая.

У Гиза было то преимущество, что он стоял во главе семейного клана. Его брат, изворотливый и коварный кардинал Лотарингский, архиепископ Реймсский, был его соглядатаем и не стеснялся использовать свое влияние на массы католиков, мнение которых определяло духовенство.

Колиньи же вынужден держаться в тени бестактного и хвастливого коннетабля. Тщеславные и недальновидные, Монморанси пренебрегали скромным и прочным положением, благодаря которому они могли получить реальное могущество, зато их привлекали сулившие выгоду влиятельные придворные должности, шумные почести и слава.



Генрих III (1551–1589)



Генрих II (1519–1559)



Екатерина Медичи (1519–1589)



Франциск II (1544–1560)



Карл IX (1550–1574)



Герб Валуа



Генрих Наваррский (1553–1610)



Маргарита Валуа (1553–1615)



Герцог Алансонский (1555–1584)



Елизавета Валуа (1546–1568)


Видя, что королевская власть постепенно переходит в руки Лотарингского дома, семейства иностранного происхождения3, или же в руки выскочек, многие возмущались. Особенно принцы крови, представленные младшей ветвью дома Бурбонов, не пользовавшейся никаким влиянием. Старший из них, Антуан Вандомский, заключил выгодный брак с добродетельной и неуживчивой Жанной д’Альбре, наследницей крохотного королевства Наварра. Несмотря на удушающую скуку, царившую при дворе Нерака4, этот слабохарактерный, бесцветный и трусливый человек был вполне удовлетворен. Но его братья, во главе с младшим принцем Конде, не могли смириться с бездеятельностью и бедностью. Они были принцами крови, поэтому все недовольные и гонимые инстинктивно тянулись к ним. Старое дворянство, оскорбленное почестями, которыми осыпались выскочки, выжидательно смотрело на них, и так, почти против собственной воли, они стали центром притяжения для протестантов задолго до того, как присоединились к Реформации.

Екатерина поняла грубые ошибки принца, который, отрекшись в пользу других семей, вырыл пропасть между собой и нацией. Когда-то она лишь пожимала плечами, теперь же тревожилась, что союз Бурбонов с протестантами поставит под угрозу будущее ее детей, и конечно, в первую очередь Александра. Жажда деятельности переполняла ее крепко сбитое, плотное тело многодетной матери. А поскольку во Франции все возможности перед ней оставались закрытыми, Екатерина обратила свои взоры к Италии.

Воспользовавшись войной, Тоскана еще раз попыталась сбросить иго зависимости от Испании; взбунтовалась Сиена. Екатерина получила от короля разрешение использовать свои земли для поддержки восставших. Армия под командованием Строцци перешла через Альпы и провозгласила права Екатерины, внучки Лоренцо Великолепного5, – впервые в кроткой золушке проглянула сильная правительница.

Целиком захваченная этим планом, королева строит комбинации, торгуется, угрожает, обещает; перо ее буквально летает по бумаге. Не есть ли Тоскана неожиданный подарок судьбы для ее Александра?

Но увы! Поражение Строцци развеяло прекрасные мечты. Екатерина поначалу горько сокрушается, но потом успокаивается, произведя на свет восьмого ребенка, Эркюля, смуглая кожа которого напоминает о давних корнях семейства Медичи, что сильно огорчает королеву. Этот сын Екатерины станет кардиналом.

И все же она не отказывается от мысли получить трон в Италии. Еще четыре года Екатерина лелеяла эту мечту и сильно разгневалась, узнав, что Диана подталкивает короля к заключению мира с Испанией. Столь сильным было ее раздражение, что она нарушает двадцатипятилетнюю привычку сдержанно молчать в присутствии соперницы, и когда Диана де Пуатье, увидев у Екатерины в руках книгу, поинтересовалась, о чем она, королева ответила: «Об истории этого королевства, где, как я узнала, политику королю часто диктовали распутные женщины».

Гиз, покрывший себя славой после победы у Кале, тоже был обеспокоен, но ни его влияние, ни интриги королевы не могли поколебать решимости Генриха II, торопившегося как можно скорее закончить войну за пределами Франции, чтобы начать борьбу против ереси внутри страны.

За двадцать лет Реформация уже победила в Германии, Швеции, Англии и вполне могла завоевать Францию. Многие писатели, придворные дамы, военные – сам Колиньи и его братья – увлекались стихами Маро6, музыкой Гудимеля7, учением Лютера и Кальвина. В южных провинциях обстановка была особенно взрывоопасной: там псалмы и протестантские проповеди приводили в экстаз толпы людей. Волны одетых в черное пасторов захлестнули Бретань, Гасконию, Лангедок и, перехлестнув через Луару, угрожали Парижу. Жанна д’Альбре хотела истребить католицизм в своих владениях.

Аскетизм кальвинистского учения привлекал даже своей крайностью. Церковь столь сильно злоупотребляла роскошью, непомерными расходами, столь пренебрегала нравственностью, что строгие одежды пасторов, скромное убранство протестантских храмов, незыблемость их принципов оказывали на людей мощное воздействие, воспринимались как откровение.

На Екатерину, несмотря на ее суеверие и сильную тягу к внешнему, к обрядности, оказал слишком сильное воздействие эпикурейский скептицизм Льва X и Климента VII, чтобы она могла считать, будто гимны, исполненные по-французски, заслуживали казни. Генрих же, напротив, ненавидел Реформацию. Поэтому, торопясь начать свой крестовый поход, он подписывает договор Като-Камбрези, по которому выдает свою старшую дочь за короля Испании Филиппа II, сестру – за герцога Савойского, а все земли, завоеванные Францией после правления Карла VIII, включая Кале, в течение восьми лет отходили Англии.

Теперь ничто не сдерживало ярость фанатиков. Король Испании даже подталкивал Генриха II к введению инквизиции. Непредвиденный случай спас Францию от этой беды: по случаю королевских бракосочетаний перед дворцом Турнель, где тогда располагался двор, были устроены состязания на копьях. Генрих II обожал эти подобия военных сражений, где он, одетый в чернобелые цвета своей дамы сердца Дианы де Пуатье, побеждал без всякого труда.

Екатерину беспокоили предсказания астрологов, и уже в последний день турнира, после того как король трижды выступил на поединках, она умоляла своего дорогого господина более не сражаться, воздержаться ради любви к ней. Но любовь Генриха II к своей супруге была не столь велика, чтобы он отказался от того, что доставляло ему удовольствие. Король твердо решил сразиться напоследок с капитаном своей шотландской гвардии Монтгомери и по несчастной случайности получил удар железным наконечником в глаз. Десять дней спустя, 10 июля 1559 года, король умер, приведя в порядок свои дела и мужественно пройдя через все страдания.

Вопреки расхожей легенде, Екатерина бесконечно переживала эту потерю. Всегда – и в период своего могущества, и в самые благополучные годы царствования – она оставалась безутешной вдовой. Екатерина до конца своих дней будет носить траур и снимет его только трижды – ради бракосочетания Карла IX, Генриха III и Маргариты.

Александр, до сей поры росший в Амбуазе, был привезен в Париж, чтобы присутствовать на погребальной церемонии. Отец никогда не баловал его своим вниманием, и утрата не вызвала в нем особой грусти.


Глава 2

«Горнило ярости»[1]

(10 июля 1559 – 31 января 1564)

<p>Глава 2</p> <p>«Горнило ярости»<a href="#n_1" data-toggle="modal" >[1]</a></p> <p>(10 июля 1559 – 31 января 1564)</p>

Смерть Генриха II и восшествие на престол нового короля, Франциска II, собиравшегося, как казалось всем, включая его самого, прочно взять власть в свои руки, проторило дорогу тем, кто жаждал денег, почестей и мести.

Екатерина, главная сторонница сильной королевской власти, отправила своего младшего сына в Амбуаз, чтобы быть за него спокойной. С ней остались только Карл, теперь наследник короны, и Александр, с которым она не разлучалась.

Маленькие принцы росли болезненными, тщедушными. Известный своей ученостью Амио был возведен в ранг их наставника: он преподавал им гуманитарные науки и жизнеописания великих людей древности. После его уроков шли занятия фехтованием, верховой ездой, затем бесконечная охота под палящим солнцем или проливным дождем. С юного возраста к этим детям относились как к взрослым. В одиннадцать лет маленькую Клод, страдающую болями в тазобедренном суставе, выдали за герцога Лотарингского, а четырнадцатилетняя Елизавета уже была знакома с чопорным испанским этикетом, который ей предстояло соблюдать. Тщедушному Франциску еще не исполнилось и шестнадцати, когда он сочетался браком с Марией Стюарт. Если верить очевидцам, юный король таял, как воск на огне, после объятий пылкой шотландки. У него так и не достало умения и сил превратить ее в настоящую женщину.

Александр преклонялся перед красотой. Он ничего не имел против лошадей и оружия, но предпочитал красивые одежды и особенно искал общества фрейлин своей матери. Жестокие игры мальчиков ему претили. Он очень любил своего друга, статного блондина, не по летам ловко обхаживающего его; то был Генрих де Жуанвиль, старший сын герцога Гиза.

После месье д’Юрфе его гувернерами стали месье Карнавале и месье де Виллекье; первый из них не представлял из себя ничего выдающегося, второй же был просто интриганом, и оба – достаточно умеренны в своих религиозных убеждениях, что заставляло заподозрить их в симпатиях к Реформации.

Но это не мешало Александру исповедовать непримиримый католицизм. Ему нравилась церковная служба, запах ладана, перебирание четок, звуки органа, пышное облачение прелатов; торжественные процессии его восхищали. Горячего пристрастия к пышным одеяниям и процессиям оказалось достаточно, чтобы он отвернулся от учения, отвергающего любую пышность. С чисто итальянским суеверием Александр боялся темноты и привидений. По вечерам, когда темнело, он от страха клацал зубами.

Все превозносили ум и память Александра – науки давались ему без труда. Екатерина была преисполнена гордости, но мысль о том, что не так-то легко отыскать место под солнцем третьему сыну короля, постоянно мучила ее. Однако уже тогда с Александром обращались как с лицом влиятельным. Посол Испании Шантонэ с удовлетворением докладывал Филиппу II о католицизме Александра, а предусмотрительные Гизы ни перед чем не останавливались, дабы завоевать его расположение.

Ребенок видел неожиданное для всех возвышение своей матери, видел, как она, оттеснив Диану де Пуатье и Монморанси, крепко взяла власть в свои руки, а затем, почти сразу же, была сама оттеснена Гизами, на мнение которых полностью полагался юный король благодаря влиянию своей супруги Марии Стюарт. Александр был свидетелем приступов бешеной ярости Екатерины, тем более уязвленной, что в своих надеждах она взлетела слишком высоко. На людях Екатерина напускала на себя добродушное смирение, но, запершись в своей молельне, неистово исписывала длинными фразами страницу за страницей, нимало не заботясь об орфографии.

Александр тайком передавал ее письма странным гонцам, в которых из-за чопорной манеры держать себя и строгих одежд за версту можно было разгадать гугенотов. Иногда Екатерина, побледнев, останавливалась: вдали слышался звонкий смех, и тут же входила «королевка» Мария Стюарт, распространяя сильный запах духов. Она крепко обнимала свекровь, а затем шаловливо перебирала ее бумаги, открывала выдвижные ящики, заглядывала за ковры; Екатерина выходила, до боли сжав кулаки.

Избавившись от своих недругов, Гизы, принадлежавшие к Лотарингскому дому, считали себя полными властелинами королевства. Младшие, трутни, жившие за счет монастырей, всячески способствовали возвышению рода. Слушая ежедневное прославление знаменитого Лотарингского дома, страстного защитника истинной веры, простой люд прочил им корону. Поскольку новая власть опиралась на фанатизм толпы и союз с католической Испанией, она начала кровавую борьбу против ереси, натравливая народ на протестантов; тюрьмы были переполнены, тут и там пылали костры. В свою очередь протестанты дали вовлечь себя в эту борьбу и в областях, где они пользовались влиянием, щедро платили той же монетой.

Но сопротивление было невозможно без руководителей и оружия, и сторонники Реформации настойчиво звали в свои ряды крупных феодалов, недовольных тем, что иностранное семейство Лотарингов грабит государство. Одним из первых отозвался младший принц Конде, тщеславный и легкомысленный, который из-за нерешительности своего старшего брата оказался во главе недовольных. И как Гизы опираются на католическую Францию, так ищущее почестей дворянство выбирает протестантизм и вербует сторонников среди паствы Кальвина.

Соседние страны стараются подлить масла в огонь. И если на политику двора оказывает большое влияние посол Испании, то посол Англии играет туже роль среди оппозиции.

В самом начале 1560 года вследствие неосторожности нескольких участников был раскрыт заговор, имевший целью передать власть Бурбонам. Все провалилось, и заговорщики, как гроздья винограда, раскачивались на стенах Амбуазского замка под насмешливыми взглядами дам. В этот день Александр, сидя на террасе Амбуазского замка среди других членов королевской семьи, собравшейся по случаю этого торжества, впервые увидел лицо смерти, гримасы агонизирующих, услышал мольбы о снисхождении.

Никогда больше при дворе не будет любезного добродушия, царившего тут при предыдущем короле: тяга к убийству овладевает умами, страна раскалывается на два лагеря. Вдоль спокойных берегов Луары – дворцовые перевороты, заговоры, интриги, покушения. И в тревожный момент Лотарингский дом призывает королеву-мать взять власть в свои руки и назначить нового канцлера, Мишеля Л’Опиталя, седая бородка которого и строгие манеры производят впечатление на придворных. Однако излишняя терпимость Екатерины вскоре вторично привела ее к падению.

В начале ноября Александр застал мать перед распятием всю в слезах: ей стало доподлинно известно, что должен приехать Антуан Бурбонский, нынешний король Наварры, со своим братом, принцем Конде, которые тут же попадут в ловушку, расставленную их врагами. В день, когда они приехали в Блуа, детям было приказано оставаться в своих комнатах; до них дошли смутные слухи об аресте кузенов.

Импровизированная комиссия торопится приговорить к смерти принца Конде. Александр собирается надеть свой самый нарядный камзол на предстоящую казнь, но вместо этого ему пришлось облачиться в траурные одежды: неожиданно умирает Франциск II. И теперь Екатерина, обманув Гизов, становится если не регентшей, то по крайней мере «правительницей королевства» от имени нового короля, Карла IX. А Александр становится монсеньором, как принято было обращаться к брату короля, герцогом Орлеанским, возможным наследником трона. В этом качестве он степенно сопровождает в Сен-Дени гроб с телом своего брата, над которым безутешно рыдает оставленная всеми Мария Стюарт.


К 1560 году все противоречия XVI века, зародившиеся еще в эпоху Возрождения, крайне обострились и привели государство к полному краху. Никогда ранее не сосуществовали одновременно неукоснительное следование заповедям, религиозная добродетель, доведенная до фанатизма, и варварство; возвышенные принципы – и повседневное отступничество от них; ужас перед адом – и безумные оргии. С одной стороны, утонченность в духе Петрония, педантичная эрудиция, нравственные принципы, с другой – грубость, вандализм, убийство, возведенное в ранг поступка, достойного уважения.

Нарумяненные мужчины, с буклями до плеч и с драгоценными колье, выпив залпом несколько кубков, не находили большего удовольствия, чем поджарить ноги заключенному Ажеманные, прекрасные женщины, знавшие наизусть сонеты Ронсара, способные долго рассуждать о возвышенной любви, владели стилетом и, не колеблясь, могли всадить его в первого же солдата, чтобы избавиться от его докучливости.

В политике царили те же противоречия. Во главе протестантов, готовых ради веры на любые жертвы, строго следующих библейскому идеалу, стояли распутные, честолюбивые руководители – исключение составлял лишь Колиньи, – не гнушавшиеся взятками. Католики же, исполненные решимости пожертвовать своим спокойствием, деньгами и детьми ради защиты веры, обожествляли компанию авантюристов, для которых ортодоксия была чем-то вроде предвыборного трамплина. Таким образом, религиозные страсти служили сугубо земным интересам. Под их предлогом наследники феодализма вступали в спор с центральной властью, в спор, который считался исчерпанным после Анны Боже…8 Испания и Англия, мечтавшие ослабить Францию, вновь стали стремиться к реваншу.

Что могла некрепкая монархия противопоставить стольким опасностям? Абсолютно ничего – только пошатнувшийся престиж да грузную женщину в черном, столь долго презираемую и унижаемую, эту итальянку, которая, несмотря на то что она подарила королю Франции стольких детей и двадцать семь лет считалась членом царствующей династии Валуа, для большинства по-прежнему оставалась иноземкой. И однако только она еще верит в единство Франции, в единство, которое она старается сохранить как настоящий глава рода, защищая интересы своей семьи. И выполнив до конца долг, она докажет, что достойна чести, дарованной ей некогда великим Франциском I.

С первых же дней Екатерина намечает цели, которым она не изменит в течение тридцати лет: спасти корону, обеспечить своим детям королевский трон.

Безоружная, она противопоставляет неистовствующим солдатам улыбки, посулы, хитрость. Несмотря на свой траур, Екатерина создает при дворе обстановку пышной роскоши. В стране царит жесточайший экономический кризис, а королева-мать приучает свое окружение к роскоши, полагая, что привычка к удовольствиям, потребность в больших деньгах должны привлекать ко двору сильное и могущественное дворянство. Большие надежды возлагались и на фрейлин, к которым прибавилось немало красивых девушек. Как новые Далилы, они принесли своей госпоже шевелюру не одного Самсона.

В передышках между угрозами заговоров королева-мать расслаблялась, позволяя себе помечтать о будущем, которое она готовила своему любимому сыну.

Маленький принц имел удовольствие надеть платье из затканного золотом полотна и фиолетово-красную бархатную накидку, чтобы в качестве герцога Бургундского присутствовать 11 мая 1561 года на короновании Карла IX. Когда он вступил под своды Реймсского собора, возглавляя процессию пэров Франции, его красота вызвала восхищенные возгласы дам. Во время коронационных празднеств Александр испытал лучшие мгновения своей жизни, которая будет достаточно унылой из-за постоянных мер предосторожности, вынужденно принимаемых королевской семьей.

После смерти Франциска II при дворе произошли большие перемены. Лучшие должности теперь принадлежали дворянам-кальвинистам. Им доставались все почести, им же – улыбки красавиц. Конде, едва выйдя из тюрьмы, тут же попытался прибрать власть к рукам, но легкомыслие и страсть к удовольствиям делали его легко уязвимым, и Екатерина воспользовалась возможностью заменить ему тюремного надзирателя одной из своих фрейлин, мадемуазель Лимейль. В ту пору королева-мать до такой степени покровительствовала протестантам, что Теодор де Без в разговоре с Кальвином называл ее «наша королева», и даже сам Александр в какой-то момент почувствовал, что колеблется в своих убеждениях. Но влияние его друга Жуанвиля быстро вернуло монсеньора в лоно католицизма.

Жуанвиля Александр предпочитал всем своим друзьям, и огорчение его было очевидно, когда он узнал о предстоящем в начале октября отъезде Гизов.

В ярости от того, что королева-мать упорствовала в своем либерализме, герцог Франсуа де Гиз и его новые союзники, Монморанси и маршал Сент-Андре, в знак протеста решили покинуть двор; поступок этот скрывал хитрый замысел.

За несколько недель до их отъезда герцогиня де Гиз вскользь заметила Екатерине, что небезопасно оставлять Жуанвиля и Александра всегда вместе: если повторится заговор против королевской власти вроде того, что был раскрыт в Амбуазе, заговорщики захватят сразу обоих подростков. Не лучше ли удалить монсеньора в безопасное место, отвезти мальчика к его дяде, герцогу Савойскому, или к его сестре, герцогине Лотарингской? Екатерина, как огня боявшаяся своих родственников, испугалась и уклонилась от ответа. Она отвергла этот план, но разговор ей запомнился.

Выполнение плана Гизов было поручено Генриху Жуанвильскому; в одиннадцать лет этот ребенок уже знал, как воспользоваться привязанностью друга, чтобы заманить того в ловушку.

Видя доверчивость Александра, он расхваливает ему путешествия, быструю скачку верхом, прекрасные дальние страны. Разве не хотел бы монсеньор открыть для себя этот удивительный незнакомый мир вместе со своей сестрой, прекрасной герцогиней Клод, немножко повеселиться, забыть двор, столь похожий на тюрьму? Там не будет никакой учебы – только одни радости.

Александр позволил увлечь себя этим планом, однако сомнения начали терзать его. Как устроить эту поездку? Мать никогда не разрешит, даже разговаривать с ней бесполезно. Если бы его величество согласился, герцог Немурский взял бы на себя ответственность сопровождать его.

Герцог Немурский, младший отпрыск Савойского дома, был обворожительным человеком, склонным увлекаться пустыми затеями. Однажды он поклялся, что спустится на лошади по крутым и высоким ступеням церкви Сен-Шапель, и сдержал слово. Благодаря отваге, дуэлям и своей удачливости он был очень популярен. Возлюбленный герцогини де Гиз, он был сторонником католической партии, но повсюду искал приключений, а могло ли быть что-нибудь более увлекательное, чем похитить одного из королевских детей? Используя в своих целях Александра, который и так был покорен его обаянием, ловкостью и увлекательными рассказами, герцог продолжал завлекать маленького принца, то разговаривая с ним как со взрослым и взывая к его католицизму, то кружа ему голову обещаниями подарить маленькую испанскую лошадь. Этим он занимался несколько дней подряд. Выскользнуть ночью из замка Сен-Жермен, прыгнуть в карету, где поджидает герцог Немурский, и при ясной луне отправиться к свободе и неизвестности – как это соблазнительно для маленького мальчика! Александр не мог удержаться и сохранить этот план в тайне; однажды вечером он доверился своему камердинеру. На следующее утро Александр увидел у своего изголовья разгневанную и потрясенную мать; собравшись с духом, он во всем признался.

Тотчас были предупреждены стража и свита, удвоено количество часовых, у всех выходов поставлена охрана, окно, выходящее в парк, замуровали. Увы, у королевы не было доказательств! Что могла она сделать с герцогами Лотарингскими, окруженными вооруженной толпой? Напасть на них – значит развязать гражданскую войну. И Екатерина, затаив в сердце ярость, смиряется с необходимостью притворяться. Франсуа де Гиз 21 октября уезжает вместе со своими братьями и герцогом Немурским; их сопровождают семь всадников.

Екатерина пробует арестовать герцога Немурского, когда тот гостит у Гизов в замке Нантей-Одуэн, но герцогу удается ускользнуть и добраться до Савойи. Оттуда он посылает королеве-матери пространное письмо, где доказывает свою невиновность; за неимением лучшего Екатерина бросает в тюрьму гонца, привезшего это письмо. Подозрительным казалось и поведение посла Шантонэ – не участвовал ли в заговоре и Филипп II? Для того чтобы удостовериться, Екатерина посылает ему подробное письмо, где в деталях рассказывает о случившемся и просит у него обещания никогда не принимать герцога Немурского. Король Испании пытается извинить поведение герцога его намерениями доброго католика, на что Екатерина с горечью возражает: «Религиозными убеждениями часто прикрывают злые умыслы».

История с неудавшимся похищением неотступно преследует ее. Преследует до такой степени, что она сообщает обо всем Королевскому совету, а затем призывает Александра и упрекает его в том, что он хотел убежать от нее. «Господь с Вами, мадам, – бормочет мальчик, – я никогда даже не помышлял об этом».

Он подписывает протокол, который сильно искажает факты в его пользу: это он сам, по доброй воле, рассказал все своей матери. Глубоко униженный этой процедурой, Александр затаит злобу к Гизам, которая выльется в пристрастие к идеям протестантизма. В своих докладах в Женеву Теодор де Без радостно отмечал это полуобращение. Монсеньор горячо бранит свою сестру, маленькую принцессу Маргариту, что она держится за старые предрассудки, бросает ее часослов в камин и приносит ей сборник псалмов. Однажды он сказал послу Испании: «Я пока еще маленький гугенот, но я вырасту и стану большим гугенотом». Мать не бранит его за это; никогда еще двор не был до такой степени готов официально признать ересь.

Этот, казалось бы, малозначительный эпизод подтолкнул Екатерину привести в исполнение план почти революционный. Ни на Генеральных штатах, ни на коллоквиуме в Пуасси, где все были неприятно поражены, видя, как маленький герцог Орлеанский слушает еретическое выступление Теодора де Беза, ни на заседании чрезвычайного Совета грандов королевства Екатерине не удавалось добиться компромисса между двумя религиями. А поскольку в провинции парламенты обычно высказывались в пользу терпимости, она задумала собрать представителей всех парламентов королевства и заставить их проголосовать за Январский эдикт (17 января 1562 года), который разрешал бы свободно и открыто проводить богослужение по протестантскому обряду вне городской черты. Это была революция.

Королева ликовала: причина – или повод – кровавых стычек наконец исчезнет, она сможет навести в стране порядок и спокойно заняться будущим своих детей.

Увы! Время для мудрого эдикта еще не настало. Потребуются тридцать шесть лет кровавой резни, чтобы французы смирились с таким законом, а пока последствия эдикта будут прямо противоположны тем надеждам, которые на него возлагали сторонники умеренной политики.

С самого начала действию эдикта мешали непомерные требования протестантов, допущенные ими ошибки, а также нетерпимость католиков. Население Парижа призывает на помощь Гиза, и по дороге он оставляет в местечке Васси9 шестьдесят обезглавленных гугенотов; насмерть перепуганная Екатерина укрылась в Фонтенбло. Ее ненависть к Лотарингскому дому и страх перед ним были столь велики, что она решительно отдает монархию в руки кальвинистов: королева-мать четырежды пишет Конде, призывая приехать и защитить ее. Неожиданный случай давал реформатам возможность узаконить свою партию и даже, быть может, изменить ход истории, но принц Конде, опасаясь ловушки, упускает эту возможность. Однако ее не упустили его враги.

Монморанси, Сент-Андре и сам король Наваррский, перешедший на сторону католиков, возвращаются в Фонтенбло, чтобы поднять двор.

Екатерина никогда не простит протестантам своего унижения. Поняв, что они не та партия, на которую она может опереться, Екатерина начинает их презирать; сделав вид, что полностью разделяет цели Лотарингского дома, она изображает истовую католичку.

Гражданская война могла все смести на своем пути. В последнее мгновенье руководители кальвинистского движения заколебались и попытались остановить приближающееся бедствие, но их жены – Жанна д Альбре, принцесса Конде и особенно мадам де Колиньи – настояли на столкновении.

Весной, когда все королевство уже полыхало, герцог Гиз открыл границу испанским войскам, реформаты уступили англичанам Гавр, ожидая, что им передадут Кале. Франция становится проклятым местом, где бандиты творят все, что им вздумается, хозяйничают, грабят и насилуют. Что касается королевы, она ведет переговоры, ища способ выступить посредницей и приходя в отчаяние от малейшего успеха той или другой армии; к счастью, удача была на ее стороне.

Через четыре месяца король Наваррский погибает при осаде Руана, Сент-Андре – в битве при Дрё, Монморанси попадает в плен к протестантам, Конде – к католикам, и наконец Гиз, который, казалось, оставался хозяином положения, пал у стен Орлеана под пулями Польтро де Мере.

Итак, руководителей обоих лагерей не стало, и полная энергии и жизненных сил Екатерина осталась одна. Теперь она предпочитает делать ставку на католиков, чтобы восстановить целостность страны и разъединить мятежных протестантов, в которых она так разочаровалась и которым она никогда не простит их договора с Англией.

Она предлагает протестантам новый эдикт, полный тонких подвохов, кружит голову Конде обещаниями, душит его нежностью мадемуазель Лимейль и, несмотря на протесты адмирала, вырывает у него подпись. Это был Амбуазский договор от 19 марта 1563 года.

Пресытившись восстаниями, бунтами и резней, мятежники постепенно возвращали себе прежние центры влияния, королева же тем временем вверяет своих наемных солдат командованию полковника Шарри, жестокого и преданного, как сторожевой пес.

Создав себе таким образом армию, она через три года сумела прекратить процесс, начатый Гизами против Колиньи, которого они винили в смерти герцога Франсуа, задушить очаги сопротивления на местах, заставить суды вершить правосудие, невзирая на вероисповедание обвиняемых – неслыханное новшество, в которое трудно было поверить!

Затем королева начинает заниматься внешней политикой. Елизавета Английская, пришедшая в ярость от Амбуазского договора, отказывается оставить Гавр, требуя от своих давних союзников вернуть ей Кале. Несколько пристыженные, Конде и Колиньи прибегают к разным уловкам. Когда неразбериха стала полной, Екатерина собирает собственную армию, навербовав в нее как католиков, так и протестантов, и отправляет ее на штурм Гавра. Город сдался в тот же день, как только на помощь осаждавшим войскам подошел флот.

Едва изворотливая итальянка потребовала возвращения Кале, как королева Елизавета тотчас же денонсировала договор Като-Камбрези и вероломно захватила Гавр. После долгих переговоров Елизавета уступает: она подписывает договор Тройе и, согласившись на незначительный выкуп, окончательно оставляет Кале.

Торжество Екатерины было полным. И только одно событие омрачило ее радость: убийство среди бела дня на мосту Сен-Мишель ее преданного Шарри, убийство, совершенное месье Шателье-Порто, правой рукой Колиньи. Королева была сильно привязана к этому верному служаке, и она никогда не простит его смерть семейству Шатийон, к которому принадлежал Колиньи. Однако опасаясь, что рухнет здание, с таким тщанием возводимое ею в течение целого года, королева отказывается от мести.

Екатерина могла гордиться своими успехами: мир был восстановлен, гранды укрощены, стране навязана веротерпимость, Англия побеждена, Кале возвращен Франции. И все это – за тринадцать месяцев. Говорят, и не без оснований, что если бы Екатерина после падения с лошади, которое случится следующей весной, не оправилась, потомки все равно поставили бы ее имя в один ряд с Анной Боже или Бланкой Кастильской10.


Глава 3

Мечты о свадьбе

(31 января 1564 – 14 января 1566)

<p>Глава 3</p> <p>Мечты о свадьбе</p> <p>(31 января 1564 – 14 января 1566)</p>

В Фонтенбло, куда королева-мать удалилась на отдых, она устраивает роскошные празднества по случаю установления мира. Екатерина не была похожа ни на одну французскую королеву. Ни супруги первых Валуа – до нее, ни восходившие после нее на французский трон испанские принцессы, воспитанные при дворе, где правила этикета были слишком суровы, не царствовали с таким размахом, с таким блеском и покоряющей силой.

Вне всякого сомнения, Екатерина заставила себя уважать и заставила себя бояться. Даже дети не часто отваживались ее беспокоить, а если и делали это, то всегда с замиранием сердца. Но никто не умел так, как она, играть роль хозяйки дома, никто не мог соперничать с ней в искусстве очаровывать гостей, доставлять каждому удовольствие, разделять его радость и скромно отходить в сторону, дабы ничто не сдерживало эту радость. Она любила остроумные шутки, увлекалась скабрезными рассказами и уговаривала поэтов дозволить музе бродить по рискованным дорогам. С материнской улыбкой она благодушно закрывала глаза на любовные шалости своих фрейлин, и двадцать четыре ее амазонки щедро пользовались своим обаянием, чтобы завоевывать для Екатерины все новые и новые сердца.

Распорядителем празднества в Фонтенбло был Ронсар, и все ему рукоплескали: кавалькады, балетные представления, поэтические состязания и венец всего – впервые показанная трагикомедия «Прекрасная Женевьева», в основу которой легла рыцарская поэма Ариосто «Неистовый Роланд»; роли в ней исполняли принцы и принцессы.

Первое место среди этих актеров занимал Александр. Екатерина восхищалась и наслаждалась его игрой. Несмотря на то что Александру было всего тринадцать лет, королева-мать считала, что он достаточно взрослый, чтобы стать мужем принцессы, которая в качестве свадебного подарка принесет ему корону.

Но где найти такую наследницу? Англия и Германия отпадали из-за победы там Реформации. Италия в данный момент не представляла какого-либо интереса. И только один монарх, Филипп II, процветал. Нельзя ли кусочек этой обширной империи выделить для Александра?

Екатерина не сильно любила своего зятя, оголтелого фанатика, за его твердолобость, но она признавала, что он – самый могущественный монарх в мире, самый богатый, а также – тут в ней говорило ее низкое происхождение – глава знаменитого австрийского дома Габсбургов. Екатерина уже давно собиралась повидать Филиппа II, надеясь, что ей удастся смягчить этого непреклонного человека и склонить его к более мягкой либеральной политике, закрепленной в Амбуазском договоре. Она тешила себя надеждой получить – по случаю примирения – приданое для своих детей.

План этот был небезопасен: хрупкий мир в государстве держался на взаимном доверии – выдержит ли он встречу королевы, провозгласившей веротерпимость, и короля, опирающегося на инквизицию?

Доходя мысленно до этой точки, Екатерина снова устремляла взгляд на ангельское личико обожаемого сына, и ею опять овладевали неудержимые мечты.

Сестра Филиппа II, королева Португалии донья Хуана, только что овдовела. Происхождение и богатство делали ее одной из самых выгодных партий в Европе. Екатерина уже воображала своего ненаглядного сына мужем этой суровой набожной женщины, за что он должен получить от Испании в качестве приданого прекрасное Португальское княжество. То, что донье Хуане было двадцать девять лет, а Александру – тринадцать, в расчет не принималось.

Нет, Екатерине было решительно необходимо повидать зятя. Начиная с этого момента, стол королевы Испании завален письмами из Франции.

Однако маленькая жизнерадостная Елизавета Валуа не имела большого влияния на своего мрачного супруга. Когда она приехала в Мадрид, не забыв прихватить кукол, то расплакалась, увидев, какой старый и суровый у нее муж. Но было бы неверно, следуя установившейся традиции, считать ее Мелисандой, попавшей в замок к Синей Бороде. Очень часто за время длительной переписки она упрекала Екатерину за ее веротерпимость, а та в свою очередь корила дочь за то, что она интересы вновь обретенной родины ставит выше интересов родной семьи.

