Филипп Эриа

Ярмарка любовников


I

<p>I</p>

– Ну-ка, пусть сюда позовут мальчиков! Мальчиков сюда!

Когда звучал этот властный женский голос, в голову никому не приходило протестовать.

Ни для кого не было секретом, что она никогда не бросала слов на ветер, хотя их смысл не сразу был понятен окружающим. Фраза «Мальчиков сюда!», произнесенная с привычной самоуверенностью, доносилась откуда-то из темноты зала.

Ее просьба, несмотря на категорический тон, каким она была произнесена, застала артистов врасплох. Даже старшая группы девушек, одетая в строгий вечерний костюм, делавший ее похожей на ведущую модель знаменитого кутюрье и, казалось, подчеркивавший ее высокое служебное положение, даже она подошла по освещенной сцене к рампе. Прикрыв глаза ладонью, она спросила:

– Простите, мадам Леона?

– Мальчиков, мисс! Мальчиков! Вы что, не понимаете?

– Простите, мадам Леона: одних мальчиков?

– Да, одних мальчиков! Без девиц…

И чтобы закрыть вопрос, добавила:

– Дорогая, вам не на что жаловаться. У ваших малюток уже было достаточно времени, чтобы покрасоваться на сцене в первом акте.

Нахмурив брови, старшая группы девушек повернулась в сторону кулис. Неприятности подопечных находили в ее душе не больший отклик, чем у мадам Леоны, удобно устроившейся в темноте зала.

– Мириам, ты здесь?

– Да, мадам Леона.

– Присядь рядом со мной.

Из полумрака ложи, где она только что курила в компании одного из юных первых танцоров ревю, вышла странного вида, чем-то похожая на змею женщина, с усталым от ночных репетиций лицом, одетая в простой свитер и державшая в руках папку для эскизов и карандаши. У юного артиста, с которым она только что рассталась, были крепкие зубы и чувственные губы, а по-юношески чистую, без единой морщинки кожу не мог скрыть толстый слой недавно наложенного золотистого грима.

В это время к мадам Леоне подошел другой молодой человек, еще не утративший, как и первый, юношеской свежести. Это был девятнадцатилетний «капитан» мальчиков, поднявшийся с места, как только услышал, что женский батальон, которому он не хотел отдавать пальму первенства, попал в немилость. За его спиной сгрудились пятнадцать молодых людей, встревоженных известием о том, что им придется исполнять лишний номер. Они были в одинаковых длинных репетиционных брюках и разноцветных рубашках, спортивных майках и свитерах.

– Сирил, – произнесла мадам Леона, – пусть твои мальчики исполнят нечто похожее одновременно на румбу и на танец краснокожих. Словом, что-нибудь захватывающее, и пусть не стесняются гибко извиваться и двигать бедрами.

– Без женщин? – спросил ее секретарь, сидевший через несколько кресел от мадам.

– Конечно!

– Как мне их одеть? – спросила Мириам, открыв свой блокнот, готовая начать делать эскизы костюмов.

– Пусть танцуют голыми! – произнесла мадам Леона.

В зале воцарилась тишина.

– Боже мой! – воскликнула маленькая диктаторша, ударив себя по колену.– Что с вами? Я говорю на французском языке, да или нет? Мне надо заполнить паузу, пока готовится сцена для следующего номера. Скетч нельзя исполнять после «Неблагодарного возраста», к тому же в мои намерения не входит в который раз заставлять зрителей смотреть канкан или присутствовать на параде голых баб, словно мы живем в 1920 году или же находимся в провинциальном мюзик-холле… Да ладно вам! Пусть выходят! И голяком!

– А как мы назовем этот дополнительный номер? – спросил секретарь.– Это для того, чтобы напечатать в программе.

– Давайте подумаем, – ответила мадам Леона.

И откинула назад вьющуюся прядь волос, спадавшую ей на лоб. Именно за этот жест на ней и женился в свое время директор Армандель. Теперь она безраздельно управляла своим маленьким королевством, так и оставшись бывшей модисткой, портнихой, простой работницей, поднявшейся до костюмерши и директора ателье. Пососав указательный палец с наманикюренным, но обрамленным траурной каемкой ногтем, она стала повторять, считая по пальцам:

– Прикинем… Номера под общим названием «Возраст». Вначале идет «Счастливый возраст» с девицами, исполняющими танец маленьких девочек. Его я уже видела. Передайте руководительнице труппы, чтобы она сократила номер: он слишком затянут. Затем идет «Неблагодарный возраст», скетч с Филиппом, потом – «Металлический возраст»; этот танец мне не нравится, но на зрителей он произведет впечатление. Скажут, что он современен. У нас будут хорошие отзывы в прессе. Но как противно смотреть на все эти шары, винты, турникеты! Что поделаешь! Надо так надо! А потом, пока будут освобождать сцену после «Металлического возраста», пойдет «Каменный возраст» с тремя Жимми. Кстати, Густав! – Она повысила голос, чтобы позвать старшего механика сцены, который не замедлил появиться из-за кулис.– Густав, сколько тебе надо времени, чтобы подготовить сцену для «Золотого возраста»?

– Две минуты, мадам Леона, – сказал Густав, – две минуты, помимо времени, занятого номером Жимми.

Мне надо подготовить три гейзера и два водопада, не считая емкостей с желтой жидкостью, которые должен смонтировать Эрнест.

– Однако, мой мальчик, – произнесла мадам Леона, неожиданно сменив гнев на милость, – раз ты просишь две минуты, ты их получишь. Вот, Сирил, две минуты на твой танец! А пока я говорила, мне в голову пришла мысль завершить представление золотым дождем. Добавьте его в список реквизита. Мы еще к нему вернемся. Дождь должен политься в тот момент, когда Оникс начнет спускаться по лестнице. И ты отметь в своей программе: «Золотой дождь», будто речь идет еще об одной сцене. Это станет гвоздем программы перед «Черным золотом» с Жозефиной Баркер, исполняющей танец рядом с нефтяной скважиной… Итак, номер на две минуты, в котором заняты только мальчики; как бы мне его назвать? Наконец я придумала! Назовем его «Возраст любви». Это неплохо звучит… Мириам, постарайся, чтобы у них был минимум одежды, особенно со спины. Надень на них плавки телесного цвета, только очень узкие, чтобы сзади хорошо обрисовывались ягодицы, а спереди придумай что хочешь. Прикрой им по своему усмотрению голову, а также ноги, дай что-нибудь в руки… Вы здесь, Сэм? Пока я работаю над сценой, приготовьте мне еще одну декорацию. Специально для этого номера. Нарисуйте обнаженных мужчин, непропорционально сложенных гигантов с выдающейся мускулатурой, атлетов, каких изображали на античных вазах, но, безусловно, в современном варианте. Эскизы декораций мне нужны к завтрашнему утру… Сирил, а твои мальчики могут раздеться догола?

– Да, – ответил Сирил с невозмутимостью выпускника Оксфордского университета, – они разденутся догола.

– Естественно, у них не остается выбора, раз я приказала! Я хочу взглянуть, как они выглядят. Ты мне их ни разу не показывал без одежды, и только четверых или пятерых из них я видела с обнаженным торсом. А могут ли они вообще выйти на сцену совершенно голыми, чтобы люди, увидев их, не повскакивали с испугу со своих мест и не поспешили бы к выходу из зрительного зала? Ты же понимаешь, что с таким названием, как «Возраст любви», подобный смотр просто необходим. Этот вопрос из разряда тех, которые обсуждению не подлежат.

Сирил подумал о тех обделенных природой танцорах с недостатками фигуры, хорошо различимыми в зеркале мужской гримерной, которых он избавлял от необходимости выходить к краю сцены. Представив, скольким из них мадам Леона вынесет безжалостный приговор, он уже мысленно прикидывал, во что этот смотр ему обойдется.

– Эй! – позвала мадам Леона с нетерпением в голосе и в то же время с удовлетворением, как всякий раз, когда она чувствовала, что обойтись без нее невозможно.– Подумать только, мне все приходится делать самой! Ну, не переживай! Если мне кто-то не подойдет, то это вовсе не значит, что он будет получать меньше: в конце концов, я нанимала их не для того, чтобы они раздевались на сцене. Ты возьмешь недостающих танцоров в немецком балете. Однако мне и сейчас ясно, что выбирать придется самой. Позови их сюда! Пусть выйдут голяком на сцену! И ты… Эй, вы там, Понтер! Пусть твои тоже выйдут. И поскорее, раз они здесь. Не стоит дожидаться конца репетиции. Зал пуст, посторонних нет. И без тренировочных брюк! Те, кто в плавках, может их не снимать. И больше на теле ничего. Я хочу видеть, на что я могу рассчитывать.

Послышался голос Сирила, крикнувшего находившимся в проходах танцорам: «Audisheunn nioue!» He сходя с места, немцы поспешно разделись. Однако англичане направились переодеваться в гримерную. Четверо или пятеро французов, не входивших в состав основной труппы, в зависимости от чувства стыдливости прикрылись лишь носовыми платками вместо фигового листка или же остались в плавках.

Секретарь обратился к соседу по креслу, так чтобы его могла услышать мадам Леона:

– Наша хозяйка – настоящий гений мюзик-холла. Ей достаточно всего пяти минут, чтобы придумать всю сцену от начала до конца. Ты когда-нибудь видел раньше такое?

Теперь мадам Леона могла позволить себе передохнуть. Однако недолго.

– Ну как?! – воскликнула она.– Не каждый день мне приходится видеть моих мальчиков нагими!

***

Заканчивая подготовку к выходу на сцену, Сирил вынужден был сослаться на британскую стыдливость.

– Слишком уж они жеманные! – воскликнула мадам Леона.– Тем хуже для них! Я не могу терять времени, а пока посмотрим что-нибудь другое… Игорь и Капри, вы здесь? Хорошо. Вы переоделись? Ладно, покажите мне ваш танец. Я хочу взглянуть, как он смотрится на фоне декораций. Пока вы одни. Начинайте… Густав, готовь декорации к «Золотому возрасту». Но только не надо фонтанов. Не стоит зря поливать Капри водой.

– О! – воскликнул громко подхалим.– Как же она бывает заботлива! Ты слышал?

– Тише! – одернула его мадам Леона, не терпевшая лести.

Она была вся в работе. Оркестр заиграл первые такты.

На голове у обнаженного по пояс танцора была огромная мексиканская шляпа. В боковых разрезах брюк, имитировавших лохмотья, виднелись голые ноги. Склонившись над пересохшим водоемом с крутыми берегами, он воспроизводил движения старателя с деревянным лотком в руках. Декорации были выполнены в желтых и оранжевых тонах. И только гигантские кактусы, обтянутые бархатом с нанизанными металлическими колючками, сияли золотом с зеленым отливом. На занавесе, уже поднятом для финала, был изображен горный пейзаж. Световых эффектов было более чем достаточно.

Полуобнаженный мужчина встрепенулся, затем, по-прежнему орудуя своим лотком, склонился над ручьем и снова выпрямился. Прятавшаяся до сих пор за скалой из бурого камня танцовщица выпорхнула из-за своего укрытия. Молодой человек, изображая ликование, эффектно поднял женщину над головой, словно на щите.

Затем последовало энергичное движение его рук. Насколько легко был одет Игорь, настолько сложным оказался костюм Капри. На ней был настоящий панцирь, который затруднял движения девушки. Золотоискатель начал срывать с нее, словно чешую, одну за другой части костюма, напоминавшего темным цветом пустую породу. Наконец ему удалось освободить ее от столь громоздкого наряда, но девушка еще не предстала перед зрителями полностью обнаженной. На ней оставался купальник, облегавший ее, словно выпуклые, сверкающие золотом доспехи, имитирующие желтый металл.

Так средствами мюзик-холла изображался найденный золотоискателем самородок.

Послышался голос мадам Леоны:

– Мириам, мне нравится костюм самородка.

Танцовщик закрутил свою партнершу в пируэте, затем подбросил на руках, и она приземлилась слева от него, склонив голову на грудь, согнув колени и обхватив их сложенными в кольцо руками.

Положив руку на хрупкое колено танцовщицы и сделав упор на одну ногу, Игорь рывком поднял и подбросил ее, придавая телу вращение. И вдруг неприметная ошибка одного из них – и голова танцовщицы коснулась пола со звуком: «Дзинь!»

Мужчина подхватил на руки внезапно обмякшее тело и, попытавшись поставить женщину на ноги, понес ее за кулисы. Атлет, только что манипулировавший телом танцовщицы с легкостью жонглера, вдруг пошел неуверенным шагом обыкновенного мужчины, согнувшегося под тяжестью потерявшей сознание женщины.

Звуки музыки замолкли.

Присутствовавшие на репетиции зрители повскакивали со своих мест. Но никто из них не осмеливался подойти к сцене.

– Она ушиблась? – крикнула мадам Леона.

В проеме декораций показался Густав. Опустевшая сцена по-прежнему сверкала огнями.

– Нет, нет, – ответил Густав.– Но она потеряла сознание.

– Пойди взгляни, что с ней, – приказала мадам Леона Мириам.

И снова приняла суровый вид. Ее нисколько не взволновал обморок, часто случавшийся с танцовщицами, изнуренными последними репетициями. Повысив голос, она произнесла:

– Продолжаем! Следующий номер!

Не осмеливаясь спросить, сколько им еще ждать, и надеясь, что на них все же обратят внимание, на сцену робко вышли два или три раздетых молодых мужчины.

– А! Вот и они! – воскликнула мадам Леона.– Надо закончить смотр. На сцену, голая команда!

Однако на сцене появился один Игорь и направился к суфлерской будке.

– Мадам Леона, – позвал он.

– Ну что там еще? Ей что-нибудь нужно? Вызови врача.

– Нет, мадам Леона…– Его грубый и хриплый из-за постоянных ангин голос совсем не вязался ни с его божественным телосложением, ни с благородной отточенностью движений во время танца.

– Мадам Леона, Капри просит начать все сначала. Она говорит, что, если ей придется ждать до завтра, на репетиции у нее снова может закружиться голова, ее охватит страх и она опять провалит репетицию. Она не хочет откладывать номер. Он придуман нами, и мало кто может его повторить. Надо, чтобы она его отрепетировала до конца или же отказалась от него. Третьего не дано. Ей надо побороть страх.

Мадам Леона ответила не сразу.

– Ладно, давайте сначала, – наконец произнесла она таким голосом, словно у нее слегка перехватило горло.

Капри, опустив голову, заняла свое место у водоема.

– С самого начала? – спросил дирижер оркестра.

– С самого начала, – ответила Капри, – но я не стану надевать мой костюм.

Они снова повторили фигуры танца. Сидевшие в зале немногочисленные зрители хранили молчание. Даже сквозь звуки оркестра чувствовалось, какая в зале стоит тишина. Приближался опасный момент. Все увидели, как женщина в костюме самородка выскользнула из рук старателя и присела на корточки рядом с деревьями. Танцовщик взял ее за коленку. Номер мог опять сорваться… Он легко подбросил вверх свою партнершу, и женщина, перевернувшись, выпрямилась во весь рост, а мужчина крепко ухватил ее за лодыжки вытянутыми руками. Раздались аплодисменты.

Мадам Леона нервным жестом отбросила назад прядь волос, глаза ее блестели, и она непроизвольно вскрикнула:

– Ой!

А на сцене, гордо выпрямившись и расправив плечи, улыбалась танцовщица. Затем она отработала весь танец до конца.

Когда номер был закончен, мадам Леона только и смогла произнести:

– Капри, ты была прекрасна.

– Как вам это нравится, Шассо? Вы чувствуете, какая атмосфера царит в зале? – спросил Лулу Пекер.

Он задал свой вопрос вполголоса, чтобы не привлекать внимания к дальней ложе, где находился со своим приятелем. Попасть на подобную ночную репетицию было особой привилегией. Еще не все костюмы были сшиты, не хватало многих декораций. Мадам Леона перед этим сказала: «Можешь привести сегодня вечером своего товарища, но устройтесь так, чтобы никто вас не видел и не слышал».

– Мне это очень интересно, – ответил Реми.– Но я буду доволен лишь в тот день, когда увижу на сцене артистов в моих костюмах! Вы считаете, что сможете представить меня сегодня Арманделю? Наверное, он очень занятой человек! А кстати, где же он?

Пекер еще больше понизил голос. Но говорил как всегда, растягивая слова.

– Я не вижу особой необходимости представлять вас Арманделю. Это бесполезное дело! Разве вы не видите, что тут всем заправляет его жена? И если вместо нее я вас представлю кому-то другому, она просто-напросто разозлится.

– А я-то думал, – сказал Реми, – что вы больше знакомы с Арманделем.

– Вы правы. Три года назад я выступал на этой сцене в скетче. В то время Леона еще не до конца окрутила его и не была за ним замужем. Правда, и тогда он уже ничего не мог без нее решить, но последнее слово все же оставалось за ним. А теперь… теперь вместо давнего знакомства с Арманделем лучше быть немного знакомым с Леоной.

– Так вы с ней немного знакомы?

– Да, – ответил с улыбкой Пекер.– Я с ней немного знаком, но зато знаю ее хорошо…

– Как так?

– Да вот так… А вы ей понравитесь. Вы в ее вкусе.

– Что значит «в ее вкусе»? Разве она из тех женщин, которые…

Реми, слегка смутившись, не закончил фразу.

– Из тех, кто любит мальчиков? – закончил фразу Пекер. На этот раз он откровенно расхохотался.– Ну уж нет. Ее не интересует постель. Вам нечего опасаться.

Однако тут же на его губах появилась дерзкая, почти насмешливая улыбка, и он добавил:

– А точнее… ее не очень интересует постель. И она редко спит с теми, с кем связана по работе. У нее просто нет для этого времени. Она лишь питает слабость к красивым мальчикам. И любит их ни за что, просто так, лишь бы они ей чаще попадались на глаза.– И совсем другим тоном тут же уточнил: – Она их любит именно потому, что с ними не спит, вы можете это понять? Если бы она спала с ними, то вскоре бы пресытилась либо стала бы еще более привередливой, и этих красавцев было бы поменьше вокруг нее.– И после короткой паузы добавил: – А может быть, у нее изменятся вкусы… Вы вполне в ее вкусе. Молодой, почти что блондин, но отнюдь не с женоподобной внешностью, юноша из приличной семьи и похожий на девственника.

По его лицу молодого волка, уже отмеченного печатью закулисной жизни, известной каждому, кто не понаслышке знаком с ее излишествами, промелькнула тень грусти, словно перед его взором явилось давнее воспоминание. И по обыкновению, перескакивая с одной мысли на другую, он добавил изменившимся голосом:

– Совсем как я… три года назад.

На сцене, залитой ярким светом после показа «Золотого возраста», позировали шестнадцать обнаженных французов из ее труппы и дюжина немцев. Они поворачивались спиной, анфас и в профиль. Мадам Леона бесцеремонно отправляла со сцены одного танцовщика за другим, начав с самых обделенных природой. Изгнанные делали вид, что довольны: номером меньше в их ревю. Один за другим они исчезали. Вот осталось восемнадцать избранников, вот пятнадцать, наконец, всего двенадцать.

Отобранные мадам Леоной красавцы, ободренные успехом просмотра, который в их глазах был залогом дальнейшей сценической карьеры, уже не спешили покидать освещенные подмостки. Они переговаривались между собой, забыв о том, что на них с завистью поглядывали из-за кулис товарищи по труппе.

Трое немцев, заметив, что у них соскользнули импровизированные набедренные повязки, отбросили всякий стыд. Небрежно, но сознательно они демонстрировали свое мужское достоинство, как бы лишний раз подчеркивая превосходство над несчастными хилыми существами, забракованными мадам Леоной.


II

<p>II</p>

Когда Лулу Пекер представил Реми мадам Леоне, она вначале не обратила на молодого человека ни малейшего внимания. Схватив кипу эскизов, которые он ей протянул, она торопливо перелистала несколько из них, прежде чем взглянуть на их автора. Оглядев молодого человека с ног до головы, она пристально посмотрела ему в лицо. Затем мадам Леона вновь обратилась к рисункам. Поначалу она удостоила Реми своим взглядом лишь потому, что ее удивило качество эскизов. И так как Реми ей понравился, она стала внимательно рассматривать рисунки.

– Да, – произнесла она, – В них что-то есть. Оставьте их мне и зайдите после окончания ревю недели через две… Посмотрим, что мы сможем вместе сделать.

– Спасибо, мадам, – произнес Реми.

Тут ему на помощь пришел Пекер.

– Реми Шассо не может оставить у вас свои эскизы, – и он незаметно толкнул молодого человека ногой.– На этой неделе он должен их показать в другом месте. Вы же видите, что это серьезная работа. Пока вы будете раздумывать две недели, его перехватят другие.

– Ты слишком недоверчив, Лулу, – произнесла мадам Леона.– Уж не думаешь ли ты, что я способна украсть чужие идеи?

– Вы сами, возможно, нет, – сказал Пекер, – но, например, Мириам наверняка не будет испытывать угрызений совести. Тем более что за год вы выжали из нее все, что у нее было в голове.

– Вот как? – подняв от удивления брови, произнесла мадам Леона.– Ты находишь? Ты со временем не изменился, и это мне нравится. К тому же умеешь постоять за себя.

– А как же иначе! – заметил Пекер.

– Кстати, как поживает Меме? – спросила мадам Леона.

– Неплохо. Я с ней увижусь вечером.

– Передай ей от меня привет.

Реми знал, о ком говорила мадам Леона. Он даже почувствовал в ее голосе оттенок дружеской фамильярности, когда она произнесла столь известное всему артистическому миру имя Меме.

В прошлом та была опереточной примадонной. К сорока пяти годам, когда у нее ослабел голос, она перешла в драматический театр. И с тех пор ее имя не сходило с афиш парижских театров, где давались музыкальные представления или ставились комедии. Все звали ее Меме: театральные журналисты, богачи, зрители, заполняющие самые дешевые места в театре, товарищи по сцене и, наконец, Лулу Пекер, ставший полтора года назад ее любовником.

Мадам Леона жестом подозвала Арманделя. И Реми подумал, что она решила представить его самому директору. Но ее мысли были уже заняты совсем другим.

Речь пошла об использовании в мюзик-холле мужской части труппы. Эта властная женщина, известная на всю Францию своим непререкаемым авторитетом в области мюзик-холла, нисколько не сомневалась ни в своем опыте, ни в творческом чутье. Научившись скрывать пробелы в своем образовании, она удивляла всех тем, что обращалась к каждому за советом всякий раз, когда твердо решала поступать, как ей подсказывает интуиция.

– Подойди ко мне, Армандель! – позвала она.– Поговори с Пекером и его другом, у которого отличный вкус; пусть они тебе подтвердят, что я права.

Безусловно, она стремилась получить одобрение поочередно у всех окружавших ее людей, чтобы лишний раз убедиться в полноте своей власти. Она не любила, когда ей противоречили. Однако, с другой стороны, она терпеть не могла явной и неумеренной лести и, возможно, искала весомых аргументов, подтверждавших правильность ее суждений, основанных на профессиональном чутье, а не на образовании.

И она пустилась в пространные рассуждения о том, что теперь никого не удивишь оргиями голых женщин, появлением на сцене девиц с обнаженными пупками и грудями, колышущимися при ходьбе на высоких каблуках. Все это, говорила она, вчерашний день и вышло из моды. Все это годилось в те времена, когда женщины не посещали представления мюзик-холла. Какая публика определяет в настоящее время успех ревю? Женская. Именно женская публика вынуждает режиссеров жертвовать лучшим актером в пользу бездарного и безликого дебютанта, но наделенного в глазах женщин особыми качествами, которые мужчины не могут разглядеть. Именно женская публика заставляет ставить на сцене спектакли, затрагивающие особые душевные струны, или же побуждает автора романа разрабатывать определенные сюжеты. Посещают ли мюзик-холл современные женщины, лишенные нравственных предрассудков? Разве не ходят они сами на представления со своими мужчинами и не советуют посмотреть ревю подругам? Так нужно ли, чтобы они судачили о других женщинах? Чтобы зрительницы со своих мест разбирали их по косточкам либо завидовали? Ясно, что нет. Остается одно: надо им показывать мужчин. И не лишь бы каких, а наиболее красивых и приятных во всех отношениях и, что самое главное, сексуально привлекательных. Еще лет двадцать назад никто бы не осмелился и заикнуться о мужской сексапильности артиста. Лет тридцать назад красавца мужчину назвали бы мужчиной приятной наружности или же приятным молодым человеком, но никогда бы не посмели назвать красавцем. С тех пор нравы изменились. Ну да, благодаря Валентино, Шарлю Пелисье и Гарри Куперу. И всем пришлось подчиниться новым веяниям. Теперь настала мода на мальчиков. Нам нужны мальчики!

И если Армандель проникнется этой идеей – а он всегда держит нос по ветру, – то обеспечит для ревю необходимую рекламу. Впрочем, об этом разговор еще впереди.

– Ну, – произнесла мадам Леона, – а теперь за дело. Армандель, передай, что в полночь для всех будет подано кофе с молоком и сандвичи. А с вами, – обратилась она к Реми, – до встречи через две недели. До свидания. До свидания, Лулу.

– Шассо, вы можете остаться, если хотите, – сказал Пекер, – а у меня свидание. Уйдете, когда вам надоест. В два часа я буду в ресторане «Рош», в пивной Рошешуар, что находится на бульваре справа от площади Бланш. Мы там сможем пропустить по кружечке пива. И не волнуйтесь: на днях вы обязательно получите от Леоны какой-нибудь заказ. Она мне никогда еще не отказывала.

***

Оставшись один в ложе бенуара, Реми стал ожидать конца репетиции. Но, к своему удивлению, он не чувствовал большой радости от первого успеха.

В самом деле, он был теперь вхож в этот дом, о чем раньше мог только мечтать. И этим он был обязан только самому себе. Только себе, ибо его отец, несмотря на солидные связи и состояние, сколоченное в результате успешной деятельности фирмы под названием «Яйца, масло и сыры Шассо», отказал ему в помощи. Вот уже целых три месяца прошло со дня восемнадцатилетия, а сколько скандалов, ругани и «игр в молчание» пришлось снести Реми за то, что он не захотел последовать по стопам отца и отказался принять участие в деятельности его фирмы!

– Папа, я бы мог понять тебя, если бы мы были бедняками.

– Именно потому, что у меня огромный оборот, – заявил папаша Шассо, – и тысяча триста гектаров земли в Босе, я и запрещаю тебе заниматься ремеслом бездельников! И не рассчитывай на мою помощь. У меня прекрасные отношения с руководством Концерна культурно-развлекательных заведений, так как я основной поставщик их буфетов, но тебе я не дам ни одной рекомендации. Выкручивайся сам, как можешь.

Реми последовал совету отца. И вот перед ним открылась первая дверь. Однако разве ему никто в этом не помог?

Именно это обстоятельство и мешало ему по-настоящему радоваться. В самом деле, ведь этим он был обязан Пекеру. О! Он с симпатией относился к этому блестящему актеру, обезоруживавшему своим искренним цинизмом, хорошему товарищу, чье дружеское расположение льстило его самолюбию. Однако мадам Леона никогда бы не приняла его, Реми Шассо, если бы Пекер не был в свое время любовником этой женщины.

Вот что мучило и унижало Реми в собственных глазах. Ведь он воспользовался любовными связями своего друга. Он смутно чувствовал, что в этом есть что-то не совсем порядочное, не совсем чистое. У него было такое ощущение, как будто он извлек выгоду из собственных любовных похождений.

Ибо ему еще была неизвестна любовь, а о наслаждении он имел весьма туманное представление. Для него все, что связано с наслаждением и любовью, было окутано тайной, непредсказуемо и казалось помехой в жизни.

Он еще ни разу не занимался любовью. Ни на секунду не сомневаясь в том, что каждый любовник страстно влюблен, он не мог себе представить, как может влюбленный мужчина хотя бы в мыслях допустить малейший расчет или извлечь из своей любовной связи какую-то, пусть даже самую малую выгоду.

Он всегда говорил себе: «Когда у меня будет любовница, я никогда не сяду за ее стол, даже если она не содержанка или замужняя женщина».


III

<p>III</p>

– Ты давно меня ждешь? – спросил Пекер.

– Нет, всего полчаса, – ответил Реми. Приятель, которого привел с собой Пекер, присел рядом с Реми. Они, как оказалось, давно знакомы – оба были завсегдатаями бассейна Отей, где с ними и познакомился Пекер.

Реми не удивился, что Пекер обратился к нему на «ты». В бассейне их отношения ограничивались лишь тем, что они перебрасывались несколькими словами по поводу температуры воды или обменивались впечатлениями об удачном прыжке с вышки. Однако их встреча в другой обстановке, ночью, в замкнутом пространстве, где собирались по вечерам люди, пренебрегавшие законами общества, и представители свободных профессий, где завязывались легкие связи, сразу сблизила их. Чувствуя себя непринужденно везде, где он только ни появлялся, Пекер ничем не отличался от отпрысков богатых семейств, кто по окончании занятий в Жансона-де-Сейи проводил все свободное время в бассейне. И теперь, встретившись на Монмартре с Реми в особой товарищеской атмосфере, свойственной театральной среде и принятой у тех, кто не привык рано ложиться спать, Пекер естественно перешел с ним на «ты».

Кроме того, он казался необычно возбужденным. Отвечая на его приветствие, Реми спросил:

– Наверно, там, где ты был, пили шампанское?

– Скажешь еще! – ответил Пекер.– Там пили виски.

Пекер не спешил садиться за столик. Сквозь табачный дым, заполнявший огромный зал ресторана «Рош», он вглядывался в ту его часть, где в этот поздний час за столиками, уставленными тарелками с устрицами, сидели посетители в смокингах и дамы в вечерних платьях. Возможно, врожденное преклонение человека из самых низов общества и ставшего известным актером перед роскошью и выставляемым напоказ богатством, а может быть, скорее профессиональная привычка продажного жиголо, как о нем злословили театральные сплетники, заставляла Пекера всегда и везде при любых обстоятельствах заглядываться на женщин в самых дорогих украшениях и выходящих из самых шикарных машин.

– Сегодня никого нет, – произнес он.– Эй! Как дела?

Слева от них, в тихом уголке, ужинала компания. Их свободные манеры, простота обращения с официантом указывали на то, что каждый платил за себя. После ночной репетиции здесь собрались за ужином танцоры и танцовщицы ревю, модели, мелкие служащие из располагавшегося рядом мюзик-холла.

– Хорошо, – ответила Пьеретта Оникс.– Да, у меня все хорошо… То есть я чувствую себя, словно выжатый лимон. Ох уж эта Леона! Клянусь тебе, она не жалеет чужих ног! Одиннадцать раз – я вела счет – она заставила меня спускаться с лестницы в «Золотом веке»! Спускаться и снова подниматься, вот так! И все лишь только для того, чтобы отрегулировать прожекторы.

– Правда? – довольно равнодушным голосом спросил Пекер.– Ничего страшного, ты уже восстанавливаешь потерянные силы. И что же ты с таким завидным аппетитом уплетаешь?

– Фирменное блюдо, – ответила Пьеретта Оникс.– Я его люблю. Очень вкусное. Цветная капуста под яблочным соусом… Не хочешь ли попробовать?

Пекер сдвинул вместе столы. По соседству с ним разместились Реми, один общий приятель по имени Жоржи Патен, Пьеретта Оникс и две жившие в Париже танцовщицы из немецкого балета, с которыми она пришла поужинать.

Как все артисты, обрадовавшийся случаю поговорить о театре, где он раньше работал, Пекер внимательно слушал театральные новости, наперебой выдаваемые тремя женщинами. Жоржи Патену приглянулась одна из танцовщиц, и он попытался, впрочем без всякого успеха, завести с ней беседу. Реми не сводил глаз с Пьеретты Оникс.

Это была высокая, стройная, длинноногая девушка. По осанке чувствовалась привычка держаться под лучами прожекторов. Реми только что видел, как она репетировала на лестнице свой номер, и теперь не переставал удивляться тому, насколько она не похожа на ту женщину, которая находилась на сцене. Ее глаза были намного меньше, чем ему показалось вначале, а в уголках губ под кое-как нанесенной пудрой виднелась покрасневшая кожа.

Реми вслушивался в ее разговор с Пекером. Пьеретта Оникс вызвала у него такое же восхищенное изумление, какое он испытал, очутившись за кулисами мюзик-холла. Когда речь заходила о мюзик-холле, они называли его «лавочкой», словно ученики, высказывавшиеся о своем лицее или служащие о торговом доме. Все едкие прозвища и обывательские проклятия, которых не жалел папаша Шассо, говоря о театрах, подготовили Реми к знакомству с этим волнующим воображение ярким миром. Теперь он тоже входил в одну из подобных «лавочек», мастерскую, фабрику или завод, где каждый знал свое место и боролся за него.

Любовь? Довольствие? Всего хватало здесь вдоволь. Что же касалось личных отношений, сложившихся после первых репетиций, они оставались почти неизменными до самого последнего дня представления. Образовывались пары, похожие на брачные союзы. Они складывались в основном по необходимости. Ведущая певица заводила роман с дирижером, эстрадная куплетистка – с первым комиком, молодой премьер с золотистыми волосами жил с Мириам, Игорь – с Капри, мадам Леона – с Арманделем. Обреченные на вынужденную холостяцкую жизнь, по крайней мере в стенах театра, руководительница труппы девиц и Сирил улаживали свои сердечные дела где-то на стороне.

Улучив момент, когда Пьеретта Оникс вышла с одной из танцовщиц в туалет, а третья девица задремала после бутерброда с яичницей, Пекер поподробнее рассказал друзьям о закулисной жизни.

Жоржи Патен решил расспросить Пекера о приглянувшейся ему танцовщице.

– Как ты думаешь, смогу ли я отвезти ее сегодня к себе? Я живу около Зоологического сада в гостинице Жюсье. И завтра пропущу занятия, если пересплю с ней.

– Нет, – ответил Пекер, – ты слишком спешишь. Эти девицы не заставляют себя долго упрашивать, но они и не настолько доступны, чтобы согласиться в первый же вечер.

И тут же оживился, как всякий раз, когда речь заходила о женщинах.

– Понимаешь, недотрогами их назвать нельзя. Они такие же, как и все другие женщины. Только они вкалывают по-черному и по характеру замкнуты. Нужно время, чтобы пробудить в них женщину. Например, они позволяют, чтобы их проводили, при условии, если к ним не станут сразу приставать и если это не нарушит их распорядок дня и привычки. Попробуй проводить ее на такси, и, если тебе повезет и она далеко живет, у тебя будет достаточно времени, по крайней мере на то, что можно будет сделать в такси. Но не надейся, что она пригласит тебя к себе.

И сразу же, без перехода, обратился к Реми:

– Тебе понравилась Оникс?

– О! Ты знаешь…– начал Реми.

– Классная девочка, – сказал Пекер.– Я хорошо с ней знаком. Не из породы стерв или шлюх. В «лавочке» она на хорошем счету. Ей платят, наверное, не меньше двух тысяч.

– Две тысячи в месяц? – спросил Реми.– И это за то, что она делает на сцене?

– А что тебя удивляет? Она из тех актрис, кто получает больше всех. А как ты думал? Мюзик-холл не театр. Конечно, Игорь и Капри зарабатывают значительно больше. А о Жозефине и говорить нечего: она непосредственно распоряжается выручкой от спектакля. Так ответь, Оникс тебе понравилась?

– О! Ну как тебе сказать…

По правде говоря, Реми больше всего боялся прослыть новичком. И потому не хотел показаться ни слишком заинтересованным, ни слишком равнодушным.

Кроме того, он боялся, что Оникс могла неправильно истолковать его хорошее к ней отношение и подумать, что он имеет на нее определенные виды.

Впрочем, он не мог сказать, что женщина ему не понравилась. А раз Пекер задал ему прямой вопрос, он решил честно признаться самому себе.

И не мог дать точного ответа. Ничто не подсказывало ему, как быть. Тогда он подумал: «Наверное, так и бывает, когда женщина нравится и когда хочешь провести с ней ночь».


IV

<p>IV</p>

Когда Реми подошел к Пуэнт Сент-Эсташ, сиреневые тона ночи под желтым светом горевших фонарей уже приобретали янтарный оттенок. Только что прошел дождь. Асфальт еще не высох, а от гор наваленных на тележках овощей исходил густой запах.

На тротуаре уже собрались работники торгового предприятия «Яйца, масло и сыры Шассо» в ожидании, когда поднимется металлическая решетка центрального склада.

Подойдя к ним, Реми подумал: «Чтобы пробраться к входной двери в дом, мне придется пройти мимо… Какая неудача! Прийти как раз тогда, когда все в сборе! И уже поздно повернуть назад. Меня заметили. Придется по крайней мере сделать вид, что для меня привычное дело возвращаться на рассвете. И надо, пройдя мимо, не забыть произнести какое-нибудь словечко, доказывающее, что я нисколько не смущен и чувствую себя вполне в своей тарелке».

Он поравнялся со служащими.

– Добрый вечер! – коротко поприветствовал он.

Одни служащие насмешливой улыбкой проводили хозяйского сыночка, с которым можно было не церемониться, поскольку весь персонал был в курсе того, что Реми отказывался брать в свои руки бразды правления торговым домом, другие же, приложив палец к головному убору, ответили на приветствие молодого человека.

И, только войдя в свою комнату, Реми понял, как не к месту прозвучали его слова «Добрый вечер» в четыре часа утра. Он лег спать, нисколько не сомневаясь в том, что какой-нибудь доброжелатель не замедлит оповестить отца о его позднем возвращении домой. «Посмотрим», – подумал он. И несмотря на то что любил читать перед сном, погасил свет. Ему захотелось вновь пережить в подробностях впечатления, которые он получил в течение прошедшего вечера.

Однако не Оникс возникла перед его мысленным взором. И тем более не Капри. Он вспомнил выражение лица мадам Леоны, когда она рассматривала его эскизы.

Он погрузился в воспоминания. Снизу и сквозь щели жалюзи на потолок проецировались полосы света от фонарей, освещавших по ночам Центральный рынок. Под маской пассивности и кажущегося безволия папаши Шассо скрывались кипучая энергия и редкая твердость характера. Так, владея в Париже шестью или восемью доходными домами, оставив пустовать старый отцовский дом и сад, расположенный в самом отдаленном уголке Пикпюса, и дом в Сен-Морисе, находившийся на самой опушке леса, лишь для того, «чтобы можно было поехать туда в любое время, когда только появится желание», папаша Шассо предпочитал жить вместе с женой, дочерью и сыном в доме на Центральном рынке.

По мере того как расширялась фирма Шассо, дом надстраивался. Он был зажат между соседними, хозяева которых также занимались поставками продовольствия и ревностно оберегали каждый квадратный сантиметр своей площади, а возведение дополнительных этажей в квартале, где по высоте зданий судили об успехе торгового дома, свидетельствовало о процветании фирмы «Яйца, масло и сыры Шассо». Торговый дом рос в высоту.

Жилые помещения находились на самом верху. В комнату Реми свет проникал снизу, просачиваясь сквозь жалюзи, которые не поднимались даже на ночь, так как на Центральном рынке и ночью было светло, как днем.

За плотно закрытыми ставнями своей комнаты, где проходила его юность, Реми чувствовал себя отгороженным от всего внешнего мира.

***

Реми остерегся опаздывать к завтраку. Однако его уже кое-кто поджидал, в гостиной. Это была Агата. Все в семье звали ее Агатушкой. После смерти бабушки Шассо, у которой она была приживалкой, Агатушку оставили в доме «по священному обязательству».

Раз и навсегда было решено считать ее членом семьи, и мадам Шассо из года в год повторяла одну и ту же фразу, которая первой приходила ей на ум, когда речь заходила об Агате: «Мы так любим нашу бедную Агатушку».

По правде говоря, никто не обращал на нее внимания, кроме Реми, которого она просто обожала. Однако тихая и робкая, скромная во всем, даже в выборе одежды, Агатушка никогда не осмеливалась показывать свою привязанность к Реми, храня любовь к нему в глубокой тайне.

– Мое положение таково, – говорила она, – что я должна знать свое место.

Так, она почти никогда не раскрывала рот. Прислуга в доме говорила, что она обедала «с хозяевами». Можно было усомниться в этом: когда хозяева сидели рядом с ней за столом, она вела себя тише воды ниже травы. Но чаще всего она обедала, оставшись в одиночестве посреди пустой столовой.

Папаша Шассо никогда не выходил к завтраку. С той поры, когда ему перевалило за сорок, он отдыхал с девяти утра до двух часов дня. Ему в самом деле приходилось все ночи напролет проводить на ногах в подготовке к открытию торгового дома. Два раза в неделю по вечерам у него проводились за ужином деловые встречи.

В свою очередь мадам Шассо завтракала и обедала в городе; с годами она только укрепилась в своих привычках. После войны, когда ей было лет двадцать – двадцать пять, ее папаша также быстро разбогател на продаже продовольственных товаров. Выросшая во внутреннем помещении лавки, долгое время работавшая наравне со служащими своего отца, она и к тридцати восьми годам не смогла привыкнуть к праздности, богатству и благополучию. Чтобы окончательно заставить себя в это поверить, она непрестанно искала тому доказательства: покупала дорогие меха и вешала в шкафы, чтобы оттуда их больше не вынимать; вызывала машину, чтобы отправиться в большой универсальный магазин за какой-нибудь мелочью для шитья; посещала все званые чаепития. И обожала обедать в городе. В своем доме на Центральном рынке, который был для нее лучшим доказательством успеха, она никогда не устраивала приемов. Мадам Шассо приглашала гостей пообедать на стороне. Разве в свое время ее отец, желая отметить выгодную сделку или отпраздновать хорошее известие, не приводил ее в ресторан? Теперь она могла посещать каждый день рестораны и водить туда своих друзей. Там протекала вся ее светская жизнь.

Ее дочь, Алиса, пошла еще дальше. Ей уже исполнилось девятнадцать лет, и все свое время она проводила в обществе «подружек», которых ни ее родители, ни ее брат и в глаза не видели. С самых ранних лет она вела себя в торговом доме Шассо как маленькая королева. Долгое время она досаждала служащим, мешала грузчикам, раздражала этот улей, где постепенно ее выходки избалованного ребенка стали вызывать зависть и ненависть, несмотря на то что повсюду ее встречали с улыбкой, ибо каждому была известна слабость папаши Шассо и чрезмерная любовь хозяйки к своей дочери. Между тем родившаяся в богатстве и воспитанная в роскоши, черствая душой Алиса считала своих родителей самыми заурядными людьми и говорила им это прямо в лицо. Всю свою неуемную энергию она тратила на слепое и почти бессознательное противодействие тому, что исходило от родителей. Мать не умела одеваться, отец не умел вести себя в обществе. И дела он вел совсем не так, как было надо. Даже если он и собирался что-нибудь изменить, Алиса могла заранее поклясться, что все его начинания обречены на провал.

Следуя примеру вечно отсутствующей троицы (даже мадам Шассо иногда признавалась: «Ну да! У нас семья шиворот-навыворот!»), Реми в свою очередь редко обедал дома. Во время учебы в лицее он чаще всего завтракал в Латинском квартале, а обедал с приятелями, привыкшими к студенческим столовым. И теперь он появлялся к обеду только в тех случаях, когда кончались щедрые, но нерегулярные субсидии, которые выдавались ему родителями.

Накануне он опустошил весь свой кошелек в ресторане «Рош»: у Пекера не оказалось денег, чтобы расплатиться по счету; кроме того, он взял у Реми в долг пять луидоров.

Вошла мадам Шассо.

– Позвоните, Агатушка, – сказала она.– Алиса обедает в городе, господин отдыхает, однако это не причина, чтобы мы отказались от аперитива.

Она осталась раз и навсегда верна своим вкусам и привычкам. Конечно, в ресторанах она не пила ничего, кроме порто и хереса, но дома ей не надо было лукавить перед собой, и она заказывала именно то, что ей хотелось выпить. Когда с ней был муж, он поступал точно так же. Что тоже, по ее мнению, было признаком благополучия. Легкость, с какой можно было удовлетворить свои потребности, выглядела в ее глазах роскошью. Лакей, словно официант в ресторане, записывал заказ. Ибо выбор хозяев был непостоянен и день на день не приходился настолько, что не находилось такого подноса или столика на колесах, который был способен вместить число заказанных ими бутылок. В те дни, когда мать чувствовала, что Алиса менее раздражена, чем обычно, она начинала ее упрекать за пристрастие к коктейлям.

– Что это за варварский напиток, – говорила она, – только рот обжигаешь, к тому же все коктейли на один вкус.

После ее слов папаша Шассо просил принести шамбери-фрезет, а его жена – сюз-касси.

Вошел вызванный Агатушкой лакей. Мадам Шассо заказала себе мандарин-кюрасао, но Реми не последовал ее примеру. Он уже предвидел, что за кофе его ожидает скандал, который закатит, едва пробудившись, отец.

В самом деле, папаша не упустил такого случая. И набросился на сына со свойственной ему энергией.

– Ты, значит, хочешь, – произнес он, медленно растягивая слова, – чтобы весь Центральный рынок знал, что ты шляешься по ночам? Уже ни для кого не секрет, что ты считаешь ниже своего достоинства стать моим преемником, теперь тебе понадобилось, чтобы все узнали о том, что ты не ночуешь дома?

– Я ночевал дома, так как пришел в четыре утра, – ответил Реми.– Если бы я знал… Прежде всего вам бы следовало разрешить мне жить отдельно. Тогда я бы мог делать то, что мне нравится, так, чтобы вам не приходилось краснеть за меня перед своими служащими. В конце концов мне уже восемнадцать лет!

Реми всегда разговаривал с родителями резким и вызывающим тоном. Из чего можно было сделать вывод, что они друг с другом не ладили. Реми был уверен в том, что родители его ненавидят. На этот счет он ошибался, поскольку ни мать по своему легкомыслию, ни отец по своей неповоротливости ума не могли дойти до ненависти. Мать всего-навсего не любила своего сына. И отец, занимавшийся домашними делами от случая к случаю, целиком полагался на свою жену и тоже не любил Реми.

Сын в свою очередь также не был подарком для родителей. Слишком привыкший к богатству, чтобы мечтать об его приумножении, он меньше всего думал о том, наследовать или нет фирму отца, сохранить или потерять моральное право на значительное состояние, которым владела его семья.

Внешне беспечный, он, как ему казалось, презирал деньги, цену которым не знал, потому что никогда не испытывал в них нужды. Он никогда не задавал себе вопроса, как бы он выглядел с пустыми карманами. Гордый от сознания того, что может грубить родителям, он считал, что именно таким способом утверждается в своем бескорыстии.

Между тем ему так не хватало их душевного тепла, что в своем поведении он находил горькое удовлетворение.

– Ты же отвечаешь своим родителям, – твердила ему Агатушка.– Как это нехорошо!

– Это происходит помимо моей воли, – говорил он, – я ничего не могу с собой поделать.

Возможно, он вел себя так помимо своей воли, но нельзя сказать, что он не отдавал себе в этом отчета. Словно какая-то сила толкала его идти напролом, закрывая все пути к отступлению и углубляя конфликт с родителями. Однако эта сила была осознанной и одновременно жестокой и утешительной.

– А Алиса? – говорил он своему отцу.– Когда она возвращается в семь часов утра, разве можно сказать, что она ночует дома? А она меня старше всего на год. И к тому же она – девушка.

– Что же ты выдумываешь о своей сестре?! – воскликнула мать.

– Но я вовсе ничего не выдумываю. Я только констатирую, что она не ночует дома, а я ночью бываю дома. А было бы лучше, если бы все происходило наоборот. Ведь это не я – девушка на выданье! Я вам уже не раз говорил, что мне безразлична моя репутация на Центральном рынке. Вы хотите женить меня на дочери Трето, чтобы объединить два торговых дома; я знаю, вы только об этом и мечтаете. А я вот и не женюсь! Почему бы вам не обратиться с таким предложением к Алисе? Трето имеет еще двух сыновей, так что у нее есть выбор. Она может взять себе в мужья любого из них, раз вам так уж хочется породниться с этими людьми.

Мать визгливым голосом стала выкрикивать какие-то бессвязные доводы. Реми взглянул на отца, который с отсутствующим видом следил за перебранкой, время от времени одобрительно покачивая головой. Без всякого сомнения, в делах, в отношениях с заказчиками или со своими служащими этот человек был авторитетом и умел пользоваться своим жизненным опытом, проявлял деловую хватку и, наконец, шевелил мозгами. Однако в домашней обстановке Реми видел его вечно дремавшим и мало соображавшим, что происходит вокруг.

