Эпосы, Легенды И Сказания

Самак-айяр, или Деяния и подвиги красы айяров Самака


ГЛАВА ПЕРВАЯ. О Марзбан-шахе, о том, как женился он на красавице Гольнар, а она родила ему наследника, царевича Хоршид-шаха

<p>ГЛАВА ПЕРВАЯ. О Марзбан-шахе, о том, как женился он на красавице Гольнар, а она родила ему наследника, царевича Хоршид-шаха</p>

Фарамоз, составитель этой книги, говорит так: когда достиг я двадцатипятилетнего возраста, прослышал, что к триста семидесятому году от рождения Пророка [1] – благословение божье ему и мир! – жил в городе Халебе один падишах, собой пригож и нравом хорош, подданных у него было не сосчитать, войска и казны не занимать, судьба его баловала и счастье не забывало. Звали того государя, лицом прекрасного, душою ясного, Марзбан-шах, и был он, как ни суди, великим и несравненным. Везиром при нем состоял Хаман, он уже давно служил Марзбан-шаху, состарился на этой службе: Всем, чего душа желает, владел Марзбан-шах, все-то у него было, кроме сына – выпала ему бездетная доля. Днем и ночью мечтал он о наследнике, просил о том бога, молился и плакал, господу служил и добро вершил, надеясь, что, может, всевышний пошлет ему сына, дабы прославить имя его и сохранить память о нем среди людей. Он раздавал милостыню тайно и явно, благодетельствовал беднякам, привечал дервишей.

И вот однажды, когда несравненный Марзбан-шах пребывал в горести и печали, вошел к нему везир Хаман. Он поклонился и видит – сидит шах невеселый. Хаман говорит:

– Великий шах! Тебе покорен весь мир, звезда у тебя счастливая, дружина твоя всесильна, казна обильна, а подданные послушны, чего же ты пригорюнился? В целом свете нет у тебя ни единого врага – о чем же ты призадумался?

– Ох, правду ты говоришь, добрый везир, – молвил шах. – Но только что за радость без сына-наследника? Раз нет у меня детей, значит, когда мой смертный час пробьет, не мой потомок на трон взойдет, чужому достанется царский венец, а мое имя все позабудут.

– Так оно и есть, как ты говорить изволишь, – согласился везир. – У кого нет сына, у того и доброй славы нет, его доброе имя, считай, как в землю ушло, никто и не вспомнит, что был когда-то такой падишах. Другое дело, если есть сын-наследник, который сменит отца на царском престоле и останется жить после него. Детей людям бог посылает, так что слезные молитвы господу богу должны в этом деле помочь.

– Рассуждаешь-то ты правильно, – сказал шах. – Но еще надобно тебе заглянуть в мой гороскоп, посмотреть, что звезды предвещают: будут у меня потомки или нет? Пусть уж мое сердце успокоится.

– Я все исполню, – сказал везир Хаман, встал, вышел из присутствия и пошел к себе домой. Он всем сердцем, всей душой предался порученному делу, взял семиликую астролябию [2], направил ее на четыре стороны небосвода, установил по солнцу, заметил время и в соответствии с ученой премудростью осмотрел все триста шестьдесят градусов небосвода, прочитал гороскоп рождения, выяснил, что хотел, и во всем разобрался. Затем он отправился к шаху. Шах обрадовался, а Хаман-везир отдал ему поклон и сказал:

– О великий шах, я преисполнился рвения, не жалея живота своего разобрался в звездной премудрости и составил твой гороскоп. Расположение звезд показывает, что у шаха будет сын, желанный и жданный, но раковина той жемчужины происходит не из наших краев, она из Ирака. И еще я прочел в гороскопе, что она замужем побывала…

Шах очень обрадовался и сказал:

– Выясни, дочь какого падишаха эта девушка, я пошлю к нему сватов и осуществлю свое желание!

– Все исполню, – ответил Хаман-везир.

И вот выведал Хаман, что в Ираке есть падишах по имени Сэмарег и у него на женской половине есть дочь, прекрасная, как луна, а зовут ее Гольнар. Ее отдали замуж, и она родила мальчика, которого назвали Фаррох-руз, но муж ее, отец ребенка, погиб. Разузнав все это, Хаман-везир пришел в присутствие к Марзбан-шаху и рассказал ему, что мог. Марзбан-шах воскликнул:

– О везир, собирай побольше добра, чтобы заплатить калым и посватать ту девушку!

И он тотчас приказал, чтобы открыли казну и приготовили сто кошелей золота, по тысяче динаров в каждом, сто жемчужных ожерелий, счетом по тысяче жемчужин, каждая жемчужина – в мискаль весом, а уж цены такой, что никому, кроме бога, неведома, а еще украшенный каменьями царский венец да сто тюков разных нарядов и пятьдесят невольников. Потом он позвал Джомхура – а Джомхур был родичем шаха, – вручил ему все это богатство и сказал:

– Отправляйся с этим добром в Ирак, к шаху Сэмарегу, и сговори за меня его дочку, проси во что бы то ни стало, а потом побыстрей возвращайся.

– Все исполню, – сказал Джомхур.

Тогда шах велел везиру Хаману составить письмо к шаху Сэмарегу о том сватовстве. Везир перво-наперво помянул имя божье и написал так: «Во имя Аллаха, владыки миров! Письмо это от меня, Марзбан-шаха, к шаху Сэмарегу, царю всех иракских земель. Посылаю вам известие, чтоб вы знали: о таком счастье и могуществе, как у нас, отцы наши и не помышляли. Короче говоря, дошло до нас, что есть на женской половине у великого шаха дочь, и мы возжелали соединиться с этой девушкой того ради, чтобы господь дал нам от нее сына, поскольку нет у нас в мире наследника. Пусть останется после меня сын, сохранит мое доброе имя! Я уверен, что шах не будет препятствий чинить этому моему желанию. Мне известно, что у шахской дочери есть уже достойное дитя. Не подумай чего, я в этом дурного не вижу, присылай и его тоже, не разлучай ребенка с матерью: мы его примем с дорогой душой. Когда явится к тебе на поклон Джомхур, знай, что его слово – мое слово, его дела – мои дела. А еще посылаю кое-что высокому шахскому престолу в качестве свадебных даров и с извинениями за беспокойство. Мир вам».

Он принес написанное шаху, прочел, Марзбан-шах похвалил Хамана, запечатал письмо царской печатью, кликнул Джомхура и отдал свиток ему. А потом Джомхур с тем посланием, а с ним тысяча всадников в добрый час выехали из города и направились в Ирак. Когда они въезжали на иракскую землю, шаха Сэмарега известили, что, мол, прибыли послы из Халеба. Шах Сэмарег удивился и сказал себе: «Это что же означает? Никогда мы от них ни послов, ни гонцов не видывали, чего ради эти объявились?..»

И решил он выслать вперед войско, чтобы встретить Джомхура хорошенько и доставить в город с почетом. Тотчас привезли Джомхуру довольствие, дань-подать приготовили. Джомхур отдохнул от дорожных тягот. Тогда шах Сэмарег созвал свою свиту и послал человека за Джомхуром, чтобы пригласить его на царский двор.

Когда Джомхур явился пред очи Сэмарега, он приветствовал шаха, поклонился до земли и восхвалил его как положено. Шах дал знак, чтобы его усадили на золотой табурет, и тотчас вошел кравчий, стал подавать золотые и серебряные блюда и снимать с них атласные салфетки. Наполнил виночерпий кубок розовой водой, пригубил для пробы и подал кубок шаху. Потом и все собравшиеся испили того напитка. Затем пришли стольники, поставили столы с яствами, и все начали угощаться.

После того Джомхур поднялся, поклонился и сказал:

– Великий государь, прежде чем головы наши отяжелеют от вина, я хочу тебе доложить послание Марзбан-шаха.

– Твои слова разумны, – одобрил Сэмарег. А он так и не знал, с чем приехал посол. Тогда Джомхур велел принести во дворец все богатства, которые привез, и начал речь. Он извинился за беспокойство, достал шахское письмо, поцеловал его и положил перед троном Сэмарега.

Увидев перед собой столько сокровищ, шах Сэмарег возрадовался, и от сердца у него отлегло: он понял, что посол приехал с благой целью. А у Сэмарега был везир по имени Шерван. Он сломал на письме царскую печать, прочел его и объяснил шаху, в чем дело. Когда Сэмарег услышал, о чем речь, он совсем повеселел:– по душе ему пришлось сватовство Марзбан-шаха.

Приказал он в тот же час созвать вельмож, кадиев и мудрецов, по закону отдал дочь замуж за Марзбан-шаха и передал ее Джомхуру, который был царским доверенным, а сам молвил так:

– Нет человека, который отказал бы сватам Марзбан-шаха! Я потому и тороплюсь, чтобы Марзбан-шах не заподозрил, будто я невнимание проявил.

Потом они стали на радостях пить вино и раздавать подарки богатым и бедным, так и ночь прошла.