Мысль о встрече с Екатериной у Елизаветы, как и у испанского правительства, сначала не вызывала особого интереса. Несмотря на изворотливость Лиможского епископа, посла Франции, переговоры затягиваются. И тогда королева-мать решает отправиться поближе к Пиренеям, используя эту поездку как предлог для того, чтобы юный Карл IX лучше узнал свое королевство.

Начинаются приготовления к путешествию, которое продлится двадцать шесть месяцев. Ни поздняя суровая зима, ни вспыхнувшие после войны эпидемии не останавливают Екатерину, и в марте 1564 года королевский кортеж из нескольких тысяч человек трогается в путь.

В восторге от этих неожиданных каникул, Александр ехал верхом рядом с носилками матери. Ему интересны области, которые они проезжают: сначала Лотарингия, где он держит над крестильной купелью своего маленького племянника Генриха, сына герцогини Клод, затем Шампань и Бургундия. В Дижоне произошла неприятная случайность: мадемуазель де Лимейль проявила неосторожность и разрешилась от бремени прямо во время королевской аудиенции. Екатерина покровительствовала своим фрейлинам, и их распущенность ее не смущала, но она требовала соблюдения приличий. Выйдя из себя, королева-мать вычеркивает несчастную Лимейль из списка своих фрейлин и заточает ее в монастырь.

Продолжая путь, странствующий двор приближался к югу. В Маконе их встретила Жанна д’Альбре в сопровождении десятка мрачных пасторов, бестактных и кликушествующих. Шокированная королева-мать запрещает отправление протестантских служб в небольших городках, встречающихся на пути королевского кортежа.

В Лионе их подстерегала чумная эпидемия, что отнюдь не помешало празднествам, особенно ярким на фоне ослепительно голубого неба Прованса и его оливковых рощ. Молодые принцы восхищены здешними местами и климатом. Но уже в ноябре пошли дожди, и, когда кортеж достиг Арля, переправиться через быстро несущиеся воды Роны не удавалось целых двадцать дней.

В Гиере Екатерина, покоренная красотой этих мест, покупает землю, чтобы возвести тут замок. Скоро они приехали в Марсель, с которым у королевы-матери связано столько воспоминаний молодости; затем Монпелье, Каркасон, где оказались в плену у снежных заносов, которые когда-то продержали тут целых три месяца жену Карла VI. Вновь солнце засверкало только в Тулузе. В Бордо, несмотря на бурные протесты, Екатерина разрешает избирать протестантов на муниципальные должности.

И все это время гонцы так и снуют между Екатериной и Мадридом. И чем больше настойчивости проявляла его теща, тем сильнее Филипп II старался избежать этой встречи: они говорили на разных языках. Королева-мать, одержимая желанием устроить судьбу своих детей, просила руки доньи Хуаны для монсеньора, а маленькую Маргариту хотела выдать за дона Карлоса. С другой стороны, она умоляла короля Испании выступить посредником в переговорах с императором Карлом V о возможном браке Карла IX со старшей эрцгерцогиней. За это она в довольно туманных выражениях обещает урезонить реформатов. Филипп II потребовал сначала полного уничтожения ереси во Франции; помолвка королевских детей будет кульминацией этого торжества. Как следовало его понимать?

Неприязнь французов и испанцев ощущалась повсюду: в Латинской Америке, где поселенцы Флориды и Каролины убивали друг друга, на Корсике, где ободряемое Францией население восстало против Генуи, вассала Испании, и даже в самом Риме.

Это вполне могло поколебать Екатерину в ее решимости, если бы материнская любовь не застилала ей взор. А чтобы разговаривать с позиции силы, она предлагает Карла IX в качестве претендента на руку Елизаветы Английской и угрожает дать аудиенцию специальному посланнику султана, сопровождающему ее в этой поездке, иными словами – создать Средиземноморскую Лигу, противостоящую королю Испании.

Наконец Филипп II уступает. Сам он отказывается встретиться с Екатериной: распущенность нравов и веселье, царившие при дворе Валуа, были противны его суровой натуре, привыкшей к строгости, но он разрешил королеве Елизавете прибыть в Байонну обнять родственников. В качестве наставника и своего полномочного представителя он дает ей в сопровождение министра, наводящего на всех страх – герцога Альбу. А для того чтобы подчеркнуть частный характер этой встречи, а может быть, и для того чтобы поставить на место расточительных французов, суровый монарх приказывает своим подданным заказать к этой встрече новые платья.

29 мая 1565 года Карл IX, его мать и их свита торжественно въезжают в Байонну. Они располагаются в одном из двух деревянных дворцов, поспешно возведенных городскими властями; другой должен стать резиденцией королевы Испании.

Екатерина никогда не упускала возможности доверить Александру почетную роль. Вот и теперь она поручает ему отправиться навстречу королеве Испании. Молодой принц доезжает до деревни Эрнани, где он и встречает Елизавету в сопровождении свиты суровых придворных, у которых поверх черных бархатных камзолов поблескивает золотое руно. Кортеж направляется к границе с Францией. Он продвигается вперед очень медленно: путь от Сан-Себастьяна до Ируна занял целый день! Приветствуемая мушкетными залпами солдат Строцци, 10 июня королева Испании пересекает реку Бидассоа.

Карл IX и Екатерина ждали ее на берегу. Ни о каком выражении радости не могло быть и речи: суровый испанский этикет запрещал проявление каких бы то ни было чувств, и молодая королева не отважилась отступить от него. Однако она была так удивительно красива, что ни один французский придворный не осмеливался взглянуть ей в лицо, опасаясь безнадежно влюбиться и оскорбить ее королевское достоинство. Ее брат, Карл IX, приветствует Елизавету «по-королевски», даже не обнимая.

После того как были преодолены многочисленные препятствия, возникшие из-за тонкостей испанского придворного этикета, 12 июня ворота Байонны наконец распахнулись. На следующий день начались балы, увеселения, фейерверки, конные турниры; состоялось большое поэтическое состязание и было показано театральное представление, которое началось в десять вечера и закончилось в четыре часа утра.

Герцог Альба, подчеркнуто надменный, выжидал, но хитрая Екатерина делала вид, что не понимает этого. Она присутствовала на всех празднествах, ласково обнимала дочь, улыбалась испанцам, как будто речь шла только о не имеющей особого значения семейной встрече. Выведенный из терпения высокомерный министр решает сам сделать шаг к переговорам.

Он начал их тоном раздраженного судьи, сожалея о распространении ереси во Франции и терпимом отношении к этому правительства. Екатерина смиренно попросила у него совета, – раз герцог Альба так хорошо осведомлен о делах ее королевства, – возможно, он считает целесообразной гражданскую войну? Герцог перешел к обороне: существуют другие, более надежные способы избавиться от этой «вредносной секты». Надо захватить врасплох их главарей: Конде, всех Шатийонов, а после, не церемонясь с формальностями, отрубить им головы. После того как это будет проделано, ничто не помешает уничтожить всех сторонников Кальвина в стране.

Королева дает понять, что к этим мерам, казавшимся ей несколько жесткими, она может прибегнуть только будучи твердо уверенной в безопасности, лучшей гарантией которой будет союз между тремя великими монархами-католиками: императором, королем Франции и королем Испании. Но герцог уклоняется от обсуждения возможности такого союза, и беседа закончилась в довольно раздраженном тоне.

Тогда Екатерина решает поговорить со своей дочерью и объявляет ей, какую она хочет плату за изменение своей политики: руку вдовствующей королевы Португалии для монсеньора с княжеством в качестве приданого, союз испанского инфанта и Маргариты Валуа. Елизавета ответила, что Филипп II возражает против женитьбы своего сына из-за его умственного расстройства. Что же до суровой доньи Хуаны, королевы Португалии, то она, казалось, решила навсегда остаться вдовой. В любом случае Испания никогда не отдаст в ее пользу какое-либо из своих владений. Герцог Альба в довольно резких выражениях подчеркивает, что католическая королева доставила себе труд приехать не для того, чтобы заниматься устройством свадеб брата и сестры, а лишь затем, чтобы выяснить намерения Франции по отношению к еретикам.

Екатерине следовало признать провал своей затеи и тут же от нее отказаться – чего ради полностью лишаться доверия протестантов? Но честолюбие мешало ей, завороженной мыслью об этой свадьбе и о прочном будущем для Александра, сдаться и уехать.

Новые переговоры не только не приблизили взаимное соглашение, но лишь ожесточили взаимное непонимание. При этом Екатерина, в ослеплении материнской любви, постоянно делает неверные шаги – так неудачливый игрок хочет заставить судьбу повернуться к себе лицом. По ее инициативе 30 июня в последний раз проводятся переговоры, на которых присутствуют король, две королевы, монсеньор, испанские министры и французские вельможи. Раз немедленная договоренность оказалась невозможной, то надо найти слова, которые обозначали бы, что стороны расстались дружески. Коннетабль объявляет, что король готов «покарать протестантов». Движимая желанием уменьшить враждебность герцога Альбы и других испанских грандов, Екатерина идет еще дальше: согласно одним утверждениям, она почти обещает отмену Амбуазского эдикта, согласно другим – заявляет о своем намерении истребить кальвинистов. Складывается впечатление, что последняя версия родилась уже после Варфоломеевской ночи.

Кардинал Гранвель, сильно обеспокоенный в эту пору влиянием протестантов в Нидерландах, также полагал – и его переписка это подтверждает, – что обещание Екатерины «покончить с религиозными распрями» обратилось в дым.

Прощание в Байонне было недолгим и свелось к протокольным формальностям. И только молодой король плачет, расставаясь со своей сестрой. Чопорные и молчаливые, испанцы переезжают границу, а шумный французский двор, как всегда искрящийся весельем, отправляется в обратный путь. В Мон-де-Марсан, в Ангулеме устраиваются пышные празднества. «Все танцуют вместе, – пишет Екатерина, – гугеноты и поклонники папы римского».

Какое согласие! Неудавшиеся переговоры в Байонне встревожили всю Европу, вызвав то, что мы сегодня назвали бы «кризисом доверия». Екатерине пришлось направить в Италию и Германию специальных посланников, которым было поручено разрешить возникшие недоразумения.

И все же она не смирилась, не отказалась от своих призрачных надежд! Брак Марии Стюарт и Дарнли устранил один из поводов для напряженных отношений с Испанией. Екатерина, вся во власти своей идеи, не замедлила этим воспользоваться. Из Плесси-де-Тур она пишет королеве Испании, снова возвращаясь к дорогому ее сердцу плану. Две недели мать и дочь состязаются в хитростях и дипломатических тонкостях, и надо признать, что двадцатилетняя принцесса берет верх над старой ученицей Макиавелли.

Всем доводам Екатерины Елизавета противопоставляет упорное желание доньи Хуаны выйти замуж лишь за короля. Увы! Корону Александру может дать только Филипп II. Королева Испании тут же напоминает о разнице в возрасте и говорит, что как добрая сестра она бы не советовала этого брака. А разве она может предложить что-нибудь другое, интересуется Екатерина. Поразмыслив, Елизавета высказывает предположение, что лучше подождать, пока у нее самой родится дочь. Разве это не было бы более достойным решением вопроса? Но монсеньору тогда придется слишком долго ждать. В качестве компенсации Екатерина просит независимости для Генуи. Категоричный отказ кладет конец переговорам.

Уязвленная, королева-мать вновь принимается повсюду искать трон для Александра. В Италии, равно как и в Германии, нечего и пытаться. Но вот у короля Польши Сигизмунда-Августа нет детей. Если бы он усыновил Александра и назначил его своим преемником!.. Спешно Екатерина снаряжает в те края одного из преданных ей людей, поручая ему собрать сведения об этой стране и подыскать там принцессу, брак с которой сулил бы монсеньору корону…

И все это время продолжаются празднества – в Шенонсо, в Блуа. И королева присутствует на них, дабы показать, что она не придает значения случившемуся. Тем временем истекает трехгодичный срок, который королева-мать дала Гизам, чтобы найти улики и возбудить дело против Колиньи, которого они подозревают в убийстве герцога Франсуа. Королева воспользовалась этим, и Государственный совет объявил, что адмирал невиновен, а Екатерина заставила кардинала Лотарингского обнять своего заклятого врага.

И все же канцлер Л’Опиталь не был спокоен. Он питал недоверие к протестантам, полагая, что их оживление в любой момент может стать угрозой для государства. На празднествах по случаю второго бракосочетания принца Конде собралась вся знать Франции, и даже маршал Монморанси засвидетельствовал ему свое почтение.

Канцлер, обладавший всей полнотой власти, счел разумным отдалить приближающуюся грозу Даже не созывая Государственный совет, он издает указ, который вносит поправки в Амбуазский договор. Однако в городах, где отправление религиозных культов по протестантскому обряду было запрещено, верующие получали право пригласить к себе пастора домой, чтобы «найти утешение в своей религии». По существу, этот новый закон разрешал частное отправление кальвинистских обрядов. Негодование руководителей католической партии было неописуемо! Кардиналы Бурбонский и Лотарингский обратились с жалобой к Екатерине, в тот момент из-за болезни вынужденной находиться в постели. Кардинал Бурбонский был очень резок и пригрозил покинуть двор.

Хитрая Екатерина пообещала поставить вопрос на рассмотрение Королевского совета. Но король был на охоте, а сама она не могла покинуть свои покои. Кто же в их отсутствие мог провести такие сложные дебаты? Екатерина улыбнулась и с горделивой материнской нежностью назвала монсеньора – ему выпала честь председательствовать на этом совете, что он проделал с необыкновенной степенностью. Все восхищались его ловкостью и умом.

Александр, чья судьба послужила причиной переговоров в Байонне, уже нарушал покой государства. Теперь он официально занимал свое место в общественной жизни страны, и Екатерина, влекомая неистовой материнской любовью, никогда не даст ему сойти с этого поприща.


Глава 4

Дорога славы

(14 января 1566 – 1 мая 1568)

<p>Глава 4</p> <p>Дорога славы</p> <p>(14 января 1566 – 1 мая 1568)</p>

Парижский парламент 14 января 1566 года зарегистрировал послание короля, в котором были четко обозначены титулы и владения монсеньора. В них входили: герцогства Анжуйское, Бурбонское и Овернь, графства Бофор, Форэ, Монферран и Монфор-лАмори. Одновременно члены парламента ставились в известность о том, что по случаю своей конфирмации монсеньор менял имя и впредь именовать его следует Генрих, герцог Анжуйский. Его младший брат Эркюль становился Франсуа, герцогом Алансонским. Посол Англии высказал крайнее недовольство тем, что монсеньор отказался от своего второго имени – Эдуард, данного ему в честь крестного отца, короля Англии Эдуарда VI.

Новоявленному герцогу Анжуйскому было в ту пору четырнадцать лет, и его огромные с итальянской поволокой глаза, изящество манер и матовая кожа очаровывали всех. У монсеньора не было той силы, что у его брата Карла IX, и ему совсем не нравилось, как молодому королю, работать в кузнице или свежевать убитых животных. Из-за бесконечных детских недомоганий он вырос изнеженным и мягким.

Слишком слабый физически, чтобы его могло привлекать насилие, Генрих был склонен к обходительности. Он с презрением относился к жестоким мужским забавам и любил развлечения дамские – маскарады, театральные представления. Фрейлины обожали, когда он примерял их туалеты, они закармливали его конфетами и потворствовали рискованным развлечениям.

В глубине их покоев он играл в султана, раскинувшись на обитой шелком софе, одурманенный ароматом духов и блеском украшений, которые особенно завораживали этого потомка флорентийцев. «Он всегда окружен женщинами, – писал английский посланник, – одна гладит его руку, другая щекочет за ухом – и таким образом монсеньор проводит большую часть времени».

При некотором усердии герцог Анжуйский мог бы стать глубоко образованным человеком, и соприкосновение с культурой помогло бы распуститься его многочисленным талантам, приглушив дурные инстинкты. Но Екатерина, которая больше всего на свете боялась слез и недомоганий своего обожаемого сына, не осмеливалась перечить ни одному его капризу, она потакала даже его небрежности и склонности к сибаритству, что нередко свойственно утонченным натурам.

За молодым принцем ходили двое придворных, достаточно бесцветных и далеких как от порока, так и от добродетели – воспитатель Амио и гувернер Виллекье, который, казалось, потворствовал дурным наклонностям своего ученика, не пытаясь их искоренить. Этот еще довольно молодой придворный старался не отпускать ребенка ни на шаг и благодаря своей любезности и обходительности обладал огромным влиянием на монсеньора.

Генриху, такому изысканному, столь любящему общество прекрасных женщин, ценящему их утонченность, нравилось чувствовать у себя в подчинении подтянутых военачальников. И Виллекье набрал для него охрану из молодых, атлетически сложенных придворных, поставив во главе их Людовика де Беренже, о похождениях и дуэлях которого ходили легенды. Генрих быстро привязывается к этому волевому человеку, драчуну и спорщику, известному своей злопамятностью.

Необходимо упомянуть и врача Мирона, человека незаурядного ума и выдающихся способностей, который был вторым после Амбуаза Паре знатоком в своем деле. Генрих всегда был слаб здоровьем: его часто мучили головные боли и рези в желудке, а от малейшего сквозняка поднимался жар. Поэтому врач, постоянно необходимый ему, стал близким человеком, другом, которому монсеньор поверял самое сокровенное. По счастью, влияние Мирона несколько уравновешивало дурное влияние случайных фаворитов. Постепенно Генрих полюбил верховую езду, которой он мог посвящать целое утро. А затем, неожиданно забросив это увлечение, погружался в сочинения Плутарха или в книги Ронсара, любимого придворного поэта той поры.

Достоинства и недостатки монсеньора делали его совсем непохожим на остальных Валуа, за исключением, пожалуй, его двоюродной бабушки, Маргариты Наваррской. И напротив, его обаяние, способности, пристрастие к роскоши, любовь к искусству и драгоценностям, наконец его чувствительность делали Генриха достойным потомком рода Медичи. И огромная ошибка его матери состояла в том, что Екатерина слишком поторопилась навязать ему роль зрелого человека вместо того, чтобы позволить еще несколько лет взрослеть и совершенствовать столь прекрасные качества.

Когда официальное примирение Гизов и Бурбонов состоялось и благодаря мудрым указам канцлера, взгляды которого остались неизменными, мир в государстве был установлен, Екатерина покидает Мулен.

В августе 1566 года с севера приближается новая угроза: Филипп II попытался навязать Нидерландам свой деспотичный режим, благодаря которому он держал в узде Испанию. Но Филипп плохо знал окраины своей империи и не понимал, что провинции всегда стремились сбросить ярмо, решительно отвергая любое, даже незначительное давление со стороны центральной власти. Религиозный конфликт подлил масла в огонь. Возмущенный растущим влиянием протестантизма, король, не колеблясь ни минуты, разводит на площадях Брюсселя и Анвера костры инквизиции. И нидерландские буржуа, которые всегда считали себя хозяевами в своих городах и которые за всю историю страны ни разу не склонили головы ни перед королем Франции, ни перед герцогом Бургундским, ни перед Карлом V, отказываются оплачивать аутодафе святой инквизиции. Некоторые представители знати просят графа де Орн, графа Эгмонта и принца Оранского вступиться за них.

После бурных переговоров посланников с губернатором Нидерландов, мятежники открыто начинают враждебные действия против Испании.

Подавить бунтарские настроения поручается герцогу Альбе, который запрашивает разрешение пройти с войском через территорию Франции, чтобы скорее приступить к выполнению своей миссии. Екатерина такого разрешения не дает, иронически удивляясь возмущению сурового министра, после этого напряженные отношения Франции и Испании становятся открыто враждебными. Филипп II захлопнул дверь перед носом французского посланника, и жест этот был расценен всеми как предвестник неминуемой войны.

Обеспокоенная известием, что отряды герцога Альбы стоят у самой границы с Францией, Екатерина созывает в Сен-Жермен чрезвычайный совет. На нем Конде и Шатийон требуют принять решительные меры. Речь шла о предосторожностях на случай возможного нападения испанской армии, о том, чтобы вернуться к политике Генриха II, помочь голландским протестантам, как он помогал немецким, и парализовать действия Филиппа II.

Королева-мать согласилась призвать 6000 швейцарских наемников, но возражала против агрессивных демонстраций: она больше не доверяла никому. Это тут же оживляет воинственные настроения молодых дворян. Они заражают и Генриха, который уже видит себя во главе армии в полной военной амуниции. Он умоляет мать доверить ему командование войсками так, словно выпрашивает какое-нибудь лакомство. Екатерина нежно улыбается, представляя любимого отпрыска в императорском венке из лавровых листьев.

Но, к несчастью, есть еще один человек, снедаемый теми же мыслями. Новую принцессу Конде больше не удовлетворяет полная развлечений жизнь в замке Сен-Валери, и она внушает своему супругу мысль, что ему пристало занять подобающее место в жизни государства. Монморанси был уже слишком стар, чтобы занимать свой пост, а именно главе французских протестантов должна была принадлежать честь вести войну, цель которой – освобождение братьев по религии.

И Конде подает прошение о должности генерал-лейтенанта. Просьба эта сильно не понравилась королеве-матери, но еще больше – друзьям монсеньора, которые полагали близким свой приход к власти.

И как-то вечером во время празднества в замке Сен-Жермен герцог Анжуйский подошел к принцу Конде и в резких выражениях обвинил его в том, что тот претендует на должность монсеньора.

«Имейте в виду, – кричит он, – что чем больше вы будете стремиться к высотам власти, тем меньшую роль я отведу вам!» – «Извольте, я уступаю дорогу, – отвечает побелевший от ярости принц Конде, – но делаю это по своей воле». Через несколько дней он покидает двор и уединяется в замке Сен-Валери, где начинает вынашивать планы мести.

А тем временем наводящие на всех ужас солдаты герцога Альбы продвигались к Брюсселю. Напуганная французская знать при их приближении возводила оградительные сооружения. Екатерина вздохнула с облегчением только тогда, когда узнала, что герцог Альба достиг Люксембурга. Оказавшись на месте, министр Филиппа II вполне оценил всю сложность ситуации и указал своему королю на возможность внутреннего конфликта. С этого момента политика Филиппа II становится либеральнее, к огромному удовлетворению королевы-матери.

Шел сентябрь 1567 года, и Екатерина была столь уверена в полном спокойствии Франции, что не придала никакого значения сообщению, что в Шатильон-сюр-Луань, резиденцию адмирала, стягиваются войска.

Однако именно в этом спокойном месте, где совещались вожди протестантов, решалась судьба Франции. Одни, не колеблясь, предлагали возобновить войну и не дать двору привести в исполнение черные замыслы: они имели в виду заговор, который, как считалось, состоялся в Байонне два года назад. Но Колиньи, старавшемуся держаться умеренной линии, доводы эти показались недостаточно убедительными, чтобы еще больше обострять отношения с Испанией и выступать против либерального французского правительства, которое почти симпатизировало протестантам. Его мнение становится известно супруге принца Конде, который вскорости организовывает вторую встречу вождей гугенотов – теперь в Сен-Валери, куда старается привлечь всех заядлых дуэлянтов, всех нетерпеливых. Тем временем в Нидерландах герцог Альба арестовал графов Орна и Эгмонта, что было воспринято протестантами как первый акт пьесы, разыгрываемой Екатериной и ее зятем, Филиппом II. Опасаясь полного уничтожения, французские протестанты вынуждены были последовать примеру своих голландских собратьев по религии. В ход были пущены воинственные вымыслы, и простым гугенотам уже мерещились костры инквизиции – толпа слепо последовала по пути, указанному главарями французских протестантов.

Ничего не подозревавший двор по-прежнему пребывал в замке Монсо. Конде, исполненный решимости применить силу там, где пять лет назад он от этого открыто отказался, решает сместить короля.

Екатерина ни о чем не подозревала. Обеспокоенная своей недавней ссорой с Испанией, она старалась не сделать ни одного неверного шага в отношении французских протестантов. Еще 24 сентября она разослала письма в провинции, требуя неукоснительного соблюдения Амбуазского эдикта. А уже 27 сентября ей сообщили о том, что войско гугенотов вот-вот окружит замок.

Глупость этой затеи была столь очевидна, а последствия совершаемой ошибки могли быть столь ужасны, что поначалу ни королева, ни канцлер просто не поверили известию. Л’Опиталь вышел из себя и резко отозвался об интриганах, распространяющих подобные выдумки, дабы посеять семена недоверия между королем и его поддаными. Но сведения эти подтверждались – и пришлось отступить перед очевидностью. Екатерина решает покинуть замок не медля ни минуты, и двор укрывается за крепостными стенами Mo, куда срочно вызывают швейцарскую гвардию.

Когда королева оказалась под защитой аркебуз и копий швейцарцев, прошел ее испуг, но не крайнее изумление. Она никак не могла понять происшедшего – оправдания этой глупости не было. Теперь предстояло добраться до Парижа. Ответственность лежала на полковнике Пфайфере, командовавшем наемниками, – в его руках было все, но он поставил условие, что его приказы будут беспрекословно выполняться.

Старый вояка расположил свои войска по принципу македонской фаланги, образовав гигантский квадрат, ощетинившийся во все стороны штыками. В центре этой живой крепости он поместил двор, и с осторожной неспешностью все двинулись к столице. Вскоре показались войска гугенотов под предводительством Конде и Дандело. Пфайфер останавливает свою колонну и вытягивает ее в довольно удлиненный прямоугольник. У гугенотов не было ни пехоты, ни артиллерии, а поскольку их пистолетов и шпаг было явно недостаточно, чтобы вступать в бой со швейцарцами, они быстро ретируются. Пфайфер продолжает свой путь, а мятежники вновь появляются уже в Ланьи, но теперь их гораздо больше. И тогда швейцарцы вытягиваются вдоль всей дороги, образуя живой барьер, под прикрытием которого королевская семья и двор во весь опор скачут в Париж. Они добираются туда благополучно, хотя и в разорванных одеждах – попытка протестантского переворота была подавлена 28 сентября 1567 года, но стране это принесло неисчислимые бедствия.

Юный Карл IX еще не занимался сам управлением государством, и религиозные распри не сильно его занимали, но его чувствительная душа не могла вынести оскорбления, нанесенного этим заговором. И он никогда не простит протестантам, что те «заставили его ускорить шаг».

Что же до королевы-матери, то она не могла скрыть своего возмущения. Дружба с протестантами, некогда, может быть, даже излишняя, обернулась ненавистью, которая росла по мере того, как Екатерина видела глупости, совершаемые Конде, нетерпимость вождей гугенотов, их алчность. В этих людях, неспособных управлять государством, но претендовавших на эту роль, она видела истинных врагов единства. И когда на заседании совета Л’Опиталь пытается предложить меры, ведущие к примирению, королева-мать резко обрывает его: «Это из-за вас и ваших возвышенных речей об умеренности и справедливости мы оказались там, где оказались!»

Согласно древнему церемониалу королевский герольд был отправлен к Конде и Колиньи с требованием распустить их войско и явиться к королю. Гугеноты отказались и потребовали созыва Генеральных штатов.

Несмотря на волнения, в Париже, жаждущем крови еретиков, предпринимается еще одна попытка примирения при посредничестве коннетабля, но смягчить противоречия не удалось – оставалось прибегнуть к оружию.

Блистательно самоуверенные, протестанты атакуют Париж, имея всего горстку в две тысячи людей – мошка против слона. Коннетабль не хотел сражаться со своими племянниками, но возбуждение горожан передалось и ему: он встает во главе войска численностью в двадцать одну тысячу человек, по своему обыкновению перебирая четки и перемежая молитвы проклятиями. Встреча с гугенотами состоялась в Сен-Дени.

В отместку за воинственность парижан Монморанси располагает городское ополчение впереди, и конница гугенотов, ворвавшись в ряды необученных буржуа, растаптывает их. Тогда коннетабль стремительно атакует и оказывается в центре вражеского войска. Несмотря на свои семьдесят пять лет, он еще прекрасно владеет шпагой, но, к несчастью, его лошадь споткнулась, и как только Монморанси спешился, он увидел одного из своих злейших врагов – шотландца Роберта Стюарта. Призывая на помощь Сент-Андре, погибшего в битве при Дрё, старый вояка делает отчаянное усилие и выбивает шотландцу пару зубов; тогда тот одним выстрелом отправляет душу Монморанси в вечность.

Сыновья коннетабля приходят на помощь, и Конде с Колиньи вынуждены отступить. Было это 10 ноября 1567 года.

Но победа была не очень убедительной: на следующий день адмирал сжег Шапель. Однако гораздо более серьезные последствия имела смерть Монморанси. Кому теперь доверить командование войсками, если оставался риск, что победитель станет решать судьбу королевства?

Екатерина не могла упустить подходящего случая выдвинуть на первый план своего обожаемого сына. В ослеплении материнской любви, которая так часто затмевала ее ясный ум, она назначает монсеньора генерал-лейтенантом. И без всякой военной подготовки Генрих в шестнадцать лет занимает пост, который стал бы тяжелым бременем и для более зрелого человека. Исход войны и будущее монархии зависят теперь от неопытного подростка, мало что смыслящего в делах управления государством.

В первый момент сам Генрих растерялся от нового поворота судьбы, но ему нравилось повелевать, нравились слава и почет.

Странен был выбор его наставников: с одной стороны, взбалмошный и безрассудный герцог Немурский, герой заговора 1561 года, после которого он долгое время оставался в тени, а с другой – маршал Коссе, спокойный и все подвергающий сомнению. Конфликт между двумя столь непохожими людьми был неизбежен.

Генрих столкнулся в своем штабе и с другими противоречиями. Война была гражданской, и из-за этого у большинства офицеров складывалось впечатление, что они волонтеры. И каждый считал себя полным хозяином в своем полку или взводе, вовсе не обязанным кому бы то ни было повиноваться. И если от какого-либо капитана требовали дисциплины, то всегда был риск, что он вместе со своими солдатами тут же перейдет в другое вероисповедание.

Силы были слишком неравные, и протестанты отступали. Вскоре они обратились к королю с предложением о перемирии, которое тот передал своему генерал-лейтенанту. Посовещавшись со своим штабом, Генрих 29 ноября направляет брату пространный рапорт, который заключается следующим выводом: «Ввиду того плачевного состояния, до которого эта война довела королевство, – пишет он, – полагаю, что вы должны договориться с ними на их условиях».

Этот мудрый совет исходит от самого герцога Анжуйского, а не от его нерадивых приближенных. Но когда он попытался начать в Немуре переговоры, то столкнулся с неприемлемостью выдвигаемых гугенотами требований. Стало ясно, что затея с переговорами была лишь хитрой уловкой: надо было выиграть время, пока из Германии не подоспеют наемники герцога Казимира. Как только те пересекли границу с Францией, войско гугенотов под предводительством принца Конде, пройдя через Шампань, присоединяется к наемникам, а католическая армия, безуспешно пытаясь догнать врага, занимает позиции в Витри.

Эта бессмысленная, безумная война, единственной целью которой, казалось, было опустошение и разорение Франции, приводила в отчаяние королеву-мать. Она направляется в Шалон, резиденцию кардинала Шатийонского, брата Колиньи, и пытается снова начать переговоры. Но в Париже, куда Екатерина затем пригласила кардинала, священники своими проповедями разжигали в народе такую ярость, что кардинал Шатийонский осмеливается появиться там лишь тайком и в чужом платье, что, впрочем, не помешало нунцию узнать о его приезде и потребовать ареста. Королеве стоило больших усилий настоять на безопасности кардинала. Филипп II предложил миллион, если переговоры будут прекращены. Еще один огонек надежды был задут.

А тем временем принц Конде и герцог Казимир пересекли Бургундию, опустошив ее по дороге и, выйдя к берегам Луары, взяли Блуа. Монсеньор укрепился в Ножане. Гугеноты сжигали все на своем пути; они грабили, насиловали и истязали местных жителей. Генрих в Вильнёв-Сен-Жорж совещается со своей матерью – наемникам было решено противопоставить наемников. Ухоженные немецкие земли являли собой неистощимые запасы людских ресурсов, и Екатерина ведет переговоры с герцогом Саксонским и герцогом Рейнским о присылке значительного количества солдат.

Конде, исполненный решимости одолеть и этих новых противников, за два дня проходит двадцать лиг и, соединившись с отрядами Мувана, осаждает Шартр.

Тут он неожиданно сталкивается с острой нехваткой средств, а заставить наемников сражаться без денег – выше человеческих сил. Конде вынужден направить королю предложение о перемирии.

Молодой король, еще помнивший свое вынужденное бегство из Mo, ответил резким отказом, но Екатерина придерживалась другого мнения. Она была тем более заинтересована в переговорах, поскольку Филипп II, крайне озабоченный своим полубезумным сыном дон Карлосом, не обращал никакого внимания на то, что творится во Франции, и Екатерина заставляет Карла IX назначить полномочных представителей для переговоров.

Договор был подписан в Лонжюмо 22 марта 1568 года, к великому огорчению адмирала. Король подтверждал основные положения Амбуазского эдикта, оплачивал из своей казны немецких наемников, сражавшихся против него, но сохранял свою армию в отличие от гугенотов, которые оказывались совершенно безоружными.

Договор не воспринимают всерьез ни католики, ни протестанты. Первые продолжают беспощадную войну, и количество убитых ими за несколько месяцев еретиков исчисляется десятками сотен. Один из историков называет цифру в десять тысяч жертв!

Что же касается протестантов, то они наотрез отказываются покинуть свои города-крепости, особенно Ла-Рошель.

В этом большом порте стоял настоящий флот, способный потягаться с армадой Филиппа II. На севере страны Вильгельм Оранский и его брат Людовик благодаря поддержке французских единоверцев могли рассчитывать на помощь большого количества волонтеров. В гневе Екатерина отправляет на галеры всякого, кто заподозрен в намерении присоединиться к этим мятежникам и тем самым вовлечь Францию в конфликт с Испанией. Поскольку настоящего примирения так и не получилось, королева-мать вынуждена прибегнуть к другим средствам.


С 1568 года начинается подлинное возрождение католицизма по сравнению с тем состоянием, в котором он находился в предыдущее десятилетие. В 1560 году казалось, что будущее за кальвинизмом. К нему тянулись знать, молодежь, люди искусства; заигрывать с ересью было модно, а люди, хранящие верность католицизму, казались невеждами и фанатиками.