Перебранка перешла в спор. Агатушка, не привыкшая к подобным сценам, не поднимала глаз от своей тарелки и дрожала от страха. После она скажет Реми: «Мое сердце, оказывается, еще может биться».

– В любом случае, – с победоносным видом заявил Реми, – я плевать хотел на все: мне обещали работу. Я буду делать декорации для мюзик-холла.

– Что? – спросила мать.

– Отлично! Вы всегда меня считали ни на что не способным. Если бы вы дали мне сказать…

И он рассказал, не без самолюбования, о встрече с мадам Леоной. Удивленные и охваченные любопытством перед совершенно неведомым им миром, доступ в который открылся перед их отпрыском, мать и отец выслушали его молча. Затем, как люди, считавшие, что им втирают очки, они сделали несколько скептических замечаний.

– Я снова туда вернусь, – сказал Реми.– Я должен подготовить им новые эскизы. У меня назначена встреча. Через две недели, когда закончится очередное представление.

– О! – воскликнула мать.– Ты мне достанешь билеты?

А отец:

– Ты как подпишешь свои эскизы? Шассо?

Реми взглянул на отца, который, задавая этот вопрос, принял напыщенный вид. Сын не постеснялся засмеяться ему в лицо.

– Ну как тебе сказать, – не сразу ответил он, – я еще об этом не думал. Такая мелочь. Я даже не знаю, на что решиться.


V

<p>V</p>

– Но у меня в квартире, – сказала Пьеретта Оникс, – есть свободная комната, а я живу одна. Я ее вам охотно уступлю. Вы можете жить в ней, пока ваш отец не сменит гнев на милость.

Пьеретта Оникс принадлежала к числу тех женщин, у которых нет своего собственного словарного запаса и которые в разговоре используют слова, сказанные их собеседником. С Пекером она говорила на жаргоне, принятом в мюзик-холле. Однако, видя перед собой открытое лицо юноши, глядя в его чистые глаза, отдавая должное его скромности, несомненно, чувствуя влечение к нему с первого дня их встречи, Оникс более тщательно следила за своей речью. Такое подражание речи своего собеседника, которое встречается реже, чем можно предположить, в театральном мире, где актеры, отыграв свои роли в спектакле, пытаются утвердиться как личности, позволяло Оникс равно нравиться директорам и авторам, костюмершам и импрессарио. Именно за это она считалась умной женщиной.

Однако Оникс не настаивала, полагая, что сказала все, что можно сказать в данном случае. Она знала о неприятностях Реми, которые он и не думал скрывать от нее.

Надувший щеки, похожий на сосуд, до краев наполненный густой жидкостью, папаша Шассо вышел из состояния привычной апатии под влиянием жены, которую в свою очередь подстрекала Алиса, давно мечтавшая избавиться от Реми, и дал сыну на устройство три месяца.

Если никчемный оболтус не устроится за это время на работу или не найдет себе надежного и постоянного дела, вместо того чтобы предаваться россказням об эскизах, продающихся якобы по пятьдесят франков направо и налево, тем хуже для него! Ему будет указано на дверь! И никаких субсидий!

Когда отпущенные ему три месяца подошли к концу, Реми ушел из дому. Несмотря на то что номера в гостинице Жюсье были недорогими, оставшихся у него в кармане двух тысяч франков ему хватило лишь на две недели – ведь Реми никогда не умел распределять свои расходы.

Вскоре Реми стал завсегдатаем ресторана «Рош». Благодаря Пекеру и Оникс он стал здесь постоянным клиентом. Обычно сразу же после генеральных репетиций и представлений, в которых она принимала участие, Оникс возвращалась домой. Теперь она изменила своим привычкам и каждый вечер заглядывала на бульвар Рошешуар. Призвав себе на помощь терпение и используя свое умение внимательно выслушивать собеседника, она постепенно и ненавязчиво сумела приручить восемнадцатилетнего Реми. Однако она была единственной из всего его окружения, кто до сих пор не перешел с ним на «ты».

***

Реми не боялся женщин. И он не опасался разочарований в первую ночь любви. Он уже кое-что знал о сладострастии. Так, несколько знакомых ему девушек из числа партнерш по теннису в лесу Туке, подружка, с которой он плавал в бассейне и которая пригласила его однажды к себе домой, предоставили ему возможность приподнять завесу, прикрывавшую до сих пор тайну. Однако симпатизировавшие ему девушки старались воспользоваться его любезностью и не принимали юношу всерьез. По каким-то своим и, несомненно, веским соображениям они не пожелали, по крайней мере с ним, перейти определенную черту.

Что же касалось Реми, то он охотно бы пошел дальше. Он вовсе не походил ни на нервного подростка, озабоченного ранним половым созреванием, ни на молодого человека, заглушавшего свою чувственность перегрузками в спорте. Его глаза не горели беспокойным огнем, под ними не было темных кругов, какие бывают у юношей в период становления. Однако и ему ночью являлись видения. И он порой просыпался утром, чувствуя себя совершенно разбитым.

Испытывая волнение от близости некоторых женщин, но отнюдь не от каждой проходящей юбки, он не чувствовал в себе робости и был вполне готов перейти к активным действиям, сгорая от любопытства поскорее вкусить запретный плод. Ему уже была известна прелюдия к тому, что он считал любовью. Он был почти уверен в том, что любовь и наслаждение идут в одной упряжке и если мужчина, скинув одежду, ложится в постель с обнаженной, как и он, женщиной и занимается с ней любовью, то чувство любви должно неизбежно возникнуть при соединении их тел, и утром мир увидит новую чету влюбленных.

Итак, ему не терпелось поскорее познать все радости бытия. Но это стремление не сопровождалось у него юношеской нервозностью. Он еще не знал о том, что любовное томление есть состояние души. Благодаря материальному благополучию, которым он был с детства окружен, а также некоторой неторопливости ума, унаследованной от предков-крестьян, живших на земле и кормившихся за ее счет, которая передалась его отцу, а от отца к нему, наконец, благодаря природной лени, которая только получила свое развитие, его натуре были чужды сомнения и душевные переживания, свойственные подросткам в период становления их характера.

Кроме того, он был лишен свойственных юности романтических иллюзий. Все, кто его окружал, начиная от Лулу Пекера и кончая собственной сестрой, в том числе школьные приятели и девушки, с которыми он знакомился во время каникул, – никто из них не верил в любовь и, кроме того, не мог похвалиться своим богатым внутренним миром. Реми не принадлежал к числу восторженных юношей. Да, он верил в любовь. Но имел о ней представление, как любой другой молодой человек из буржуазного общества, ожидавший от любви больше удовольствий, чем взрывы бурных чувств.

Таким образом, ничто не сдерживало Реми как можно раньше испытать удовольствие, если не брать в расчет легкой неуверенности в себе. Если бы ее не было, Реми не испытывал бы беспокойства, присущего всем неопытным юношам и определяющего их судьбу в течение нескольких последующих лет. Больше всего он опасался в первую ночь любви оказаться несостоятельным любовником.

Короче говоря, он боялся не понравиться своей партнерше. От первой ночи любви он не ждал особо острых ощущений, но все же надеялся, что будет на высоте. И боялся проснуться поутру с любовью в сердце и разочарованной женщиной в постели.

Почувствовав, что все идет к тому, что Пьеретта Оникс станет его любовницей, он сказал себе: «Случай сам идет в руки. Именно эта женщина делает первый шаг; кроме того, я не уверен, что она мне не нравится. Отлично. Я не заставлю себя долго упрашивать. Правда, у меня не было до нее женщин. И надо вести себя так, чтобы она ничего не заметила. Нельзя расслабляться. Иначе в решающий момент я могу себя выдать каким-нибудь неосторожным движением».

Как только он оказался в постели с Оникс, он спрашивал себя только об одном: «С чего начать?» Это стало для него навязчивой идеей.

Он лежал, вытянувшись во весь рост на спине, рядом с обнаженной, как и он, женщиной. Чтобы собраться с духом, он не шевелился и даже не пытался дать ей понять, что плоть его уже начала восставать. Просунув руку под голову женщины, он положил голову на ее плечо.

Отозвавшись на первый, еще целомудренный порыв молодого человека, Оникс благосклонно приняла его ласку. Впрочем, начиная с какого-то времени Реми приводил ее в замешательство. Она думала, что ей будет нелегко увлечь Реми. Он представлялся ей, как она однажды сказала Пекеру, девственником. Ей было тридцать лет, и она не забыла, какие юноши были в ее время – более сноровистые либо более настойчивые. Еще немного, и она могла бы сказать: «Как сильно изменилась молодежь». С первой их встречи в ресторане «Рош» он подкупил ее своей мягкостью, особенно заметной на фоне Пекера, который их и познакомил, и она подумала тогда, что перед ней молодой человек, которого нелегко будет завоевать.

И вот стоило ей только заикнуться, как он тут же согласился переехать к ней и, как ей показалось, нисколько не смутился двусмысленности ее предложения. В первую же ночь он вышел из комнаты для друзей и, постучав, вошел в спальню хозяйки квартиры. Подойдя к диван-кровати, он, не торопясь, снял пижаму («Прелестное тело», – заметила про себя женщина) и, ни слова не говоря, улегся рядом. «Столь непринужденное поведение, – подумала она, – что это? Цинизм или отсутствие опыта? Да, конечно, молодежь уже не та, что была в двадцатые годы». Ибо больше всего ее смущало, что он не торопился с ласками и, похоже, чего-то ждал от нее.

Ждал, но чего? Наконец она решилась и обняла его первой. Реми слегка отодвинулся. Оникс отдернула руку. Теперь она и вовсе не знала, что подумать.

Инициатива партнерши вывела Реми из оцепенения. Обдумав план действий, он принял решение и должен был претворить его в жизнь.

Его замысел был прост. Он знал, что в большинстве случаев неопытные молодые люди проявляют излишнюю торопливость, стремясь поскорее достичь конечной цели, и идут к ней напролом, ничего не замечая вокруг и не давая возможности не поспевающим за ними партнершам пройти свой путь. Он часто слышал откровения женщин, утверждавших, что молодые люди – посредственные любовники. «Да, они – эгоисты, – говорили те, – ведут себя, как молоденькие петушки». Реми знал, что женщины предпочитают тридцатилетних за сдержанность, умение владеть собой и не забывать о партнерше, то есть заботиться не только о собственном удовольствии.

Этому умозаключению он был обязан своим несостоявшимся любовницам. Уже сформировавшиеся как личности, стремившиеся урвать все для себя и отнюдь не спешившие доставить удовольствие ему, посвященные в тайны любовных игр, они в некотором роде подготовили его так, как натаскивают пса, выхватывая из-под носа приманку.

***

Он не двигался. Но лицом прижался к затылку женщины. Прикоснувшись губами к шее, он поцеловал ее за ухом, затем в уголок пониже виска. «А мои руки? – подумал он.– Что мне с ними делать?» Решив перейти к конкретным ласкам, он запустил пальцы в волосы Оникс, однако не уверенный в том, может ли понравиться женщине, что ей треплют волосы в постели, он постарался не слишком портить ее прическу.

Слегка прикоснувшись к мочке уха женщины, его губы скользнули по щеке и только потом прижались к ее рту. На этом и заканчивался весь его предыдущий опыт. Ему уже приходилось не раз целоваться, но теперь ему хотелось показать, на что он способен. Сделав над собой усилие, он раскрыл свои губы лишь после того, как почувствовал ответное желание Оникс: рассудком он понимал, что нельзя торопить события, а инстинкт подсказывал, что надо поскорее браться за дело.

Он ощущал себя как бы зрителем на спектакле, который он специально давал для Оникс, желая удивить и ублажить молодую женщину. Не теряя над собой контроль, он в то же время непрерывно следил за ответной реакцией своей партнерши, боясь упустить малейшее ее движение. И вскоре его внимание полностью переключилось на женщину; его разум не терял ясности и как бы отделился от тела, словно ему стали безразличны собственные ощущения и его чувственность притупилась. На какое-то мгновение он даже испугался, не подведет ли его собственная плоть.

Сбитая с толку, Оникс пассивно плыла по течению, не проявляя инициативы, что ей казалось вполне уместным в данных обстоятельствах, если учесть возраст этого странного юноши и чувства, которые она к нему питала. Ей оставалось лишь покориться и ждать.

Поцелуи его становились все настойчивее. Оставив волосы Оникс в покое, он провел левой рукой вдоль ее плеча и остановился на округлости груди. Подложив правую руку под спину женщины, он коснулся ее правой груди. Таким образом ее грудь оказалась в кольце его рук. Затем на смену рук пришли губы. Реми уже больше не сомневался в своей мужской силе: он убедился, что может управлять своим желанием и что его мужественность подчиняется воле. Реми приподнялся и прижался ногами, животом, грудью к дрожащему телу женщины. От него исходило тепло. Взяв женщину за талию, он слегка сжал руки. Затем одной рукой он потянулся к ее бедру, а от бедра ниже, к лону. Ее бедра раскрылись, готовые его принять. Он не отвел руку, она как бы существовала сама по себе и сделала остановку лишь для того, чтобы продолжить свой путь для дальнейших ласк. Еще не набравшийся опыта в общении с женщинами, Реми считал, что весьма успешно справляется с поставленной задачей, вызывая у женщины приливы и отливы желания, оттенки которого ему уже были известны: как только он чувствовал ответную реакцию, он тут же убирал руку. «Чем меньше я буду спешить, – размышлял он, пристроив голову на груди Оникс и неустанно работая руками, – тем меньше вероятность, что она догадается о моей невинности. Если я буду заниматься только ею и забуду на время о своем интересе, она подумает, что я – опытный мужчина. И будет стремиться получить удовольствие».

Прошло еще несколько минут. Оторвав губы от ее набухших сосков, которые он целовал в течение нескольких секунд, Реми, немного подтянувшись, устроился так, чтобы иметь под ногами опору. Его губы ощущали нежность кожи ее груди, упругость ее живота.

«Это потому, – подумал он, – что она постоянно тренируется». Голова Реми скользнула вдоль ее живота и, остановившись внизу, замерла.

Он не изменил своей тактики и языком продолжал делать то, что начал руками. В тот момент, когда он почувствовал, что женщина находится на грани, за которой начинается сладострастие, он откинул голову и замер на несколько секунд. Затем продолжал ее ласкать. И так несколько раз подряд.

«Ну вот, – размышлял он, – теперь-то я в ее глазах не выгляжу несмышленышем. Или надо еще что-то сделать?..»

Время работало на него. Ибо в конце концов его партнерша достигла такой степени возбуждения, что он услышал ее прерывистое дыхание и почувствовал, как жар исходит из ее лона. Наконец он решился. Но теперь это был уже не его порыв, а лишь уступка женщине: он уступал ее нетерпению, поддавшись ее странной, непонятной ему тревоге, звеневшей в ней, словно готовая лопнуть струна.

Одним рывком он приподнялся, а затем упал на нее всем телом, подмял под себя, дав ей возможность ощутить на себе всю тяжесть его тела, и вошел в нее.

С криком к ней пришло освобождение. По-прежнему напряженный, он оставался в ней. Женщина пылала огнем; принимая его, она обожгла его своим пламенем. Словно опущенный в кипящий котел, он не испытывал ничего, кроме почти болезненного ощущения, и, чтобы не потерять над собой контроль, ему пришлось удвоить усилия, стремясь не забыться… И если он достиг цели, так только потому, что, проявив терпение, загнал в угол свою чувственность, надолго задержав ее исход.

Однако женщине не потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. Реми увидел, что она снова готова к ласкам. Он захотел довести ее до вершины блаженства, предприняв новый штурм. Разбудив ее чувственность, он неожиданно понял, что не способен сдерживаться… Вот где ошибка, которую он больше всего боялся совершить!.. Какая непростительная ошибка! На этот раз он оттолкнет от себя женщину… Но нет! Ибо она тоже поняла, что наконец-то он теряет свое удивительное самообладание и со стоном приближается к мощному всплеску жизненной энергии. Она уже почти сомлела в его объятиях. И именно в этот момент, когда она едва не потеряла сознание, Реми наконец подошел к заветной черте и позволил себе расслабиться.

Он бы наверняка тут же уснул как убитый, если бы она, вернувшись из ванной, не легла рядом с ним.

Растормошив задремавшего юношу, она приподнялась на локте и пристально посмотрела на него, не скрывая своего удивления.

– Ну, знаешь ли, – произнесла она, – ты можешь поставить себе в заслугу, что водил всех нас за нос! Я совсем не ожидала подобного звездопада. Скажи, как тебе это удалось?

Услышав подобную оценку, Реми не смог сдержать улыбки. Однако улыбка только скользнула по губам юноши – ее слова возвратили его на несколько минут назад, и он с особой ясностью ощутил, что испытывает легкое разочарование. Подлинная и полная радость обладания, которая зовется любовью, казалась ему ранее совершенно другим и более сильным чувством, нежели то ощущение, которое он только что испытал. Он предполагал, что наступит такой момент, когда их разум одновременно затуманится и они полностью потеряют над собой контроль. На самом же деле ничего из ряда вон выходящего не произошло.

Однако лежавшая рядом с ним женщина не предавалась подобным размышлениям; она думала совсем о другом.

Покачав головой и глядя на распростертое перед ней, не прикрытое простыней обнаженное тело юноши, она без всякого стеснения смерила его взглядом с ног до головы, словно это тело, сохранившее местами хрупкость подростка, эти руки и торс, узкие бедра и мужские достоинства скрывали секрет столь удивительного любовника, и произнесла:

– Подумать только! И Пекер мне говорил, что ты не знал раньше женщины!

***

Вернувшись из ванной комнаты, он спросил:

– Ты не против?

И подошел к окну.

– Я не люблю, когда ночью закрыты ставни и опущены шторы. Мне нравится, засыпая, видеть ночные огни. Ты позволишь?

Оникс поспешила его заверить, что разделяет его вкусы. Из-за этой малости она не хотела противоречить своему новому и такому умелому любовнику.

Деревянные кольца штор, за которые он с силой потянул, со стуком ударились друг о друга; рамы окна скрипнули. В тишине ночи раздался шум раскрывающихся ставней, и этот звук, долетев до стоявшего напротив дома, эхом вернулся назад. Оникс жила на узкой улице.

Реми так и не удалось заснуть. Поутру Оникс прижалась к нему. В сером свете зарождавшегося дня, который уже заполнил комнату, он овладел ею еще раз. И снова сон пришел к женщине и бежал от юноши.

Время шло. Часы на улице пробили девять утра. Комнату по диагонали осветил солнечный луч. Реми нравилось смотреть в окно, свободное от решеток и штор. Он видел часть стены соседнего дома, над которой высоко в небе медленно плыли облака.

Спавшая рядом с Реми женщина шевельнулась.

Он тут же повернулся к ней лицом. Она приоткрыла глаза. Узнав молодого человека, она улыбнулась. Он же, напротив, увидел, что ночь явно не пошла ей на пользу и яркий утренний свет это безжалостно подчеркивал. Неужели таким должно быть лицо любимой?..

– Ты…– начала она.

«Мне надо ей что-то сказать», – подумал Реми. В конце концов, этой ночью он одержал первую победу. Надо было закрепить успех какой-либо удачной фразой.

Склонившись к лежавшей женщине, он произнес:

– Еще ни разу в жизни я не встречал подобного рассвета.


VI

<p>VI</p>

Итак, он сам заставил себя в это поверить. У него не оставалось сомнений, что жизнь его коренным образом изменилась. Теперь он стал мужчиной. Мало того, что у него была любовница, с которой он вместе жил, что само по себе было немало и свидетельствовало о его мужской независимости, он преступил последний порог, отдалявший его от семьи. Вступив в эту любовную связь, он одновременно освободился от родительской опеки.

С этого дня все вокруг предстало перед Реми совершенно в другом свете. Уже не могло быть и речи, чтобы он вел себя так, как раньше. На всех окружавших его людей Реми теперь смотрел совсем другими глазами и с удивлением обнаружил то, на что раньше не обращал внимания. В нем изменилось все: и походка, и осанка. Если бы ему позволяли средства, он бы охотно сменил свой гардероб.

Он, естественно, предположил, что его лицо, весь облик говорили о происшедшей с ним, как он верил, перемене. Эта беспокойная и радостная мысль будоражила его. «Разве по темным кругам под глазами, по резко очерченной линии рта, по изменившейся манере держаться это не бросается каждому в глаза?» – думал он.

Этот вопрос вертелся у него в голове, когда он направлялся на Центральный рынок впервые после ночи любви. Если же и впрямь «это» так заметно со стороны, то в родном доме на Центральном рынке его ожидают самые едкие замечания. Ни тугодум-отец, ни легкомысленная мать, ни злая и острая на язык сестра не промолчат и отпустят колкость в его адрес.

Ибо Реми еще не окончательно порвал со своей семьей. Отпустив его из-под родительского крыла, папаша Шассо считал, что после испытания жизнью сын с покаянием вернется в лоно семьи. Относившийся скептически к способности Реми заработать себе на хлеб, рачительный и терпеливый папаша Шассо спокойно выслушивал россказни сына о будущих заказах, заявляя при этом, что сделает окончательные выводы, когда будут конкретные результаты. В глубине души он был даже доволен занимаемой им позицией.

И вот теперь Реми собирался оповестить домашних о своих успехах. Ему не терпелось похвастаться перед отцом. Папаша Шассо не сможет оставаться равнодушным, узнав о тройном заказе – на изготовление декораций, роспись занавеса и подготовку костюмов, – который он только что получил. Разумеется, он не скажет ни слова о том, что его участие в этой работе ограничится вторыми ролями. Его эскизы доработает и подпишет своим именем Сэм, официальный художник мадам Леоны. Реми не заикнется и о том, как он сумел получить этот заказ, который стал первым признанием его таланта, ибо заказом он был обязан даже не своему приятелю.

Легкомысленный болтун Пекер десять раз клятвенно обещал Реми напомнить мадам Леоне и каждый раз забывал. В конце концов на следующий день после переезда Реми, ничего ему не сказав, Оникс по собственной инициативе обратилась к своей хозяйке.

Сыграла ли тут роль женская солидарность или авторитет одной из самых трудолюбивых танцовщиц, так или иначе, но ей удалось за пять минут получить заказ для своего юного любовника.

***

Реми нашел отца на складе. Он вошел внутрь, чтобы пожать отцу руку, и тут же похвалился своим успехом.

– Поздравляю! – произнес папаша Шассо доброжелательным тоном, принимая на веру слова сына, но сохраняя при этом невозмутимый вид.– Несмотря на то что ты ушел от меня, мне все же приятно слышать, что ты нашел работу; если тебе нужны деньги, обратись к кассиру. Я уже дал соответствующее распоряжение. Но предупреждаю, что тебе не следует рассчитывать на крупный счет в банке.

– Спасибо, папа, – ответил Реми, – мне пока ничего не надо.

И замолчал, не сводя глаз с отца, давая возможность тому как следует его разглядеть. Однако отец воздержался от каких бы то ни было высказываний.

Реми поднялся наверх. Живительно, но его мать и сестра оказались в этот день дома. Они только что возвратились с какой-то пышной свадьбы. Алиса потащила за собой мадам Шассо, любительницу светских развлечений, просившую дочь выводить ее в свет. Алиса не пропускала ни одного случая, заранее уверенная в том, что каждый подобный выход будет сопровождаться солидным чеком, который выдаст мать, не ожидая просьбы дочери.

– Как тебе нравятся наши платья? – спросила мадам Шассо.– Черный цвет всегда в моде. А что ты скажешь про новый покрой? Правда, он делает меня стройнее и выше ростом? Как хорошо, что твоя сестра отвела меня к Фабье. Я больше не буду шить у Люси Рено.

Ее переполняло чувство признательности к дочери. Обожая пускать пыль в глаза, но в то же время не желая попусту транжирить деньги, мать поставила в вазочку с водой букетик орхидей, украшавший ее меха по случаю столь изысканного приема. За маленьким столиком Алиса обгладывала крылышко цыпленка.

– Там совсем было нечего есть, – заявила она.

– Как ты привередлива, моя дорогая крошка! – сказала мать.– Лично я не могу с этим согласиться… О! Реми, если бы ты видел, какие там были туалеты!..

Ни одна из женщин даже не взглянула на него. Он обрадовался, что, занятые собой, они не удостоили его вниманием. После всех волнений у него отлегло от сердца, хотя он все же почувствовал легкую грусть.

В привычной домашней обстановке он ощутил себя чужим. Как хорошо, что он покинул этот дом! Эта мысль, в истинности которой он убедился еще раз, настраивала его одновременно на радостный и горестный лад.

В бельевой комнате он отыскал у окна Агатушку, сидевшую, как всегда, за шитьем. По ее словам, именно здесь было лучшее освещение для ее слабых глаз. На самом деле Агатушка только в этой комнате чувствовала себя как дома. Увидев Реми, она произнесла:

– Присядь рядом со мной, мой дорогой малыш, я так давно тебя не видела!

Он сел. Подслеповатыми от старости глазами Агатушка посмотрела на него сквозь очки. Реми вспомнил, что год назад ей удалили катаракту. Агатушка тут же снова опустила глаза к рукоделию. Это был старинный коврик, найденный однажды в шкафу. Агатушка задумала привести его в порядок и уже не один месяц молча корпела над ним.

Реми не спешил уходить. Бельевая была наполнена запахами свежевыглаженного белья, шерсти, сушившейся в мотках, и просто пыли. Они напомнили Реми запахи его детства. Выходя утром из квартиры Оникс, где вместо любви, о которой мечтал, он обрел лишь плотские радости, житейские удобства и холостяцкую обстановку, больше всего на свете ему захотелось окунуться в атмосферу не столь отдаленного детства, тоже не баловавшего его теплом домашнего очага.

– Что с тобой? – спросила Агатушка.

– Ничего.

– Нет, мой дорогой малыш, – возразила старушка, не поднимая головы от своего шитья.– Скажи, ты крепко спишь по ночам?

Он не ответил. Мужество его оставило. Так, значит, только она одна «это» заметила… Только она, скромная и неприметная, с седыми, отдающими желтизной волосами, с бледным восковым лицом цвета старой слоновой кости, молчаливая и вздрагивавшая от неожиданности при каждом обращенном к ней вопросе, ни разу не улыбнувшаяся на вольные шутки, которые любила отпускать Алиса, только она, эта бедная старая дева, разглядела своими слабыми глазами…

Они не обменялись больше ни словом. Он не ответил на ее вопрос, и она его не повторила. Склонившись над работой, где под пяльцами выделялся рисунок и была видна ветхость ткани, она чуткими пальцами опытной швеи нащупывала иголкой места с гнилыми нитками, чтобы ловко прихватить новой ниткой, и хранила молчание. Еще в детстве, когда маленькому Реми удавалось ускользнуть от злых придирок Алисы, от бестолковой ругани матери, он прибегал к Агатушке, чтобы найти утешение у этой вечной труженицы.

– Замолчи, – коротко говорила она в ответ на его жалобное нытье, – ты не должен осуждать свою мать: ведь она прежде всего твоя мать. И свою сестру: она – твоя сестра. Да! Да! Именно так! Есть вещи, о которых детям не дано судить. Садись рядом со мной и вытри слезы. Подожди немного. Пройдет несколько минут, и ты забудешь о своей обиде.

И детские слезы вскоре высыхали так же, как иссякают воды родника, когда ему перекрывают источник питания.

Молодой человек успокоился. Реми смотрел на Агатушку, которая, склонившись над своим рукоделием, была похожа на старую крестьянку, работавшую на своем огороде. Казалось, что быстротекущее время стало ее союзником, товарищем, другом. В этом лишенном душевного тепла доме она находила успокоение лишь в стремительном беге времени. Оно помогало скрасить одиночество старой женщины. Как будто они заключили договор о взаимных услугах. Именно время помогло ей понять, что она, находясь «на особом положении» в доме, не должна сидеть сложа руки и в то же время не суетиться.

Казалось, прежде чем заговорить, она что-то выжидает – может быть, когда наступит именно тот момент, который лишь она одна способна распознать.

Неожиданно она произнесла:

– Будь осторожен.

– А! – только и произнес в ответ Реми, который сидел до сих пор молча, не шевелясь, словно своим ответом не хотел нарушить тишину.

– Да, будь осторожен, мой любимый малыш, остерегайся плохих женщин, – произнесла Агатушка.

На этот раз Реми улыбнулся. Однако она продолжала:

– Я знаю, что говорю! Не такая уж я несведущая, как кажусь на первый взгляд. Жизнь научила меня многому, о чем другие даже и не догадываются. Если бы я могла рассказать о том, что мне известно!.. А пока слушай: я расскажу тебе историю, происшедшую в моей семье, которую я не рассказывала никому со времени окончания войны в Тонкине. Ты, наверное, помнишь, что моя дорогая сестра постриглась в монахини после того, как убили ее жениха под Тонкином в восемьдесят втором году? Хорошо! И вот с той трагической даты прошло более пятидесяти лет… Да, как быстро течет время!.. И вот с того дня я никому на свете не рассказывала нашу семейную историю. Я должна тебе сказать, что, когда я была маленькой, никто бы никогда не мог предположить, что я буду доживать свои дни приживалкой в чужом доме. Нет, нет! Семья Палларуэль де Кордес была богатой. Но Бог распорядился так, что в один злочастный день мы полностью разорилась и мне пришлось скитаться по чужим углам. Я ничего не могу сказать про твою бабушку Шассо, которую ты не знал. Она была сама доброта. Но не надо думать, что, если я храню молчание, мою душу не ранят унижения. Ах, нет! Мне грешно жаловаться. А потом я всегда могла бы отправиться умирать в родные края, где до сих пор стоит наш дом, в котором никто не живет и куда я езжу раз в год. Значит, мне не так уж и плохо здесь.

Оторвавшись наконец от работы, она подняла голову и посмотрела на Реми. Ее руки могли несколько минут отдохнуть. Она улыбнулась. Серые глаза Агатушки под толстыми стеклами очков всматривались в Реми с таким напряжением, что, казалось, готовы были вылезти из орбит. Но это продолжалось недолго. Она снова склонила голову над работой. Ибо она никогда не была щедрой в проявлении своих чувств.

– Короче говоря, мы были богаты. Нас с сестрой поместили в лучший монастырь в Альби, славившийся своей безупречной репутацией в воспитании девушек. Затем семья переехала в Париж. Папа рассчитывал заняться финансовыми операциями, и мама позволила себя убедить в том, что он прав.

Семидесятипятилетняя женщина, вспоминая своих родителей, называла их «папа» и «мама», словно маленькая девочка. И в самом деле казалось, что ее жизнь остановилась во времена войны в Тонкине и с той поры Агатушка лишь доживала свой век, превращаясь из молодой женщины в старушку, оставшись навсегда Агатой Палларуэль, последней представительницей богатой в прошлом семьи.

– И тут начались наши беды. В Париже папа завел многочисленные знакомства. О! Я тогда была еще совсем несмышленышем и узнала обо всем, что произошло, позднее от мамы. Кроме того, мы с сестрой учились в прекрасном пансионе на левом берегу. У папы появлялись все новые и новые друзья. Он пользовался большим успехом. Да, он умел нравиться. Ах, если бы ты его видел!.. Почти все вечера он проводил в клубе. Он был принят как свой в среде артистов и любителей цирка. Увы, у мамы часто были заплаканные глаза! Помню, когда меня и мою дорогую сестру привозили из пансиона к семи часам вечера, мы не раз заставали маму в будуаре в полном одиночестве. В ее руках не было ни рукоделия, ни даже журнала. Порой она сидела в темноте: ей было недосуг попросить прислугу принести к ней в комнату лампу. Наконец спустя несколько месяцев мама однажды объявила, что нам придется изменить наши привычки, отказаться от прислуги, уйти из пансиона и самим зарабатывать себе на жизнь. Папа полностью разорился. К счастью, друзья нашли ему работу в колонии. Он уехал. Моя дорогая сестра давала уроки рисования до самой помолвки. У меня не было таких способностей, как у сестры, и меня приютила бабушка Шассо. Вскоре от горя скончалась моя бедная матушка. Говорят, что такие жизненные ситуации встречаются лишь в книгах.

Агатушка оторвалась от рукоделия, словно вглядываясь в прошлое, в тот утраченный навсегда мир, с которым была связана вся ее жизнь.

Реми не шевелился.

Она продолжала:

– Ты, наверное, думаешь, зачем я тебе об этом рассказываю? Хорошо, ты сейчас поймешь… Как тебе сказать… Словом, папа нас разорил из-за одной женщины. Вот, ты видишь… я даже могу тебе сказать, чем занималась эта женщина. Но это останется между нами, не так ли?

– Ну конечно. О чем вы говорите!

– Она была наездницей.

И, как бы делая вывод из всего сказанного, добавила:

– Я рассказываю тебе о прошлом.


VII

<p>VII</p>

Однажды в пятницу, когда Реми работал утром над эскизами в квартире Пьеретты Оникс, он с удивлением заметил, что она так и вертится около него, что было совсем несвойственно этой женщине, сдержанной, ненавязчивой, старавшейся ни при каких обстоятельствах не связывать молодого человека. В своей просторной однокомнатной квартире, состоявшей из спальни и ванной комнаты, она позволила Реми устроить мастерскую. Она придвинула к окну длинный дешевый стол в современном стиле, за которым раньше обедала. С того дня, как у нее поселился Реми, она перестала устраивать дома холостяцкие пирушки и товарищеские вечеринки; по утрам же они завтракали вместе за столом для игры в бридж, который теперь использовался не по назначению.

Реми нравилось работать в доме Пьеретты Оникс. Ей были известны все секреты мюзик-холла, что позволяло порой подсказывать юному любовнику удачные решения. Ее замечания были не только конкретны, они помогали Реми избежать карандашных правок мадам Леоны. Оникс никогда не навязывала своего мнения, а всегда терпеливо ожидала, когда он спросит ее совета, если работа над эскизом подходила к концу.

И ему показалось странным, что она склонилась над еще незавершенным эскизом.

– Если это предназначается Капри, – сказала она, – необходимо предусмотреть нижний костюм. Капри не станет танцевать в таком длинном платье до конца номера.

– Но это же вальс, – возразил Реми.– В сцене, посвященной Вене, она исполняет вальс.

– Ну и что? Не сомневайся, вальс будет с элементами акробатики. Капри в танце всегда использует элементы акробатики. Оставь юбку для выхода, но придумай облегающий тело нижний костюм, чтобы она смогла сбросить платье.

Реми зажег сигарету. Стоявшая рядом Оникс была в пижаме. Поплиновая ткань плотно облегала ее упругие груди. Мужской покрой одежды подчеркивал узкую линию ее бедер. И только еще не подправленное косметикой лицо при ярком дневном освещении не выглядело свежим. Лишь со сцены глаза Оникс казались большими, а в жизни они были совсем иными. Маникюрной пилочкой она приводила в порядок ногти.

– Хорошая погода, – произнесла она, не отрываясь от своего занятия.– На этой неделе ты поедешь куда-нибудь отдохнуть?

На выходные дни приятели из гостиницы Жюсье часто прихватывали с собой Реми за город на автомобиле. Занятая в программе Оникс никогда не возражала, чтобы он немного проветрился.

– Нет, – ответил Реми, – ничего такого не намечается. Я остаюсь в городе. А что?

– О, ничего… Только если тебя пригласили, ты напрасно из-за меня отказался. Честно говоря, у меня на эти выходные назначена одна встреча.

– Ничего, я поработаю дома. Немного помолчав, Оникс спросила:

– Мики, скажи, а Пекер? Он нигде ведь сейчас не играет? Может быть, он завтра поедет куда-нибудь за город на машине? Попроси его взять тебя с собой.

– Пекер? Но ты же знаешь, что он терпеть не может загородных прогулок. Тем более что с некоторых пор он стал просто невыносим. Он напивается каждый вечер. Когда он в таком состоянии, лучше с ним не встречаться.

– Ну тогда попроси у него машину. Ты закончишь работать над эскизами в Шабли, там очень хорошо кормят. Отправляйтесь туда компанией, втроем или вчетвером.

Неожиданно Реми, который до сих пор продолжал рассеянно водить карандашом по бумаге, повернулся на стуле лицом к Оникс и посмотрел на нее. Она по-прежнему как ни в чем не бывало подпиливала ногти. Но все же почувствовала на себе взгляд Реми. Однако головы не подняла. С вежливой улыбкой он произнес:

– Возможно, в воскресенье я тебе буду мешать? К тебе должен кто-то прийти? Почему ты прямо не сказала? Тебе нужно кого-то принять здесь?

– Да.

– Но это же совсем просто! Я поужинаю с друзьями, вот и все. А после представления в полночь зайду за тобой в твою ложу.

Оникс молчала.

– Может быть, ты хочешь, чтобы я переночевал в гостинице? К тебе приезжает родственница? Кто-то из провинции?

– Да, да, именно так! – произнесла Оникс с оттенком нетерпения в голосе.

Когда после этих слов, упавших тяжелой гирей, наступила полная тишина, она подняла голову. Реми стоял перед ней. Не шевелясь, он, как ребенок, стоял с раскрытым ртом и не сводил с нее глаз. Она поняла, что только сейчас он догадался, какого рода визит она ждет. Боже, какой же он еще ребенок! Ему даже в голову не приходило, что это означает! Могла ли она предположить подобную наивность? Если бы ей это было заранее известно, она бы придумала какой-нибудь другой, более подходящий предлог. Но что же он думает? На какие средства она живет? На мизерную зарплату, которую получает в мюзик-холле? Благодаря экономии на обедах, за которые он платит, когда они вместе иногда ходят в ресторан, или же благодаря нескольким погашенным им счетам, которые он обнаруживает, когда случайно вскрывает ее почту?

– Ну ладно, Мики, будет!..– произнесла она.

И, раскрыв ладони, развела руками, как бы говоря: «Ну что ты! Все просто, разве ты не понял? И ничего от этого не изменится». Но он, словно оцепенев, по-прежнему стоял перед ней. Неожиданно он, словно школьник или юная девушка, залился краской.

Она шагнула ему навстречу. И только тогда он вышел из оцепенения. Повернувшись к ней спиной, не зная, что делать, он вошел в ванную и запер за собой дверь.

Женщина громко крикнула:

– Мики!

И тут же поняла, что потеряла его навсегда.

С того времени, как Реми шесть месяцев назад переселился в гостиницу Жюсье, он не заводил долгих любовных связей. Его устраивали лишь мимолетные встречи. Поселившись в гостинице, он перенял все холостяцкие привычки ее постоянных обитателей, вплоть до манеры говорить и чувствовать.

Благодаря тому, что он близко познакомился с артистической средой, когда жил с Пьереттой Оникс, ему казалось, будто все мужское население Жюсье с первого дня приняло его с распростертыми объятиями. Можно было подумать, что за годы, проведенные в доме на Центральном рынке, он утратил способность сопротивляться влиянию окружающей среды.

Он сдался. Он больше не стремился к свободе и не желал чем-то отличаться от других. Его уже не влекла независимость; скорее он хотел, чтобы его оставили в покое. После долгих лет бунтарства, когда Реми действовал наперекор окружающим, то есть зависел от воли других, стоило ему только распрощаться с семьей, настроенной к нему враждебно, как на следующий же день он стал конформистом. Как и квартира Оникс, гостиница Жюсье стала его прибежищем. Но он ошибался, считая, что в богемную среду его приняли на равных: на самом деле он безвольно примкнул к ней.

В Жюсье у него был десяток приятелей, но не было ни одного друга. Он пережил десяток любовных приключений, но так и не завел ни одной любовницы.

Молодые люди жили сегодняшним днем. Транжиры, не умевшие жить по средствам, легкомысленно относившиеся к своим занятиям, они не отличались прилежностью, когда постигали науки кто в Сорбонне, кто в Специальной архитектурной школе, кто в Сельскохозяйственном институте, кто в Школе декоративного искусства или медицины. Они жили впроголодь, когда у них кончались деньги, и заказывали в номер черную икру, как только у них что-то появлялось в карманах.

Более умеренные в расходах, более практичные и прилежные в науках девушки, напротив, вели более упорядоченный образ жизни. Посланные учиться родителями из провинции или из-за границы, студентки после долгих размышлений выделяли на жизнь определенную сумму денег, которой распоряжались, чтобы свести концы с концами. Девушки составляли наиболее стабильную часть обитателей Жюсье. Именно на их помощь в трудную минуту могли рассчитывать молодые люди.

Девушки поочередно приглашали на обед того студента, у которого в конце месяца было пусто в кармане. Студентки одалживали деньги своим приятелям. Когда хозяин гостиницы выгонял из номера за неуплату какого-либо незадачливого постояльца, а жертвой такой несправедливости всегда оказывался молодой человек, то всякий раз находилась добрая душа из числа студенток, которая предоставляла ему свою комнату, а сама отправлялась ночевать к подруге.

Однако хитрости молодых людей не всегда удавались, так как хозяин гостиницы хорошо знал уловки студентов, и им приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы провести его. Девушка просто-напросто разделяла свою комнату с бездомным студентом, что не возбранялось правилами проживания в гостинице. Постелив матрац гостю на пол, она укладывалась на сетку кровати. Из всех девушек, предоставлявших временное пристанище бездомным студентам, особенным уважением пользовалась немка по имени Лизель по той простой причине, что только в ее номере была отдельная ванная комната. Ей надо было лишь перетащить свой матрац в ванную комнату, и ночевавший у нее студент, прикрыв за собой дверь, чувствовал себя как дома.

Если постоялец задерживался на две или три ночи, парень с девушкой приходили к решению, что спать на одной кровати намного удобнее. И случалось, что жар молодых тел, узкая кровать или приснившийся сон делали свое дело. Молодые люди занимались любовью или чем-то похожим на это. Но без всяких последствий. Любовь была для них отдыхом, чем-то вроде физического упражнения, коктейля, выпитого вдвоем. Им не надо было переходить на «ты», так как здесь царило всеобщее братство и обращаться друг к другу на «вы» не было принято. Редко, когда такого рода отношения продолжались долго. Конечно, здесь тоже были свои симпатии, кому-то оказывалось большее предпочтение по сравнению с другими, люди привыкали друг к другу, но ревности и в помине не было. В Жюсье сложилась лишь одна устойчивая пара. И товарищи парня и девушки заметили их связь только спустя два месяца. А самим участникам столь неординарного события за все это время, возможно, и в голову не пришло, что их поведение оказалось из ряда вон выходящим.

Что же касалось Реми, то ему не приходилось жаловаться на законы, по которым жила крошечная республика. Он не любил Пьеретту Оникс, поэтому разрыв с ней не нанес ему глубокой душевной раны. Ему казалось, что теперь к нему не скоро придет настоящая любовь. Ударившись в крайность, он стал сторонником тех, кто видел в занятии любовью лишь спортивный интерес.

Согласно этой теории он переходил не задерживаясь из одной девичьей комнаты в другую. Никто из обитательниц Жюсье и их подруг не относился к нему с неприязнью. Его нельзя было назвать уродом, дураком, занудой или сплетником. Если юноша не входил в их число, о нем в Жюсье складывалось благоприятное мнение. Кроме того, прошел слух, что он хорошо занимается любовью, что окончательно укрепило его авторитет.

С девушками он придерживался того же метода, который использовал с Оникс в первую ночь. Ибо это была превосходная тактика, замечательное руководство к действию, которое его ни разу не подводило. Сначала одно, потом другое и только затем главное: такой сценарий имел успех, ему не надо было напрягать свое воображение, чтобы полностью удовлетворить партнершу, о чем она, как правило, ему с благодарностью говорила.

Если Реми еще не стал любовником всех девушек, проживавших в Жюсье, то можно было смело предположить, что наступит день, когда обстоятельства сложатся таким образом, что он переступит порог комнат оставшихся девиц, в постели которых он еще не побывал.

И только с одной из них – он это знал заранее – ничего подобного произойти не могло. Между тем она была молода, красива и умна. Ее звали Женевьева.

Девушка была старше его. Окончив факультет права, она не хотела возвращаться в свой маленький провинциальный городок, откуда родители послали ее учиться в Париж. Раз в год во время каникул она проводила месяц в родных краях и, раздраженная, возвращалась задолго до начала занятий, в который раз отказав выгодному жениху и получив очередное серьезное предупреждение от отца, что он будет меньше посылать ей денег, если она не одумается.

В Жюсье ее не считали девственницей, и, вероятно, оно так и было на самом деле. О личной жизни Женевьевы было известно очень мало. И Реми, не сумев добиться большего, чем дружеское расположение этой девушки, выделял ее среди других студенток. Ему казалось, что она лишена чудовищного сочетания развращенности и детской незрелости мышления, свойственного большинству проживавших в гостинице покладистых мессалин.

Во время товарищеских вечеринок, когда собравшиеся в просторном номере у Лизель парни, сидя на полу в клубах сигаретного дыма, попивая виски и слушая музыку проигрывателя, начинали обнимать своих соседок, Реми, словно заключив с Женевьевой молчаливый договор, не следовал их примеру. По крайней мере, это касалось только их двоих. Женевьева не проявляла такую сдержанность по отношению к другим юношам, красивым или не очень. И Реми в свою очередь не обделял своим вниманием ни одну, даже самую невзрачную из юных палестинок.

И он и она не сговариваясь отступали от своей обычной линии поведения. Казалось, что, если между ними возникнут любовные отношения, они обретут какой-то иной смысл.

Однажды неожиданно для себя он увидел Женевьеву в чужом незнакомом доме, куда с неохотой пошел на вечеринку. Она стояла у книжного шкафа, приоткрыв застекленную створку, и перелистывала старые книги.

– Надо же! Это ты? – удивилась она. – Посмотри какая книга. Ты не находишь, что этот маленький Гулливер просто прелестен?

Он остановился около нее. До этого момента ему на вечеринке было скучно.

– И мне так кажется, – призналась она.

Они были в гостях у подруги Жоржи Патена, принадлежавшей к сливкам общества, родители которой перед отъездом оставили в ее полном распоряжения дом и прислугу. И она устроила дружескую вечеринку. Однако ей не следовало приглашать одновременно молодых людей из высшего общества и банду космополитов из Жюсье. Молодые люди из высшего света поначалу сделали вид, что им симпатичны парни в одежде, модной на Монпарнасе, и девушки со всех концов света в свитерах и в обуви на низком каблуке. Но обитатели Жюсье держались особняком, танцуя только в своем узком кругу. Уязвленные светские молодые люди поскучнели. Они ожидали подходящего момента, чтобы с достоинством удалиться. А студенты только и мечтали поскорее от них избавиться.

– Когда часы пробьют двенадцать ночи, будет веселее, – сказал Реми.– Вивиана пригласила этих снобов только из-за прислуги. Но она хочет, чтобы мы остались. Чужие уйдут, и мы сможем поужинать в тесной компании.

– Принеси что-нибудь выпить, – попросила Женевьева, – и прихвати стаканы.

– Закрой дверь, – произнесла она, когда он вернулся.– Садись, здесь нам никто не помешает.

В комнате стояли удобные, обтянутые кожей мягкие глубокие кресла с высокими спинками. Ровные ряды книг закрывали стены, обитые гобеленом. Светильники в форме больших китайских ваз под шелковыми расписными абажурами распространяли нижний свет. Все вокруг дышало благополучием, стабильностью, как бы отгораживая от внешнего мира, и свидетельствовало о размеренной жизни хозяев, знаменуя вершину успеха.

На столе в рамках эпохи Людовика XVI стояли две фотографии, на которых застыли на белом фоне бородатый мужчина в мантии и в судейском колпаке на голове и дама с высокой прической и с едва прикрытой прозрачной тканью грудью.

– Я как раз хотела, – произнесла Женевьева, – с тобой поговорить.

– Да?

– Да… Я хочу попрощаться с тобой. Я уезжаю.

– К родителям?

– Нет, совсем наоборот. Родители отказались высылать мне деньги. Вот уже три месяца, как я ничего от них не получаю.

– Почему же ты ничего мне не сказала? Я начал зарабатывать. Да и отец немного смягчился. Я бы тебе одолжил. Сколько тебе надо?

От удивления Женевьева улыбнулась. Казалось, она подумала, что он совсем не похож на остальных обитателей Жюсье.

– Нет, – ответила она, – спасибо. Я уже нашла другой выход. На этот раз с семьей покончено. В августе, когда я была у них, мне пришлось отказать четвертому жениху. Отец пришел в ярость и наговорил много неприятных слов. Я уехала. И что же теперь?.. Работать? Но сейчас не так-то легко найти место. К тому же я ленивая, и это мне хорошо известно. Я люблю праздность, комфорт, материальное благополучие, автомобильные путешествия, дорогие гостиницы. Люблю также деньги, чтобы иметь возможность покупать красивые вещи, книги. А работа и трудная жизнь… Возможно… Но только не в одиночестве. Я знаю: у меня есть способности. Ведь мне не составило особого труда сдать экзамены. Я бы вполне могла стать адвокатом или писательницей. Но, повторяю, только не в одиночестве. Мне нужно, чтобы кто-то был рядом со мной.