На другой день шах Сэмарег снарядил Джомхура в путь и отправил с ним столько богатств, что уму непостижимо, а самого Джомхура и всех, кто с ним был, наградил почетным платьем. А уж зятю своему такие подарки послал, что и не описать: царский венец, украшенный самоцветами, перстень, сто луноликих рабов, сто рабынь да еще сто белых невольников и сто коней! Своему везиру Шервану шах сказал:

– Надо будет и тебе снарядиться в Халеб. Поезжай, извинись там за меня. Я поручаю свою дочь тебе, а уж ты вручи ее шаху. Езжайте поскорей, а ты смотри – быстрей назад возвращайся.

– Все исполню! – сказал Шерван-везир, они собрались и через три дня отправились в путы

Когда Марзбан-шах узнал, что шах Сэмарег выслал к нему везира со своей дочкой и что скоро они уже прибудут – а это Джомхур отправил вперед человека его известить, – он приказал, чтобы везир Хаман и множество народу из знати и простолюдинов выехали им навстречу, а город весь велел разукрасить да поставить всюду певиц и музыкантов, так, чтобы вокруг стало прекрасно, как в раю.

Хаман-везир и его свита выступили из города, а за ними следом – сорок украшенных самоцветами носилок-паланкинов, а по бокам – двести белокожих рабов и сто невольниц. Как только встретили они Гольнар, тотчас усадили ее в паланкин и понесли в город с такими заботами и почетом, что и описать невозможно. Девушку отвезли в личный шахский дворец, где размещались женщины, а Шерван вместе с Хаманом поехали в шахское присутствие. Шерван, увидев шаха, поцеловал перед ним землю, передал привет от шаха Сэмарега и попросил от его имени извинения. Марзбан похвалил его речь, обласкал его, усадил на почетное место и обо всем с ним побеседовал. Тут Шерван подал знак, во дворец доставили царские дары, он преподнес их шаху, а сам сказал:

– О великий шах, я приехал как доверенный шаха Сэмарега, чтобы вручить тебе его дочь. И хотя брак ее с тобой уже заключен, давайте снова заключим его в присутствии девушки. Ведь для того меня сюда и прислали.

– Ты правильно говоришь, – согласился Марзбан-шах, – завтра мы так и сделаем. Сегодня-то уж время позднее, а ты только с дороги, так что отдохни пока.

Шерван отдал поклон и пошел отдыхать. Тем временем Хаман-везир созвал кадиев и мудрецов, потом он прислал человека за Шерваном, и они снова заключили брачный договор. Гольнар выдали за Марзбан-шаха, многих богатырей из знатных и из простых наделили подарками и на радостях пировали целую неделю, пока Гольнар отдыхала от дорожных тягот.

Потом взялись за дело машатэ, показали свое искусство – украсили и разубрали Гольнар, и подошел черед брачной ночи. Марзбан-шах с Шерван-везиром и Хаман-везиром вошли в брачный покой, а Гольнар лицо руками закрывает, стесняется. Тут машатэ подбежали, руки ей прочь отвели, шах взглянул на нее – и она ему полюбилась. Тогда Шерван-везир, как по обычаю полагалось, вложил руку Гольнар в руку шаха – вручил, значит, их друг другу. Шерван и Хаман за дверь вышли, а Марзбан-шах в благословенный час познал жену. И предначертал всевышний, чтобы она в ту же ночь понесла от шаха, но только они этого еще не знали.

На другой день Марзбан-шах сел на трон, воины-богатыри собрались в царское присутствие. Шах всех одарил почетным платьем, а Шерван-везиру пожаловал особенно богатую одежду. Шерван надел на себя подарок, а сам говорит:

– Великий шах, отдай повеление, чтобы мне возвращаться. Шах Сэмарег мне больше ничего не приказывал. Хотя, конечно, вы меня тут привечаете и мне у вас очень нравится, но все же надо ехать – по той причине, что на мне управление делами шаха Сэмарега.

Тогда Марзбан-шах приказал приготовить в подарок шаху Сэмарегу богатое платье и несметно добра, вручил все Шервану и сам провожал его целый фарсанг. Наконец Шерван остановился и сказал:

– Пора великому шаху назад возвращаться.

Марзбан-шах повернул коня и говорит:

– Передай отцу нашему привет и скажи, пусть присылает Фаррох-руза.

Шерван уехал, а Марзбан-шах вернулся в свой город и стал день и ночь суд творить, правосудие вершить. Два раза в неделю собирал царский двор, государственных советников, занимался делами, пока не миновало два месяца. У Гольнар уже появились приметы беременности: месячные у нее прекратились. Управительница женскими покоями известила шаха об этих признаках. Шах от такой радости открыл двери казны и роздал много добра дервишам. За этими делами прошли все девять месяцев, и вот однажды солнце взошло, и время Гольнар пришло – наступил срок родов. Доложили Марзбан-шаху. Он приказал позвать звездочетов и мудрецов, а на женскую половину велел принести большой золотой таз, поставить его подле роженицы, служанкам дать в руки по серебряной тросточке, чтобы они, как только ребенок родится, ударили этими палочками по тазу, дабы звездочеты, как заслышат этот звон, сразу определили бы гороскоп шахского сына. Так вот Гольнар и родила. А произвела она на свет мальчика, писаного красавца. Звездочеты занялись гороскопом, а там и кормилица подоспела, спеленала младенца и пошла показать шаху. В тот миг, когда поднесла она отцу луноликое дитятко, солнечный луч ударил Марзбан-шаху прямо в лицо, и он нарек сына Хоршид-шахом, что означает «Царь-Солнце». Поцеловал шах ребенка с любовью и опять передал кормилице. А сам приказал открыть двери царской казны и раздать щедрую милостыню. И еще велел объявить по городу, что ради такого счастья и радости на целый год отменяет во всем своем царстве подати. Город разукрасили, весь месяц шах положил гулять-веселиться и всему народу выставил угощение.


ГЛАВА ВТОРАЯ. О том, как рос царевич Хоршид-шах, как он жил-веселился, как увидел на охоте прекрасную дичь и что из этого вышло

<p>ГЛАВА ВТОРАЯ. О том, как рос царевич Хоршид-шах, как он жил-веселился, как увидел на охоте прекрасную дичь и что из этого вышло</p>

Вернемся к рассказу о Шерван-везире. После того как Шерван уехал от Марзбан-шаха, он направился в Ирак, чтобы передать Сэмарегу многочисленные дары. Через положенное время прибыл он туда, все рассказал, вручил шаху добро и почетную одежду. Сэмарег надел присланное платье и порадовался, как все ладно получилось. И прошло так два месяца.

– Надо отослать в Халеб Фаррох-руза, – сказал Сэмарегу везир Шерван.

Всевышний господь судил так, что Фаррох-руз прибыл в Халеб ровно через неделю после рождения Хоршид-шаха. Весь город был празднично украшен, люди повсюду веселились, когда Фаррох-руза доставили к Марзбан-шаху. Ребенку только минуло два года. Шах с любовью взял обоих младенцев на руки, стал рассматривать. Хоршид-шах был младше, а в остальном дети оказались так похожи – не отличишь! Вот только Фаррох-руз уже разговаривал, а Хоршид-шах еще не говорил ни слова. Шах возблагодарил господа, а потом, поскольку Хоршид-шах был с кормилицей, передал ей обоих детей. Кормилицу ту звали Сэмен – «Жасмин», значит, – она-то и растила шахских деток.

Когда Хоршид-шаху исполнилось четыре года и он уже хорошо говорил, Марзбан-шах пригласил к сыну разных грамотеев, чтобы обучали его. День и ночь они трудились, а Хоршид-шах был такой понятливый да памятливый: что ему учитель один раз скажет, уж второй раз повторять не надобно. Но удивительно было другое: Фаррох-руз все то же самое твердит, да не так затверживает.

Настолько преуспел Хоршид-шах в науке и знании, что обучался у четырех мудрецов кряду. И письмо, и чтение, и все премудрости, какие только есть на свете, – все он постиг, усвоил все, что положено знать государям. Когда миновал ему десятый год, он любого знатока наук ну просто наземь повергал, всех превзошел! Тогда Марзбан-шах повелел доставить к нему искусных мастеров, чтобы те обучали его наследника рыцарским забавам: верховой езде и игре в чоуган, метанию колец и копий, стрельбе из лука, научили бы владеть палицей и арканом, бегать и кувыркаться, плавать и бороться, познакомили бы его с разными играми и шахматами, дабы он всем этим овладел.

Когда же исполнилось Хоршид-шаху четырнадцать лет [3], красота его белый свет затмевала: идет он, бывало, на базар, а сто тысяч народу, кто с крыши, кто из окошек, им любуется да расхваливает, так что Марзбан-шах даже стал опасаться, как бы не сглазили его, велел ему под покрывалом ходить.

Когда царевич достиг мастерства во всех науках, ему пришла охота изучать музыкальные инструменты, такие, как чанг и ре-баб, бубен и свирель, аджабруд и все остальные. Он стал просить отца:

– Отец, я хочу музыкальное искусство постичь!

А Марзбан-шах его очень любил, других детей у него не было, кроме дочки по имени Камар-мольк от той же жены, и не хотел он, чтобы сынок огорчался, поэтому ответил:

– Душа моя, ты ведь знаешь – учись, чему пожелаешь.