В 1568 году происходит полный поворот. Иезуиты отправляются в провинции и стараются вразумить людей. Один из их самых веских доводов звучал так: «Разве мог Господь допустить, чтобы великие люди и короли в течение пятнадцати-шестнадцати веков жили в заблуждении? Думать так – значит богохульствовать».

Укрепив основы католической веры в массе простых людей, орден иезуитов начинает играть ведущую роль в Риме и в Мадриде. Пий V и Филипп II, непоколебимые католики, являли собой идеал папы римского и монарха с точки зрения святой инквизиции, мнение которой было решающим в тот исторический момент.

Под влиянием иезуитов католицизм быстро набирает силу во всей Европе. Во Франции снова начинает играть большую роль семейство Гизов, которое теперь возглавляет молодой семнадцатилетний Генрих, бесстрашный красавец с роскошными белокурыми локонами.

Екатерина заволновалась – она не могла позволить постороннему выдвинуться на первое место. Рассуждая логически, она должна была бы усилить влияние короля, но у короля и так уже была корона, а слава, обожание толпы и всеобщее уважение должны достаться ненаглядному сыну.

Именно эти соображения определили ее линию поведения и задачи, которые она поставила перед собой: возглавить католическое движение, чтобы оно не пошатнуло трон, и во главе этого движения поставить Генриха.

Л’Опиталь как олицетворение прошлой политики, от которой Екатерина решила отказаться, становится неудобным человеком. В Королевский совет вводится кардинал Лотарингский, а потом и представители семей Гонди, Бираг, благодаря чему в совете создается атмосфера нетерпимости. Монархия складывает с себя полномочия беспристрастного верховного судьи и становится во главе одной из партий. Двор немедленно реагирует на эти изменения. Несмотря на то что экономические трудности достигли своей высшей точки, тут по-прежнему царили роскошь и великолепие. Как всегда в критические минуты, Валуа, стараясь скрыть трудности, увеличивали количество приближенных.

И Екатерина поддерживает пышность двора, где «порядочные женщины», офицеры, знать, поэты и астрологи вели жизнь внешне фривольную, но на самом деле полную скрытого подтекста, порой довольно страшного. Здесь любили, увлекались, подчиняли; здесь, забыв обо всем, играли со смертью. Сюда ввозили из Италии духи, венецианские зеркала, актеров, пудру, корсеты для дам, серебряные украшения, стилеты, утонченные пороки и нероновское сибаритство.

Презабавное зрелище являли собой французские солдафоны, пытавшиеся перенять манеру поведения и стиль эпохи упадка Византии! Бездумная погоня за роскошью породила совершенно невообразимую и ужасную моду. Женщины ходили, затянутые в длинные железные корсеты, неуклюже переваливаясь в огромных фижмах. Выходя, они закрывали лицо маской, завязки от которой надо было сжимать зубами. Когда им приходилось садиться на лошадь, полностью парализованные, слепые и немые, они напоминали странные манекены.

В течение долгого времени они стремились покорять сердца протестантов. И вдруг все переменилось – теперь красивыми юношами могли считаться только католики. На балах, на охоте, на парадах самые почетные места занимают семейство Гизов и католическая дворянская молодежь.

Стремясь угодить королеве-матери, придворные соревновались в преклонении перед герцогом Анжуйским. И каждый, начиная с кардинала Лотарингского и кончая юным пажом, готов был отдать что угодно за легкий кивок головы в ответ на грубую лесть. Великолепный, осыпаемый почестями, не знающий счета деньгам, Генрих уверовал, что он призван сыграть решающую роль в жизни Франции. К тому же он был влюблен.

Луиза де Лаберодьер дю Руше несколько лет назад привела к Екатерине Антуана Наваррского, совершенно запутавшегося в расставленных ею сетях. В награду за это ей была оказана честь лишить невинности сначала короля, а потом монсеньора. Но однако не ей суждено было занять первое место в сердце молодого принца – ее тут же сменила другая фрейлина королевы. Рене де Рьё принадлежала к одному из самых знатных семейств Бретани; эта величественно блистательная женщина отнюдь не была наивной. По просьбе Данвиля она обучила искусству любви тринадцатилетнего Тюренна, который посвятил ей следующие строки: «Никто не помог мне так, как Вы, войти в жизнь и научиться дышать воздухом двора».

Но честолюбивая красавица метила выше. Генрих быстро попал в ее сети, увлеченный совершенным изяществом молодой женщины и одновременно возможностью обладать одной из первых красавиц двора.

Соблазнительница прикидывается испуганной, жеманится, просит доказательств любви. Генрих прибегает к помощи официального придворного поэта Филиппа Депорта и заказывает ему сонеты, которые он, подписав своим именем, вручает ненаглядной дульсинее. Красавица быстро позволяет увлечь себя на ложе принца, мечтая проснуться однажды ее королевским величеством.

Исполненный гордости, Генрих воображал себя повелителем мира, но кто-то недобрым взглядом наблюдает за его успехом, и этот кто-то – король. Карл был странным юношей, в котором ум и искренняя сердечность становились жертвами неровного характера. Его приступы ярости были ужасны. Казалось, в него вселялся бес, от которого юноша безуспешно пытался освободиться. Вернувшись после изнурительной охоты, он отправлялся отдыхать в кузницу или наполнял дворец трубными звуками охотничьего рога.

Оба брата не сильно любили друг друга. Генриху были отвратительны жестокость Карла, его грубость. Старший же завидовал красоте младшего, тому, что он был всегда окружен вниманием и мать выделяла его среди остальных детей. А поскольку выразить свою неприязнь к Генриху открыто Карл не мог, опасаясь королевы, то он нашел другой способ. Раз католики превратили Генриха в идола, то Карл, оставив в стороне дурные воспоминания о заговоре в Mo, начинает осыпать милостями протестантов. Его друзьями становятся Ларошфуко и Роган. Монсеньор же, напротив, при каждом удобном случае пытается подчеркнуть оскорбительное презрение к дворянам-протестантам.

И вот между двумя молодыми людьми упало яблоко раздора – им стала их очаровательная сестра, принцесса Маргарита. Ей едва исполнилось пятнадцать, но губы ее уже звали к поцелуям, а глаза, полные обещаний, могли воодушевить кого угодно.

Мать, внушавшая Маргарите панический ужас, почти не замечала ее и призывала ко двору только в особо торжественных случаях; девочка выросла в Амбуазском замке со своим братом, герцогом Алансонским. Она хорошо знала латынь, греческий, музыку. Однако Екатерина почти не вспоминала о ней, кроме тех случаев, когда ей приходило в голову выдать Маргариту за дона Карлоса или за короля Португалии. Но однажды королева заметила, сколь красива ее дочь. Она решила, что негоже оставлять в тени создание, способное привлечь к трону новых верных слуг, и маленькую Марго привезли, чтобы теперь она блистала в Лувре.

Не знавший нежности и настоящей дружбы Карл буквально расцвел, когда рядом с ним очутилось это ласковое и веселое создание. А Маргарите нравилось командовать этим юношей, нагонявшим на всех страх, нравилось нежно успокаивать его приступы ярости. Генрих, напротив, подчинял ее себе. Более женственный, чем Маргарита, он давал ей уроки танцев, изысканных манер, причесывал ее, выбирал ей туалеты и сам примеривал, чтобы показать сестре, как их носить.

Любовника мадемуазель де Шатонёф около этой юной богини держало тщеславное удовольствие. Наивно-порочная сестра, впитывавшая его наставления, будила в Генрихе какие-то смутные чувства. Когда Карл слышал их заговорщицкий смех, он приходил в бешенство.

Что на самом деле представляли собой игры этих трех молодых людей? Много лет спустя Маргарита признается в любовной связи со всеми тремя братьями. А когда Генрих, в то время король Франции, попытался ее обелить, она возмущенно воскликнула: «И он еще сожалеет? Как будто забыл, что первым показал мне эту дорожку!»


Глава 5

Любимец Марса

(1 мая 1568 – 16 октября 1569)

<p>Глава 5</p> <p>Любимец Марса</p> <p>(1 мая 1568 – 16 октября 1569)</p>

Мы всегда воспеваем Генриха…

Любимца Марса и молодости…

Куплет тех времен

Франция стремительно сползала к хаосу. Вдохновленные арестом Марии Стюарт, которую Елизавета Английская содержала под стражей без всяких на то оснований, протестанты разгромили церковь в Блуа и осквернили алтарь. Ла-Рошель практически становится вольным городом, где находят прибежище пираты со всего мира. Ответом католиков были ежедневные убийства.

Встревоженная Екатерина созывает Королевский совет, но присутствовать на нем, к сожалению, не может из-за схваченной накануне простуды.

Совет собрался 1 мая 1568 года. Это был исторический день, когда окончательно разошлись пути сторонников умеренной политики и сторонников жестких мер. Канцлер Л’Опиталь говорит о терпимости. Его точку зрения разделяют кардинал Бурбонский, Карнавале, Амио. Кардинал Лотарингский, его братья и герцог Немурский придерживаются противоположного мнения.

Последним предлагают высказаться монсеньору. Твердым голосом он произносит: «Пусть король проявит силу, чтобы сохранить подле себя хороших и покарать дурных». Противники расходятся, поссорившись навсегда. И тут Екатерина совершает ошибку, за которую она так корила гугенотов: она пытается заманить в ловушку и схватить Конде и Колиньи. Попытка кончилась неудачей, но привела к гражданской войне, через неделю уже полыхавшей по всей стране.

Екатерина совсем пала духом: казна была пуста, Колиньи становился все популярнее на западе страны и превратил Лa-Рошель в свой арсенал, Мувана поднял весь Прованс и Дофине, собрав около себя ветеранов итальянских походов, Конде был тесно связан с принцем Оранским и с немецкими князьями, английский флот стоял в Ла-Манше, и, наконец, Карл IX тяжело заболел.

Королева-мать довольно быстро взяла себя в руки. Английский посланник предложил выступить посредником в переговорах с мятежниками, но Екатерина холодно ответила, что ее сын не нуждается в посредниках между своей особой и своими поданными. Король выздоровел. Из каких-то непонятных финансовых источников поступили необходимые деньги. Был издан новый эдикт, запрещавший протестантские обряды и требовавший, чтобы все пасторы покинули Францию в течение двух недель.

Эдикт был представлен на рассмотрение совета. Л’Опиталь решительно отказывается поставить под этим эдиктом государственную печать, к неописуемой ярости кардинала Лотарингского. Маршалу Монморанси пришлось развести двух противников, которые схватили друг друга за грудки! Екатерина не обращает никакого внимания на эту ссору, высказывает Л’Опиталю свое недовольство и утверждает эдикт собственной властью.

Когда Л’Опиталь оказался в опале, которую он принял с большим достоинством, управление государством переходит к ультра-католикам, а кардинал Лотарингский становится кем-то вроде первого министра.

Но все равно честолюбие Гизов не было удовлетворено. Они хотели поставить во главе армии молодого Генриха де Гиза, обеспечив ему таким образом славу, благодаря которой он стал бы, как и его отец, кумиром всех французских католиков. С другой стороны, и королю не терпелось начать сражаться и убивать.

Но ни те, ни другие не принимают в расчет королеву-мать. Она обводит Гизов вокруг пальца, силой запирает в Лувре молодого короля и отдает генерал-лейтенантство своему младшему сыну.

Оставив позади мстительную злопамятность брата, надежды фаворитов и мечты матери, 4 октября 1568 года Генрих в расшитом драгоценными камнями наряде занял место во главе армии.

Королева следит за каждым его шагом; она отчаянно радуется каждому успеху Генриха, в трудные минуты оказывается рядом, а в ежедневных письмах объясняет, что он должен предпринять. Переписка эта представляет собой забавное свидетельство того, как могла Екатерина порой смешивать чисто материнские волнения с заботами главы государства. Она напоминает сыну о необходимости умываться, наставляет, как следует держать себя с ближайшим окружением, планирует военные операции, заботится о своевременной выплате жалованья солдатам. «Сын мой, – пишет она в постскриптуме официального послания, – я прошу Вас помнить все мои наставления и беречь себя, поскольку здоровьем Вы не очень сильны. И пусть Вам будут ниспосланы почести и слава, каких Вам желаю я. Ваша добрая матушка Е.»

Но главная услуга, которую она оказала молодому генералу, состояла в том, что в помощь ему был дан опытный граф Таванн.

Вожди протестантов не сумели воспользоваться своими преимуществами. Мувана разбил Монпансье, когда монсеньор подошел со своей армией к Шателеро.

Конде и Колиньи безуспешно пытались воспрепятствовать воссоединению двух католических армий – Монпансье и монсеньора; герцог Анжуйский шел за ними по пятам. Желавший избежать сражения, Конде собирался взять Сансэ, но в суматохе и неразберихе солдаты его повернули на лагерь монсеньора. Это было для всех полной неожиданностью, и ни одна из сторон не сумела ею воспользоваться. Принц отважно сражался, отступая до Лудена, где обе армии сошлись лицом к лицу. Победа не досталась никому – 22 декабря Генрих вошел в Шинон, а Конде – в Пуату.

Все это привело к началу по-настоящему серьезной войны, полной жестокостей и зверств: пленников сбрасывали с башен на острые пики, крестьян поджаривали на медленном огне, подвесив за ноги, топили живьем в колодцах.

В монастырях, которые брали приступом гугеноты, разыгрывались невероятные сцены. А Строцци, кузен королевы-матери, приказал утопить в Луаре восемьсот женщин, которых его солдаты возили за собой, чтобы развлекаться, и которых он счел излишней обузой.

Обе стороны словно соревновались друг с другом в жестокости. На счет католиков следует отнести полное уничтожение всех пленных, резню, устроенную в гарнизонах Боннефуа, Бовуар-сюр-Мер, Рабастен. А на счет протестантов – резню в Пон, в Сен-Флоран, в Нонтрон-ан-Перигор, жестокую расправу с гарнизоном Орте и уничтожение всех жителей Мэлле. Зверства достигают предела, когда вмешиваются иностранцы. Откликнувшись на призыв Конде, Вильгельм Оранский вступает в Пикардию, а Вольфганг Баварский, герцог Дё-Пон, – в Шампань. Чтобы избавиться от них, Екатерина без всяких колебаний прибегает к крайним мерам – несмотря на протесты нунция, она продала церковное имущество, что позволило ей купить уход Вильгельма Оранского; однако Дё-Пон ничего не хотел слушать.

Продвигаясь к Шаранту, королевская армия подошла к Ангумуа. В ночь с 12 на 13 марта 1569 года она переправляется через реку и атакует передовые отряды врага, которыми командовал Колиньи.

Конде, вместе с основными силами протестантов, находился в нескольких лье. Узнав о нападении, Конде приказывает седлать коней, и в последний момент, когда все были готовы, лошадь Ларошфуко так сильно лягнула Конде, что сломала ему ногу. Он больше не может сидеть в седле и кричит: «Солдаты, вспомните, в каком состоянии Людовик Бурбонский шел в бой за Христа и свою родину!»

Он атакует вслепую. Передовые эскадроны католиков пропустили его, а затем замкнули позади Конде кольцо. В этой ловушке его люди падали один за другим; сам Конде оказался придавлен лошадью, в стременах которой запутался. И в этот момент Робер де Монтескью, капитан гвардии монсеньора, одним ударом убивает его. Несчастный «маленький принц» мгновенно испускает дух.

Чей приказ выполнял Монтескью, убивая Конде? Герцога Анжуйского, как полагают по сей день многие историки? Но разве можно предположить, чтобы на такой поступок отважился семнадцатилетний юноша, совсем не сведущий в политике, и чтобы он взвалил на себя бремя подобной ответственности? Несмотря на привычку быть в центре внимания, Генрих оставался послушным орудием в руках своей матери, учеником Таванна. Приказ, полученный Монтескью, должен был исходить от кого-то свыше, если только не предположить, что капитан гвардии искал случая привлечь к себе внимание.

Победа в этом сражении не имела особого значения, однако в королевской армии, где пьянство быстро стало главным пороком, все напились. Среди захваченных в плен были убийца Шарри, месье дю Шателье-Порто, и убийца коннетабля, Роберт Стюарт. Участь первого была предрешена: еще до того, как его схватили, королева-мать приказала не щадить того, от чьей руки пал преданный ей полковник. Второй же предстал перед герцогом Анжуйским.

В изысканных выражениях шотландец говорит о правах военнопленного и требует, чтобы с ним обращались как с солдатом. Генрих был тронут достоинством этого человека, с головы до ног вымазанного грязью и кровью. Но столпившиеся вокруг солдаты жаждали мести. Разве мог он вырвать из их лап врага, повинного в смерти старого служаки? Генрих не осмелился на подобный шаг, и Стюарт был обезглавлен.

Но никак нельзя извинить его терпимого отношения к надругательству над телом Конде. Привязав к ослиному хвосту, его долго таскали по дорогам, а затем повесили на одном из зубцов замка Жарнак. И почти всех пленных протестантов заставили пройти мимо.

Екатерина лежала больная в Меце, когда ей привезли сведения об этом сражении. От радости она даже вскрикнула. Королева-мать приказала трубить в тысячу труб во славу победителя. На глазах у всех Генрих превращался в Ахилла, в Святого Георгия, тогда как он был просто выносливым и храбрым всадником. Ему отводилась необыкновенная по значительности роль, и Генрих сам уверовал в свой успех – его честолюбие не знало границ. Поэтому он глубоко разочарован невозможностью использовать свое преимущество из-за сильной позиции Колиньи.

Вовсе не собиравшиеся признавать свое поражение, протестанты боролись с удвоенной энергией. Поскольку для того, чтобы солдаты продолжали сражаться, надо было поставить во главе человека, в жилах которого текла бы королевская кровь, Жанна д’Альбре и принцесса Конде отправляют на войну своих сыновей.

Душой протестантской партии оставался по-прежнему адмирал Колиньи.

Тем временем герцог Дё-Пон со своими солдатами шел через Бургундию, сея по пути разрушения, которых Франция не знала со времен Аттилы11. Таванн хотел направиться навстречу этим ордам, но состояние государственной казны было таково, что он не мог платить жалованья своим наемникам, без чего они отказывались и пальцем шевелить.

Положение было драматичным. Дандело вот-вот должен был соединиться с войсками немецких князей, и посол Испании Алава, сильно напуганный, кричал, что если это произойдет, репутация монсеньора будет безнадежно погублена.

Ничто не могло подстегнуть Екатерину сильнее. Она закладывает во Флоренции свои драгоценности, а в лагерь протестантов засылает ложного перебежчика, у которого при себе таинственный мешочек с каким-то белым порошком. Наемники, которым наконец-то заплачено, приходят в движение, а Дандело 7 мая умирает от странного приступа рвоты.

В письме Фуркево, французскому посланнику в Мадриде, королева-мать позволяет прорваться своей радости. «Эта смерть нас сильно обрадовала», – пишет она. И тут же добавляет, без всякого перехода: «Пришлите мне две дюжины вееров».

Но радость была недолгой – она отступила перед известием, что войска герцога Дё-Пона и адмирала Колиньи соединились. Екатерина поспешно отправляется к войскам и следит за всеми операциями, заражая каждого своей верой в победу. Когда 10 июня Таванн заманил противника в свои сети, Екатерина считала, что ей суждено присутствовать при знаменательной победе. Увы! В последнюю минуту швейцарцы потребовали, чтобы им заплатили, и из-за отсутствия денег все погибло. «Если бы наемники покинули нас, – пишет раздосадованная королева-мать Карлу IX, – я была бы самой счастливой женщиной в мире, а Ваш брат – самым прославленным».

Судьба – судьба ли? – преподносит ей на другой день подарок: герцог Дё-Пон умирает от несварения желудка. Немного успокоенная, она проводит в Сен-Льенаре смотр войскам и возвращается в свой замок.

Меньше чем через неделю после ее отъезда войска Таванна были разбиты у Ларош-Абейль; два полка католической армии были взяты в плен и 25 июня уничтожены до последнего человека. Протестанты тут же захватили Шателеро и Люсиньян, а затем потратили шесть недель на бессмысленную осаду Пуатье.

По мере того, как ширится военная кампания, Генрих все больше и больше проникается сознанием важности отведенной ему роли. Его честолюбие уже не может удовлетвориться ни участием в торжественных парадах под оглушительный барабанный треск, ни расшитой золотом военной формой. Поддавшись влиянию своего любимого друга Дю Гаста, Генрих вознамерился стать вторым лицом в государстве. Дю Гасту хорошо было ведомо коварство двора и то, как быстро там забывают об отсутствующих. Он убеждает монсеньора в необходимости вернуться к придворной жизни, и Генрих просит свою мать и короля перебраться поближе к Луаре, чтобы он мог отчитаться перед ними.

Не колеблясь ни минуты, Екатерина заставляет короля, совет и весь двор перебраться в замок Плесси-ле-Тур, где 28 августа к ним присоединяется Генрих.

На следующий день Генрих пространно рассказывает королю и высшим лицам государства, как он в течение года справлялся с возложенными на него обязанностями, чего ему уже удалось добиться и каковы его планы. Дар красноречия был у него от природы, и Амио помог ему развиться, поэтому его искусно произнесенная речь произвела на всех глубокое впечатление. От ярости король грыз ногти, а кардинал Лотарингский бледнел, опасаясь за будущее своего рода. Екатерина лучилась нежностью. Монсеньора засыпали поздравлениями, и, само собой разумеется, его полномочия были продлены.

В Плесси он задерживается на несколько дней. Несмотря на все успехи, он казался озабоченным. Он боялся получить удар кинжалом в спину в тот момент, когда гасит свечу. Конечно, мать зорко следила за ним, но она сама рисковала оказаться жертвой чьей-то враждебности и была бессильна перед волей короля. Генрих нуждался в слепо преданном союзнике, способном защитить его интересы и его влияние на королеву-мать.

Кому доверить подобную миссию?

Маргарита, Марго, как звал ее Карл IX, вместе с двором перебралась в Плесси. Она стала еще прекраснее, и ее блистательный ум приводил всех в восхищение. Генрих открылся сестре и попросил быть его союзником. «Все известные мне ранее удовольствия были лишь жалкой тенью того, что началось», – пишет с восторженной влюбленностью принцесса в своих воспоминаниях.

Екатерина похвалила план сына и согласилась каждое утро призывать к себе Маргариту, чтобы та потом передавала все новости монсеньору. Радости двух молодых людей не было предела.

Жаркими летними вечерами они прогуливались под старыми деревьями. Генрих, полный грандиозных замыслов и надежд, и ослепленная ими Маргарита строили воздушные замки. «Они были так влюблены друг в друга, – писал один из современников, – что казались одним целым, одной душой и одной волей».

Герцог Анжуйский 3 сентября уехал; 7 сентября протестанты должны были снять осаду с Пуатье.

Колиньи расположил свой лагерь под Монконтуром; теперь у него под началом была довольно большая армия, в составе которой находилось немало немецких наемников.

Таванн знал, что у адмирала нет денег, чтобы заплатить своим наемникам. Он начинает переговоры с герцогом Рейнским и завораживает его посулами – Колиньи потерял, таким образом, половину своих немецких наемников.

А 30 сентября произошла стычка между передовыми заслонами, окончившаяся победой католиков. На следующий день протестанты укрепили свои позиции вдоль берегов Дивэ, через которую их противники безуспешно пытались переправиться 2 октября. Сгустившаяся тьма остановила сражающихся.

Тогда адмирал Колиньи собрал свой главный штаб и предложил отступать: из-за предательства герцога Рейнского силы были слишком неравны. Но вспыльчивые дворяне-гугеноты протестовали – разве спасти свою честь не важнее, чем победить? Все остальное не имело значения: войска протестантов остались на занятых позициях.

На рассвете немецкие ландскнехты, еще не успевшие перекинуться на сторону противника, предъявили Колиньи ультиматум: они не двинутся с места, если в течение часа им не будет заплачено жалованье. Утро прошло в перемещениях войск. Наконец в три часа пополудни Таванн подскакал к герцогу Анжуйскому: «Момент настал, монсеньор. Пора наступать».

Генрих надевает золоченые латы, опускает забрало, вскакивает в седло – военные действия начинаются.

Численное превосходство, продуманное расположение войск, вялые действия ландскнехтов на стороне протестантов быстро дают преимущество католикам. Генрих стремительно бросается в атаку за атакой. Протестанты отчаянно защищаются. В свою очередь они атакуют королевскую пехоту и почти вплотную приближаются к группе, в центре которой – монсеньор.

Достойный внук Франциска I, он сражался отважно. Лошадь под ним была убита, и Генрих упал. Охрана едва-едва успевает его прикрыть.

Колиньи же тем временем повсюду ищет герцога Рейнского. А найдя, убивает своей собственной рукой, но прежде чем упасть, герцог успевает выстрелить в адмирала и, попав тому в щеку, выбивает несколько зубов.

Залитый кровью Колиньи теряет сознание – это послужило сигналом к бегству протестантов. Ландскнехты сдавались в плен, но, к несчастью, здесь они имели дело со своими старыми соперниками – швейцарскими наемниками, не желавшими упустить случая свести счеты с конкурентами. Немцы были обезглавлены.

Тяга к убийству охватила всех, и ни один из пленников-гугенотов не избежал бы смерти, не вмешайся монсеньор. Генрих больше не был робким подростком, неспособным противостоять зверствам собственных солдат. Он отважно бросается к тем, кто чинит расправу, громко крича при этом: «Спасите французов!»

Узнав среди пленных видных гугенотов – Лануэ, дАсье, он берет их под свою защиту. Сотни человек, спасенные в тот день, обязаны Генриху своей жизнью – факт, о котором протестантские историки нередко забывают.

Победу при Монконтуре 3 октября 1569 года можно было считать триумфом: армия протестантов была обращена в бегство, их главнокомандующий ранен, и шесть тысяч человек остались лежать на поле брани. Если бы католики проявили достаточно решимости и энергии, войну можно было бы закончить через месяц.

Но Карл IX этого не хотел. Монсеньору был отдан приказ уничтожить один за другим городки близ Пуатье. Придя в ярость, Таванн покидает армию. Узнав о триумфе своего брата, король злобно вскрикнул: «Все лавровые венки достанутся монсеньору, а роль короля будет преуменьшена». Злоба придает ему смелости ослушаться королевы-матери, и он уезжает так поспешно, словно гонится за славой. В сопровождении всего двора король приезжает к Сен-Жан-д’Анжели, который осаждал его брат, 24 октября.

Это был один из оплотов протестантизма; за высокими крепостными стенами находился прекрасно обученный гарнизон. Осенние дожди ощутимо ухудшили положение королевской армии. Напрасно Карл прибегал к угрозам и разражался проклятиями: уже шесть недель армия месила грязь, теряя тысячи людей. Тем временем Колиньи восстанавливал свою армию. Возможность раздавить гугенотов была упущена.

Эта неудача лишь подняла авторитет герцога Анжуйского – ему одному была подвластна победа.

Европа рукоплескала его славе. Женщины сходили с ума по этому Амадису, единственному «любимцу Марса и молодости»; его сравнивали с Александром Великим, с Цезарем. Филипп II в торжественной обстановке вручил ему почетную шпагу. Даже протестантка Елизавета Английская была в смятении – она пожелала взглянуть на портрет этого полубога, и сердце ее забилось. Ронсар посвящал ему стихи.

Потерявший от счастья голову, Генрих купался в лучах безграничной славы. С первых шагов он оказался баловнем судьбы; она вознесла его на самую вершину – невозможно было желать большего в восемнадцать лет.


Глава 6

От безумной Марго – к весталке Запада

(16 октября 1569 – 12 сентября 1571)

<p>Глава 6</p> <p>От безумной Марго – к весталке Запада</p> <p>(16 октября 1569 – 12 сентября 1571)</p>

Если популярность монсеньора не давала королю спать, то еще больше беспокоила она Лотарингский дом. Герцог Франсуа де Гиз, всеми признанный и любимый вождь католической партии, всегда занимал во Франции второе место после короля. Разве его сыну пристало отказываться от этого наследства, отступать перед другом детства, долгое время воспитывавшимся в неге и сибаритстве? Но хотя прихожане его дядей-кардиналов и не упускали случая выразить свою любовь и преданность тем, в чьих жилах текла кровь победителя Кале, что значило это в сравнении с триумфом монсеньора при Жарнаке и Монконтуре, особенно если учесть, что дебют самого Генриха де Гиза на военном поприще был не слишком удачен?

Молодой герцог искал утешения у дам. Это был высокий, кельтского типа юноша, которому в наследство от матери, внучки Лукреции Борджиа, досталось итальянское изящество. Красавицы были от него без ума, и даже сама принцесса Маргарита посматривала на него благосклонно. Как-то кардинал Лотарингский заметил улыбку, которую Маргарита бросила на Генриха де Гиза, когда тот склонился перед нею в поклоне. На этой-то улыбке хитрый прелат и решил построить план своих военных действий.

Гиз должен был поставить себе ближайшей целью настолько заслужить доверие и расположение молодой девушки, чтобы ему стали известны секреты королевской семьи, а затем – но это уже выглядело как почти недостижимая цель, – добиться брака с принцессой.

Маргарита очень серьезно относилась к своей роли ангела-хранителя. «Я всегда говорила с королевой о моем брате, – писала она в своих “Воспоминаниях”, – а ему всегда сообщала обо всем, что происходит при дворе, заботясь при этом лишь о том, дабы выполнить его волю».

К шестнадцати годам принцесса расцвела пышным цветом, и забавы с братом, даже сдобренные изрядной долей инцеста, не могли долго удовлетворять ее. С другой стороны, Гиз волнует ее – свою роль он играет так естественно. Неопытная Маргарита не могла долее противиться: она уступает поцелуям юного красавца, его страстным ласкам и до безумия влюбляется в Гиза.

Никто при дворе не догадывается о тайне двух любовников и лишь Дю Гаст с его чутьем, обостренным ненавистью к Маргарите, в которой он видел соперницу, все замечает. Фаворит тут же помчался с доносом к своему господину. Пусть его высочество будет осторожен! Пусть не забывает о безумном честолюбии Лотарингского дома! Полудетская страсть могла разрушить все надежды героя.

Генрих ощутил себя глубоко оскорбленным, и не столько в своем честолюбии, сколько в своей любви. Ревнивый максималист, он чувствовал, что сестра, такая нежная, предала его, предпочтя ему другого мужчину. Он предупреждает Екатерину о своих подозрениях и просит «не доверяться больше Маргарите».

В тот же вечер принцесса замечает, что отношение матери к ней резко изменилось. Она умоляет открыть ей причину. И после некоторого колебания Екатерина все объясняет.

«Ее слова, – писала впоследствии Маргарита, – ранили меня тем сильнее, что поначалу, когда я пришла, мать встретила меня очень приветливо. Я сделала все, что могла, дабы убедить ее в моей невиновности. Я клялась, что никогда не говорила с Гизом о делах семьи и что если бы он сам заговорил об этом, я тотчас же пришла бы все рассказать королеве-матери. Но мне не удалось ее разубедить… Видя это, я сказала, что не сильно сожалею о потере моего счастья, поскольку оно не принесло мне особой радости, и что брат мой отнял это счастье так же легко, как подарил… и все из-за пустяка, который и существовал-то лишь в чьем-то воображении… Я умоляла ее поверить, что навсегда сохраню воспоминание о несправедливых упреках брата».

Произнося эти слова, Маргарита была достойной дочерью своей матери с той лишь разницей, что Екатерина умело притворялась, что не помнит зла. И когда Маргарита целовала руку королевы-матери, не понимая от страха ни слова, она почувствовала на себе ее тяжелый ледяной взгляд: к Генриху отнеслись с оскорбительным презрением.

Прошла половина ноября, а Сен-Жан-д’Анжели все еще держался. Карл IX, оказавшийся неспособным пожинать лавры победителя, хотел теперь лишь мира, который помешал бы его брату добиться новых военных удач. Он писал Таванну: «Нам нужен мир или немедленное решающее сражение, но мир предпочтительнее». Екатерина, со своей стороны, видя ужасные разрушения и бедствия, причиненные войной, и узнав, что Колиньи переправился через Дордонь, затем через Гаронну, вернулась к своей политике компромиссов, которую ранее так опрометчиво отвергла. Начались переговоры.

Дон Франсес де Алава, посол Испании, 20 ноября с возмущением писал Филиппу II, что начались переговоры о браке Мадам – таков был официальный титул Маргариты – с принцем Беарнским. Это вполне соответствовало действительности. Не отказываясь от возможности выдать Маргариту за короля Португалии, Екатерина хотела припугнуть Филиппа II этими переговорами. Генрих Бурбонский после смерти своего отца в 1563 году как первый принц крови и наследник Наварры был вождем и знаменем партии гугенотов.

Отчаянно ревнуя сестру, герцог Анжуйский недоволен этими планами. Он даже написал принцу Беарнскому довольно оскорбительное письмо, в котором называл его попросту «парень», но в свои шестнадцать лет будущий Генрих IV уже умел сохранять выдержку и совершенно спокойно ответил кузену.

В начале декабря 1569 года Сен-Жан-д’Анжели наконец пал, и можно было распустить армию, готовую вот-вот обратиться в беспорядочное бегство. Двор готовится покинуть грустные окрестности Сентонжа, где шесть недель шел проливной дождь. Екатерина, стремясь оказать новые почести обожаемому сыну, решает, что все переберутся в Анжер, главный город владений монсеньора. Там пройдут переговоры с представителями королевы Наваррской и посланниками протестантов.

Маргарита вовсе не думала, что там, возможно, решится ее судьба. Она тяжело переживала свое несчастье, несправедливость брата и невозможность видеться с Гизом. При дворе и в армии свирепствовала эпидемия краснухи – болезни, которая сопровождалась высокой температурой. И Маргарита, организм которой был ослаблен, заболела. Она так быстро теряла силы и слабела, что стали опасаться худшего. Обеспокоенная королева-мать – возможно, ее мучили угрызения совести, – «готова была сделать все для меня, – пишет Маргарита в своих “Воспоминаниях”, – ее не останавливала опасность заразиться, и она все время заходила ко мне, чем сильно облегчила мои страдания».

Что же касается Генриха, то он совершенно обезумел. Он бился головой о стену, обвиняя себя в жестокости и в убийстве сестры. Сидя у ее изголовья, он был самой нежной на свете сиделкой, но Маргарита слишком его любила, чтобы простить.