Взглянув на Реми, она сделала глубокую затяжку и, запрокинув назад голову, пустила дым в потолок. Затем добавила:

– Кто-то, кого бы я могла любить.

Реми не прерывал ее. Он подумал, что она говорит не так, как принято в их кругу. От него не ускользнуло также, что ее слова звучат по-особому, словно она вкладывает в них некий потаенный смысл. «Она говорит о конкретном человеке, – подумал Реми.– Кто бы это мог быть? Уж не я ли?»

– Итак, – продолжала Женевьева, – вот что я решила. Один человек уже давно предлагает мне свою дружбу и покровительство. Но должна сразу сказать: до сих пор между нами ничего не было. Он богат, свободен и, кажется, не на шутку влюблен. Я согласилась уехать с ним. Он берет меня с собой. Мы отправимся в путешествие.

– Ты мне позволишь нескромный вопрос: он молод?

– Не так чтобы очень. Ему под сорок-сорок пять. Но ты же знаешь, каковы эти молодые…

– Да… Так ты выходишь за него замуж?

– Да нет. Его свобода весьма относительна: он вдовец. Однако если мы поженимся, то попадем в двусмысленное положение. Он – отец моей подруги.

– Что?

– Да, – с невозмутимым видом произнесла Женевьева.– Моей подруги по факультету права. Он часто увозил нас по вечерам. Мы вместе ужинали, танцевали. Месяц назад дочь ему рассказала о моих неприятностях. Он спросил, согласна ли я принять его помощь. Я его поняла и согласилась.

– Согласилась на что?

– Ну… На то, чтобы он меня содержал.

– Тогда скажи, – произнес Реми, – он тебе нравится? Потому что тебе придется…

Он не закончил фразу, охваченный странной стыдливостью. Она улыбнулась.

– Видишь ли, – ответила она, – женщина может принимать любовь мужчины, которого не любит! Принимать… или терпеть. Конечно, в том случае, если мужчина ей не противен физически. А он даже весьма приятный человек. Он следит за своей внешностью. И прекрасно выглядит. Я могу тебе сказать одно: если бы обстоятельства приняли другой оборот, если бы этот человек просто за мной ухаживал, и не больше того, иначе говоря, если бы я не оказалась в столь затруднительном положении, я не уверена, что приняла бы его предложение. Нет, конечно, я никогда не думала…

В этот момент вошла Вивиана и сообщила, что стеснявшие их гости удалились и она отпустила домой прислугу.

– Мы сами накроем стол, – заявила она, – пошли! Эрик с сестрой переодеваются. Они бывают такими потешными. Я отвела их в гардеробную моей матери.

Реми и Женевьева некоторое время еще сидели вдвоем. Они молчали. Пролегающая между двух кресел связующая их нить продолжала вибрировать еще некоторое время. Реми почувствовал, как болезненно напряглись его мышцы. Ему было нехорошо. Он чувствовал, что его сердце едва билось.

Женевьева не спускала с него глаз. Наконец она поднялась. Он увидел перед собой ее тонкую хрупкую фигурку в светлом платье. Она не носила украшений. У нее был выпуклый лоб и небольшая голова. И он не мог удержаться от мысли, что не пройдет и нескольких дней, как грузный и с годами утративший гибкость стареющий мужчина будет обнимать это беззащитное тело, целовать это юное лицо, как только у него появится такое желание.

Но он не произнес ни слова.

– Пойдем! – позвала Женевьева.

Они подошли к двери. В гостиной все гости уже разбились на пары и танцевали, тесно прижавшись друг к другу. На старинной турецкой софе устроились парочки.

– Какой же у тебя жесткий диван! – послышался женский голос.

Сестра Эрика кривлялась в старомодном платье светской дамы. Совершенно голый, но в старой испанской шляпе на голове, со снятыми со стены копьем и щитом в руках, Эрик изображал воина, имитируя движения гавайского танца.

На пороге Женевьева коснулась плеча Реми, поглощенного своими мыслями и не поднимавшего глаз от пола.

– Не надо меня жалеть! – сказала она.– Жить спокойно с человеком, который не противен, это еще лучший выход… И заниматься любовью без любви.

Сестра Эрика разделась в свою очередь, после того как Вивиана раззадорила ее высказыванием о том, что груди такой формы были в моде еще до войны. Все веселились от души. Стоял невообразимый шум. И сквозь всеобщий гвалт Реми не расслышал, как Женевьева добавила:

– Лучший выход… по крайней мере, для женщины.


VIII

<p>VIII</p>

В рабочем кабинете Арманделя или, скорее, мадам Леоны он познакомился с Элен Фару, у которой был собственный, хотя и не самый престижный в городе дом моделей. Элен Фару, не отличаясь особой оригинальностью стиля и следуя более свободной манере, чем самые известные кутюрье, специализировалась в изготовлении костюмов для театра и кино. Именно она шила костюмы для большинства ревю Арманделя.

Реми ей понравился. И она дала ему это понять. Мадам Леона по-дружески ей сообщила между прочим, что в данный момент он живет одна. Элен Фару пригласила его в свой кабинет. В то время она как раз вела переговоры с одной франко-американской студией об изготовлении костюмов к художественному фильму на историческую тему. Она передала Реми заказ на старинные костюмы.

Элен Фару было не более тридцати пяти лет. Внешне привлекательная, она прежде всего отличалась умением говорить и непринужденно держаться; властность и напористость выдавали в ней деловую женщину и директора фирмы, что вызывало к ней в обстановке, далекой от торговых залов, интерес мужчин.

Реми стал ее любовником.

А вот расстался с ней он только потому, что она слишком старалась ему угодить. Дирекция мюзик-холла из Англии попросила ее изготовить костюмы для ревю. Подготовка эскизов оригинальных костюмов в соответствии с контрактом поручалась Реми. Однако оплата за работу ее юного любовника была такой высокой, что даже ему самому показалась чрезмерной. Он был неприятно удивлен, как будто его ударили по лицу. Она не поняла его угрызений совести и попыталась образумить молодого человека. Слово за слово, удивление сменилось иронией, и тут же ему открылось, что он получил выгодный заказ только благодаря ее посредничеству.

Реми порвал с ней.

***

Он стал любовником мадам Вейль-Видаль, которая ввела его в новый для него мир, отдалив от театральной среды, в которой он вращался в силу своей профессии и где возникали его предыдущие любовные связи. Мадам Вейль-Видаль была еще довольно молодой женщиной, которая после развода с весьма богатым мужем получила большое состояние.

Однако – и Реми это вскоре понял – общество, к которому принадлежала его новая любовница, хотя и подчинялось своим законам и соблюдало определенные нормы, было обществом отверженных. Мадам Вейль-Видаль имела открытый дом и вела светский образ жизни. Женщины из высшего общества, с которыми она встречалась, были все до единой либо разведенными, либо незамужними и вели свободный образ жизни. Они водили знакомство с парижскими актрисами, которые пользовались репутацией самых добропорядочных, то есть говоривших «мой муж», когда шла речь о любовнике. И наконец, в окружении мадам Вейль-Видаль были деловые женщины, которые не имели конкретной профессии, но зарабатывали большие деньги. К ним относились хозяйки трикотажных мастерских, оптовые перекупщицы марочного шампанского, торговки недвижимостью и драгоценностями. Они редко показывались в обществе в сопровождении мужчин, что еще больше приближало их к женщинам, живущим на содержании. Здесь много играли в бридж или покер, естественно, только одни женщины.

В этом, без сомнения, отвергнутом, но приятном обществе Реми принимали с благосклонной небрежностью. Он чувствовал, что на него смотрят как на второстепенный персонаж, который в этом кругу надолго не задержится, и терпят лишь потому, что мадам Вейль-Видаль вздумалось завязать с ним любовную связь.

Он почувствовал всю унизительность своего положения после того, как она, предварительно с ним не поговорив, подсунула ему на подпись бумаги, которые он подмахнул почти не глядя, что положило начало ее хлопотам по освобождению его от военной службы.

Безусловно, Реми не хотелось идти в армию. Мадам Вейль-Видаль тем более не желала, чтобы ее молодого любовника, дарившего ей столько незабываемых минут, заслали в какой-нибудь Богом забытый гарнизон. Она бы тотчас почувствовала его отсутствие, а он в разлуке вряд ли сохранил бы ей верность. Если он и вернется к ней после службы в армии, то неизвестно еще на какое время.

Однако Реми не думал о полном освобождении от воинской службы. В нем еще были сильны предрассудки, связанные с представлениями о физической непригодности, и, несмотря на все свое свободолюбие и артистическую натуру, он усматривал в освобождении от службы в армии нечто похожее на признание своей неполноценности. Кроме того, мадам Вейль-Видаль в своем рвении освободить его от прохождения военной службы не придумала ничего лучшего, как сослаться на то, что он болел эпилепсией. Рассердившись, Реми заявил своей покровительнице, что он не ребенок, а она ему не мать. У него появилось желание освободиться от зависимости. И он порвал с мадам Вейль-Видаль.

***

Затем у него появилась новая любовница. Уставшая от деловых и светских приглашений, предводительница снобов, победительница конкурса элегантности, встречаемая вспышками магния повсюду, где бы она только ни появлялась, принимавшая участие в организации праздников, в открытии новых клубов, в крещении яхт, Кароль де Вилькомта снискала репутацию человека, дающего «раскрутку» любому делу или таланту. Не один ночной клуб был обязан ей своим процветанием; с ее легкой руки стал модным новый пляж, она разрекламировала совсем было захиревшую зимнюю лыжную станцию.

Еще не став любовницей Реми, она уже начала способствовать его финансовому успеху, потому что «юноша входил в моду», а его еще не было в списке ее протеже. Решив, что наибольший доход принесет ему слава оформителя, она всего за неделю достала ему словно из-под земли шесть заказов: выполнить фрески, отреставрировать загородные дома, обустроить две квартиры и даже, возможно, взяться за внутреннее убранство театра.

Кароль исполнилось двадцать шесть лет. Она жила в особняке, принадлежавшем ее семье. Но у нее была еще отдельная квартира, куда она однажды вечером пригласила Реми.

– Мики, заходите ко мне выпить рюмку вина, – сказала она.– Нет, нет, не к родителям. В мою холостяцкую квартиру.

Она произнесла эти слова совсем по-мужски. У Реми так не получалось, когда он говорил о своей крохотной квартирке, где у него была мастерская. Услышав, как эта молодая женщина, с низким лбом под слипшимися от геля волосами, с тщедушным телом, отдававшая в одежде предпочтение исключительно белому цвету, на вид такая хрупкая, произнесла «холостяцкая квартира», он был настолько удивлен, словно увидел даму, плюющую на пол.

Холостяцкая квартира Кароль состояла из одной просторной комнаты с лоджией, крохотной кухни и ванной.

Так и не сомкнув глаза в первую ночь, Реми смотрел, как проникал свет зарождавшегося утра в это жилище, похожее на тысячи других так называемых современных однокомнатных квартир-студий, разбросанных по всему городу. Уже можно было различить окружавшие предметы, которым ночные тени ранее придавали причудливые очертания. Дневной свет возвращал им безликость. Над дверьми облупился тонкий слой покрытой охрой штукатурки. На обычном для таких квартир ковре проступали пятна. Реми невольно подумал, сколько же здесь было пролито вина и коктейлей.

Он закрыл глаза. Так он рассчитывал отодвинуть пробуждение, чтобы не встречать рассвет в этом нагретом радиаторами пространстве, насыщенном запахом тел спавших людей. Ему показалось, что рассвет принес холод небытия. Как бы он хотел перенестись куда-нибудь далеко от этого лишенного индивидуальности жилища, от этого тошнотворного утра. И как бы он хотел бежать от женщины, лежавшей вытянувшись рядом с ним.

В конце концов сон сморил его. Сознание уже расплывалось, но мозг еще работал. Он потерял чувство пространства и времени. Ему было трудно вспомнить имя той, чье тело лежало рядом с ним. Кто она? Которая из них? Элен Фару, мадам Вейль-Видаль, Пьеретта Оникс? В конце концов, не важно. Всего-навсего еще одна женщина в веренице многих других, еще одна женщина, которая не принесла ему любовь.

Неужели ему так никогда и не удастся заснуть рядом с женщиной? Если сон не приходил к нему сразу же вслед за удовлетворением, когда он еще находился в полузабытьи и его нервы и мышцы требовали тишины и покоя, это означало, что Реми был обречен на бессонную ночь. Волею судьбы ему чаще всего попадались женщины, желавшие, чтобы он остался с ними в постели после любви, и, когда, выйдя из ванной комнаты, видели, что он дремлет, они, как правило, не оставляли его в покое и, прижавшись к нему, завязывали разговор.

Сколько же ночей он не спал? Скольких женщин он довел до экстаза, не получив в ответ ничего, кроме разочарования и бессонной ночи! И всякий раз долгими ночными часами, когда он не мог уснуть, ему грезились прежние любовницы, а вместе с воспоминаниями приходили и сожаления. Так, ему казалось, что Пьеретта Оникс склонилась над постелью Элен Фару, а Элен в свою очередь появлялась, чтобы лечь между ним и мадам Вейль-Видаль. Вот и теперь ему показалось, что недалеко от него в уголке холостяцкой квартиры примостилась мадам Вейль-Видаль.

Понимая, что новая любовница, чьи объятия он только что покинул, не принесла ему любви, Реми невольно вспомнил ее предшественницу, которая также ничего ему не дала. Перед мысленным взором прошли все его подруги. Обращение к прошлому напоминало путешествие, когда каждый новый пейзаж навевает тоску по предыдущему, который также не сумел остановить путешественника на его пути к новым далям. На каком же этапе затянувшихся странствий Реми удастся достичь наконец берега, откуда ему уже не захочется убегать, оглядываясь назад?

Ибо Кароль не удалось дать ему то, о чем он мечтал. Это он почувствовал, когда холодный рассвет осветил холостяцкую студию. Он вспомнил мадам Вейль-Видаль. Он уже забыл о ее недостатках. Теперь они казались ему достоинствами. Теперь он видел в них только ее добрые намерения.

Несмотря ни на что, она была хорошей любовницей. Реми охотно и с грустью отдавал ей должное, и, как ему казалось, он не обманывал себя. Лежа рядом с новой любовницей, он предавался воспоминаниям о предыдущей. Безусловно, мадам Вейль-Видаль любила его. Она не скрывала от общества их связь и даже скомпрометировала себя. Реми не раз говорили: никогда еще ни для одного мужчины она не делала ничего подобного.

Столь преждевременные сравнения, которые неизбежно должны были прийти ему на ум, заставили Реми обратить свой взгляд на спавшую рядом Кароль, которая тесно прижалась к нему всем телом. Реми боялся, вдруг она проснется, и тогда ему придется с ней говорить, отвечать на вопросы и находить для нее ласковые слова.

Ибо день уже наступил. Неужели потому, что Реми на нее посмотрел, Кароль открыла глаза и улыбнулась.

– О, Мики! – воскликнула она.– Ты не спишь? Ты уже проснулся? Ты хорошо выспался?

Он приподнялся на локте. Он склонился над женщиной. Он ей сказал:

– Еще ни разу в жизни я не встречал подобного рассвета.

***

Наконец Реми решил избавиться от утренних мучений, бессонных ночей и грустных пробуждений. Он решил больше не оставаться у женщин до утра. Если ему не суждено соединить плотские удовольствия и сон и если он не может отказаться ни от того, ни от другого, ему лучше просыпаться утром у себя дома.

Он спал один.

И все чужие постели, куда его завлекали женщины и где он чувствовал себя странником, устроившимся на короткий ночлег, который не приносил ему ничего, кроме еще большей усталости по утрам, привели его к тому, что он больше не оставался до утра в чужой квартире.

К себе же, в мастерскую, он старался не приглашать женщин. Если какая-либо из них все же оставалась у него ночевать, то после любви он уходил спать в соседнюю комнату, в которую никого не пускал. Когда же обстоятельства вынуждали его остаться на ночь у женщины, то всякий раз он находил предлог, чтобы, не дожидаясь рассвета, одеться и уйти домой. Он предпочитал водить своих очередных любовниц в гостиницу, как поступают со случайными подругами. Он снимал заранее номер в отеле, расположенном поблизости от площади Этуаль, а летом даже в районе Сен-Жермен или Сен-Клу.

Ему никогда не приходило в голову объяснять подругам причину своего поведения. Некоторые из них даже возмущались, когда он бесцеремонно расталкивал их. В свое время его удивляли приятели пренебрежительным, хамским отношением к женщинам, что, как казалось ему, противоречило натуре молодых людей, неспособных обойтись без женской ласки. Он замечал такое противоречие в особенности у тех приятелей, которые привыкли к легким победам. Отныне он ничем от них не отличался, переняв их манеру поведения.

Изредка, когда он был один в своей постели и хотел убить время, он пытался вспомнить лица всех своих любовниц. И Кароль несколько дней спустя после того, как он ее оставил, заняла свое место в его воспоминаниях: таким образом, и ей была уготована участь ее предшественниц. Однако воспоминание о ней пришло к нему не тогда, когда рядом с ним лежала другая женщина. Нет, Реми лежал в постели один, и, когда он проснулся посреди ночи, воспоминания о Кароль не принесли ему горечи сожаления.

Впрочем, Реми расстался с Кароль Вилькомта точно так же, как и с Пьереттой Оникс, с Элен Фару, с мадам Бейль-Видаль, то есть без всяких ссор. Но и последняя по времени любовница разочаровала и оттолкнула его тем, что совершила ту же ошибку, что и все ее предшественницы. Она попыталась его облагодетельствовать. Она также хотела, чтобы он извлек выгоду из их связи.

С помощью Кароль он заработал кучу денег. Ее рвение надоело Реми. И он сказал ей об этом, как и всем ее предшественницам.

– Но, Мики, – воскликнула она, – ведь я стараюсь только ради тебя!

И вдруг, разволновавшись, она произнесла роковые для себя слова, словно прибегая к последнему доводу:

– Ну, Мики, ведь я хотела тебе помочь.

Он вздрогнул. Ему не раз приходилось слышать эти слова на улице, за столом в пивной, в баре дансинга, ставшие профессиональным жаргоном у проституток и означавшие куплю-продажу. Помогать…

Казалось, что для женщин любовь означала оказание услуг. Или же инстинкт им подсказывал, что любовника можно привязать к себе теми же методами, какими обычно пользуются мужчины, чтобы добиться расположения женщины.


IX

<p>IX</p>

– Скажи-ка, ведь совсем неплохо! – произнес Бебе Десоль.

Он стоял лицом к мольберту Реми с незаконченным эскизом афиши.

Часто, хотя и нерегулярно шестеро молодых людей собирались поочередно то у одного из них, то у другого, чтобы опрокинуть рюмку-другую в компании приятелей без женщин и суеты.

Бебе Десоль появился в квартире у Реми вторым. Первым же пришел, как всегда, Жорж Манери. Понимая, что компания может прекрасно без него обойтись, он стремился не упускать ни минуты совместного досуга. Он во что бы то ни стало хотел не отставать от своих друзей, угнаться за которыми ему становилось все труднее и труднее. Пунктуальный и неспособный на неожиданные поступки, он мечтал походить на них и сожалел, что это ему не удавалось. Жорж Манери восхищался каждым из своих добившихся успеха приятелей. А они, напротив, вспоминали о нем лишь тогда, когда им нужно было одолжить у него деньги. В самом деле, об осторожности Манери свидетельствовала его способность осмотрительно вести свои финансовые дела: не будучи расточительным, он не только никогда не оставался на мели, но и всегда имел возможность оказать услугу или дать взаймы. Когда друзья обращались к нему с просьбой одолжить денег, то делали это всегда в грубой форме, спрашивая напрямик: «Скажи, ты, конечно, дашь мне взаймы пятьдесят луидоров?» И, положив в карман деньги, спокойно уходили, оставляя его одного.

Он подошел к мольберту и хотел было рассыпаться в похвалах, но Бебе Десоль тут же прервал его на полуслове, обратившись к Реми:

– Это для тех, кто занимается зимним спортом? А где будут развешаны афиши?

– По вокзалам, в бюро путешествий и на рекламных щитах. Фирма, прибравшая к рукам гостиницы этого спортивного комплекса, намерена повести активную рекламную кампанию. Именно поэтому она заказала нечто похожее на афишу мюзик-холла. Я долго размышлял над тем, с чего начать. И, вспомнив, что теперь во всех видах зимнего спорта начинают носить облегающие костюмы, я нарисовал эту обнаженную модель цвета охры на фоне яркого синего неба и голубоватого снега. Тебя впечатляет?

– Здорово, – ответил Манери, к которому Реми вовсе и не думал обращаться.– Замечательно!

Бебе Десоль, напротив, хранил молчание. Казалось, что он о чем-то размышлял.

– Ты так и нарисуешь этого малого, – поинтересовался он, – в профиль?

– Наверное. А что?

– Есть одно предложение, – сказал Бебе Десоль, неожиданно перейдя на серьезный тон.

Появился Нино Монтеверди, за ним Пекер, пришедший на этот раз вовремя, вопреки привычке опаздывать. Однако Бебе Десоль, не обращая на них внимания, продолжал:

– Послушай, Мики. Чтобы закончить эскиз, тебе понадобится натурщик. Согласись, ты ведь пригласишь кого-то позировать? Правда? Предлагаю себя в качестве модели, ради тебя я готов пойти на это.

– Знаешь, – ответил Реми, – тебя утомит такое занятие. У меня собрано достаточно фотографий из немецких журналов. ИЛИ же я попрошу Альберта позировать.

– Да ну! – воскликнул Бебе Десоль.– Надеюсь, ты не станешь сравнивать меня с Альбертом? Не подумай, что меня оскорбляет такое сравнение только потому, что он – твой лакей. Однако тебе хорошо известно, как я сложен: ты не раз видел меня обнаженным. Меня узнают, когда ты изобразишь меня в профиль. Это станет сенсацией и повеселит людей.

– Какой же ты потаскун! – произнес Нино с пьемонтским акцентом.

Однако в разговор вступил Пекер:

– Да хватит вам! О чем спор? Из-за трех телок, что узнают твою задницу на парижских стенах!.. Нет, у меня есть другое предложение: если у Мики появится желание нарисовать какую-нибудь известную личность, то пусть уж рисует меня!.. А что? Пусть тело он пишет с Альберта, так как у меня нет времени позировать для всей композиции, но голова пусть будет моя.

– Нет времени позировать! – возмутился Бебе Десоль.– Не смеши нас! Чтобы позировать обнаженным, ты прежде всего должен позаниматься с Бруно. И серьезно поработать, не пропуская тренировки, как ты это делаешь в последнее время.

– Хватит, я вам сказал! – упрямо воскликнул Пекер.– Вопрос в другом. Мне нет нужды себя рекламировать. Я всего лишь хочу помочь Реми нарисовать удачную афишу. Твоя мания всюду и везде демонстрировать себя в обнаженном виде нам уже надоела. Теперь тебе вдруг понадобились парижские стены!

– Ну и что? – произнес Бебе Десоль, теряя терпение.– Что, разве женщины, увидев меня голым, опускают глаза или отворачиваются? А? Не у меня ли на юге, когда на мне одни лишь плавки, самый богатый улов девиц? – Уверенный, что ему услужливо поддакнут, он добавил: – Спросите у Жожо.

– Да, это правда, – начал Манери.– Когда мы были на побережье…

– О! Только тебя здесь не хватало! – воскликнул Пекер.– Можно подумать, что ты что-то понимаешь в женщинах. Ты всегда подбираешь то, что никому уже не нужно. Впрочем, Бебе также не разбирается в женщинах. Но нет! Он думает, что девицы клюют на бицепсы.

– Послушай, – произнес Бебе, – но во всяком случае не на телефонные звонки или чтение романов вдвоем! Вот уже восемь лет, как ежедневно я нахожу подтверждение своей теории. С моей первой любовницей я познакомился, когда мне было семнадцать лет, в Туке после победы в соревнованиях по прыжкам с вышки. Вот что надо женщинам. Это, это и это!

И ладонью похлопал себя по бицепсам, звонко шлепнул по груди, провел по бедрам и ягодицам.

– И это тоже, – завершил он с определенным жестом.– Вот именно, прежде всего бабам нужны только мускулы.

– А! – воскликнул Пекер, рассмеявшись и покачав головой.– Как же ты еще молод!

– Ну уж не моложе тебя!

– Совсем как шлюхи! – повторил нараспев Нино.

– Не думай, – продолжал Пекер, – что сила дает тебе какое-то преимущество перед молодостью. Согласен, Бебе, не спорю, у тебя были шикарные женщины. Но и у меня не хуже. Они буквально вешаются мне на шею… Да что говорить, вы сами хорошо знаете. Спорю на выпивку, хотя у меня нет ни су в кармане, что Меме будет мне названивать сюда весь вечер. Но с какой бы женщиной я ни жил, мне не надо истязать себя физическими упражнениями в спортивном зале. Возможно, я хуже вас всех сложен физически, да и в постели ничего особенного из себя не представляю. А когда я не в форме или у меня нет настроения, то ни за какие бабки не стану заниматься любовью. А ты, Бебе, ты нам прожужжал все уши объемом своей груди, талии, бедер и размерами твоих прочих мужских достоинств. Подумать только! Ты хвастаешь своими сантиметрами перед каждым встречным. И так бахвалишься, словно в том, чем тебя наградила природа, есть твоя заслуга. Удивительная мания величия! А вот у меня нет ничего такого, чем можно было бы гордиться. Все самое заурядное. И между тем…

– И что же ты такое с ними делаешь? – спросил умоляющим голосом Манери.

– Что я с ними делаю? Глупец, я с ними разговариваю!

Наступила тишина.

– Что? – переспросил Бебе Десоль.

– Я с ними разговариваю, Боже мой, неужели не понятно? Я с ними веду беседу, а затем в нужный момент замолкаю. Я их слушаю не перебивая. Как актеришка, я подкупаю их лестью. И это мне помогает в постели.

– Не вешай нам лапшу на уши! – произнес Бебе Десоль.– Уж не своими ли разговорами ты доводишь их до экстаза? Раз они тебе вешаются на шею, значит, ты их здорово ублажаешь. И если они тебя не бросают, значит, хотят снова получить свое. Я ничего другого не вижу.

– Да? – сказал Пекер.– И ты считаешь свой довод единственно верным? А чем ты объяснишь тот факт, что чаще любят мужчин, которые лишены темперамента? В том-то и весь фокус. Когда мужчина не на высоте, женщина остается неудовлетворенной. Ну и что! Вывод один: для женщины важнее всего то, что у мужчины в голове.

– У всех свои причуды! – воскликнул Бебе Десоль.– Мне встречались девицы, казалось бы, и не смотревшие в мою сторону, но устраивавшие всякий раз скандал, стоило мне только проехаться на водных лыжах голяком.

– О! – вмешался Борис, минут пять как присоединившийся к компании.– О, дорогой, извини, что я тебя перебиваю.

Борис на русский манер произносил «р», но это ему даже шло. И его ошибки в произношении приобретали особое музыкальное звучание.

– Доррогой, это совсем другое дело. Не забывай, что женщины обожают знаменитостей. Вот я пользуюсь у них успехом. А почему? Потому что женщинам известно мое происхождение. Знаешь, если бы мой отец не был светлейшим князем Власовым и его бы не расстреляли большевики, а мать не была бы в прошлом прославленной балериной, кого бы я смог заманить в постель, кроме простой модистки? Мики, у тебя есть для меня водка?

– Ты уже пьян, – сказал Реми, наливая.– По крайней мере, не забывай закусывать. Откуда ты пришел?

– От Магды Шомберг. Она давала большой коктейль. На двести человек. И на нем были только самые элегантные женщины. У Магды всегда очень хорошо.

– Не слушайте его! – воскликнул Пекер.– Несчастный! Ты, самый последний из снобов, вбил себе в голову, что женщины предпочитают спать со знаменитостями. Это потому, что ты сам обращаешь внимание только на таких женщин. Вот и ты, Бебе, его копия, но в другом плане. Ведь тебя прежде всего интересует, какой у женщины счет в банке. И по непонятной причине, ибо ты у них не берешь ни сантима. Однако, если у женщины не будет туго набитого кошелька, ты пройдешь мимо, даже не посмотрев в ее сторону. Почему? Это покрыто мраком, но явно в себе что-то таит.

– Говори поскорее, я слушаю, – сказал Бебе.– Ты…

– Вот я, например, весь на виду. Я не скрываю ни связей, ни имени портного, ни марки машины. Вы пятеро мне просто осточертели. Банда дешевых альфонсов. Только и думаете о бабах, как их окрутить, как сделать так, чтобы они за вами бегали. Вообще, вы уделяете женщинам слишком много внимания… И каков результат? Они когда-нибудь оплатили ваши счета?

Спор разгорался. Нино Монтеверди, Жорж Манери и даже сам Реми, которые вначале прислушивались к разговору трех главных спорщиков с таким видом, будто перед ними были прославленные мэтры, в свою очередь включились в дискуссию. Каждый спешил вставить слово, поделиться воспоминаниями и опытом. Итальянец уверял, что женщинам нравятся лишь порочные молодые люди, откуда и идет слава французов. Манери рискнул заметить, что всегда необходимо хорошо одеваться и следить за собой. Пекер, не делавший ни того, ни другого, рассмеялся ему в лицо. Бебе Десоль стоял на том, что важно иметь хорошие физические данные, однако согласился, что и лицо тоже имеет значение. Научившийся скрывать свои чувства, и удивление в том числе, Реми посетовал на то, что быть всегда начеку: подстраивать ловушки, постоянно менять тактику, чередуя атаку с отступлением – короче, вести себя с женщинами как с противником, – весьма утомительное занятие.

– Это веление времени, – сказал Пекер.– В прежние времена у женщин было меньше любовников. Светские замужние дамы редко вступали во внебрачные связи, а девушки – практически никогда. По крайней мере, это тщательно скрывалось. А теперь все выставляется напоказ: идет непрерывный конкурс, открытая ярмарка… Самое время об этом сказать. Существует конкуренция, настоящие аукционные торги. Надо уметь себя подать… Раньше в нашем ремесле не было никакого риска.

– Откуда тебе все это известно? – опросил Реми.– Ведь до войны ты был совсем маленьким.

– Об этом мне рассказал любовник моей матери, – ответил Пекер.

– О! – произнес Манери.– Любовник твоей матери? Вы вместе живете?

– Конечно! А куда он денется? Я даю ему советы. Ведь свою мать я знаю лучше, чем он. Когда я оказываюсь без денег, то умело выманиваю их.

– Вспомните Галатца, – сказал Реми, чтобы сменить тему.– До войны и даже когда шла война он прославился своими блестящими победами.

– И притом не прилагая усилий, – добавил Бебе Десоль.– Он не стал бы мучиться вопросом, за что его ценят женщины. В его время было немного свободных от предрассудков женщин. Да и они были не такие распущенные, как сейчас.

– Кто это Галатц? Я его не знаю, – сказал Манери.

– Сейчас он придет, – ответил Реми.– Я часто с ним встречался у Кароль. Я его пригласил.

– Что это тебе вдруг пришло в голову? – произнес Пекер.– Он навевает тоску, как сама добродетель.

– Знаешь, – ответил Реми, – мне кажется, что он совсем на мели. Его почти никто не приглашает.

– Еще бы! – воскликнул Пекер.– Он совсем вышел в тираж! Кроме того, он носит парик. И понятно, почему женщины находят, что с ним уже неприятно спать. Даже если бы он совсем облысел, лучше было бы для него не скрывать, как он выглядит на самом деле. К тому же он без конца говорит о мужчинах, которые носят парик. Ты считаешь, что это может кому-то понравиться?

– Во всяком случае, – сказал Реми, – встретив его вчера в баре, мне стало его жаль.

– О! Ну что же ты хочешь? – произнес Бебе Десоль.– Тем хуже для него: он теперь старик!

– Старик? – переспросил Манери.– А сколько ему лет?

– Тридцать девять. Конченый человек.

– О! – произнес Реми.– Конченый…

– Ну да, – пояснил Бебе, – чтобы быть у женщин на полном содержании, тридцать пять лет – это предел.

– А? – переспросил Манери, сгорая от любопытства.– А? Потому что он…

– Послушай, – сказал Бебе, – ну и что? Он свое взял. Сколько денег прошло через его руки!

– Разве у него не осталось сбережений? – спросил Манери.

– Что ты хочешь? Каждый раз, меняя любовницу, он уходил к более богатой женщине. Однако в промежутках, чтобы не ронять своего достоинства, ему случалось спускать все до нитки. Вот уже четыре года, как он расстался с последней любовницей.

– Да, – вступил в беседу Борис, – он вовремя ушел от принцессы Бамбергефульд, золовки кайзера. Вы знаете, Саша всегда оставался джентльменом. У него еще сохранились драгоценности.

– Саша? – переспросил Манери.– Так его зовут Саша Галатц?

– Конечно нет, – ответил Пекер.– Ты всегда попадаешь впросак! Саша де Галатц.

– Это его настоящее имя?

– Не думаю. В его время себе присваивали любое имя, лишь бы оно было благозвучным. Теперь этот обычай в прошлом. В наши дни стало модным оставлять свое настоящее имя. Однако женщины называют нас уменьшительными именами.– Он провел рукой вокруг себя.– Погляди: Мики, Бебе, Нино, да и тебя прозвали Жожо…

– О! Послушай, Жожо, это просто смешно! – произнес Манери.– И потом, это имя мне кажется таким пошлым!.. Если бы вы только захотели, то помогли бы мне от него избавиться. Я ведь тебе говорил, что мое имя – Жорж, у меня прабабушка родом из Швеции… Да, Жорж звучит намного лучше! По крайней мере, это имя не так избито.

– Ты ничего не понимаешь! – сказал Пекер.– Имя Жорж было в моде еще во времена немого кино. Нет, Жожо звучит намного лучше. И потом тебе идет.– Немного помолчав, Пекер, как бы продолжая свою мысль, добавил: – И для полного букета я, Аулу! Лулу – именно так зовут шлюх!

***

Когда семеро приятелей – так как вскоре к ним присоединился Саша де Галатц, – уселись за стол, они представляли собой довольно любопытное зрелище. Среди них не было женщин, и это обстоятельство придавало встрече вид неудавшегося званого обеда, ибо они совсем не походили на мужчин, собравшихся на холостяцкий ужин.

Первое, что бросалось в глаза, так это то, что все собравшиеся здесь молодые люди тщательно следили за своей внешностью. Даже отличавшийся небрежностью Пекер по крайней мере волосы, лицо и руки содержал в образцовом порядке. Все молодые люди, казалось, блестели от чистоты и особенной ухоженности. По их виду можно было сделать вывод, что эти мальчики помимо ежедневной утренней ванны принимают еще и душ в семь часов вечера и в два часа ночи. Их безукоризненные стрижки свидетельствовали о том, что они каждый день пользуются услугами парикмахера за счет денег, предназначенных для питания. Казалось, что под гладкой кожей свежевыбритых подбородков у них никогда не росли волосы. Ногти на руках сияли чистотой и были тщательно подпилены и отполированы. Эта странная компания мужчин распространяла вокруг себя здоровые запахи молодых тел, но не без примеси химии: все благоухали запахами свежей зубной пасты, крема после бритья, туалетной воды и табака.

Однако они вовсе не напоминали сборище гомосексуалистов; напротив, они резко от них отличались, в особенности своими манерами. Но в любом случае по некоторым характерным признакам их можно было бы отнести к особой промежуточной расе. Своим холеным видом и модной одеждой они словно бросали вызов мужской половине человечества.

Даже похожий на статиста в фильме Альберт, юный лакей в ладно пригнанном белом форменном кителе, хорошо сидевшем на его мощных плечах, и тот ничем не отличался от молодых людей, кому он подавал ужин. Что же касается Саши де Галатц, то он, с ревматическими узлами на пальцах, на которых поблескивали два тяжелых перстня, с немного одутловатым лицом, вставными зубами, мешками под глазами, накладкой, прикрывавшей лысину, но еще сохранивший тонкие и благородные черты, был похож на их живую и немного зловещую карикатуру.

И даже в своих разговорах молодые люди, собравшиеся тесной мужской компанией, неизбежно возвращались к женщинам. Сильно подвыпивший Пекер принялся делиться опытом, как покрепче привязать к себе женщину:

– Ни в коем случае нельзя позволять им успокаиваться и взять над тобой власть… Ты понимаешь, что я хочу этим сказать? Будь уверен, как только они убедятся, что ты в их руках, не пройдет и двух дней, как тебя бросят. Как я уже говорил, нет ничего опаснее слишком часто заниматься с ними любовью. Надо, чтобы к тебе непрерывно испытывали влечение. Если ты хочешь заниматься любовью, пожалуйста, занимайся, но соблюдай чувство меры. Делай это не чаще, чем тебя просят, а лучше реже.

Все внимательно его слушали.

– И еще одно. Не надо выглядеть упрямцем в их глазах. Плясать под их дудку? Нет. Но в то же время не надо их раздражать. Можно тем из них, кто испытывает от этого особое удовольствие, немного потрепать нервы. Но в быту надо быть всегда покладистым. И вот доказательство: почему самые удачливые шлюхи, из тех, кто выше всех оплачивается, купаются в золоте? В большинстве случаев вовсе не потому, что они моложе, красивее или лучше сложены, чем другие. Ты думаешь, что у каждой из них есть свой секрет, свой никому не известный прием? Ты ошибаешься! Как будто еще существуют неизвестные приемы! Нет. Я знаю их тайну: их всех объединяет покладистый и уступчивый характер. Они не осложняют никому жизнь, вот и все. Ну а мы, любовники, живущие за счет женщин, должны брать с них пример. Вот мой совет: с того момента, когда ты становишься любовником женщины, которую ты не собираешься содержать, не думай ни о чем – в конце концов, за все будет платить она. Хочешь ты или нет – это уже нюанс, не влияющий на суть дела. Ты должен придерживаться определенной тактики. Ты начинаешь с того, что делаешь ей подарки, расплачиваешься за нее, когда вы вместе выходите в свет – словом, немного тратишься. А затем, так как она богата, а ты с ней спишь, от тебя самого зависит сделать так, чтобы роли переменились. Если бы я не был таким дураком, если бы я не распускал слюни!..

Не будем говорить про Меме, она – особый случай. Но со всеми другими надо было держать ухо востро. А! Ты говоришь! Наше ремесло не из легких! Например, ты, конечно, делаешь то, что они хотят, но не показывай при этом виду. Если они заметят, что ты уступил, тебе конец. И никогда ничего у них не выпрашивай и не клянчи. Намекни, предложи, посоветуй отправиться в путешествие или купить тебе какой-то подарок, но так, чтобы они считали, что придумали это сами, хотя первым об этом подумал ты. Клянусь тебе, это не синекура. И даже когда ты чувствуешь, что дело идет к концу, надо проявлять особую осторожность и не совершать ошибок. Потому что именно в этот момент на карту поставлена вся твоя дальнейшая карьера. Если ты заботишься о своей репутации, тебе остается только одно – ни в коем случае не допускать, чтобы тебя бросили. Ты должен уйти первым. Не дожидаясь, когда бросят тебя. Потому что об этом тут же будет известно другим женщинам. И если они узнают, что ты расстался с любовницей по своей инициативе, они захотят тебя. И с новой женщиной не забудь с самого начала дать понять, что именно из-за нее ты оставил предыдущую. Кстати, вы даже не догадываетесь, что среди вас есть тот, кто может дать нам всем фору. И тот, кто всегда на коне, – это Мики.

– Ну, будет тебе! – воскликнул Реми.

– Да, точно! – сказал Пекер.– Что? Разве вы не знаете его трюк?

– Мой трюк? Ну вот, теперь у меня уже есть трюк.

– Вроде того. Мне об этом рассказала Кароль. А до нее Оникс. Я не тупой и все понял. Ты каждой из них говоришь одни и те же слова.

– Лулу, хватит!

– Слушайте все! Когда Мики спит впервые с женщиной, знаете, что он говорит ей утром? Он говорит: «Еще ни разу в жизни я не встречал подобного рассвета». Это же находка! Снимаю шляпу!

– Лулу, ты ведешь себя как идиот, – сказал Реми.

– А что? – продолжал Пекер.– Клянусь тебе, мне кажется, что ты это ловко придумал. Они все клюют на лесть. Ну, не сердись, тут все свои. Мы никому не расскажем, и ты будешь и дальше продолжать в том же духе.

Реми заставил себя улыбнуться. Пекер по-дружески хлопнул его по плечу, выпив залпом бокал шампанского, и заплетающимся языком добавил:

– Не нам тебя судить. Потому что…– Выпив еще бокал, он закончил свою мысль: – Теперь ты член нашей семьи…


X

<p>X</p>

После третьего телефонного звонка Эме Лаваль потерявший терпение Пекер заявил, что отправляется пить в другое место.

– Я знаю, куда он пойдет, – как бы невзначай заметил Борис, – к Магде.

– Наверняка, – произнес Бебе.– Он навострил лыжи к ней. И не случайно. Он хочет остаться у нее.

У Магды денег куры не клюют – ведь она получает процент после всех постановок опер Шомберга. Лулу не упустит такой Клондайк. Желаю ему получить удовольствие! Я ведь знаю эту Шомберг. Нельзя сказать, что она страдает отсутствием аппетита, да и фигура у нее жуткая. Она похожа на морскую корову.

Каждый постарался дать свою интерпретацию поведения Пекера, взвесить шансы Эме Лаваль и Магды Шомберг, спрогнозировать дальнейшее развитие событий. Молодые люди, как никто другой, знали, о чем идет речь, так как все, за исключением Реми, были в свое время любовниками той или другой женщины, а то и двух сразу. Даже Жожо и тот на пару часов был пригрет Магдой. Снедаемая ненасытной жадностью, она не пропускала ни одного молодого человека, попавшегося ей под руку.

– Дорогая, – откровенничала она с Эме, – любовника можно оценить только тогда, когда он оказывается в твоей постели. Репутации? Спасибо! Я не раз попадалась. И знаю теперь, как они создаются. Женщинами, которые долго не могли найти себе любовника; и если им наконец удалось заманить кого-то в свою постель, то они готовы тут же разнести по всему свету весть о том, что они встретили настоящего чемпиона. А когда поближе с ним познакомишься… Что же касается внешности, то она еще более обманчива. Только в постели узнаешь, чего стоит любовник! Под одеялом! Что же касается меня, то я должна подвергнуть испытанию тридцать кандидатур, прежде чем остановить свой выбор на одном.

Она была уже не первой молодости. Но никто не знал, сколько ей лет: сорок или пятьдесят. Высокая, коренастая, немного мужеподобная, резкая, полная энергии и жизненной силы, она отнюдь не была дурой. У нее часто собирались гости. Ее приемы всегда отличались изысканностью. Она называла себя внучкой Шомберга, автора знаменитых опер, умершего лет пятнадцать назад. Возможно, что так в действительности и было; в любом случае она состояла с ним в более или менее близком родстве и была его наследницей.

Поощряя новые веяния в искусстве, она поочередно поддерживала то русский балет, то сюрреализм. Одно время она было увлеклась популизмом, а затем психоанализом. Ее подопечные, посмеиваясь над ней, жили за ее счет, а некоторые из них, проникнувшись мыслью о самопожертвовании, подобно новым Ифигениям, переступали порог спальни лежащей там Артемиды, могучей и ненасытной. В конце концов любвеобильность отдалила ее от всех движений общественной мысли, если она не видела в них революционного начала. Впрочем, что касалось музыки, она была полной невеждой. Она презирала и считала никуда не годными все музыкальные произведения Шомберга, который считал себя учеником Вагнера. Они не сходили с театральных подмостков всего мира, что и было для его наследницы неиссякаемым источником обогащения.

Поток денег, постоянно подпитываемый исполнением музыки знаменитого композитора, скончавшегося во время работы над своей шестнадцатой оперой в самом расцвете славы, вскоре иссяк, так как деньги текли у нее сквозь пальцы и тут же оседали в карманах ее молодых любовников.

За последние пятнадцать лет парижане привыкли к подобной близости искусства и разврата и уже ничему не удивлялись. Всем было известно, что Магда любила красивых мальчиков и не отказывалась от их услуг. А после того как этот факт стал общеизвестным, никто больше не высказывал удивления. И связь с ней не портила репутацию ее юных любовников. Часто в их роли выступали либо богачи, либо молодые люди, которые не преследовали корыстные цели. Приманка в виде дорогого подарка не могла объяснить безнравственности их поведения. Однако никто не находил, что они совершают противоестественный поступок. Всем было известно, что ни один юноша не мог избежать подобной участи, и сами они это знали. Устоять перед Шомберг для красивого молодого человека было своеобразной доблестью.

И вот ради такой женщины Пекер собирался уйти от Эме. И все гости Реми, знавшие Магду и хорошо изучившие повадки Пекера, поняли, что молодой актер стремился к вполне определенной цели. Даже то, что он не провел, как все, хотя бы одну ночь с Шомберг, красноречиво говорило об его намерениях.

Друзья могли только строить предположения. Однако, приняв участие в общем разговоре, они не сказали ни слова упрека в адрес Пекера. Сами они в выборе своих партнерш отнюдь не руководствовались любовными порывами. Полезность, престижность или просто удобство любовной связи было тем главным, что определяло их линию поведения в отношениях с любовницами. Однако Пекер пошел дальше всех. Это было совершенно очевидно. Но молодые люди не осуждали своего друга не только в силу принятой в их среде распущенности нравов; их сдерживало нечто большее, похожее на солидарность. Их связывало некое родство душ. Они чувствовали, что сами сделаны из того же теста и мало чем отличаются от Пекера, только что признавшего, что все дело в нюансе.

Во всяком случае, рассуждая об Эме, Магде и Лулу, каждый из них разоблачал себя. По высказываниям молодых людей можно было сделать заключение об их происхождении, воспитании и образовании, темпераменте и тайных мечтах.

Борис считал Магду слишком «засветившейся». Связь с такой женщиной не портила репутации, но и не была выгодной для Пекера, в то время как Эме многое сделала для молодого человека. Да, да, благодаря своим связям в театральном мире, хорошим отношениям с артистами и зарубежными режиссерами. Конечно, повсюду ходили сплетни об ее пристрастии к очень молодым людям. Надо признать, что, отличаясь от Магды более сдержанным поведением, она была больше, чем Магда, на виду у публики. Ее боготворили. И если Лулу хотел испортить себе карьеру, то он своей цели достиг. У него не было причины бросать Эме. Так почему же он не остался с ней, пока она могла еще быть ему полезной?

– К тому же, – добавил Борис, – не забудьте, что Меме научила Лулу держаться в обществе, привила ему светские манеры. Если бы не она, то Лулу никогда бы не смог играть на сцене людей из общества. И Лулу не должен этого забывать.

Вспыльчивый, непостоянный, подверженный капризам, любитель выпить, Борис рассуждал неожиданно трезво, и его умозаключения казались особенно взвешенными, когда речь заходила о светской жизни. Он умел обуздывать свой нрав, если ему хотелось получить приглашение к известным титулованным особам в роскошные особняки за богатый стол. Его матери так и не удалось выйти замуж за светлейшего князя, богатого царского придворного. Состарившись, она доживала свой век в Монте-Карло, в доме для престарелой местной знати, разорившейся в игорных домах. Борис проматывал в Париже остатки капитала, полученного два года назад в наследство от родственников отца после того, как они предложили ему за миллион отказаться оспаривать свои реальные или мнимые права на наследство в суде. Он часто заявлял, что, как только его карманы опустеют, он тут же потребует свои права обратно; тем более никогда не поздно пустить себе пулю в лоб. Его мотовство, гулянки под песни цыган и пьянство были следствием неуравновешенного характера.

Лишившись с раннего детства возможности жить в той же роскоши, в которой купался его отец, вывезенный в начале революции матерью за границу, где он сопровождал ее во всех балетных турне или же оставался на попечении нянек, он был отдан в какое-то сомнительное учебное заведение, откуда через полгода его забрали; так он и вырос, переезжая с место на место под надзором костюмерш и надзирателей интернатов. Теперь, посещая банкеты, Борис, казалось, стремился наверстать то, что ему, незаконнорожденному, недодала судьба.