Хоршид-шах созвал музыкантов-искусников и начал обучение, пока не превзошел всего. А голос его походил на голос царя Давуда [4]. И при всем том он беспрестанно рассуждал о влюбленных, читал об их чувствах и приключениях, подшучивал над ними. Он постоянно повторял: «И как это человек вообще влюбляется?!»

Из-за этого царевич по прошествии времени стал известен по всему миру, а сам больше всего полюбил охоту. Раз в десять дней – а то раз в семь или в три дня – просил он отца отпустить его на охоту, ездил погулять на воле, а потом возвращался в город.

И вот однажды по воле божьей царевич предстал пред очи отца, приветствовал его как положено, а после того поклонился до земли и сказал:

– О государь-отец, не разрешишь ли ты мне поехать на охоту – погулять недельку по горам и лугам?

Отец заключил его в объятия, благословил и сказал:

– Душа моя, ты ведь сам знаешь, что разрешу!

Когда отец дал ему согласие, Хоршид-шах пошел во дворец к матери и сестре, стал снаряжаться на охоту. А Марзбан-шах приставил двух богатырей-удальцов, чтобы служили его сыну, и те с пятью тысячами всадников уж стояли у дверей.

И было Хоршид-шаху в ту пору семнадцать лет. Для охоты держал он много соколов, кречетов и ястребов, гепардов и гончих собак и прочих. Тут как раз приказал он их всех вывести, потребовал из кречатни напалечник и рукавицу соколиную. А сокол, которого спросил царевич, был белый, как камфара [5] – такой сокол раз в сто лет родится. Царевич во время охоты с руки его не спускал, не расставался с ним прямо. Посадили царевичу на руку того сокола – а Фаррох-руз, брат его, тоже с ним собрался, – и отправились они на охоту, а за ними слуги и дружина. Всю дичь, что им в тот день повстречалась, настигли они и поразили, а когда наступил вечер, отослали добычу в город.

Этой ночью царевич с приближенными пил вино до восхода солнца. Потом велел сокольничему подавать сокола. Повернули они с братом войско к горам, чтобы охота вышла на луга. И поскакали всадники во все стороны. Приказал Хоршид-шах спустить гепардов и гончих, и охотники настреляли много дичи. Хоршид-шах распорядился всю добычу доставить ко двору шаха, а сами они той ночью опять бражничали, пока не настал белый день. А тогда вновь занялись охотой. И все, что добывали, что ловили, отсылали в город. Так и прошла целая неделя.

Однажды ехал царевич со своей дружиной, прогуливался, вдруг видит – чудный да благодатный лужок. Царевич сказал:

– Сегодня не будем охотиться. Остановимся здесь, выпьем вина – уж больно хорошее местечко!

Войско спешилось, разбили палатки, шатры большие, а для царевича полог растянули о четырех углах. Царевич говорит:

– Пока вы устраиваетесь, я, чтобы время убить, прогуляюсь часок тут по степи. Коли попадется какая дичь – подстрелю.

Богатыри сказали:

– Царевич что задумает, то и сделает.

Хоршид-шах и Фаррох-руз велели сокольничему подать соколов, посадили их на рукавицу. Потом царевич приказал всем разъехаться в разные стороны, и они отправились в степь. Шахзаде проехался немножко и очень возрадовался и развеселился. Какая дичь ему ни встретится, или гепард, или сокол ее настигнет, а он подстрелит. А когда время вышло, он повернул коня назад к стоянке, спешился, приказал стольникам скатерти расстилать. А как насытились, взялись за вино. Посмотрел царевич в степь, видит, прямо супротив их палатки пыль поднялась, а из-за пыли онагр показался. Хоршид-шах, как увидел того онагра, сказал Фаррох-рузу:

– Ты охраняй нашу стоянку, а я хочу изловить этого онагра!

Сказал он так, вскочил на ноги. Около шатра конь гнедой стоял, подошел царевич к коню, подпругу хорошенько затянул, вдел ногу в стремя и поскакал за онагром. Когда стал его настигать, видит, тот онагр весь белый, как серебро, а по хребту у него, промеж ушей и до самого хвоста, черная полоска проходит, а другая полоска по загривку идет. «Видно, живописцы всего мира собрались и разрисовали его», – подумал шахзаде и, залюбовавшись онагром, поотстал немного. Хотел он у реки подстеречь его, затаился в засаде, но онагр услышал звон царской уздечки, поднял голову и прянул прочь. Как царевич увидел, что зверь назад поворачивает, тронул он лошадь плетью, снял аркан с торок и приготовил петлю. Метнул аркан, а онагр подобрал все четыре ноги, подпрыгнул, будто ученая тварь, и выскочил из петли! Удивился царевич, потянулся за луком, вложил древко стрелы в желобок и выстрелил, а онагр скакнул влево, и стрела пролетела мимо. Царевич уж и коня погонял, и из лука стрелял – догнать не догнал и стрелой не достал. Так преследовал онагра до самого вечера, пока тот не скрылся из глаз. Спешился царевич, посетовал:

– Жаль, что такая добыча от меня ускользнула!

Хотел назад воротиться, а уж стемнело, дороги не видать. Он сказал себе: «Лучше побуду-ка здесь до утра, а назавтра вернусь к тому месту, где войско оставил».

Сошел он с коня, стреножил его, повод себе на руку намотал, улегся на землю, прямо на грубый степной песок, и уснул. А когда солнце встало, поднялся и Хоршид-шах, отыскал дорогу. Накормил он коня и только сел в седло, хотел к своей стоянке поворачивать, как увидел того онагра: пасется себе посередь степи! «Что же я, не взяв этой дичи, с пустыми руками к войску вернусь?» – подумал царевич и поскакал за онагром. Гонялся он за ним, пока солнце совсем высоко не поднялось. То аркан бросит, то стрелу пустит. Скачет царевич за онагром, вдруг перед ними горка появилась. Онагр на горку устремился, перевалил на ту сторону и скрылся из глаз. А шахзаде поднялся на вершину, осмотрелся – ни следа от онагра. Видит он пред собою пустыню, подобную адской пропасти: сверху солнце палит, снизу пыль да туман небо застилают. «Верно, никто из людей и не бывал здесь», – подумал царевич. И так страшна была эта пустыня, что царевич испугался. Огляделся он получше, видит – на расстоянии в полфарсанга шатер раскинут. Удивился царевич, говорит себе: «Посреди пустыни один-единственный шатер стоит… Что бы это могло быть? Поглядеть надо». Погнал он лошадь вниз, в пустыню, подъехал поближе. Смотрит, стоит шатер из красного атласа, две дюжины золотых шнуров на золоченые колышки натянуты, низ шелковой каймой с самоцветами оторочен, верх украшен золотым полумесяцем, усыпанным драгоценностями, а переднее полотнище шатра опущено, и людей не видать.

Царевич в замешательстве приблизился к шатру, сказал приветствие – нет ответа. Отцепил плеть с седла, поднял кнутовищем переднее полотнище. Видит, разостланы дорогие циновки, кожаные коврики, а на мягком ложе кто-то спит. Царевич спрыгнул с коня, зашел в шатер узнать, кто это. Входит внутрь, смотрит: кроме спящего, нет никого. Хотел он разбудить того человека, тут спящий сел, потом на ноги встал. Взглянул на него царевич, видит, это девушка, прекрасная, как сто тысяч кумиров. Голова у нее круглая, лоб гладкий, локоны арканами вьются, брови похожи на чачский лук 4, глаза – как два нарцисса, ресницы – словно стрелы Араша [6], нос подобен мечу, рот – половинке динара, лицо светлое, как серебро, а щеки – точно розы, подбородок похож на мячик с ямочкой, шея короткая, на нее ста складочками ложится двойной подбородок, грудь – будто серебряный щит, украшенный двумя гранатами, ручки короткие, а кисти маленькие и все в ямочках, пальцы на руках выкрашены в черный цвет [7], на каждом пальце – по два перстня. А живот у нее – будто самая лучшая мука, просеянная через кисею и замешенная на миндальном масле. И пупок ее подобен чаше для благовоний, а бедра – словно два одногорбых верблюда, ноги же – точно две колонны из слоновой кости. Одета она в белое-пребелое платье и гладкие синие шаровары, а на голове – тонкое льняное покрывало, а вокруг шеи – ожерелья и мониста, амулеты же все сделаны из серой амбры, так что благоухание ее наполняет весь мир. Вот такая пригожая и красивая предстала пред ним эта девица, томная от сна.

Едва царевич устремил на нее взор, как его сердце помимо воли сжалось, в горле пересохло, голова печально затуманилась, а мир в его глазах потемнел. Он не мог перевести дух, пораженный красотой девушки, и только твердил про себя: «О сердце, что постигло тебя! А ты еще смеялось над влюбленными…»

Девушка поглядела на царевича, видит пред собою юношу луноликого, со станом, подобным кипарису, с темным пушком на лице, будто его лучшие живописцы мира рисовали. Ну, когда девушка поняла, что он влюбился в нее, то сказала:

– О юноша, кто ты, откуда? Отчего ты так растерялся?