Через две недели жар опадает, и принцессу перевозят в Анжер. Генрих де Гиз тотчас же приезжает туда. Вспыльчивый герцог Анжуйский угрожает ему прямо в покоях сестры: «Благодари Бога, – кричит он, – что она выздоровела и что ты был моим братом».

Генрих был неврастеником, который без всякой видимой причины кидался от одной крайности к другой, но хотя поступки его временами были весьма противоречивы и непоследовательны, в основе их лежало одно и то же чувство.

Поведение сестры беспокоило его столь сильно, что он пытается подкупить ее гувернантку, мадам де Кюртон. «Будьте повнимательнее, – пишет он ей, – и если Вы заметите что-то, что пытаются скрыть, сообщите тотчас же мне. И пусть ни король, ни королева-мать об этом не знают».

Но ни это тщательное наблюдение, ни опасность, которой она постоянно подвергалась, не помешали влюбленной женщине, как только она оправилась, возобновить отношения с Гизом. Франсуа Алансонский из-за животной ненависти, которую он испытывал к герцогу Анжуйскому, получал удовольствие, выступая в роли их сообщника и доверенного лица. А этот последний теперь открыто вручил свое сердце мадемуазель де Шатонёф, которая из-за недавних событий была на некоторое время забыта.

А пока католики, поглощенные своими внутренними распрями, оспаривали друг у друга почести и были неспособны воспользоваться результатами собственных побед, адмирал Колиньи захватывал протестантские провинции на юго-востоке страны. И как древний Антей, он черпает силы из этого живительного источника. Монтгомери, завоевавший Беарн, приводит ему свои войска; под его знамена стекаются все дворяне Гаскони. Пока королевские войска тратят время на бессмысленную осаду Сен-Жан-д’Анжели, адмирал успевает собрать прекрасно организованную и обученную армию.

К изумлению своих противников, он переходит в наступление. Считалось, что Колиньи полностью разбит и деморализован, а он стремительно прошел через весь юг Франции и завоевал Лангедок; он был уже в долине Роны и не скрывал своего намерения дойти до Парижа.

Солдаты его не оставляли позади себя ни одного монастыря, ни одной церкви. Во всех взятых ими деревнях женщин насиловали, а мужчин подвергали жесточайшим пыткам.

В бешенстве Екатерина посылает одного за другим нескольких человек, поручая им убить или отравить адмирала – но он неуязвим. Тогда она прибегает к своей старой тактике и отправляет Бирона и Маласи для переговоров. Они встретились с Колиньи в Монреале, под Каркассоном. Ему предлагают свободу вероисповедания – адмирал требует свободу отправления протестантских культов; переговоры прерываются.

Бирон не может скрыть своего восхищения: прошло всего лишь пять месяцев после сражения, в котором протестанты были разбиты наголову, а их партия практически уничтожена, и вот теперь Колиньи ведет себя как победитель. Слава его все растет, а сам он становится фигурой почти легендарной.

А тем временем Генрих, не имея денег на военную кампанию, томился от безделья. Помыслы его снова устремились к Марго, он раздражался и жаловался матери. Увы! Денег в казне не было даже на одного наемника. И надо было снова унижаться и умолять адмирала уступить, а Колиньи тем временем быстро продвигался вперед; ко двору он отправил своего зятя Телиньи.

Тот получил королевскую аудиенцию, затем предстал перед Королевским советом. Дело почти дошло до заключения договора, но тут представитель гугенотов потребовал в качестве гарантий безопасности для протестантов отдать им Кале и Бордо, другими словами, возможность в любой момент открыть англичанам ворота во Францию. Все вскрикнули, а Карл IX в приступе бешенства едва не заколол Телиньи кинжалом – все пошло по-прежнему.

Колиньи продолжал завоевывать область за областью, оставляя на пути лишь развалины. Подорвав свои силы, он вынужден слечь в постель в Сент-Этьене. Екатерина спешит воспользоваться этой передышкой и предлагает ему договор, который гарантирует бракосочетание принцессы Маргариты и сына Жанны д’Альбре Генриха Бурбонского.

Но королева-мать не предвидела, что этот последний пункт превратит кардинала Лотарингского в ярого противника перемирия. Достойный служитель Божий лишь ждал случая, чтобы узаконить связь своего племянника и Маргариты. На Королевском совете он дал волю своему возмущению и пригрозил восстанием католиков.

Захватив Арнэ-ле-Дюс и Пью-Гайар, протестанты, выйдя к Луаре, заняли Ла-Шарите. Екатерина поспешно подписывает перемирие.

Генрих принял это известие равнодушно: он был целиком поглощен своими любовными волнениями. Дю Гаст не переставал настраивать Генриха против сестры; он даже вступил в любовную связь с одной из фрейлин принцессы. И как-то ночью эта вероломная дама выкрала бумаги своей госпожи. Среди них находилось письмо, которое Фюльви Пик де Лямирандоль, приближенная королевы-матери, написала Гизу; в письме был собственноручный постскриптум Маргариты.

Фаворит передает письмо герцогу Анжуйскому, а тот, в свою очередь, Екатерине, которая показывает его королю. Карл IX, сильно ревновавший свою сестру, пришел в полное бешенство.

И вот посреди ночи в замке Гейон Карл IX в ночной рубашке и босиком вызывает в галерею свою мать, своего брата, Маргариту и кардинала Лотарингского. Происходит ужасная сцена, не выдержав которой, монсеньор и кардинал Лотарингский удаляются. Маргарита хотела было последовать их примеру, но ей это не удалось: король и королева-мать бросились на нее и избили так сильно, что Екатерине потребовался потом не один час, дабы привести дочь в порядок и придать ей достойный вид, чтобы можно было появиться на людях.

Однако Карл IX не успокоился. На рассвете он посылает за приором Ангулемским, внебрачным сыном Генриха II, большим знатоком всего, что связано с тайными убийствами, и приказывает ему убить Гиза на завтрашней охоте. Узнав об этом, герцог Анжуйский не пошевелил пальцем, чтобы спасти того, кто был его лучшим другом в детские годы. Все было подготовлено к убийству, но в последний момент Маргарита разгадала ловушку и сумела предупредить Гиза.

Однако эта любовная связь становилась слишком опасной. Пылкая принцесса покорилась: она написала своей сестре Клод, герцогине Лотарингской, прося ее устроить так, чтобы Гиз уехал. Затем долго обсуждалась возможность женить Гиза на уже немолодой даме из окружения герцогини Лотарингской, на Екатерине Клевской; необходимость подобного брака становилась все очевидней.

Герцогиня Лотарингская сумела убедить Гиза, и тот, вздохнув, согласился стать супругом Екатерины Клевской, которую он звал «богатой чернушкой»; отец ее был протестантом.

Потерпев поражение, кардинал Лотарингский отправился в почетное изгнание в Рим. Так было устранено основное препятствие к заключению мира и браку Маргариты с Генрихом Бурбонским.

Для такой красивой, утонченной и образованной принцессы это была жалкая партия. Герцога Анжуйского она устраивала: подобный родственник не даст ему повода для терзаний.

Договор был подписан очень быстро.

Екатерина не могла долго проводить политику насилия, противную ее характеру. Считая необходимым покончить с разрушительной войной, она принимает требования протестантов: полная свобода вероисповедания, полная свобода протестантского богослужения в точном соответствии с Амбуазским эдиктом; в качестве гарантий их безопасности протестантам отходили Ла-Рошель, Монтобан, Ла-Шарите, Коньяк. Договор был подписан 8 августа 1570 года в Сен-Жермене.

Собрав совет, король просит всех торжественно поклясться, что они будут соблюдать договор. В тот же день Колиньи написал Екатерине: «Умоляю Вас поверить, мадам, что в моем лице Вы имеете самого преданного слугу, какой у Вас когда-либо был».


Генрих возвращается в Лувр. Последняя кампания нисколько не омрачила его ореола самого знаменитого из всех христианских принцев.

В ноябре Карл IX сочетается браком с эрцгерцогиней Елизаветой, младшей дочерью императора; это был живой и нежный ребенок, относившийся с трогательной привязанностью к своему ужасному супругу.

Плачевное состояние казны никогда не мешало Екатерине устраивать пышные празднества, особенно когда речь шла о свадьбе. Герцог Анжуйский щеголял в камзолах, расшитых золотом и жемчугами, увешанный богато отделанным оружием, распространяя резкий запах духов. Он был в центре внимания; Виллекье, Дю Гаст и другие фавориты не отходили от Генриха, женщины не могли перед ним устоять.

Монсеньор посвящал мадемуазель де Шатонёф элегии, восхваляя ее красоту. И когда, вознесясь в мечтах слишком высоко, она осмелилась заговорить о браке, Генрих сделал вид, что не возражает, тем временем исподтишка наблюдая за реакцией своей униженной и несчастной сестры.

Однако развлечения не мешали молодому принцу выполнять обязанности генерал-интенданта короля – так называлась его новая должность, которая, как считали многие, была совершенно никому не нужна. Но Генрих очень серьезно относился к своей репутации и ролью «государственного мужа» дорожил больше, чем жизнью.

Иностранные посланники обвиняют герцога Анжуйского в том, что он в ту пору чрезмерно увлекался женщинами, но по-настоящему влияли на него только герцог Неверский, Виллекье и Дю Гаст. У генерал-интенданта были обширные полномочия, контролировать которые могла лишь королева-мать, чья комната находилась рядом с комнатой сына.

Увы! Ни работа, ни развлечения, ни слава не могли удовлетворить Генриха – он постоянно ощущал в душе какую-то пустоту и тоску. Было ли это результатом его разочарования в сестре? Но Маргарита как таковая лишь отчасти соответствовала его идеалу – в той же степени, что и прекрасная Шатонёф, да и многие другие придворные дамы, чье расположение было несложно завоевать. Этот герой, как и Дон Жуан, гонялся за мечтой, у которой не было имени.

Екатерина по-прежнему пыталась найти для него королевство. Когда в Авиньоне разразились неприятности, она умоляет папу римского доверить княжество попечительству монсеньора. Получив отказ Пия V, она вступает в переговоры с неверными, предлагая султану заключить союз против Испании – в обмен на алжирский трон для герцога Анжуйского. Она также не оставляет мысли о браке монсеньора с протестанткой, дочерью герцога Саксонского.

И в этот момент перед честолюбивой матерью открылась ошеломляющая перспектива: Генриху предлагалась рука самой могущественной королевы Европы, которая заставляла называть себя королевой-девственницей или весталкой Запада, хотя людская молва приписывала ей немало непристойных похождений. Речь шла о самой Елизавете Английской.

Идея исходила от двух протестантских руководителей, кардинала Шатильонского и видама12 Шартрского; оба они жили в изгнании в Лондоне и искали королевской благосклонности.

Английская королева, несмотря на постоянную отсрочку платежей и поразительную нерешительность, которые сослужили ей лучшую службу, чем ум или храбрость, находилась в ту пору в очень плохих отношениях с королем Испании. В первые годы своего правления Елизавета дорожила дружбой с Филиппом II – отчасти из тактических соображений, отчасти из благодарности: она не забывала, что обязана своему шурину жизнью. Но скандал, вызванный в католическом мире злоключениями Марии Стюарт, изменил положение вещей.

Филипп II настаивает, чтобы папа римский объявил Елизавету узурпаторшей и заставил отречься от трона. Елизавета Английская без промедления мстит за себя.

Франция должна была извлечь выгоду из этих разногласий. Став супругом непримиримой владычицы Альбиона, монсеньор мог бы добиться терпимого отношения к католикам Великобритании, а на континенте – к протестантам. Опираясь на мощь двух стран, он мог бы вступить в мятежные Нидерланды, захватив часть королевства. Возможно, он даже получил бы от побежденного Филиппа II итальянское княжество для своего брата, герцога Алансонского.

Таков был план французских изгнанников. Кардинал Шатильонский так разволновался, что умер из-за желудочной непроходимости. Положив конец всем сомнениям, видам Шартрский поручает маршалу Монморанси изложить их соображения Екатерине.

Ее первой реакцией было недоверие. Но разве можно было, не подумав как следует, отвергать подобное предложение? Тайный агент королевы-матери, Гвидо Кавальканти, получает задание пересечь Ла-Манш, чтобы на месте изучить положение дел и узнать поближе венценосную невесту.

Донесения, которые вскоре присылает посланник, содержат удивительные истории: тридцатисемилетняя Елизавета Тюдор соединяла в себе качества великого государственного мужа и пошлость увядающей кокотки. Она говорила по-латыни и по-гречески, но манеры ее были столь неотесанны, речь груба, вкусы примитивны и жестоки, что никто бы не поразился, узнав, что ее платья скрывают тело мужчины.

Стройная, с тонкой талией, горделиво посаженной головой, умными пронзительными глазами и малюсеньким ртом, который придавал ее лицу злобное выражение, Елизавета была начисто лишена женского обаяния и сильно страдала из-за этого, недоброжелательно относясь к каждой кем-то любимой женщине.

Ее интимная жизнь представляется тайной, которую историкам еще предстоит разгадать. В четырнадцать лет она позволила себе увлечься престарелым лордом Сеймором, который хотел жениться на ней и поплатился за свое честолюбие головой. Когда она стала королевой, большинство принцев Европы добивались ее руки: Филипп II, Карл IX, король Швеции, король Дании, эрцгерцоги. Даже у Пенелопы не было столько женихов. Она подавала надежды искателям ее руки, что говорит о женском тщеславии, но никогда не оправдывала их надежд. Были ли на то государственные соображения или личные? Хватало поклонников и при ее собственном дворе: высокородные дворяне, министры, искатели приключений и просто военачальники. Она кокетничала со всеми, но… до какого предела? Сделать карьеру при английском дворе было невозможно без открытого восхищения красотой ее величества, без преклонения перед ней.

Главным фаворитом Елизаветы был ее кузен, Роберт Дадли, беззастенчивый негодяй, взяточник и соблазнитель. Елизавета не скрывала своей страсти, осыпала его почестями, высокими должностями, золотом и, не таясь, проводила ночи в его покоях.

Тем не менее она упорно называла себя девственницей. Действительно, нельзя не признать, что ее ненависть к женщинам, резкое отношение к замужествам своих подруг, огорчение, когда она узнавала, что те стали матерями, бесповоротный отказ, который она давала всем женихам, выдавали в ней старую деву, одержимую идеей безбрачия.

Таковы были сведения, добытые Кавальканти для Екатерины. И тем не менее Елизавете, ценившей любовные признания, очень хотелось видеть среди своих обожателей героя сражения при Монконтуре. Эта прихоть вполне могла сослужить определенную пользу. Конечно, монсеньор имел право надеяться на другую невесту, но он не мог и мечтать о более выгодном браке. Его обаяние, его молодость позволяли ему одновременно подчинить себе и непреклонную женщину, и Англию, Нидерланды, весь протестантский мир. Учитывая уважение, которым Генрих пользовался в католическом мире, ему не было бы равных в Европе.

Все это могло бы лишить сна и более спокойную мать. Екатерина отправляет своего посланника, месье де Ла Мот-Фенелон, в Лондон, чтобы начать переговоры.

Искусный дипломат, он пытается сначала найти общий язык со своим самым сильным противником. Он обращается к Роберту Дадли и говорит ему, что, прежде чем предпринимать какие-либо шаги, король и королева-мать хотели бы с ним посоветоваться: они понимают, что успех им может быть обеспечен только благодаря влиянию Дадли. Фавориту это польстило. К тому же он тайно собирался вступить в брак, отказываясь тем самым от каких-либо притязаний. Гораздо выгоднее было в этой ситуации оказать покровительство жениху, который потом сможет осыпать его королевскими милостями. И Дадли обещает полную поддержку монсеньору.

Елизавета назначает аудиенцию французскому посланнику в замке Хэмптон-Корт. Если верить очевидцам, она в тот день улыбалась гораздо больше обычного. В ход были пущены все средства, чтобы представить в наиболее выигрышном свете ее достоинства.

Ла Мот-Фенелон рассыпался в комплиментах. Играя в ложную скромность, Елизавета сказала, что, по ее мнению, «мечты монсеньора поднимались гораздо выше ее особы». Она была уже не так молода и вряд ли могла обеспечить трону наследника, а ей претила мысль о браке «когда женятся на королевстве, а не на женщине». Французский посланник, как ему и подобало, горячо протестовал; Елизавета задала несколько вопросов, касающихся принца, выслушала ответы.

Через несколько дней состоялась вторая аудиенция. На сей раз Елизавета заговорила с Ла Мот-Фенелоном о нравах, царящих при французском дворе, о фаворитках мадам д’Этамп и о Диане де Пуатье. Подобные нравы ее пугали: она хотела не только почестей, но и любви.

На это посланник ответил, что Генрих «умеет любить так же хорошо, как и быть любимым».

Вся Англия волновалась. Католики и умеренные не могли скрыть своей радости; протестанты насторожились, ожидая худшего. Елизавета казалась побежденной. Она посылает монсеньору свой портрет и спрашивает мнения у членов Королевского совета – лишь один министр осмеливается говорить о разнице в возрасте. Багровая от ярости королева мечет молнии: «Как вас понимать, – кричит она своим пронзительным голосом, – разве я не способна его удовлетворить?» Неожиданно стороны, кажется, договорились. Сердце Екатерины переполняла материнская гордость.

Однако перспектива делить ложе с эксцентричной престарелой девой совершенно не радовала Генриха. В Англии все ему было отвратительно, и в первую очередь – грубые нравы двора. Его смущала не только невеста сама по себе, но и необходимость примириться с ересью.

Но, глядя на вещи трезво, следует признать, что у них было много общего: жажда власти, себялюбие, страсть к роскоши, к показному. Как часто изнеженные мужчины и суровые женщины составляют прекрасные супружеские пары! Герцог Анжуйский не думал об этом. Он так любил свое могущество, так ценил обожание женщин, негу французского двора! Его духовник, с одной стороны, и мадемуазель де Шатонёф, с другой, каждый день корили его за желание стать королем гугенотов.

Наконец молодой человек собирает все свое мужество и объявляет Екатерине, что совесть не позволяет ему идти на компромиссы в вопросах религии и что он считал бы себя обесчещенным, если бы согласился на брак с женщиной подобных взглядов. Королева-мать была вынуждена поставить в известность Ла Мот-Фенелона. Чего ей стоило отказаться от «такого королевства»!

Она поручила своему посланнику выяснить, нельзя ли заменить ее старшего сына младшим, герцогом Алансонским. Удивительное материнское ослепление! Франсуа был в ту пору пятнадцатилетним несмышленышем, который вряд ли мог разжечь чувства мрачной весталки.

Генрих успокоился. Он даже не стал противоречить мадемуазель де Шатонёф, которая радостно утверждала, что он отказался от трона ради ее любви.

К сожалению, в политике дела складывались не так благополучно. Испания, непомерное могущество которой являло собой угрозу для всего континента, переживала тяжелые времена. Мориски предали огню всю Андалусию, а тем временем турки после перерыва в несколько лет вновь заняли Средиземноморье, обосновались на Кипре и принялись угрожать Италии. В другой части своей империи мрачный монарх видел зарождение партизанской войны как ответ нидерландских мятежников на жестокости, чинимые герцогом Альба.

Колосс зашатался. Если Франция и Англия объединятся и займут твердую позицию, возможен конец всемогущества Габсбургов и даже религиозные войны. Политические интересы явно указывали на необходимость коалиции, в противном случае те же интересы объединят католического короля Филиппа II, английскую королеву и папу римского.

Непримиримые сторонники обеих партий изощрялись в уловках, чтобы помешать монсеньору вступить в брак с Елизаветой Английской. Несмотря на свою скупость, французское духовенство под нажимом Гизов предлагает королю четыреста тысяч экю, если он прекратит переговоры, а Колиньи, обеспокоенный не менее католиков, предлагает юного Генриха Бурбонского в качестве претендента на руку Елизаветы Английской, хотя он был на двадцать лет моложе невесты.

Филипп II создает Христианскую лигу, в которую входят Венеция и итальянские князья. В Великобритании он обратился к герцогу Норфолкскому, истовому католику, влюбленному в Марию Стюарт. Тот мечтал убить Елизавету и посадить на ее трон прекрасную пленницу. Когда этот заговор был раскрыт, Елизавета немедленно предложила Франции союз, чтобы как-то уравновесить влияние Христианской лиги, к которой Карл IX отказался присоединиться.

Под давлением и уговорами Генрих преодолевает отвращение и меняет свое первоначальное решение. 18 февраля 1571 года счастливая Екатерина объявила Ла Мот-Фенелону эту новость. Ко всему прочему султан готов был отдать монсеньору половину Кипра, если тот откажется присоединяться к Лиге; эта перспектива представляется молодому человеку очень заманчивой.

Королева-мать полагала, что мечты ее вот-вот сбудутся благодаря лишь дипломатическим усилиям и достоинствам ее детей. Не раз одолеваемая материнским честолюбием, разве не питала она безумной надежды соединить Генриха и Марию Стюарт, герцога Алансонского и Елизавету Английскую? С другой стороны, непримиримые католики настаивали, чтобы под предлогом женитьбы монсеньор занял Англию и поделил с Марией Стюарт трон своей невесты.

Кроме того, дело осложнилось «тайной» Карла IX. Проходимцы, надеявшиеся на военное вторжение Франции, послали для переговоров в Лувр Лудовика Нассау, тонкого и красноречивого дипломата. Прекрасно зная о том, что Екатерина не одобряет военных действий, немецкий посланник находит Карла IX прямо в его кузнице и соблазняет рассказами о землях, готовых выбрать его своим повелителем, суля ему славу Карла Великого. Молодой король, для которого авторитет матери часто оказывался непосильным бременем, с восторгом принимает все посулы и обещает Нассау флот и деньги.

Но когда-то королева-мать должна была все узнать. Во время аудиенции, которую Карл IX и Екатерина дали брату принца Оранского, он говорил об этом как о решенном вопросе, и Екатерина, желая доставить Англии удовольствие, не возражала, пока не открылась подноготная этой истории. Екатерина вежливо отказала Нассау, резко отчитала Карла, и он обещал не изображать впредь единоличного правителя. А в Лондоне недруги герцога Анжуйского развлекались, обсуждая глупость французского короля.

Во время переговоров, которые тогда велись, Генрих потребовал для английских католиков свободы отправления религиозных культов. Но британские министры противились и наконец предложили достаточно сложный закон, полный скрытых ловушек. Ограничение власти будущего принца-консорта породило немало споров, в которых принимала участие и сама Елизавета. Впрочем, возможно, она бы не проявила столько упорства, если бы не холодность и сдержанность ее жениха.

А последний был счастлив воспользоваться прекрасным предлогом. Постепенно, без резких разногласий и открытого разрыва, идея с таким трудом устраиваемого брака была забыта. Монсеньор открыто заявил, что «чувствует себя самым счастливым человеком на земле, поскольку ему удалось избежать женитьбы на публичной девке», а герцог Алансонский занял его место в ряду претендентов.


Глава 7

Адмирал Колиньи

(12 сентября 1571 – 7 июля 1572)

<p>Глава 7</p> <p>Адмирал Колиньи</p> <p>(12 сентября 1571 – 7 июля 1572)</p>

В 1571 году два человека делили между собой любовь и симпатии французов: один – молодой и изящный победитель битвы при Монконтуре, другой – суровый и невеселый человек: тот, кто проиграл эту битву.

Колиньи, превратившийся в символ французского протестантизма, безраздельно властвовал в Лa-Рошели среди своих приближенных и корсаров. Он полностью контролировал выход к океану, к нему в избытке поступало американское золото, отобранное у испанцев, его охраняли две сотни дворян, для которых Колиньи был кумиром, и он пользовался непререкаемым авторитетом в армии, от чего она становилась еще сильнее.

В стенах своих замков дворяне-протестанты превозносили его славу и достоинства. Мадам д’Отремон, богатая вдова, покинула гористое Дрофине, чтобы предложить Колиньи свою любовь. И в начале лета адмирал, овдовевший три года назад, сочетался с ней браком.

Ему недавно перевалило за пятьдесят. Но несмотря на усталость и ранения, Колиньи совсем не был похож на седовласого патриарха, каким его рисует легенда. Он считался истовым патриотом, но интересы протестантизма всегда ставил превыше интересов Франции, а зверства, чинимые его армией во время кампании 1570 года, заставляют нас поставить адмирала в первый ряд вандалов той эпохи.

Его несомненным достоинством была верность своим убеждениям. Среди мятежников, снедаемых низменной алчностью, Колиньи, честный, достойный, глубоко верующий, возвышался как бронзовый монумент. Адмирал был не чужд известного пуританизма, нетерпимости, жестокости и безмерной гордости. Гордости, тем более уязвленной, что, несмотря на все его таланты полководца и на всю отвагу, победа бежала от него. Как же было не мечтать о реванше?

Уже само существование этого человека делило Францию пополам, создавало государство внутри государства: во главе его стоял адмирал, Лa-Рошель была столицей, сеть протестантских городов образовывала подлинную республику, на которую могло опираться центральное правительство, у этого государства была своя армия, своя политика, часто противоречащая политике короля Франции, своя дипломатия.

Верная великому принципу единства нации Екатерина не могла допустить существования этого второго государства. А поскольку сила оказалась несостоятельной в борьбе с ересью, королева-мать еще раз прибегла к уговорам и пригласила Колиньи ко двору. Довольно долго адмирал не желал ничего понимать. Убедил его Лудовик Нассау, доказавший адмиралу неизбежность большой войны, в которой Франция встанет во главе протестантских государств против Испании, центра католического мира, и завоюет Нидерланды.

Год назад считалось, что монсеньор имел непосредственное отношение к этому плану. Дон Франсес де Алава, посол Испании во Франции, предупредил Филиппа II, что собирается испытать принца, предложив ему корону Нидерландов. Но теперь положение изменилось. Французский двор разделился на две части – королю не терпелось утвердить свою независимость, и военный поход продолжал будоражить воображение монарха; будет несложно уговорить Карла IX выполнить это желание. К тому же срыв переговоров о браке монсеньора и неприязнь короля к брату сыграют свою роль: генерал-интендант не сможет руководить военной кампанией. И если бы герцога Анжуйского заменил глава гугенотов, все предприятие выглядело бы как крестовый поход кальвинистов.

Адмирал начинает внимательнее прислушиваться к тому, что говорит королева-мать. Он не собирался уступать, не поставив определенных условий: значительная часть владений, некогда принадлежавших его брату, кардиналу Шатильонскому, сто тысяч ливров на ремонт замка в Шатильоне, место в Королевском совете – тогда адмирал мог вернуться под «отчий кров». Другими словами, он вел себя отнюдь не как мученик.

Королева-мать не оспаривает этих условий и 12 сентября 1571 года дружески встречает адмирала в Блуа. Она любезна, добродушна и, как всегда, полна желания угодить своим гостям. «Мы слишком стары, чтобы обманывать друг друга», – ласково говорит она адмиралу.

Всегда колеблющаяся между суровыми мерами и уступками, королева-мать в этот момент вполне искренне хочет сблизиться с протестантами. И она жестоко карает католиков Руана, выступивших против гугенотов.

После нескольких лет отсутствия Колиньи находит двор сильно изменившимся. И дело не в нравах: его седая бородка и черный камзол и несколько лет назад резко выделялись среди пышных нарядов придворной молодежи. Дело в другом – теперь двор отчетливо разделен на два лагеря: лагерь Карла IX и лагерь монсеньора.

Король по-прежнему был подвержен приступам необузданной ярости. На охоте он почти никогда не пользовался огнестрельным оружием, дабы не лишать себя удовольствия пронзить ножом живую плоть. Казалось, он одержим дьяволом. И тем не менее в нем жило желание верно служить своему народу, творить добрые дела. Но увы, у него не было ни влияния, ни друзей! И только два существа – кормилица-протестантка Нанон и любовница Мари Туше – понимали его. Остальные, во главе с Екатериной, старались отодвинуть его на второй план, противопоставить ему славу младшего брата.

К Екатерине Карл испытывал сложное чувство, состоящее из нежности, страха, злобы и восхищения. Он жестоко страдал оттого, что не был ее любимцем, но не осмеливался ей перечить.

И словно в отместку, с каждой новой обидой, полученной от Екатерины, усиливалась его ненависть к герцогу Анжуйскому. Несколько месяцев Карл верил, что скоро избавится от брата. Разочарование, испытанное им, когда переговоры о браке прервались, превратило его неприязнь к монсеньору в фобию. Он больше не мог видеть улыбающееся лицо того, кто отнимал у него власть, любовь близких, популярность в народе. Однажды монсеньору пришлось почти бегом покинуть покои короля, который уже вынимал кинжал из ножен.

После этого случая Генрих старался не оставаться наедине с братом. Он увеличивает свою личную стражу, и теперь повсюду его сопровождают Виллекье, Дю Гаст, Монтескью, которые под предлогом охраны ограждают герцога Анжуйского от любого не угодного им влияния. Он оказывается окружен людьми достаточно ничтожными, и только два человека – Амио и Мирон – составляют достойное исключение. Но, к сожалению, и они были бессильны примирить братьев-врагов.

Колиньи тут же подлил масла в огонь. Он не скрывает своей неприязни к монсеньору, которому не может простить пристрастия к роскоши и увеселениям, католицизма и – особенно – его военных побед. Король не скрывает радости, узнав, что у него есть такой союзник.

С этой поры Карл горячо привязывается к старому мятежнику, проводит возле него по нескольку часов в день, практически ничего не предпринимая без его совета – по сути, Колиньи обладает могуществом первого министра.

При своем ужасном характере Карл IX был податлив как воск. Адмирал быстро понимает, что Екатерина и монсеньор держат короля в руках, не давая ему ступить ни шагу. Только настоящая война позволила бы ему выйти из-под опеки. Потому Карл и мечтал о шуме боя, барабанном грохоте, запахе пороха. К великому ужасу Екатерины король поклялся разделаться с Испанией.

Был ли адмирал предшественником Ришелье, утверждая, что война примирит между собой французов-католиков и французов-протестантов и что при поддержке Англии Франция сможет вернуть себе утраченное могущество? Страна казалась слишком ослабленной, чтобы вступать в противоборство с сильнейшей державой мира. Шестьдесят лет спустя, когда эта война – с таким запозданием – наконец разразилась13, Испания переживала период сильнейшего упадка, тем не менее с первого же сражения французы терпели неудачу за неудачей. Понадобится четверть века, чтобы они сумели победить. С другой стороны, адмирал сильно заблуждался, полагаясь на помощь Англии.

Екатерина чувствовала, что спокойствию ее государства угрожают. Собиралась ли она вступать в открытую борьбу с адмиралом? Вся ее внешняя и внутренняя политика была ориентирована на протестантов. Она очень хотела брака Маргариты и в то же время вела переговоры о свадьбе молодого принца Генриха Конде и одной из дочерей герцога Клевского, воспитанницы Жанны д Альбре. События в Нидерландах подняли шансы герцога Алансонского, к которому английское общественное мнение было расположено больше, чем к монсеньору. Екатерина снова вполне серьезно рассчитывала породниться с Елизаветой. И как в такой ситуации порвать отношения с «папой протестантов»?

С другой стороны, Екатерина видела, что ее обожаемого сына ненавидит король, ненавидят и протестанты. Герцогу Анжуйскому необходимы были союзники, и получить их можно было только у Лотарингского дома. Однако Гизы не могли примириться со своей неудачей и еще меньше – со славным возвращением ко двору своего заклятого врага Колиньи. Покорные внешне, они терпеливо готовили реванш. Гизы вооружали Париж – против гугенотов, против сторонников умеренности, против двора.

Как это уже неоднократно бывало в истории Франции, настроения в Париже сильно отличались от настроений остальной части страны. Парижане не приняли договора, подписанного в Сен-Жермене, и не могли смириться с терпимым отношением к протестантам. Каждый день кюре настраивали толпу. Мелкие буржуа не могли простить Колиньи кампании 1567 года, во время которой он сжег их загородные дома, и, как настоящие коммерсанты, ненавидели войну. Одна мысль, что торговля с Испанией может прерваться, заставляла их багроветь.

Лотарингский дом, с одной стороны, умело играл на этих настроениях, а с другой – использовал иезуитов: на всех важных должностях у них были свои люди – они могли обратиться за услугой даже к начальнику Бастилии. Иезуиты распоряжались во всех монастырях, во всех церквях города.

Королева-мать, знакомая в общих чертах с этой организацией, настаивает, чтобы монсеньор сблизился с ними – ради укрепления собственных позиций и для того, чтобы нейтрализовать возможных противников. После истории с Маргаритой герцог Анжуйский ненавидел Гиза, но страх потерять свое генерал-интендантство пересилил отвращение.

С этого момента разделение на два лагеря стало более отчетливым: с одной стороны, король, протестанты, умеренные католики, во главе которых стоял маршал Монморанси, с другой – монсеньор, Гизы, непримиримые католики, Париж.

Екатерина лавировала между двумя партиями. Беспокоясь за будущее, она все чаще и чаще обращалась за советами к астрологам. В высокой обсерватории, построенной специально для него, Руджери каждую ночь изучал расположение звезд. Прорицатели, следуя наставлениям древних жрецов, изучали внутренности животных – старая королева, отвергнув Бога, наскучившись людьми, верила только в потустороннее!


Королевский двор Франции 1 ноября 1571 года получил «неожиданный сюрприз». Чуть раньше, 11 октября, объединенная флотилия, куда входили корабли Испании, Венеции и папы римского, под командованием Хуана Австрийского разгромила под Лепанто огромную эскадру султана. Это могло означать исполнение самых дерзких мечтаний Филиппа II.

Тотчас же венецианский посол Контарини начинает уговаривать Карла IX и королеву-мать присоединиться к Христианской лиге. Он также обратился к герцогу Анжуйскому, слава которого значительно померкла перед лаврами дона Хуана Австрийского. Еще один герой-католик! Какая неприятность.

Контарини уговаривает принца: его ждет бессмертная слава, если он возглавит военный поход, который после победы при Лепанто неизбежен.

И неожиданно для всех Генрих выносит на Королевский совет предложение венецианского посланника; однако никто его не поддержал.