Нино Монтеверди вел примерно такой же образ жизни, но не на столь широкую ногу, как Борис… Его отец, богатый пьемонтский землевладелец, обладал обширными и плодородными землями. Он считал, что принял удачное решение, когда решил направить сына на учебу в Париж в Сельскохозяйственный институт. И теперь в своей глубинке он силился понять, почему его мальчик каждое лето откладывает свой приезд в родные края, о чем мечтает вся семья.

Еще меньше он понимал, на какие средства его сын живет в Париже. Пойдя на хитрость, он уменьшил средства, которые выделял на содержание сына. Однако его уловка ни к чему не привела, а только заставила Нино еще больше окунуться в вихрь светских удовольствий. Ибо молодой человек так же, как Борис, Бебе и Жожо, не будучи ни у кого на содержании, мог выжить только благодаря светскому образу жизни. Вдали от отчего дома именно светская жизнь совращала и одновременно помогала выжить. В столице его постоянно куда-нибудь приглашали: то на завтрак, то на обед, то на ужин. За ночь он бывал на нескольких банкетах. В зависимости от времени года получал приглашения посетить Средиземноморское побережье, Довиль или Биарриц или отправиться в круиз. И ему не надо было тратиться. Портом его приписки была тесная комнатка на седьмом этаже гостиницы на улице Гамбон в самом центре города, что было весьма удобно и сокращало расходы на транспорт. Живой и веселый, приятной наружности, прекрасный танцор, обаятельный человек, умевший завоевывать симпатии и чувствовать себя непринужденно в любом обществе, он ни с кем не портил отношений. Однако он никогда не делал ответных приглашений. Обладая услужливым характером и умея приспосабливаться к любым обстоятельствам, он считал своим долгом в знак благодарности заниматься со знанием дела любовью с хозяйками домов, в которых его гостеприимно принимали.

Он в свою очередь не скрывал удивления, что Пекер, решивший попытать счастья у Шомберг, не оставил себе путь к отступлению.

– Ведь неизвестно, чем все это обернется, – сказал Нино, – ссориться глупо. Я говорил Лулу: ты должен так устроить свои дела, чтобы не ссориться ни с той, ни с другой.

Бебе Десоль был другого мнения. Если Пекер станет любовником Шомберг, то совершит не просто непростительную ошибку: он даже не подозревает, какая каторжная жизнь его ждет.

– В конце концов, вы обратили внимание? У него никогда не было женщины, с которой только спят?

А между тем их полным-полно, и он мог бы премило устроиться.

У Бебе Десоля водились деньги. И даже очень большие. Из всей компании он был самым богатым. Вот уже десять лет, как его отец стриг купоны, руководя одним хитрым рекламным делом, которое крутилось само по себе. Отцу помогала дочь. Что касалось Бебе, то он полностью отстранился от дел. Однако отец заставлял его появляться в офисе, куда Десоль заглядывал лишь два раза в месяц, словно известный спортсмен, которого фирма держит ради престижа. Сестра была старше; тощая незамужняя девица, получившая диплом с отличием по окончании престижного института, настоящий синий чулок, она боготворила брата. Мать тоже постоянно подсовывала ему тысячные денежные купюры. Вся семья, открыв от восторга рот, млела над обложками спортивных журналов, где красовался их полуголый кумир.

Он был семейной гордостью. Наделенный от природы удивительно привлекательной внешностью, отличным телосложением, способный ко всем видам спорта, он постоянно занимался физическими упражнениями. Его единственной целью было как можно чаще попадать на обложки журналов в костюме для тенниса, в футбольной форме, в трусах или плавках. Но чаще всего в плавках. Он отказался от игры в гольф только из-за костюма, скрывавшего его физические данные.

Однако, словно оберегая свое природное достояние, он не разменивался направо и налево. И не связывался с кем попало. И если он выбирал, то выбирал за богатство. У своих любовниц он не клянчил денег, не принимал от них подарков, но подспудно ему хотелось иметь уверенность в том, что они в состоянии с ним расплатиться.

Наконец, Жорж Манери – во время спора он вставлял невпопад нелепые замечания. Его приятели были единодушны в одном: он ни в чем не разбирался. Он давно мечтал стать знаменитостью. И потратил на это немало денег. Постановка авангардистских спектаклей, небольшая роль в фильме, который он сам финансировал, книжка примитивных и бессвязных стихов, вышедшая за счет автора, приемы, коктейли, подарки, деньги, раздаваемые в долг, – все было заранее обречено на провал. Даже правильное написание имени не принесло ему успеха, и все его усилия пропали даром из-за презрительной клички Жожо. Ибо все знали, что у Жоржа Манери нет темперамента. А в том кругу, где он столь упрямо добивался успеха, ничто другое не могло так сильно навредить карьере начинающего. Он был красивым парнем, довольно неглупым, не таким уж большим занудой. Ему нравилось делать всем приятное. Однако женщина, с которой он поначалу по неопытности имел несчастье завести роман, затем другая, третья породили и распространили слух, что Жожо плохо занимался любовью, что его трудно расшевелить, и было признано – как приговор, – что его обделила природа.

С тех пор женщины не обращали на него внимания. Он находил утешение у одной несчастной девушки из небогатой семьи, по непонятной причине влюбившейся в него после его единственного появления на экране; и теперь, чтобы быть рядом со своим кумиром, она стала его секретаршей.

Вот на ней-то он и отыгрывался. На голову бедняжки сыпались все шишки: он придирался к ней, выставлял ее на посмешище публике, а порой и поколачивал. И отказывал ей в главном: не спал с ней…

Саша де Галатц не принимал участия в общей беседе. Он хранил молчание. Он и в самом деле наводил тоску на окружавших. Молодые люди надеялись, что он скоро уйдет. Но закончился обед, ушел Лулу, опустели рюмки, отзвучали все пластинки, а Галатц не двигался с места, молча напиваясь в кругу шумной компании.

Наконец все разошлись, и он остался с глазу на глаз с Реми.

Вот тут-то он и заговорил.

Он подошел к радиоле, на которой Реми, чтобы избежать гнетущей тишины, менял пластинки. Неожиданно наступили покой и тишина. Шум проезжавшего внизу автобуса, казалось, доносился откуда-то издалека.

Галатц говорил небрежной скороговоркой, проглатывая слова. Он много выпил. Временами его голос становился хриплым, его охватывал нервный тик, и у него подергивалась рука, что свидетельствовало о нервном расстройстве и выдавало скрытую внутреннюю тревогу.

– Дорогой мой, – обратился он к Реми, – представьте себе, что мне очень хочется работать. Не верите?

Ну да! Праздность стала мне невмоготу. А если я скажу, что часто вам завидую, несмотря на всю вашу занятость? А что вы хотите? В наше время доходы уже не могут называться доходами. Мне надо немного подумать о будущем. Я вас очень уважаю и хотел бы с вами об этом поговорить. Пристройте меня куда-нибудь.

За прошедшие два года, в течение которых ему пришлось самостоятельно пробиваться в люди, Реми хорошо узнал жизнь. Он не представлял себе, на какую оплачиваемую работу мог рассчитывать его гость. Не любивший лукавить и одновременно не особенно заботившийся о том, чтобы кого-то впустую обнадеживать, он выложил Саше все, что знал о трудностях, которые того подстерегали, и о невозможности быстро найти приличное место.

– Знаете, – сказал он Саше, – не стройте больших иллюзий. Это не так-то просто. Впрочем, вы сами почувствовали бы себя неважно, если завтра вам пришлось бы просидеть за служебным столом четыре часа до обеда и четыре после.

– О нет, – ответил Саша, – речь не о том, я сейчас вам поясню, мой друг. Это верно, что в офисе от меня не будет большого проку. Мне нужна особая сфера деятельности, связанная с литературой или театром. Я представляю ее так: совершать поездки по заказам музеев, быть помощником у известного писателя, заниматься поиском неизвестных талантов, новых художников. Если бы работа была связана с обработкой каких-то документов или ведением переписки, то, конечно, мне бы хотелось заниматься ею дома. У меня такая уютная квартира! Вы знаете, я могу устраивать приемы. У меня есть опыт.

Реми слушал его с удивлением. Ему было трудно представить этого человека за каким бы то ни было занятием, даже в той роли, в какой он хотел себя попробовать. Однако, когда он вспомнил историю жизни Саши де Галатца, ему многое стало понятным.

Карьера Галатца началась в Динарде незадолго до перемирия одиннадцатого ноября: на пляже, где он загорал во время отпуска, его заметила баронесса Мелон, бывшая проститутка, вышедшая замуж за болеющего подагрой старика. С ее помощью он демобилизовался; она приблизила его к себе и представила своему кругу. Восемь лет спустя, набравшись опыта, присвоив себе титул маркиза, он женился на молодой американке еврейского происхождения, отец которой владел крупными магазинами. И отправился за ней в Штаты. Там он приглянулся одной голливудской актрисе, развелся с женой, женился на актрисе и оставался в браке до тех пор, пока неудачливая женщина за четыре года упорной работы не растратила весь свой небольшой талант и не оказалась без средств к существованию, без контракта, без будущего и без мужа. После еще некоторых превратностей судьбы, отказавшись от сомнительного титула, Галатц встретил принцессу Бамбергефульд. Решив взять ее приступом, он преследовал принцессу повсюду. Наконец она сдалась, но из-за связи с ним была отвергнута своей императорской семьей. Его видели с ней в Индии, в Кейптауне, в Шотландии, на Гавайях. Со временем он ей надоел. Галатц считал ее женщиной слишком вольного поведения, без предрассудков и комплексов, рабой своих желаний. Вскоре она перестала довольствоваться только одним любовником. Однако он не захотел мириться с присутствием соперников, находившихся так же, как и он, на содержании принцессы. Ему казалось, что он должен бороться за свое место под солнцем; в результате из Каира его выдворили вон, как простого лакея. В благодарность за службу его выпустили с подаренными раньше драгоценностями, чеком на пятьсот тысяч и обратным билетом до Парижа.

Реми, не любивший скрывать своих мыслей, произнес:

– Понимаете, с учетом того образа жизни, который вы до сих пор вели…

Но едва он произнес эти слова, как увидел, что его собеседник изменился в лице. И тут же, по мере того как с лица Галатца сходила маска самовлюбленного самца, он на глазах постарел лет на двадцать. Снова наступила тишина. Реми подошел к радиоле. Прослушав семь, восемь, девять пластинок, Галатц попросил налить ему виски. После четырех рюмок, выпитых вслед за множеством бокалов вина и ликеров, он захмелел.

– Да! – запальчиво воскликнул он.– Вы думаете, что это легко! В былые времена мужчины нравились по крайней мере до пятидесяти лет. А теперь возраст не уважают. Сорок лет – и все! А порой и намного раньше. Вас выбрасывают, словно использованную вещь. Они считают, что вы ни на что не годитесь, потому что не можете заниматься с ними любовью так часто, как они этого хотят. В конце концов, ведь жизнь состоит не только из этого!

В его голосе звучали фальшивые нотки. И, произнося вульгарные слова, он, казалось, не верил в то, что говорил. Он ломал комедию перед собой и Реми. Возможно, ему становилось от этого легче.

Он произнес длинную речь, сумбурную и жалкую, где высказанные банальности чередовались с притворством. Однако под гримасой фальши проступали искренние претензии к жизни и глубокие сожаления. В хаосе его рассуждений можно было различить тревогу старого прожигателя жизни. В своей страстной обвинительной речи он поносил женщин, единственных виновниц его теперешнего шаткого положения. Он обрушил на них свой гнев за то, что они не признавали истинных наслаждений, которые дает дружба, приятная беседа, чтение, а только думали о том, как бы заняться любовью, а после тут же снова готовились к ней. Они не оценили его незаурядных личных качеств, чувствительности, высокого интеллекта. Ведь, положа руку на сердце, он может признаться, что был способен на многое в жизни. А эти распутницы полагают, что им все дозволено в этой жизни благодаря деньгам, которые они имеют и которыми распоряжаются по собственной прихоти.

Реми слушал, не перебивая ни словом, ни жестом. Между собой и Галатцем, постаревшим любителем женщин, жившим за их счет, который накачался алкоголем и захлебывался от обиды, ему вдруг померещилось восковое лицо Агатушки. Заканчивая свой рассказ о завсегдатае модных клубов, разорившемся из-за наездницы, она сказала: «Я говорю тебе о прошлом». Наглядным примером тому мог служить Галатц, чьи деньги перекочевали в карманы женщин; возможно, здесь возымел действие закон круговорота воды в природе, потому что у предыдущих поколений бытовал миф о том, что мужчины разорялись из-за женщин, и вот теперь богатство скопилось в руках женщин. И все, что раньше считалось привилегией мужчин: собственность, творческая мысль, работа, финансы, власть – все, что мужчины раньше бросали к ногам женщин, перешло к ним, и, как сказал Пекер, женщины в свою очередь спускали все на любовников.

Реми, слушая Галатца, мог как следует его рассмотреть. Перед ним сидел человек с помятым лицом, накладкой из волос на голове, с нервно подергивающимися руками, но все же сохранивший «былые черты». Он походил на старую куртизанку, жаловавшуюся на охлаждение к ней былых клиентов, распаленную гневом и напившуюся от злости.

Наконец поток его красноречия иссяк.

Но он еще не торопился уходить. Протрезвев от своих речей, он произнес:

– Мики, мне надо вам кое-что сказать. Задать вам один вопрос.

– А? – сказал Реми.

Он прислушался. Тон его гостя показался ему странным.

– Да, – сказал Галатц.

– Так что?

– Я не ушел вместе со всеми вовсе не потому, что хотел остаться с вами наедине.– Он помолчал.– А потому… мне очень неудобно… это такой личный вопрос… И если вы мне откажете… Во всяком случае, вы не будете смеяться, нет?

– Ну конечно!

– И вы никому не расскажете? Если люди, зная меня, это услышат, то очень удивятся. У нас в Париже так много дураков… Вы согласны? Все останется между нами? Обещаете?

Реми дал слово, но без всякого энтузиазма. Он не понимал.

И тут Галатц встал. Уже несколько минут, как у него сдвинулись брови, плотно сомкнулись губы; и всем своим видом он не внушал Реми никакого доверия.

– Верхний свет слишком резок, – произнес Галатц, – вы позволите?

Люстра погасла. Остался гореть лишь глобус, который разрисовал сам Реми. Он распространял приглушенный свет, создавая благоприятную атмосферу для душевных излияний. Реми специально выбрал эту лампу для мастерской, чтобы она мягким светом освещала комнату в те редкие минуты, когда в ней появлялась женщина. Молчание затянулось. На улице, по всей видимости, уже не ходили автобусы. Во всяком случае, их не было слышно. Галатц оставил в пепельнице горящую сигарету, и дым от нее поднимался высоко к потолку, затем его кольца расплывались в темноте. Как режиссер, удовлетворенный убранством сцены, он наконец произнес:

– Вот… Есть такие вещи, о которых лучше спрашивать в полумраке. Даже у своих друзей. Ведь мы с вами добрые друзья, не так ли?

Реми промолчал.

– Хорошо, – сказал его гость.

Он встал за спинкой стула, на котором сидел Реми, и положил ему руки на плечи. Реми почувствовал, как горячи его жесткие ладони. Он сделал движение, словно хотел отстраниться.

– Не шевелитесь, – сказал Галатц.– Я встал позади вас потому, что так мне будет легче с вами говорить. А вам будет проще мне честно ответить.

Реми стало не по себе. Что же хочет от него этот покрытый морщинами, потертый и развращенный человек, который только что дергался перед ним, словно марионетка? Почему его голос стал таким нежным? Под действием винных паров он уже наболтал много лишнего, а теперь эти откровения, симпатия… Реми многое бы дал, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте. Почему этот, всегда уверенный в себе человек стал вдруг таким нерешительным? Все это казалось Реми странным и не внушало доверия. В конце концов, он совсем недавно познакомился с Галатцем и не все о нем знал, а люди иногда нам готовят такие сюрпризы… Реми уже ломал голову над тем, как ему, захваченному врасплох в собственном доме, выкрутиться из столь затруднительного положения.

Но Галатц все еще медлил.

– Знаете, Мики, – сказал он, – не бойтесь меня расстроить вашим ответом, даже если причините мне боль.

Реми не верил своим ушам: столько волнения он услышал в его голосе.

– Возможно, мне будет неприятно в какой-то момент, – произнес за его спиной все тот же взволнованный голос, – но по крайней мере я успокоюсь. Вот… Ответьте мне прямо, да или нет. Могу ли я…– Тут он замолк и затем глухим, дрогнувшим голосом произнес: – Могу ли я еще нравиться женщинам?


XI

<p>XI</p>

– Алло, это господин Реми Шассо? С вами говорит Эме Лаваль.

– А! Прекрасно…– ответил Реми.– Мое почтение, мадам.

– Мне бы очень хотелось с вами встретиться и переговорить.

Прошло три месяца, как Пекер ушел от Эме к Магде Шомберг. И уже две недели, как уехал в Берлин на съемки фильма. Реми смутила просьба Эме, с которой он не был лично знаком.

– Прошу прощенья, мадам, но я в ближайшие дни буду очень занят. У меня срочная работа и…

Его слова были прерваны звонким и немного наигранным смехом, прозвучавшим на другом конце провода.

– Дорогой мой, успокойтесь и ничего не бойтесь. Я вовсе не собираюсь выведывать у вас что-то о Лулу и просить вашего содействия, чтобы нас примирить. Я ведь знаю, что вы очень хороший товарищ. И вот я рассчитываю именно на вашу порядочность. Мне нужно узнать одну подробность, которая известна только вам и касается лично меня. Не сомневайтесь, вас это не коснется. Послушайте, вы будете дома после обеда? Скажем, часов в пять?.. Вот и замечательно. Я к вам зайду в пять часов.

Реми впервые общался по телефону с Эме Лаваль. Не один раз Пекер, говоря, что скучает в ее обществе, просил друга присоединиться к их компании. Реми всегда находил предлог, чтобы увильнуть от приглашения. Со слов Пекера он составил о женщине такое мнение, что у него навсегда отпала охота с ней встречаться.

По воле случая ему уже пришлось познакомиться с Шомберг. И один только вид этого жандарма в юбке, снедаемого ненасытным огнем неудовлетворенной женской страсти, заставил всколыхнуться все, что еще оставалось чистого в его душе. Да, уже два года он жил в окружении всех этих пекеров, бебе десолей, монтеверди. И любительницы острых ощущений уже давно внесли его в список мальчиков, пользовавшихся определенной репутацией, чьи любовные качества рекомендовались той или иной женщине в зависимости от ее вкусов и склонностей. Однако Реми еще не успел до мозга костей пропитаться атмосферой вседозволенности и разврата. Он вел такой же образ жизни, как и его товарищи, но не разделял их мыслей и чувств. Он проявлял терпимость к безнравственным поступкам, но сам их не совершал, иначе говоря, он «допускал все», но только у других. В обществе, в котором вращался Реми, он пользовался репутацией замкнутого и необщительного человека, хотя на самом деле это было не так. Он мог держаться в стороне от компаний или отдельных лиц, если ему что-то не нравилось. Старая буржуазная закваска не позволяла ему следовать за товарищами, когда они направлялись, например, к Жесси Ровлинсон, известной своей экстравагантностью, к Магде Шомберг или же к мадам Тоннель, которой через своего супруга, директора крупной ежедневной газеты и близкого друга высокопоставленного чиновника в полиции, удалось прибрать к рукам всю парижскую агентуру.

Реми считал, что Эме принадлежит к этому же кругу. Ее многочисленные любовные связи, постоянно увеличивавшаяся с годами разница в возрасте с ее любовниками, ибо Эме по-прежнему продолжала подбирать для любовных игр молодых людей в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, то, что Пекер о ней рассказывал, и в частности о странной нежности, которую она проявляла к этому юноше, – все это в глазах Реми ставило ее в один ряд с Шомберг и другими сластолюбивыми старыми и опасными каргами.

В прихожей раздался звонок. Он услышал, как Альберт прошел к выходу. Затем отворилась дверь мастерской. Это была она.

Эме улыбалась.

На ней было пестрое светлое платье, так как уже наступила весна. В руках она держала большой букет гвоздик. Она казалась оживленной, полной энергии, как будто вернувшейся с верховой прогулки; но самым удивительным была ее улыбка.

Улыбаясь, она показывала ровный ряд мелких и нетронутых временем зубов; ее глаза блестели. Улыбка оживляла ее увядающее лицо, возвращая ему молодость.

– Вам нравятся цветы? – спросила Эме, порывистым жестом протягивая букет.– Я знаю, что кому-то может показаться странным, когда женщина преподносит молодому человеку цветы. Но представьте, мы попали в пробку и мой шофер остановился на улице как раз напротив торговки цветами. Ах! Если бы вы ощутили их запах на забитой автомобилями дороге! Словно повеяло ароматом цветущих деревьев! Я опустила стекло и протянула руку. И купила всю охапку целиком. Поскорее поставьте их в вазу. У вас есть лимоны? Я умираю от жажды! Будьте добры, дайте мне стакан холодной воды прямо из-под крана с выжатым лимоном. И без сахара! Как у вас уютно. Не в самых строгих тонах, но в то же время не похоже на бивуак. Теперь я понимаю, почему Лулу так любил бывать у вас.

Реми ждал момента, когда ей надоест играть перед ним комедию, используя привычные артистические приемы, к которым она прибегает на сцене. Он ожидал, когда иссякнет поток ее красноречия и погаснет улыбка. Однако, присев на стул и отпив мелкими глотками из стакана, она снова заговорила, но уже не спеша и почти серьезным тоном, хотя по-прежнему улыбалась.

– Господин Шассо, – произнесла она, – не смотрите на меня с такой неприязнью и, чтобы лучше меня понять, представьте, что мы давно знакомы. Мне хорошо известно, что вы не хотели, чтобы мне вас представили. Да, да… Было много возможностей, но вы ни одной не воспользовались. Безусловно, у вас были на то основания. И, вероятно, весьма веские. Не зная меня, вы меня невзлюбили, и мне было очень неприятно это сознавать. Потому что Лулу мне много о вас рассказывал. И я прекрасно знаю… Я знаю, что вы отличаетесь от ваших друзей. Мне известно, какое хорошее влияние вы на него оказывали. Так вот, господин Шассо, скажу вам прямо, что мое сердце давно открыто для дружбы с вами.

Реми был настороже. Несмотря на то что женщина говорила теперь более естественным тоном, ему все же казалось, что ее слова доносятся до него со сцены. Легкость, с какой лилась ее речь, выдавала в ней опытную комедиантку, привыкшую «по ситуации» ловко подбирать нужные слова. И даже в ее обращении «господин Шассо», которого Реми давно не слышал, угадывалось намерение расположить его к себе. Он понимал, что ее визит был не случайным: нет, Эме Лаваль прекрасно знала, о чем с ним говорить, она тщательно подбирала слова и, следовательно, пыталась скрыть свои намерения.

Что же до ее улыбки, то она выдавала ее с головой. С лица Эме Лаваль во время спектакля не сходила застывшая, стандартная улыбка даже в самых драматических сценах. Пытаясь оправдать этот артистический и в то же время женский прием, она ссылалась на высокие авторитеты. «Мадам Сара, – говорила она, – с улыбкой играла Гермиону. Она не часто выступала в этой роли на сцене, но мне удалось ее увидеть. Там, где другие актрисы заходились в крике, мадам Сара произносила текст тихим голосом и с улыбкой. Например, слова: „Жестокий, я ли тебя не любила…“ – она произносила так, что у вас текли слезы, вы чувствовали ее страдания и муки, а она улыбалась. В тот день, когда я увидела это незабываемое зрелище, я поняла многое из того, о чем раньше даже и не подозревала в нашей профессии и в сердечных делах».

И она говорила правду. Знаменитая на весь Париж улыбка не покидала ее ни на минуту, исполняла ли она арии комических опер, романсы, опереточные куплеты, а затем, когда голос Эме ослаб и она перешла на драматическую сцену, именно своей улыбкой бывшая певица покоряла и очаровывала публику. Именно улыбка делала актрису привлекательной женщиной, несмотря на то что ее лицо и фигура уже были отмечены временем. Улыбка позволила по-новому раскрыться ее таланту, который от одного театрального сезона к другому проявлялся все больше и больше. Благодаря улыбке и женскому обаянию, которое она не утратила с возрастом, актриса осталась навсегда похожей на состарившуюся девочку.

Но именно эта улыбка, так мало вязавшаяся с тем представлением, которое Реми составил об Эме Лаваль, меньше всего внушала ему доверие. Он видел перед собой только актрису, не снимавшую своей сценической маски даже за кулисами.

К тому же ему было известно, что Эме вовсе не была свойственна такая сдержанность. Она прославилась своей эксцентричностью, взбалмошностью, необдуманными поступками. Из-за ошибок, допускаемых в речи, она стала притчей во языцех. Благодаря репертуару, ибо ей приходилось играть и классику, она усвоила правильные обороты речи. Однако временами Эме демонстрировала чудовищную невежественность, к радости журналистов, наживавшихся на статьях о ней. Например, она говорила: «Боже мой! Уже два часа ночи! Дорогие друзья, я вас покидаю: я возвращаюсь к моим пернатым».

Или говорила об одной из своих приятельниц: «У этой Вейскирш, однако, сохранилась хорошая фигура. Это легко можно объяснить, ведь она родом из Страсбурга, у нее эльзасская кариатида».

Или еще: «Когда я чувствую себя особенно уставшей, для меня нет лучшего отдыха, чем отправиться в открытой машине на прогулку в лес Фонтенбло и вернуться в вице-Версаль».

Надо признать, что ей присущи были две крайности. Если ее интеллект был не развит, то в области чувств она отличалась повышенной эмоциональностью. Как только Эме начинала говорить о любви, дружбе, восхищении, душевных волнениях – словом, о любых проявлениях чувств, которые она испытывала или которые существовали только в ее воображении, она будто перерождалась и на нее снисходила Божья благодать, которая вкладывала в ее уста удивительные слова. На репетициях она потрясала авторов пьес и своих более просвещенных партнеров по сцене почти непогрешимой искренностью, с которой она, повинуясь инстинкту, произносила слова своей роли. Но стоило ей перейти к рассуждениям, как она тут же запиналась. Порой она даже проваливала роли, которые требовали хоть немного интеллекта. Так, еще недавно в ревю она с подкупающей непринужденностью исполняла куплеты, не понимая их политического подтекста. Она была похожа на необразованную девушку из народа, которая, влюбившись, произносит вдохновенные прекрасные слова. Как только Эме Лаваль, играя свою роль, доходила до сцены, где потоком лились слова нежности, любви, упреков или отчаяния, она легко поднималась до высот классических героинь древности. И тогда зрители забывали ее возраст и видели перед собой уже не отяжелевшую с годами фигуру, а только выразительные глаза и улыбку. И неожиданно сквозь реплику или жест, вопреки часто невыразительному тексту, несмотря на современную одежду актрисы и ее репутацию, перед зрителями представала вместо бульварной комедиантки живая Маргарита, Жюльетта, Сильвия или Береника во плоти.

– Так вот, – произнесла она с улыбкой.– Вы, наверно, ломаете голову над тем, что меня привело к вам. Я заглянула к вам не для того, чтобы с вашей помощью найти средство вернуть Лулу. Он и так ко мне вернется, когда уйдет от Магды. Не раньше и не позже. Когда он почувствует, что время его прошло. Как говорят, ему на роду написано расстаться с Шомберг. Конечно, я не претендую на то, что могу предсказывать чью-то судьбу, но есть вещи, которые я чувствую. И мне известно, за какого рода удовольствиями охотится Магда. И, зная возможности Лулу, могу сказать, что долго он не протянет. Вы же знаете, что Лулу имеет свою гордость… вы, конечно, понимаете, о чем я говорю? И когда он осознает, что больше всего в нем ценит Магда, он надуется, как гусак, и уйдет. Я признаю, что Лулу не любит, возможно, женщин, как таковых, но ему хочется, чтобы его больше любили за ум, умение поддержать разговор, актерский талант, чем за физические данные. Мне это хорошо известно, я его достаточно изучила…

Улыбка по-прежнему не сходила с ее лица. Она отвернулась к окну. На мгновение ее взгляд приобрел отсутствующее выражение. Затем она заговорила вновь:

– Скоро он станет сравнивать Магду со мной, вернее, нашу манеру любить. Возможно, он уже это делает. Главное, чтобы у него, когда ему опротивеет Магда, было время пожалеть о том, что он со мной расстался.

Именно поэтому я не хочу, чтобы он поскорее поссорился с Магдой. Для меня лучше, если такое решение постепенно созреет в его глупой голове. И тогда, если какое-то время спустя мне повезет и Лулу однажды снова ко мне вернется, я должна знать, как не упустить шанс и привязать его к себе. Вот что, господин Шассо, привело меня к вам. Хочу еще вам сказать, что я стремлюсь вернуть Лулу не только потому, что испытываю в нем нужду; будет вернее, если я скажу… что это нужно прежде всего ему. Потому что…

В этот момент ее голос дрогнул. Эме глубоко вздохнула, разгладила носовой платок, который всегда носила с собой, затем скомкала его и зажала в кулаке. Склонив голову, она снова взглянула на Реми. Улыбка по-прежнему освещала ее лицо.

– Потому что, – начала она снова, – быть со мной… я хочу сказать, быть нам вместе для него тоже счастье. Никто не будет его любить так, как делаю это я. На сей счет у меня сомнений нет, да и он, глупыш, прекрасно знает… Зачем ему еще что-то искать? Ведь я на все закрывала глаза… О! Я знаю, он меня высмеивает, рассказывает обо мне небылицы своим друзьям и уж, конечно, не раз выставлял меня в смешном свете перед вами, да, да… Между тем я уверена, что в глубине души он знает, что нигде и ни с кем… в общем, что говорить, он все же продолжает дорожить своей Меме…

Несмотря на улыбку, ее глаза как-то по-особенному заблестели. И Реми заметил, что на них навернулись слезы. Несколько минут она сидела с таким выражением лица, будто была на грани нервного срыва. Затем ее брови поднялись, она закусила нижнюю губу, и слезы потекли по ее щекам. Отвернувшись, она высморкалась.

– Господин Шассо, я не досаждаю вам своими разговорами? Нет? Вы видите, мы сразу сделались друзьями. Я же вас предупреждала, что не покажусь вам вздорной бабой. А вы обо мне Бог весть что думали! О! Я вас ни в чем не упрекаю! К этому принуждает наша парижская жизнь. В прошлом году, в сентябре, если бы вы приняли мое приглашение поехать с нами отдыхать… я хочу сказать, если бы вы могли освободиться… я знаю, знаю… Лулу мне говорил, что вам не удалось вырваться… Да, если бы вы с нами поехали, у вас было бы другое мнение обо мне. У меня в Ламалуке прекрасный домик, он стоит один среди леса в четырех километрах от Руффина. У меня свой отдельный пляж. Вообще-то у меня есть сосед, старый пенсионер, который когда-то работал в колонии, но он там никогда не показывается. Это небольшая заброшенная бухта, какие встречаются на побережье. К ней можно добраться только морем или же через мое владение. Тропинка ведет через поле, засеянное аронником. Мне кажется, что вам бы там очень понравилось. Не прошло и двух дней, как Лулу стал совсем другим. Вы бы его там не узнали. Он весь день проводил в купальных трусах. По утрам я отдыхала в шезлонге, а он карабкался на прибрежные скалы. Он охотился на морских ежей. Я смотрела, как он нырял, исчезал за скалами и снова появлялся. Я смотрела, как он наклонялся, поднимал камни. Время от времени он оборачивался ко мне. Показывая мне морского ежа, которого держал в руках, он кричал: «Меме, посмотри, еще один мастодонт!» Я отвечала, что это замечательно, и просила быть осторожным на скользких камнях. А он смеялся мне в ответ. Нарочно, чтобы меня напугать, он прыгал со скалы на скалу под ослепительным солнцем между небом и водой. Знаете, в эти минуты он был мне намного ближе, чем во время любви. Боже мой! Как я была счастлива! За три дня на пляже он обгорел, и мне пришлось лечить его солнечные ожоги, чтобы не лупилась кожа. Он спал по десять часов, не считая двухчасовой послеобеденной сиесты. Он здоровел на глазах. А я не уставала себе повторять, что все это благодаря мне. Я думала, что моя любовь оказывает на него благотворное воздействие. И не могу даже сказать, насколько я чувствовала себя счастливой!.. Такой счастливой, что за все время нашего пребывания там мы ни разу не занимались любовью.

Она плакала. Ее улыбка стала походить на гримасу. Однако Реми больше не удивлялся. В ее улыбке он уже не видел маску. Он почувствовал, что даже в страдании улыбка не покидала этой женщины.

– По вечерам, – продолжала она, высморкавшись, – по вечерам мы ужинали на террасе, не зажигая свет, чтобы не заели комары. Затем… вы будете смеяться, потому что это вам покажется уж совсем глупым, мы спускались на пляж и катались в лодке по лунной дорожке. Лулу не хотел, чтобы я подходила к невысокому причалу в конце пляжа; он подгонял лодку к тому месту, где я стояла. Взяв меня на руки, он входил в воду. Перенося меня в лодку, он спрашивал: «Меме, дай слово, что завтра на завтрак у нас будет черная икра! Поклянись, или я тебя брошу в воду!» Ах! Как он был нежен со мной! Как я была счастлива в эти минуты! Он брался за весла. Когда мы отплывали далеко от берега, он опускал их, и лодка плыла по воле волн. Он вытягивался в лодке, положив голову мне на колени. И говорил: «Спой мне, Меме, спой что-нибудь из своего старого репертуара». И я ему пела, хотя уже давно не пою. Не правда ли, это немного смешно? Я пела Масне, Мессажера, медленные вальсы. Больше всего ему нравились романс «Я понял твою печаль» и ария из «Мирен», с которой я когда-то дебютировала. Однажды ночью он заснул под мое пение. Я боялась пошевелиться. Попутный ветер увлек нас далеко в открытое море. Нас так далеко отнесло течением, что в первом часу ночи мне пришлось разбудить Лулу. Мне кажется, я подумала, что мы не вернемся.

И она снова заплакала. Глядя на ее слезы, Реми подумал о неизвестных ему до сих пор муках любви, которые ему впервые выпало увидеть. Как давно ему хотелось испытать такое же душевное волнение, пролить слезы, почувствовать, как дрожит голос и как рыдания готовы вырваться из груди, и чтобы такие же трепетные руки, казавшиеся ему символом страсти, обвили бы его шею. И женщина, которая, как ему казалось, ничем не отличалась от Шомберг и Гоннель, старая актриса по прозвищу Меме предстала перед ним совсем в ином свете.

Реми и сам был готов заплакать. Стоило только этой влюбленной женщине с ним познакомиться, как тут же после нескольких пролитых перед ним слезинок она покорила его сердце и завоевала его дружеское расположение.

Поднявшись с места, он подошел к креслу, на котором сидела Эме. Она все еще плакала, держа в руках свой платочек. Реми встал перед ней на колени. Он пытался разжать ее пальцы. Она подняла голову и удивленно улыбнулась. И отдала ему свои руки, остававшиеся в перчатках. Реми прикоснулся губами к ее обнаженным запястьям и с удивлением обнаружил, какая у нее нежная, упругая, молодая кожа.

– Я прошу у вас прощения, – сказал он.

Он не назвал ее «мадам», ибо уже чувствовал, как ему близка Эме.

– Прощения?! – воскликнула она.– Вы шутите? Прощения за что?

– За то, что не стал вашим другом раньше. Я настоящий дурак. Прошу у вас прощения, и скажите: чем я могу быть вам полезен? О чем бы вы хотели меня попросить?

– Ах да…– сказала Эме.– Дело в том… Я хотела, чтобы вы мне сказали… О! Не выдавая секретов Лулу, лишь скажите мне, что, по вашему мнению… Скажите мне…– Она запнулась и через секунду продолжила говорить уже более серьезным тоном: – Почему я ему разонравилась? Постойте!.. Я сейчас вам все объясню: если мне снова улыбнется удача и Лулу вернется ко мне, я должна буду повести себя так, чтобы он продолжал меня любить. Я должна избегать малейшей оплошности, не раздражать его. Он ушел от меня потому, что я сделала что-то такое, что ему не понравилось, конечно, совсем неумышленно. Но что же такое я совершила, что не пришлось ему по нраву? Я должна это знать. Именно теперь, чтобы не повторить своей ошибки.

Реми растерянно молчал.

– Послушайте, – продолжала Эме, – наверное, вы что-то знаете? Не может быть, чтобы Лулу не делился с вами своими мыслями, не делал каких-либо замечаний на мой счет? Я уверена, что между нами было нечто такое, что испортило наши отношения. Скажите мне правду: это нужно прежде всего ему, это для его блага. Я даже не знаю… Возможно, он хотел жить отдельно? А может быть, он считал, что мы проводим вместе слишком много времени? Или же ему была нужна дополнительная свобода? Нет? Хватало ли ему денег? Или же… хочу с вами поделиться, мне в голову пришла мысль, а вдруг я перестала ему нравиться как женщина? Это может случиться с кем угодно и еще ни о чем не говорит. Например, может быть, он считал, что я слишком растолстела? Или… наконец… или же он находил, что я недостаточно молода для него?

Реми решил возразить.

– Ну что вы, – сказал он, – вы напрасно себя изводите. Все совсем не так, как вы думаете. Мне даже кажется… Если и было между вами что-то такое, что отдалило его от вас, то скорее ваше чрезмерное внимание к нему.

– Как?

Зрелая и опытная актриса взглянула с удивлением на молодого человека, отвечавшего на ее вопросы.

– Да, да, – продолжал он, – по крайней мере, мне так кажется. Я думаю, что Лулу хотелось больше свободы, но не в том смысле, в каком вы ее понимаете: ему было нужно больше свободы… моральной. На будущее вам не следует облегчать ему жизнь, пусть он сам выкручивается, и не надо потакать его капризам.

– Но я делала это исключительно для того, чтобы избежать последствий! – воскликнула Эме.– Вам же известно, что если бы не мое вмешательство, то он бы перессорился со всеми и не получил бы ни одного ангажемента!

– Конечно, но тем хуже для него, пусть бы он сам и находил выход. Раз вы не хотите снова его потерять, то подумайте прежде всего о том, что для этого надо предпринять. Честно говоря, ваша постоянная опека была ему немного в тягость. Вам следует сделать так, чтобы он ее не замечал.

– А? – с недоумением и немного разочарованно произнесла Эме. Она, безусловно, надеялась на более романтическое объяснение и, конечно, никак не связанное с ней.– А? Да мне бы хотелось верить, но на самом деле…

– Уверяю вас. Мне кажется, я не ошибаюсь. Но, заметьте, Лулу мне ничего не рассказывал. Пока вы мне о нем говорили, я невольно пришел к такому выводу. Мне показалось, что внезапно я понял причину вашей размолвки. Вы должны уяснить, что ваши неустанные заботы, терпение и доброта, которыми вы его окружили, подчеркивали то, что вас разделяет: разницу в ваших характерах. Кто знает, возможно, это его и унижало? Кто может сказать, страдал ли он в глубине души или нет? Во всяком случае, на будущее вам следует скрывать от Аулу, что вы хотите оказать на него благотворное влияние.

– Боже мой! – воскликнула Эме. Она подняла руки и тут же бессильно уронила их на колени.– Я так старалась не задевать его самолюбия! Если у меня не все так хорошо получалось, что вы хотите? Все потому, что мои добрые намерения всегда поневоле выходят наружу.

– Так вот, если Лулу к вам вернется, постарайтесь на время забыть о добрых намерениях. Постарайтееь… не все время думать о том, как ему угодить.

– О! – воскликнула Эме.– Как мне придется нелегко!


XII

<p>XII</p>

Реми нажал на клаксон. Минуту спустя появился привратник с чемоданами в руках. Но Лулу не спешил выходить из дома. Между съемками двух фильмов у него выдалась свободная неделя, чтобы съездить в Париж. По возвращении из Берлина он удосужился позвонить Реми лишь посредине своего краткого пребывания в столице, сославшись на многочисленные дела. Он три раза подряд назначал встречу и так на нее и не явился. И вот утром он позвонил, чтобы сказать:

– Мики, я сегодня уезжаю. Но мне бы хотелось с тобой немного поболтать. К несчастью, я буду весь день занят. У тебя машина на ходу? Тогда заезжай за мной пятнадцать минут шестого. Мы поговорим по дороге на вокзал.

Зная, что его друг может опять опоздать, Реми снова нажал на клаксон. Пекер вышел, когда Реми уже отчаялся его увидеть. В ответ на замечание Реми он воскликнул:

– Не говори мне ничего! Со дня приезда в Париж я не пропустил ни одной пирушки. Я наверстываю упущенное: в Берлине жуткая еда! Знаешь, когда я вернусь туда, у меня будут большие неприятности с представителями компании «Сигма». Представляешь, мне придется играть роль начинающего и вечно голодного музыканта.

Некоторое время они ехали молча. Улицы были запружены машинами, и еще было светло. Стоял июнь, и парижские деревья радовали глаз своей густой листвой. Реми вспомнилось, как к нему впервые пришла Эме, держа в руках в знак дружеского расположения букет гвоздик.

Без определенной цели, словно для очистки совести, он спросил:

– Ты встречался с Меме?

– Нет, – ответил Пекер.

Реми так и думал. Он не раз звонил Эме и вместе с ней выходил в свет, но за последнюю неделю она ни словом не обмолвилась о Аулу. Видимо, она Даже не подозревала о его пребывании в Париже. Пекер продолжал:

– Прежде чем с ней встретиться, я хотел поговорить с тобой.

– Ты же уезжаешь, когда же ты с ней мог бы увидеться?

– Я знаю. В следующий приезд. У меня в Париже так много дел!

Реми больше не настаивал. По неизвестной ему причине он был скорее рад, что Лулу уезжает, так и не повидавшись с Эме. И что хорошего сулило бы такое, прежде всего маловероятное и в любом случае короткое примирение, за которым бы последовала новая разлука? Нет, безусловно, ничего, по крайней мере, для Меме. Реми прежде всего подумал о Меме: Лулу был уже достаточно взрослым человеком, чтобы постоять за себя.

– Почему же ты не летишь самолетом? – спросил Реми, когда они подъезжали к вокзалу.– Неужели тебе хочется в такую погоду целый день трястись в душном купе?

– Подумаешь! – ответил Пекер.– Я обожаю спальные вагоны. Вот где я полностью раскрепощаюсь. А подцепить кого-то я могу в вагоне-ресторане. И ночью в купе вагона я чувствую себя лучше, чем у себя дома! Особенно в «Северном экспрессе» – он этим и знаменит. Там вышколенный персонал. Даже проводники не брезгуют торговать собой. Мне об этом говорила Шомберг: она не раз прибегала к их услугам.

– Кстати, – спросил Реми, – как она поживает?

– Кто? Шомберг? Понятия не имею.

– Как это? Разве ты с ней не виделся в Париже?

– Нет, уже месяц, как между нами все кончено. А ты не знал? Вот доказательство, что ей нечем похвалиться. Представь, она явилась за мной в Берлин. В то время я весь был в работе, а ей это не понравилось. Ты знаешь ее запросы! Если ей приспичит, то вынь да положь во что бы то ни стало! И не лишь бы как, спустя рукава! Мадам упрекнула меня в малодушии. И тогда я вежливо с ней распрощался. Сказав, что уезжаю на натурные съемки, я переехал в другую гостиницу рядом со студией. Все прошло без сучка и задоринки. Зачем устраивать скандал? Я всегда остаюсь в хороших отношениях с женщинами, с которыми порываю. Правда, я оставляю им надежду на примирение. Время от времени я напоминаю им о себе. Я продолжаю поддерживать в них надежду…. Таков мой стиль. Но я никому об этом не рассказываю. Не надо, чтобы женщины знали, что таков мой принцип. Напротив, каждая думает, что я продолжаю встречаться только с ней одной, и очень этим гордится. И когда я снова возобновляю отношения с той или другой бывшей возлюбленной, она пребывает в полной уверенности, что наставляет рога моей новой подруге. А! Ты говоришь о системе! Я могу с тобой поделиться опытом. Тем более что ты с самым невинным видом поступаешь примерно так же, как и я. Ну да, разве не так? Разве ты не остался в хороших отношениях с Кароль? Оникс? С мамашей Вейль-Видаль? Ну? Вот видишь! Я тебе говорю, что тебе тоже есть чем похвастаться!

Они прошлись по перрону вдоль состава.

– Я возобновил контракт с «Сигма», – молвил Лулу.– Знаешь, мне грех жаловаться: они мне платят восемнадцать тысяч в неделю. Скажу тебе, что сплю с крошкой Рошлинг, женой одного из продюсеров. Впрочем, она очень мила.

Реми слушал его краешком уха. Он повторял про себя, что ему не стоит затевать разговор об Эме. Несмотря на то что Пекер и объявил о своем разрыве с Шомберг, он уже связался с немкой. И, вопреки прогнозам Эме, это означало, что Лулу не собирался к ней возвращаться. Вопрос был закрыт, и, несомненно, так было лучше для самой Эме.

Между тем, возможно, он ошибался. Быть может, Лулу только и ждал какого-то знака или каких-то слов. Реми был обязан ему сказать. Время шло. Появились фотографы и репортеры и окружили Пекера. Реми отвел его в сторонку.

– Ты ничего не хочешь передать Меме? – спросил он.

– Нет…– ответил Пекер.

Ни своим тоном, казавшимся искренним, ни выражением лица, будто он раздумывал, как ему подобрать нужные слова, он не был похож на человека, который пытался скрыть правду. Однако Реми настаивал:

– Думаю, что тебя не удивит, если ты узнаешь, что она еще продолжает надеяться. У нее сейчас много работы, и это ее несколько отвлекает, но она заговаривает о тебе при всяком удобном случае.

– Да, да…– ответил Пекер, наблюдая за выражением лица Реми.– Мне известно, что вы часто вместе появляетесь на людях. Это очень мило с твоей стороны. Ты правильно делаешь, и это в твоем стиле.

Неожиданно он замолчал, словно вдруг о чем-то подумал. Затем улыбнулся какой-то грустной улыбкой, настолько не вязавшейся с его обликом, что она была похожа на гримасу боли.

– Бедняжка Меме! В глубине души я ее люблю. Я ее очень люблю. Но чтобы с ней жить… Она слишком мила, ты меня понимаешь? Это быстро начинает утомлять… По крайней мере, людей, похожих на меня. И все несчастье в том – наше с ней общее несчастье, – что она влюбилась в такого типа, как я.– И Пекер с живостью обернулся к Реми.– Скажи, разве вы?.. Вы не вместе?

Реми воскликнул:

– Ты с ума сошел? Конечно нет, что за идея!

– А почему бы и нет? – вполне искренне спросил Пекер.– Мне кажется, что так было бы лучше. Честное слово! В любом случае если ты подумал обо мне, то ошибся. Конечно, я продолжаю по-дружески относиться к Меме. И я не против, если время от времени она хотела бы… Но жить вместе с ней избави Бог!.. Если бы я узнал, что она нашла утешение с приятным молодым человеком, который не похож на меня…

– Но я об этом совсем даже не думаю! – с раздражением произнес Реми.– Да, я ей звоню, навещаю, выхожу с ней в свет, и все. Что ты хочешь, ведь она совсем одна! К тому же не в ее характере вешаться на шею первому встречному. Тебе это хорошо известно. Да, я ей составляю компанию. Мы дружим, вот и все.

– О! Ладно, ладно… Я ведь забочусь о ней. Ты бы сделал ее счастливой.– Помолчав, он добавил: – Хотя…– И снова замолк.

– Что? – спросил Реми.– Что ты хочешь сказать?

– О! Ничего…

***

Вытянувшись в постели и тесно прижавшись к Эме, Реми наслаждался полным покоем после того, как только что занимался с ней любовью.

Почему он неожиданно почувствовал себя в безопасности? Куда девалось привычное разочарование? Почему у него так легко на душе? Неужели потому, что, предполагая у Эме дряблое и старое тело, он с удивлением обнаружил, что ему приятно прикосновение ее поразительно нежной прохладной кожи, ее крутых бедер, отяжелевшей, но еще упругой груди? И только живот ее утратил былую твердость, но Реми утешился мыслью о том, что фигура Меме просто вышла из моды, так как до войны считалось, что хорошо сложенная женщина должна быть непременно в теле.

Однако дело было не только в том, что он был приятно удивлен. Чувство, которое испытывал Реми, было совсем другого порядка. Неожиданно для себя какими-то таинственными путями он пришел в состояние полного душевного равновесия, чего с ним раньше никогда не случалось. Реми искал причину непривычного для него ощущения радости бытия и почти ее угадал.