Едва царевич услышал голос девушки, понял, что она с ним разговаривает, его охватила радость, к нему вернулся дар речи, и он сказал:

– О утешительница сердца, я сражен тобою, скажи, кто ты, такая красивая и пригожая? Может быть, вы гурия райская и Ризван [8] отпустил тебя прогуляться? Или ты повелительница пери? Потому что, сколько я живу на свете, девушки, подобной тебе, я не встречал.

– А зачем тебе знать, кто я и откуда? – спросила девушка. Царевич очень расстроился и сказал про себя: «Эх, будь со мной мое войско, я бы ее увез! Не пошла бы своей волей – силой забрал бы. А теперь как быть? Ведь есть же здесь кто-то, кто ее сюда доставил и теперь стережет… Да, если кто-нибудь объявится, придется мне с ним сразиться. Пусть хоть тысяча человек будет, я с ними справлюсь!» Вот так он раздумывал и рассуждал про себя и тут кинул взгляд в уголок и заметил золотую чашу, полную воды. Увидел он чашу, и охватила его жажда – ведь он целые сутки ничего не пил. Царевич сказал:

– О пресветлая луна, не разрешишь ли ты мне испить этой сладостной воды, очень я давно не пил.

– Почему же не разрешу, – говорит девушка, – для того вода и существует, чтобы ее пили.

Хоршид-шах подошел, взял эту посудину и поднес к губам. Еще не допил до дна, как в голове у него помутилось, и, что было дальше, он не ведал.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ. О том, как заболел царевич любовным недугом и как узнал он имя своей возлюбленной

<p>ГЛАВА ТРЕТЬЯ. О том, как заболел царевич любовным недугом и как узнал он имя своей возлюбленной</p>

Повествуют искусные рассказчики, что дружина, которая выехала с шахзаде на охоту, его брат Фаррох-руз и богатыри Альян и Альяр сидели вместе с шахзаде в шатре и пили вино, когда появился тот онагр. Шахзаде оставил их на стоянке, а сам погнался за добычей. Сидят Фаррох-руз и богатыри, глаз с дороги не сводят, в рот куска взять не хотят, пока Хоршид-шах не вернется. Все они беспокоились и огорчались, гадали, куда это запропал царевич. Костер разожгли – на случай, если он с дороги сбился, станет возвращаться поздно. Так и прождали до утра, но царевич не объявился. Тогда богатыри Альян и Альяр сказали Фаррох-рузу:

– Ты оставайся здесь, а мы поедем искать царевича.

Сказали так, вскочили в седло и пустились в путь. Они скакали по следам Хоршид-шаха, погоняли коней, пока не доехали до того пригорка на краю пустыни. Солнце стояло в зените, и богатырям открылась долина, подобная геенне огненной. А еще они увидели, что в сторонке бродит лошадь Хоршид-шаха, сам же царевич лежит меж камней на земле. Оба богатыря так и застыли на месте: испугались, что царевич затеял состязаться силами с онагром, да и свалился с коня, расшибся насмерть. Потом поспешили они туда, где лежал царевич, поглядели, а он живой! Они обрадовались, тотчас соскочили с седла: один голову Хоршид-шаху поддерживает, другой от солнца заслоняет, пока не полегчает ему.

Царевич очнулся, открыл глаза, увидел богатырей и говорит:

– Где моя возлюбленная, где шатер? Зачем вы меня сюда притащили, что это за место такое?

– О царевич, какая такая возлюбленная? – спрашивают богатыри. – Ты о чем говоришь-то? Мы нашли тебя вот здесь бесчувственного.

Царевич от душевного потрясения испустил вопль и сказал:

– О богатыри, что вы плетете? Что за речи? Только что тут был шатер из красного атласа с желтою каймою и моя возлюбленная красавица, мы с нею любовались друг другом! Говорите правду, куда вы все упрятали?

– Царевич, да какой там шатер, какая красавица, тем более здесь! – говорят богатыри. – Мы уж и тому рады, что тебя-то увидели.

Тут царевич заплакал в голос, а сам причитает:

– О любимая, куда же ты ушла?! Забрала мое сердце, а меня оставила, отдала на потеху недругам. Ни имени своего не сказала, ни родичей не назвала. У кого я теперь о тебе спрошу, кому горе поведаю? Да и кто мне поверит! Что жалкие смертные мне о тебе рассказать смогут? До сей поры порицал я влюбленных, теперь меня порицать станут. К кому мне воззвать, где лекарство найти от боли своей, кому тайну сердца поведать?

Богатыри говорят:

– Царевич, может, тебе это во сне привиделось? Ведь поверить невозможно, чтобы в такой пустыне, как эта, была подобная девушка да атласный шатер. Коли она одна была – куда же так быстро подевалась? И где укрывается? Перестань, приди в себя, поедем отсюда.

Но царевич заплакал и зарыдал еще сильнее. Через некоторое время смотрит, а перстня-то его нет! Опять он закричал, слезами залился.

– Ох, богатыри, – говорит, – не во сне я видал это, наяву видал. Вот этот перстень на моем пальце – он ведь ей принадлежит.

Альян и Альяр посмотрели на перстень и говорят:

– Ну, теперь подымайся, поедем в город к отцу твоему, может, по этому перстню ты и хозяина его найдешь.

Шахзаде велел им собираться, сели они на коней и поехали, а к вечеру уже вернулись к дружине. Царевич и с седла не сошел. Сразу направился в город, а воины за ним двинулись. Царевич всякий раз, как возвращался с охоты, прежде всего являлся к отцу. Но в этот раз поехал прямо в свой дворец. Богатыри пришли в шахское присутствие, шах, как увидел их, забеспокоился и спросил:

– Почему сын мой не показывается?

– О великий шах, – говорят они, – твоему сыну немного нездоровится, потому он и не пришел.

И они поспешили прочь из присутствия. Марзбан-шах задрожал, испугался за жизнь своего наследника, стал их спрашивать:

– Что же с ним приключилось? Может, беда какая?

Альян и Альяр развязали языки и выложили шаху все, что произошло с царевичем.

Марзбан-шах очень огорчился, опечалился и воскликнул:

– Моего сына сглазили!

Потом он обратился к Хаман-везиру и сказал:

– Давай-ка пойдем к Хоршиду-шаху, посмотрим, как он там.

Шах и везир пришли вместе к Хоршид-шаху. Видят, лежит царевич, склонив голову на подушку горя, со щек его румянец сбежал, на лице следы печали обозначились. Марзбан-шах подошел к изголовью сына, положил ему на лоб руку. Приподнялся Хоршид-шах: кто, мол, это? Смотрит – отец. Поклонился он ему и сказал:

– О государь-отец, зачем ты себя утруждаешь, меня навещаешь? Я виноват, сам хотел предстать пред твои очи, да вдали от счастливой звезды владыки притомился на охоте, вот и не пришел.

– Сыночек милый, плод моего сердца, свет очей моих, – ответил Марзбан, – что ж ты от отца-то таишься? Я ведь знаю, что с тобой случилось. Откройся мне! Раз уж так вышло, пусть отец будет тебе опорою в горе, найдет от него лекарство, избавит тебя от этой беды.

Как услышал Хоршид-шах, что отцу все известно, понял: скрывать напрасно, и сказал так:

– О государь-отец, поскольку мне было дано высочайшее соизволение охотиться, я шесть дней рыскал за дичью по горам и степям. А на седьмой день повстречалась мне лужайка, красивая и благодатная. Я и спешился там отдохнуть; сел вина испить. Вдруг в степи показался онагр. И так захотелось мне его поймать, что я поскакал следом и гнался за ним до вечера, однако так и не сумел его изловить. Когда стемнело, я не смог вернуться на стоянку, побоялся сбиться с пути. Так и оставался посреди степи до рассвета. А как рассвело, я увидел все того же онагра, который бродил там. Снова захотел я поймать его и гонялся за ним, пока солнце не поднялось высоко. Тут впереди пригорок показался. Онагр взбежал на пригорок, скрылся за ним, а когда я взобрался наверх и огляделся, его нигде не было. Увидел я ужасную пустыню, которая меня устрашила, такая она была мрачная и пыльная. А на краю ее я приметил шатер и направился к нему. В шатре том циновки разложены, ковры разостланы, подушки повсюду раскиданы, и на них отдыхает кто-то. Как услышал мои шаги, приподнялся, гляжу, а это девушка, красоты невиданной, я такую не встречал никогда. Смутила меня ее краса, я отдал ей сердце, глазам своим поручил любоваться ею. Оглянулся, а там чаша стоит, я и скажи: «Не разрешишь ли ты мне чистой воды испить?» Она говорит: «Отчего не разрешить, для того вода и есть, чтобы пили ее». Я поднес эту чашу ко рту, еще до дна не осушил, как сознания лишился. А когда пришел в себя, смотрю, богатыри подле меня сидят, а от шатра с девушкой и следа не осталось. Полились у меня из глаз слезы, и тут взгляд мой упал на палец, а на нем этот вот перстень, а на перстне – печать.

Сказал это царевич и протянул перстень отцу. Марзбан-шах посмотрел на кольцо, на печать посмотрел, передал Хаман-везиру:

– Прочти-ка, что тут написано, надо нам узнать, чья это печать.