На самом же деле гораздо больше, чем Средиземноморье, Филиппа II интересовала Англия, где начинался процесс над герцогом Норфолкским, возлюбленным Марии Стюарт. Елизавета быстро это понимает и направляет к Карлу IX посланника. Она предлагает противопоставить Христианской лиге союз между Англией, Францией, немецкими протестантами и нидерландскими мятежниками. Колиньи был в восторге. Исполненная решимости сделать короля надежным союзником протестантов, она наконец уговаривает Жанну д’Альбре решиться приехать ко двору для переговоров о браке ее сына и Маргариты. Колиньи открыто предлагает Карлу IX вступить в войну с Испанией. Карл отвечает, что следует посоветоваться с королевой-матерью. «Такие вопросы не обсуждают ни с женщинами, ни с церковнослужителями», – отвечает Колиньи.

Так он бросил робкий вызов своему старому противнику – Екатерине.

Одновременно с английским посланником ко двору прибывает посланник папы римского, которому поручено воспрепятствовать браку принцессы с Генрихом Бурбонским. Его миссия полностью проваливается, и, разгневанный, он покидает Францию. Все было подготовлено к встрече с Жанной д’Альбре, которая наконец приезжает, но, к великому разочарованию Екатерины, без своего сына: его она оставляет в Беарне.

Суровая Жанна д’Альбре была шокирована нравами французского двора, где, как она пишет, «не мужчины домогаются женщин, а женщины домогаются мужчин». Она остается довольна красотой своей будущей невестки, но жестоко бранит ее за румяна и яркие туалеты. Марго объявляет ей, что она никогда не перейдет в другую веру. Тогда королева Наваррская, которой ее сторонники запретили прерывать переговоры, ставит вопрос о материальной компенсации.

Она настояла на своем и получила земли вокруг Ажана и Кахора, а также значительную сумму денег. Договор был подписан 11 апреля, а восемнадцать дней спустя – и союз между Англией и Францией, к великой радости Колиньи, который совершенно не сомневался в Елизавете. А между тем она искусно вела двойную игру, одновременно договариваясь с Испанией.

Полный энтузиазма, Карл IX готов воевать. Екатерина нервничает, представляя, как армия герцога Альбы хозяйничает по всей Франции, а Филипп II – в Париже: ведь это вполне могло случиться в 1557 году после сражения при Сен-Кентене. У нее происходит бурное объяснение с Карлом; она доказывала ему, сколь безрассудно вступать в борьбу с испанским колоссом. Вся в слезах она кричит: «Вы пренебрегаете мной, Вашей матерью, и прислушиваетесь к советам Ваших врагов»!

Карл был не в силах сопротивляться: он сдается, по крайней мере, временно.

К превеликой радости католиков 9 июня при дворе умирает Жанна д Альбре; протестанты же открыто заявляют, что она была отравлена. Но даже историки-реформаторы быстро отказываются от этой версии: страдавшая туберкулезом королева Наваррская не перенесла плеврита.

Королевский совет 19 и 26 июня рассматривает возможность объявления войны Испании.

Выступавший первым монсеньор показал на карте, какие города Фландрии вряд ли удастся отбить у испанцев, сказал, что в поддержке англичан нельзя быть уверенными до конца, что принц Оранский колеблется, что казна пуста. Он добавил, что война растянется по крайней мере на восемь лет и что, даже победив, король проиграет в глазах гугенотов: «Выиграя, мы потеряем все».

Отстаивая эту точку зрения, умеренные католики объединяются с непримиримыми. Но, даже потерпев неудачу, Колиньи не сдается. Он становится заложником им же сформулированной дилеммы: «война за пределами страны или гражданская война».

Карл IX, раздосадованный еще больше, чем Колиньи, без колебаний поручает графу Жанлис с четырьмя тысячами человек поспешить в Моне, где испанские войска осаждали Лудовика де Нассау. Жанлис был не очень хорошим генералом: его схватили в Кьеврене, и при нем было обнаружено письмо, сильно компрометирующее короля.

Герцог Альба тут же отправил послание Екатерине. Он сообщает ей, что такое письмо дает ему право начать военные действия и что Елизавета Английская обещала Филиппу II свою поддержку, если французские войска вступят во Фландрию. Это письмо привело королеву-мать в бешенство, и Карл IX поспешно дал задний ход, принеся унизительные извинения испанскому послу.

Наконец, в конце июля, Екатерина могла вздохнуть свободнее. Генрих Бурбонский, нынешний король Наваррский, вот-вот должен был въехать в Париж – и в Историю – в сопровождении большого количества дворян-протестантов. Несмотря на противодействие папы римского, несмотря на слезы Марго, приходившей в отчаяние от такой жалкой партии, свадьба должна была скоро состояться. Что же касается Гизов, то они тайно мобилизовывали всех своих сторонников – то ли для того чтобы нападать, то ли для того чтобы защищаться.

И все же королева-мать смотрела в будущее с надеждой: она верила, что ей удалось сохранить мир, целостность государства и свою собственную власть, несмотря на всю опасность, исходившую от личности Колиньи. А ее обожаемый сын еще получит свою корону!


Глава 8

Подготовка к резне

(7 июля – 22 августа 1572)

<p>Глава 8</p> <p>Подготовка к резне</p> <p>(7 июля – 22 августа 1572)</p>

Король Польши Сигизмунд-Август умер 7 июля 1572 года, и теперь нужно было выбрать преемника. Начиналось долгое междуцарствование; и после десяти месяцев волнений и беспорядков страна окажется на грани гражданской войны.

Из Франции все это виделось достаточно неясно и расплывчато. Здесь поляков считали кочевниками, почти такими же дикими, как жителей необъятной Московии. О нравах их было известно только, что они очень набожны, но что идеи Реформации просочились и к ним. Во Франции почти ничего не знали о блестящей культуре, высокообразованном дворянстве, веротерпимости, отвергнутой Европой. Еще меньше тут знали о своеобразной политической системе, в которой культ королевской власти существовал наряду с законами, полностью эту власть упраздняющими, вплоть до права престолонаследия, о традициях, настолько индивидуалистских, что любая, самая либеральная демократия казалась полякам неприемлемой.

Эта странная система сформировала национальный характер, склонный к крайностям, фантазерству, беспорядкам различного толка, получавший наслаждение от любой борьбы – партий, религий, рас, языков, областей. Без конца говоря о любви к своей родине, поляки делали все, чтобы ее разрушить. И это в то время, как страну готовы были поглотить Московия, Турция и Татарское ханство.

Как водится, необходимость выбирать короля до крайности обострила все страсти. Среди претендентов были русский царь Иван Грозный и эрцгерцог Эрнест, сын императора. Вокруг последнего папский престол старался объединить всех католиков, надеясь таким образом заставить императора и Польшу присоединиться к Христианской лиге. Перспектива эта пугала как протестантов, так и умеренных католиков, вождем которых стал губернатор Кракова Фирлей.

Никто не хотел видеть на польском троне Ивана Грозного. И тогда-то Ян Замойский, в прошлом паж Франциска II, получивший образование в Страсбурге, произносит имя герцога Анжуйского. Его поддержали все, кто опасался влияния Габсбургов или русского царя. Память о победах при Жарнаке и Монконтуре привлекает на сторону монсеньора и тех, кто еще колебался. Прозорливая Екатерина, агенты которой трудились в этой стране уже несколько лет, могла торжествовать победу.

Карл IX испытывал не меньшую радость, чем его мать: наконец-то ему представлялась возможность избавиться от монсеньора, который после Совета 26 июня стал главой католиков и главой оппозиции. Генрих же скорчил кислую мину. Менее всего он хотел быть высланным в страну с холодным климатом, народ которой беспробудно пил и к тому же изъяснялся на языке, совершенно непонятном монсеньору.

И снова вмешивается Колиньи. Он выказывает сильнейшее удивление – как, второй раз на протяжении одного года монсеньор отказывается от трона? Что так сильно привязывает его к Лувру, где, будучи младшим братом, он обречен всегда оставаться на втором плане? Разве из этого не следует, что он надеется наследовать трон своего двадцатидвухлетнего брата, к тому же недавно женившегося?

От этого предположения Карл совершенно вышел из себя. Он тут же призывает монсеньора и с вытаращенными глазами, схватившись за кинжал, приказывает тому согласиться на польскую корону: «Во Франции не может быть двух королей!»

Генрих понимает, что никто не станет считаться с его желанием: король из-за своей ревности, мать – из-за любви к нему, враги – из расчета, друзья – из корысти. Разве мог он сопротивляться? И Генрих уступает, затаив глухую ненависть к адмиралу.

Лучший французский дипломат того времени, Монлю, тотчас же отправляется в Краков, чтобы представлять интересы монсеньора.

Весь двор заискивает перед будущим монархом. Да и кто в целой Европе не завидовал герцогу Анжуйскому? А монсеньор вздыхает потихоньку и каждый день молит Бога, чтобы польский трон достался не ему.


А кроме того, он пытается забыться.

На самом деле Генрих вовсе не являлся «эталоном», каким пыталась представить его всем королева-мать. В душе монсеньора уживались самые противоречивые стремления, а сердце его было пусто. И однажды вечером, когда герцог Анжуйский, весь во власти часто находившей на него меланхолии, танцевал на придворном балу, он был неожиданно очарован Марией Клевской.

Брантом утверждал, что это королева-мать, затаившая злобу против Конде, уговорила Генриха соблазнить молодую девушку и обесчестить ее перед самой свадьбой с Конде. Но едва ли эта версия достоверна.

Но как бы там ни было, принц был весь во власти безумной любви. Марии Клевской недавно исполнилось девятнадцать лет, и она являла собой полную противоположность мадемуазель де Шатонёф. Она была сама чистота, одухотворенность и нежность, тогда как в Шатонёф все звало к плотским утехам. Генрих фанфаронствовал, когда напускал на себя вид искателя любовных приключений. Какая-то часть его существа взывала к мистическому союзу, к слиянию душ, тосковала по рыцарскому и религиозному идеалу. После ветреной сестры, после порочной любовницы и стольких опытных и легкодоступных женщин он искал мечту. И мадемуазель Клевская воплощала все, чего он ждал.

Генрих вел себя как студент: вздыхал при луне, писал стихи. Государственные дела перестали его интересовать, и он проводил целые часы в обществе очаровательной девушки. Мария не могла устоять перед этим Нарциссом, слава которого была больше, чем у многих старых военачальников. Вручила ли она ему, как это утверждает Брантом, сокровище, которое должна была хранить для своего мужа? Недавняя воспитанница суровой протестантки Жанны д’Альбре, Мария находилась теперь под покровительством своего отнюдь не добродетельного родственника, католика герцога Неверского. Письма Марии выдают в ней натуру стыдливую, с выраженным чувством долга, что делает весьма сомнительной возможность ее грехопадения. Генрих же, по всей видимости, чувствовал себя во власти мистической любви и сгорал от ревности, понимая, что предмет его любви достанется кузену.

Как ребенок, он бежит за помощью к Екатерине: мать никогда ни в чем ему не отказывала, она придумает, как отнять Марию у Конде, этого карлика. Он рыдал, целовал руки королеве-матери, но эта восторженность ее обескуражила. Екатерина всегда была готова потакать любым капризам своего обожаемого сына, и он мог выбирать любую из придворных дам, но, увидев такую пылкую страсть, она испугалась соперницы. И королева-мать остается глуха к мольбам сына. Конечно, ее главным доводом были государственные интересы.

Королева-мать выехала навстречу своей любимой дочери Клод, герцогине Лотарингской, которая покинула Нанси, чтобы присутствовать на бракосочетании сестры. Екатерина должна была вернуться скоро, 4 августа: преданные ей Рец и Бираг предупредили ее, что Карлу снова не дают покоя мысли о войне. Екатерине снова пришлось плакать и угрожать, что она оставит двор. На следующий день она долго беседовала в Тюильри с адмиралом, но ей не удалось справиться с этим железным человеком.

Адмирал не собирался уступать. Он сильно разгневался, когда Карл IX сказал ему, что вопрос о войне будет снова представлен на рассмотрение Совета, и еще сильнее – когда 10 августа Совет подтвердил свою прежнюю точку зрения. Адмирал сказал королеве-матери: «Мадам, король отказывается начать войну. Да хранит его Господь, и пусть война не разразится внезапно сама по себе, когда у короля уже не будет возможности уклониться».

Все было ясно. Екатерина сильно взволновалась, но она не верила в близкую опасность. Мир пока держался, а скорая свадьба короля Наваррского с Маргаритой не даст протестантам взбунтоваться. И Екатерина без угрызений совести отправилась в замок Монсо, где остановилась заболевшая герцогиня Лотарингская.

С другой стороны, все видные дворяне-протестанты уехали в замок Бланди-ан-Бри, где должно было состояться бракосочетание принца Конде и Марии Клевской – фея оказывалась во власти гнома. Монсеньор, оставшийся в Париже, не скрывал ни своей боли, ни желания отомстить.

Тем временем Карл IX и Колиньи воспользовались отсутствием королевы-матери, чтобы привести свой план в исполнение. Вернувшись 15 августа, Екатерина осознала весь ужас положения: военная машина была запущена, и ничто не могло ее остановить. И это в тот момент, когда Филипп II потерпел полную неудачу на дипломатическом фронте – брак Маргариты Валуа и Генриха Бурбонского должен был обеспечить стране гражданский мир.

Екатерина видела, что дело ее рушится, власть ускользает из рук, а монархия на краю гибели: если Карл IX развяжет войну, Гизы поднимут католиков на революцию, а если он сейчас отступит, Колиньи спровоцирует гражданскую войну.

И она находит решение, достойное Макиавелли: подтолкнуть Гизов на убийство Колиньи, с тем чтобы потом сторонники адмирала начали мстить Гизам. На следующий же день Екатерина решила пощупать почву и поговорить с матерью Генриха де Гиза, Анной д’Эсте, которая была теперь замужем вторым браком за герцогом Немурским. Однако герцогиня Немурская предпочитала возложить всю ответственность на генерал-интенданта – дальше разговор не пошел.

Екатерина возвращается к этой теме 16 августа в присутствии монсеньора – герцогиня Немурская повторяет, что убийца должен быть человеком монсеньора.

Свадьба была назначена на 17 августа. После брачной церемонии Екатерина узнает, что король обещал адмиралу начать военные действия через четыре дня. В тот же вечер герцогиня Немурская снова появляется в Лувре, и на сей раз обе женщины приходят к соглашению.

Морвер, которого звали «убийца короля», потому что в 1569 году он стрелял в Колиньи и промахнулся, жил теперь у Гизов и пользовался их покровительством. Ему дали понять, что ему поручается исправить собственную ошибку. Гизы чувствовали свою силу: на их стороне была королева-мать, армия, любовь народа и гнев парижан, вызванный «святотатственной свадьбой».

Хитро задуманная церемония отражала двусмысленность ситуации. После благословения, которое было дано не в соборе Нотр-Дам, а на открытом воздухе, перед ним, принцесса направляется внутрь, а протестанты остаются снаружи.

«Мы сумеем заставить вас войти», – кричат им католики.

Когда надо было произнести решающее «да» волна протеста поднялась в душе Маргариты, но король, придя в ярость от ее нерешительности, больно ткнул сестру пальцем в затылок, и кардинал вполне удовлетворился ее вынужденным согласием.

В честь новой королевы 19 августа монсеньор устраивает пышный праздник, который длится до зари. Но это лишь видимость: брат и сестра по-прежнему далеки друг от друга.

А тем временем молодой принц Конде наслаждается любовью со своей женой, не разрешает ей нигде бывать и вводит строгие кальвинистские порядки.

Подавив свою грусть, Генрих пускается в разгул. В Париже, где вот-вот могла вспыхнуть гражданская война, все бурлило, танцевало, сверкало огнями. Весь двор развлекался на маскарадах в честь новобрачных.

Уступая атмосфере всеобщего безумия, Генрих дает волю своим темным инстинктам. Его можно видеть на балах, одетым в женское платье, увешанного жемчужными ожерельями; он смеется тонким голосом, поигрывая веером. Однажды он появляется в костюме амазонки, с обнаженной грудью.

Рассказывая об этом в своих донесениях, посол Испании пишет: «Герцог Анжуйский… очень красивая девушка».


Глава 9

Парижские рассветы

(22 августа – 29 сентября 1572)

<p>Глава 9</p> <p>Парижские рассветы</p> <p>(22 августа – 29 сентября 1572)</p>

В пятницу 22 августа Морвер, спрятавшись за занавесями, выставив из окна только дуло аркебузы, ранил Колиньи, который проходил мимо в сопровождении всего лишь двух дворян; пуля прошла через левое предплечье. Морвер тут же исчез.

Королева-мать, узнав о случившемся, поняла, сколь зловеща эта новость: жизнь Колиньи была вне опасности. Узнавший обо всем во время игры в лапту, король тут же распорядился срочно провести дознание. Полный решимости дать понять протестантам, что он на их стороне, Карл призвал их собраться около дома адмирала – тогда Колиньи будет под надежной защитой. Он также разрешил королю Наваррскому разместить его людей в Лувре.

Екатерина тут же отправилась к сыну и выразила возмущение его поступками, не стесняясь повышать голос. Все это время Генрих прятался за коврами, боясь приступа королевской ярости. В этот момент пришел человек от Колиньи: адмирал просил короля оказать ему честь и навестить раненого. Подобный визит был небезопасен, но изобретательная Екатерина тут же нашла выход: весь двор отправится выразить любовь и сочувствие вместе с королем.

Приказание было выполнено немедленно. Кортеж прибыл на улицу Бетизи, где жил адмирал, когда тому только что сделали операцию, и он принял гостей в постели, с перевязанной рукой.

«Отец мой, – восклицает Карл IX, – ранили Вас, а болит у меня!»

И он обещает достойно покарать виновных. Не стесняясь присутствия многих людей, Колиньи призывает короля остерегаться его ближайшего окружения: некоторые члены совета сообщают обо всех решениях герцогу Альбе.

Королева-мать тут же вмешивается: «Вы слишком перенапрягаетесь, больному нельзя столько разговаривать».

Тогда Колиньи просит короля приблизиться и что-то шепчет ему на ухо; после его слов лицо монарха мрачнеет еще больше.

Все удаляются; в комнате остается лишь один монсеньор – он хочет выразить особое уважение человеку, смерть которого замышлял.

Это бессмысленное коварство, может быть, один из самых неприглядных поступков герцога Анжуйского, оправдать который невозможно. Но нет ли ему другого объяснения?

Генрих от природы был очень впечатлителен. Его настроение, как и настроение его брата, часто менялось из-за одного слова, одного образа. Вид этого седовласого раненого, державшегося с таким достоинством, вполне мог пробудить в нем угрызения совести и жалость.

А при дворе все напоминало разворошенный муравейник. Екатерина сумела заставить Карла повторить сказанное ему на ухо адмиралом: «Пока королева-мать и король Польши будут оставаться во Франции, Ваша жизнь и спокойствие в государстве будут подвергаться опасности». Екатерина поняла, что враг перешел в наступление – надо было избавляться от него или все проиграть.

Никто в Париже не сомневался, что покушение на адмирала – дело рук Гизов. Руководители протестантов собрали военный совет; многие считали, что надо уезжать из Парижа и начинать прерванную военную кампанию, но после выступления Телиньи эти соображения отошли на второй план. Он отнюдь не призывал к умеренности – надо было заставить короля Наваррского и принца Конде подписать клятву отомстить за адмирала.

Король находился в состоянии бешеной ярости, и запахло кровью. Это была не метафора: выходя из комнаты Колиньи, Карл заметил окровавленный камзол и, схватив его, прошептал: «Так вот она, кровь знаменитого адмирала!»

Когда на Карла IX находили подобные приступы, он впадал в состояние транса и успокаивался только найдя жертву. Все были уверены, что гнев его обрушится на католиков. Испуганный Гиз попросил разрешения покинуть город. «Езжайте, – сказал ему король, – я сумею Вас найти, когда будет нужно».

Герцоги Лотарингские не уехали дальше окрестностей Парижа.

Карл IX обещал Колиньи надежную охрану. Будучи генерал-интендантом, именно монсеньор должен был назначить людей, которым доверят эту миссию. Он остановил свой выбор на отрядах, которыми командовал капитан Коссейн, личный враг адмирала.

Королева-мать была насмерть перепугана: если Генриха Гиза арестуют, он выдаст и ее, и монсеньора, а король в приступе ярости вполне способен заколоть своего брата кинжалом. Парижане поднимут восстание, и королевская власть рухнет.

Настроение у всех в Лувре было невеселое. На город опустились душные, жаркие сумерки. Под тем предлогом, что ей хочется подышать свежим воздухом, Екатерина отправилась в сады Тюильри, где возводилось ее будущее жилище. Генрих тут же нашел ее; к ним присоединились несколько верных людей: Таванн, герцог Неверский, Бираг, незаменимый Гонди де Рец.

Екатерина совсем потеряла голову, чего ранее с ней никогда не случалось: она дрожала за жизнь своего обожаемого сына, боялась за корону, за свою собственную безопасность. Как избежать мести протестантов и государственного переворота? Она видела только один действенный выход: опередить своих врагов, вырезав их руководителей.

Мысль эта была не нова: во время встречи в Байонне ее подсказал герцог Альба. Екатерина никогда не относилась к ней серьезно, но любила пускать в ход – то как приманку для Филиппа II, то как способ получить субсидии у этого ужасного Пия V. И теперь, неожиданно, эта ужасная идея показалась ей единственным способом спастись.

Монсеньор колеблется. Но после первых же казней Мария станет свободной, и, совсем потеряв голову от возможности подобного счастья, Генрих перестает мучиться угрызениями совести и горячо поддерживает этот план. Однако заговорщики расходятся, ничего окончательно не решив. Некоторые окна в Лувре еще светились: страдавший бессонницей Карл IX забавлялся со своими собаками, предвкушая кровавую месть, а в брачных покоях король Наваррский совещался со своими приближенными, увешанными оружием с головы до ног.


В субботу, 23 августа, Париж бурлил. Таинственный призыв, исходивший от иезуитов, заставил всех объединяться; даже лавочники вооружались. Механизм, который так долго и терпеливо готовили Гизы, наконец был запущен. В каждом квартале был центр, объединявший единомышленников. Капитаны гвардии, несмотря на приказы короля, раздавали оружие; по городу ползли тревожные слухи, будто бы покинувший Париж губернатор Монморанси вернулся со своей кавалерией и рубит шпагой всех католиков, которые попадаются ему на пути. Устав от противоречивых сведений, королева-мать посылает монсеньора узнать, что происходит на самом деле.

И Генрих в сопровождении только приора Ангулемского в закрытой карете отправляется разузнать, что творится в городе.

На дверце кареты не было вензеля, но выглядывающего из-за занавески Генриха мгновенно узнали. Толпа приветствует его криками: «Жарнак! Монконтур!» Он машет в ответ рукой, слегка побледнев: приветствие слишком похоже на боевой клич.

А в это же время протестанты толпятся у дворцов Гиза и д’Омаля, бьют стекла и выкрикивают угрозы.

Генрих возвращается в Лувр и говорит матери, что избежать сражения не удастся, что толпа готова растерзать гугенотов, и если король не встанет во главе этого движения, он лишится трона.

Вечером, к великому изумлению королевы-матери, как обычно, появляются придворные, среди которых много протестантов. Один из них, капитан Парделан, изъясняется с сильным гасконским акцентом; он мечет громы и молнии и угрожает местью врагам адмирала. Слова его вскоре подтверждаются: становится известно, что на рассвете вожди гугенотов явятся к королю требовать удовлетворения. Они назовут всех виновных, кто бы ими ни оказался. У Екатерины упало сердце; в сопровождении самых верных своих приближенных она тут же удаляется в молельню.

На этом высшем совете все сошлись во мнении: необходимо опередить протестантов, другими словами, немедленно начать резню.

Зная, что Гиз тайно вернулся в Париж, Екатерина посылает за ним. Герцог выражается прямо: мина заложена, надо только поджечь фитиль. Это укрепило Екатерину и монсеньора в принятом решении: если не возглавить движение католиков, завтра Франция может проснуться под властью новой династии.

Оставалось только получить согласие короля, совершенно не подготовленного к такому повороту событий. Величественнная и мрачная, как сама Судьба, королева-мать направилась в покои сына. Застыв от страха на месте, монсеньор видит, как ее черная фигура теряется в длинных потайных проходах Лувра. Он ждал долго; минуты казались вечностью. Наконец Екатерина вернулась, еще более бледная, чем уходила. Карл не желал ничего понимать. Напрасны были признания королевы-матери в том, что она замешана в покушении на Колиньи; напрасно она убеждала Карла IX, что католики готовы выйти из повиновения королю, если такой ценой они смогут избавиться от еретиков; напрасно напоминала о преступлениях адмирала – убийствах Франсуа де Гиза и, особенно, Шарри; напрасно объясняла, что страна на грани гражданской войны, в которой Юг будет поддерживать гугенотов, а Север – Гизов. Напрасен был даже ее последний возглас: «У Вас даже нет города, где Вы могли бы надежно укрыться!»

Король уперся в своем «страстном желании творить справедливость».

Монсеньор и его друзья были крайне удручены. Издалека до них доносился приглушенный смех придворных. Скоро поползут слухи, на Лувр опустится ночь, и тогда… Екатерина представляла, что сделает Карл с ее обожаемым сыном после обвинений протестантов, представила революцию, бегство королевской семьи… Надо было использовать последнюю возможность. В одиннадцать часов королева-мать еще раз зовет монсеньора, самых верных приближенных, среди которых Гонди де Рец.

Он близко знал короля, когда тот был подростком – Гонди де Рец был воспитателем Карла, – знал фантазии, рабом которых тот был, быструю смену его настроений. Он отправился к королю и сумел внушить ему ужас перед проходимцами, которые находились совсем рядом, в двух шагах, в покоях Генриха Наваррского, и одновременно развернул перед ним панораму грандиозного театрального представления, которое потрясет вселенную, вызовет у всех восхищенное изумление, войдет в историю. Наконец Карл IX буркнул свое решающее «да», добавив, что убить надо всех протестантов, «чтобы не осталось никого, способного потом бросить ему упрек». Это значило одно – резня становилась всеобщей.

Королева-мать и монсеньор немедленно призывают Генриха де Гиза. Охваченные лихорадочной потребностью действовать, они меньше чем за два часа разрабатывают план, распределяют роли и придумывают декорации.

Гиз должен был покинуть Лувр в полночь. Резня должна была начаться на рассвете по сигналу колокола церкви Сен-Жермен-де-л’Оксерруа.

И пока убийцы готовят оружие, королева-мать удаляется в свои покои, где происходит обычная церемония отхода ко сну. Очень быстро она всех отпускает, и в первую очередь – королеву Наваррскую. Герцогиня Клод Лотарингская, которой известно о заговоре, вздрагивая, смотрит, как ее сестра направляется в покои короля Наваррского, где полно гугенотов. Она пытается подать ей знак, но Екатерина, заподозрив что-то по взгляду Клод, заставляет Маргариту удалиться.

Карл IX тоже делает вид, что отходит ко сну. В последнюю минуту он решает спасти некоторых из своих любимых партнеров по игре в лапту – Телиньи, Ларошфуко – и задерживает их. Но тут же передумывает и приказывает им покинуть Лувр, зная, что они идут на бойню.

В час ночи весь Лувр кажется спящим. Только гулко отдаются шаги часовых и голоса дворян-гугенотов, спорящих в покоях короля Наваррского. Дрожа от нетерпения, герцог Анжуйский направляется в комнату, окна которой выходят на нижний двор дворца; скоро к нему присоединяется королева-мать.

Перед взорами их расстилается ночной Париж, с его дворцами, церквями, неказистыми домишками, лабиринтами улиц. Город спокойно спал, ни о чем не подозревая, и только кое-где мелькали неясные тени, а на дверях некоторых домов появлялись таинственные белые кресты. От неба исходила живительная прохлада.

Это спокойствие и это молчание отрезвили Генриха; возбуждение, в котором он пребывал два дня, прошло. До сих пор он думал только о том, как спасти свою жизнь и свою любовь. Теперь же он вдруг представил, как в этих домах будут хрипеть умирающие, как канавы наполнятся кровью, а Сена – трупами. Он смотрит на мать и видит ее колебание, видит, что она тоже близка к раскаянию…

Вдруг тишину разорвал звук пистолетного выстрела. Однако горизонт еще не золотился зарей, и все колокола Парижа молчали… Мать и сын поняли друг друга без слов. Этот неожиданный тревожный звук окончательно сорвал все покровы, заставил их увидеть, на какое преступление они решились.

Генрих тут же зовет одного из своих приближенных дворян и немедленно посылает его к Гизу с приказанием все остановить. Но тот уже не застает герцога в его дворце; он находит его на улице Бетизи, перед домом Колиньи, труп которого выбрасывают из окна к ногам его убийцы.

Выслушав приказ монсеньора, Гиз приносит свои извинения – слишком поздно: адмирал мертв, и поправить уже ничего нельзя. Королева-мать, а за ней и Генрих тут же встают на сторону Гиза.

Резня началась в воскресенье, 24 августа, в шесть часов утра. Видя, как неистовствуют парижане, Екатерина забыла о последних угрызениях совести: если бы она защищала еретиков, толпа, не задумываясь, выпустила бы ей внутренности. А Генрих, пока улицы города, набережные и даже коридоры Лувра наполнялись трупами, думал только о принцах Конде.

Чуть свет Генрих Наваррский и его кузен были вызваны к королю. Направляясь в покои Карла IX, они оба слышали крики своих приближенных, стражи, пажей, которые разыскивали их по всему замку.

Карл бросает им в лицо яростные угрозы. Генрих выжидает, надеясь вскоре увидеть Марию вдовой и сразу же – герцогиней Анжуйской. Но вмешивается Екатерина: если убить Бурбонов, некого будет противопоставить влиятельным Гизам. Принцам был предложен выбор – смерть или крещение. Оба решают перейти в другую веру; король Наваррский без колебаний, Конде – сжав зубы. Больше их не будут держать взаперти в их покоях. С этой минуты Варфоломеевская ночь потеряла для монсеньора всякий интерес.

Первый акт трагедии заканчивается к полудню – уже было около двух тысяч жертв. Король публикует послание, в котором он снимает с себя всякую ответственность – просто семейства Гизов и Шатийонов сводили счеты. Он же не имел возможности вмешиваться, «поскольку у него было достаточно дел, и он не мог покидать стен Лувра». Екатерина все еще надеялась осуществить свой первоначальный план, согласно которому выжившие гугеноты обратят свою месть на Лотарингский дом, с которым при помощи умеренных католиков будет покончено.

Непримиримые католики действительно были в большой опасности. Спасло их «чудо»: 25 августа утром стало известно, что на Кладбище невинно убиенных расцвел боярышник. Ловко поданная монахами, новость эта вызвала в народе волну неописуемого энтузиазма – Господь выказывал свою радость в связи с казнью еретиков!

Король не мог не разделить общей радости по этому поводу и отправился со всем двором поклониться расцветшему боярышнику. Один из дворян его свиты, заподозренный в протестантизме, был растерзан толпой. Карл IX хлопает в ладоши и кричит: «О, если бы это был последний гугенот!»

Возглас этот был воспринят как приказ, и резня возобновилась; в нее был вовлечен весь город – убивали из убеждений, из садизма, из интереса, убивали соперников, убивали наследников.

И только 28 августа король приказывает положить конец убийствам. Но, закончившись в Париже, резня началась в провинции. Каждый большой город старался утереть нос столице, и вся страна – с Севера до Юга и с Запада до Востока – превратилась в лагерь массового уничтожения протестантов.

За рубежом эта неожиданная резня вызвала поначалу не возмущение, а глубокое изумление, подчас даже зависть перед хладнокровием, с которым французский двор разделался с врагами. И даже сама Елизавета Английская не смогла скрыть уважения.

Угадав эту реакцию, Екатерина немедленно пытается использовать совершенное преступление в своих целях, извлечь из него выгоду. И поскольку Карл IX, забыв о своем послании от 24 августа, на заседании парламента 28 августа объявил себя единственным автором этого замысла, который он готовил в течение долгого времени, Екатерина уже 29-го пишет королю Испании, предъявляя ему счет за пролитую кровь.

Она просила для монсеньора руки инфанты Исабель, дочери королевы Елизаветы, которой в тот момент было пять лет. А пока, в ожидании лучших времен, монсеньор должен был стать наместником в Нидерландах.

Разве мог Филипп II не выразить своей признательности тем, кто спас его от вторжения, освободил от самых опасных врагов? Поначалу монарх, внушающий всем ужас, не скрывает своей радости. Он даже смеется в присутствии всего дипломатического корпуса, чего никогда ранее не случалось.

«Счастлива та мать, – говорит он, – у которой такой сын, и счастлив тот сын, у которого такая мать!»

И он послал поздравления герцогу Анжуйскому. На следующий день были получены донесения из Парижа от посла Испании дона Диего де Суньиги. «Королева-мать и монсеньор, – писал тот, – хорошо продумали смерть адмирала, и вызвана она причинами, к которым религия не имеет никакого отношения. А Варфоломеевская ночь объясняется просто их ужасом перед безвыходным положением».

Филипп II, теперь раздраженный тем, что Франция отнимает у него роль ангела-истребителя, ухватился за этот довод, чтобы проявить неблагодарность. Рассыпаясь в поздравлениях Екатерине, он отказывается отдать руку своей дочери монсеньору.

Несмотря на охвативший ее гнев, Екатерина поняла свою ошибку: если Франция хотела занимать в Европе достойное положение, она должна была всегда держаться союза с Англией, с немецкими протестантами, с турками – другими словами, с еретиками и неверными.

В отличие от Карла, хмурого, грустного и состарившегося под тяжестью своего преступления, Екатерина никогда не выказывает ни сожаления, ни признаков раскаяния. Не вступая в военные сражения, она уничтожила всех протестантов, которые были непобедимы на поле боя. Партия гугенотов была обезглавлена и обезоружена. Мысль о собственной победе наполняла ее радостью.

Удивительный парадокс, достойный ученицы Макиавелли – одновременно Екатерина продолжала поддерживать дружеские отношения с Реформацией. Возобновляются прерванные на некоторое время переговоры о свадьбе Елизаветы Английской и герцога Алансонского; монсеньор был представлен полякам как кандидат протестантов.