Что же это было на самом деле? Показалась ли ему Зме более опытной любовницей, чем другие? Нет, совсем наоборот. Она скорее была пассивной… Ах, вот в чем дело! Вот что по-настоящему удивило Реми! Конечно, он уже давно отказался от сложившегося у него мнения об Эме в те времена, когда они еще не были друг с другом знакомы. Однако Реми никогда не удавалось забыть возраст этой женщины. И возраст, и чрезмерная слабость к молодым людям, и отнюдь не бескорыстные отношения, которыми она пыталась их окружить, давали Реми основание предполагать, что в постели она окажется разъяренной фурией. Не имея других преимуществ, Эме должна была показывать в постели особое рвение. На самом же деле оказалось, что ее физические данные совсем не такие уж незаурядные и, сверх того, она вовсе не считала нужным прибегать к полному набору любовных ласк.

И это спасало ее в его глазах. Она не использовала унизительных для нее приемов, не шла ни на какие уловки, к которым прибегают в постели женщины, превращаясь в прилежных учениц, демонстрирующих все, на что они только способны. Сколько раз Реми тешил свою чувственность, испытывая душевную неудовлетворенность от такой сомнительной активности! Сколько раз ему приходилось выслушивать восклицания, междометия и эпитеты, которыми, как считают некоторые женщины, они добавляют удовольствие своему партнеру! Ничего подобного он не услышал от Эме.

Кроме того, она не демонстрировала превосходство в любовной практике, необоснованное бахвальство и самомнение, чем грешили многие женщины, с которыми имел дело Реми. Он вдоволь насмотрелся на всегда уверенных в себе любовниц, считавших, что никто не может лучше их заниматься любовью, глядевших свысока на распростертого рядом, притихшего после любви партнера. Они были в полной уверенности, что довели его до пароксизма страсти, показали ему высший пилотаж и выжали как лимон, в то время как на самом деле он уже думал о чем-то другом. Однажды одна из таких самоуверенных особ, после того как едва разомкнулись их объятия, произнесла: «Ну, что ты об этом скажешь? Когда Шунетта отдается, это тебе не что-нибудь!» В действительности самонадеянная Шунетта очень плохо занималась любовью.

Рядом с Эме все было по-другому. Удовольствие пришло само по себе, совершенно естественным путем, без всякого напряжения, не позже и не раньше времени. Эме не считала нужным казаться активной или бесчувственной. Она попусту не суетилась, даже ни разу его не укусила или оцарапала. Но самое главное, она молчала.

Она просто-напросто отдавалась. И казалось, делала это с удовольствием. Во всяком случае, с ее лица от начала и до конца не сходила улыбка.

В конечном счете ей нравилось быть женщиной. И Реми был близок к мысли спросить себя: уж не первая ли она у него женщина?

Он заметил, что почти полулежал на ней. Его лицо так касалось прохладной кожи Эме между плечом и мягкой грудью, что, целуя, он вдыхал ее аромат. От Эме исходил приятный запах. Безусловно, перед ним была самая ухоженная женщина, которую он когда-либо знал. Он догадывался о том, какое внимание, граничившее с навязчивой идеей, она придает своему туалету, сколько труда тратит на содержание в чистоте своего тела. И если возраст заставлял ее соблюдать столь безупречную гигиену, он подумал, что и к самому возрасту надо подходить с пониманием.

Да, от Эме исходил приятный запах; она сохраняла свежесть; ее простыни были из тонкого полотна, а постель в меру мягкой… Мысли Реми путались и расплывались; всем телом он ощущал неведомое блаженство. Увы! Он подозревал, что снова, как и с другими, его охватывает не сон, а привычная дремота, мимолетная и недолгая, которую сразу развеет женщина, когда поднимется с постели.

Однако Эме продолжала лежать. Она не шевелилась. Возможно, она заснула. Во сне она улыбалась. И Реми, словно пес, заскулив от блаженства, прижался теснее к ней. Он вытянулся вдоль тела Эме. Какие же у нее прохладные бедра! Он положил руку на ее атласную грудь, его пальцы скользнули к нежному соску. Он замер, лежа на груди у женщины, улыбавшейся во сне. И так заснул в объятиях Эме.


XIII

<p>XIII</p>

Реми почти каждую ночь оставался ночевать у Эме. Вскоре он к ней переехал. И не забыл взять с собой Альберта, чтобы тот заботился о нем. Не привыкшая к подобной деликатности, Эме вначале только рассмеялась, но в глубине души была растрогана. В Монсо у нее был небольшой дом, довольно простой снаружи, который выходил в сад.

Вот уже неделя, как Реми не поднимался раньше одиннадцати часов. Ему приходилось присутствовать на последних репетициях нового ревю, к которому он готовил декорации и костюмы. Он часто задерживался до поздней ночи и, возвращаясь, старался не разбудить Эме. Они, как правило, встречались лишь за завтраком.

– Мадам у себя? – спросил он однажды в полдень у Альберта, пришедшего на его звонок.

– Нет, господин, – ответил Альберт.– Сегодня утром в половине восьмого мадам отправилась на машине в Жуенвиль, чтобы присутствовать на монтаже своего фильма. Она оставила вам записку.


«Мой маленький Мики, – прочитал он в письме, датированном вчерашним днем, – опять тебя задержали до позднего часа. А завтра мне придется целый день провести в Жуенвиле. Приходи со мной поздороваться следующей ночью. Ничего страшного, если ты меня разбудишь. Мы совсем не видимся, и мне не хватает твоего присутствия. Я должна тебе сказать, что сегодня после обеда тебя спрашивал какой-то человек. Он тебя разыскивает уже три дня. Твоя консьержка не хотела ему говорить, что ты живешь у меня. К счастью, он узнал мой адрес в отеле Жюсье от одного твоего старого приятеля, который слышал о нас. Этот человек сказал, что он служит у твоих родителей. Я не решилась его принять, а он не оставил записки. Кажется, речь идет о чем-то конфиденциальном. Я сказала, чтобы ему передали, что он тебя может найти завтра после обеда на репетиции в театре. Я подумала, что ты, если захочешь, сможешь избежать этой встречи. До завтрашнего вечера. Не переутомляйся. Целую нежно.

Меме.

P. S. Ты можешь разрешить консьержке давать мой адрес. Я не усматриваю в этом ни малейшего неудобства».


Реми не представлял, что понадобилось от него слуге из отцовского дома. Но его взволновало совсем другое. В письме его больше всего поразила трогательная щепетильность Эме, ее желание не задеть его самолюбие. Она решила лично сообщить ему о приходе слуги, чтобы он не подумал, что ей неприятен его визит. Постскриптум это подтверждал. Несмотря на показную сдержанность, проявляемую во время своего очередного увлечения, и на тайную надежду снова сойтись с Лулу, которую она, возможно, еще лелеяла, Эме по-особому относилась к Реми. Он не был для нее обычным более или менее удачным мимолетным увлечением, а стал ее другом. И она хотела, чтобы он в этом не сомневался.

Окружающие очень скоро заметили ее особое отношение к новому любовнику, которое установилось с первого же дня их связи. Прекрасный товарищ, всегда готовая дать добрый совет, до сих пор влюбленная в свою профессию, добросовестная и пунктуальная, старая актриса пользовалась большим уважением в театральном мире и в том узком кругу, где она вращалась. Конечно, всем были известны ее слабости, и всякий бы удивился, если б она вдруг решила жить в одиночестве или же увлеклась сорокалетним мужчиной. И ее жалели, когда она снова и снова попадала в сети очередного любовника, чьи побудительные мотивы и верность не оставляли ни у кого сомнений. Пекер пользовался самой плохой репутацией. Сплетни о его похождениях распространялись прежде всего молодыми артистами, его первыми завистниками, затем они подхватывались театралами, которых много в Париже, снобами или выходцами из буржуазной среды, которых забавляют сплетни из закулисной жизни. Общественное мнение склонялось к тому, что самой блестящей и одиозной фигурой из всех молодых любовников Эме был Пекер. Ее жалели еще больше потому, что она никогда не жаловалась, что пригрела на своей груди такого подонка, который над ней открыто смеялся. И теперь все радовались, узнав, что она наконец увлеклась приличным молодым человеком. А так как он был не из актерской среды, то о его личной жизни известно было мало. Впрочем, он много работал и хорошо зарабатывал, что снимало с него подозрения в материальной заинтересованности. Вскоре прошел слух, что Эме больше дорожит его любовью, чем он. И никто не осуждал его за то, что он позволяет себя любить.

Чтобы сделать приятное актрисе и без лишних слов поздравить с ее новым увлечением, Реми окружили таким же вниманием, которым раньше пользовался Пекер. Его повсюду приглашали. Когда Эме появлялась на людях без него, у нее любезно справлялись о его делах.

Если бы Реми пришло в голову повнимательнее присмотреться к подобным знакам внимания, он бы понял, что в его связи есть какая-то аномалия. Безусловно, он что-то интуитивно ощущал. Но не в его характере было копаться в своих чувствах и искать подтверждение тем подозрениям, которые рождались в душе. Напротив, он находил в этом какое-то очарование и радовался тому, что жизнь Эме благодаря ему изменилась в лучшую сторону.

Прочитанная только что записка, и в особенности ее постскриптум, растрогали Реми. Эме часто получала счета Лулу; ей не раз приходилось встречаться с его кредиторами. Однажды она приняла одного ростовщика, которого Пекер направил к ней, не предупредив ее заранее. Теперь ей было известно, что ничего подобного не может произойти с Реми. Он никогда не заставит ее краснеть. И именно ей надлежит воздать ему по заслугам.

***

– В чем дело? – спросил Реми у лакея, когда он вышел к нему в фойе.– Что произошло в доме?

– Мадемуазель Агата совсем плоха, – ответил слуга.– У нее было воспаление легких, ее лечили три недели, а вчера с ней случился удар. И доктор сказал, что надо предупредить родственников.

– Подождите, я сейчас вернусь.

Немного погодя, уже в машине, по пути к Центральному рынку, он спросил:

– А вы предупредили родственников мадемуазель Агаты?

– Этого не понадобилось, господин Реми. Горничная расспросила мадемуазель. Оказалось, что у нее из всех родственников осталась только престарелая сестра, доживающая свой век в монастыре в Ландах. Кажется, ее нельзя беспокоить даже в случае чьей-либо смерти.

– Но по крайней мере, – поинтересовался Реми, – мои отец и мать находятся около постели мадемуазель?

– В том-то и дело, что нет. Господин уехал еще в понедельник проверить, как идут дела на фермах. Я написал ему, но он пока ничего не ответил. Возможно, он не получил моего письма. Мадам? Она в Ницце. Я звонил ей позавчера. Но она ответила, что не может приехать, так как ожидает гостей. Она приказала мне нанять сиделку. Что же касается мадемуазель Алисы, то она отправилась на неделю в Испанию обкатать с друзьями свою новую машину. Я с трудом нашел вас, господин Реми.

– А вы не могли послать телеграмму на мой адрес, раз консьержка не хотела вам говорить, что я живу у мадам Лаваль? Мне бы ее тут же переслали. Несчастная мадемуазель совсем одна!

И Реми непроизвольно нажал на акселератор.

– Но я был уверен, что найду вас, господин Реми, – ответил лакей.

Они приближались к Центральному рынку. Было четыре часа дня. В это время суток в компании «Яйца, масло и сыры Шассо» было затишье. Реми сразу поднялся в комнату Агатушки.

Уже много лет, как он не заходил на эту половину дома. Обычно он заставал старую деву в гостиной или в бельевой комнате. И теперь с удивлением рассматривал комнату Агатушки. Ее стены были обиты красной однотонной тканью; гардины на окнах и полог кровати были из такой же ткани, но с дамасским узором. Агатушка оплатила работы по оформлению интерьера комнаты из собственных скудных сбережений. Здесь в доме на Центральном рынке, в своей комнате, она стремилась воссоздать обстановку, которая окружала ее в те далекие времена, когда ее семья еще ни в чем не нуждалась. И эта комнатка была лишь точной копией детской в городском доме семейства Палларюэль в Кордесе. Казалось, что быстротекущее время – верный друг Агатушки – помогало ей, несмотря на прошедшие годы и дальнее расстояние, как бы отождествлять жилище на Центральном рынке с домом в старой части города Тарн. И ее парижское пристанище со временем приобрело такой же провинциальный и потертый вид, как и ее старый заброшенный дом. Дом Шассо выходил окнами на солнечную сторону. И однотонный кумач, которым были обтянуты стены, оказался менее устойчив к солнечным лучам, чем дамасские портьеры. Местами он выгорел, и теперь комната пестрела всеми оттенками красного цвета – от алого до бледно-розового. Однако фиолетово-черный цвет мебели из палисандрового дерева сглаживал неряшливый вид стен. Он придавал жилищу характер стабильности и постоянства на фоне выгоревших светлых пятен на стенах, свидетельствовавших о том, что здесь давно кто-то безвыездно жил.

Кровать Агатушки стояла у окна. Она узнала Реми только тогда, когда он подошел совсем близко к ее изголовью. Она пошевелила руками цвета слоновой кости, лежавшими поверх простыни, открыла рот и застыла, словно парализованная, в тот момент, когда хотела жестом показать радость и удивление при виде молодого человека. На голове у нее был вышитый фестонами чепчик, а высохшая шея и руки выглядывали из-под ночной сорочки, также по старой моде вышитой фестонами. Казалось, что рубашка прикрывала не человека, а его тень.

Реми склонился над старой женщиной.

– Ну, что случилось? – спросил он участливым и в то же время бодрым тоном, с которым обычно обращаются к больным.

– О? – всхлипнула Агата.– О, мой любимый малыш…

Она шевелила губами, с трудом выговаривая слова; речь ее была неясной и путаной. Вдруг голос снова ей изменил. Она смотрела на Реми снизу вверх сквозь очки, без которых она уже ничего не видела и которые ей разрешили не снимать. Она закрыла рот. И только теперь Реми увидел, насколько изменила болезнь ее лицо. С тех пор как Агатушка слегла, она не надевала протез, беззубый рот провалился, а сжатые челюсти приблизили подбородок к носу. Ее лицо, словно лишившись опоры, сморщилось. Черты настолько исказились, что утратили былые пропорции. В чепце, прикрывавшем волосы, и в очках на носу Агатушка, которая на протяжении всей своей жизни сохраняла хоть и старомодный, но достойный вид горожанки, походила теперь на старую крестьянку.

– Вот так сюрприз! – медленно произнесла она.– Надо же! Если бы нас кто-нибудь предупредил о твоем приходе, мадемуазель Жермен переодела бы меня в хорошую рубашку, а то в этой я похожа на нищенку.

– О! – воскликнул с улыбкой Реми.– Ты со мной кокетничаешь!

– Ведь ты не останешься со мной, мой малыш? – продолжала она говорить слегка заплетающимся языком.– Комната, где лежит больной, вредна для здоровья, в особенности если в этой комнате находится больная старуха. Я уверена, что здесь воняет. Если бы только мадемуазель Жермен разрешила нам открыть окно. Ах, ведь ты не знаком с мадемуазель Жермен, а она за мной ухаживает, как за родной. Вот я тебя представлю. Мадемуазель Жермен, это мой любимый малыш, о котором я вам все уши прожужжала. Это маленький Реми, которого я приняла на руки, когда он родился. Да, когда он появился на свет, он весил так мало!

– Ну будет, будет, мадемуазель, – сказала сиделка.– Успокойтесь, господин побудет с вами, если только вы не будете волноваться.

Реми взял руку больной. А в это время Агатушка второй рукой схватила сиделку за руку. Какое-то время она держала их руки, сжимая изо всех сил своими сухими пальцами.

– Да, да, – произнесла она, – я буду хорошо себя вести. Знаешь, мадемуазель Жермен, когда надо, бывает очень строгой. А я не всегда хорошо себя веду.

И, к удивлению Реми, она залилась веселым смехом… В таких вот ребячьих шутках, совсем не свойственных Агатушке, более всего проявлялось разрушительное действие болезни. Всякий раз, когда она смолкала, у нее поднимался подбородок, рот снова проваливался, и все морщины на лице собирались и застывали, придавая ему скорбное выражение. Она не отрывала глаз от Реми.

Мадемуазель Жермен удалось высвободить свою руку, и она подвинула молодому человеку стул. Больная не выпускала его руку из своей. Он присел у ее изголовья. Сиделка распахнула окно, и комната наполнилась сначала самыми разнообразными звуками, а затем крепкими запахами, доносившимися с Центрального рынка, не прекращавшего своей деятельности ни днем, ни ночью. В них слились воедино запахи только что разделанного мяса, свежих овощей, сыров, деревянных ящиков и мешковины. Сиделка хотела было прикрыть Агатушку от сквозняка одеялом. Но старушка отказалась наотрез выпустить руку Реми.

– Нет, – упрямо повторяла она, – нет, раз он пришел ко мне, я его не отпущу. Мадемуазель Жермен, прошу вас, пожалуйста!

Пришлось уступить ее капризу.

– По крайней мере, – сказала сиделка, – обещайте мне, что не будете разговаривать. Вам нужно отдохнуть. Таково мое условие.

Агатушка кивнула. Ее закутали в одеяло до самого подбородка. Локоть и руку, которой она удерживала Реми, обернули белой шерстяной ажурной шалью, связанной, возможно, лет тридцать назад крючком. Эта шаль входила в скромное приданое Агатушки. Наконец, утомленная пережитыми волнениями и собственными словами, она прикрыла глаза. И больше не шевелилась.

Ее лицо постепенно разглаживалось, словно на него снисходил покой. Но рука, которую сжимали пальцы Реми, еще была теплой.

Взволнованный внезапной переменой в поведении больной, Реми повернулся к сиделке и вопросительно взглянул на нее. Мадемуазель Жермен встала со стула, подошла к кровати и, взяв Агатушку за запястье, прощупала пульс. Несколько секунд спустя она с улыбкой произнесла:

– За последние двое суток бедняжка не сомкнула глаз.

Реми переехал в дом на Центральном рынке. Он снова спал в своей комнате. Эме часто ему звонила, но не всегда заставала его дома, так как ему приходилось по вызову уходить в театр. Она подробно расспрашивала о здоровье Агатушки, хотя и не была с ней знакома.

На шестой день в пять часов вечера Реми сказал сиделке, что может побыть с Агатушкой до середины следующего дня. И почему бы мадемуазель Жермен не воспользоваться возможностью отдохнуть у себя дома? Та с радостью согласилась.

С утра Агатушка была в забытьи. Болезнь незаметно брала свое, и доктор предупредил, что ее часы сочтены.

Реми подвинул стул к кровати и сел. Он смотрел на лицо больной. В этот момент она открыла глаза. И заговорила более четко и ясно, чем в предыдущие дни.

– Мадемуазель Жермен ушла? – спросила она.

После того как она находилась в прострации в течение долгих часов, такая ясность сознания удивила и одновременно напугала Реми. Он сделал вид, что направляется к двери:

– Тебе она нужна?

– Нет, нет, – ответила Агатушка. И тихо засмеялась.– Напротив, я ждала, когда она уйдет.

– Ты не спала?

– Нет, я притворялась. Я слышала все, о чем вы говорили. Я часто делаю так с тех пор, как заболела: это очень забавно… Послушай, мой дорогой малыш, мне надо тебе что-то сказать. Я хочу отдать тебе одну вещь, чтобы ты ее навсегда сохранил. Ах! Если бы я могла встать… Там в комоде у меня лежит одна вещь, которая не должна попасть в чужие руки; пожалуйста, принеси ее. В верхнем ящике, с правой стороны, на самом дне, под моей старой кашемировой шалью. Ты нашел? Ларчик. Он принадлежал твоей бабушке Шассо.

Реми вернулся со шкатулкой, инкрустированной в стиле 1860 года, отделанной металлической вязью и завитушками. На крышке была вылита из бронзы дама, которая полулежа ласкала пуделя.

– А теперь, – сказала Агатушка, – поищи на крышке настенных часов, там должен быть позолоченный горшочек. Открой его. Внутри находится ключ от шкатулки.

Он поставил шкатулку перед ней на одеяло.

– Подожди, – произнесла она.– Сразу не открывай, я тебе вначале все объясню. Внутри ты увидишь сувениры твоей бабушки Шассо. Нельзя, чтобы они попали в руки твоего отца, потому что твоя матушка сразу их у него отберет, а именно этого и необходимо избежать. Видит Бог, как добр твой папа! Ты теперь совсем взрослый, чтобы об этом можно было говорить: твоя мать вертит им, как хочет. А там…– Она резко стукнула по крышке шкатулки.– Там не только сувениры, там хранится один секрет… Ах! Но…

Она закрыла рот, и ее подбородок пополз вверх, придавая ей виноватый вид. Глаза Агатушки, увеличенные стеклами очков, казалось, оживились, в них появился неожиданный блеск, когда она посмотрела на Реми. Молодой человек понял, что она наконец высказывает свои самые сокровенные мысли, чувства, накопившиеся в ней и, возможно, перегоревшие из-за того, что она была вынуждена скрывать их на протяжении тридцати, сорока, пятидесяти лет. Она повторила:

– Да, один секрет…– И она заговорила, доверительным, немного театральным тоном.– Выслушай внимательно все, что я тебе сейчас скажу. В твои годы ты уже начинаешь понимать жизнь. Знай: Алиса не является дочерью твоего отца.

Склонившийся над кроватью, чтобы лучше слышать, Реми выпрямился и, сбитый с толку, поглядел по сторонам.

– Что ты мне такое говоришь?

– Да, да…– проговорила больная с улыбочкой.– Да… Ты, наверное, думаешь: она бредит, она не знает, что говорит. Но у меня есть доказательства! Вот они здесь, внутри! И ты их увидишь. Ты слышишь, надо было, чтобы ты узнал правду. Когда я уйду, об этом будешь знать только ты. Кроме твоей матери. И вряд ли когданибудь она обмолвится об этом какой-либо живой душе. Она чувствует свою полную безнаказанность. Потому что, представь себе…

Агатушка смолкла, подумав о чем-то своем, что ее рассмешило. Втянув голову в плечи, она затрясла рукой, словно хотела этим жестом сказать: «Обожди! Это еще не самое смешное!»

– Твоя мать…– закончила она, – не догадывается о том, что мне все известно о ней!

Казалось, она радуется невинному розыгрышу. Между тем иногда в ее словах, в интонации, с которой она произносила «твоя мать», в то время как об отце говорила «твой папа», невольно проскальзывало нечто, похожее на давнюю скрытую ненависть. Впрочем, она тут же перешла на серьезный тон, чтобы последовательно изложить события, свидетелем которых стала.

– Да, твоя мать была уже помолвлена с твоим папой, когда она согрешила с другим мужчиной. Она решила, что об этом никто не узнает, свадьба состоится и все будет шито-крыто. Но, оказавшись в положении, она не знала, что делать. Тогда она выложила все своему отцу. Я хорошо знала его. Это был весьма порядочный человек. Он отправился к твоей бабушке Шассо, чтобы вернуть слово, данное во время помолвки, и объяснить причину. Должна сказать, что твоя бабушка приняла эту новость совсем по-другому. Надо тебе объяснить, что для процветания торгового дома Шассо этот брак был просто необходим. И кто же уговорил его молчать? Твоя бабушка собственной персоной. Легко сказать! Я первая могу подтвердить, что она была сама доброта и справедлива ко всем, без исключения. Но прежде всего она была властной женщиной. Все в доме подчинялись ее воле. Если она что-то решала, то ее решение должно было быть выполнено во что бы то ни стало. Честное слово, так и было! После смерти твоего дедушки она управляла домом. И она не отменила решения, а, напротив, ускорила свадьбу. Свадьба была пышной, и шесть с половиной месяцев спустя на свет появилась твоя сестра. Твоего папу убедили в том, что роды оказались преждевременными, и он принял все за чистую монету. Подобные истории случались и раньше в порядочных семьях.

Агатушка на мгновение смолкла. Она была в сознании. Казалось, она над чем-то размышляла. Постепенно ее разоблачительный пафос сменился грустью. Она продолжала:

– О! Должна тебе сказать, что мне ничего не было известно до самой кончины твоей бабушки. И только когда ей осталось жить ровно неделю, она вызвала меня и с глазу на глаз поведала эту историю точно так же, как я это делаю сегодня. Надо хранить подобные секреты в тайне, но не стоит, чтобы они терялись. О, нет! Это было бы несправедливо. К тому же, если бы мне не была известна вся подноготная этого дома, то я бы смотрела другими глазами на все, что происходит вокруг. Боже милостивый! Мне было всегда непонятно, почему твоя мать любит Алису больше, чем тебя, и каждый день приносил новые доказательства. Когда ты жаловался, я тебе всегда говорила: «Ты не должен судить свою мать: прежде Есего она твоя мать». Но в душе я не верила своим словам. А когда я узнала и поняла, в чем дело… Господи! Да, Алиса для твоей матери – дитя любви, родившееся от ее возлюбленного. Но в этой истории не все было мне ясно, я тщетно искала ключ к разгадке продолжавшей меня будоражить и возмущать тайны, почему твой папочка тоже отдавал предпочтение твоей сестре… О! Не надо, знаешь ли, на него обижаться. Уверяю тебя, он ничего не знал, его обвели вокруг пальца. Твой папа в душе большой добряк! В первые годы после женитьбы он был таким веселым, таким милым! А как в молодости он был любезен со мной! У него всегда был наготове веселый анекдот или ласковое слово. Ты удивлен? Я могу тебе признаться, что он был большим сердцеедом! Все женщины были от него в восторге. Но вот одно «но»: он был без ума от твоей матери и попустительствовал ей во всем. Это она сделала его таким, каким он теперь стал. Несмотря на то что ей выпало такое счастье, несмотря на то что Провидение дало ей все, что только может пожелать человек на земле, она сделала из него, да простит мне Господь это слово, круглого дурака! О! Твоя мать! Твоя мать!..

Она сжала кулачки, лежавшие на простыне.

С помощью Реми она перебрала содержимое шкатулки: ленточки, высохшие цветы, фотографии первого причастия, игольник из атласа, украшенный перламутром, бумажник в роговой оправе с позолотой, бальная записная книжка с крошечными карандашами на шелковом шнуре; затем очередь дошла до пачки писем, связанных вместе, и листочка бумаги, испещренного датами и записями, подтверждающими секрет, о котором только что поведала Агатушка.

На самом дне лежали личные сувениры Агатушки. Их было совсем немного. Она перебрала их, объясняя Реми значение каждого. Последними она показала пару перчаток, сложенных вместе, как было принято в старину. Она бережно их расправила. Перчатки были старыми и загрубевшими от времени. Но было видно, что в прошлом белые парадные перчатки принадлежали мужчине. Она прошептала:

– Свадебные перчатки твоего папы. Она не сказала «твоих родителей». Ее подбородок задрожал. Совсем тихо она добавила:

– Двенадцатого октября тысяча девятьсот десятого года…

Агатушка прижала перчатки к груди. Она прижала еще раз к своей высохшей груди жалкий предмет, задубевшее воплощение другого секрета, такого же скорбного и грустного, но принадлежавшего только ей одной, который она свято хранила. Ее взгляд, обращенный вдаль, казалось, искал что-то в одиноком прошлом. Она вздохнула, но не глубоко. И без всякого перехода, словно в заключение, произнесла:

– Я обещала твоей бабушке хранить секрет, не так ли? И вот всю жизнь я хранила его… Подумать только, я никогда даже словом не обмолвилась!..– Она слегка качнула головой и закончила: – Ты тоже никому не скажешь.

Она скончалась в ту же ночь.

С ней была только сиделка. В какой-то момент, почувствовав близкий конец, она позвала Реми.

– Я схожу за ним, – ответила мадемуазель Жермена, – он спит в соседней комнате.

– О!.. Тогда не надо…– сказала Агатушка.– Я не хочу, чтобы его беспокоили. Раз он спит…

Ее слова оказались последними… Она скончалась, удовлетворенная тем, что Реми не побеспокоили из-за нее.


XIV

<p>XIV</p>

Было уже десять часов вечера, когда после Вендрака показался Кордес. Несколько неподвижных огней, словно разрывая темноту, медленно двигались навстречу Реми, ехавшему в машине. Агатушка когда-то показывала ему открытки, которые получала из Кордеса, и рассказывала об этом старинном городке. «Если ты, мой дорогой малыш, представишь себе что-то похожее на гору Сен-Мишель на земле, то это и будет Кордес». Он сразу его узнал.

Приближался высокий и темный Кордес, вырисовывавшийся на фоне освещенного луной неба и гор. По мере приближения к городку он как бы отделялся от пространства, уходил в высоту; постепенно одна за другой показывались отдельные детали города, а затем уже и сам он, похожий на корабль, предстал взору Реми. Уже можно было различить его «борта», осевшие глубоко в землю. Затем показались расположенные на разных уровнях стены, дома и крыши, теснившиеся одна над другой. Архитектуру этого города, похожего на призрачный, плывущий в небесах корабль, дополняла стоявшая почти на самом носу геометрическая башня, в которой располагалась церковь с колокольней, будто вознося город еще выше к небу.

Однако Реми пришлось отвернуться от окна. Даже опустив голову, он уже не смог бы увидеть Кордес, теперь вплотную подошедший к дороге, которая почти отвесно нависала над ним. Машина направлялась к восточной окраине предместья, куда вела единственная автомобильная дорога. В эту минуту под впечатлением первой встречи со столь фантастическим пейзажем Реми невольно подумал об Агатушке, уроженке этих мест, которая согласно последней воле возвращалась в родные края. Она приближалась к городу одновременно с ним, так как катафалк с ее телом следовал за машиной Реми.

Компания по организации похорон, куда он обратился за помощью, предоставила в его распоряжение фургон и легковой автомобиль, ибо его машина была слишком яркой окраски и совсем не подходила для траурной процессии.

– Послушайте, вы легко можете ехать со средней скоростью шестьдесят – шестьдесят пять километров в час, – сказал ему служащий, – При такой езде вы доедете до места к обеду. Катафалк не сможет ехать со скоростью, превышающей пятьдесят километров в час, и прибудет лишь часам к десяти вечера.

– Мне быстрее и не нужно, – ответил Реми.– Я не хочу отрываться от катафалка. Вы передайте шоферу, который будет вести машину, чтобы он не спешил.

Он согласился ехать впереди только из-за пыли на дороге. Итак, друг за другом Реми и Агатушка пересекли всю Францию.

Доехав до перекрестка, обе машины свернули между домами. На стене, освещенной фонарем, Реми прочитал: «Кордес. Центр». Надпись была сделана белой краской и подчеркнута стрелкой, указывающей направление. Машины стали медленно подниматься по южному склону и проехали целый километр. Затем, после довольно крутого поворота, дома стали теснее лепиться вдоль улицы. Наконец машины притормозили на площади у входа в дом с единственной вывеской: «Центральная гостиница».

Служащий похоронной конторы посоветовал Реми поужинать в гостинице, пока он будет оформлять все необходимые бумаги. Работники мэрии были заранее предупреждены и стояли неподалеку в окружении зевак, невзирая на столь поздний час для местных жителей, привыкших рано ложиться спать. Из толпы вышли мужчины и сообщили, что соседка, хранившая ключи, открыла дом Палларюэль. Они предложили проводить туда служащего похоронной конторы, который снова повторил Реми, что берет все хлопоты на себя. Реми согласился и вошел в гостиницу.

После ужина какой-то мальчик провел его к дому Палларюэль, находившемуся совсем неподалеку. Однако, подняв голову и увидев на высокой каменной стене дома водосточные желоба и над ними каменные статуи, Реми остановился в нерешительности под стрельчатой аркой над входом.

– Это здесь? – спросил он.

– Ну да, – ответил мальчик с сильным тарнским акцентом.– Это и есть дом Палларюэль, разве вы не знаете? Его называют еще домом Великого Эшансона. Он считается историческим памятником. К нему даже прибита доска. В нашем городе несколько таких домов. Завтра утром, когда рассветет, вы увидите.

В большом зале на втором этаже должно было происходить отпевание усопшей. Сквозь полутьму можно было разглядеть балки потолка, выбеленные известью, стены, вдоль которых стояла старая темная мебель. Пол был выложен плиткой и прогибался посреди комнаты, где стоял гроб, прикрытый тканью. Казалось, что деревянное перекрытие этого старинного жилища, стоявшее незыблемо на протяжении шести веков, прогнулось под тяжестью невесомого тела Агатушки. Горевшие свечи создавали вокруг усопшей настоящий пылающий ореол, но, оставаясь неподвижным, он не освещал дальних углов комнаты. Разная длина свеч говорила о том, что они были принесены в дар людьми с разными доходами. Несколько женщин, стоявших на коленях прямо на плитках пола, читали негромкую молитву. Рядом с гробом сидела старуха. Перед ней на табурете, покрытом кружевной скатертью, в фаянсовом сосуде лежала веточка самшита.

Когда вошел Реми, никто не посмотрел в его сторону, все продолжали читать молитву, и только старуха протянула ему веточку, окунув ее в сосуд со святой водой. Он окропил гроб, отдал веточку и, так как никто не обращал на него внимания, остался стоять на том же месте. Он получил светское воспитание и не I знал молитвы.

Как водится в такие моменты, внимание человека фиксируется на незначительных деталях. Вот и Реми, посмотрев на старую женщину, заметил, что она шевелит губами с отсутствующим видом.

«Эта старуха – профессиональная плакальщица, – подумал он, – она отпевает всех умерших в Кордесе».

Рассмотрев повнимательнее сосуд со святой водой, он увидел, что он похож на небольшую урну кремового фаянса с рельефом, украшенную серебром.

«Подумать только, это же купель. Маленькая красивая купель. Как странно видеть купель в этом зале».

Он стал размышлять над обстоятельствами, при которых этот сосуд попал сюда из другой провинции и был приспособлен под ритуальный обряд. Он подумал, как давно это было, подсчитав про себя, скольким поколениям усопших послужил этот хрупкий предмет.

Однако Реми не знал, что ему делать среди молившихся на коленях женщин. Он не мог так простоять до утра.

В углу комнаты он увидел множество стульев, собранных со всего дома. Подойдя поближе, он выбрал один из них и, не приближаясь к гробу, присел на него. Никто не смотрел в его сторону. Он видел, как женщины, закончив молитву, поочередно поднимались, открывали дверь прихожей и уходили прочь. Остались только старуха отпевальщица и еще одна старая женщина. После полуночи они стали клевать носом. Одна из них – он не знал точно кто – временами похрапывала.

К часу ночи похолодало. Реми замерз. Но он не встал со стула. Наконец скрипнула входная дверь, затем открылась дверь в зал, на пороге появилась заспанная служанка. Она принесла Реми чем укрыться.

– От господина Саленгарда, – сказала она.

И тут же исчезла. Она принесла ему пальто, которое он оставил в гостинице. Он накинул его на плечи и снова сел на стул.

С того момента, как он вошел, он чувствовал себя незваным гостем, которого никто не ждал. Его едва замечали, и никто не обращал на него внимания. Все вокруг было ему в новинку: и обряды, и жесты, которые он не смог бы повторить, и даже незнакомые имена, что произносились в его присутствии, как будто он должен был их знать. Здесь исполняли неизвестный ритуальный обряд, и ему казалось, что он не в силах принять в нем участие. В этих провинциалах он видел посвященных в таинство, к которому ему самому хотелось бы приобщиться. Но все, что он ни делал, стремясь расположить их к себе, не приносило желаемого результата. Не успел он довезти тело усопшей до ее родного города, как тут же город в лице нескольких старых женщин отнял у него Агатушку. Во время своего долгого пути из Парижа он думал, что, ступив на землю, где родилась и найдет последнее пристанище бедная старая дева, он сможет полюбить этот город и его жителей так же, как любила его Агатушка. Но тщетно: старый городок за время долгого отсутствия последней из рода Палларюэль продолжал неторопливо жить по обычаю своих предков и по возвращении своей блудной дочери принял ее в свои объятия, но отказывался принять чужака.

***

Однако утром Реми уже не чувствовал себя обособленно. На похороны Агатушки собрался почти весь город. Многие даже не были с ней знакомы. Возможно, совершенно незнакомые люди пришли проводить старую деву в последний путь, следуя давней местной традиции.

До самого кладбища гроб несли на руках, как в любом маленьком городке, где улицы имеют крутые спуски и подъемы. Носильщики медленно шагали по мощеной мостовой. За ними продвигалась траурная процессия. Реми шел в толпе местных жителей. Рядом с ним шагали мэр и нотариус, с которыми он познакомился у дома усопшей. Позади двигались остальные участники процессии. А впереди всех, сразу за гробом, шла, перебирая четки, отпевальщица усопших.

Реми уже не чувствовал себя таким одиноким, как накануне, словно город и его обитатели перестали на время остерегаться его и смотреть на него свысока.

Когда процессия добралась до кладбища, располагавшегося за чертой города на ближних отрогах горного хребта, ветер начал вовсю трепать верхушки кипарисов, запели птицы.

После погребения, выйдя за кладбищенские ворота, толпа рассеялась. Одни пошли по домам, другие, приехавшие издалека, спустились к дороге, где их ожидали автобусы. Однако большинство поднялось обратно к крепостным стенам Кордеса – это были горожане или же приезжие, желавшие пообедать в городе.

– Господин Шассо, – обратился к Реми шедший с ним рядом нотариус, – не окажете ли вы мне честь пройти в мою контору? Мне надо зачитать вам завещание мадемуазель Палларюэль.

– Что? – удивился Реми, далекий от подобных мыслей.

– Ну да. У покойницы нет родственников, кроме весьма престарелой сестры, живущей вдали от мирской суеты в монастыре кармелиток в Эр-сюр-Ладуре. Я сразу могу вам сказать, что завещание составлено в вашу пользу. Вы единственный наследник.

– Как? – удивился Реми. И он остановился.

– Мадемуазель Палларюэль, очевидно, не посвятила вас в свои планы?

– Нет… Я вовсе не ожидал…

И Реми, со вчерашнего дня сдерживавший свои чувства в присутствии чужих людей, вдруг ощутил, что на глаза навертываются слезы.

– О!..– воскликнул он, доставая носовой платок.– Святая душа…

– Не стану вас обманывать, – осторожно начал нотариус, – речь идет о довольно скромном наследстве. В него входит дом Палларюэль, занесенный в книгу достопримечательностей под названием дома Великого Эшансона. Здание является историческим памятником, что ограничивает права наследования. Кроме того, существуют ценные бумаги на предъявителя на сумму, не превышающую после уплаты налогового сбора и пятнадцати тысяч франков.

– А? – рассеянно произнес Реми, чьи мысли вернулись к тем временам, когда Агатушка проживала в доме на Центральном рынке. Она всегда была такой неприметной, робкой и сдержанной даже в проявлении своих нежных чувств к нему.

– Господин Шассо, вы, безусловно, можете отказаться от наследства.

– Как? Что вы!.. Напротив, я его принимаю…

И они пошли в сторону центра. В лучах утреннего солнца город своими этажами поднимался к небу. На фоне домов рыжего цвета, местами переходящего в фиолетовый, хаотично, словно разбросанные кубики, теснившихся по склону горы, зелеными пятнами выделялась буйная растительность узких садов.


XV

<p>XV</p>

К концу дня Реми так разволновался, что решил позвонить Эме.

– Это ты? – спросила она.– Как дела? С тобой все в порядке? Я не уезжала, ожидая твоего звонка. Я собираюсь ехать в Ламалук. Стоит прекрасная погода, и театр опустел. Вчера мы играли в этом сезоне в последний раз. Спектакли возобновятся только в сентябре. Выезжай поскорее на побережье. Я сложу твои вещи и возьму с собой.

Он опустил трубку. После того как он обошел ставший отныне его собственностью дом Палларюэль, Реми решил прогуляться по городу. Ему посоветовали осмотреть старинные дома на улице Друат, ворота и лестницу Патер-Ностер на пересечении улиц Шод и Обскюр. Город, выглядевший весьма внушительно со стороны долины, оказался совсем небольшим, и прогулка Реми не заняла много времени.

Вернувшись в гостиницу, он попросил принести карту окрестностей города и карту дорог Лазурного берега. Неожиданно для себя он снова заказал телефонный разговор с Парижем. И теперь с огромным нетерпением ожидал, когда освободится линия.

– Меме? – произнес он в трубку.– О! Какое счастье! Меме, если бы ты знала, как я боялся, что ты уже уехала! Послушай: мне надо тебя кое о чем попросить. Мне бы очень хотелось… Вот что: я так устал, а потом… мне так тяжело. Ты знаешь, я ведь любил бедную старушку. Представь себе, она мне завещала свой дом. Да, восхитительный, украшенный скульптурами старинный дом XIV века. Я пережил столько волнений в последние дни, что мне совсем не хочется в одиночестве добираться до Лазурного берега. А это такая тоска ехать поездом… Меме, будь хорошей девочкой, заезжай за мной на машине – я все рассчитал, тебе не придется делать большой крюк. Прошу тебя, выезжай сегодня: ты ведь не любишь быструю езду. Ты заночуешь в Орлеане или в Бурже, а уже завтра мы пообедаем вместе и поедем через Монпелье, где и заночуем, а если у нас появится желание поскорее добраться до места, то мы сможем поторопиться и приехать в Ламалук прямо к завтраку. Видишь, как хорошо я придумал.

– О чем ты говоришь? – спросила Эме.– Я отпустила в отпуск Жюля и не могу взять свою машину.

– Поезжай на моей!

– Большое спасибо! Когда мне приходится ехать в спортивной машине, мне кажется, будто мой зад волочится по земле. Ты не подумал: трое суток трястись в машине вместо двенадцати часов в поезде!

– Послушай, Меме! Я придумал: бери свою машину, а за руль посади Альберта. Прошу тебя, Меме! Скажи скорее «да», ведь ты знаешь, что не сможешь мне отказать!

Она приехала. Реми показал ей свое новое владение. Все четыре этажа дома Палларюэль. Но не только аркады и резные окна, не только башенки, колоннады и завитушки, украшавшие фасад, произвели впечатление на Эме. В этом доме больше всего ей понравились старинные и скромные домашние безделушки, картины, шнуры звонков, напоминавшие о былом.

В комнате Агатушки она присела на старинное низкое кресло, обтянутое таким же красным материалом, что и стены. Как всегда соблюдая во всем такт, Эме приехала в скромном костюме. В этих мрачных стенах ее мягкая улыбка не выглядела неуместной. Из широко распахнутого окна, выходившего в сторону видневшейся вдали деревушки, не доносилось ни единого звука. Дом Палларюэль возвышался над городом, и Эме со своего кресла могла видеть только небо. Солнце клонилось к закату.

– В какую даль мы забрались!..– нарушила тишину Меме. И, еще немного помолчав, добавила: – Как далеко ото всех… Пусть это банально звучит, но я тебе все-таки скажу: подумай только, в Париже со всеми нашими театрами и представлениями о жизни мы себя принимаем за центр вселенной и даже не подозреваем о том, что где-то вдали от нас живут люди… И такой размеренной, тихой жизнью, без наших тревог и волнений, без наших вечных вопросов…– Она слегка задумалась, по-прежнему улыбаясь. Затем, вставая, с живостью добавила: – Ну, хватит! Нельзя расслабляться. В путь!

Они пообедали, закрыли дом и отдали ключи на хранение соседке. Ночь их застала в машине, когда они неторопливо спускались по южному склону горы.

Въехав в долину, машина прибавила скорость. Не сговариваясь, они часто оглядывались, чтобы насладиться еще раз панорамой удалявшегося Кордеса.

Реми молчал. Его ничуть не волновало, что они могут сбиться с пути. Он передал Альберту дорожные карты, на которых накануне пометил синим карандашом маршрут. Впрочем, Альберт не досаждал вопросами, так как предпочитал полагаться на собственный водительский опыт, тем более что ему представился случай продемонстрировать свои водительские навыки.

Эме также не была склонна к разговорам. Она сидела на правом сиденье и по привычке держалась за мягкий поручень, находившийся перед дверцей. Она сама выключила свет в машине и всматривалась в темный пейзаж, мелькавший за окном. На ней было белое шерстяное пальто, а голову покрывала легкая соломенная шляпка. Всегда заботившаяся о своих удобствах, что было у нее своего рода навязчивой идеей, она выбрала для путешествия самые эластичные и мягкие перчатки на полномера больше, чем носила обычно. Время от времени она подносила к носу платочек, который держала в левой руке вместе с душистым пакетиком ириса.

Ее мягкая улыбка в темной кабине машины, преодолевавшей пространство, одно лишь ее присутствие создавало атмосферу умиротворенности. Сидя рядом с ней и прикасаясь к такому знакомому для него бедру, Реми полностью ушел в свои мысли, устремив взгляд туда, где свет фар вырывал из темноты то ровные ряды деревьев, то кусок стены. Он предавался тем особым раздумьям, которые навевает дорога, внося разнообразие в нашу жизнь. Какое-то время Эме не нарушала свободного течения его мыслей.

Но у нее появилось чувство, что не следует слишком долго оставлять молодого человека наедине с самим собой. Она ведь так хорошо его изучила! Ей не понадобилось много времени, чтобы привыкнуть к странностям Реми, к его неожиданным приступам застенчивости, к удивительному сочетанию в его характере ребячества и мужественности… Конечно, она не смогла бы точно сформулировать словами то, что бессознательно ощущала в характере Реми, так же, как ей не удалось полностью разобраться в себе. Однако она хорошо изучила людей! Когда она о ком-нибудь говорила: «Нет, этот человек на подобное не способен» или же: «Если она это сказала, значит, преследовала определенные цели», то всегда добавляла: «Не знаю почему, но я в этом уверена». И почти никогда не ошибалась. Ей были недоступны для понимания лишь люди противоположного характера. Например, она никогда не могла до конца понять Пекера. Без сомнения, эта задача оказалась непосильной для ее интуиции, и именно стремление постичь тайну его души заставило Эме так долго терпеть выходки Лулу. И даже теперь, когда она думала о нем – что происходило с ней довольно часто, – она словно наталкивалась на стену. Загадка его личности задевала ее самолюбие и одновременно возрождала ее чувство к нему.

Реми по натуре был ей близок. Ей не составило большого труда разгадать характер молодого человека, она его раскусила раз и навсегда. И теперь ее не заставали врасплох ни его слова, ни его жесты, ни желания. При любых обстоятельствах она могла заранее предсказать, что сделает или скажет Реми. И даже здесь, в машине, не зная точно, какие мысли его одолевают, она почувствовала, что настало время вывести его из задумчивости. Эме взяла его за руку.

Реми не вздрогнул от неожиданности. Между ними было полное взаимопонимание. Он прислонился к ней, немного вытянулся на сиденье, чтобы не возвышаться над Эме, и, положив ей голову на плечо, вздохнул от переполнявших его сердце грусти и покоя.

– Меме, дорогая…– прошептал он.– Меме…

Она поняла, что кроется за его едва слышными словами. Она почувствовала, что ему хочется поделиться тем, что лежало на душе. Она стала задавать вопросы, давая ему возможность высказаться. И он поведал ей историю Агатушки, историю, в которой Эме далеко не все было известно. Он рассказал о тайне, вернее, тайнах старой девы: той, что она по своей воле открыла ему перед кончиной, и той, что нечаянно вырвалась у нее.

– Меме, – произнес Реми, – веришь ли ты, что именно такими были в прошлом люди?

– Да…– ответила Эме.

И замолчала. Она сердилась на себя за легкомыслие, за порой поспешные ответы, уже не раз сыгравшие с ней злую шутку. Последнее время она взяла в привычку начинать фразы, в которых выражала свое мнение, словами: «Если я правильно поняла» или «Возможно, вы не разделяете моего мнения». Подобные уловки были неуместны с таким человеком, как Реми, который тонко воспринимал окружающий мир, и она, столь часто прибегавшая в своей речи к этим оборотам, избегала их в его присутствии. Она только сказала:

– Ты подумаешь, что я, как старая баба, несу всякую чепуху. Но, Мики, мне кажется, что таких людей, как Агатушка, в наши дни уже больше не встретишь. Они канули в прошлое вместе со своей эпохой. Крах этой семьи, окончательное ее разорение из-за одной женщины, самоотречение старой девы, ее преданность и обет молчания на всю оставшуюся жизнь. И тайная любовь к твоему отцу…

С присущим ей тактом она не упомянула в разговоре Алису и как бы не обратила внимание на предпочтение, которое ей оказывали родители в ущерб Реми. Она продолжала:

– Ты только посмотри, как распорядилась судьба. Если бы отец этой несчастной не разорил свою семью, ей бы не пришлось идти в приживалки в богатый дом, тогда бы она никогда не встретилась с твоим отцом.