Взял перстень Хаман-везир, но, как ни старался разобрать, что начертано на нем, не смог, только смутился. Марзбан-шах встал, вернулся в свой дворец, приказал собрать всех ученых и грамотеев, вручил им кольцо, чтобы они прочли надпись на печати. И все эти мудрецы оказались бессильными перед тем перстнем.

Марзбан-шаха даже слеза прошибла, так он опечалился из-за беды своего сына. И он сказал Хаман-везиру:

– Отыщи какой-нибудь способ, чтобы разрешить загадку и избавить моего сына от этой напасти.

– А способ такой, о шах, – ответил везир. – Прикажи, чтобы этот перстень, а с ним вместе тысячу динаров выложили посреди базара, приставь к нему доверенных лиц и поручи глашатаю кричать, что, мол, кто прочтет надпись на перстне, тому достанется тысяча динаров, а шах наградит его почетным платьем. Может, и разберет кто из тех, что приезжают из разных краев.

Марзбан-шах похвалил его:

– Ты хорошо придумал!

Принесли этот перстень и тысячу золотых динаров. А в городе был заезжий двор, где останавливались все известные купцы. Там перстень и повесили, а глашатаи каждый день стали объезжать весь город. Приходили знать и простолюдины, разглядывали кольцо, но никому не удавалось прочитать надпись. Четыре месяца прошло, а все не объявился человек, который сказал бы. мол, мне эта надпись понятна.

Царевич от тоски заболел, пожелтел, как шафран, и, сколько ни пользовали его наилучшие врачи и лекари, ничего ему не помогало, потому что лечение его было в том, чтобы увидеть возлюбленную, а не в прогреваниях или охлаждениях тела, не в увлажнении или запирании влаги.

Предводители войска и вельможи государства стенали и лили слезы о Хоршид-шахе. А Гольнар, мать его, и сестра Камар-мольк у изголовья больного рыдали так, что прямо сердце разрывалось. И хоть врачи старались, кормили его, как положено, гороховым отваром [9], никакого проку от их лечения не было.

Коли был бы врач силен,Смерть свою прогнал бы он!

А еще по этому поводу Фахраддин Горгани [10] говорит в «Вис и Рамин»:

Коли в сердце ужалила страсти змея.Излечить его соком алоэ нельзя.Сладок сахар во рту, но от горьких заботТолько горький терьяк утешенье дает.И пускай ароматен на розах настой,Жажду ты утолишь ключевою водой.

Так и царевич, хоть пил всякие эликсиры, пользы ему от них не было, тоска его только усиливалась. Отец за жизнь его испугался. Сказал Хаман-везиру:

– Посмотри гороскоп моего наследника!

– О шах, у меня сердце не на месте от опасений за царевича, – ответил Хаман-везир, – а чтобы понимать тайны судьбы и объяснять их, сердце должно быть в равновесии. Давай позовем мудрецов, пусть они составят гороскоп, а мы тогда уж посмотрим.

А цель Хаман-везира была такая, чтобы, коли выпадет царевичу удар судьбы, не говорить того шаху.

Тогда шах послал человека за звездочетами и сказал:

– Поглядите гороскоп моего сына – какая беда ему грозит – и скажите, что там увидите.

Мудрецы всезнающие, звездочеты всеведущие сделали расчет от того гороскопа, который был составлен во время рождения царевича, потрудились, учли и вращение небосвода, и значение звезд при различных соединениях светил, и их влияние на счастье и неудачу, и вступление их в дом жизни или дом смерти, в обитель болезни или в храм действия. И все, что там можно было увидеть и истолковать, они приняли во внимание, разъяснили и записали в свиток, а свиток отнесли к Марзбан-шаху и возвестили:

– О великий шах, мы потрудились, посмотрели: со стороны небесного свода и положения звезд жизни царевича опасность не угрожает, а угрожает она от девушки, которая не из наших краев. Он испытает много превратностей судьбы, прежде чем достигнет той девицы. И совершенно очевидно, что дела царевича скоро поправятся, не сегодня завтра обретет он утешение и излечится, а будущее его прояснится. А еще неизбежно предстоит царевичу расстаться с родными, ибо на чужбине дела его устроятся и он станет падишахом всех семи поясов земли и совершит за время царствования такие подвиги, каких ни одному государю совершить не удавалось. А царствовать он будет сорок лет, и суждены ему за это время многократное пленение и заточение, беды и тяготы, но в конце концов все уладится, а остальное ведомо лишь господу.

И они отдали свиток с предсказанием Хаман-везиру. Хаман-везир поглядел на их записи и суждения и сказал:

– О шах, радуйся, ибо дела пойдут по твоим желаниям.

Шах от этих слов развеселился, одарил мудрецов почетной одеждой и отпустил.

Всевышний господь судил так, что по прошествии четырех месяцев однажды утром вокруг того перстня собралось много народу. Каждый толковал свое, и тут вдруг какой-то старый человек в простой одежде и с посохом спросил у людей, что, мол, тут за шум, что за суета. Зачем, говорит, вы собрались и золото зачем на стене повесили?

Ему сказали:

– Глашатаи объявили, что, дескать, всякий, кто прочтет надпись на этом кольце, получит тысячу динаров, а шах еще подарит ему почетное платье.

Старик говорит:

– Дайте-ка мне кольцо, я разберусь.

Ну, те люди, как услышали от старика такое, стали его бранить и поносить всяко:

– Уже четыре месяца мудрецы и ученые мужи всего мира из простых и из знатных стараются эту надпись одолеть – и то не смогли, а ты читать вздумал?!

Верные слуги шаха, которые к перстню приставлены были, поглядели на тех людей, что со стариком препирались, и говорят, мол, не троньте его. А сами подвели его поближе, дали кольцо в руки. Взглянул он на то кольцо, рассмеялся и говорит:

– О добрые люди, для меня эта надпись доступна. И обладатель этой печати мне известен, я знаю, как его звать и где он есть.

Доверенные люди, едва услыхали это, счастливые и довольные, сняли то золото вместе с перстнем со стены, отдали его старику и пошли с ним ко двору шаха.

Марзбан-шах сидел печальный из-за сына. Тут его приближенные сказали:

– О шах, мы привели человека, который может прочесть надпись на этом перстне и знает имя его владельца и где тот живет.

Шах обрадовался, спрашивает:

– Кто же это?

– О шах, вот этот старый человек, – говорят те.

Шах посмотрел на старика, ради сына обласкал его, оказал ему почет, на тахт посадил, на высокое место.

– О старец, тебе знакома печать на этом перстне? – спросил он его. Старик говорит:

– О шах, и печать знаю, и имя владелицы знаю, ведомо мне, откуда она и чья дочь, потому что я много бывал в той стране. Год назад оттуда вернулся.

Шах очень был доволен, велел старику рассказывать, а Хаман-везир говорит:

– Государь, прикажи нам пойти к Хоршид-шаху, пусть старец поведет свой рассказ перед царевичем, откроет эту тайну, чтобы царевич порадовался.

– Так и надо сделать, – согласился шах.

И вот шах, Хаман-везир, а за ними еще несколько человек отправились во дворец Хоршид-шаха. Слуги, которые стояли у дверей, – ведь мать и сестра царевича постоянно сидели у его изголовья, рыдая и плача, – предупредили, что, мол, шах пришел со своими воинами. Гольнар и сестра царевича Камар-мольк ушли за занавеску, а кормилица царевича Сэмен [11] вся в слезах осталась подле больного, когда вошел шах, сел у изголовья сына. Хаман-везир и прочие тоже сели.

Марзбан-шах сказал:

– Милый сынок, вставай, пришло известие о владелице перстня.

Хоршид-шах, как услышал голос отца, приподнялся, оперся спиной о подушки, а кормилица его сзади поддерживает и слушает, о чем они говорят.

Тут старик начал речь и свершил излечение и исцеление, ибо в его руках было истинное лекарство. Он сказал:

– О царевич, знай и ведай, что этот перстень принадлежит дочери царя Чина. А зовут ее Махпари. И есть у нее колдунья-кормилица, имя которой – Шерванэ, очень искусная в чародействе, так что сам шах Чина и все его подданные – в руках этой кормилицы и совладать с нею не могут, а о девушке и поминать не смеют. А когда она сердится на шаха, то забирает его дочь и увозит куда-нибудь в потаенное место, которого никто не знает, либо на лужайку вроде той, что ты видел, на несколько дней. Когда же шах ублаготворит ее, она снова возвращает девушку во дворец и позволяет кому-нибудь повидать ее и плениться ею. Я не сомневаюсь, что кормилица приводила многих царей и царевичей, чтобы они влюбились в нее, как ты. Верно, этот онагр и был кормилицей! И эта негодяйка велела начертать имя девушки на драгоценной печати перстня. Есть такой мастер в стране Чин, зовут его Саад-Наккаш.