Ненависть Колиньи, ярость Карла, и особенно любовное разочарование, втянули Генриха в эту кровавую историю, из которой он не вынес для себя никакой выгоды и где он играл второстепенную роль. К несчастью, в глазах общественного мнения роль его была решающей, и Екатерина, надеясь использовать этот довод для нажима на Филиппа II, сначала ничего не предпринимала, чтобы развеять мрачную легенду. Такая тактика укрепила позиции принца в католической партии, но за это пришлось заплатить первым пятном на репутации. Посол Франции в Венеции, дю Феррье, писал Екатерине, что «монсеньор утратил все шансы на корону императора, хотя до Варфоломеевской ночи ничто не мешало ему надеяться ее получить – герой превратился в убийцу».

Несмотря на весь свой католицизм, Генрих тяжело переживал бремя этой ответственности. Он тут же начал писать послания, записки, стараясь преуменьшить свою роль и оправдать участие в кровавой бойне. Он никогда не позволит относить на свой счет трупы, которыми были забиты все реки Франции, но воспоминание об ужасах той ночи кровавой тенью ляжет на его судьбу.


Глава 10

Из Ла-Рошели в Краков

(29 сентября 1572 – 6 июля 1573)

<p>Глава 10</p> <p>Из Ла-Рошели в Краков</p> <p>(29 сентября 1572 – 6 июля 1573)</p>

Посвящение в рыцари ордена Сен-Мишель происходило 29 сентября. Среди тех, кто удостоился этой чести, были король Наваррский и принц Конде. В самый торжественный момент церемонии они должны были сделать перед алтарем глубокий реверанс. Видя их унижение, королева-мать не могла скрыть охватившей ее радости и, обернувшись к присутствовавшим в церкви послам, широко улыбнулась.

Человек, униженный подобным образом, не мог позволить себе быть ревнивым – вернувшись в лоно церкви, принцесса Конде обрела утраченную свободу.

Эта резвая, смешливая молодая женщина была совершенно покорена удовольствиями, о существовании которых она, до девятнадцати лет живя в провинции, и представления не имела. Жизнь манила ее, и она мечтала, забыв обо всем, броситься в ее объятия, но угрюмый увалень, с которым по политическим соображениям была соединена ее жизнь, никак не мог быть гидом в этом путешествии. А рядом был другой, такой очаровательный, такой красноречивый, такой знаменитый! Маленькая Мария была вполне добродетельна, но пропитанная эротикой атмосфера Лувра мало способствовала стоицизму.

Мадам Неверская, сестра принцессы, охотно вызвалась помочь влюбленным и послужить для них ширмой – счастье Генриха не знало границ. На несколько недель он совершенно забывает о придворной жизни, интригах, о Польше, своем генерал-интендантстве, о славе и честолюбии. Его вполне устраивала роль двадцатиоднолетнего Дафниса, приходящего в экстаз при виде девятнадцатилетней Хлои.

Погруженный в свою идиллию, Генрих не придает значения родам своей сестры, королевы Испании Елизаветы, а ведь ее дочь, родившаяся в октябре 1572 года, принцесса Мария-Елизавета, могла стать его женой и принести ему в приданое трон. Узнав эту новость, Карл IX воскликнул: «Тем лучше для королевства!»

Генрих оставался наследником, но он и не думал радоваться.

Одним из последствий его любовной лихорадки была перемена отношения к Маргарите, сильно связанной в ту пору с мадам Конде. И, возможно, впервые он смотрит на нее просто глазами брата.

Екатерина питала жгучую ненависть к королю Наваррскому, поскольку гороскоп предсказывал, что ему будет принадлежать французский трон. Желая уничтожить его, и чем скорее, тем лучше, она сразу после Варфоломеевской ночи задумала развести его с Маргаритой. Генрих полностью поддерживал этот план. Он полагал, что таким образом поможет сестре освободиться и загладит свою вину перед ней. Велико же было их изумление, когда Маргарита резко воспротивилась.

Однако ею руководила совсем не супружеская любовь: любое общение с этим мужланом, от которого вечно разило чесноком, было ей глубоко противно, но их связывали общие политические интересы. У Маргариты было немало причин обижаться на свою семью, и постепенно она отдалилась от родни, став частью клана Бурбонов.

Мария Клевская видела, что Генрих страдает от этого глупого упорства. С другой стороны, герцог Гиз, снова ставший другом монсеньора, опять начал вздыхать при виде королевы Наваррской. Его страсть, которая, пока Маргарита не вышла замуж, была для всех помехой, теперь вполне устраивала и королевскую семью, и церковь. И мадам Конде посвятила себя этой благородной миссии.

Однажды, когда две молодые женщины прогуливались по Лувру, Мария, смеясь, увлекла Маргариту в апартаменты, где они столкнулись с Генрихом и герцогом Гизом.

Бросившись с поцелуями на шею возлюбленному, Мария сказала, что заговор их ей понятен, но она не может предать свою сестру, мадам Гиз. Не слушая ничего, Маргарита поклонилась и с достоинством покинула это общество: она больше не любила Гиза и еще слишком любила Генриха, чтобы простить его.

Но это облачко нисколько не омрачило счастья Марии Клевской и Генриха, находившихся на седьмом небе. Однако принцы не имеют права слишком долго предаваться любви. Очень скоро политические проблемы вернули Генриха к реальности.


Если Варфоломеевская ночь почти не запятнала репутации монсеньора, то она нисколько и не укрепила его позиций во Франции. Ему приписывали замысел и тщательную подготовку этих событий, энергию и решительность в их проведении, умение отстоять свою точку зрения при дворе. Католики превозносили его решительность, умеренные – его осторожность. Его поведение противопоставлялось поведению короля, жестокого, непостоянного, кидающегося из одной крайности в другую. Все признавали, что из двух братьев государственным мужем был младший.

Поддерживаемый общественным мнением и владея ключами от всех государственных механизмов, благодаря своему генерал-интендантству герцог Анжуйский был более могущественен, чем король, и обладал большим влиянием. Такое положение дел никак не могло устроить Карла, который к тому же приходил в бешенство, наблюдая счастливый медовый месяц своего брата, тогда как сам он нигде не находил покоя. После родов своей жены Карл вернулся к Мари Туше, от которой у него родился сын, граф Овернский, но этот незаконнорожденный ребенок никогда не сравняется в правах с монсеньором.

В свои двадцать два года Карл чувствовал полный упадок сил. Туберкулез подтачивал его организм; после охоты у короля часто шла горлом кровь. Он понимал, что скоро ему придется расстаться с короной и с Лувром… Одно присутствие брата наполняло короля такой ненавистью, что он был бы рад даже гражданской войне, лишь бы удалить от себя Генриха.

Екатерина была уверена, что после смерти Колиньи и измены принцев партия протестантов парализована. Но, чтобы продолжить дело, начатое в Варфоломеевскую ночь, она должна была усилить нажим на протестантов, не оставив в живых ни одного гугенота. Однако задачи и цели внешней политики Франции ей этого не позволили.

Несколько наивно она полагала, что уцелевших во Франции протестантов можно успокоить, подтвердив Сен-Жерменский эдикт и опубликовав данные о так называемом заговоре адмирала. Но это ни к чему не привело.

Протестантские министры, воспользовавшись жесткой организацией – результатом их последнего синода, – дерзко встали во главе партии. Поддержанные некоторыми военачальниками, они подняли восстание в Ла-Рошели и Сансерре, а тем временем протестанты на юге страны обратились к Елизавете Английской с призывом заявить свои права на французский трон.

Ла-Рошель стала источником жизненных сил для протестантов, бастионом, благодаря которому кальвинисты могли оказывать мощное сопротивление королевской власти. Крепость становилась оплотом новой веры. А Варфоломеевская ночь теряла смысл, поскольку протестанты не были разгромлены.

Все силы королевства были брошены против Лa-Рошели. Была собрана армия – самая многочисленная после начала во Франции религиозных войн. В нее с энтузиазмом вступали принцы, придворные, гранды и даже пажи. Оказались вынуждены последовать их примеру и многие протестанты, недавно перешедшие в другую веру. Общим числом в четыреста человек они вместе с королем Наваррским и принцем Конде встали под одни знамена с Гизом, монсеньором и герцогом Неверским, главными зачинщиками резни 24 августа. И даже Монморанси, несмотря на то что они не одобряли Варфоломеевской ночи, не осмелились отказаться. В свой первый военный поход выступил и герцог Алансонский.

Кого же можно было поставить во главе армии, если не победителя сражения при Монконтуре? Генриху пришлось оставить любовные утехи и вернуться к военным делам.

В конце ноября Ла-Рошель была окружена. Возбуждаемый мэром, непримиримым Жаком Анри, своими пятьюдесятью пятью пасторами, и особенно воспоминаниями о Варфоломеевской ночи, город был полон решимости оказать сопротивление и держаться до конца.

В самом начале кампании произошло одно важное событие: Таванн, игравший при герцоге Анжуйском решающую роль, умер, и место его занял герцог Неверский, ставший одним из главных военных советников монсеньора. Теперь Генрих не был так уверен в своей счастливой звезде полководца и решил за зиму окружить город кольцом укреплений и редутов, которые отрезали бы Ла-Рошель от внешнего мира. В декабре над королевским лагерем опустился мрачный туман. Дождь, грязь, робкие атаки, начавшиеся эпидемии – все это нагоняет тоску. Генрих больше не в состоянии выдерживать это тоскливое одиночество. Выполнив обязанности главнокомандующего, монсеньор удалялся в свою палатку мечтать о возлюбленной; он писал длинные письма, целовал ее локон. Даже лучшие друзья не осмеливались беспокоить герцога Анжуйского в эти минуты.

Именно такую минуту выберут иезуиты, чтобы воззвать к душе герцога Анжуйского. Эта деликатная миссия была возложена на отца Эдмона Оже, одного из самых изворотливых членов Ордена. Он сумел разгадать сердце Генриха и сыграл на его склонности к мистицизму. Он одурманил его пустыми, но цветистыми речами, и Генрих почувствовал, что еще никогда духовное лицо не понимало так хорошо его душу. Он назначил Оже своим духовником и слепо ему доверял.

Умеренных католиков, знающих о непримиримых взглядах этого человека, чрезвычайно беспокоило его влияние на герцога Анжуйского. Даже сама Екатерина предупреждала: «Остерегайтесь, – писала она сыну, – отца Оже, поскольку он везде утверждает, что вы обещали выпотрошить всякого, кто когда-либо был гугенотом, а подобные слухи могут причинить немалый вред». Но Генрих не собирался приносить своего духовника в жертву государственным интересам.


На что могут тратить бессонные ночи молодые люди, лишенные женского общества? На что, если не на заговоры…

Первыми плести интриги начали Монморанси. Сыновья коннетабля (маршал Данвиль, Торе, Мерю) не скрывали своего неудовольствия событиями Варфоломеевской ночи. В этом их поддерживали многие католики – одни из чувства порядочности, другие из ненависти к Гизам.

Монморанси хотели использовать подобные настроения и создать Третью партию, партию Политиков. При поддержке своего племянника, Тюренна, они собирают вокруг себя людей, недовольных «тем отвратительным и ужасным днем», а также протестантов, насильно обращенных в другую веру. Конде и король Наваррский примкнули к этому движению. Так образовалась группа политиков, чья программа веротерпимости и умиротворения отвечала интересам королевства. И хотя их руководители заботились об общественном благе не более, чем мэрия Лa-Рошели или Гизы, истинные эгоистические интересы прикрывались словами об умеренности, вполне способными убедить средний класс, уставший от двенадцати лет фанатизма. Новой партии требовалось знамя, и Монморанси сделали гениальный ход, остановив свой выбор на герцоге Алансонском.

Франсуа де Валуа был несчастным ребенком, смуглым, тщедушным, предрасположенным к туберкулезу. С самой колыбели он вызывал у своей матери резкую неприязнь, поскольку напоминал ей о корнях рода Медичи. Он вырос в Амбуазе, окруженный кормилицами и воспитателями, в одиночестве, вдали от семьи, от двора, от всего света. Однажды он случайно узнал, что за него сватали знаменитую Елизавету Английскую.

Когда ему исполнилось семнадцать лет, его пришлось привезти в Лувр. Франсуа являл собой жалкое зрелище, а своей матери он боялся до слез. На него никто не обращал внимания, о нем вспоминали, только чтобы написать эпиграмму. Обида делает его желчным, разлагает. Без любовницы, без друзей, без приближенных – он отыгрывается, ненавидя всех вокруг.

Особенно нетерпимым было его отношение к Генриху, к брату, столь щедро одаренному природой, счастливому и любимому матерью, обладавшему всеми благами, в которых было отказано ему.

Узнав о покушении Морвера, он воскликнул: «Какое предательство!» Эти слова, вырвавшиеся словно по неосторожности, обратили внимание протестантов на личность герцога Алансонского.

Когда к нему обратились с просьбой возглавить новую партию, душа этого вечно грустного подростка наконец ожила. Мысль о том, что он встанет во главе движения, направленного против Гиза, и особенно против монсеньора, наполняла его радостью.

С этого момента заговор обретает силу, ширится. Протестанты были счастливы видеть своим вождем сына короля Франции. Королевский лагерь превращается в муравейник заговорщиков, отряды следят друг за другом с большей подозрительностью, чем за врагом.

Обеспокоенный, герцог Анжуйский неожиданно решает снять осаду с Лa-Рошели. Для переговоров он посылает Лануе, которого все называли Железная рука, и Байара, в прошлом протестанта, которого страх перед гражданской войной превратил в верного слугу короля. Но мэр Ла-Рошели, Жак Анри, не хочет идти ни на какие уступки.

И в марте 1573 года Лануе вынужден был покинуть Ла-Рошель, так ничего и не добившись. Придя в ярость, Генрих бросает армию в атаку. Пустая затея! Защитники Ла-Рошели сражались, распевая псалмы, а погибшие тут же превращались в мучеников за веру.

Дерзость заговорщиков между тем все росла. Они стали подбивать ларошельцев предпринять вылазку, и тогда, воспользовавшись неразберихой, Монморанси атаковали бы Гизов, а герцог Алансонский – самого монсеньора. Это могла бы быть Варфоломеевская ночь для католиков. Размах братоубийственного заговора поразил протестантов, которые никак не могли поверить в его искренность.

Генрих пытался взять город измором. Английский флот, посланный Елизаветой на помощь ларошельцам, встретил отпор со стороны королевских войск и без особого сопротивления удалился.

Теперь Лa-Рошель познала все ужасы голода. Люди ели собак, кошек, потом крыс; в городе началась чума. И все-таки они не сдавались. Того, кто осмеливался заговорить о капитуляции, вешали в течение часа. Генрих не знал, что предпринять для спасения своей репутации, как избежать новой гражданской войны.

Курьер, припавший к его ногам 3 июня, приветствовал в его лице короля Польши…


В тот день, когда Монлю, епископ Баланса, въезжал в Краков, чтобы представить кандидатуру герцога Анжуйского на польский трон, через другие городские ворота проникла новость о Варфоломеевской ночи.

Сначала казалось, что для французского претендента все потеряно: в Польше было много протестантов, а католики славились своим либерализмом. Вся без исключения польская знать испытала глубокий ужас, узнав о резне 24 августа.

Но это не обескураживает Монлю. С поразительной дерзостью – его противники утверждали, что с бесстыдством, – он отрицает саму суть дела. Варфоломеевская ночь? Это просто полицейская операция – возможно, немного суровая – против мятежников. Не было никаких убийств, казнили лишь с дюжину протестантских вождей, уличенных в государственной измене.

Епископ использовал в своих целях легенду о заговоре адмирала Колиньи и благодаря своему богатому воображению привел тысячу разнообразных доводов.

Козырной картой Монлю была идея французского посредничества между Польшей и султаном. Немалое значение сыграло и обещание, что впредь двор будет проводить политику умиротворения в отношении протестантов.

Но ни русский царь, ни эрцгерцог не собирались сдаваться без боя. Избрание первого было маловероятным из-за его страшной репутации. В борьбе со вторым Монлю пускает в ход последние средства. Теперь он обещает все и всем. Он клянется, что Генрих будет проводить политику веротерпимости, уважать все права своих подданных, прислушиваться к мнению сената, никогда не воспользуется своей властью без разрешения грандов. Кроме того, он обещает, что как только Генрих будет выбран, он тотчас оставит Ла-Рошель.

Но этого полякам было недостаточно. Главный маршал представил французам длинный список условий. При любом колебании своего собеседника холодно говорил: «Если не поклянешься, твой принц не будет царствовать».

И Монлю соглашался. И так вплоть до условия, что, если король нарушит свои обещания, поданные имеют право на неповиновение. Но и этого было мало: между Венецией и султаном под эгидой Франции было заключено соглашение. И поляки уже мечтали, что их солонина, их зерно и их выделанные кожи через Оттоманскую империю будут поступать на Адриатику, куда стремился всякий купец.

И 9 мая, после тридцати четырех дней размышлений, Генрих де Валуа был избран королем Польши под восторженные крики толпы.

Получив это известие, Екатерина заплакала от радости. Этот дипломатический триумф означал не только осуществление ее материнских надежд – королева-мать могла гордиться делом своих рук. Достойная преемница Франциска I и предшественница Ришелье, она вполне мирными средствами нанесла сокрушительное поражение Австрийскому дому. Примирив Польшу и султана, владения которого распространялись на большую часть Венгрии, она блокировала императора между двумя его противниками, мешая ему соединиться с Филиппом II. В том же самом мае Вильгельм Оранский признал за Карлом IX титул Покровителя Нидерландов. И чтобы обложить Габсбургов со всех сторон, оставалось только заключить брак между герцогом Алансонским и Елизаветой Английской.

Так, без единого пушечного выстрела, королева-мать полностью парализовала Испанию, отрезав ей путь к вторжению во Францию, которое, несмотря на недавние кровавые события, вновь становилось реальной угрозой.

И наконец, стал королем обожаемый сын!

Все колокола Парижа звонили в честь счастливого события, в Нотр-Дам исполнили «Тебя, Бога, славим», а вечером в водах Сены долго отражались огни фейерверка.

Екатерина, потеряв голову от счастья, писала своему сыну: «Никогда впредь не подписывайте Ваши письма “самый преданный слуга”, ибо я хочу видеть в Вас самого преданного сына, который бы отдавал мне должное как самой преданной матери, когда-либо существовавшей на свете».

Однако Генрих вовсе не был столь счастлив. Он корил себя: «Подлинный герой должен был забыть свои личные привязанности ради долга». Но что поделаешь, если для двадцатидвухлетнего человека пылкая страсть обожаемой возлюбленной и любовь всей Франции значили гораздо больше!

Юный монарх боялся будущего. И он вынашивал макиавеллиевские планы избавления от этой участи.

А пока ему предстояло как можно скорее разделаться с Лa-Рошелью. Он еще не получил официального сообщения обо всех пунктах договора, подписанного Монлю. В своем письме от 1 июня Екатерина писала монсеньору: «Король посылает Вам свои указания на случай, если обстоятельства сложатся так, что Вы возьмете Ла-Рошель…»

Генрих понял все с полуслова и начал подготовку к генеральному сражению. Он лично следит за всеми приготовлениями, сам осматривает подкопы под стены крепости. Однажды он был столь неосторожен, что его узнали часовые, стоящие на стенах Лa-Рошели. Они тотчас же открыли огонь.

Две выпущенные ими пули просвистели совсем рядом, едва не задев Генриха, и у него была возможность «познать леденящее чувство страха».

Атака была назначена на следующий день и, как все предыдущие, закончилась неудачей. Вся военная мощь королевства была брошена против непокорной крепости. Послушный наставлениям королевы-матери, Генрих больше не упорствует, однако держит осаду Ла-Рошели до 26 июня. Договор, поспешно заключенный десятью днями позже, предоставлял протестантам полную свободу вероисповедания, а жителям Ла-Рошели, Нима и Монтобана – свободу отправления протестантских культов: указ был подписан в Булони 6 июля 1573 года.

Генрих возвращается в Париж; словно для того, чтобы насладиться первыми плодами своего королевского звания, в действительности же – с намерением воспользоваться любыми уловками, дабы избавиться от него.


Глава 11

Король поневоле

(6 июля 1573 – 18 февраля 1574)

<p>Глава 11</p> <p>Король поневоле</p> <p>(6 июля 1573 – 18 февраля 1574)</p>

Обняв мать и насладившись пылкими объятиями Марии, новый монарх должен был пойти поприветствовать короля.

Он был потрясен переменой, происшедшей в Карле за несколько месяцев: казалось, его придавило бремя жизни, угрызения совести сделали еще более яростными и частыми нервные приступы, а чахотка вконец подточила его тело атлета.

Увидев потухший взгляд брата, болезненный румянец на его щеках, Генрих подумал: «Он уже покойник».

И он тут же еще раз поклялся никуда не уезжать.

Карл IX, пребывавший в возбужденно-болезненном состоянии, принимая монсеньора, даже не думал скрывать своей злобной радости от того, что тот скоро покинет Францию. Его неприязнь к брату превратилась в ненависть, он видел в Генрихе первопричину всех своих страданий, физических и моральных, и нисколько не сомневался, что, когда тот уедет, к нему вернутся здоровье и покой.

Он уже начал переговоры с Германией и с Италией, устраивая скорейший отъезд своего брата. Немецкие протестантские князья не скрывали своей враждебности по отношению к одному из вдохновителей Варфоломеевской ночи. Пришлось пообещать им, что Польша будет поддерживать нидерландских мятежников до тех пор, пока не будет получено разрешение на проезд монсеньора через их земли.

Генрих отчаянно пытался остаться во Франции под любым предлогом. Герцог Неверский был занят подготовкой проекта всеобщей государственной реформы. Проект этот должен был представить королю монсеньор; предполагалось, что ему будет поручено и осуществлять проект. Но ход событий изменился.

Все в Лувре с нетерпением ожидали его отъезда: Гизы – чтобы оказаться единственными руководителями католического движения, новая партия Политики – чтобы получить доступ к управлению государством. Герцог Алансонский уже потребовал, чтобы его назначили генерал-лейтенантом королевства.

У незадачливого юноши теперь был фаворит, Гиацинт де Ла Моль, честолюбивый двадцатичетырехлетний молодой человек, страстный дамский угодник. Никто не мог устоять перед ним, поскольку, как возмущенно заметила Жанна д’Альбре, «при этом дворе не мужчины домогались женщин, а женщины искали мужчин».

Этот искатель приключений не боялся засматриваться даже на принцесс; он осмелился объясниться в любви мадам Конде. Придя в бешенство, Генрих потребовал, чтобы соперника удалили от двора, но герцог Алансонский поднял страшный крик, и король, обрадованный возможностью отказать в чем-то монсеньору, оставляет де Ла Моля.

Горя желанием отомстить, фаворит герцога Алансонского тут же начал враждебные действия против нового короля Польши. Несмотря на то что у королевы-матери были прекрасные осведомители, ей не удалось спутать карты этого человека, как не удалось и воспрепятствовать союзу герцога Алансонского с Бурбонами, желавшими как можно скорее избавиться от Генриха.

Конде метал на свою жену злобные взгляды и не скрывал намерения вернуть ее, как только его соперник уедет, а может быть, и отомстить. Генрих, как всегда, плакался матери. Екатерина его успокаивала, напоминала о его славе, предупреждала о том, как опасно нарушать волю Карла IX. А кроме того, каким образом можно было избежать отъезда, если прибытие польских послов ожидалось со дня на день?

Они въехали в Париж 19 августа. В Лувре состоялся большой прием. Карл IX в торжественных случаях бывал так же величественен, как его предки. Подлинное величие сквозило в каждом его жесте, когда он в окружении двух королев, короля Польши, герцога Алансонского, короля и королевы Наваррских, с короной на голове и в мантии, расшитой цветами лилии, символом королевского дома Франции, принимал польских послов.

Польский посол Ласки не знал французского языка и обратился к королю по-латыни. Марго, единственная из всей королевской семьи владевшая этим языком, сумела достойно ответить.

Многообещающий взгляд принцессы, золото ее волос, богатство ее одежд, и особенно образованность, совершенно заворожили поляков. Они рассыпались в комплиментах, называя Маргариту самым совершенным творением на земле.

Все это время Генрих рассматривал своих новых подданных и был крайне разочарован. Их длинные усы и седые бороды, их расшитые золотом платья и богатые украшения, выдававшие склонность к восточным излишествам, были неприятны новому королю. Им было трудно понравиться друг другу, поскольку в буквальном смысле слова они говорили на разных языках. Добрый Амио так и не научил своего воспитанника говорить по-латыни, а при мысли о том, что придется учить польский, у Генриха опускались руки. Он представлял себя в старом дворце совершенно одного, чужого всем, а кругом только снега.

Чтобы скрыть дурное настроение своего сына, Екатерина устраивает бесконечные празднества, балы, карусели, иллюминации, фейерверки. Карл IX прилагает усилия, дабы участвовать во всех увеселениях, но во время танцев ему приходится останавливаться, чтобы вытереть кровь. Видя, насколько ему плохо, герцог Алансонский испытывал зловещее удовлетворение – когда король умрет, а Генрих будет томиться в Кракове, кто помешает ему овладеть короной? Но Екатерина была начеку.

Карл торжественно объявил на заседании совета 10 сентября, что если он умрет, не оставив детей мужского пола, наследником его будет король Польши, «невзирая на отсутствие оного в пределах королевства».

А еще через день Генрих, окруженный своими поляками, торжественно вступил в Париж как король Польши. Вечером королева-мать устраивает пышный бал, по случаю которого она открывает только что законченный дворец Тюильри.

Послы отбыли 23 сентября без своего монарха: Генрих цеплялся за Францию, придумывал тысячу отговорок. Сначала поводом для задержки стало отсутствие денег, затем – агрессивное поведение гугенотов.

Собравшись на ассамблею в Монтобане, гугеноты выразили несогласие с мирным договором, заключенным 6 июля только одним городом, Лa-Рошелью. Они составили хартию своих требований и вручили ее Карлу IX.

Гугеноты требовали торжественного осуждения Варфоломеевской ночи, реабилитации всех ее жертв и примерного наказания убийц, свободы протестантских богослужений. Екатерина воскликнула, что гугеноты ведут себя так, словно принц Конде вступил в Париж во главе пятидесятитысячной армии. Все требования были отвергнуты, и в воздухе снова запахло войной.

В сердце Генриха затеплилась надежда – разве католическая армия сможет обойтись без своего главнокомандующего? Да и сама Екатерина, не на шутку встревоженная здоровьем короля, поговаривала о том, что отъезд следует отложить. И тут с Карлом случился один из тех приступов бешенства, что так укорачивали ему жизнь. Он потребовал немедленного отъезда брата и объявил, что будет лично сопровождать того до самой границы, дабы Генриху не пришла в голову мысль вернуться.

И в полном отчаянии Генрих пустился в путь. Его сопровождал весь двор.

Герцог Алансонский, Бурбоны, Монморанси торжествовали так открыто, что испугали сторонников Гиза. Страх, что Франсуа отнимет корону у старшего брата и допустит реванш протестантов, заставили Лотарингский дом предложить монсеньору армию в пятьдесят тысяч человек при условии, что он останется во Франции, вопреки воле короля. По счастью, принц отклонил это предложение.

Кортеж продвигался вперед медленно, а нетерпение Карла было столь велико, что он попытался возглавить его, но усталость и возбуждение сделали свое дело: в Витри-ле-Франсуа он вынужден был остановиться. Придворные находят его здесь полуживым.

Генрих пытается казаться обеспокоенным и выиграть время – напрасный труд. Приподнявшись на подушках, больной король страшно закричал, приказывая Генриху немедленно продолжать путь. Надо было повиноваться. Братья-враги расстались навсегда; их последняя встреча была трогательной, и все даже прослезились. Герцог Алансонский, достойный брат этих Атридов14, тоже плакал.

Они вступили в Лотарингию, где герцог, зять Екатерины, принял их со всей любезностью.

Однажды вечером в Нанси король Польши поймал на себе восхищенный и нежный взгляд молодой девушки, особое очарование которой придавали белокурые локоны, нежное и доброе выражение лица.

И молодой монарх немного поухаживал за мадемуазель Луизой Лотарингской, дочерью графа Водемон, главы младшей ветви правящего дома. Он видел, в какое смятение привел сердце этого полуребенка, благочестивого и скромного, скованного робостью и хорошим воспитанием. Прощаясь, он просит Луизу молиться за него.

Для Генриха пробил роковой час. С каким удовольствием он бы обменял свой польский трон на любое графство во Франции! Он страдал не столько из-за своей эмиграции, сколько из-за того, что оставил позади ненависть и предательство!

Марго, в глазах которой всегда стоял немой укор, была тут, совсем рядом. Генрих не мог уехать, не объяснившись с ней. И он отправился к сестре; он плакал, напоминал о прекрасных вечерах в Плесси-ле-Тур, умолял Маргариту вернуть ему свою нежность. Сердце маленькой королевы растаяло, и она упала в его объятья, клянясь, что никогда не переставала любить его. Генрих просит сестру отстаивать его права, хранить его наследство. И она обещает, тут же забыв о своем пакте с королем Наваррским.

На следующий день приехал Виллекье; он привез подарок короля – «перстни, кольца, цепи и прочие безделушки». Таким образом, Карл, опасавшийся, что в последнюю минуту брат повернет назад, хотел удовлетворить его страсть к драгоценностям. К тому же это был вежливый способ выставить Генриха за пределы Франции. Молодому монарху оставалось последнее испытание – надо было проститься с Марией. Он клянется принцессе, что будет ежедневно писать ей и думать о ней постоянно. Кроме того, уверял Генрих, они расстаются ненадолго. Как только он укрепится на своем троне, он попросит папу римского аннулировать брак Марии с Конде и наденет на ее головку корону Польши, а может быть, и Франции. Обнадежив друг друга таким образом, влюбленные расстаются, чтобы больше никогда не увидеться.

Королева-мать тоже искала возможность отодвинуть момент прощания. Но и ей пришлось расставаться с любимым сыном. Несмотря на свою силу воли и гордость, когда Генрих скрылся вдали, она потеряла сознание.

По мере того как Генрих приближался к немецким землям, он чувствовал, что атмосфера вокруг него становится все более враждебной. Жители этих мест были истовыми лютеранами, и они не могли не питать отвращения к человеку, имевшему самое непосредственное отношение к кровавой резне.

Однако Генрих спокойно добрался до Гейдельберга, города гуманистов, где королю Польши предложил свое гостеприимство наместник, живший в недавно отстроенном замке неподалеку от Неккара.

Это был суровый пожилой человек, с седой бородой и в черном камзоле. В день прибытия гостей он даже не появился, и Генрих ужинал в одиночестве.

Наместник принял короля на другой день. Он пространно и витиевато выражал свое сожаление по поводу парижской резни, после чего подвел гостя к парадному портрету Колиньи. «Перед Вами, – сурово произнес он, – лучший из всех французов, и с его смертью Франция сильно проиграла в достоинстве и безопасности».

Он вспомнил о так называемом заговоре адмирала, резко осудив бессмысленность этой клеветы. Генрих и его спутники беспокойно переглядывались, уже ощущая себя пленниками гугенотов.

Происшествие это имело самые пагубные последствия для переговоров, которые упорно продолжал Лyдовик де Нассау. Генрих не скрывал отвращения, которое у него вызывала мысль о договоре с еретиками, и брат принца Оранского вынужден был удалиться, так ничего и не добившись.

Фульда, цитадель католицизма, где властвовал молодой аббат Валтасар, покровитель иезуитов, позволила путешественникам немного расслабиться. Здесь они пышно отметили Рождество, и всем присутствующим на празднике бросилась в глаза грусть монарха.

Они снова пустились в путь. Пересекая реки, горы и леса, Генрих, несмотря на холод, упорно трудился. Его советники, главным среди которых был герцог Неверский, ехали в одной карете с ним; они обсуждали состояние дел в королевстве и комментировали «Политику» Аристотеля.

С Вильгельмом IV, ландграфом Гессенским, убежденным и пылким протестантом, у Генриха состоялся горячий спор, во время которого сын Екатерины показал себя таким тонким дипломатом, что ландграф наконец воскликнул: «Я не знаком с братьями вашего высочества, но если они столь же мудры, то королева, ваша мать, должна быть самой счастливой женщиной на земле!»

По Саксонии Генриха сопровождает Жан-Казимир, сын предводителя наемников, которые так опустошили Францию. Предубеждение немцев против Валуа рассеивается по мере того, как они лучше узнают Генриха.

Новые подданные ожидали своего короля на границе между Бранденбургом и польской провинцией Пруссией. Их было пятьсот человек, верхом на лошадях разных мастей; одеты они были тоже по-разному, поскольку многие следовали моде своих стран – большинство было с длинными бородами и в турецких одеяниях, некоторые в венгерских или итальянских нарядах. Оружие их было тоже самым разнообразным; приветственные крики смешивались со звуками фанфар.

Вперед выступил епископ и обратился к королю с длинной речью, изобиловавшей преувеличенными похвалами. Месье де Пибрак ответил ему по-латыни, приветствуя день, когда «республика узнала своего короля, а король – свою республику…» Перед королем прошли все сенаторы, после чего кортеж направился к Кракову. Шел снег, и было очень холодно. Французы, одежда которых совершенно не соответствовала такой погоде, стучали зубами.

В Познани все население города вышло встречать монарха. Был устроен великолепный праздник, и все изощрялись в красноречии. Генрих повеселел. Он даже написал своему брату: «Должен признать, что мне предоставляется возможность воздать хвалу Господу за то, что Он послал мне такое королевство». Его спутники радовались меньше: они находили нравы поляков ужасными, климат холодным, помещения грязными, а постели слишком жесткими.

Так постепенно они добрались до столицы; вдали вырисовывались ее деревянные дома, церкви, дворцы и укрепления. Но Генрих не мог тотчас же вступить в город, поскольку еще не состоялись торжественные похороны Сигизмунда-Августа. И только после этой церемонии толпа смогла приветствовать своего нового властелина. Это произошло 18 февраля 1574 года.


Глава 12

Правление, которое длилось сто двадцать дней

(18 февраля – 23 июня 1574)

<p>Глава 12</p> <p>Правление, которое длилось сто двадцать дней</p> <p>(18 февраля – 23 июня 1574)</p>

Коронация состоялась два дня спустя. Для юного монарха это были два горьких дня – достойное предисловие к разочарованиям, ждавшим его впереди. В эти два дня он повсюду наталкивался на препятствия – как при решении важных государственных вопросов, так и в повседневных мелочах.