– Она бы не мучилась целых полвека, не говоря никому ни слова, – добавил Реми.

– Да, – ответила Эме, – но тогда бы она не знала, что такое любовь.

Она повернулась лицом к Реми. Не убирая голову с ее гостеприимного плеча, он поднял глаза на свою подругу. В последних отблесках уходящего дня он увидел на ее губах вечную улыбку. Она перестала на секунду улыбаться только затем, чтобы поцеловать Реми в лоб. Потом ее рот привычно сложился в улыбку, приоткрывая белевшие в темноте зубы. Он почувствовал свежесть ее дыхания, которое он смог бы с закрытыми глазами отличить от дыхания сотен молодых женщин.

Они замолчали. Настала ночь, но луна еще не появилась на небе. Реми различал в темноте по обе стороны дороги деревья, холмы, известковые проплешины, возникавшие и тут же, по мере продвижения машины, убегавшие назад. Дорога была прямой, а машина – на хорошем ходу. Она двигалась, унося вперед в своем теплом и мягком салоне пассажиров. Благодаря присутствию доброй феи, с которой Реми посчастливилось заключить союз, небольшой лимузин чудесным образом превратился для него в настоящий рай на колесах, в алтарь, дававший ему утешение и сердечное тепло. Реми прикрыл глаза. Ему уже грезилось, как они приедут в Монпелье, как займут комфортабельный номер в гостинице, которую там, несомненно, найдут. Несмотря на недавно пережитые волнения, несмотря на печальное событие, ставшее причиной его поездки в Кордес, он не мог отказаться от мысли, что ему хочется поскорее лечь с Меме в постель, чтобы вдохнуть приятный запах ее тела, ощутить свежесть кожи на руках и груди и в особенности свежесть ее рта. Он часто повторял: «Меме, когда ты меня целуешь, мне кажется, что у тебя мед на кончике языка». Он также любил ей говорить после любви, когда лежал вытянувшись рядом на спине: «Меме…» «Хм?» – улыбаясь произносила она.– «Меме, меня беспокоит…»

Как было приятно без всякого лукавства признаваться в самых интимных вещах женщине, зная наперед, что не допускаешь тактической ошибки! Реми предвкушал заранее эти радости, ставшие уже привычными. Он попросит Эме возобновить их при первой же остановке. Она, несомненно, поймет его.

– Меме, дорогая…– снова прошептал он.

Полчаса они ехали, боясь пошевелиться. Затем Реми поднял голову. Его движение не застало Эме врасплох, она подождала еще несколько минут. Машина плавно мчалась по дороге. Реми повернулся и прижался к ней другим боком. Однако Эме не шевельнулась.

– Мики! – позвала она.

Ее голос утратил присущую ему звонкость, словно какая-то скрытая мысль приглушила его звучание и сконцентрировалась в этом коротком обращении, возвещавшем о чем-то не совсем обычном.

– Что, Меме?

– Мики, мы только что с тобой в разговоре об Агатушке упомянули о том, что порой достаточно какого-нибудь одного события, чтобы перевернуть всю нашу жизнь.

– Да, Меме, и что?

– Вот и мне хочется поделиться с тобой одним секретом, которого никто не знает. Правда, я его не доверяла никому. А те, кто о нем знал!.. С той поры прошло так много времени, что одни люди уже умерли, а другте позабыли. А всем остальным я никогда не рассказывала… Это мой личный секрет…

Она секунду помолчала. Однако вовсе не для того, чтобы собраться с духом. Ибо она продолжала тихим, но твердым голосом:

– Мики, пусть это станет доказательством моего доверия и уважения к тебе. Потому что в моей жизни тебе принадлежит особое место.

Теперь было слишком темно, чтобы Реми мог разглядеть черты и выражение лица Эме, но он скорее почувствовал, чем увидел, что она подняла руку: несомненно, она вдыхала запах своего платочка.

– Послушай… – совсем тихо произнесла она. – Когда-то… когда-то у меня был… сын.

Реми не произнес ни слова. И ее не удивило его молчание: она знала, с каким настроением он слушал ее слова.

– Ты только не подумай, – продолжала она с той же интонацией, – если я никогда не говорю о нем, то вовсе не из-за глупого кокетства. Конечно нет, просто… мне неудобно говорить о нем своим знакомым. Из уважения к его памяти. А потом, мне кажется, что так он мне еще ближе.– Она немного помолчала.– Когда мы с тобой говорили о том, что иногда все наше существование зависит от одного какого-то события, ты теперь понимаешь, почему я подумала о нем. Ты понимаешь, что, если бы мой бедный мальчик остался в живых, я вела бы себя по-другому. Я бы отказалась от привычного образа жизни прежде всего из-за того, что мне надо было бы заняться его воспитанием. А потом мне бы и не хотелось. Я была бы матерью, мамой, как множество других женщин. У меня не было бы желания искать что-то на стороне, если бы все было со мной… Наконец… ты понимаешь, о чем я говорю.

Машина мчалась сквозь ночь.

– Сейчас ему было бы уже двадцать семь лет, – продолжала Эме.– Да, я правильно подсчитала: двадцать семь. Он умер в девять с половиной лет. У него было такое слабое здоровье! А какой он был умный! Впрочем, он скончался от минингита, вот видишь!.. И такой способный!.. Особенно в музыке. Когда я разучивала партии арии или упражнялась в пении, сидя у пианино, он не сводил с меня своих огромных черных глаз. Я чувствую и теперь, спустя долгие годы, его взгляд на себе. Доктор мне советовал не перегружать мальчика музыкой. Но он сам забирался на табурет и одним пальчиком наигрывал мои арии. Ах, какой бы из него вырос музыкант! Как бы я им гордилась! Как бы мы были вместе счастливы! Мы никогда с ним не расставались.

– А ты бы разрешила ему заниматься театром? – спросил Реми.

– Ему?..– воскликнула с возмущением Эме. Ее голос тотчас же изменился, и она чуть было не замолчала.– Ему?..– повторила она.– Театром?.. О!..

И это «о», казалось, вместило в себя кулисы, бары, рестораны, ночные заведения, холостяцкие квартиры – все злачные места, где проходила жизнь Эме, тот круг, в котором она вращалась, став его неотъемлемой частью. В этот момент она, возможно, подумала о всех бебе десолях, борисах, монтеверди и прочих всегда готовых к услугам мальчиках, чьи любовные достоинства ей были так хорошо известны; перед ее мысленным взором возник весь этот аукцион, в торгах которого она принимала участие. Одна только мысль, что ее сын, останься он жив, продавался бы на этой ярмарке, вызвало в ней бурный протест.

– О! Нет… Тем более, ты знаешь, я тебе не сказала… Он был таким прелестным мальчиком, что из него мог вырасти красивый молодой человек.– Еще немного помолчав, еле слышно долбавила: – Мой бедный ангелочек… Мой бедный маленький Оливье…

Реми почувствовал, что в наполненной тенями машине, двигавшейся сквозь тьму, они связаны с этой минуты какими-то особыми. узами, более прочными, чем отношения любовников. Между ними появилось нечто похожее на сердечный союз совсем молодого человека и зрелой женщины, союз, более прочный и не такой редкий, как считают, среди людей, вращающихся в обществе с легкомысленными нравами. Этот союз становится незыблемым, когда в его основе лежит двойная тоска: материнская и сыновья.

Реми почувствовал, что отныне Эме близка ему, как никогда. Между ними точно упала какая-то преграда. Теперь ему открылось истинное лицо его подруги.

Он сожалел, что темнота не позволяла по-настоящему разглядеть черты ее лица. Ему показалось, что она наконец перестала улыбаться. Как в первый день их встречи, когда она сквозь слезы говорила с ним о Лулу, так и потом, в течение их совместной жизни, он ни разу не видел ее лица без улыбки. Она всегда улыбалась, даже во сне, лежа рядом с Реми, словно инстинкт самосохранения заставлял спящую находиться во всеоружии. Он был уверен, что сейчас она не улыбалась.

В Монпелье они остановились в двух просторных смежных номерах, в каждом из которых была ванная. Комнаты выходили окнами на Театральную площадь.

Оставив дверь открытой, они, переговариваясь, вынимали из чемоданов туалетные принадлежности. Затем каждый отправился принять ванну. Однако, когда Реми в пижаме вернулся в комнату, он увидел, что дверь, ведущая в ее комнату, закрыта. Подойдя к ней, он постучал.

– Я слышу! – произнесла Эме.

Она не сказала ему: «Войди». Открыв дверь, встала на пороге. Она уже приготовилась ко сну. Глядя на Реми, Эме не двинулась с места.

– Устала? – спросил, подняв брови, Реми, делая вид, что недоволен.

Эме по-прежнему молча смотрела на него. Ее улыбка теперь была грустной. Резкий свет, падавший с потолка в той и другой комнате, лишал их молчаливый диалог недомолвок, которые могли бы возникнуть. Вглядываясь в лицо, они читали мысли друг друга. Теперь каждый из них, всего какой-то час назад открывший другому свою душу, видел перед собой совсем иного человека. Это заставило их несколько изменить поведение и по-новому взглянуть на свои отношения. С той же уверенностью, как и в машине, но уже в другом смысле Реми понял, что между ними теперь не осталось никаких тайн, вместе с которыми ушла навсегда и прелесть любовного очарования.

Они не произнесли ни слова. И все же оба не скрывали своей грусти, понимая, что без лишних слов пришли к одному решению. Реми опустил глаза.

Тут Эме оторвалась от косяка двери, на который опиралась, и протянула Реми руку. Она погладила его по лбу, уху, затылку.

Несколько мгновений она прикасалась к нему кончиками пальцев. И хотя до сих пор называла его «Мики», впервые произнесла:

– Маленький Реми…

Вместо того чтобы самой двинуться к нему, она необычным движением притянула его к себе и поцеловала в обе щеки.

И закрыла за собой дверь.

Реми остался стоять на месте. Через секунду он услышал плач Эме.


XVI

<p>XVI</p>

Прошло больше недели, как они приехали в Ламалук. Эме с большим удовольствием занималась домом и садом. Она вызвала рабочих из Сен-Руффина, чтобы отремонтировать крышу, пострадавшую от весенних ураганных ветров. Ливни размыли аллеи, террасы и виноградник. В легком платье, в широкополой садовой шляпе, с секатором в затянутых в перчатки руках, Эме перепрыгивала с грядки на грядку, жалуясь, что при таком жарком солнце большинство цветов не доживет до августа.

Реми, в одних шортах, работал целые дни напролет. Один торговый дом заказал ему подготовить эскизы обивочных тканей и обоев, но он не укладывался в сроки, указанные в контракте. Сидя по-турецки на траве, слушая голос Эме, предпочитавшей отдыхать под широким тентом, когда она не была занята садом, молодой человек без устали делал на больших ватманах наброски, зарисовки, пробы красок. Солнце грело ему голую спину, и он время от времени взъерошивал волосы, чтобы предохранить голову от солнечного удара. Вокруг него жужжали комары, стрекотали кузнечики, в воздухе смешивались запахи свежих листьев и моря. А краски окружавшей его природы представали перед ним в своей первозданной гармонии.

Он не охладел к Эме после ночного разговора в Монпелье. На следующее утро он и не думал отказываться от пребывания в Ламалуке и даже не собирался его сокращать: он знал, что Эме расстроится, если он примет такое решение, хотя любая другая женщина на ее месте сочла бы его поведение вполне естественным. Реми восхищало ровное отношение Эме, нисколько не убавившей своей заботы о нем. Ему на память приходили прежние любовницы, не ссорившиеся с ним, но резко менявшие свое поведение, как только прекращались их близкие отношения. На следующий же день они начинали обращаться с ним по-приятельски небрежно, как принято между холостыми друзьями. Ничего подобного не произошло с Эме. Несмотря на то что Реми уже не был ее любовником, в ее глазах он попрежнему заслуживал всяческого уважения. Она не стала относиться к нему как к любовнику, который получил отставку. Она все так же высоко ценила достоинства Реми, отличавшие его от других молодых людей, чем он и покорил ее сердце в первый же день их встречи, когда она еще только ему симпатизировала. Она продолжала дорожить его дружбой. И он не изменился к ней. И она это чувствовала и давала понять ему, что чувствует.

Ничего в том, как она вела себя и говорила с ним, как произносила его имя в разговоре с прислугой, нечаянно подслушанном Реми, ничего не давало ему повод считать, что он занял менее почетное место в ее сердце. Не изменились даже ее манеры, ибо если в глазах недалеких людей Эме и выглядела женщиной, ведущей легкомысленный образ жизни, то в своих речах и манере держаться она не допускала ни малейшей вульгарности.

Когда раньше, еще до знакомства с Эме, Реми расспрашивал о ней Пекера, тот ответил со свойственным ему прямодушием: «О! Она удивительна. Иногда мы не ладим, бывает, что я не знаю, куда от нее деться, но я должен тебе признаться, что как женщина она просто восхитительна». И Реми долгое время считал, что его друг ошибся, употребив не тот оборот речи: женщина такой профессии, пользующаяся известностью, в таком возрасте и в особенности столь вольного поведения – словом, женщина доступная не могла быть восхитительной.

Однако теперь он должен был признаться себе:

«Да, когда говоришь об Эме… другие слова неуместны». В самом деле, Эме была восхитительной. И самым убедительным тому доказательством была ее дружба, которая, что редко случается у женщин, оказалась долговечнее любви.

Да, у восхитительной Эме, с ее легким, уживчивым характером, ненавязчивой снисходительностью, тактом, то есть всеми необходимыми качествами, с помощью которых стареющие женщины пытаются компенсировать недостающую молодость и удержать молодых любовников, добродетели расцвели пышным цветом сами по себе. Для любой другой женщины такое совершенство явилось бы плодом упорного труда над собой и давало бы о себе знать лишь тогда, когда в этом возникала необходимость; у нее же оно было результатом длительного естественного накопления опыта.

Однажды после обеда они отправились в лодке вдоль берега сначала на юг, а затем повернули на запад. Молодой человек долго греб. Время от времени Эме делала ему знак остановиться, чтобы показать огромную рыбу, видневшуюся сквозь прозрачную толщу воды, или какой-либо особенный, поражавший воображение подводный пейзаж, над которым проплывала лодка. Когда они приближались к Лаванду, Реми сказал:

– Меме, в следующий раз мы возьмем с собой Альберта. Он поведет лодку обратно, а мы вернемся пешком. Ты согласна?

– Да, – ответила Эме. За три дня, проведенных в Ламалуке, она уже не боялась дальних прогулок пешком. И добавила с той готовностью к незапланированным удовольствиям, которая свойственна лишь молодым людям: – А почему не сегодня?

– А как же лодка? – спросил Реми.

– Разве я не знакома со всеми, кто живет в Лаванду? Лодка? Да мне ее доставит в Ламалук любой мальчик, который рыбачит у берега.

– Нет, – сказал Реми, – к сожалению, я не могу показаться на людях в таком виде. Правда, отдыхающие не стесняются последнее время появляться обнаженными в Сен-Руффине, однако…

На нем были лишь очень короткие, похожие на плавки купальные трусы. Эме лишь улыбнулась в ответ. И вытащила из-под сиденья большую пеструю пляжную сумку, которую она, выходя из дому, всегда брала с собой. Пекер в свое время назвал ее мешком для навязчивых идей. Меме держала здесь всегда наготове обрывки ленточек, чтобы связать в букет собранные цветы, нож, бинт и йод, ментоловые пастилки. Она достала кусок ткани из трикотажного хлопка синего цвета, вылинявшего на солнце, и с гордостью показала Реми.

– А это что? – с радостью в голосе воскликнула она.– Вот прелестная майка за сотню су, которую Меме прихватила на всякий случай специально для тебя. Ну что теперь скажешь?

Выйдя на дорогу, они тут же перешли на бодрый шаг. Чтобы их прогулке не мешали автомобили, они пошли не по шоссе, а выбрали проселочную дорогу. В стороне от берега дорога шла через зеленую дубраву, порой становясь совсем узкой, поднималась и опускалась через перевалы, что делало ее похожей на горную тропу. Автомобили здесь бы не проехали.

Эме была одета в костюм для пешей прогулки. В Ламалуке она никогда не носила летних брюк. Смеясь, она говорила: «Я еще не такая дурочка, чтобы надевать брюки! Потому что я не похожа на тощую селедку! У меня есть зад! До войны его называли даже крупом».

Она любила широкие легкие пестрые платья, под которыми не было ничего, кроме купальника, поддерживавшего ее формы, но не стеснявшего движений.

Она была обута в легкие сандалии без каблуков, и Реми казался еще выше рядом с ней. Прошагав так с полчаса, Эме взяла Реми под руку, но не потому, что устала. Она хотела внимательно рассмотреть его.

– Как выгорели твои волосы! – произнесла она.– Это из-за морской воды? Или же они так выглядят на фоне цвета твоей кожи?

– Нет, это из-за морской воды, – ответил Реми, – и солнца после купанья. Когда я был маленьким, меня возили в Бретань на летние каникулы; там за два месяца я превращался в альбиноса.

– Но твоя кожа тоже очень хорошо загорела. Впрочем, я знала молодых людей, которые загорали еще быстрее…

– Все зависит от темперамента, – ответил Реми.– Говорят, что загар пристает быстрее к флегматикам.

– Да…– согласилась Эме.

Она произнесла это скорее для себя, чем для Реми, как бывает, когда вопросы собеседника созвучны каким-то твоим тайным мыслям. Эме задумалась. Ее глаза смотрели на дорогу, но не видели ничего дальше двух шагов впереди. И только теперь Реми понял, о ком она подумала. Он и раньше смутно догадывался, но впервые совершенно ясно почувствовал: Эме все еще любила Лулу.

Она сняла шляпку и положила ее в сумку, сшитую из такой же ткани. Тряхнув головой, приподняла пальцами волосы.

– Солнце уже слишком припекает, – сказала она.

Провела рукой по его бицепсам. И смерила их ладонью. Притянув к себе, поцеловала его в плечо. Однако этот поцелуй был лишен всякой чувственности. Она лишь слегка прикоснулась к молодому человеку, как делают женщины, когда хотят сохранить помаду на губах. Эме шла рядом с молодым человеком. Она прижалась щекой к его предплечью. Для Реми эта ласка была не чем иным, как проявлением ее печали и усталости. Он понимал, что ее доверчивый жест был полон целомудрия. Какое-то время они так и шли по дороге, тесно прижавшись друг к другу.

– Эй, влюбленные!..

Из остановившихся рядом трех нагнавших их сзади роскошных спортивных автомобилей раздался десяток крикливых голосов, старавшихся перекричать друг друга.

– Подумать только! – воскликнула Магда Шомберг, растягивая слова.– Как они милы!

– Трогательная парочка! – произнесла мадам Тоннель таким голосом, точно у нее был вечный насморк.– Да, ты права, они вдвоем очень хорошо смотрятся!

Оправившись от удивления быстрее Реми, Эме тут же взяла инициативу в свои руки. Она улыбнулась. И подошла к машинам. Она не виделась с Магдой с тех пор, как Пекер стал ее любовником, но Эме было известно, что он ее бросил. Впрочем, не в характере Магды было демонстрировать холодность или иронию.

– Меме, – произнесла она, – хоть и жарко, но я все же тебя поцелую. Я хочу тебя поцеловать, потому что…

– Ну конечно же! – прервала ее Эме. Она опасалась циничных высказываний Магды и в то же время не хотела, чтобы ее считали дурочкой. И, еще приветливее улыбнувшись, добавила: – Дорогая, я как раз собиралась тебя расцеловать. Как я рада тебя видеть!

Она поцеловала Магду. Она поцеловала мадам Тоннель. А вышедшие из машин Бебе Десоль, Борис и Жожо Манери уже поздравляли Реми с хорошей спортивной формой и красивым загаром.

– А мне, – сказал Жожо, – так не везет. Посмотри, я совсем не загорел.

– Мы все обосновались в Сен-Руффине, – сказала Магда.– У меня в доме гостят двенадцать человек. Меме, ты знакома с Жесси?

Жесси Ровлинсон помахала рукой из-за руля «мерседеса». Рядом с ней с невозмутимым видом сидели на коленях один у другого два восхитительно красивых мальчика. Один был блондин, другой – брюнет.

– Как они тебе нравятся? – шепнула Магда, обращаясь к Эме.– Она повсюду их возит за собой. Она привезла их из Египта. Тот, кто выше ростом, датчанин, а пониже – чилиец. Брюнет более красив лицом, но датчанин куда лучше сложен! У Ровлинсон на них собачий нюх. Конечно, с такими-то деньжищами!..

Все знали, что Ровлинсон была не богаче Шомберг, к тому же она не отличалась большей щедростью; взглянув на Жесси, можно было тут же понять, что ей еще не исполнилось и тридцати пяти; кроме того, она отличалась от Шомберг фигурой богини Дианы и лицом, походившим на лик святой девы. В ней не было ничего от любительницы молодых людей.

– Вы возвращаетесь в Ламалук? – спросил Бебе Десоль.– Мы вас подвезем. Меме, садитесь ко мне. Мики устроится между Магдой и Борисом.

Когда автомашины остановились у дороги, ведущей в Ламалук, Магда снова поцеловала Эме.

– Завтра в половине второго приходи ко мне вместе с Мики на завтрак. У меня соберется вся компания.

Машины рванули с места. Не успели Эме и Реми пройти по рощице и десяти шагов, как шум моторов смолк. Но у них еще долго шумело в голове от криков, громкого смеха и разговоров, которые только что обрушились на них.

– О! – сказал Реми.– Я оглох от их болтовни. Когда мы ехали в машине, Магда просто визжала.

Пока он молча шел к дому, где они жили, в ушах все еще звучал голос этой женщины: «Мики, ты знаешь новость?.. Ты знаком с последней любовью Жожо?.. Догадайся, с кем спит Борис!.. Как же мы смеялись прошлой ночью!.. Если бы ты видел заведение, только что открывшееся в порту!.. Подумай, мамаша Шварц снова сняла дом рядом с местным притоном, как в прошлом году. Ты знаешь, чем она занимается? Из своего окна на первом этаже она выглядывает проходящих мимо ее дома рыбаков. И говорит им: „Зайдите ко мне. Вас здесь обслужат лучше, чем рядом, и вы еще получите в придачу двадцать франков“. Один наш приятель решил над ней подшутить: он напялил рыбацкую робу и надвинул шапку на глаза. Она его остановила, и он вошел к ней. Но после она не захотела его отпускать. Ему пришлось у нее задержаться».

Подойдя к дому, Эме спросила Реми:

– Ты хочешь, чтобы мы пошли к ней завтра? Хорошо бы пойти. Если после истории с Лулу я не приму приглашение Магды на завтрак, что подумают обо мне? Но что самое досадное, так это то, что мне придется сделать ответное приглашение. Теперь мы от них никогда не отвяжемся.

Реми ничего не ответил.

– Самое умное, что мы могли бы теперь сделать после того, как нас нашли, – добавила Эме, – так это поскорее отсюда убраться.

***

Они остались.

Однако Эме удавалось в первые дни уклоняться от выяснения отношений с Магдой. После их встречи на следующий день на вилле в Сен-Руффине Магда сказала ей во время завтрака:

– Меме, у нас принято после завтрака отдыхать. Это позволяет нам поздно ложиться и все же вставать раньше двенадцати. После завтрака ты поднимешься в мою комнату? Ты отдохнешь со мной? У меня очень широкая постель.– И она рассмеялась игривым смехом.– По крайней мере, пока я не положу в нее кого-нибудь!

Эме отказалась. Прежде всего потому, что она избегала отдыхать днем из боязни растолстеть, но еще из-за Магды, с которой не хотела оставаться наедине: к чему?

– Нет, – ответила она, – я лучше пройдусь по городу.

– Я пойду с тобой, – сказал Реми, когда она уже приготовилась уйти.

– Спасибо, не надо, – ответила Эме. И тихо добавила, чтобы только он один мог ее слышать: – Я пойду в церковь. Мне очень нравится местная старинная церковь. Там в прохладном помещении я прекрасно отдохну.

Он не настаивал, понимая ее желание бежать от «банды», укрыться где-то, чтобы иметь возможность побыть наедине со своими мыслями. За время их совместной жизни Реми многое перенял от своей деликатной подруги, которой никогда не изменяла интуиция. Ему прежде недоставало заботы, внимания и доброго примера для подражания; с первого дня он инстинктивно поддался благотворному влиянию Эме. Она же рядом с Реми стала более уравновешенной, расширила свой кругозор. С ним она больше узнала, стала читать и иногда даже посещала художественные выставки. Эме была настолько страстной натурой, что всякий раз, когда она влюблялась в кого-либо или же ей казалось, что влюблялась, ее охватывало желание постичь замыслы своего возлюбленного и приобщиться к его работе, независимо от того, каковы были эти замыслы и работа. С Реми она вела себя так же, как и с другими, а он более всех других ценил ее культуру общения, ум, душевную чистоту. Она чувствовала это. Именно поэтому их союз не распался. Теперь они понимали друг друга, как никогда раньше. Их сердца бились в унисон лучше, чем в то время, когда соединялись их тела, они чувствовали настроение друг друга намного тоньше, чем когда были любовниками.

Перед обедом, на который их пригласила Магда, приятели Реми вызвались показать ему Сен-Руффин. Он еще не видел города – утром, когда он ехал с Эме на машине к вилле Магды, они не заезжали в него.

Реми хотелось поскорее осмотреть Сен-Руффин. Его приятели, знакомые с местными достопримечательностями, уже на протяжении четырех или пяти лет, с той самой поры, когда это место стараниями художников вошло в моду, говорили о нем как о небольшом живописном рыбацком городке, имевшем свое неповторимое лицо. Однако стоило Реми ступить ногой на портовую набережную, как он тут же понял, что его кошмар только продолжается.

Он бежал от ярмарки в Париже – она его настигла в Сен-Руффине. Это старая гавань сарацинов? Нет, современный Луна-парк. Бары и увеселительные ночные заведения здесь теснились один на другом. Их первые этажи с фресками в стиле Монпарнаса, которые можно было рассмотреть через широкие двери, выходившие прямо на набережную, как комнаты для любви в известных кварталах, со стилизованным убранством – канатами, иллюминаторами, корабельными фонарями, – позорили благородные дома морского порта. Чтобы выпить, приятели зашли в самое шикарное заведение, а как только день стал клониться к закату, набережная засветилась неоном вывесок, соперничавших своими красными огнями с ярко-фиолетовыми и ядовито-зелеными цветами, раскрасившими названия баров: «Гангстер», «У Мадо», «Черный воронок», «Важная шишка».

И тут же набережную и прилегающие к порту улочки заполнили проститутки мужского пола. В этом районе тщетными оказались бы все усилия встретить проститутку-женщину. Здесь прохаживались, предлагая себя, разные, как правило, крикливо одетые сомнительные личности в возрасте от четырнадцати до сорока лет – на любой вкус: подозрительные на вид матросы, похожие на корабельных кочегаров или, скорее, на юнг, и рыбаки, которых можно было сразу узнать по загару и босым ногам. Здесь был даже голый по пояс, возвышавшийся над всеми огромный негр, чья зернистая кожа, похожая на песчаник цвета опиума, переливалась в свете рекламных огней. По двое или по трое с насмешливым и в то же время покорным и ищущим взглядом мужчины прогуливались гибкой поступью, вызывающе вихляя бедрами, держа руки в карманах облегающих брюк, рассекая толпу, состоящую из молодящихся дам, напоминавших своим видом боевых охотниц – гаучо или благопристойных домашних хозяек, а то и маленьких морских юнг.

В Сен-Руффине не было пляжа. В порту отваживались купаться лишь дети. А приезжие в поисках бухточки или спуска к морю должны были отправляться на машине за два километра. Зато в самом городе процветала мода на пляжные костюмы. С последними лучами солнца в порту, на набережных, в дансингах появлялись отдыхающие в самых экстравагантных костюмах. Здесь нельзя было встретить мужчин в рубашках с длинными рукавами. А большинство из них вообще не прикрывало голый торс. Бебе Десоль, естественно, не носил ничего, кроме плавок. Что же касалось женщин, то самая закрытая одежда была у тех, кто выходил на вечернюю прогулку в пляжных брючках и цветных, едва прикрывших груди платках, которые назывались почему-то деревенскими. Многие женщины были в шортах, а некоторые из них только в купальных трусах и лифчиках.

Встречались среди них и красивые женщины. Однако чувствовалось, что все без исключения женщины, безобразные и симпатичные, старые и молодые, толстые и худые, выставляли на всеобщее обозрение свои обнаженные ноги, груди, ягодицы вовсе не для того, чтобы привлекать мужчин, а чтобы им не отказывали. В зависимости от степени сохранившейся у них свежести и красоты изменялась и цена на избранника. Из них, возможно, только две или три женщины могли надеяться, что любовное приключение им ничего не будет стоить. Но тут вступал в силу еще один фактор: истинная цена партнера, которая зависела от его возраста, телосложения, физических данных, привлекательности лица и тела и в особенности от репутации.

Магда, мадам Гоннель и Ровлинсон решили просветить Эме и Реми, живших отшельниками в своем Ламалуке. Они перемывали косточки всем проходившим мимо, называли цены, специализацию, достоинства того или другого представителя древнейшей профессии. Время от времени одна из них кричала «Добрый вечер» кому-то из мужчин – громко, покровительственным тоном, в котором чувствовалось соучастие давних греховодников.

– Темнеет, – неожиданно обратилась Эме к Реми.– Ты не хочешь пройтись со мной до конца мола, чтобы полюбоваться закатом?

Она предпочла скорее дать повод для насмешек, чем смотреть, как ее друг мрачнеет все больше и больше, не поднимая глаз от своего коктейля.

Дойдя до конца мола, они повернулись лицом к городу. С этого места им не была видна большая часть сверкавших вывесок, заслоненных мачтами причаленных к пристани шхун, и над раскинувшимся полукругом портом можно было разглядеть верхний квартал городка. Сен-Руффин предстал перед ними во всей своей первозданной красе, открыв свое настоящее древнее лицо. Реми не произнес ни слова. При всей широте взглядов и терпимости к нравам современного общества он был удручен только что увиденным рынком мужчин. В конце концов их было слишком много. И ему, привыкшему не стеснять себя лишней одеждой во время поездок за город или к морю, был отвратителен своим однообразием и целевой направленностью такой перебор наготы, хотя ему, благодаря роду занятий, чаще, чем другим, выпадало удовольствие наслаждаться зрелищем прекрасных обнаженных тел. Но он никому ничего не сказал. Он даже Эме не проронил ни слова.

Опершись на руку молодого человека, она кивком головы указала на порт и тихо произнесла:

– Вот что наша Магда зовет своим раем… Ты скажешь, что я выражаюсь, как автор ревю, но ты должен со мной согласиться, что это фальшивый рай. Фальшивка для фальсификаторов.


XVII

<p>XVII</p>

У компании вошло в привычку заезжать в Ламалук хотя бы на утреннее купание. Это место нравилось всем, и Альберт едва успевал готовить коктейли. И что самое главное, Эме разрешила молодым людям купаться и загорать совершенно голыми. Она поставила им только два условия:

– Не подходите в таком виде к ограде моего соседа, привыкшего к колониальным порядкам. И обещайте, что на ваши сеансы нудизма вы не будете никого приглашать. Если вам непременно хочется продемонстрировать публике ваши прекрасные формы, вы можете это сделать в Сен-Руффине.

– Вы слышите? – добавила Магда.– Пожалуйста, пять ваших прекрасных задниц, но ни одного нового лица!

И почти что ежедневно после полуденного душа Реми и Эме отправлялись вместе с ними завтракать на виллу Шомберг.

Так кончилась для них спокойная жизнь в Ламалуке. Реми не показывал вида, что огорчен. И не только потому, что ему не всегда удавалось найти укромное место, чтобы поработать в одиночестве или почитать книгу, но ему не хотелось лишать подругу общества, к которому она привыкла. С некоторых пор ее настроение ухудшилось, хотя она это и скрывала. Реми считал, что ей необходимо развлечься. Он понимал, что после первой встречи с парижскими знакомыми Эме снова будет вовлечена в круг людей, с которыми она раньше общалась.

На самом же деле в обществе Магды, мадам Тоннель, Ровлинсон и их приятелей она не находила лекарства от своей тоски. Напротив, все их разговоры вернули ее к прошлому, которое она стремилась забыть. Она уже решила, что распрощалась с ним навсегда, когда оно снова встало перед ней, как навязчивый бродячий попрошайка. Сплетни и разговоры обо всех любовных приключениях, даже самых недостойных и мимолетных, разбередили ее душу. Да и все молодые люди в их компании были приятелями Лулу. Они, случалось, упоминали о нем в разговоре, произносили нечаянно в ее присутствии его имя. Она старалась не показывать вида и не спрашивать о нем.

Что же касалось Магды, то она однажды все-таки настояла на своем, чтобы наконец объясниться с Эме. И проявила столько прямоты и такта, что поразила Эме. Когда Шомберг не находила нужным поддерживать перед мальчиками свой престиж женщины, которая удивляет и с которой весело, невольно создавалось впечатление, что она бережно относится к чувствам других женщин. Возможно, она понимала, что ее соперницы обладали способностью любить дольше ее, на что она в силу своей исключительной распущенности была не способна. Ей ничего не оставалось, как смеяться над ними, но на самом деле она им завидовала.

Чтобы ничто не заслоняло вид на море, Меме распорядилась вырубить несколько дубов, росших в узкой ложбине, пролегавшей от берега к ее дому. Перед домом она устроила три клумбы с цветами, а ниже, на участке величиной с акр, развела виноградник. С двух сторон к участку спускалась сосновая роща, которая скрывала слева дом старого колониального служаки. В особом восторге Реми был от виноградника. Он простирался до самого прибрежного песка, и темная густая зелень, переливаясь всеми оттенками, заполнила ложбину и выходила дугой на безбрежное морское и воздушное пространство, создавая как бы опору небесному куполу. И их подвижную, менявшуюся каждый час синюю глубину оттенял виноградник, служа для нее как бы основой фундамента, исчезавшего с наступлением осенних дней.

– Меме, – часто говорил Реми, – твой виноградник – настоящее произведение искусства, гениальная находка. Ты можешь мне поверить – он твое лучшее творение. Когда ты предстанешь перед небесными вратами, я тебе не советую говорить святому Петру: «Я очень талантливая актриса» или же «Я всегда была доброй женщиной», что и в самом деле чистая правда, тебе достаточно будет сказать: «Я развела виноградник в Ламалуке».

Когда солнце стояло в зените, Реми любил отдыхать в винограднике. Он выбирал себе место между двумя рядами виноградных лоз и почти без одежды ложился наискосок прямо на рыхлую красноватую землю, покрытую тысячами чешуек слюды. Не скрывая тело от прямых лучей полуденного солнца, он прятал голову под густой листвой. Он приходил сюда всякий раз, когда бежал от общества приятелей и ему не хотелось запираться в своей комнате. Порой он лежал здесь часами, держа голову в холодке и грея тело на солнце. До него доносились крики звавших его приятелей. Зная, что здесь его никто не найдет, он не шевелился. А потом он говорил им, что спал.

Здесь однажды он нечаянно подслушал разговор Эме с Магдой. Он лежал вытянувшись почти на краю участка, за два или три ряда виноградных лоз от сосновой рощи. Он слышал, как неподалеку плещутся в воде его товарищи. Его кто-то окликнул. Он не подумал ответить.

– Меме! – послышался голос Бебе Десоля.– Вы знаете, где он?

– Нет! – ответила она.

Ее голос раздался внезапно шагах в двух от него, выдав присутствие женщины, как неожиданно вспорхнувшая птица. Оказалось, что Эме находилась совсем рядом, в сосновой роще. Она добавила, повернувшись в сторону берега:

– Может быть, он работает! Не мешайте ему!

– Но мы хотим поиграть в водное поло, а Жесси устала. Впятером у нас не получится игры!

– Позовите Альберта! – ответила Эме.– Он плавает не хуже рыбы. И будет у вас шестым.

Реми услышал, что Магда присоединилась к подруге.

– Сядь рядом со мной, – сказала ей Эме.– Я оставила это старое срубленное дерево, чтобы было на что присесть. Мне кажется, здесь самое подходящее для этого место.

– Да, – ответила Магда.– Как можно так долго жариться на солнце!.. Если бы ты видела Жесси и мамашу Гоннель, то сравнила бы их с плитками расплавленного шоколада.

По правде говоря, долговязая, отяжелевшая, давно утратившая талию Шомберг совсем не стремилась средь бела дня показываться на людях обнаженной и осуждала других женщин за то, что те с охотой делали это.

– Дорогая, – сказала Магда, – мне бы хотелось с тобой немного поболтать.

– Если по поводу Лулу?..– прервала ее Эме.

– Знаю, знаю…– сказала Магда.– Ты станешь утверждать, что тебе до него дела нет, что все кончено, забыто и ты любишь одного Мики?.. Хорошо, дорогая, что касается Мики, то это дело твое, правда это или нет. Только я не хочу, чтобы между нами оставалось недоразумение. У тебя, конечно, идеальный характер, и ты никогда ни с кем не ссоришься, но тем не менее я хочу тебе сказать одно: я ничего не сделала, ты слышишь? Ничего, чтобы увести от тебя Лулу. Он ушел от тебя сам. Надеюсь, ты мне веришь. Ты же понимаешь, что, если мы станем уводить друг у друга наших мальчиков, дело зайдет далеко. Лулу приходил ко мне десяток раз, прежде чем я его оставила ночевать. Он мне ничего не говорил. Прежде всего он не в моем вкусе, и ты это знаешь лучше, чем кто-нибудь другой. Я вовсе не хочу критиковать твой вкус. Но он, на мой взгляд, слишком тщедушный, ему недостает мужественности и силы… Мне было заранее известно об этом: я о нем уже слышала от других. Мне бы в голову никогда не пришла мысль его увести. Это не моя инициатива. И это правда, что я тебе говорю. Почему я откровенничаю с тобой? Ты вроде бы не хотела выяснения отношений и, кажется, даже на меня не обижалась. Следовательно… Нет, дорогая, ты мне можешь верить. Да, еще вот что! Лулу мне поклялся, что ушел от тебя. Я узнавала у Бебе, и он мне подтвердил его слова. Ну что ты хочешь? Я не могу строить из себя недотрогу: потом ведь придется жалеть об упущенных возможностях. Но ты же знаешь, что наша связь продолжалась недолго! Какие-то недели две, не больше! И всего-то раза четыре или пять. Все уже кончилось, а люди продолжали считать, что мы вместе.

– Ладно, все прекрасно, – сказала Эме, которая явно старалась сдерживаться на протяжении всей оправдательной речи подруги.– Впрочем, я никогда не сомневалась в твоей дружбе. Не будем больше об этом говорить.

После некоторого молчания внезапно раздался голос Магды:

– О! Взгляни на Альберта в плавках! Как он потрясающе выглядит! Как он хорошо сложен! А ты мне ничего не говорила…

– Уверяю тебя…

– Он мне нравится, – заявила Шомберг решительным тоном, как делают обычно бизнесмены, когда перед ними открываются перспективы новой выгодной сделки. И повторила: – Да, он мне нравится! И очень! Как это я раньше его не замечала! Очевидно, потому, что, когда он выступал в роли бармена или шофера, я не замечала в нем ничего особенного. Да, моя дорогая. Одежда обманчива. Я знаю много подобных случаев. Но взгляни на него! Ноги слегка тяжеловаты, но в остальном все в порядке! Скажи мне, как ты думаешь, можно?

– Я не знаю, – ответила смеясь Эме.– Спроси у Мики.

– Само собой, – произнесла, нисколько не смутившись, Шомберг, – конечно, я об этом его спрошу.

Лежа на боку головой в тени и лицом к морю, Реми не шевелился. Через виноградные лозы он видел, как резвятся в воде его приятели, подплывавшие время от времени совсем близко к месту, где он прятался. Отсюда он различал их не только по стилю плавания. Когда мяч отлетал в сторону и качался на прибрежных волнах – а надо сказать, что в Ламалуке было глубоко почти у самого берега, – тот или иной молодой человек в поисках мяча на секунду показывался из воды. И только один Альберт отличался от всех тем, что был в плавках.

– Как он прекрасен, – воскликнула Шомберг.– Ты только взгляни на Бебе, дорогая! Вот он встал на скалу. Посмотри, как он выглядит! У него классическая фигура: широкие плечи и узкие бедра! Нет даже малейшего намека на бедра! Он, впрочем, этим гордится и постоянно тренируется. Разве ты раньше не знала? Он мне напоминает того петуха, что мы видели в «Шантеклере». Не помню, как это? Ах, да… «У него нет задницы, это венец его карьеры». Или что-то в этом духе. Следует сказать, что Бебе создан, чтобы притягивать к себе взгляды. Лично мне это быстро надоело. О! Нет, мне не на что жаловаться. Я им вполне довольна. Как мужчина он располагает всем, чтобы сделать счастливой самую привередливую женщину. Но у него есть один досадный недостаток: в постели он занимается любовью, словно спортсмен на тренировке. Правда, он часто меняет позы, контролирует свои движения до такой степени, что если не похвалить его за гибкость тела, крепость мускулов и отличную реакцию, то будешь выглядеть в его глазах невежей…

По шлепкам босых ног по прибрежному мелководью Реми догадался, что кто-то из купающихся игроков снова поспешил за мячом, вылетевшим на песок.

– Смотри! – сказала Магда.– Кто же там вышел из воды? Ах, да! Это Борис. Тебе не кажется, дорогая, что у Бориса совсем не современное телосложение? Знаешь, он мне напоминает персонаж с полотен художниковромантиков, изображавших обнаженных мужчин с плоскими широкими животами. У меня есть небольшая картина Жерико, доставшаяся мне по наследству; на ней нарисованы почти голые конюхи, въезжающие в воду верхом на лошадях. Ну, я тебе должна сказать, это… Довольно забавное зрелище! Но самое интересное в том, что один из конюхов – вылитый сын князя! Если бы он меня слышал!..

Наступила тишина. Эме, по всей видимости, не собиралась вести с Магдой разговор, да еще на такую скользкую тему.

– А что ты скажешь про двух любовников Жесси? – продолжила Шомберг. Что касается меня, дорогая, то с датчанином я хоть завтра!.. Знаешь, что уморительно: он никогда не расстается со своим приятелем, крошкой чилийцем. Они так прекрасно ладят! Но совсем не в том смысле, как ты могла подумать. И, кажется, еще ни разу не участвовали в групповухе. Говорят, что они от нее отказываются. Нет, они по очереди как бы передают друг другу эстафету. Чтобы удовлетворить Жесси, им надо действовать сообща. Должна тебе сказать: это ловкий прием. Ну да, если…

Реми уже некоторое время почти не слушал, что говорила Магда; тем более что ее откровения были ему совсем не интересны. Накануне он долго купался с приятелями и теперь с удовольствием подставлял свои бока под палящие лучи солнца. Когда же слишком припекало, он переворачивался. Но нескольких секунд было достаточно, чтобы живот и грудь начинали гореть огнем. Его голова лежала в прохладной тени виноградника, что позволяло остальным частям тела выдерживать яростную атаку солнечных лучей. Реми перевернулся на живот. У него было ощущение, что земля, как заботливая мать, мгновенно осушила своим прикосновением пот на его груди и руках. Он медленно потянулся всем телом. Положив руки под голову, он задремал.

Его разбудило громкое восклицание.

– О, нет! Вовсе нет!

Это был голос Эме. В нем прозвучала непривычная для нее горячность. Он прислушался.

– О, нет! – повторила она.– Тут нет ничего общего! Как бы ты ни старалась приклеивать нам общие ярлыки. Я надеюсь, что ты ни станешь… О! Позволь мне высказаться – сейчас моя очередь! Я же тебя слушала не перебивая… В моем случае нет даже намека на порок! Ты одержима навязчивой идеей не упустить так называемой великой страсти, которая, по твоим словам, крайне редко встречается в жизни женщины и не имеет ничего общего с повседневными плотскими радостями… Ничего подобного со мной быть не может! Если мне нравятся мальчики, то совсем не так, как тебе, когда ты влюбляешься в молодых мужчин крепкого телосложения. Все дело в их силе! Пойми меня: половину времени я вижу этих крошек такими капризными, такими нерешительными, такими счастливыми, когда они выслушивают мои советы при условии, если я даю их самым тонким и ненавязчивым образом… вот даже Лулу! Возможно, ты мне не поверишь, но бывали моменты, когда он вел себя совсем как малое дитя. И вот послушай, эти крошки в душе почти что дети… Когда я прижимаю одного из них к своей груди, держу его в объятиях, лежа с ним на моей мягкой постели, в полумраке моей спальни, он, окруженный теплом и лаской, постепенно оттаивает; я его не тороплю, потому что чувствую, как он меняется… И когда неожиданно в нем пробуждается мужчина и заявляет о себе со всей неистовой страстью, его поцелуи становятся совсем другими, меняется даже взгляд его глаз, устремленных на меня, он нервничает, становится властным и требовательным и наконец овладевает мною, я чувствую себя такой молодой!.. Если бы ты только знала!.. Вот в чем для меня радость, награда, мо… как бы лучше выразиться? Мой реванш…– добавила она низким голосом.– И главное, уверяю тебя, это до такой степени… это настолько далеко от того, чего ищешь ты… До такой степени, что очень часто я притворяюсь! Да, я притворяюсь, что получила удовольствие, чтобы лучше прочувствовать и осознать происходящее, чтобы ничего не упустить…

Затем наступила тишина. Реми приподнялся на локте, не замечая палящего солнца, начинавшего жарить его голову.

– Видишь ли, моя дорогая, – продолжала более спокойным тоном Эме, – возможно, в определенной области ты знаешь не меньше, чем я; возможно, ты порой бываешь на вершине блаженства; я допускаю, что ты любила и была любима, но хочу тебе сказать одно: ты только подошла к пониманию истины, но не успела познать ее. Потому что ты еще не женщина, не совсем женщина.

– А? То есть как? – спросила Магда.– Кто же я, по-твоему? Медведь из берлоги?

– Не смейся. Это вовсе не смешно. Я тебе объясню, почему ты не женщина. Я не буду излагать тебе целую теорию, так как она для меня слишком сложна и я боюсь запутаться. Но все говорит за то, что я на правильном пути. Чтобы быть настоящей женщиной в полном смысле этого слова, мало быть просто женщиной, наконец, любовницей, возлюбленной, надо быть еще и немного…

Инстинктивно Реми прикрыл ладонями уши, ибо это слово прозвучало в его сердце еще раньше, чем его произнесла Эме.


XVIII

<p>XVIII</p>

Реми захотелось узнать, не собирается ли Пекер вернуться к той, которая со всей очевидностью продолжала его любить. Но ему было неизвестно, что сталось с Лулу. Наверняка его приятели знали о нем больше, чем он. И Реми решил расспросить Манери. Если Жожо и не отличался особыми достоинствами, то, во всяком случае, стремился компенсировать свои недостатки и оправдать свое присутствие в их компании простодушием и готовностью услужить.

Обрадовавшись, что и он может быть полезен, Манери выложил все, что знал о Лулу, собрал для Реми все слухи, которые ходили о Пекере среди приятелей. Выходило так, что Аулу уже распрощался со своей немкой. Имея в своем распоряжении три недели до начала очередного контракта и не зная, куда податься, он отправился на Балеарские острова к Нино Монтеверди, которого пригласила к себе на месяц погостить мадам Маркез. Бебе Десоль, Борис и даже Манери получили от него несколько открыток. Похоже, что ему там все надоело, и он спрашивал, какие у них новости: много ли народу понаехало в Сен-Руффин? И в Ламалук?

Последняя строчка открыла Реми глаза. Самолюбивый и хвастливый упрямец, каким все его знали, Лулу все это время жалел, что ушел от Эме, но первого шага сделать не мог. И ее удерживали остатки самоуважения, хотя легко можно было догадаться, о чем она думает и на что надеется. Если Пекер и выглядел как законченный негодяй, циник, развращенный, пресыщенный человек, то в душе он оставался по-детски самолюбивым и простодушным, как сиротка. Именно эта двойственность и противоречивость его характера очаровывали Эме.

Хотя Реми и презирал такого рода посредничество, он написал Пекеру и прежде всего поспешил развеять все сомнения по поводу его связи с Эме. «Все давным-давно кончено, – писал он, – да и длилось совсем недолго». Затем от своего имени предложил Лулу присоединиться к их компании. Он заверил Пекера, что ни Эме и никто другой не знает о его приглашении; Реми все предусмотрел и прежде всего постарался не задеть самолюбие своего обидчивого друга.