Потом старик потребовал воску, снял воском оттиск с того перстня, и появилось заклинание, оплетенное узором из листьев. Сулило оно всяческое добро, какое только можно, буквам «м», «х», «п», «р», и «и» [12]. Тут, значит, поскольку это заклинание доказало воочию правоту старца, спорить стало не о чем. А царевич, который во все уши слушал, спрашивает:

– О старец, а эта дочь шаха, о которой ты говоришь, замужем или нет?

– Мужа у нее нет, о царевич, а слыхал я, что до сего дня двадцать один царский сын присылал ее сватать, но жениться на ней никому не удалось. Всем отказ вышел.

– А почему? – удивился Хоршид-шах. – Может, шах просит за нее большой выкуп, оттого и отказал?

Старик сказал:

– О царевич, шах отказал потому, что кормилица поставила несколько условий женихам. Первое условие – конь, которого нужно объездить, второе – одолеть в поединке могучего воина-раба, а третье – на вопрос ответить. Кто выполнит эти три условия, тот и возьмет в жены дочку шаха. Тут-то все, кто сватался к девушке, оплошали да растерялись. Кормилице-колдунье только и оставалось голыми руками их забрать, во дворец свой увести. С той поры о них ни слуху ни духу. Вот какое дело. А все это кормилицыны затеи, она колдовством заставляет царских детей с пути сбиться, в царевну влюбиться, себя погубить.

Удивились царь и царевич, Хаман-везир, богатыри и все прочие, когда услышали эти речи старца. Стали судить и рядить, каких, мол, чудес на свете не бывает!

Марзбан-шах говорит:

– Надобно же такому случиться, чтобы мой сынок так привязался душой к этой девушке! Ведь так и с жизнью можно расстаться! Вот кабы это было дело, что можно разрешить властью золота или силою войска…

– О шах, – ответил старец, – если твой сын слышал мой совет и извлек урок, не станет он связываться, не будет доискиваться этой девушки. Ведь он потому тосковал, что не знал, кто она такая. А коли узнал, что она недосягаема, то поймет, что добиваться ее – к беде.

Марзбан-шах сказал:

– О старец, пусть так и будет.

Потом он приказал, чтобы принесли красивый халат, и вручил старику вместе с тысячью динаров. И отпустили его в благополучии.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. О том, как Хоршид-шах отправился на поиски Махпари, какие трудности на пути изведал и как прибыл в страну Чин

<p>ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. О том, как Хоршид-шах отправился на поиски Махпари, какие трудности на пути изведал и как прибыл в страну Чин</p>

Сочинитель этой истории говорит, что тем стариком и была колдунья-кормилица Шерванэ! Она оборотилась стариком и в таком обличье по всему свету бродила, свои дела вершила.

Проводили они этого старика, шах сыну и говорит:

– Ну вот, сынок, теперь ты знаешь, кто эта девица и откуда она. Обуздай же свою плоть и укрепи дух свой, ведь любое дело надо начинать в добром здравии. Никакое богатство на свете, никакая власть против здоровья не устоят. А коли ты болен и тело твое измучено тоскою, то не обретешь в мире покоя и исполнения желаний, ибо основа всех царств – крепость здоровья.

– Как богу угодно… – отвечал Хоршид-шах.

И царевич отцу на радость взялся за ум, занялся лечением, пока опять не окреп. В доброе время, в счастливый час отправился он в баню. Отец раздал милостыню – ему во здравие, а царевич, выйдя из бани, плавно выступая, направился к отцу на поклон. Воины-богатыри осыпали его нисаром, отец встал и заключил сына в объятия, расцеловал его, подвел к тахту и усадил подле себя. Зажили они радостно и счастливо. С помощью лечения царевич пришел в себя и всего за месяц так поправился, что на лице его не осталось и следа болезни. И вот однажды утром он явился по обыкновению к отцу, отдал земной поклон, приветствовал его как положено и просидел в шахском присутствии, пока все не разошлись: челобитчики по домам отправились, эмиров и воинов отпустили.

Тогда Хоршид-шах поклонился отцу до земли и сказал:

– Да продлится жизнь государя, ибо я очень надеюсь, что он разрешит мне ехать свататься к Махпари, дабы сбросил я с шеи сей тяжкий камень, утишил бы сердца горючий пламень, душу от муки освободил, жизнь молодую себе облегчил. Как я вижу, великому шаху непонятно, почему я болею, что на сердце держу. А ведь это все от любви, о чем я почтительно сообщал и напоминал государю-отцу, и все мои страдания ему известны. Вот я и хочу, чтобы шах повелел мне отправляться Махпари-утешительницу искать и добиваться, а то разлуку терпеть сил нет.

Когда услышал Марзбан-шах слова своего наследника, увидел, как тот убивается, заплакал сам и сказал:

– Дорогой ты мой, сынок ненаглядный, вспомни совет того старца да послушай назидание: ведь вся-то радость жизни – внимать наставлениям стариков. Во-первых, по их советам человек может счастья достичь, а во-вторых, послушание отцу – послушание богу. Бойся причинить отцу горе, пожалей родителей и сестрицу свою! Вообрази, что тебе это приснилось, забудь эту любовь, ты ведь еще дитя, и не след тебе с отцом-матерью разлучаться.

Как услышал Хоршид-шах эти слова, закричал и сознания лишился. Подхватил его Марзбан-шах, приказал в лицо ему ракитовой настойкой брызнуть. Тот пришел в себя, принялся плакать и рыдать, стенать начал:

– Ах, отец, отец, нет у тебя ко мне жалости, не знаешь ты любви моей, не разделяешь муки!… И сколько бы я ни рассказывал, ничего тебе не понять: ты этого не испытал, горечи разлуки не изведал. Пока мы не ведали, кто эта девушка, откуда она, мне все же легче было. А теперь тяжелей. Тот раз я был болен сердцем, как ты сам видел, и была у меня в сердце страсть. Теперь занемог я душой и страсть моя превратилась в любовь, нет мне больше покоя. Отпустил бы ты меня, а не то загублю я жизнь свою, так как нет у меня сил терпеть разлуку. Ты-то ведь не в гуще сражения – со стороны наблюдаешь, а со стороны всякий бой легок.

Миг говорят, что лекарство – терпенье:Со стороны так легки поученья!Пусть мой советчик два горя сравнит:Полу прожег – или сердце горит!

А если тебя тревожат расход казны да сборы мне войска, то, хоть и нельзя зарекаться, я все же скажу: коли ты из-за этого мне не дозволяешь ехать, то отпусти! Ведь мне не надобно ни злата, ни дружины, достаточно у меня и воинов и богатства. Я и один поеду, только чтобы ее повидать, собственной доблестью возлюбленной добиться или погибнуть. Нельзя же горю покоряться!

Шах сказал:

– Сын мой, клянусь милостивым богом, всеми праведниками, жизнью твоей, которая мне дорога, клянусь, что я не из-за казны и войска возражаю. Не хочу я, чтобы с тобой что-нибудь случилось, тяжко мне изведать разлуку, которую ты мне сулишь, – бремя разлуки тягостно и мучительно. А всего тяжелее расстаться с таким сыном, ради которого я бы охотно отдал все богатства на свете, все наследство отцов, только бы его оградить от бед. Ведь все мое царство тебе предназначено, войско и дружина – все слуги твои, а ты – моя жизнь, да еще и стократ жизни дороже, как сказано на этот счет:

Веши для жизни нужны, а не жизнь для вещей:Жизни настанет конец – что за прок от вещей?

Так что поостерегись, сынок, не предавайся таким мыслям.

Но Хоршид-шах никак не успокаивался, все плакал, тут и Марзбан-шах заплакал. Был при том Хаман-везир, он сказал:

– О великий государь, вон куда вас разговоры завели! Устрой дела сына, дай ему свое позволение – вот как следует поступить. Собери его в дорогу, пусть отправляется – ему обязательно нужно посвататься к девушке. Справится он с этим делом, хоть и выпадет ему на долю много мучений, но в конце концов он достигнет своего: ведь он родился под счастливой звездой. Ты же слыхал от мудрецов, каковы будут его странствия, да и мне ведомо, что дела его устроятся благодаря путешествию: он получит эту девушку и добьется исполнения желаний.

Марзбан-шах, услышав эти слова везира, расцеловал сына и объявил:

– Душа моя, радуйся: отец устроит твои дела. Раз ты того желаешь, я отправлю тебя сватать твою возлюбленную, пусть будет по-твоему.

Хоршид-шах вознес хвалу отцу и довольный вернулся к себе. А Марзбан-шах, когда осчастливленный сын вышел, тотчас приказал открыть двери сокровищницы и собрать великое множество драгоценностей, золота, серебра, мускуса, амбры, камфары, платья из румийского и багдадского атласа – всего харваров двадцать, а сверх того палатки, и шатры, и обоз, и арсенал, и кухню, и умывальню, и все прочее, что необходимо. Потом кликнул тех двух богатырей, Альяна и Альяра, и сказал:

– Выпало вам ехать в страну Чин с моим сыном – он ведь совсем дитя, не все еще разумеет, не все умеет, так что вам и судить и рядить – вместе поедете.

Богатыри поклонились и сказали:

– Мы слуги шаха, что он прикажет, то и сделаем.