Казалось, окружающие задались целью ввергнуть французов в уныние. Так, пока король пребывал в перестроенном на итальянский манер дворце в Вавеле, его свита, расселенная хозяевами в самых разных местах, умирала от холода. Пришлось поселить их всех вместе в подсобных помещениях дворца, и они отыгрывались тем, что растаскивали содержимое погребов.

В области политики дела обстояли не лучше. Новый нунций, Винсент Лaypeo, настраивал католиков против клятвы, которую монарх должен был принести на церемонии коронации, обещая всем своим подданным свободу вероисповедания.

Сенат, состоявший из ста пятидесяти представителей знати и духовенства, входивших также в постоянный совет принца, так долго и обстоятельно обсуждал форму клятвы, что Генрих вышел из себя. К утру коронации обсуждение еще не было закончено. Наконец компромисс был достигнут и решение найдено.

Накануне ночью будущий помазанник Божий, переживавший острый духовный кризис, исповедался перед Мироном и признал себя соучастником покушения Морвера, хотя и отрицал преднамеренность кровавой резни. Документ, в котором врач описывает этот странный разговор, стал известен только в 1623 году. Он кажется в высшей степени подозрительным и не был принят в качестве доказательства на процессе по делу о Варфоломеевской ночи.

В храме Святого Станислава Генрих произнес утвержденный текст клятвы и был произведен обряд помазания. Генрих, с короной на голове, державой и скипетром в руках, сел на трон и в свою очередь принял клятву сенаторов. Так началось правление, которое он однажды оценит как самый печальный эпизод своей жизни. Однако предзнаменования говорили в его пользу: никто в этот день не был убит – случай небывалый в истории коронований польских монархов.

Но чудо продолжалось недолго: 25 февраля вспыхнула ссора между кланом Зборовских и кланом Тензинских, что повлекло за собой смерть знатного дворянина Ваповского, имевшего неосторожность вмешаться.

Вот-вот могла вспыхнуть небольшая гражданская война. Генрих, вынужденный выступить судьей и осаждаемый со всех сторон знатными и могущественными родственниками, счел благоразумным объявить виновным Зборовского и под страхом смертной казни выслать его. Но увы! Подобная умеренность лишь настроила оба лагеря против короля и породила волну пасквилей, которые будут преследовать Генриха до самой смерти.

Пожар 28 февраля, уничтоживший половину Кракова, только усилил недоброжелательность по отношению к французам, которых обвинили в поджоге.

Так с самого начала были омрачены отношения короля и его подданных. Генрих старался не разочаровывать народ, поддерживать церковь, согласие и справедливость. Увы! Повсюду он видел лишь нищету, раздоры, клевету. Он совершенно не мог понять нравов и обычаев своей новой родины. Воспитанный на французском понимании королевской власти, которое основывалось на римском праве, он приходил в отчаяние от этой анархической республики, согласно законам которой король был бессилен без единодушной поддержки всех остальных. И в довершение ко всему его унижали, постоянно уменьшая средства на содержание королевского дома, сводя их к ничтожным и смешным суммам.

Молодой монарх взбунтовался. Он принял решение «признать своей собственностью помещения дворца, как это принято во Франции», и при поддержке своей свиты преуспел в этом. Но грустные мысли одолевали его. Он постоянно сравнивал себя с Марией Стюарт, которая тоже покинула Францию ради страны, населенной коварными и диковатыми людьми. Вспоминая события, непосредственно последовавшие за его коронацией, он вопрошал себя, не взбредет ли полякам в голову подражать шотландским мятежникам. Некоторые воеводы уже позволяли себе говорить с Генрихом таким тоном, что слезы бешенства наворачивались ему на глаза. Но это еще было не самое страшное! В одном из дворцов его ждала принцесса, сорокавосьмилетняя старая дева, с лицом вытянутым и унылым и красноватыми глазами навыкате. Она ждала, когда прекрасный рыцарь, которого она полюбила, едва увидев его портрет, придет избавить ее от преследований, которым она подвергалась из-за своего несметного богатства.

Инфанта Анна, сестра покойного короля Сигизмунда-Августа, была последней представительницей династии. После смерти брата о ней ходило столько сплетен, что она желала только умереть. Желание жить вернулось к ней, когда она узнала, что на польский престол взойдет Валуа, и особенно когда стало ясно, что им предстоит сочетаться брачными узами.

«Если будет наследник, в королевстве воцарится мир», – считали люди. А поскольку новая династия будет связана с предыдущей, избранный монарх будет освящен божественным провидением.

Генрих посетил Анну в первый же вечер своего прибытия, да и впоследствии он не раз наносил ей официальные визиты. Однажды он несколько задержал ее руку в своей, после чего принцесса оказалась так взволнованна, что не могла ужинать. Но так же как и во время переговоров о браке с Елизаветой Английской, так и теперь государственные интересы не могли заслонить образ его возлюбленной Марии де Конде. Несмотря на разлуку, ее власть над ним была необычайна. Перед тем как садиться за письмо к ней, Генрих вскрывал себе вену и обмакивал перо в собственную кровь.


Заседания сейма, посвященные коронации, длились уже два месяца, а до конца было далеко. Сатирические куплеты того времени рисуют образ монарха, который с бессмысленным видом присутствовал на бесконечных дебатах, где каждый депутат изощрялся в красноречии на языке, совершенно для него непонятном.

Генрих смирился с ограничением своих прав ради принципов государства польского, но это не дало никакого положительного результата, а пустые споры грозили стать постоянными. Тогда Генрих сказался больным, и заседания сейма вынужденно прервались. Очень скоро они потребовали, чтобы король вернулся к своим обязанностям, на что месье де Пибрак на безупречной латыни ответил, что у короля понос.

Надо было закрывать заседания сейма; депутаты упрекали Генриха: «Тщательно подбирая слова, ты, король, поклялся нам соблюдать наши законы не только на бумаге, но и на деле. И пусть проклятие падет на тот злосчастный день, когда ты отказался от своих обещаний…» Но Генриха трудно было этим пронять. Сын своей матери, он радовался своему успеху: он отделался от сейма и отдалил от двора протестантов, ему удалось избежать встречи наедине с инфантой. А теперь он собирался предпринять большое путешествие по польскому королевству, уделив особое внимание охране границ на случай возможной войны с Московией.

Пока же он занимался проблемами интеллектуального свойства, организовал обмен между французскими и польскими студентами, заложил в Кракове основу для первого факультета права.

Наступила весна – и тут из Франции стали приходить такие вести, что Генрих тут же забыл про Польшу.

Мятежники старались воспользоваться каждым часом отсутствия Генриха.

И пока двор неспешно продвигался от Лотарингии к Парижу, герцог Алансонский решительно потребовал назначить его генерал-лейтенантом. Карл IX, только-только оправившийся от ветрянки, нисколько не был расположен потакать ему и решительно отказал.

Придя в ярость, герцог Алансонский снова вступает в заговор с Бурбонами. Втроем они решают скрыться в Седане, вотчине своего друга герцога Буйонского, и под угрозой гражданской войны заставить короля переменить решение. К несчастью, король Наваррский не подозревал об измене своей жены и, по-прежнему считая ее своей союзницей, посвятил ее в детали заговора. Маргарита тут же предупредила Екатерину, и та приняла меры.

Маргарита была исполнена решимости блюсти интересы героя Монконтура. В Сен-Жермене, где двор расположился в декабре, у нее не было недостатка в поклонниках. Даже сам герцог Алансонский сделал своей сестре полулюбовное признание, умоляя ее о снисхождении. Тронутая Марго ответила ему обтекаемыми фразами, ничем себя не связывая. Этот жалкий соперник никак не мог сравниться с Генрихом – однако появился другой, более неотразимый.

Ла Моль был очарован молодой королевой. Он отправляется к Руджери и просит призвать на помощь его любовной страсти магию. Астролог вылепил из воска фигурку, у которой на голове была корона, и пронзил ее золотой иглой на месте сердца. Теперь, уверенный в скорой победе, Ла Моль мог перейти в наступление. Покинутая своим мужем, Маргарита откровенно скучала. Она была из тех женщин, что любой свой каприз принимают за вечное чувство. Тут же были позабыты Гиз и Генрих – теперь ее божеством стал Ла Моль. И одновременно она вернулась в политический лагерь своего мужа и герцога Алансонского. Поняв это, Екатерина испугалась. Однажды ночью она даже попробовала подстроить убийство Ла Моля в одном из переходов дворца, но фаворит разгадал ловушку.

А вскоре с королем случился странный приступ, во время которого он потерял много крови, выходившей прямо через поры кожи. Это всех насторожило. Заговорили об отравлении, протестанты считали, что это проявление гнева небес и тут же принялись готовить новую войну. И в ночь с 23 на 24 февраля Лануе, снова перешедший в кальвинизм, поднимает восстание в Ла-Рошели, а Монтгомери высаживается в Котентене во главе английских наемников.

К мятежникам 10 марта должны были присоединиться и принцы. Но неожиданно была обнаружена их охрана, которая должна была сопровождать принцев в дороге, и герцог Алансонский, охваченный паникой, сам побежал с доносом к матери. Екатерину охватывает ужас, она стаскивает умирающего короля с кровати и вывозит весь двор в Венсеннский лес, в замок, где можно было выдержать любую осаду.

Карл IX, постоянно терявший большое количество крови, умирал. Для того чтобы герцогу Алансонскому удалось перехватить у Генриха корону, требовалось в первую очередь воспрепятствовать регентству королевы-матери. И поползли слухи… Ее открыто обвиняли в том, что она отравила своего сына. Протестанты и умеренные католики соревнуются в клевете.

Распадется ли французское королевство? Протестанты мечтают об отделении. Их ассамблея 16 декабря 1573 года разработала проект конституции, о котором вспомнят в 1789 году. Все западные провинции находятся под властью Лануе, вся Нормандия – у Монтгомери.

В Нидерландах Лудовик Нассау был разбит и убит испанцами, которые нашли в его бумагах достаточно улик, чтобы объявить войну Франции. Стране угрожало иностранное вторжение. Даже при дворе англичане готовят дворцовый переворот в пользу герцога Алансонского.

Королева-мать по своему обыкновению противостояла всем. Герцога Алансонского и короля Наваррского остановили, а их приближенных бросили в тюрьму. У Руджери обнаружили ту самую восковую фигурку с короной на голове и иглой в сердце, в которой заподозрили короля. Обвиненные в покушении на его величество, де Ла Моль и его друг Кокконас после жестоких пыток были казнены на Гревской площади. Ко всеобщему возмущению, Маргарита облачилась в траур по своему возлюбленному и сама похоронила его голову.

И только один Конде, находящийся в Пикардии, сумел избежать неприятностей. Получив известия о начале гонений на гугенотов, он перешел границу и нашел убежище в Германии, где отрекся от католичества.

А в это время армия под командованием маршала Матиньона окружила Монтгомери в Домфроне и после трех недель осады взяла его в плен, к огромной радости безутешной вдовы Генриха II. Когда Екатерина сообщила это известие Карлу IX, тот, весь в окровавленных повязках, лишь прошептал: «Ничто земное меня больше не интересует». Однако как бы там ни было, королева-мать парализовала действия заговорщиков, победила протестантов, несколько припугнув Филиппа II и Елизавету. Вся власть теперь сосредоточилась в ее руках, что в данный момент было особенно важно.


За тысячи лье от Парижа, в своем мрачном дворце в Кракове Генрих жадно следил за всеми этими событиями, впадая то в бешенство, то в безудержную радость.

Бывали дни, когда он отсылал в Париж по двадцать четыре письма. А тем временем в провинции начались волнения, и двор больше не получал оттуда денег. Это была первая месть поляков, раздраженных и униженных тем, что их предал – как им казалось – тот, кого они сами выбрали.

Неожиданно Генрих понял, какую огромную ошибку он совершил, так отдаляясь от своих подданных в тот момент, когда брат его был при смерти. Он тут же резко изменил свое поведение, словно надел маску, и пораженные поляки увидели такого правителя, о котором они всегда мечтали. Теперь Генрих был безумно влюблен в инфанту, и по этому случаю устраивались бесконечные празднества.

Балы и развлечения длились несколько недель, угощения были достойны Гаргантюа, а вино лилось рекой. Генрих щедро угощал своих гостей, заставляя их веселиться до полного изнеможения. Поляки не сомневались, что все это – лишь прелюдия к свадебному пиру, и хором провозглашали здравицу монарху.

Однако более дальновидные люди были несколько встревожены внезапным отъездом ближайших советников короля, тех, без кого он не мыслил управление столь трудной страной. По всей видимости, в этот момент уже началась подготовка к возвращению короля Польши во Францию. Начиная с мая, Генрих постоянно находится в непосредственной близости от границы, в Кракове, никуда не отлучаясь.

Это понимали и во Франции. Конде умирал от ревности, представляя, что его соперник возвращается в Лувр, заключает Марию в объятия и, возможно, предлагает ей трон. Его эмиссары постоянно напоминали полякам, что следует быть начеку.

А несчастный Генрих сгорал от нетерпения. Однако, как настоящий Медичи, он хорошо умел притворяться и устраивал все новые и новые празднества, вздыхая возле принцессы Анны. В перерывах между курьерами из Франции он не находил себе места. Что-то там происходит? Станет ли он королем Франции? А может быть, он уже король?..

В одиннадцать часов 17 июня 1574 года он получил собственноручное послание от императора, в котором тот лаконично уведомлял его о кончине Карла IX.

Часом позже появился смертельно усталый, едва держащийся на ногах посланник королевы-матери, который за семнадцать дней преодолел расстояние в девятьсот лье, постоянно избегая засад и шпионов. Полуживой от усталости, он протянул королю Польши конверт, который тот нетерпеливо разорвал.

Несколько страниц были исписаны крупным почерком Екатерины. Перед глазами Генриха встала внушительная фигура матери. Он вспомнил ее любовь к нему, ее властность, ее практичный ум, ее самолюбие… В письме этом отражалась личность королевы.

«Мой дорогой сын, – писала она, – я отправляю к Вам своего гонца, чтобы сообщить печальную новость, особенно печальную для меня, пережившей стольких своих детей. Я молила Бога, чтобы он прибрал меня и тем избавил бы от этого зрелища. Я не могу забыть, с какой нежностью относился ко мне Карл в свои последние дни, как он просил, чтобы я немедленно известила Вас, а пока Вы не приехали, взяла управление государством в свои руки. Он просил также, чтобы я была милосердна к пленникам, которые повинны в стольких бедах Франции, и выразил надежду, что братья его будут сожалеть о нем и повиноваться мне, Вас же просил обнять вместо него. Никогда ни один человек не отходил в мир иной в таком согласии с самим собой, столько говоря о своих братьях. Он переговорил с кардиналом Бурбонским, с канцлером, с государственным секретарем и с капитаном королевской гвардии, прося их повиноваться мне до Вашего прибытия, а Вам служить преданно и честно. Он говорил о Вашей доброте и о том, как Вы всегда его любили и повиновались ему, о том, что Вы ни разу не огорчили его, а всегда были ему поддержкой. Итак, он умер как добрый христианин, исповедовавшись и причастившись, и последние слова его были: “О моя мать!” Все это причиняет мне огромные страдания, и нет мне иного утешения, как видеть Вас как можно скорее подле меня. И я молю Бога, чтобы он послал мне поскорее это утешение – Франция нуждается в Вас, и я надеюсь видеть Вас в скором времени в добром здравии, поскольку если бы я потеряла Вас, я бы просила, чтобы меня заживо похоронили вместе с Вами, ибо пережить такое горе выше моих сил. Поэтому я прошу Вас, сын мой, беречь себя в пути, и постарайтесь выбрать дорогу, которая лежит через владения императора и через Италию, поскольку путь через Германию для Вас, короля Франции, теперь небезопасен. Но я прошу Вас направить к немецким князьям своих дворян с извинениями; пусть они объяснят, что только поспешность вынудила Вас выбрать другую дорогу. Что же до Вашего отъезда из Польши, то ни в коем случае его не откладывайте и будьте осмотрительны – не дайте себя задержать, поскольку Вы крайне нужны здесь. Я бы очень хотела, чтобы Вы оставили кого-то вместо себя, кто мог бы сохранить это королевство для Вашего брата. Убедите их, что Ваш брат или Ваш второй ребенок будут обязательно править в Польше, а Франция всегда будет им заступницей. Я думаю, что следует поступить именно так, дабы ничего не потерять. Что же до нашего королевства, то я надеюсь, что с Божьей помощью и благословением, опираясь на свой опыт и работоспособность, Вы будете править мудро и осторожно. Прошу Вас не поддаваться страстям Вашего окружения, поскольку Вы больше не монсеньор – я выиграла это сражение, я оказалась сильнее. Теперь Вы король Франции, и надо, чтобы самым сильным были Вы, чтобы все Вас любили и Вам повиновались, чтобы не осталось места для ненависти даже у тех, кто ненавидел Вас раньше. Любите всех своих подданных, но пусть на Вас не влияют их пристрастия. Прошу Вас не обещать никаких милостей своим приближенным, пока Вы не окажетесь здесь. Я встречу Вас и сразу же расскажу о положении с казной. Поскольку нет ни одного лишнего экю, умоляю Вас никому не обещать никаких денег: алчность некоторых людей столь велика, что удовлетворить ее невозможно. Покойный король, Ваш брат, поручил мне сохранить это королевство для Вас, и я постараюсь вручить Вам все в целости, чтобы в дальнейшем Вы могли всем распорядиться по собственному усмотрению и, ежели будет на то Ваша воля, доставить себе удовольствия и развлечения после стольких горестей и уныний. Я надеюсь, что Ваше возвращение вернет мне радость и покой, и молю Бога, чтобы Он дал мне увидеть Вас как можно скорее и в добром здравии. Последний день мая 1574 года.

Ваша добрая и любящая матушка Екатерина».

Прочтя это письмо, Генрих долго пребывал во власти охватившей его радости. Разве мог он искренне скорбеть о смерти брата, который так его ненавидел, да еще в тот момент, когда Франция распахивала ему свои объятия? Он уже различал вдали родную землю, ее изысканные дворцы, прохладу лесов, журчанье ручейков, очаровательных женщин. И среди всех этих сокровищ – обожаемую, драгоценную Марию Клевскую, любящую и уже почти свободную…

Но увы! Страшные драконы стерегли этот сад Гесперид, и чтобы попасть туда, надо было проявить немало хитрости и осторожности.

В тот же день Генрих официально объявил о смерти короля Франции, своего брата, и приказал придворным надеть траур. Он приказал немедленно скупить весь черный шелк в магазинах Кракова для церемонии, посвященной памяти покойного. А затем посреди тронного зала, задрапированного этим шелком, он принимал соболезнования польской знати.

По правде говоря, его подданные вовсе не просили его отказываться от прав на польскую корону. Они полагали, что, оставаясь в Польше, он мог бы управлять Францией при посредстве вице-короля, тогда как поляки нуждались в его постоянном присутствии. И кроме того, следовало признать, что они оказали ему огромную честь, предпочтя всем прочим принцам христианского мира, а он, в свою очередь, поклялся им никогда не оставлять своего трона. Поэтому они предприняли все возможное, чтобы воспрепятствовать его отъезду, а он – чтобы уехать.

Когда королю Польши выразил свои соболезнования месье де Бельевр, посол Франции, Генрих разрешил послу уехать, поскольку со смертью Карла IX кончались его полномочия. Вместе с послом, тайно для всех, Польшу покидают наиболее значительные люди из свиты Генриха, среди которых месье де Бельгард, увозивший личные драгоценности своего господина и наиболее ценные из его бумаг.

Развеяв своим поведением подозрения поляков, Генрих мог совершенно спокойно собрать своих приближенных на совет уже в следующую ночь.

Как лучше повести себя? Попытаться получить у воевод разрешение покинуть Польшу или предоставить регентствовать королеве-матери, задержавшись в Кракове, и добиться полюбовного соглашения?

Дю Гаст, Виллекье, Пибрак, Мирон озабоченно качали головой. Всем хотелось как можно скорее вернуться на родину, особенно теперь, когда представлялась возможность воспользоваться плодами королевского расположения, и все же мнения разошлись. Нельзя было с легким сердцем отказаться от королевской короны, даже если это королевство – Польша. Предусмотрительность и мудрость заставляли их уговаривать короля отложить отъезд до тех пор, пока он не добьется, чтобы герцог Алансонский был назначен его преемником или, по крайней мере, генерал-лейтенантом Польши – таким образом сохранялась польская корона, а во Франции становилось одним соперником меньше. Мирон и Пибрак настойчиво направляли королевскую волю в это русло, подавив собственные сожаления, но Виллекье с горячностью вступил в спор с ними, призывая своего ученика уехать без промедления. Он убеждал Генриха, что на его наследство зарятся три партии, у каждой из которых своя хорошо вооруженная армия, и его брат, герцог Алансонский – один день колебаний может навсегда лишить его французской короны. Чего стоит Польша, все эти политические игры и низменные интересы по сравнению с угрозой, что лучший в мире трон попадет в руки воров, а принцесса Конде снова окажется во власти своего мужа?

Эти доводы как нельзя лучше соответствовали внутреннему настрою Генриха. Он решает следующей же ночью бежать, как преступник. А поскольку Германия была для него небезопасна, он отправляется через земли императора. Заслуживает ли это решение сурового суда потомков? Вне всякого сомнения, Генрих, принимая его, пренебрег элементарным чувством собственного достоинства и пожертвовал результатами долгой и трудной дипломатической победы. Но в противном случае Генрих остался бы жить в Польше – каким было бы тогда будущее Франции?..

Не обладая всей полнотой королевской власти, Екатерина не могла долго сдерживать герцога Алансонского, Гиза и короля Наваррского, и воцарившаяся анархия разрушила бы и без того хрупкое единство, а возможно, и возвела бы на трон новую династию. Францию охраняло лишь то, что у нее был законный король, пусть и находившийся далеко от Парижа.

Весь день 18 июня Генрих был очень занят: он принимает нунция, мечтавшего видеть Францию и Польшу под властью одного человека, потом составляет ряд документов – отчет о своей деятельности в Польше; письмо епископу, которого просит хранить его корону, пока он отправляется за другой; многочисленные послания к сенату и представителям знати.

Вечером он приглашает воевод и офицеров дворцовой стражи на пышный праздник. Повара получили распоряжение удивить гостей. Аппетитная дичь, мясо, нашпигованное разнообразными специями, изысканные вина – все, казалось, звало приглашенных дать волю их природному темпераменту. Результат не замедлил сказаться – далеко до полуночи знатные воеводы храпели под столами, мертвецки пьяные.

Король отправляется в свои покои и отходит ко сну согласно придворному этикету. Камердинер двора задергивает занавеси и выходит. Едва за ним закрывается дверь, как кто-то тихонько стучит, и Дю Гаст, Виллекье, Пибрак, Мирон и Сувре входят в покои короля. Путь был свободен, весь дворец спал, а лошади ждали у небольшой заброшенной часовни.

Генрих вскакивает, переодевается в платье своего личного камердинера Дю Альда и, чтобы еще больше походить на него, одевает на лицо черную повязку, словно у него не было одного глаза.

Тем временем Виллекье и Дю Гаст открыли большой железный сундук, стоявший в изножье королевской постели, и вытащили из него бриллианты короны. Они спрятали драгоценные камни в своей одежде и в ножнах оружия. Возможно, Генрих пытался их остановить, но его тут же убедили, что он должен относиться к этим сокровищам как к своему личному достоянию, а кроме того, обстановка мало подходила для споров.

Небольшая кавалькада выехала через предместье Казимир. На сторожевой пост зашел Дю Альд и сказал часовому, что у него срочное поручение, и тот не осмелился задавать вопросы.

Проехав шесть лье, беглецы оказались на распутье и не знали, куда повернуть. Тогда король спешился и опустил в воду палочку – река текла в сторону Кракова, следовательно, им надо было придерживаться противоположного направления. Сориентировавшись подобным образом, кавалькада углубилась в лес и вскоре заблудилась. По счастью, им попалась хижина лесоруба. Сувре и Виллекье выломали дверь и, приставив хозяину шпагу к горлу, заставили его быть их проводником. В небольшом городке лошади под Пибраком и Келюсом выдохлись, и Генриху пришлось расстаться со своими спутниками. Это было правильное решение: едва он выехал из города, как в него ворвалась сотня татар, посланных в погоню за королем.

Дворцовый повар видел, как король покидал здание через потайной ход и тут же сообщил об этом маршалу Тенчинскому, камердинеру дворца, который тотчас же поспешил в королевские покои, где и обнаружил, что его величество сбежал. Воеводы, не отерев бороды от вина и не приведя в порядок свои одежды, на срочно собранном военном совете поручили графу Тенчинскому вернуть короля. Лошади у преследователей были лучше, и они быстро напали на след беглецов. Французы заметили их за несколько лье от границы. Если бы Генриха схватили на польской земле – прощай прекрасная Франция! Его трон, его любовь, жизнь его друзей зависели от резвости королевского скакуна.

Наконец показались крыши первого австрийского города. В тот момент, когда король уже вот-вот должен был пересечь границу, лошадь под ним упала от усталости. Месье де Бельевр ожидал своего господина, держа в поводу двух свежих скакунов, но Тенчинский был совсем близко.

«Вы пришли как друг или как враг?» – крикнул ему Сувре. – «Как покорный слуга моего короля». – «Тогда пусть татары отойдут». Преклонив колено перед королем, граф умолял его вернуться к своим подданным.

Тронутый его словами Генрих отвечал: «Граф, принимая то, что принадлежит мне по праву наследования, я не отказываюсь от того, что приобрел по праву выборности. И сделав то, что хочу, я вернусь, поскольку, хвала Господу, плечи мои достаточно сильны, чтобы выдержать тяжесть двух корон».

На настойчивые возражения графа Тенчинского Генрих ответил: «Я проделал слишком большой путь, чтобы возвращаться… Я не отказываюсь от польского трона, я уезжаю, чтобы вскоре вернуться».

Тенчинский, весь в слезах, вскрывает себе кинжалом вену и пьет свою кровь в знак верности королю. Он вручает Генриху золотой браслет, и тот приказывает своим людям найти что-нибудь ценное для ответного подарка. Сувре достает бриллиант стоимостью в двести экю, и Тенчинский, приняв подарок после настойчивых уговоров, удаляется в сопровождении своего отряда.

А Генрих снова пускается в путь, переполненный небывалым счастьем. Он ехал завоевывать будущее. Ему было двадцать три года, он был влюблен, он был королем Франции!


Часть II

КОРОЛЬ

Глава 1

Яд Венеции

(23 июня – 27 июля 1574)

Глава 2

«Он может все, нужно только захотеть…»

(27 июля – 5 сентября 1574)

Глава 3

Смерть принцессы де Конде

(5 сентября 1574 – 15 февраля 1575)

Глава 4

Атриды

(15 февраля 1575 – 7 мая 1576)

Глава 5

Мир короля

(7 мая 1576 – 17 сентября 1577)

Глава 6

Остров гермафродитов

(17 сентября 1577 – 23 января 1579)

Глава 7

Война влюбленных

(23 января 1579 – 26 ноября 1580)

Глава 8

Правление визирей

Глава 9

Дамоклов меч

(26 ноября 1580 – 10 июня 1584)

Глава 10

Смерть герцога Анжуйского

(10 июня 1584 – 18 июля 1585)

Глава 11

«Они окружили меня, как зверя, хотят загнать в ловушку»

(18 июля 1585 – 23 декабря 1587)

Глава 12

Непобедимая Армада и день баррикад

(27 декабря 1587 – 8 сентября 1588)

Глава 13

«Он не осмелится!»

(8 сентября 1588 – 5 января 1589)

Глава 14

Павший за Францию

(5 января – 2 августа 1589)

<p>Часть II</p> <p>КОРОЛЬ</p>

«Либерал больше, чем все короли…»

Агриппа д’Обинье15
<p>Глава 1</p> <p>Яд Венеции</p> <p>(23 июня – 27 июля 1574)</p>

Город Вена 23 июня 1574 года дрожал от возбуждения: впервые со времен Карла Великого император принимал короля Франции! И какого короля Франции! Героя битв при Жарнаке и Монконтуре, выбранного королем Польши, короля, красота которого сводила с ума всех женщин! Ему было только двадцать три года, а о нем уже ходили легенды, в которых находилось место и возвышенной несчастной любви, и романтическому бегству от своих подданных. Его восшествие на престол должно было всколыхнуть всю Европу, открыть новую эру. Поэтому люди, заполнившие балконы и улицы, не скупились на здравицы, когда мимо проезжала золоченая карета, в которой рядом с императором Максимилианом восседал Генрих Валуа.

Молодой монарх не разочаровал своих восторженных почитателей, что бывает нечасто. Его изящество и изысканность завоевали ему всеобщие симпатии.

Его здоровье, долгое время оставлявшее желать лучшего, к шестнадцати годам стало покрепче, хотя все еще требовало внимания. Мирон требовал от него соблюдения жесткого режима и определенных правил: никаких излишеств в еде. Генрих очень зависел от перемены погоды – радостный и веселый в солнечные дни, он страдал, когда небо было закрыто тучами.

Отъезд в Польшу, унылое прозябание в этой стране сильно нарушили его душевное равновесие. И теперь, словно возмещая потерянное время, он лучился счастьем. После пережитых потрясений, стоя на пороге новой жизни, он испытывал потребность задержаться и насладиться радостью.

И императорский двор прилагал все усилия, чтобы каждый час его дня был наполнен радостью. Максимилиан вполне мог бы затаить против Генриха обиду за его победу над эрцгерцогом Эрнстом в борьбе за польский престол, но эта обида отступала перед надеждой, что новый король женится на Елизавете Австрийской, вдове Карла IX и дочери императора.

Чтобы добиться этой цели, Максимилиан не жалел ни красивых слов, ни обещаний и устраивал празднество за празднеством. Вся австрийская знать съехалась посмотреть на героя, о котором столько говорили. Генрих умел каждому сказать что-то приятное, уделить хоть чуточку внимания. Получив от Екатерины сто тысяч экю, которые той с трудом удалось наскрести, он поддается естественному порыву души и тут же распределяет эти деньги между своими спутниками и офицерами императора.

Несмотря на радушный прием, Генриху не терпелось поскорее снова пуститься в путь и добраться до Италии: из-за враждебности немцев он вынужден был сделать такой крюк. Воображением молодого короля владела Венеция.

В день отъезда Максимилиан провожает Генриха целых шесть лье, используя это время, чтобы поговорить о королеве Елизавете и воззвать к веротерпимости. Сам он одинаково относился к своим подданным независимо от того, католики они или протестанты, что позволило избежать кровавой борьбы. И теперь он уговаривал Генриха восстановить покой во Франции, прибегнув к этому методу.

Король отвечал уклончиво. Он не был фанатиком, но его глубокая искренняя вера внушала ему ужас перед еретиками. Что же до Елизаветы, то о ней он и не думал – в его сердце жила лишь Мария де Конде.

В сопровождении своих неизменных спутников – Виллекье, Дю Гаста, Сувре, Мирона – Генрих пересекает границу 10 июля, его встречают четыре чрезвычайных посла Венецианской республики.

На следующий день в маленьком городке Понтеба его встречает сенатор Мосениго с почетным эскортом из двенадцати человек и в сопровождении пятисот дворян на лошадях и восьмисот человек пешими. Дворяне построены по трое и на каждом из них – черная накидка в знак уважения к трауру своего гостя.

Около трех тысяч человек встречали запряженную четверкой лошадей карету Генриха, роскошный подарок дожа Венеции. Среди встречавших был князь Альфонс, герцог Феррарский, внук Людовика XII, втайне надеявшийся получить теперь польскую корону.

От самого Сен-Даниэля, где он присоединился к кортежу, этот интриган не отходит от своего кузена. Он был сверх меры, до навязчивости услужлив. Он берет на себя роль гида молодого монарха не без задней мысли войти к нему в доверие, подчинить своему влиянию и вырвать какое-нибудь обещание.

Италия восторженно встречала гостя. Все, что можно украсить, было украшено цветами лилий. При приближении короля на всех балконах и у всех окон собирались зеваки.

А в Маржере, последнем городке на суше, на берегу лагуны, их ждет сенатор Коррер в накидке, расшитой золотом. Медленно подплывают три закрытые гондолы; король садится в одну из них и все направляются на остров Мурано.

Недалеко от Сан-Луиджи их встречают сорок гондол, на которых – сорок юношей, отобранных среди самых знатных венецианских семейств, чтобы служить королю во время его пребывания в Республике. Генрих любезно приветствует своих новых спутников.

У причала Мурано их ждал отряд личной стражи кондотьера Костанцо, и король, следом за своими сорока пажами, под звуки скрипок сходит на берег. Во дворце Капельо, принадлежащем маркизу де Вико, в его честь дается банкет на пятьсот человек, а вечером король, несколько утомленный столь пышным приемом, удаляется в отведенные ему покои.

Его манила Венеция, такая близкая и в то же время недостижимая из-за условностей этикета. И, не устояв, он уступает герцогу Феррарскому, который уговаривает его тайком съездить в Венецию.

Одевшись студентом и забыв о шестидесяти гостях, которых он пригласил на ужин, Генрих спускается по потайной лестнице дворца и садится в гондолу.

Это была сказочная ночь, когда все звезды отражались в замершей воде; в лунном свете четко выделялись зубцы дворцовых башен, дул легкий ветерок. Вот показались купола Святого Марка, затем – Дворец дожей, за которым призрачно высился Сан-Джорджио.

А на другое утро под перезвон колоколов и пушечную пальбу дож Мосениго прибыл на Мурано. Король не дает ему преклонить колено и тепло обнимает; ему представляют самых знатных людей Венецианской республики, а потом, усевшись в гондолы, они направляются на Лидо, где у триумфальной арки, расписанной Тинторетто, их ждет патриарх Тревизано.

После торжественного богослужения начинается прием, который длится до наступления темноты. Весь город горит огнями – начался фейерверк, а площади и набережные заполнил людской поток.