Он даже уточнил, как Пекеру лучше ему ответить, телеграммой или телефонным звонком, чтобы Эме не открыла их маленький заговор.

А спустя три дня, когда на вилле Шомберг приятели выходили из-за стола и каждый из них направлялся отдохнуть – кто полежать на газоне, кто в своей комнате, – Реми позвали к телефону. Это был Лулу. Он звонил с Балеарских островов.

– Мики, спасибо за письмо, – сказал он.– В другое время я, может быть, и не согласился бы к вам приехать. Но Нино постоянно скандалит с мамашей Маркез, у которой мы гостим. Мне это все осточертело, и я чувствую, что пора смываться. А местные гостиницы все переполнены. Ты, правда, хочешь, чтобы я приехал в Ламалук? Послушай, я приеду, но при одном условии: ты все возьмешь на себя. Разумеется, идея принадлежит тебе. Придумай, как это преподнести другим. Например, скажи им, что я в Тулоне проездом на съемки фильма. Я постараюсь приехать в пятницу и остановлюсь в «Гранд Отеле». Ты заедешь за мной на машине. Я рассчитываю на тебя, ладно? Я совсем не хочу, чтобы подумали, что я приехал извиняться… Договорились? Бай, бай…

Голос Пекера, несмотря на расстояние, звучал совсем рядом, и Реми понял, что он на все согласен. Казалось, что Лулу уже приехал в Ламалук, и вечером, когда Эме вернется домой, он будет ее поджидать.

– Вы не знаете, где мадам Лаваль? – спросил Реми у прислуги. Ему хотелось, не откладывая, подготовить ее к возвращению Лулу. Он заранее знал, насколько ее обрадует его сообщение и как она постарается скрыть от него свою радость.

– Господин Шассо, мадам Лаваль, как всегда в это время дня, отправилась в город.

«Ах, да! – вспомнил Реми, – в это время, если верить ее словам, она ходит в церковь, чтобы собраться с мыслями».

На сей счет у него были большие сомнения. Ему казались неправдоподобными внезапные проявления набожности, которые он в силу своей деликатности принимал на веру. Его бы убедили больше, если бы сказали, что Эме под столь благовидным предлогом проводит время у парикмахера или у массажистки. Ибо всякий раз после посещения церкви она возвращалась посвежевшей и отдохнувшей. Реми в своих предположениях дальше не шел.

Выйдя из дома, он направился вверх по дороге к притихшему после обеда городу, который раскинулся под палящими лучами солнца над набережной со всеми ее барами, подальше от роскошных вилл, вздымаясь к небу башней церкви цвета обожженной глины.

Однако в церкви было пусто. Ни одного молящегося, ни одного нищего, укрывшегося от полуденного зноя. Реми дважды ее обошел. «Так я и предполагал, – подумал он.– Разве Меме пришла бы когда-нибудь сюда?» И он собрался уже было повернуть назад. В этот момент его взгляд упал на необычный орнамент на полукруглой выступающей части церкви, показавшийся ему вначале обманом зрения. Подойдя, он зашел за хоры.

Очень высоко, там, где обычно располагается витраж, в стене была выдолблена овальная ниша, какие устраивают для фигурок святых. Изнутри она светилась каким-то почти небесным светом. Однако стоявшая в ней фигурка Пречистой Девы сама по себе не представляла собой ничего оригинального: круглолицая, с пышными формами, державшая пухлого младенца Иисуса на руках, она была выполнена местным умельцем из цветного камня. Стоя во весь рост, она словно парила над белоснежными облаками. По всей видимости, эта скульптура лет сто назад считалась у местных жителей чудотворной, и к ней на поклонение стекались верующие со всей округи. Об этом свидетельствовала игрушечная, кустарно сработанная лодка с архаичным оснащением, занимавшая в ногах Марии выступающую часть ниши, в которой находился святой Руффин в старинном костюме.

Между тем что-то здесь вызывало удивление и навевало мысль о неземном: воображение поражал струившийся из невидимого, казалось, небесного источника и освещавший всю скульптурную группу рассеянный, но в то же время яркий, скорее голубоватый, чем прозрачный, не то чтобы дневной, но и совсем не похожий на освещение, которое дают зажженные свечи, удивительный свет. Он заставлял человека мысленно обращаться к небесам, откуда Божественный свет проливался на землю. Переступив порог, Реми вошел в небольшую тесную часовню, наполненную таким же удивительным светом, и только тогда он наконец понял его происхождение.

Пробитый в толще стены узкий проем выходил на крышу, откуда поступал солнечный свет. Однако поток солнечных лучей преломлялся о камни, и до Пречистой Девы с младенцем на руках доходил лишь его отсвет цвета морской волны, сравнимый по прозрачности разве что с водой в аквариуме.

Реми улыбнулся, подумав об изобретательности священнослужителей. И в тот момент, когда он развернулся, чтобы выйти из часовни, он увидел Эме.

Она спала в низком кресле, устроившись за колонной, которая скрывала ее от посторонних глаз за мраморными плитами, установленными в знак благодарности в честь чудесного выздоровления или исполнения желания во славу девы Марии, Спасителя и даже святого Руффина. Вместо соломенной широкополой шляпы на Меме был повязанный по-крестьянски платок. Прислонившись головой к мраморной плите, она крепко спала.

Реми наклонился над ней и уже протянул было руку, чтобы разбудить. Но от неожиданности отпрянул. Это была Эме и в то же время не Эме. Перед ним было совершенно незнакомое лицо, и в нем было нечто, испугавшее его. На лицо словно была надета маска, с опущенными щеками, с глубокими морщинами, – маска старости. Неужели достаточно закрыть глаза, уснуть, не двигаться, чтобы лишить лицо всякой жизни и состарить его сразу на двадцать лет? Да нет, ведь Реми так часто видел спящую Эме, однако…

И тут он внезапно понял: с лица Эме сошла улыбка. Все время он был лишь свидетелем, как почти нечеловеческим усилием воли она не переставала улыбаться даже во сне. Никогда еще он не видел ее без улыбки, и теперь, когда она не улыбалась, лицо ее сделалось неузнаваемым.

Реми понял, что она скрывается здесь, чтобы поспать, не боясь того, что кто-то может ее застать врасплох и увидеть во сне. Только здесь она позволяла себе расслабиться и немного отдохнуть.

Стараясь не шуметь, он на цыпочках вышел.


XIX

<p>XIX</p>

События следовали одно за другим. Ярмарка разворачивалась все больше и больше, что привело к нескольким громким скандалам.

Сначала произошла неприятность с мамашей Шварц. Ее возненавидела и поклялась отомстить жившая по соседству хозяйка дома терпимости. Впрочем, она на дух не выносила всех понаехавших сюда женщин и горела желанием расправиться с ними, ибо эти бесстыдницы сбивали цены, составляя самую бесчестную конкуренцию ее девицам. Нельзя сказать, что мамаша Шварц отбивала у них клиентов, оказывая платные услуги. Однако в силу профессиональных взглядов на любовь девицы не переставая возмущались ее любительским рвением, считая его просто отвратительным. Все разговоры в заведении только и крутились вокруг этой темы и даже грозили вывести из равновесия флегматичных сутенеров. Хозяйка, естественно поддерживая самые лучшие отношения с жандармерией, начала плести интриги. Мамаше Шварц стали досаждать, и наконец она сдалась, заявив, что отправляется на Капри; где местные жители придерживаются более широких взглядов.

За первой победой местных жителей вскоре последовал новый скандал, вызванный злоключениями мадам Гоннель. Получилось так, что каждую неделю происходило событие, выходившее за рамки привычной хроники, выплескиваясь из той галантной ванны, в которой тихо нежился залитый солнцем Сен-Руффин.

Восемь месяцев в году мадам Гоннель не могла отлучиться из Парижа, занимаясь делами своего мужа. Издавая одну из самых популярных во Франции ежедневных газет, он завоевал доверие определенной части видных политических деятелей тем, что писал об известных людях, основываясь только на самых надежных источниках информации. Выражаясь фигурально, он был повязан круговой порукой с высшими чинами полиции. От своей жены он требовал лишь соблюдения светских приличий. И, не связанная, как ее муж, со своими высокопоставленными друзьями общими секретами, она поддерживала дружеские и близкие отношения с наиболее привлекательными сержантами парижской полиции. Они часто оказывали ей услуги, ибо она могла помочь им в продвижении по службе. Впрочем, нельзя сказать, что они пользовались ее протекцией незаслуженно, ибо все без исключения отличались бравой выправкой. Она нередко позволяла себе короткие интрижки с молодыми полицейскими. Внося в комедию, которую перед ними разыгрывала, привкус филантропии, она три дня спустя делала вид, что отказывается от своей любви только потому, что приносит себя в жертву ради будущей карьеры нового избранника. И как результат такого героического подвижничества, очередной Титус с белым жезлом получал продвижение по службе.

Однако за зимний сезон столь интенсивная благотворительная деятельность слишком утомляла мадам Гоннель. И летом на отдыхе она позволяла себе более длительные связи. В Сен-Руффине ей приглянулся один рыбак, и вот уже три недели, как он был ее любовником. Паренек встречался с ней в верхней части города, где у него был небольшой уединенный домик, полученный в наследство от матери и стоявший до сей поры пустым. Чтобы не привлекать внимание соседей, они устраивали романтические любовные свидания в комнате за закрытыми ставнями после полудня, на старой скрипучей деревенской кровати, среди запахов затхлого помещения, пыли и морского прибоя. А обливание ледяной водой из жестяного ведра привносило во встречи любовников еще больше экзотики.

Но несмотря на меры предосторожности, принятые рыбаком и даже мадам Гоннель, которую возбуждали романтика тайных встреч и их сельский колорит, старуха соседка прознала про их свидания и рассказала своим знакомым. Рыбак был женат, и до жены дошли слухи о его приключении. Однажды после полудня она проникла через сад в дом и застукала задремавшую парочку на месте преступления. Подняв страшный шум, она выбросила одежду мадам Гоннель из окна, а ее саму спустила с лестницы в чем мать родила. Вытолкнув бедную женщину средь бела дня на улицу, она захлопнула перед ее носом дверь и повернула ключ, затем поднялась в комнату, чтобы задать трепку своему незадачливому муженьку. Платье мадам Гоннель, брошенное рассерженной женщиной, перелетело в сад дома напротив. Оказавшись под палящими лучами солнца на пороге чужого дома с голым задом и обнаженным передом, колышущимися на воле грудями, несчастная женщина стала изо всех сил барабанить в закрытую дверь. В этот момент она была согласна на все, даже принять смерть, лишь бы ее не застали в таком виде. На поднятый шум на улицу выглянули лишь две девочки и старуха, виновница ее беды, которая, распахнув ставни, высунула нос из окна.

– Пеньюар!..– умоляющим голосом прошептала мадам Гоннель.– Бросьте мне платье, пеньюар… что-нибудь… одеяло… я дам вам тысячу франков… пять тысяч франков…

Наконец она нашла убежище в грузовичке бакалейщика, который и довез ее до Магды.

Ей не хватило духу вернуться в гостиницу, где она жила до сих пор. Несколько дней она пробыла на вилле Шомберг; отныне, чтобы добраться до Ламалука в своей машине, ей приходилось делать крюк, дабы объехать город, где еще долго не утихали о ней пересуды.

Следует признаться, что волна возмущения прокатилась по Сен-Руффину. В особенности негодовали горожанки. Рассказ об очередном конфузе приезжих дам только еще больше распалял страсти. После относительно спокойных десяти дней настал черед Шомберг.

Особой доблести в ее глазах заслуживало совращение самых неподкупных из местных красавцев. Стоило ей только от кого-то услышать, что объявился «один, с кем нельзя договориться», чем менее он был, как она выражалась, «съедобным», тем активнее она старалась лишить его ореола неприступности. Так, ей удалось с помощью казначейских билетов сломить сопротивление одного морячка, слывшего до сей поры неподкупным. Молодой человек проходил морскую службу в Тулоне и часто появлялся во время увольнения в Сен-Руффине, где жила его невеста. Когда Магда поняла, что он уже готов ей сдаться, она сочла, что ей не помешает ввиду последних событий проявить некоторую осторожность и встретиться с ним ночью на пляже, расположенном за несколько километров от города.

Она без шофера отправилась на свидание в своей машине, а он приехал на велосипеде. Не успели они прилечь на песок, как из прибрежного леса послышался подозрительный шорох. Встревоженная парочка вскочила на ноги и стала поспешно натягивать одежды. Матрос поспешил навстречу опасности, а Магда побежала к дороге, где оставила свой автомобиль. Все четыре колеса были спущены, а приборная доска разбита камнем. Пока Магда разбиралась в темноте с причиненным ущербом, она потеряла драгоценное время. Со стороны пляжа послышались женские голоса и крики. Шум нарастал и приближался. Шомберг перешла на бег.

Вскоре она поняла, что ей не скрыться. Позади себя она услышала топот нагонявших ее быстрых ног, обутых в сандалии. Свернув с дороги, она побежала в сторону каких-то сараев и навесов, располагавшихся по соседству с небольшой эстакадой. Однако ее преследовательницы оказались хитрее: они угадали ее маневр и отрезали путь к бегству. Наконец они ее нагнали. Она увидела перед собой шесть или семь местных девушек и молодых женщин. Пока невеста матроса выясняла отношения со своим женихом, ее подружки набросились на Шомберг и без обиняков заявили, что давно хотели с ней расправиться. Они не стеснялись в выражениях: оскорбления так и сыпались на голову несчастной. Магда хотела было вступить с ними в переговоры. Но тщетно. Как ни старалась Магда, ей не удалось ни запугать, ни уговорить, ни подкупить поборниц справедливости.

В конце концов бойкие бабенки, подняв ее на эстакаду, подтолкнули вниз. Шомберг стала звать на помощь. Но они ее успокоили, заявив, что она может не бояться утонуть: здесь совсем неглубоко. И Шомберг шлепнулась в воду под их напутствие:

– Вымой свою задницу!


XX

<p>XX</p>

Как раз к этому времени Реми уже вернулся в Париж. В Ламалуке остались, по всей видимости, примирившиеся Пекер и Эме в компании с переехавшими к ним Борисом и Манери. Не успев распаковать чемоданы, Лулу заявил, что ему необходимо их общество, а им сказал, что в Сен-Руффине «в последнее время стало сильно вонять».

Мадам Гоннель и Шомберг наконец уехали. Что же касалось Бебе Десоля, то он в сопровождении Жесси Роулинсон и парочки чилийско-датского происхождения отправился заканчивать летний сезон в Италию.


Бебе Десоль жил на Марсовом поле в квартире, расположенной на двух этажах и занимавшей целый особняк. Небольшой бассейн, физкультурный зал, оснащенный различными тренажерами, вместе с садовым участком представляли собой настоящий спортивный клуб на дому. Иногда втроем, а чаще всей компанией молодые люди собирались к десяти часам утра потренироваться под руководством Бруно, личного тренера Бебе. Самыми дисциплинированными из них были хозяин дома, Жожо Манери и Реми. Если первые два молодых человека приходили потому, что в течение дня им просто нечем было заняться, то Реми забегал по утрам потому, что работал во второй половине дня и вечером. Борис и Пекер нередко пропускали занятия. И Бруно им выговаривал:

– Господин Борис, к тридцати годам вы непременно обзаведетесь брюшком, тем более что к этому вы предрасположены природой. И тогда у ваших дам вы не сможете вызывать ничего, кроме отвращения. Что же касается вас, господин Лулу, вам никогда не удастся нарастить мускулы, и как вы будете выглядеть, если вас попросят раздеться на съемках фильма?

После возвращения Бебе в Париж Пекер, признавая справедливость слов Бруно, стал более серьезно относиться к тренировкам. Долгое время он вел безрезультатные переговоры с одной американской кинокомпанией, как вдруг на горизонте замаячил настоящий контракт: наконец речь зашла о больших заработках и скором его отъезде. Лулу заверил руководство французского филиала компании, что может одинаково хорошо исполнять роли интеллектуалов и боксеров. И, подобно школьнику, грызущему в ночь накануне экзамена учебники, в которые до этого ни разу не заглядывал, он, прибежав в панике к Бруно, попросил:

– Дружище, мне теперь не до смеха: пора тебе тряхнуть стариной! Остался всего один месяц! Сделай мне такое тело, чтобы они там все в Голливуде усохли от зависти! Конечно, я не собираюсь переплюнуть Вейсмюллера. Однако мне надо быть хотя бы на уровне Кларка Гейбла или Гарри Купера. Не забывай, что в Америке, как только появляется новая звезда, она обязательно демонстрирует зрителям с экрана свои телеса.

Что же до Нино, то от него не было вестей с самой весны. Только Пекер виделся с ним на Балеарских островах. Он рассказал остальным приятелям, что несколько месяцев тому назад папаша Монтеверди предъявил сыну ультиматум и потребовал его приезда домой на зимний сезон. Вероятно, после неожиданной размолвки с мадам Маркез Нино, оказавшийся без су в кармане и не имея ни единого приглашения, был вынужден отправиться в Пьемонт, к родным пенатам.

В середине октября они получили от него письмо: вечером в понедельник он приезжает на несколько дней в Париж. И на следующее утро хочет навестить друзей у Бебе.

Наконец все приятели собрались. По мере того как прибывали Реми, Жожо, Аулу и Борис, они тотчас же переодевались и входили в тренажерный зал.

Бебе Десоль, первым приступивший к тренировке, дал себе короткую передышку, рассматривая себя с ног до головы в огромном зеркале.

– Мики, – обратился он к Реми, уже успевшему изрядно потрудиться над своей фигурой, – подойди-ка и оцени взглядом художника мышцы моего живота. Мне кажется, они стали рельефнее.– Затем, спустив на бедра трусы, добавил: – Струны моей лиры, как всегда, натянуты!

– Правда, – подтвердил Реми, – ты в прекрасной форме.

– Хорошо, но я могу тебе признаться, что мне это дается ценой огромного труда!

После этого они снова подошли к своим тренажерам. Бруно был с ними строг.

– Господин Борис, у вас одышка! Это результат вашего увлечения шампанским и коктейлями. Вы заметно сдали по сравнению с весной. Я имею в виду ваше дыхание. Все потому, что вы набрали лишний вес. Господин Лулу, втяните живот, перевернетесь. Нет… нет… не останавливайтесь, вы можете сделать двенадцать переворотов. Продолжаем: девять!.. десять!.. одиннадцать!.. Господин Мики, совсем неплохо, но взгляните на ноги господина Бебе. Вот это работа. Господин Лулу, вы отстаете от всех.

– Кажется, меня свела судорога, – ответил Лулу.

– Вам плохо? Если бы у вас была судорога, вы бы не сомневались, а кричали от боли. Какое же, право, несчастье быть таким хитрецом! Я напишу вашему Кларку Гейблу, что он может спать спокойно. Всем лечь на живот, ладонями на ковер, руки на ширине плеч! Начали: р-раз!.. Господин Лулу, разве я говорю на иностранном языке, когда прошу вас не сгибаться? Вдох! Ч-четыре…

Когда на пороге появился Монтеверди, Бруно разрешил своим подопечным немного передохнуть. Они обступили приятеля.

– Ну, – воскликнул Бебе Десоль, – рассказывай, что с тобой приключилось.

– Я был у отца, – ответил Нино.

– Ты как-то странно выглядишь, – сказал Пекер.– Ты не хочешь переодеться?

– Нет, я очень спешу. В моем распоряжении всего минуть десять. А еще столько надо сделать! – И добавил: – Еще со столькими друзьями распрощаться.

– Что?.. О чем это ты говоришь?.. Ты снова уезжаешь?! – воскликнули все в один голос.

– Да, я снова уезжаю, – ответил Нино.– Завтра вечером я возвращаюсь в мой Пьемонт и остаюсь там навсегда.

И ему пришлось им рассказать: про ультиматум отца, про обеспеченное существование, обещанное ему, если он не покинет родные края, и, наконец, про то, что он согласился.

– Ты принимаешь нас за дураков? – сказал Лулу.– Под этим что-то кроется. Ты что, подхватил известную болезнь?

– Нет, Лулу, дело в том, что, после того как прошел месяц с момента моего приезда домой, я с удивлением обнаружил, что мне там совсем нескучно.

– А чем же ты там занимался?

– Ну, там было чем заняться. А сколько раз мне приходилось брать на себя ответственность и принимать самостоятельные решения!

– Дорогой Муссолини!..– воскликнул Пекер.– Нет, вы только его послушайте! И на что же похожа твоя деревня, на ферму?

– На ферму! Лулу, какой же ты смешной! На ферму!.. У нас шесть, восемь, десять подворий! Ты представляешь, что это за хозяйство? Разве ты не знаешь, что мы владеем участком земли в триста гектаров?

– Мы владеем, – передразнил его Лулу, – у нас. Это не твоя собственность, а твоего старика…

– Это принадлежит семье. Но отцу и сестрам нужна моя помощь. В горных долинах леса растут сами по себе и не требуют, чтобы ими занимались. Но на равнине, засеянной пшеницей и кукурузой, совсем другое. А сколько труда отнимают виноградники!

– Виноградники? – спросил Бебе Десоль.– А какое вино вы там делаете? Кьянти?

– Не говори так! В наших солнечных краях занимаются изготовлением барбера и в особенности сладкого и изысканного барроло. А какие у нас мускаты, совсем не хуже, чем в Асти!

– Ах да, «асти спуманте», – подсказал Манери. Теперь уже все внимательно слушали Нино. Никто больше не подтрунивал над приятелем, и даже Бруно поднял голову, прислушиваясь.

– Да, – воскликнул Монтеверди, – я совсем забыл о шелковице!

– О шелковице? – переспросил его Борис.

– О шелковице, используемой для изготовления шелка? – спросил Реми.

– Естественно, – ответил Нино.

– Так, значит, – сказал Манери, – вы еще выращиваете червей-шелкопрядов…

И Пекер мечтательно добавил:

– О! Подумать только!..

Наступила тишина.

– Каждый день, – продолжал Нино, – надо выполнять определенную работу, потому что, если что-то не сделаешь, не сможешь пережить зиму. У нас очень суровая зима. Снежная.

– Идет снег? – спросил Реми.

– В Италии? – не поверил Борис.

– Да-да, у нас очень холодно зимой, зато летом очень жарко. Ведь от моря нас отгораживают горы.

– А природа там красивая? – спросил Реми.

– Восхитительная, дорогой Мики! Грандиозная! Если бы ты только мог видеть! Равнины и горы, долину Стура…

И взгляд его полуприкрытых глаз устремился куда-то вдаль.

– Если бы я знал, – сказал Бебе Десоль, – ведь я не раз был в Италии с Ровлинсон, – обязательно посетил бы ваши края…

Нино вдруг спохватился, что ему еще надо обежать много мест, и заторопился. Друзья ему пообещали, что завтра вечером приедут на вокзал с ним проститься. Он ушел.

Мальчики, задумавшись, не двигались со своих мест. Полуголые, стоя с опущенными руками, все пятеро не отрывали взгляда от двери, за которой скрылся Нино. Бебе Десоль даже не проводил его до порога.

Манери громко вздохнул, чем вывел друзей из оцепенения. Слегка смущенные, они взглянули друг на друга. Реми отвернулся. Ему было трудно сдержать улыбку.

– Когда я был маленьким, – произнес Бебе Десоль, – родители отвозили меня каждый год на четыре месяца в Берри, где у них был небольшой замок.

– А я, – сказал Борис, – до сих пор вспоминаю огромные владения моей матери в Крыму.

– А меня, – вторил им Манери, – возили на Сену и Марну.

– Хватит! – воскликнул Бруно.– За работу!

А так как его подопечные вовсе не торопились исполнять его команду, он повторил:

– Ладно, работа закончена, перейдем к массажу. Начнем с вас, господин Борис… Господин Борис?

– Что?.. Ах! Да…– произнес Борис.

Он не спеша снял трусы и вытянулся на кушетке.

– Господин Аулу, – сказал Бруно, приступая к массажу среди всеобщей тишины, – наденьте боксерские перчатки: господин Бебе отработает с вами удар.

Пекер и Десоль заняли боксерскую стойку.

– А вы, господин Жожо, возьмите скакалку в руки. Господин Реми, садитесь за тренажер.

Проведя детство в Париже, Пекеру было не с чем сравнивать городскую жизнь, у него не было деревни его детства, о которой он бы мог вспоминать.

– Что меня больше всего поражает, – неожиданно произнес он, отражая удар, – это история с шелкопрядом.

– Эй вы там, – воскликнул Бруно, следивший сразу за всеми приятелями со своего возвышения, – с каких это пор в боксе стали разговаривать? Если вы будете продолжать, у вас появится возможность полюбоваться фонарем, который вам поставит господин Бебе! Господин Аулу, думайте лучше о своих руках. Это для вас важнее, чем вопрос о шелкопряде. Не считая того, что вам не мешало бы укрепить также мышцы ног. Господин Борис, перевернитесь. Да, с вами не соскучишься! Вы хотите потрясать воображение дам своей фигурой? Так вот, для этого, как и во всем другом, надо как следует потрудиться.

Вскоре мальчики забыли обо всем, кроме тренировки. Они боксировали, бегали, работали на тренажерах. И тон всему задавал Бруно, с силой шлепая по слегка разжиревшему телу Бориса.


XXI

<p>XXI</p>

Эме жестом подозвала Реми. Обогнув длинный стол, он подошел к ней.

– Я очень волнуюсь, – сказала она, – прошло уже больше получаса, как Аулу спустился в бар. Боюсь, как бы он там не напился! Во время ужина он уже опрокинул несколько рюмок водки, чтобы утереть нос Борису.

Реми кивнул. Он направился к лоджии, примыкавшей к залу, где они сидели за столом, – оттуда открывался вид на танцевальную площадку и бар. Реми разделял опасения Эме. Она давала ужин в честь отъезда Аулу в Голливуд и пригласила тридцать человек. Помимо ее приятелей здесь были люди из высшего общества: вице-адмирал, бывший министр, известный врач, писатели, знаменитый летчик и даже одна герцогиня. Они принадлежали к той части более или менее светской публики, которая считала особым шиком появляться среди людей, живших за рамками высшего общества, однако пользовавшихся известностью, что казалось им необходимым для поддержания своего престижа и популярности.

Реми облокотился на перила лоджии. Танцующие парочки освободили место для Бориса, окружив его кольцом. Он импровизировал кавказский танец, возбужденный звуками оркестра, раззадоренный вниманием публики и громкими возгласами Лулу. Наконец Борис остановился, раздались хлопки, однако музыка продолжала играть, и Пекер, охваченный желанием продолжить развлечение, бросился на опустевшую площадку. Он казался еще более пьяным, чем Борис. Возможно, Пекер и не столь много выпил, но переносил алкоголь гораздо хуже своего друга. Он упал. Раздались смех и аплодисменты.

Реми поспешил вниз, схватил его за руку и потащил на второй этаж. Русский поплелся за ними со словами, что так паясничать легче всего, а чтобы уметь плясать, надо учиться с самого детства.

Почти все приглашенные еще сидели в банкетном зале за столом. Появление растрепанного, запыхавшегося, заметно пьяного Пекера было встречено громкими возгласами. Его стали расспрашивать, что он делал внизу. С трудом выговаривая слова, он сказал, что умеет плясать не хуже Бориса, но внизу слишком скользкий паркет.

– А какой танец? – спросила Шомберг.

– Трепак, – ответил Борис.

– Борис! Спляши-ка для нас! – крикнула Кароль де Вилькомта: с самого начала вечера ей еще ни разу не представлялся случай продемонстрировать свои организаторские способности.

Снизу пригласили скрипача. Освободили место для танцора. Отодвинули стулья. Борис пошел в пляс. Ему устроили овацию. И усыпанный наградами вице-адмирал, и вдова известного писателя мадам Баро, и директор клиники доктор Дюруа не могли себе простить, что последними подошли поздравить Бориса с успехом. Ему еще раз налили. Пекер тоже выпил и заявил, что возьмет реванш.

– Начинай! – крикнул он музыканту.

Меме хотела было остановить Лулу. Но мадам Гоннель, которая, как Кароль, всегда старалась опередить всех, произнесла:

– Зачем ему мешать? Пусть делает что хочет!

Пекер пустился в пляс. Но, не успев сделать и двенадцати па, он пошатнулся и опрокинул с сервировочного столика тарелки, которые с грохотом разбились.

Можно было подумать, что этот звук воодушевил его. Перестав танцевать, он решил пожонглировать, и, схватив и подбросив десяток тарелок вверх, он разбил сразу две. Затем его увлекло другое занятие. Перебегая от одного приглашенного к другому, он стал разбивать тарелки об их головы. Адмирал, профессор, министр, известный своей отвагой летчик и даже немолодая герцогиня, вначале удивившись, заявили, что эта игра пришлась им особенно по вкусу.

Музыканта отослали. Из репродуктора под потолком раздались звуки зажигательной румбы, исполняемой внизу оркестром. Жесси Ровлинсон, которой со звуками музыки алкоголь ударил в голову, забралась на стол. Она задрала до пупа юбку и принялась исполнять танец живота. Но никто не обращал на нее внимания. Тогда она крикнула Пекеру:

– Лулу! Потанцуй со мной настоящую румбу!

Вскарабкавшись на скатерть напротив Жесси, он поднял руки и постарался попасть в ритм ее движений. Он топтал ногами цветы и посуду, подбрасывал носком ботинка бокалы. После нескольких тактов музыки он решил освободиться от своей партнерши, закатив ей затрещину тыльной стороной руки и сбросив ее со стола. Реми подхватил женщину. Эме подошла к ним.

– Меме, – сказал Реми, – все это добром не кончится. Он слишком пьян и не понимает, что делает.

– Я очень этого боюсь, – ответила Эме.– Но как его теперь остановить? Ты ведь знаешь его характер… Мой Бог! Что подумают люди, которых я пригласила!..

В самом деле, они уже стали волноваться. Но никто не хотел показывать, что такая мелочь могла вывести их из себя. Что же касалось Кароль, Шомберг, уже пришедшей в себя после стакана виски Жесси, а также мадам Тоннель, Бебе Десоля, Бориса, которые были, все без исключения, в разной степени опьянения, то они веселились на славу. Они подзадоривали танцора возгласами, жестами, хлопаньем в ладоши. Румба Пекера уже больше походила на танец живота, сопровождаемый непристойными телодвижениями и сладострастной мимикой.

– Вы только взгляните! – воскликнула мадам Гоннель.– Улыбнитесь, госпожа герцогиня. Неужели вы не находите его забавным?

– Конечно…– ответила герцогиня.

– Браво, молодой человек! – сказал адмирал. Среди присутствовавших он считался провинциалом. Он знал об этом и больше всего на свете боялся показаться таковым в глазах общества…

– Лулу, раздевайся!..– крикнула Шомберг.

Остальные гости стали его подзадоривать.

– Нет, ему не хватит смелости! – сказал Борис.

– Черта с два! – воскликнула Кароль.

Все кричали.

Пекер, багровый от выпитого вина, танца и смеха, поднял одну ногу, затем другую и, рискуя потерять равновесие, сбросил брюки, затем стащил с себя трусы. Всеобщему обозрению предстали его отнюдь не отличавшиеся красотой икры ног, обтянутые резинками. В таком виде – в смокинге, с развевавшимися полами рубашки, в носках – он походил на порочного подростка, на переодетого учащегося колледжа из порнографического фильма.

В конце концов Реми, Эме и робкий Манери решили, что пора вмешаться. И было самое время!

– А! Привет! – крикнул Пекер.– Оставьте меня в покое! Дайте мне хоть раз повеселиться!

Двумя руками он задирал сзади рубашку и смокинг, продолжая неистово вихлять бедрами. К всеобщему гвалту присоединился Борис, сопровождая румбу Пекера джигитскими выкриками.

Однако мало-помалу с лиц присутствующих исчезали улыбки. И наконец все замолчали, в том числе и четыре женщины. Пекер по-своему истолковал эту тишину или сделал вид, что ошибся на ее счет:

– Ну и как?.. Вы обалдели, правда? Вас это возбуждает!.. Если так, то держите!.. Вы получите это за ваши деньги!..

Быстрым движением руки он подвернул полы рубашки и низ смокинга, закатав их на испанский лад, открыв покрытую красными пятнами задницу, мужское достоинство, живот, представив на обозрение всю свою жалкую анатомию, содрогавшуюся от движения ног, обутых в ботинки на каблуках.

– Ну же, дамы, – вскрикнул разбушевавшийся молодчик.– Подходите, подходите!.. Не надо на меня таращить глаза! Вы что, никогда этого не видели? Я показываю что-то незнакомое для вас?.. Разве большинство из присутствующих здесь дам не знакомо с моими причиндалами?

Реми отвел Эме в дальний конец зала и подал сигнал Манери. Вдвоем они подошли к столу, чтобы стащить Пекера. Ударом ноги он оттолкнул их.

– Не трогайте божество! – крикнул он.– Не прикасайтесь к Иисусу!

– Лулу!..– произнесла, преодолевая дрожь, подошедшая Эме.– Лулу, послушай меня… мой дорогой мальчик… умоляю тебя!

– А! Оставь меня в покое, старая матрешка!

Тут к нему подошла Шомберг.

– Пошла ты! – крикнул ей Пекер.– Пошла ты со всеми своими авторскими правами!..

И тут произошло непредвиденное. Шомберг, Ровлинсон, Кароль де Вилькомта и даже мадам Гоннель все по очереди попытались добиться успеха там, где только что потерпела поражение их предшественница. Они старались скорее не из честолюбия, а чтобы прекратить безобразную сцену. И каждая из них таким образом заявляла свои права на Лулу. Шомберг решила прибегнуть к вескому аргументу:

– Лулу, если ты немедленно не спустишься со стола, можешь не рассчитывать на то, о чем ты знаешь!

– Моя задолженность казне?! – воскликнул Лулу.– Да плевать я на нее хотел! Я смываюсь в Голливуд!.. Смотри, вот где у меня налоговая инспекция! Вместе с тобой!.. Хотя нет, для тебя это будет лишь удовольствием!

– Лулу!..– обратилась к нему Ровлинсон.

– А ты что от меня хочешь? Чтобы я вернул тебе твою тачку? Так я давно ее продал. Спроси у своего датчанина: это он мне помог ее загнать!..

Неожиданно он перешел на крик:

– Знаете, что я вам всем скажу?.. Слушайте все: я сыт по горло вами и вашими бабками! У меня классный контракт с американцами! Мне пора на вокзал, а вам, старухам, в морг!

Он кипел от ярости, на него было страшно смотреть. Он заходился в крике. Он оскорблял всех женщин одну за другой, вспоминал непристойные подробности из их интимной жизни, обнажал перед всеми их любовные пристрастия, пороки, болезни. Посреди всеобщего замешательства мадам Гоннель и Кароль сделали еще одну попытку образумить молодого человека. Пекер потянулся рукой к манжетам: сорвав с себя бриллиантовые запонки, он бросил их мадам Гоннель.

– Возьми, Гоннель, я тебе их возвращаю!.. Подари их какому-нибудь задрипанному сыщику! Потому что если он выполнит то, что ты обычно требуешь, то заслужит такое поощрение!.. Ну, чья теперь очередь? Вот сейчас раздам долги и уберусь!.. А! Вот кого я забыл, тебя, девушка на выданье! Ну-ка забирай свое добро!..

Он снял с пальца тяжелое платиновое кольцо и бросил в лицо Кароль. Она вскрикнула и, поднеся к лицу руку, увидела на ней кровь.

– Мерзавец! – придя в ярость, завопила она.– Мерзавец! Ты мне выбил зуб!..

Вне себя от злости, она схватила в руки графин. Ее оттащили в сторону.

Почти все гости покинули зал. Летчик увел с собой Бориса. Реми привел метрдотеля и официантов. Они раздумывали, как им поступить.

– О! Да свяжите же его! – сказал Реми.– Или же вызовите полицию.

– Эй вы, лакеи, что вам от меня нужно? – кричал Пекер.– Кто из вас хочет заработать мешок денег? Ну? Я дам мешок денег тому, кто приведет мне женщину, вы слышите? Женщину с улицы… с панели!..

В зале не оставалось больше ни одного приглашенного, кроме Эме. Растерянная, она в ужасе спряталась за занавесом. Соскользнув на пол, уткнувшись лицом в занавес, сквозь слезы она едва сдерживала нервный припадок. В своем безутешном горе она была похожа на постаревшую маленькую девочку. Реми присел перед ней на корточки и прижал к себе.

– Ну, будет, будет, Меме… Не надо доводить себя до такого состояния. Пойдем отсюда.

Однако она не могла заставить себя сдвинуться с места и даже встать на ноги.

– Хочу проститутку! – твердил Пекер, стуча ногой по столу.

Он охрип и закашлялся. Он задыхался. Эме удалось произнести:

– Боже мой! Боже мой!.. Ведь он может так заболеть!

А Пекер тем временем продолжал:

– Вы что, не понимаете? Мне нужна проститутка!.. Я хочу спать с женщиной, которой платят за любовь!.. Я хочу сам ей заплатить! Приведите мне проститутку!


XXII

<p>XXII</p>

Вечеринка, устроенная Магдой в ее особняке Монтрету, была в самом разгаре. Реми находился в стороне от гостей на освещенной террасе в обществе Эме. У них под рукой на низком столике стояли стаканы с апельсиновым соком.

Подошла Магда:

– Послушай, Меме, что-то не похоже на мамашу Гоннель, чтобы она опаздывала. Что ты об этом думаешь?

– Вот именно, – ответила Эме, – об этом я только что говорила с Мики. Уже пошел второй час ночи: если бы она была в театре, ей бы давно пора появиться.

– Да…

– Вот так, дорогая. Что? Ты расстроена?

– Знаешь ли, – сказала Магда, – нельзя сказать, что я по ней соскучилась. Но мне не хотелось бы портить с ней отношения. Значит, она обиделась на меня, если сегодня не пришла.

– Ты считаешь? Из-за истории с «Задигом»?

Случилось так, что черная кошка пробежала между Шомберг и мадам Гоннель. Время от времени, когда Магде было совсем невмоготу, она заглядывала в особняк на улице Боссано, где могла провести время с мужчиной. Кроме парадного, в заведении был еще и черный ход, выходивший на улицу Магеллана, предназначенный для особых случаев и для узкого круга постоянных клиенток. Как-то на исходе дня, выйдя через арочный проход, соединявший располагавшийся вокруг особняка сад с двориком, через который можно было попасть на улицу Магеллана, Магда нос к носу столкнулась с входившей в дом мадам Гоннель. Шомберг никак не могла сделать вид, что не узнала свою подругу, и ей ничего не оставалось, как пожать ей руку со словами:

– Прости, дорогая, мне надо поскорее сматываться. Я и так слишком задержалась в этом доме: ты ведь сама знаешь, как это бывает…

При их следующей встрече в более пристойном месте она спросила:

– Ну и как ты себя чувствуешь после того вечера?

Намек, понятный только им двоим, вывел мадам Гоннель из себя. Впрочем, это было в характере Магды: постоянно делать намеки, унижающие достоинство других женщин, как бы оправдывая этим свое собственное беспутство.

Опасаясь колкостей Шомберг, мадам Гоннель «забыла» пригласить ее на пару коктейлей, которые устраивала некоторое время спустя. Шомберг не подала вида, что обиделась. Однако месяц спустя в журнале «Задиг» появился репортаж о доме свиданий. В нем не назывались конкретные имена, но прозрачные намеки позволяли догадаться, о ком идет речь: одно увеселительное заведение посещали два министра, в другом, под вывеской пансиона, развлекался на правах завсегдатая писатель, известный как ярый католик, а под аркой на улице Магеллана можно было частенько встретить жену директо-ра одной солидной ежедневной газеты. Каким-то чудом в репортаже не упоминалась известная всем Шомберг. Еще один довод, чтобы у мадам Гоннель не осталось сомнений в том, кто ее подставил.

Но она молча снесла удар. С другой стороны, Магда, догадываясь, в чем ее подозревают, не имела возможности себя оправдать. Тогда она решила пригласить мадам Гоннель на свою вечеринку. И теперь хозяйка дома была весьма огорчена отсутствием подруги, известной своим злопамятным характером.

Вечеринка между тем удалась на славу. В свой особняк в Монтрету, где обычно устраивались приемы для узкого круга, Магда пригласила две сотни гостей. Стояла мягкая осень. Ночь была теплой, и большинство приглашенных вышли в сад.

Часть гостей, в том числе Реми и Эме, осталась на освещенной террасе или же находилась поблизости от дома, остальные приглашенные разбрелись по саду. В лунном свете тень от деревьев, еще не сбросивших листву, была особенно плотной позади дома и дворовых построек, и казалось, что гости находятся посреди густого леса. Как всегда на вечеринках у Магды, каждый мог здесь позволить себе любую вольность. Впрочем, она и сама давала волю фантазии, готовясь к приему гостей. И у нее не обходилось без сюрпризов: например, на этот раз она отыскала и пригласила пятнадцать свежих, совершенно необкатанных мальчиков. Все пятнадцать были ладно скроены и хороши собой. Среди них были сынки из богатых семей, еще не успевшие войти в моду, учащиеся консерватории, польщенные приглашением, которое давало им возможность побывать на светском приеме, два или три мелких клерка, готовые пуститься во все тяжкие, лишь бы выбиться в люди. И вот этот отобранный и просеянный через тонкое сито контингент гостей способствовал успеху вечера. Мальчики были нарасхват, вернее, пошли по рукам. И наибольшим спросом пользовались те, кто не танцевал.

Время шло, а мадам Гоннель все еще не появлялась. Когда на часах было немногим больше половины второго ночи, к Шомберг подошел сторож, охранявший ее владение, и стал что-то шептать ей на ухо. Неожиданно она вскочила на ноги, открыв от удивления рот, затем, ни слова не говоря, последовала за своим слугой к въездным воротам. Вскоре они скрылись за высоким кустарником, росшим вдоль аллеи, по которой в дом обычно приходили торговцы со своим товаром. Никто, кроме Реми и Эме, с которыми сидела Магда, не обратил внимания на отсутствие хозяйки вечера.

Спустя некоторое время Магда вернулась. Она сошла с боковой аллеи и через освещенную площадку направилась прямо к террасе. Внизу, на обочине аллеи, ее поджидали трое или четверо мужчин в плащах, едва заметных на фоне кустарника. Магда двинулась прямо по направлению к Эме. Лицо ее было бледно, обычно резкий голос слегка дрожал:

– Дорогая, прошу тебя… окажи мне услугу. Займись гостями, что остались в доме. Предложи им шампанское. И, самое главное, сделай так, чтобы они не углублялись в сад. А если вдруг ты заметишь, что кто-то, идя к дому, выражает удивление по поводу того, что я попросила его вернуться… Объясни, что у меня есть на то веские причины… потому что дело зашло слишком далеко…

– Конечно, – ответила Эме, уже поднявшись, чтобы идти к гостям, – я сделаю все, что ты просишь, но скажи: что происходит?

– Ты узнаешь позже… Мики, если ты настоящий друг, составь мне компанию. И позови Жожо: он не проболтается…

И Шомберг в сопровождении двух приятелей направилась к поджидавшим ее мужчинам.

Все завершилось достаточно быстро. Не прошло и четверти часа, как Магда снова появилась на освещенной стороне сада перед домом и направилась к группе гостей, среди которых была Эме, сжала ей руку и поднялась на террасу.

Эме последовала за ней. Реми и Манери уже были там. Они стояли, понуро опустив голову.

– Скажите же в конце концов: что происходит? – спросила Эме.– Почему у вас такие мрачные лица?

– Гости ничего тебе не говорили? – не отвечая на вопрос, спросила Магда.

– Нет, – ответила Эме.– По всей видимости, они немного удивились, узнав, что вы отсылаете назад к дому забредших в глубину сада гостей. Но я им объяснила, что кто-то хватил лишку и тебе это не понравилось. Меня попросили рассказать поподробнее, и я была вынуждена ответить, что ничего не знаю.

– Кроме этого, гости ни о чем больше не говорили? Точно?.. Они ничего не заметили?.. Хорошо… спасибо, дорогая… большое тебе спасибо. Мики, это твой бокал? Налей мне немного шампанского.– И она упала без сил в кресло.– Я не чувствую под собой ног. И теперь, когда эти люди ушли, я… ох!

И, приложив руку к горлу, она глубоко вдохнула ночной воздух. Затем, выпив глоток шампанского, поставила бокал. Все трое сели рядом с ней. Эме ждала, когда она заговорит. Вдруг Магда сжала кулаки, нахмурилась, и перед ними предстала сама Эриния. Они увидели ее истинное лицо, которое она до сих пор от всех тщательно скрывала.

– Дрянь!..– сквозь зубы произнесла она.– Дрянь!.. Она мне за это заплатит!

– А ты точно уверена, что это она? – спросил Реми.

– Уверена? – воскликнула Магда.– Да я могу поклясться! Нет сомнений!

И как всегда, когда Шомберг не владела собой, она не сочла нужным выбирать выражения:

– А кто, по-твоему, мог бы так меня подставить, как не эта дрянь? И эти типы из полиции нравов мне без обиняков заявили: у них есть на меня донос или жалоба, но отнюдь не анонимка. Естественно, они не назвали имен, но мне и так все было ясно. Ты же знаешь, с кем она накоротке.– И в ответ на вопросительный жест Эме продолжила: – Да ведь ты ничего не понимаешь… Вот, моя дорогая, что произошло: мамаша Гоннель заложила меня полиции. Она сообщила о моей вечеринке. Когда за мной пришел сторож, у ворот дома меня поджидал инспектор с четырьмя полицейскими. Я им объяснила, что здесь частное владение, что в моем доме они не найдут ни одного стола для карточной игры и что им у меня делать нечего. Я потребовала, чтобы они показали мне свои удостоверения и ордер на обыск. Тогда они протянули мне кипу бумаг, заявления родителей, еще Бог знает что, я поняла, что против меня состряпан целый заговор… Речь в документах шла о совращении несовершеннолетних. И они мне пригрозили, что в моих же интересах не чинить им препятствий при осмотре дома, заверив, что мои гости ничего не заметят, если я разрешу полицейским незаметно провести обыск. Я засмеялась им в лицо: «Несовершеннолетние? Поищите их среди моих гостей и покажите мне хотя бы одну!» И знаешь, что они мне преспокойно заявили: «Мадам, мы вовсе не ищем несовершеннолетних девушек. Нас об этом предупредили. Нас интересуют несовершеннолетние лица мужского пола». И тогда я была вынуждена признать, что таковые и в самом деле могут оказаться в моем доме. Ну да, крошки из консерватории и студенты, которых я приглашала в прошлый раз на Монпарнас… И мне не оставалось ничего другого, как провести полицейских за дом. В сад перед домом я послала дам с теми мальчиками, которые были, по моему мнению, совершеннолетними. И к счастью, Мики и Жожо были со мной и очень мне помогли! Ну, что ты скажешь, в хорошенькое же дельце мы влипли! Ты представляешь, мне пришлось самой указывать пальцем на бедных крошек: «Вот этот, а вот тот…» В конце концов они забрали и увезли с собой пятнадцать мальчиков. Впрочем, инспектор особенного рвения не проявлял. Чувствовалось, что ему было необходимо констатировать лишь факт нарушения закона. После того как он достиг своей цели, он тут же со мной распрощался. Но у меня такое чувство, что неприятности только начинаются… А? Какая гадина! Я знала, что она что-то замышляет, но никогда бы не подумала, что дело может зайти так далеко!.. Мики, что происходит? Они вернулись? Что ты там увидел?

Реми поднялся. Он бросил на Эме, а затем на Магду такой взгляд, словно вернулся после долгого путешествия и едва узнал их в лицо. Его взгляд ненадолго задержался на Манери, а затем обратился в сторону сада, откуда доносились обрывки фраз и смех ни о чем не подозревавших гостей. И снова посмотрел на Эме.

– Скажи, что на тебя такое нашло? – повторила свой вопрос Магда.

Эме в свою очередь поднялась. Но она молчала. Она поднесла носовой платок к губам и смотрела на Реми. И тогда, обращаясь больше к ней, чем к другим, он сказал:

– Я ухожу.

– Какая история! – воскликнула Магда.– Уходи, если хочешь. Ты мне больше не нужен. Ты оказал мне услугу, и я тебе благодарна.

– Я ухожу, – повторил Реми. И добавил, предупредив жест Эме: – Жожо будет настолько любезен, что проводит тебя домой. Не правда ли, Жожо? А я…

Он еще раз обвел взглядом террасу, сад, ночное небо и закончил свою мысль:

– А я ухожу.