Отобрал Марзбан-шах в провожатые сыну тысячу всадников – из тех, у кого жены да дети, чтоб прониклись сочувствием к Хоршид-шаху. А Хоршид-шах пошел с матерью и сестрой попрощаться. Заплакали те, зарыдали. Гольнар говорит:

– Сынок, тебе наскучило с матерью жить, а я-то на тебя еще не нагляделась. Считай эту разлуку последней – чует мое сердце, не видать тебе больше матери.

Зарыдала она при этих словах, как только может рыдать человек, а сестра царевича со слезами на землю пала, стеная и причитая. Фаррох-руз тут же стоял, плакал и рыдал, приговаривал:

– Матушка, коли ты страдаешь от разлуки с Хоршид-шахом, знай, что я и вовсе не могу жить без брата. Позволь мне с ним ехать, нет мне без него жизни.

Гольнар заплакала еще сильней и сказала:

– Ну он-то, я понимаю, из-за любви родной дом бросает, а тебе что за дело? Оставайся с матерью, чтобы на глазах был!

– У меня без него сердце не на месте, матушка, – ответил Фаррох-руз. – Если добром не отпустишь – сбегу из дома или учиню над собой что-нибудь.

Плачет мать, заливается, что двое таких сыновей от нее уезжают. Сердце подсказывает, что никогда она больше их не увидит. Попрощались Хоршид-шах и Фаррох-руз, обняли мать и стали собираться в путь.

Когда пробили барабаны отбытия, Марзбан-шах с Хаман-везиром, с приближенными и дружиной отправились проводить царевича. Проехали один переход, царевич спешился, поцеловал стремя отца и сказал:

– О государь-отец, возвращайся, ведь передо мной еще долгий путь, а шаху нельзя больше себя утруждать. Поезжай назад и поминай меня в молитвах, а я, коли господь пожелает, скоро ворочусь тебе служить.

А отец ему наказал:

– Смотри, сын мой, если возвратишься благополучно, а меня уже не застанешь в живых, соблюдай отцовские законы и обычаи, управляй государством по правде и по справедливости, правь царством ревностно и разумно.

Тут они еще раз простились и так зарыдали при этом, что вся дружина прослезилась, а потом Марзбан-шах вернулся в город.

Путешествуют Хоршид-шах и Фаррох-руз с богатырями Альяном и Альяром, с тысячью всадников, день и ночь едут, покрывают переход за переходом без воды и без травы, проезжают одно место за другим – проводник их ведет. И вот в скором времени достигли они края пустыни, а через нее сорок дней пути без водопоя и без привала. Пришел проводник к Хоршид-шаху, тут же и богатыри были. Он сказал:

– О царевич, да будет тебе известно, что впереди сорокадневный переход по пустыне. Надо нам заготовить дорожные припасы, воду и корм для животных, иначе нам пустыни не одолеть.

А царевич во всем советовался с богатырями. Он стал их спрашивать, как, мол, тут быть, наказывать стал, чтобы устроили все как положено, а Альян и Альяр ему в ответ:

– У нас скота с собой много. С пищей и водой никаких затруднений не будет, еще навьючим запас корма для скота на пятьдесят дней – и перейдем пустыню эту. С таким делом мы легко справимся – и потруднее бывали.

С этими словами они припасли сколько надо хлеба, воды и корма и двинулись в путь. И открылась перед ними пустыня такая, точно никогда не ступала по ней нога человека: безводная и бесплодная, степь голая, пески жаркие, сыпучие, обиталище дивов и гулей ужасных. Устрашенные, пробирались они через эту пустыню, пока не проехали полдороги.

Налетел тут демон зависти, вцепился в Альяна и Альяра – и дурные свойства их натуры закипели, злые и запретные деяния наружу вырвались. Начали они говорить друг другу: «Чего ради мы слушаемся мальчишку? Учиним с ним ссору, заберем себе все богатства и станем сами господами да царями. Только вот с Фаррох-рузом что делать?» Согласились на том, что надо обоих убрать, что дружина, мол, за нас, а кто против нас, тех перебьем. Даже и то обговорили, каким способом погубить братьев, и решили их отравить.

А господь всевышний судил так, что был у Альяна и Альяра мальчик-раб по имени Темерташ, очень красивый и разумный. Когда Хоршид-шах садился вино пить, этот мальчонка исполнял службу виночерпия. И задумали Альян и Альяр возложить погибель царевича и Фаррох-руза на Темерташа. Они позвали его к себе и говорят:

– Хотим тебе дело одно поручить. Ежели справишься – отпустим тебя на волю, забудешь ты про горе-нужду, сам богатырем станешь.

Темерташ поклонился, сказал:

– Я ваш раб, исполню все, что прикажете.

– Вот что нужно сделать. Истолки это зелье и спрячь. Когда примется царевич бражничать, всыпь порошок в вино и подбавь в чашу царевича и Фаррох-руза, чтобы они выпили и померли, а все богатство нам досталось, а уж мы тебе долю выделим и себя не забудем.

Тут дали они этому невольнику мискаль смертельного яда, который Альян постоянно носил при себе, таким образом по причине своего злонравия сбились с пути, решились на злодейство и вознамерились покуситься на жизнь обоих царевичей.

Когда Темерташ услышал это, понял их вероломство, увидел то зелье, которое они ему дали, и услыхал их посулы, он пообещал им жизнь тех двух юношей, а сам огорчился и опечалился. Говорит про себя: «Жалко ведь, коли двое таких молодцов погибнут от руки негодяев». Поразмыслил он, как делу помочь, подумал и сказал себе: «Ты, парень, совсем ума-разума лишился, ежели за такое дело берешься! Неужто непонятно: если ты тех убьешь, эти два богатыря тебя в живых не оставят, прикончат вскорости, в сем мире ты ничего не достигнешь, а на Страшном суде тебя ввергнут в ад. Пойди-ка ты да и расскажи все царевичам!»

Пораскинул он мозгами, видит, нет другого выхода, кроме как пойти и открыть все Хоршид-шаху, чтобы тот остерегался богатырей. Как решил, так сразу и сделал: вошел один к Хоршид-шаху, рассказал ему, что богатыри замыслили, и отдал то зелье.

Царевич встал, обнял его, снял со своей руки браслет, драгоценными каменьями украшенный, отдал ему и сказал:

– О благородный юноша, ради сочувствия, которое ты проявил ко мне и моему брату, высыпь это,зелье им в пищу! Ведь они тебе ничего не дадут взамен того, что тебе совершить назначили, убьют и тебя тоже, а я тебя сделаю богатырем в дружине своей, пожалую тебе все, что им принадлежало, произведу тебя в казначеи, сделаю своим надимом и наперсником. Клянусь прочностью отцовского трона и жизнью Фаррох-руза, что исполню все обещанное, и даже более того.

Темерташ поклонился, вышел и дождался, пока ночь кончилась и стало светло. Остановились они на привал, царевич захотел вина выпить – он ведь всю ночь успокоиться не мог, говорил себе: «Если бы этот мальчик не выказал приязни ко мне и не открыл мне этой тайны, как бы я узнал, что кто-то питает ко мне такую злобу? Пришлось бы нам с братом погибнуть». Возблагодарил он бога. Только приступил к винопитию, появились оба богатыря со свитой. Темерташ стал разливать вино. Богатыри-то возмечтали, что они царевича убьют, а царевич их опередил, упрочил свое положение. Пребывал он в безопасности, но не в беспечности, все поглядывал, когда вино свое действие окажет. Оба богатыря начали невольнику знаки делать, а царевич тотчас заметил. Виночерпий потихоньку бросил яд в чашу и вошел в круг пирующих. Приблизился к Альяну, подал чашу, тот ее осушил. Он сразу чашу у него взял, яд туда бросил и передал Альяру. И этот выпил. Потом стал юноша другим наливать. Не успела чаша дойти до царевича, как оба богатыря упали мертвыми. Темерташ поклонился и сказал:

– О царевич, пусть все твои враги так вот падут с позором. Их надо обезглавить, ведь они тебе враги, а врагам надо головы рубить.

Тут царевич восхвалил Темерташа, а потом рассказал дружине, что случилось. Поднялись все и прокляли тех предателей. А царевич приказал, чтобы обоим отсекли головы. Приближенные же его сказали:

– О царевич, кто плохо поступает – по заслугам получает. Никакой обиды они от тебя не видели, сами впали во грех, а господь-то все знает!

Царевич поблагодарил всех, а Темерташу подарил красивое платье и пожаловал ему достояние Альяна и Альяра. Сделал он юношу своим личным надимом и казначеем назначил, поверенным своих тайн, положил ему особое довольствие. Пустились они снова в путь, миновали пустыню и достигли мест обитаемых.

А по ту сторону пустыни был город, который назывался Тур-Замин. Три дня они там отдыхали от дорожных тягот, а на четвертый день вновь отправились в путь, пока однажды рано поутру не открылись перед ними город и страна Чин. Вот уж они к городским воротам подъехали. Шах дал приказ опустить наружную дверь. Тогда принялись они палатки одну к другой ставить, а в городе волнение началось: жители высыпали на крепостную стену, наблюдают за пришельцами. Потом послали шаху Фагфуру доложить: мол, здесь военный отряд спешился числом в тысячу всадников, воины все отлично вооружены, богато снаряжены.