Ни один завоеватель, ни один освободитель не встречал здесь такого приема. К этой шумной толпе протягивает Генрих руки, потрясенный оказанной ему честью, и в эту незабываемую минуту он думает о той, чьими неустанными трудами досталась ему эта корона: «Если бы королева-мать была здесь, чтобы разделить со мной все эти почести, которыми я обязан только ей!»

Генриху 20 июля пришлось вернуться к проблемам, которые ставило перед ним его новое положение, когда приехал его дядя, герцог Филиберт-Эммануэль Савойский. Герцог Савойский, прославившийся как своими победами на поле брани, так и мудростью своего правления, стремился получить от Генриха то же, что и его племянник князь Альфонс. Генрих, чья пылкая душа всегда откликалась на любые проявления симпатии, встречает его с распростертыми объятиями, но все серьезные дела откладывает до следующего дня – он готов был пожертвовать всем ради своего медового месяца с Венецией.

Весь город, начиная с дожа и кончая рабочими Мурано, словно сговорился покорить его; торжественные богослужения чередовались с приемами, на которых собиралось до трех тысяч человек, и театральными представлениями, устраиваемыми специально для короля.

Однажды утром дож неожиданно заговорил с Генрихом о серьезных делах. Венецианская республика жестоко раскаивалась в том, что, внеся свою лепту в разгром турецкого флота при Лепанто, она тем самым способствовала усилению могущества Испании. Венеция хотела бы восстановления могущества Франции, которая тогда смогла бы несколько обуздать честолюбивые устремления Филиппа II. Отеческим тоном дож посоветовал Генриху отнестись спокойно к тем областям Франции, что охвачены волной либерализма, но молодой монарх не хочет ничего обещать. Разве может он так быстро забыть, что был вождем католической партии со всеми вытекающими отсюда последствиями?

В огромной галерее Дворца дожей 25 июля устраивается еще один праздник. На возвышении, покрытом ковром, на котором вышиты цветы лилии, установили трон, и, усевшись на него, Генрих принимал парад знатных дам и девушек – им выпала честь танцевать перед ним. Все они в белых одеждах, украшенных драгоценными камнями и перехваченных золотыми поясами с бриллиантами.

Но всем этим пышным торжественным празднествам Генрих предпочитал тихие прогулки по улочкам Венеции или среди лавочек Риальто. Он был неспособен устоять перед собственными капризами и покупал то огромные жемчужины, то благовония, а герцог Феррарский тем временем отчаянно умолял всех банкиров Италии ссудить деньги для путешествия короля.

Тем временем из Франции приходили тревожные вести – надо было покидать этот необыкновенный город. Генрих, совершенно им очарованный, преподнес дожу огромный бриллиант, а своему хозяину, Луиджи Фоскари, – золотую цепь стоимостью в пятьсот экю; он благодарит своих пажей и приглашает их всех посетить его во Франции. Дож провожает Генриха на гондоле до Фучины, первого города на твердой земле. Король кидает последний взгляд на воды лагуны и, подавив тяжелый вздох, усаживается в карету…

Венецию он не забудет никогда. Французы будут удивлены, когда увидят, что приехал Генрих III, во многом отличающийся от герцога Анжуйского. И без сомнения, одной из причин этой метаморфозы была Венеция. Ее сладостный яд просочился в душу Валуа и разбудил дремлющие там силы, которым не давали выхода воспитание, традиция и религиозные догмы.

Генрих был воином, дамским угодником, любителем жестоких забав потому, что его окружение ставило эти ценности превыше всего. В Венеции он увидел другое: он понял, что набожность может идти рука об руку с утонченным развратом, изысканная игра ума – с безжалостной плутократией, что политические законы могут быть одновременно строгими и гибкими – и все это было окутано завесой восточного фатализма. Этот новый мир открылся молодому монарху в решающий час его жизни – когда началось его душевное выздоровление после польского грустного заточения.

Дремавшие в нем молодые силы просыпались, и вместе с ними просыпалась его душа – поэтичная, противоречивая, склонная к мистицизму и к фривольности, пылкая, чувственная и чувствительная, временами жестокая и честолюбивая, исполненная чувства ответственности перед миром. И только возвышенная любовь к Марии де Конде связывала с прошлым этого молодого короля эпохи Возрождения, которого открыла в Генрихе Италия.

<p>Глава 2</p> <p>«Он может все, нужно только захотеть…»</p> <p>(27 июля – 5 сентября 1574)</p>

Пока ее обожаемый сын открывал для себя красоты Венеции, Екатерина яростно сражалась за то, чтобы сохранить для него королевство.

Еще никогда со времен Карла VI Франция не переживала таких беспорядков и безумия. Двенадцать лет непрерывной гражданской войны привели к полной анархии и варварству, как в деградирующих цивилизациях. Раздираемая противоречиями центральная власть сосредоточилась при дворе, полном заговорщиков, а страна напоминала корабль, потерявший управление. Распоряжения этой власти нигде, кроме Парижа, в расчет не принимались. Города и целые области жили по собственным законам, в деревнях хозяйничали разбойники. Помимо самостоятельной полиции и местных властей, практически не зависящих от центра, существовала целая армия наемников, верность которых гарантировало только регулярно выплачиваемое жалованье, а платить было нечем.

Знать только радовалась этому беспорядку, который для нее служил лишь средством предаться любимому военному ремеслу, проявить непокорность и награбить еще добра. Разоренный, замученный, несчастный народ по-прежнему слепо верил в церковь. Ежедневно подстегиваемая монахами партия католиков возлагала все свои надежды на Генриха де Гиза. Честно говоря, единственную славу этого человека составляли убийство Колиньи и воспоминания об его отце, но благодаря проповедям, обещаниям, и особенно несчетным мешкам золота, он был превращен в сверхсущество.

Протестанты после Варфоломеевской ночи лишились своих вождей. Они потеряли короля Наваррского, которого почти насильно заставили перейти в католичество и теперь держали чуть ли не пленником в Лувре. Руководителем их считался Конде, в настоящее время живший в изгнании в Страсбурге, но отсутствие его оставляло поле битвы свободным для многочисленных пасторов, превративших юго-запад страны в независимую республику, которую поддерживали Англия и немецкие князья.

Между двумя этими полюсами находилась партия Политиков, либеральная программа которых привлекала к ним умеренных и любителей порядка. По правде говоря, им нужно было только завоевать власть, и в этом они рассчитывали на герцога Алансонского, хотя дело де Ла Моля доказало его низость и трусость. За стенами дворца герцог, который теперь стал монсеньором, плел свои темные заговоры вместе с пылкой Маргаритой и Генрихом Наваррским, до поры до времени прятавшим свои честолюбивые замыслы под маской наивности и простодушия.

И все эти люди, от которых могли произойти только несчастья для страны, видели в монархе своего личного врага. И будь их воля, Генрих по возвращении нашел бы свое королевство раздробленным, но на пути к воплощению честолюбивых планов вставало извечное препятствие – черный призрак королевы-матери.

Ненависть к Екатерине Медичи объединяла самые разные партии. Не было преступления, в котором бы ее не обвиняли, включая убийство и отравление собственных детей. Следует признать, что Екатерина своей макиавеллиевской политикой, своим поведением в Варфоломеевскую ночь и своей одержимостью сохранить единство страны давала повод для этой ярости.

К 1574 году, когда в руках ее снова оказалась почти абсолютная власть, Екатерина полностью сохранила свой острый и ясный ум. Несмотря на то что она необыкновенно располнела, несмотря на частые недомогания, нередко вызванные излишествами в еде, Екатерина в пятьдесят пять лет сохраняла свою необыкновенную энергию. Как всегда, она была в состоянии написать дюжину писем сразу; как всегда, она сама следила за значительными событиями и за пустяками, ничего не упуская из виду, – ни событий, происходящих при дворах иностранных государств, ни любовных похождений своих фрейлин, ни возведения новых дворцов, ни времяпрепровождения принцев.

Она умела использовать свою дурную славу – «мадам змея» называл ее король Наваррский, – чтобы держать в страхе противников, но это же толкало ее к чрезмерной доверчивости в окружении близких людей. Это было одно из слабых мест Екатерины наряду с властностью и слепой материнской любовью.

Надежда увидеть своего обожаемого сына на французском троне примирила королеву-мать с потерей Карла IX. Она нисколько не сомневалась, что авторитет Генриха, его живой ум и военные таланты вернут королевской династии ее прежнее значение. Перемены уже ощущались в политике дворца: она стала мягче и терпимее. Опасное заблуждение! Конечно, по интеллектуальным способностям новый король превосходил не только своего жалкого предшественника, но и всех принцев своего рода после Франциска I, однако мать забывала о его молодости, неопытности и особенно о его слабом здоровье.

Екатерина была достаточна умна, чтобы понимать: человек выигравший битву при Монконтуре, не будет столь податлив, как Карл IX, и не позволит командовать собой. Выдержит ли их взаимная привязанность столкновения, неизбежные между молодым человеком, которому выпало сыграть столь значительную роль, и старой женщиной, неспособной отказаться от власти? Но для Екатерины главным было сохранить любовь своего сына. Поэтому, несмотря на оскудение казны, она заказала для него новое жемчужное ожерелье.

Кроме того, королева-мать хотела преподнести своему обожаемому сыну бесценный дар – страну, в которой царят мир и покой. Увы! Протестанты, раздавленные в Нормандии, становились грозной силой в Дофине, где ими командовал Монбрю, и в Гаскони, где всем заправлял знаменитый Лануе; а корсары Ла-Рошели держали в страхе весь Атлантический океан. Восточные и северные провинции были целиком под влиянием Гизов, а разглагольствования Политиков привлекали к ним все новых и новых сторонников.

Королева-мать совершила ошибку, арестовав маршалов Монморанси и де Коссе, людей достаточно лояльных. Вся власть оказалась в руках Монморанси-Данвиля, второго сына покойного коннетабля, который был полновластным хозяином Лангедока и превратил его, по существу, в самостоятельное королевство. И теперь Данвиль, человек честолюбивый и хладнокровный, стал хозяином положения. Решись он покинуть лагерь протестантов, они вынуждены были бы подчиниться двору, укрепи он свой союз с ними, королевская власть не смогла бы покончить с этой войной ни путем победы, невозможной из-за неравенства сил, ни путем уступок, против которых тут же бы восстали сторонники Гизов.

Екатерина попробовала арестовать этого опасного дворянина, но королевский посланник, найдя его в Тулузе под защитой хорошо вооруженной армии, осмелился лишь высказать ему несколько упреков.

Тогда королева-мать прибегла к своему любимому средству – хитрости. Истратив 70 000 ливров, она добилась, чтобы Лануе распустил свою армию на два месяца. Это случилось 27 июня. Екатерина ждала прибытия Генриха, чтобы разделаться с мятежниками, призвав на помощь швейцарских наемников.


После короткой остановки в волшебном городке Малконтента, Генрих, еще полный воспоминаний о Венеции, миновал Падую, Феррару, Мантую и Парму, совсем ненадолго задержавшись в Милане.

По дороге к нему присоединились Бельгард, Пибрак и молодой Келюс, попавшие во время погони в руки польских воевод и только теперь освобожденные.

Генрих встретил их с восторгом. Он назначает Бельгарда маршалом Франции и размещает его в своей собственной комнате; во всех же делах неукоснительно следует советам Пибрака. Эти двое придворных, ловко используя благодарность короля, сумели полностью подчинить его своему влиянию. Но если Пибрак, человек разумный и набожный, мог вполне служить Генриху наставником, то Бельгард, напротив, думал лишь о том, какую выгоду можно извлечь из расположения короля.

Виллекье, полностью преданный королеве-матери, написал своей покровительнице жалостное письмо, в котором он обличал интриганов. Екатерину это послание привело в ужас – она тут же отправляет в Италию Шеверни, одного из самых близких своих людей, с тем чтобы он передал Генриху ее наставления и советы. Сгорая от нетерпения, она не могла ждать своего сына в Париже, и 8 августа весь двор направляется ему навстречу. Герцог Алансонский и король Наваррский ехали в карете королевы-матери, так что она не спускала с них глаз ни на минуту.

А Генриха III тем временем тепло принимала в Тулузе его тетушка, герцогиня Маргарита, дочь Франциска I. После того как Генриху исполнилось восемь лет, он не видел эту принцессу, слава о красоте и образованности которой облетела всю Европу.

Оставаясь незамужней до тридцати шести лет, Маргарита очень заботилась о племянниках, и Генрих был тронут ее радушным приемом. Повинуясь голосу своего сердца, он сразу же проникся взглядами Маргариты, всегда старавшейся укрепить отношения между Францией и Савойей, которые омрачались мрачными воспоминаниями о том, как французы заняли Пиньероль, Савильяно и Лаперуз. Несмотря на договор Като-Камбрези, Генрих II отказывался вернуть эти городки, благодаря которым он сохранял власть над предгорьями Альп. Мадам Маргарита мягко объяснила Генриху, что дружба и признательность лояльного народа дороже любых укреплений.

Как и дож, она говорила о необходимости установления мира во Франции. Именно ее настойчивое вмешательство заставило Данвиля встретить короля в Турине, тем более что в кармане у него уже лежал договор о союзе с гугенотами. Екатерина, подозревавшая, что Бельгард состоит на жаловании у Савойского двора, заняла совершенно непримиримую позицию. Она призывала Генриха не начинать свое правление с капитуляции.

Данвиль требовал освобождения своего брата, маршала Монморанси, и свободу отправления протестантских культов. Но король, встретившись с ним, совершенно спокойно отказался вести переговоры. Возможно, он бы выиграл этот бой, если бы сразу сказал, что за Лангедоком будет сохранена его независимость, но Генрих счел недостойным короля давать подобные обещания, и Данвиль покинул его возмущенный. Враги Генриха упрекали его, что таким образом он разжег гражданскую войну, но тот факт, что еще до встречи с королем Данвиль вступил в союз с гугенотами, доказывает, что он вовсе не собирался дать себя уговорить.

Но как бы там ни было, политический небосклон заволакивали тучи, и грозу Генриху приходилось встречать в одиночку. Почему он не использовал все силы, чтобы найти союзников? В свои двадцать три года Генрих еще верил в благодарность народа.

Когда он прощался с Маргаритой, она уже заручилась обещанием, что Савойе будут возвращены Пиньероль, Савильяно и Лаперуз.

Герцог Филиберт-Эммануэль, не без оснований опасаясь противодействия министров, хотел, несмотря на свою болезнь, проводить племянника до границы с Францией и прийти к какой-то договоренности. Заботливо подготовленный к такому повороту событий, Генрих дал формальное согласие, ни с кем не советуясь. Но увы! Они еще не доехали до границы, как пришло известие о скоропостижной смерти герцогини Маргариты, ставшей жертвой эпидемии. С ее смертью Генрих терял единственного человека, авторитет которого мог гарантировать ему преданность Савойи. К несчастью, он дал слово, и представления о чести не позволяли забрать его обратно.

Решение это, став известным, вызвало всеобщее негодование. Герцог Неверский, губернатор Пиньероля, яростно протестовал против передачи крепости Савойе. На заседании совета канцлер Бираг категорически отказался подписать этот договор. Королева-мать, опасаясь перечить сыну, устранила все препятствия, но и протестанты, и сторонники Гизов воспользовались случаем, чтобы упрекнуть короля в разбазаривании своего наследства в благодарность за радушный прием.

Рано утром 3 сентября Генрих ступил на землю Франции. Когда он увидел ее, глаза его наполнились слезами, и он воскликнул: «Нет на свете страны, которая могла бы сравниться с этой!»

Королева-мать, уже несколько дней ожидавшая его в Лионе, немедленно выехала навстречу сыну, послав вперед герцога Алансонского и короля Наваррского. Встреча трех принцев произошла на мосту Бовуазен. Генрих, крепко обняв брата и зятя, сказал, что прошлое забыто, что он возвращает им свободу, их содержание и привилегии. Но эти трогательные восторги никого не обманули. Монсеньор питал к старшему брату извечную ненависть людей некрасивых к Адонису, неудачников – к баловням судьбы. А король, со своей стороны, никогда не забудет нанесенных ему оскорблений и не простит Франсуа того, что тот покушался на корону короля Франции. Отношение Генриха к Беарнцу было несколько мягче – он не любил его грубых манер, но ценил тонкий юмор. Возможно, он испытывал чувство вины перед королем Наваррским из-за своих отношений с Маргаритой.

Встреча с сестрой, некогда столь любимой, сильно беспокоила его. Их примирение в Бламоне после четырехлетнего отчуждения пробудило в душе Генриха прежнюю нежность. А двумя месяцами позже Маргарита примкнула к лагерю его врагов, и король так никогда и не сможет простить ей этого предательства, тех мучений, что оно ему доставило.

Маргарита дрожала от страха, направляясь к королю, но Генрих, выйдя к ней, лишь выразил свою радость по поводу того, что они снова вместе.

Зато радость от встречи с Екатериной была вполне искренней. Королева-мать вся светилась счастьем, глядя на своего обожаемого сына, на своего «младшенького», вознесенного теперь на самую вершину. Все ее опасения сразу отступили – теперь Екатерина не сомневалась в будущем.

Она доставила себе радость торжественно въехать в Лион, сидя рядом с сыном в открытом экипаже, обитом черным бархатом. На улицы высыпало много народа, однако давний кумир французов рассчитывал на более теплый прием с их стороны.

Если Гизы хотели оставаться единственными вождями католиков, они должны были, прежде всего, бросить тень на репутацию «героя». Поэтому их люди, растворившись в толпе, не останавливались ни перед чем, чтобы опорочить Генриха: они высмеивали его экипаж, украшения и даже красоту его лица. Надо было убедить простых людей, что год, проведенный в Польше, превратил борца за чистоту веры в азиатского сатрапа.

В ту пору еще не существовало прессы, и нельзя было поднять шумиху в газетах, однако политики даже в XVI веке прекрасно умели манипулировать общественным мнением при помощи памфлетов, слухов и четверостиший, распевавшихся на каждом углу. Когда-то всеобщий любимец, Генрих обнаружил теперь, что молва против него. И все годы его царствования она будет издеваться над ним, стараясь уничтожить.

А Екатерина, по-прежнему пребывая в ослеплении материнской любви, писала: «Он может все, ему нужно только захотеть…».

С первых же шагов Генрих оказался между двух крайностей, столь опасных для любого монарха: его сторонники ждали от него чуда, а недруги осуждали любой его поступок.

<p>Глава 3</p> <p>Смерть принцессы де Конде</p> <p>(5 сентября 1574 – 15 февраля 1575)</p>

Повинуясь лишь зову сердца, Генрих летел в Париж как на крыльях, чтобы положить свою корону к ногам Марии де Конде. Его страсть, усилившаяся за время разлуки, хранила его от некоторых искушений и дурных побуждений; благодаря ей он чувствовал себя мужчиной.

Когда принц Конде покидал Францию, чтобы скрыться в Германии, принцесса Конде была беременна. Генрих не воспринимал ее как жену Конде и считал решенным вопрос о разводе, после которого он собирался немедленно жениться на Марии. К несчастью, из-за волнений на юге страны он был вынужден задержаться в Лионе; к тому же следовало подготовить Екатерину, всегда пугавшуюся увлечений своего сына.

Влюбленный уже строил планы, как Мария родит ему наследника, который продолжит династию; уже плелись тысячи интриг вокруг предполагаемого брака. Чтобы выиграть время, Генрих сделал вид, что остановил свой выбор на сестре короля Швеции, считавшейся после Марии Стюарт самой красивой принцессой Европы.

Генрих считал своей первой задачей – возможно, самой деликатной – выбор наставника, который в двадцать три года был ему необходим. Он испытывал к матери чувства глубокой признательности, уважения и восхищения, но совершенно не собирался позволять ей командовать собой, что вполне могло случиться, учитывая ее властный характер. Он охотно готов был видеть в ней своего первого министра, но не более. Все прочие члены семьи были заговорщиками и его соперниками; ни в одном из грандов он не видел достаточно преданности, ни в одном из министров – достаточно ума, чтобы служить ему наставником. Оставались друзья, к которым он испытывал глубокое и давнее чувство привязанности. Бельгард отпадал – все интриги, которые он плел с герцогом Савойским, теперь выплыли наружу, среди остальных же наибольшим доверием Генриха пользовался Дю Гаст.

В свои тридцать шесть лет Людовик де Беранже, месье Дю Гаст, недавно назначенный полковником королевской стражи, был типичным представителем эпохи, надменным дуэлянтом и искателем легкой удачи.

Он любил почести и деньги, жестокость его временами доходила до зверства, а в интригах ему не было равных. Однако он обладал незаурядным умом, безграничной энергией и слепой привязанностью к своему господину. Его властный вид производил неотразимое впечатление на женщин. Так родился этот странный триумвират – Генрих, Екатерина Медичи и Дю Гаст. Тем не менее юный монарх намеревался править самостоятельно.

Королева Наваррская затаила зло против фаворита, который, оставаясь в Париже, пока Генрих был в Польше, сообщил ему о том, как Маргарита предала короля. Обеспокоенный этой враждебностью, Генрих просит своего друга наладить отношения с грозной «прелестницей». Но напрасно Дю Гаст старается ее улестить: Марго выпроваживает фаворита, клянясь, что она всегда будет его «заклятым врагом». Ответный удар не заставил себя ждать.

У Маргариты, которая как жена короля Наваррского и сестра герцога Алансонского объединяла протестантов и партию Политиков, развивался в этот момент бурный роман с подопечным герцога Гиза, Шарлем де Бальзак д’Антраг, которого все звали просто Антраг. И вот однажды король, прогуливаясь со своим зятем, словно случайно проходит около дома, где жил этот придворный – у двери стояла карета Маргариты.

«Бог мой! – воскликнул Генрих, поворачиваясь к королю Наваррскому. – Там внутри твоя жена!»

И не слушая протестов Беарнца, приказывает одному из своих офицеров осмотреть помещение. Тот вскоре вернулся с разочарованным видом: «Птички улетели, – сказал он, – но они там были».

Король тут же рассказал все Екатерине, и на следующий день она устроила Маргарите страшный нагоняй. Однако королева Наваррская не растерялась: ее карета стояла там потому, что она поехала на службу в монастырь, расположенный как раз напротив дома д Антрага. Генрих почувствовал угрызения совести, а Маргарита потребовала отставки Дю Гаста, который «только сеет ненависть и раздор». Королева-мать всех успокоила, заставила своих детей сделать вид, что они помирились, но с этой поры их взаимная ненависть не будет знать ни передышки, ни жалости.


Однако эти мелкие семейные неурядицы отнюдь не поглощали короля целиком – после приезда из Лиона он сразу же занялся изменениями в правительстве. Малый совет, чрезвычайно разросшийся в последнее время, был сокращен до восьми человек; текущими делами занимались Бираг, Шеверни и Бельевр.

Государственным секретарям, взявшим на себя слишком большую самостоятельность, было сделано внушение: отныне признавались действительными только распоряжения, подписанные собственноручно королем.

Все эти меры были превосходны. Люди видели, что король полностью забирает власть в свои руки. Вместе с тем в штыки было встречено введение новых правил, касающихся королевской аудиенции, церемонии пробуждения и отхода ко сну его величества. Дворяне, привыкшие набиваться в королевские покои, как им заблагорассудится, и обращаться к королю со своими просьбами во время ужина, расценили новый дворцовый этикет как «дикие сарматские нравы».

Министры, оставшиеся на своих постах, все были людьми опытными и рассудительными: епископы Раданса и Лиможа считались лучшими дипломатами своего времени, всем была известна честность Пибрака и способности Бельевра, а канцлер Бираг, несмотря на свое итальянское происхождение, в спорном вопросе о Пиньероле показал себя истинным патриотом. Таким образом никто не мог упрекнуть Генриха за выбранных им советников.

Никто не питал такого отвращения к войне, как Генрих, некогда бывший кумиром военных. Мысль о том, что страна может скатиться в кровавую бездну, наводила на него ужас, он уговаривает умеренных, устраивает в Ангулеме встречу, на которой католики и гугеноты пытаются найти точки соприкосновения. Но эта благородная попытка была сорвана непримиримостью обеих партий. Надо было выигрывать время или решаться на войну.

Чтобы разрешить эту трагическую дилемму, в Лионе был созван чрезвычайный конгресс. Екатерина Медичи приехала на него в смятенных чувствах: перехватив письмо Генриха к Марии Конде, она узнала о матримониальных планах своего сына.

Для нее это был тяжелый удар. Стареющая королева могла смириться с ограничением собственной власти, но она не могла себе представить, что ее сын, которого она боготворила, будет принадлежать другой женщине, что ее материнский авторитет, а может быть, и политическое влияние перейдут к сопернице. Она разлучит короля с его любовницей, пусть даже ценой народных бедствий!

И когда Пибрак и Поль де Фуа предлагали на совете меры, которые вели к примирению, королева-мать, ко всеобщему изумлению, резко изменила свое обычное поведение. Она яростно боролась против мира, напоминая о военной славе Генриха, говорила о том, что любое промедление на руку гугенотам, ожидавшим поддержки из Германии, призывала уничтожить мятежников. Она пошла еще дальше, уверяя, что Дофине тут же сдастся, если туда войдут войска, во главе которых будет сам король. Никто не осмелился противоречить королеве-матери – вопрос о войне был решен.

Это был жест отчаяния, бессмысленный, как все жесты отчаяния, – 30 октября Мария де Конде родила на свет девочку и в тот же день умерла. Никто не осмеливался сообщить королю эту новость, и было решено положить роковое письмо с известием среди государственных бумаг. На следующее утро, когда Генрих сел за свой рабочий стол, он увидел эту бумагу. На минуту он застыл, потеряв дар речи. Потом лицо его стало бледнеть, приобретая пепельный оттенок, он взмахнул руками и упал на пол, потеряв сознание. Потребовалась по крайней мере четверть часа, чтобы вернуть его к жизни.

И тогда его боль бурей вырвалась наружу. Забыв обо всех приличиях, он бился головой о стены, заливался слезами, оглашал дворец нечеловеческими воплями. Он оплакивал не только прекрасное создание, что так недолго было с ним: вместе с Марией де Конде в его душе умерла молодость, испарились надежды на простое человеческое счастье.

Когда схлынула первая волна горя, Генрих погрузился в состояние прострации, из которого короля не могли вывести ни мать, ни друзья. Удалось это сделать духовнику, иезуиту отцу Оже.

Никто так, как он, не знал все струны королевской души. И он советует Генриху: чтобы справиться с этим горем, надо найти способ выразить его. Несчастный, выйдя из своего состояния, тут же приказывает провести в память Марии траурные церемонии, всем придворным – надеть траур, часовым – черные повязки. Каждое утро теперь он проводил с портными, прикидывая на манекенах различные детали туалета, отражающие его душевное состояние. Однажды его видели в камзоле, расшитом миниатюрными изображениями смерти. Очень много времени он проводил в церквях и монастырях, часами молился, поражая всех такой набожностью.


Данвиль 4 ноября обнародовал манифест, в котором потребовал от короля ввести свободу отправления протестантских культов и уволить всех итальянских советников короля. После чего он хладнокровно созывает в Монпелье Штаты Лангедока. Еще никогда ни один подданный не бросал королю такого вызова, за которым неизбежно следовала гражданская война.

Генрих ответил, предложив тем же Штатам собраться в Авиньоне. Выбор этого города означал для него опасное путешествие по мятежным областям страны, где восставшие контролировали все дороги, сжигали замки – страна возвращалась в Х-й век.

Желая избежать опасных столкновений, двор решает отправиться водным путем и спускается по Роне на двух кораблях, уставленных пушками. Единственным происшествием за все путешествие была потеря багажа королевы Наваррской.

Открывая заседание Штатов в церкви Шартрё в Виленёв-лез-Авиньон, Генрих произносит блистательную речь.

У него от природы был богатый дар красноречия: немногие ораторы того времени могли так, как он, подчинить себе аудиторию.

Увы! Четыре королевские армии, которым было поручено остановить мятежников, оказались не столь удачливы. Проведенная по всем правилам осада не заставила сдаться Ливрон, маленькую крепость, откуда гугеноты терроризировали все графство. Дофине был превращен в неприступную крепость, а Данвиль, чтобы еще больше досадить своему королю, развлекался, атакуя Сен-Жиль, что у самых стен Авиньона.

Эти унижения ожесточили Генриха. Всего за несколько недель судьба разрушила радужные надежды, которые он питал еще совсем недавно. Когда он выезжал из Кракова, впереди его ждали любовь, популярность, слава. Теперь возлюбленная его умерла, а подданные наносили ему оскорбление за оскорблением. Под бременем этих горьких размышлений он становился вялым, неразговорчивым, неврастеничным. Отец Оже еще раз попытался вернуть его к жизни во славу Божью.

В Авиньоне, папском городе, было много монахов. Откликнувшись на предложение иезуита, они подготовили в честь его величества грандиозный религиозный парад. Босоногие, распевая гимны, шли через весь город представители разных братств. Одни предвещали близящийся Судный день, другие, воскрешая практику XIV века, яростно хлестали себя бичами. Колокольный звон сопровождал эту апокалиптическую процессию.

Король был глубоко потрясен этим зрелищем. Его итальянская душа всегда живо откликалась на зрелища, где мистицизм сочетался с чувственностью. И он сам присоединяется к кающимся, полагая, что так ему удастся уйти от злого рока.

Близилось Рождество. Генрих, исполненный решимости показать всему миру, сколь крепка его вера, организует гигантскую процессию, в которой должен принять участие весь двор. Сам он идет впереди, с босыми ногами, подставив грудь ветру. Знатные дворяне, придворные дамы, суровые министры – все следовали за ним. Это длилось почти весь день. К вечеру странное неистовство овладело этой толпой, доведенной до экзальтации. Молодые дворяне, обнаженные до пояса, начинают до крови хлестать себя ремнями в приступе набожного мазохизма.

Потрясенная Франция видит своего короля во главе этой фантастической процессии… и не понимает.

Но благодаря этой затее страна по крайней мере избавилась от кардинала Лотарингского: этот достойный священнослужитель, в пятьдесят лет сохранивший такую же шелковистую кожу, как у его племянницы Марии Стюарт, стал подражать молодым людям, простудился и уже не оправился.

Смерть этого прелата, возглавлявшего партию Гизов, сильно облегчила отношения королевского дома с партией католиков. Екатерина Медичи, которая в течение последних пятнадцати лет боялась этого человека больше всех остальных, никак не могла поверить, что она от него освободилась. И по ночам заклятый враг являлся ей в кошмарных снах, увлекая королеву-мать за собой в царство теней…

Но религиозные процессии не принесли ни удачи лагерю сторонников короля, ни успокоения сердцу монарха. Перед ним замаячила новая угроза – угроза женитьбы, и мысль эта жестоко терзала его. Откладывать женитьбу больше было нельзя. Общественное мнение, и так не слишком благосклонное к Генриху, не могло смириться с его безбрачием, из-за которого герцог Алансонский продолжал оставаться наследником короны, что в будущем могло таить немало угроз. Значит, следовало принести себя в жертву и заменить Марию другой – спустя всего два месяца после ее смерти.

Генрих не мог с этим смириться. Перспектива разделить жизнь с надменной, требовательной принцессой, возможно, ревнивой, наполняла его ужасом. В какой-то момент он хотел решить эту проблему, женившись на сестре короля Наваррского, Екатерине де Бурбон, женщине сухой и суровой; острый ум был ее единственным привлекательным качеством. Королева-мать смертельно ненавидела детей Жанны д’Альбре, потому что предсказания говорили, что они сменят на троне династию Валуа. В крайнем случае, она предпочла бы свою собственную внучку, инфанту Исабелу, дочь Филиппа II и несчастной королевы Елизаветы, умершей в 1568 году, в возрасте 22 лет. Но король не желал даже разговаривать о невесте, которой исполнилось семь лет.

Тогда-то и возник в памяти Генриха образ мягкой и робкой девушки, на которую он произвел такое большое впечатление в Нанси.

Он сразу понял, что это – идеальная невеста. Бедная, не очень красивая, преследуемая мачехой, Луиза де Водемон Лотарингская была именно то, что нужно. Нежная, покорная, набожная и добродетельная, она сумеет окружить своего мужа теплом и не станет покушаться на его свободу.

Увлеченный своей идеей, он ни с кем не стал советоваться и через Шеверни довел это решение до Екатерины. Королева-мать спустилась с небес на землю: ее сын действительно стал слишком независимым! Она попробовала взбунтоваться, но это ничего не дало. Тогда она решила приписать этот непонятный выбор себе.

Двор был ошеломлен. Мадемуазель де Шатонёф от ярости заболела, протестанты испугались, что родственница Гизов взойдет на трон, католики обрадовались. Безразличный ко всему этому, Генрих сгорал от нетерпения. Дю Гаст и Шеверни, его чрезвычайные послы, уже мчались во весь опор по дороге в Нанси просить руки молодой девушки.

В унылом дворце графа Николя де Водемона, ее отца, Луизе отведена была роль Золушки. Мачеха, Екатерина Омальская, не удостаивала ее ни словом, не говоря уже о внимании. Поэтому бедняжка едва не умерла от изумления, когда однажды утром мачеха вошла к ней в комнату и сделала три глубоких реверанса, как положено перед королевой Франции. Она решила, что мачеха хочет над ней посмеяться, и тут же попросила прощения за то, что в такой поздний час она еще в постели. Но когда она вышла из своей комнаты, граф Водемон подтвердил необыкновенную новость. Луизе казалось, что ее коснулась своей палочкой фея. Всю жизнь она будет преклоняться перед Генрихом, но и это будет казаться ей недостаточной благодарностью за такое сказочное счастье.

Но обстоятельства, к сожалению, никак не способствовали свадебным празднествам. И пока какая-то крепость Ливрон одна сдерживала всю королевскую армию, депутаты протестантов собрались в Ниме, чтобы подтвердить свой союз.

Надеясь испугать мятежников, король сам появляется у стен Ливрона во главе свежих войск. Но он в бешенстве вынужден смириться со своим поражением, а жители Ливрона осыпают его со стен проклятиями.

Неожиданно на Генриха наваливается усталость. Он отказывается от борьбы и сдается: признает действительным договор, заключенный в Ниме, разрешает мятежникам представить ему свои жалобы. Жалкий отзвук политики сильной королевской власти, которую проводила королева-мать!

И не оглядываясь на то, что оставлен