XXIII

<p>XXIII</p>

Он уехал в Кордес.

Комиссар полиции, которому было поручено ведение дела о скандале в Монтрету, вызвал Реми в качестве свидетеля. Надо было ожидать, что магистратура зря его побеспокоила. С самого начала было ясно, что дело должно быть закрыто за отсутствием состава преступления, так как не было собрано достаточно улик. Это мадам Гоннель, охваченная жаждой мести, настаивала на проведении обыска.

Все то время, что ему не разрешалось выезжать из Парижа, Реми не выходил из дома. Его двери были закрыты для всех, кроме Эме, которая, впрочем, посетила его всего лишь раз, да и то чтобы проститься перед отъездом в Берлин. Сцена за званым ужином, отъезд Лулу в Голливуд и, наконец, вечер у Магды вынудили ее подписать контракт на несколько фильмов, который ей уже давно предлагали, но она отказывалась, не желая покидать Париж.

До самого отъезда Реми ограничивался лишь тем, что доканчивал старые работы, доделывал заказы и отказывался от новых контрактов.

Затем он расторг договор на аренду квартиры. Продал и раздал часть мебели, расстался с Альбертом, которого вовсе не прельщало надолго уезжать в Кордес. И в одно прекрасное утро молодой человек сел за руль своей машины, пересек Париж и через Орлеанские ворота поспешил прочь из столицы.

Была зима, и шел дождь.

По приезде в Кордес Реми понял, что в доме Палларюэль надо провести косметический ремонт. Однако ему пришлось его отложить на какое-то время: погода совсем не благоприятствовала выполнению наружных работ. Реми был этому почти рад. Ведь он приехал сюда исключительно для того, чтобы успокоить нервы и, если будет возможно, вволю выспаться.

В первые дни он обедал у хозяина гостиницы, а затем отказался. Хотя местные жители в это время года были примерными домоседами и, вскоре привыкнув к Реми, не докучали ему своим любопытством, он ни с кем не хотел встречаться даже на таком коротком участке пути, который отделял дом Палларюэль от гостиницы. Было выше его сил отвечать на два или три приветствия и видеть портниху в окне своего дома, поднимавшую глаза от работы, когда она замечала издалека парижанина, выбравшего самый короткий путь, минуя площадь у рынка. Реми казалось, что он полностью очистится, если откажется от привычного образа жизни, никого не будет видеть и займется умерщвлением своей плоти.

От своего отшельничества он даже получал некоторое удовольствие. Служанка готовила ему еду и прибирала в доме, вернее, в той его небольшой части, которую он занимал. Он не открывал ставни окон, выходившие на улицу Друат, а для жилья выбрал две или три комнаты с южной стороны дома. Они располагались над улицей Обскюр, и из них открывался вид на высокогорную деревушку. Дом Палларюэль, как и все соседние дома, был построен на такой крутой скале, что его первый этаж с выходом на улицу Друат находился на уровне четвертого этажа стоявшего напротив особняка.

Улица Обскюр круто поднималась к этому дому. По сравнению с низкими домишками и садовыми изгородями, окаймлявшими улицу со стороны долины, фундаменты городских домов располагались на такой высоте, что походили на городскую стену. Она разрывалась только в двух местах. К дому Палларюэль примыкала квадратная башня. Внизу башни находилась арка, открывавшая проход подходившей к ней улочке. Немного дальше более солидные здания образовывали выступ, представлявший собой второй проход, еще более длинный и темный. Этому тоннелю улица и была обязана своим названием.

Близлежащие окрестности оказались почти безлюдны. Однако Реми и не стремился кого-то встретить. Он даже не спускался в сад, своеобразной террасой пролегавший по другую сторону проулка, располагавшийся напротив дома, куда вела внутренняя лестница башни.

Он не выходил из своих двух комнат. В одной он спал, а во второй в будущем решил сделать мастерскую, а пока обедал. Он привез с собой краски и подрамники, но за всю зиму так ни разу к ним не прикоснулся.

Комната Агатушки располагалась этажом выше. Оттуда открывался еще более живописный вид: башня не доходила до окон этой комнаты. Однако Реми и в голову не приходило перебраться в этот рай красного цвета, где полвека назад жила молодая Агатушка.

Он не переставил в доме мебель, не перевесил портреты. Казалось, что, уважая память живших здесь раньше незнакомых ему людей, он сам стремился изменить свою жизнь, прилаживаясь к их обстановке. Он ничего не делал. Вскоре перестал читать газеты. Он заказал, чтобы ему привезли ящики с его книгами. Он принялся перечитывать давно прочитанное. Теперь он искал в книгах совсем другой смысл, который открылся ему лишь недавно.

Целыми часами он сидел у окна с книгой в руках или на коленях. На улице неторопливо накрапывал дождь. Из-за него и без того темный зимний день казался еще более сумрачным. Дождь скрывал от Реми панораму гор, в ясную погоду таких близких, что, казалось, до них было рукой подать. Из окна не было видно ни единого здания, ни куска стены, ни голой ветви дерева. Капли дождя падали свободно, не встречая на своем пути преграды. Это походило на вселенский потоп без конца и края, сквозь который ничего нельзя было различить ни вверху, откуда дождь проливался на землю, ни внизу, где долину и небольшой поселок Буиссе можно было увидеть, лишь высунувшись наружу. Если бы не сопровождавшие дождь звуки, то догадаться, что он идет за окном, можно было лишь потому, что он стер краски, превратив все вокруг в пустоту. Однако город с его исхлестанными дождем и ветром стенами, крутыми улицами, превратившимися в ручьи, террасами, каменистыми фундаментами, которые впитывали влагу дождя, словно губки, булыжниками и даже редкими травинками, казалось, представлял собой гигантский оркестр, исполнявший увертюру дождя. И создавалось впечатление, что от всей Вселенной оставался только дождь. И все в этом уголке земли – и город, и дом, и двадцатишестилетний молодой человек, неподвижно сидевший у высокого окна, – покорились своей участи, и все вместе слушали дождь, приносивший им покой и умиротворение.

Так прошла зима.

Однако, когда весна заявила о своих правах в Альпах, Кордес украсился цветами.

Реми обнаружил, что пришла весна, когда однажды утром спустился в сад. С террасы, пролегавшей ниже уровня улицы Обскюр, издалека виднелось окно, у которого Реми провел зиму. Но направо и налево от себя его взгляд повсюду натыкался на почти вертикально располагавшиеся по отношению друг к другу стены домов или стены опорных креплений. И все это нагромождение форм и сооружений, весь этот геометрический хаос зданий, который молодой человек во время похорон Агатушки видел окрашенным лишь в цвета охры и потемневшей ржавчины, вдруг засиял позолотой. Неужели песчаники Саллеса, которые использовались для постройки города, меняли по сезону окраску и отражали сейчас лучи нежного весеннего солнца? Нет, это были левкои. Они расцвели на голых камнях. Они пробивались сквозь скалы, цеплялись за выступы, спускались со зданий, построенных человеческими руками. С близкого расстояния можно было видеть, что они растут отдельными пучками. Издали казалось, что все вокруг скрыто под золотистым ковром.

Окрестности города покрылись зеленью. С высоты открывавшейся на долину террасы виднелись, словно из иллюминатора самолета, поля, постепенно менявшие свои цвета и приобретавшие форму квадратов. Деревья в листве меняли очертания вершин холмов до самой линии горизонта. Живая изгородь скрывала местами ленты дорог. Дома прятались в густой зелени деревьев.

Словно следуя законам обновления природы, Реми почувствовал необыкновенный прилив жизненных сил, заставивший его придумывать себе множество дел. Тем более что старый дом уже долгие годы требовал ремонта. Ему захотелось превратить его в удобное жилище не на один сезон. Если позволить дому и дальше разрушаться, Реми рисковал лишиться своего последнего пристанища!

Он начал с ремонта лестницы, ведущей на башню, и укрепления садовой ограды. Он сменил дверь, выходившую на улицу Обскюр. Эти работы себя оправдали: теперь Реми мог заходить в дом через башню и сад, минуя близлежащие улицы, ставшие с приходом весны многолюднее. Затем он почти полностью поменял крышу. Потом открыл тесную комнатку рядом со своей спальней. Конечно, в ней нельзя было оборудовать ванную, так как к верхнему кварталу Кордеса не было проложено водопровода. Однако, соорудив несложную систему из резервуара, насоса и цистерны, он смог устроить себе душевую комнату.

В туалетной комнате было много свободного места. И Реми, занимавшийся самостоятельно работами по благоустройству своего жилья, придвинул к стене большое напольное зеркало, чтобы ежедневно следить, как у него крепнут мышцы тела. И снова стал заниматься гимнастикой.

Так Реми приобщился к своей прежней жизни. Постепенно к нему возвращались и другие привычки.

Однажды, когда он с удовольствием работал в саду, служанка принесла ему письмо от Эме.

Она собиралась ехать в Ламалук и обещала сделать крюк, чтобы навестить Реми, но она бы не хотела ни в коем случае нарушить его покой и заедет только в том случае, если он ей напишет. Реми сразу же оценил деликатность Эме: она избавляла его даже от необходимости отказать, просто предоставляя возможность не отвечать. Он телеграммой пригласил ее приехать.

Вспомнив, как она разборчива в еде, он впервые поинтересовался, когда в городе бывают базарные дни и у кого из местных жителей можно купить паштеты, гусиную печень и хорошее вино к столу.


XXIV

<p>XXIV</p>

Он нашел, что Эме пребывала в прекрасной форме. Ее лицо по-прежнему украшала неизменная улыбка. Ему показалось, что она немного похудела. Он не замедлил ей об этом сказать, и она вся просияла от радости.

Она приехала под вечер, а так как было тепло, предложила пообедать в саду. Служанка, хотя и была по характеру несговорчивой женщиной, беспрекословно согласилась накрыть на стол там, где захотелось гостье, ибо Эме, умевшая оценивать людей и в соответствии с этим находить к ним подход, смогла сразу же расположить ее к себе.

Эме пришла в восторг от цветов в саду, от небольшого курятника, от виноградных лоз, обещавших хороший урожай. День еще не угас. Небо приобрело какой-то промежуточный оттенок. Нельзя было точно сказать, какого оно цвета – голубого или зеленого, скорее оно напоминало цвет прозрачного хрусталя.

За столом Эме воздала должное обеду.

– Мики, – воскликнула она, – какое роскошное вино!

Реми улыбнулся. Он пообещал прислать ящик вина и предложил своей подруге полакомиться печеночным паштетом.

– Мики, ты знаешь, он приготовлен лучше, чем страсбургские паштеты, он более ароматен и в нем нет искусственных добавок. Сегодня вечером я совершаю маленькое безумство! И я растолстею. Представь себе, мне нельзя прибавлять в весе! Я ведь тебе еще не успела сказать: к сентябрю я должна подготовить очень интересную роль активной и решительной женщины, посвятившей себя политике. Эта умнейшая женщина живет только разумом, а не чувствами до того момента, пока не влюбляется. Естественно, в молоденького юношу. У меня очаровательный партнер, малыш Мишле из театра «Франсэ». Как, ты с ним не знаком? О! Это такой талант! Сочетание мужественности и решительности с юношеской свежестью и чистотой… Именно то, что надо. Он, вероятно, приедет в июле на побережье, чтобы отрепетировать со мной отдельные сцены… Да, я тебе уже говорила, моя героиня должна быть подтянутой и носить строгий костюм. Вот теперь мне приходится следить за собой, чтобы не поправляться. Я просто в восторге от новой роли. Она даст мне возможность сменить амплуа, уйти от привычных для меня ролей очаровательных женщин, которые мне уже надоели. Ты же знаешь, в театре нужно постоянно быть в поиске. Видишь ли, Мики, эта, на вид совсем простая роль может мне многое принести. Во всяком случае, она мне нравится, а самое главное – она обеспечит мне будущее…

Реми слушал. Сидевшая перед ним Эме была не очень-то похожа на ту женщину, которую он надеялся увидеть и услышать, какую на протяжении долгой зимы рисовало и, возможно, приукрашивало его воображение. Куда подевалась вдруг восхитительная Эме, открывшая ему дружбу в любви, одарившая его столь редкой женской дружбой? Где и когда она утратила свое неповторимое очарование? В чьих объятиях? В постели, отныне гостеприимно распахнутой для других? На побережье, где этим летом будет купаться и загорать под ослепительным средиземноморским солнцем юный Мишле?

И здесь, в саду, глядя на разговорившуюся Эме, Реми почувствовал, что по какой-то странной закономерности он словно возвратился на круги своя и теперь смотрит на Эме такими же глазами, как до первой их встречи, когда у него сложилось о ней предвзятое мнение. Она снова казалась ему женщиной-вампиром, пьющей юную кровь. В самом деле, перед ним сидела болтливая немолодая женщина, беспрерывно говорившая только о себе, любительница хорошо поесть, заботившаяся о своей фигуре, престарелая любительница мужчин, мечтавшая о новом любовнике, старая комедиантка, которой пора было думать о душе, а она была устремлена в будущее!..

Реми пришли на память многочисленные скандальные истории, в которых было замешано ее имя, неприятности в Сен-Руффине, дело Монтрету. Он вспомнил, с какой двусмысленной улыбкой его встретил полицейский комиссар, когда вызывал для свидетельских показаний, и его слова: «Господин Реми Шассо, не так ли? Если я не ошибаюсь, вы поддерживаете весьма тесные отношения с мадам Шомберг, а в особенности с мадам Эме Лаваль?»

Однако наряду с этими воспоминаниями Реми пришли на ум и другие мысли. Он испугался, что утратил былую снисходительность. Неужели виной тому стало его затворничество? Неужели он стал человеконенавистником? Он взял себя в руки и постарался не показать вида, что удивлен.

– Как я рад за тебя! – произнес он.– Ну, а как в остальном? Как поживает наша гоп-компания?

– О! Компания…– сказала Эме.

И Реми должен был признать, что у этой женщины память была не столь короткой, как могло показаться на первый взгляд. Стоило ему лишь намеком вызвать ее на воспоминания, как ее оживление сменилось грустной задумчивостью.

– Должна тебе, мой Мики, сказать, что компания распалась… Лулу… возможно, ты о нем знаешь из газет… Он возобновил свой контракт с Голливудом. Я сама узнаю о нем из журналов о кино, как самая обыкновенная читательница. Нино из своей Италии и носа не кажет. Он там по-настоящему счастлив. Время от времени он присылает мне поздравительные открытки. Что до Жожо Манери, то он отказался от светской жизни. Представь себе, он женился на той несчастной, ты помнишь? На девушке, которая была его секретаршей. И только один Бебе Десоль ведег лрежний образ жизни… Но я так говорю, как бы образно выражаясь. Его дела совсем плохи. Семья на грани банкротства. Папаша Десоль был вынужден уволить всех своих служащих, теперь всю работу выполняет дочь. Только она не дает ничего брату. Ты же знаешь, Бебе не способен работать, к тому же он красив… Естественно, ему сейчас не приходится быть таким разборчивым с женщинами, как раньше, и бескорыстным. Мне говорили, с кем он сейчас живет, но я забыла. Вот видишь, и ему пришлось приспосабливаться к обстоятельствам.

– А Борис?

– Как? – удивилась Эме.– Разве ты не знаешь?

Ты не слышал?

– Не слышал что?

– Дело в том, что… на Пасху у него осталось всего двадцать тысяч франков от наследства отца. И он решил их просадить в Жуан-ле-Пен.

– И что же дальше с ним приключилось?

– Но…– Наступила тишина. Затем она произнесла тихим голосом: – Он покончил с собой.

Где-то внизу в долине раздался собачий лай, к нему тут же присоединились другие собаки, затем все смолкло.

– Боже мой!..– произнес Реми.– Бедный Борис!.. А Галатц?

– Да, правда, Галатц!.. Честное слово, я совсем про него забыла. Но мне ничего о нем не известно. Никто больше о нем не говорит. Он ушел на дно. И один только Бог знает, где оно расположено!.. Но хочу тебе сказать, есть новости и повеселее, например, твой Альберт… Ты знаешь, что произошло с твоим юным лакеем?

– Нет, конечно. И что же с ним стало? Где он сейчас?

– Ты будешь хохотать до упаду… Он работает у Магды.

На следующий день утром Эме заявила, что отправится в путь после обеда. Но перед отъездом захотела побывать на кладбище: она привезла из Парижа венок на могилу Агатушки. Такое внимание со стороны подруги, возвратившее наконец ему прежнюю Эме, заставило Реми упрекнуть себя за мимолетную горечь, которую он испытал накануне.

На кладбище, после того как она возложила венок на фамильное захоронение семейства Палларюэль, Эме захотела присесть. Но не было скамейки. Они подошли к краю кладбища, не имевшего ограды, кроме невысокой насыпи.

Они присели. У их ног лежали старые могилы без крестов и обелисков, их едва различимые холмики были разбросаны по склону луга за пределами поля мертвецов.

– Послушай, – сказала Эме, – взгляни на эти старые могилы. Видишь ли, если бы мне не надо было лежать рядом с моим дорогим Оливье на кладбище в Пасси, то я бы хотела, чтобы меня точно так же захоронили, как их, на вольном лугу, на свободе, где заросшие травой старинные захоронения находятся в полном беспорядке. Мики, возможно, мои мысли покажутся тебе несколько странными, но именно такие усыпальницы среди зеленой травы я считаю лучшими. И никаких табличек с именами, только безымянные могилы… Теперь когда я подумаю о вечном покое, то закрою глаза и увижу этот луг, вышедший за пределы кладбища, затерянный среди бескрайних полей.

Она подняла голову и посмотрела в сторону возвышавшегося над кладбищенскими кипарисами города, восходящего своими желтыми стенами домов к полуденному небу. Она продолжала:

– Я с тобой согласна, Мики; помнишь, ты мне сказал, что Кордес напоминает корабль? Ты бы мог добавить еще, что это кладбище похоже на его нос, нет, не то слово…

– Нос?

– Да, нос.– И она задумчиво повторила: – Нос корабля… Мики, я не люблю смерть… О! Нет, ради Бога, смерть и в особенности мертвецы меня обычно пугают. И ты видишь, несмотря ни на что, это кладбище мне кажется райским уголком и меньше всего здесь хочется предаваться печальным мыслям.

– Меме, – произнес тогда Реми, – Меме, я тебя очень люблю.

– Ну, да…– со вздохом ответила она.– Ты меня очень любишь…

И эта фраза эхом прозвучала в их сердцах. Реми продолжал:

– Меме, мне надо тебе сделать еще одно признание. Ведь теперь один Бог знает, когда мы снова увидимся. Меме, послушай: я никого никогда не любил. Да, у меня были какие-то мелкие страстишки… Но любовь, которую испытывают и одновременно внушают другим людям: всеобъемлющую, разделенную любовь, – нет, никогда… И в то же время мне уже двадцать семь лет, давно пора бы испытать это чувство. И вот, Эме, я хочу сказать: у меня была возможность почти ощутить ее прикосновение. Любовь – это ты.

Эме повернула к нему голову и положила руку на его запястье. И очень тихо произнесла:

– Замолчи…

Они еще долго неподвижно сидели на откосе рядом с кладбищем. Они молчали, понимая без всякой ложной скромности, что еще раз их объединила простота ощущений.

Наконец Эме решила встать. Подавшись грудью вперед, она захотела приподняться, но не смогла.

– Ух! – воскликнула она.

На ее лице отразилась боль, и она слегка потерла колени.

– Что с тобой, Меме?

Она ответила немного плаксивым голосом:

– Мой ревматизм…

Впервые она заговорила о своих болезнях при Реми, и, наверное, с ней такое случилось впервые в жизни. Еще она сказала:

– Знаешь, бывают моменты, когда я чувствую себя такой усталой, ну очень усталой…


XXV

<p>XXV</p>

Прошло совсем немного времени после отъезда Эме, и настроение Реми стало ровным. Когда с высоты обзорной площадки Брид он видел, как вдалеке машина его подруги сворачивала в сторону Альби, он уже понимал, что разорвалась последняя ниточка, связывавшая его с прошлым, и корабль его жизни отдал швартовы. Ему оставалось лишь взять курс на Кордес и плыть вперед, не опасаясь подводных рифов.

Жизнь городка не была теперь для него в диковинку. Он привык и к местным жителям, и к их обычаям. Замкнутость и необщительность, проявленные на первых порах из-за излишнего романтизма, и мрачное удовольствие, которое он извлекал из своего затворничества, сменились самым обыкновенным равнодушием. Он замечал, что проходили дни, менялись времена года, лишь когда приходилось отказываться от чего-то привычного. Реми знал, что останется здесь надолго. И никуда не спешил. Он даже не стремился увидеть в этих местах что-то такое, что могло бы его удивить. И с равнодушием смотрел на все, что окружало его.

Так, например, его даже не удивило открытие, что Кордес был городом кошек. Их можно было встретить повсюду: на садовых оградах, на узких мостовых верхнего города, в подворотне каждого дома. Весной он увидел, что город утопает в левкоях. Немного позднее, в начале лета, он наблюдал, как пышным цветом распустилась красная валериана. Под горячими лучами летнего солнца стены домов окрасились в пурпур точно так же, как в мае они сияли позолотой.

Цветы и кошки. Такое массированное проникновение животного и растительного мира во все щели и закоулки наполовину вымершего города-крепости, казалось, заставляет двигаться и блестеть на солнце не только все живое, но и мертвые камни. Возможно, благодаря этому город не мог застыть в мертвенной неподвижности и однообразной серости небытия, и даже когда все умрут, еще какое-то время здесь будет поддерживаться видимость жизни.

Какие бы мысли, мечты навевал раньше на Реми этот праздник жизни во славу животного и растительного мира! Однако теперь самые удивительные открытия, самые веские причины для радости оставляли его равнодушным. В его душе иссяк источник вдохновения. Или же, возможно, пересох на время?

Он выходил на прогулку, но с определенной целью. Если он и выбрал для себя три или четыре маршрута, то вовсе не из-за живописного пейзажа, а потому, что мог тренироваться в спортивной ходьбе. Он избегал выходить на асфальтированные дороги из-за автомобилей, а нежелание встречаться с туристами отбило у него всякую охоту спускаться к въезду в город со стороны Бутейери. Прошло бы еще немного времени, и он, привыкнув, равнодушно взирал бы на окружавшую его красоту.

Очертания города утратили бы для него всю свою прелесть. Он ступал бы по лестнице, ведущей к Патер-Ностер, и даже не вспомнил бы, что у нее столько же ступенек, сколько слов в молитве. Ему было бы безразлично, проходил ли он воротами Ормо или Планоль, пересекал ли Базарную площадь, спускался ли по улице Рамп, словно у него на глазах была повязка.

Наступил сентябрь.

Однажды после обеда Реми возвращался со своей ежедневной прогулки. В этот раз он забрался высоко на холм, расположенный напротив его сада, прошел до Суэля и возвращался через Сармаз. Он подошел к Кордесу со стороны Буиссе, поднялся по улице Шод, свернул направо, чтобы наконец выйти на свою улицу Обскюр.

Он шел, по привычке глядя себе под ноги. Когда молодой человек подошел к первой арке на улице Обскюр, стоял еще сильный зной. И вдруг ему показалось, будто подул свежий, живительный ветерок. Реми остановился. Ему захотелось немного передохнуть в тени.

И в этот момент где-то возле арки послышались шаги.

Реми поднял глаза.

Между стенами по залитому солнцем узкому проулку шла женщина. Она приближалась. Реми увидел, что это была девушка с непокрытой, несмотря на жару, головой, в руках у нее была корзина, наполненная гроздями черного винограда. Она шла ему навстречу. Реми не мог разглядеть ничего, кроме ее сияющего лика.

Она вошла в темноту арочного перекрытия и тут же превратилась в загадочный силуэт на фоне света. По всей вероятности, пребывая во власти своих дум, она до сих пор не замечала Реми. И только когда с ним поравнялась, она воскликнула:

– Ах!

Немного отпрянув от неожиданности, девушка на секунду остановилась.

Реми не мог разглядеть ее лица из-за полумрака арки. Но он почувствовал на себе пристальный взгляд ее темных глаз, скорее задумчивых, чем любопытных, напомнивший ему прямой с поволокой взгляд лебедя.

И, словно извиняясь за испуг, незнакомка прошептала:

– Простите…

И ушла прочь.

Реми не оглянулся.

Он застыл на месте. Он знал, что за его спиной удаляется девушка, вот она уже вышла из тени и снова оказалась на солнце.

Реми слышал, как, удаляясь, стихают ее шаги.

***

Он не покидал дома целую неделю.

Когда же снова вышел на прогулку, то свернул на другую сторону склона. Он спустился через Нотр-Дам или по Формигье. Он не расспрашивал служанку о жителях городка. Из своих окон он никогда не рассматривал редких прохожих на улице Обскюр.

В начале октября он подумал, что каникулы кончились и девушка, должно быть, уехала из Кордеса. Однако в первое же воскресенье он спустился в центр городка и оказался у церкви в самом конце мессы. Как только показались первые прихожане, он подошел поближе. И тут же увидел ее.

Она шла под руку с пожилым мужчиной. Она повернула голову в сторону Реми. И он узнал взгляд ее глубоких глаз.

***

Всю зиму он думал только о ней. Придерживаясь теперь в отношениях с женщинами совсем другой линии поведения, чем прежде, он не искал путей сближения с ней. Он не спрашивал, как ее зовут, где она живет, и даже когда она изредка попадалась ему навстречу, отводил глаза, стараясь смотреть в сторону.

И только вновь пришедший апрель и непредвиденный случай помогли все изменить.

Однажды утром на улице Барбакан он вдруг услышал чей-то резкий голос. Он принадлежал женщине, говорившей без местного акцента. Не желая сталкиваться лицом к лицу с какой-либо заезжей туристкой, Реми уже было повернулся, чтобы уйти. Однако, хотя голос был ему незнаком, он почему-то шагнул навстречу.

Остававшаяся невидимой за углом дома, перед ним внезапно предстала девушка. Привстав на цыпочки и напрягшись всем телом, она держалась руками за верхний край стены, выкрикивая гневные слова. Реми видел ее со спины, но сразу узнал, настолько в его памяти запечатлелся ее силуэт и покрой платья. Она встряхнула своей, как всегда, непокрытой головой с коротко остриженными, без следов завивки волосами.

– Вот увидишь, – воскликнула она высоким, словно готовым сорваться на крик голосом, – ты дождешься, что я на тебя напишу жалобу! И не уверяй меня, что не твой кот съел моих двухнедельных кроликов. Мне отсюда видны остатки шкурок с белым ворсом! Вот почему ты не хочешь меня впустить к себе во двор! Ты прекрасно знаешь, что в городе только я развожу русских кроликов!

Невидимый за стеной детский голос ответил дерзостью на местном наречии.

– Ну, каков! – воскликнула девушка.

Она резко обернулась и огляделась по сторонам, словно ища себе в помощь свидетеля. Увидев Реми, она не долго думая обратилась к нему:

– Господин Шассо!..

«Надо же, ей известно, как меня зовут…» – подумал Реми.

– Господин Шассо, разве я обманываю? Подойдите сюда! Вы выше меня ростом; скажите, разве вот там, на стене, рядом с толстым наглым котом, вы не видите то, что осталось от русского кролика?

Мальчишка ответил, что парижанином его не запугаешь. Свое заявление он сопроводил такими звонкими фольклорными словечками, что окончательно вывел девушку из себя.

– О! – воскликнула она.– В конце концов, это уже слишком! Сейчас поглядим! Так дальше продолжаться не может, я иду в мэрию!

Она прошла мимо Реми и в своем запале посмотрела на него с таким вызовом, словно он был ее заклятым врагом. Она быстро зашагала в сторону центра города.

Он встретил ее несколько дней спустя на улице Обскюр. Она, желая загладить впечатление, которое могло сложиться о ней из-за излишней горячности, и оправдаться перед ним, выложила ему всю историю с кроликами, но молодой человек совсем ее не слушал. Апрельское солнце уже сильно пригревало. Реми предложил зайти в его сад, где им принесут выпить что-нибудь прохладительное.

Она тут же приняла его предложение, нисколько не смутившись и не манерничая. Девушка не походила ни на одну из тех, с кем раньше жизнь сталкивала Реми. Она осмотрела весь сад и нашла, что он очень отличается от других садов в городе. «У него есть свое лицо», – сказала она. Подняв голову, она оглядела башню и фасад здания. Ей была известна архитектура дома ГрандЭшансон, и, признавшись, что плохо разбирается в истории искусств, она сказала, что лучше воспринимает красоту старинных зданий, среди которых живет, чем понимает их историческую ценность.

– Я много слышала о вас, господин Шассо, – произнесла она своим строгим и одновременно детским голоском.– Ну да, от нотариуса, он давно дружит с моим дядюшкой. Вы простите мою откровенность? Вы меня раздражали. Это правда: всегда один, всегда молчаливый… Как будто у вас…

Не закончив фразы, она заглянула ему в лицо. Реми увидел, что у девушки были густые брови и глубокий разрез глаз, придававший взгляду таинственность и сосредоточенность.

Возможно, чувствуя со стороны Реми некое неприятие ее слов или стремясь извиниться за столь непосредственный порыв, она не высказала до конца свою мысль и произнесла:

– Вы думаете, что я вмешиваюсь не в свои дела? Простите меня. Но я познакомилась с вами значительно раньше, чем вы думаете. Я только не хотела ускорять события: мне казалось, что в конце концов наступит день, когда вы со мной заговорите.– Она улыбнулась.– И вот тут-то я и ошибалась. Мне пришлось первой обратиться к вам и даже два раза.

Она встала, поблагодарила за лимонад и подошла к садовой калитке.

– До скорой встречи, господин Шассо. Кордес такой город, где невозможно не встретиться.– Она снова улыбнулась, на этот раз не без лукавства.– По крайней мере, если люди не стараются избегать встречи.

И она снова одарила его своим таинственным и светлым взглядом. Казалось, что она не решается что-то сказать. Что она хотела? Высказать ему свою симпатию? Или признаться в том, что беседа с ним доставила ей удовольствие? Она уже открыла было рот, и Реми испугался, что лишнее слово развеет то хрупкое очарование, под которым он находился. Но она произнесла:

– Я вам не назвала своего имени. Меня зовут Маргарита Ириссу.

***

Чтобы обуздать свои чувства, Реми решил подождать еще с полгода. Однако время шло, и у него не оставалось больше сомнений: он наконец влюбился.

Реми попытался взглянуть на Маргариту без розовых очков. Безусловно, и у нее должны были быть недостатки, как у всех других женщин. Однако трудно было подловить ее на ошибке, ибо, с какой стороны ни посмотреть, в ней не было ничего исключительного, из ряда вон выходящего. Конечно, она не была совершенством, но в девушке также не было ничего такого, что создавало бы о ней ложное представление. Она была скорее миловидная, чем по-настоящему красивая, скорее тоненькая, чем хрупкая, среднего роста, стройная, с каштановыми волосами. Женственная, неглупая, образованная, не стремящаяся выглядеть умнее других, непосредственная, но не взбалмошная, она соединяла в своем характере скромность и ребяческую простоту с женской эмоциональностью.

И, как думал Реми, именно этим удивительным соотношением, которым был отмечен ее характер, его и покорила Маргарита, но также, возможно, и своей интуицией, которую она проявила с первых дней их знакомства. И это достоинство девушки придавало ее поведению совершенно особую окраску, которой он еще никогда не наблюдал. Если Маргарита догадывалась, что хочет сказать или о чем думает Реми, она тут же высказывала свою мысль вслух; ее ничто не останавливало: ни боязнь показаться смешной, ни опасение излишней открытостью уменьшить его интерес; ей были чужды осторожность и уловки, приобретаемые с опытом, которые после огорчений, испытанных в жизни, вскоре входят в привычку у самых искренних женщин.

Например, у Эме такт и предупредительность, проявляемые по отношению к тем, кого она любила, никогда не были спонтанными. Маргариту же, полагавшуюся на интуицию молодости, отличала настоящая непосредственность.

Реми казалось, что она олицетворяет собой молодость во всех ее проявлениях. И именно в ее молодости он надеялся найти то, что безуспешно искал в отношениях с другими женщинами. Случилось так, что он связал с Маргаритой свои эгоистические желания. Он стремился найти в ней покой собственной страждущей душе. И его мечты о ней были отнюдь не бескорыстны.

Он поведал ей обо всех превратностях своей жизни. И был вознагражден за свою искренность. Нескольких бесед по душам с Маргаритой оказалось достаточно, чтобы покорить ее сердце.

Он легко усвоил местные обычаи и был принят в доме старого дядюшки, который также нанес ему ответный визит. Он ухаживал за девушкой и во время прогулок вдвоем, и в присутствии дядюшки. Реми вошел во вкус игры. Он изо всех сил старался, чтобы его любовь стерла воспоминания о прошлой жизни. После кончины матери Маргарита, закончив ученье, не захотела жить в Тулузе с отцом, у которого была новая семья, а вернулась в Кордес, чтобы скрасить остаток дней своего старого дядюшки. Реми отправился в Тулузу, поговорил с отцом и сделал наконец предложение.

В семье девушки отнеслись с недоверием к его профессии художника; к тому же до родственников Маргариты дошли кое-какие слухи о его прошлом. Он решил запастись терпением и преодолеть все препятствия. Он стал интересоваться сельским хозяйством. И даже примирился со своими родителями, чья высокая репутация в торговле и авторитет, которым они пользовались в провинции, могли помочь в осуществлении его мечты.

И все это время Реми чувствовал себя на таком подъеме, словно его несло бурным потоком, имя которому – «счастливое ожидание».

Любовь! Любовь, которую он так давно и тщетно ждал, которая удалялась от него в тот самый момент, когда, казалось, была совсем близко. Наконец он ощутит ее прикосновение. На горизонте его взору открылась земля обетованная. Наконец-то и ему выпало счастье испытать райское блаженство. Волнения, порывы страсти, несвязные речи, когда теряется всякий контроль над собой, – все то, что до сих пор ему не удавалось испытать в жизни, становилось наконец для него реальностью. Ибо с этой девушкой, когда она станет его женой, наслаждение приобретет совсем другой вкус, чем раньше, и их первая ночь не будет похожей ни на какую другую. Он ни на секунду не сомневался, что с первым поцелуем он потеряет голову и испытает неизвестное ему до сих пор волнение.

Умышленно откладывая до поры до времени свершение своей мечты, он надеялся поднять еще выше цену своего нового блаженства. Ни разу он не воспользовался случаем, чтобы вкусить запретный плод до свадьбы. И уже состоялась помолвка, а губы Реми так и не коснулись Маргариты.


XXVI

<p>XXVI</p>

«Когда я впервые поцелую ее, – думал Реми, – наверняка переживу такое, что никогда раньше не чувствовал». Он с детства мечтал о волшебной сказке, о великой силе, которую авторы романов называют рекой забвенья, блаженной смертью, ураганом, сметающим все на своем пути. Когда же он вырос и возмужал, то в каждой новой постели искал ускользавшее от него блаженство, и неудачи только обостряли его желание. Ему казалось, что именно Маргарита Ириссу своим поцелуем призвана избавить его от навязчивой идеи.

Это произошло однажды после обеда в садике Палларюэль, под высоким куполом фигового дерева, скрывшего молодых людей под сенью своей листвы от любопытных глаз соседей, оставив им в свидетели раскинувшееся до самого горизонта сияющее небо.

Накануне было официально объявлено об их помолвке. Реми до сих пор сдерживал свои порывы. Они зашли за изгородь. Реми захлопнул калитку. Он стоял напротив Маргариты. Она смотрела ему прямо в глаза и, несомненно, поняла, чего он хочет. Она молчала. Взяв девушку за плечи, он притянул ее к себе. Они были одеты по-летнему: на нем были легкие брюки и рубашка с коротким рукавом, на ней – платье из муслина. Их тела соприкоснулись. Он ощутил на своей груди прикосновение ее упругих маленьких грудей. Маргарита обвила его руками. Их ноги соприкасались ступнями, коленями и бедрами. Реми почувствовал такое глубокое волнение, что тут же исчезли все сомнения. На протяжении полутора лет он даже близко не подходил к женщине – это приводило к тому, что иногда случается во сне с юношами. Но теперь все встанет на свои места; Реми понял, что не ошибся, что не предавался несбыточным мечтам: Маргарита была действительно той женщиной, которую он ждал всю жизнь.

Он глубоко вздохнул из боязни, что ему не хватит воздуха. «Надо постараться, – подумал он, – чтобы первый поцелуй не вышел комом». Он нагнулся к запрокинутому перед ним лицу, и губы молодых людей слились в поцелуе.

Ничего не произошло. Лишь Маргарита вздрогнула. Между тем Реми не прервал своего поцелуя, стараясь придать ему нежность и силу известными ему приемами. Он оторвался от губ Маргариты только тогда, когда почувствовал, что она пошатнулась.

«Вот и все, – подумал он.– Этот поцелуй оказался для меня таким же обычным, как и все другие. Возможно, он оставил меня равнодушным потому, что я слишком долго ждал этого момента и мои чувства перегорели».

Однако и второй поцелуй, и объятия, которыми обмениваются после помолвки, и прогулки обнявшись только возбуждали его желание, но не трогали души.

Он надеялся, что еще до первой брачной ночи ему удастся пережить хоть какое-то подобие волнения. Он представлял, что это произойдет само собой в момент переживаний новых, непривычных и трогающих сердце событий: во время свадебного обеда, путешествия в Тулузу для знакомства с дальними родственниками семейства Ириссу, когда он займется обустройством дома Палларюэль. Но все предпринятые им усилия, чтобы забыться и отдаться течению жизни, оставляли трезвой голову Реми. Он хотел лишь показаться с хорошей стороны, демонстрируя светские манеры одним и хороший вкус другим.

Навязчивая идея, во власти которой он до сих пор находился, мало-помалу отходила на второй план. Он разыгрывал сам с собой комедию: проводил ночи напролет под закрытым окном Маргариты, ходил за ней по пятам, но так, чтобы она ничего не заметила, посылал ей письма. Он даже прибегал к более утонченным уловкам, лелея надежду, что ему удастся испытать новые ощущения: он отпивал из стакана девушки, выпросил ее носовой платок. Однажды после долгой прогулки под солнцем он присел рядом с ней посреди поля и покрыл поцелуями ткань, обтягивавшую грудь, стараясь почувствовать запах тела.

Наступил день свадьбы.

Утро не принесло ему больших волнений, да и могло ли принести?

Реми ждал, когда Маргарита произнесет свое «да». К несчастью, он так был занят тем, чтобы не пропустить свой ответ, что прослушал ее. Он уже заранее предчувствовал, какое впечатление произведет на него величие похожей на крепость церкви, а также слова благословения, которые прозвучат под ее сводами, Однако из-за своего светского воспитания Реми не был знаком с религиозными обрядами, ему пришлось стараться изо всех сил, чтобы никто этого не заметил. Когда под звон колоколов он вышел из церкви Сен-Мишель под руку со своей женой, их, как в старину, встретили криками дети. Заметив в толпе местного фотографа, он придал своему лицу соответствующую улыбку и поправил складку на брюках.

Однако все надежды он связывал с первой брачной ночью, рассчитывая на бесценный дар, который принесет ему эта девственница, на то открытие, которое ее ожидает благодаря его стараниям, на сон, который их объединит и сделает счастливыми.

Он начал с того, что, раздевшись, вытянулся вдоль ее обнаженного тела. Он поцеловал ее в шею и в плечо. «Мои руки?» – подумал он. И запустил их в волосы Маргариты. Он ласкал губами ее ухо, щеку и коснулся рта. Однако до сих пор его поцелуи были почти что невинными. Самая главная трудность, как он считал, состояла в том, чтобы постепенно привести девственницу в соответствующее состояние, когда ее охватит нетерпеливое волнение, что позволит немного притупить боль и облегчит его задачу.

Реми мягкими движениями придвинулся вплотную к жене. Рукой он гладил ее грудь, живот, бедра. Не спеша он постепенно возбуждал девушку, доставляя ей первое наслаждение, которое он умел прерывать в нужный момент, чтобы потом начать снова.

«В конце концов, – думал он, – если я не буду суетиться, ей только больше придется по душе моя неторопливость и умение». Продолжая придерживаться этой тактики, его губы уже пробежали вдоль всего ее стройного тела, за реакцией которого он следил. Его ласки достигли самых сокровенных точек женского тела, заставляя его откликнуться робким проявлением сладострастия.

«В любом случае, – подумал Реми, – мне пригодился мой богатый любовный опыт и выбранный раз и навсегда метод. Он не подводил меня никогда и сегодня не подведет».

Впрочем, он должен был констатировать, что, несмотря на долгое воздержание или, возможно, благодаря ему, он до последней минуты мог без всякого труда себя сдерживать. Нисколько не сомневаясь в том, что его партнерша высоко оценивает его талант и умение, он подумал: «В общем, я вполне на высоте положения – есть еще порох в пороховнице».

Вытянувшись рядом с Маргаритой Ириссу, он не спал.

После полученного удовольствия она погрузилась в сон. Но не тотчас же после первых объятий, когда она испытала жгучую боль. Однако Реми, чтобы стереть в ее памяти неприятные воспоминания, проявил терпение, снова осыпав ее ласками, и благодаря своему умению вскоре снова возбудил Маргариту. Она была девственницей не только физически, но и в своих ощущениях. Ее плоть, до сей поры невинная, переживала случившееся как огромное потрясение и только во второй раз полностью открылась удовольствию. Сон пришел к ней как продолжение блаженства.

Она спала, не двигаясь во сне. Вытянувшись лежа на спине, она, казалось, хотела дотронуться рукой до головы, но сморивший ее сон прервал этот жест. Ее рука с вывернутой наружу ладонью лежала на подушке у виска и тоже, похоже, отдыхала. Она была прикрыта только одной простыней, под которой рельефно вырисовывалась ее правая грудь. Вторая рука, проступавшая под тканью, лежала внизу живота, как бы защищая его. Положение ее рук во сне выдавало в ней больше стыдливую девственницу, чем удовлетворенную влюбленную женщину.

Она ровно дышала. За распахнутым настежь окном стояла светлая ночь. Повернувшись к жене, Реми рассматривал тонкие черты ее волевого лица: он видел ее хрупкую шею и выдающийся подбородок, выпуклый лоб и не исчезавшую при ярком освещении тень в уголках глаз, придававшую взгляду сходство с лебединым даже тогда, когда она, закрыв глаза, лежала в постели и ее зрачки были прикрыты веками.

Сквозь распахнутое окно в комнату проникала белесая ночь. Много месяцев назад Реми снял ставни, прикрепленные к окнам чьей-то неумелой рукой. Что же до штор, то он их никогда не опускал даже зимой, а на ночь широко распахивал створки окон. Маргарита, как и большинство местных жителей, напротив, привыкла спать в комнате с плотно занавешенными окнами. Но Реми рассказал ей о своей юности, прошедшей в доме на Центральном рынке, об отрочестве, когда по ночам он задыхался в своей спальне, словно в тюремной камере, за тройной решеткой из штор, оконного переплета и жалюзи, препятствовавших доступу света и звуков улицы. Маргарита поняла его и согласилась спать с распахнутыми настежь окнами. Ее восхищало в Реми все, вплоть до странностей, потому что его юность была так не похожа на ее.

Реми повернул голову в сторону прямоугольника ночного неба, вырисовывавшегося в пролете окна. На Центральном рынке, когда его оставляли одного ночью в детской, ему оставалось только предаваться мечтам. Здесь же, когда корабль его жизни встал наконец на якорь и он, приложив немало усилий, добился женщины своей мечты, сквозь открытые створки окон перед ним открывались необозримые просторы Вселенной и он мог заглянуть в свое будущее. Чувствуя себя опустошенным, он задавал вопросы своему равнодушному сердцу.

В какой момент прошедшей ночи он ощутил что-то неизведанное? Его голова оставалась ясной, он был сдержан и владел собой. Он получил удовольствие от своей жены. И знал, что еще не раз легко и просто испытает блаженство, но никогда не потеряет голову. Теперь у него уже были на то веские доказательства: он помнил все, что предшествовало наслаждению. Придерживаясь метода, которому он следовал в первую ночь, когда познал женщину, он вспоминал, что делал вначале, что делал потом и что только в самом конце приступил к главному. Он ничего не забыл.

Он погрузился в воспоминания. Возможно, как следствие любовных разочарований и торжества плотских утех, перед его взором чередой прошли все его прежние подруги. Они заполняли комнату, словно сам Господь Бог направлял их шаги. Они собрались толпой вокруг постели молодых. Они смотрели на новобрачных, которых разлучил сон: на бывшую девственницу, на которую возлагал столько надежд молодой человек, добившуюся не больше, чем тридцать ее предшественниц. Она потерпела фиаско, как и они.

Реми вспоминал совсем не в порядке очередности некоторых своих любовниц. Перед его мысленным взором прошли Кароль, Элен Фару, милая Пьеретта Оникс и еще другие, чьи лица уже немного стерлись в его памяти, девицы из Жюсье, сговорчивая Лизель и мадам Вейль-Видаль, которая его любила. И затем он увидел, словно наяву, стоявшую в стороне от остальных женщин самую женственную из всех, самую пожилую – восхитительную Эме.

Куда затерялось его счастье среди всех этих женских тел? Его взгляд упал на другую женщину, которую он только что познал и от которой ему уже было нечего ожидать. Безусловно, он сделал большую ошибку, что слишком долго предавался своим иллюзиям и тешил себя надеждой. Несомненно, он бежал за призраком, который растаял как мираж. Ему было ясно, что никакой любви не существует.

Он повторил про себя эти слова. Старые подружки уже покидали его комнату, куда они еще часто будут возвращаться. Он вспомнил одну из них, которая иногда напевала песенку примерно с такими словами: «Я искала его целых тридцать лет, мои сестры. Где же он прячется? Я шла ему навстречу целых тридцать лет, мои сестры. И так и не смогла его найти». Реми не мог вспомнить лица женщины, которая напевала эту песенку, он помнил только ее руки на клавишах пианино, ее плечи, грудь. И голос, запавший ему в душу. «Я шла тридцать лет, мои сестры. И мои ноги устали идти. Он был везде, мои сестры. И его просто нет…» Кто же из них пел эту песню? Он точно знал, что это была не Эме.

На какое-то время мысль о том, что любви нет и никто никого не любит, принесла ему иллюзию покоя. Мимолетную иллюзию. Зачем обольщаться несбыточной мечтой? Правда в том, что любви нет.

Для молодых людей, которых влечет к женщине не таинственный ореол, отличающий ее от всех других женщин, а желание получить удовольствие, извлечь выгоду из их связи или стремление удовлетворить свое честолюбие: если она свободна или хорошо зарабатывает, если у нее есть машина или она чем-то прославилась и ее знают все, если она ему не очень нравится, но какая красавица!..– для всех этих молодых людей, от мелкого клерка, озабоченного поисками подружки, которая ему недорого обойдется, до молодых директоров фирм, выбирающих себе любовниц в соответствии со своим положением в обществе, – для них, занимающихся любовью по расчету, безусловно, любви нет.

Да, ложь и порок разрушают обаяние добродетели. И напрасно звучавшие сердечные струны в один прекрасный момент замолкают навсегда.

Возможно, любовь умирает для тех, кто слишком много и долго занимался любовью без любви.

Нет любви в сердце донжуана. Реми улыбнулся: какой-то захудалый получился из него донжуан, похоронивший свою холостяцкую жизнь вступлением в добропорядочный брак.

Неторопливо приближался рассвет. Уже пропели первые петухи. Сквозь необъятную ночь пробивался еще размытый, но уже мощный в своей неотвратимости, окрашенный яркими красками день, обещавший жаркую летнюю погоду.

Реми с бесконечной нежностью взглянул на тесно прижавшуюся к его боку спящую женщину, его жену, Маргариту Ириссу, встретившуюся на его пути на улице Обскюр.

Они лежали рядом, и если она погрузилась в глубокий сон, а он так и не сумел заснуть, то, по крайней мере, их тела откликнулись на зов плоти и слились друг с другом. Более того, лежа бок о бок, они нашли для своих тел наилучшее положение в пространстве, которое на дне могилы и в постели лучше любых объятий отражает единение одного человека с другим.

Он будет с ней жить, вот и все. Он постарается, чтобы она ничего не заметила. Безусловно, в будущем ему не придется жаловаться на ее глупость, она не надоест ему и не станет менее желанной. И затем, кажется, она его любит. Это уже что-то.

Светало. Маргарита открыла глаза, увидела склонившегося над ней Реми и улыбнулась.

И тогда он произнес:

– Еще ни разу в жизни я не встречал подобного рассвета.