Всеми делами у Фагфура заправлял Мехран-везир, человек, умудренный опытом, много испытавший, жизнь повидавший; он как раз в это время сидел у шаха.

– О везир, кто бы это мог быть и зачем они прибыли? – спросил шах. – Пошли кого-нибудь разузнать, кто они и чего хотят.

А у того шаха был один хаджиб, умелый, и опытный, и красноречивый, а в своем ремесле и вовсе несравненный. Подозвал его Мехран-везир и говорит:

– Пойди-ка погляди, чья это дружина, откуда они прибыли, друзья это или враги, свои или чужие, надолго пожаловали или нет? И поскорее сообщи нам, чтобы мы наготове были.

Масгуль-хаджиб поклон отдал, булавой пристукнул, вышел из шахских покоев, оседлал резвого коня, выехал за ворота и поскакал в лагерь царевича.


ГЛАВА ПЯТАЯ. О том, как посватался Хоршид-шах к Махпари и что из этого получилось, как встретился царевич с Шогалем и Самаком

<p>ГЛАВА ПЯТАЯ. О том, как посватался Хоршид-шах к Махпари и что из этого получилось, как встретился царевич с Шогалем и Самаком</p>

А сочинитель сей истории рассказывает вот что.

Когда царевич спешился у ворот города Чин, Фаррох-руз, его брат, сказал ему с глазу на глаз:

– О великий царевич, братец мой ненаглядный! Хочу я тебе словечко молвить – так мне благоразумие велит, душа так просит. Коли ты не против, коли сочтешь слова мои правдивыми и полезными, тогда скажу.

– О великий и мудрый, о мой старший брат, – говорит ему в ответ царевич, – я тебе не стану противоречить, из воли твоей не выйду, ты меня старше, ты меня лучше, а уж наставления твои самые верные. Так о чем речь?

– О царевич, знай и ведай, что дело, которое ты затеял, трудное и рискованное, а жизнь дорога, нельзя ее каждый шаг опасности подвергать. Ведь все, что ни делается, совершают ради жизни, а коли жизни лишиться, какой прок от тех деяний? Поразмыслил твой брат хорошенько и решил: надобно всегда жизнь оберегать, только так и поступать. Мы с тобою очень похожи – и ликом, и оком, и волосом, и голосом, и всею статью. Никто нас различить не может, разве что слуги наши старые, но и те по платью судят, да порой ошибаются. Сама судьба велела этим воспользоваться, переодеться мне в твою одежду, сесть на твое место под именем Хоршид-шаха, а тебе преобразиться в Фаррох-руза. Да так, чтобы никто не знал об этом. Ведь когда нас приведут во дворец, явится нянька царевны и начнет свои загадки задавать. Я не смогу ответить. Нянька меня заберет, но ты-то будешь на свободе, авось что-нибудь сумеешь придумать. Если я жив останусь, ты меня вызволишь, а если убьют меня, воздашь за мою кровь и постараешься достичь своей цели. Я готов пожертвовать жизнью ради тебя.

Хоршид-шах вознес за него молитву богу, а потом сказал:

– О брат, это мое дело. Ведь влюблен я! Из-за этой любви я родной дом оставил, тебя вместе с собой невзгодам и лишениям подверг. И жертвовать собой надо тоже мне. А тебе надлежит, если со мной что случится, сообщить отцу и матери, так что будь готов отомстить за меня.

– Не я ли тебя, брат, с самого начала спрашивал – говорить мне или нет? – упрекнул Фаррох-руз. – Не ты ли молвил «говори»? Так что теперь не возражай. Надо сделать так, как я сказал, это будет благоразумно.

Выслушал его Хоршид-шах, тотчас одел Фаррох-руза в свое платье, тот вошел в царский шатер, сел на тахт, а Хоршид-шах стал почтительно возле него, и никто из свиты ничего не заметил. В это время и прибыл тот Масгуль-хаджиб. Стража, стоявшая у входа в шатер, доложила, что, мол, от богдыхана хаджиб прибыл, дожидается, какой приказ будет. Царевич приказал впустить его.

Фаррох-руз на тахте сидит, Хоршид-шах перед ним стоит, слуги и прислужники в ряд выстроились, тут и вошел Масгуль-хаджиб. Видит, Фаррох-руз сидит на тахте. Поглядел на него хаджиб, поклонился ему земным поклоном, приветствовал его как положено. Потом речь повел:

– О прекрасный юноша, царь мира Фагфур изволит спрашивать, какого вы, дай вам бог счастья, роду-племени, откуда прибыли, зачем пожаловали, по какой причине в нашу сторону завернули. Ответь нам, чтобы мы поступали в соответствии с вашими намерениями.

Когда хаджиб кончил говорить. Фаррох-руз головой кивнул и сказал:

– О почтенный хаджиб, передай мой привет шаху и скажи ему, что я – Хоршид-шах, сын Марзбан-шаха, падишаха Халеба и всей Сирии. Стало нам известно, что у шаха есть дочь, прекрасная, как звезда. Я прибыл в эту страну, чтобы посвататься к ней, ради этого приехал к шаху на поклон. Никаких других дел у меня здесь нет, я одного хочу – породниться с шахом. Коли соизволит он принять меня – поклонюсь ему в землю, почет окажу, коли нет – возвращусь домой, вот и все. Поезжай и передай это шаху.

Выслушал Масгуль-хаджиб эти слова, отдал поклон, вернулся во дворец к Фагфуру-богдыхану и сказал:

– Великий государь, сын Марзбан-шаха из Халеба приехал свататься.

Выслушал это Фагфур и опечалился. Обратился он к Мех-ран-везиру:

– Что за напасть такая: из-за этой девчонки все цари со мной рассорились! Уж лучше бы у меня совсем не было дочери, одни неприятности с нею.

Мехран-везир говорит:

– О шах, с тех пор как мир стоит, были у царей дочери и один царский род с другим то браки заключал, то раздоры затевал. А твои беды не из-за дочери, а из-за кормилицы-колдуньи, и все это по воле судьбы. Ничего не поделаешь, с этой ведьмой никто не справится: надо, чтобы истинный бог себя оказал. Прикажи украсить город, дружине вели навстречу гостю выступить – ведь он царский сын, ему подобает с провожатыми в город войти.

– Делать нечего, – согласился Фагфур. – Ну, пускай люди знают, что это ты их благодетель.

Приказал шах жителям, чтобы город украсили и горожане праздничное платье надели. Жители занялись этими хлопотами. А Фагфур велел, чтобы Мехран-везир с вельможами и дружиной из тысячи всадников, с хаджибами снарядились и выступили к лагерю Хоршид-шаха. Известили Хоршид-шаха, что из города народ идет – встречу ему устраивают. Царевич на тахте облачился в шахские одежды, повязал царский пояс, возложил на голову драгоценный венец. Хоршид-шах стал почтительно возле тахта, а Темерташа на стражу поставили. Выстроились в ряд слуги, вошел в шатер Мехран-везир с вельможами. Поглядел он на прекрасный лик Фаррох-руза, восхвалил его и благословил. Потом подал знак, и стали царевичу представлять весь народ. Тут принесли розовой воды, испили они и пожелали стол накрыть, чтобы Масгуль-хаджиб всем заправлял и услужал им, но тот сказал:

– О царевич, мы ведь не в гости пришли! Нас послал повелитель мира Фагфур, мол, пусть царевич изволит прибыть во дворец – мы его ждем-дожидаемся. А уж в шахском дворце пируйте, как вашей душе угодно.

Фаррох-руз приказал принести почетное платье для Мехран-везира и знатных хаджибов, одарил всех, а сам нарядился в царские одежды, сел на коня и направился к городу, а Хоршид-шах – за ним. Всю дорогу до города их нисаром осыпали. Подъехали они к городским воротам – Мехран-везир, за ним Фаррох-руз, ворота отворили, и открылся город, весь разукрашенный, на башнях певицы сидят, песни распевают. Двинулись царевичи к шахскому замку. Смотрят по сторонам, видят, палаты понаставлены высокие да величавые, лавки кругом богатые, дорога египетскими циновками устлана, невольники в ряд выстроены. Тут подошли хаджибы в златоверхих шапках, взяли Фаррох-руза под руки, помогли с коня сойти, привратники золотые запоры отомкнули, прислужники занавес дверной подняли. Фаррох-руз миновал первый занавес, оказался перед вторым. Подождал, пока его открыли, двинулся к третьему, прошли его, очутились перед четвертым, перешли за пятый, шестой увидали, тут занавес вверх взвился.

Посмотрел Фаррох-руз, а перед ним тронный зал, словно для Джамшида [13] построен: четыреста шагов в длину, четыреста в ширину, из четырехцветных кирпичей сложен, мрамором и изразцами бирюзовыми облицован, а посреди – бассейн с фонтаном. В бассейне рыбки из золота и серебра, внутри полые, плавают, а напротив тахт стоит из тикового дерева и слоновой кости, черного дерева и сандала. Сидит на тахте шах Фагфур, опершись на четыре подушки, с короной на челе, а по правую руку от него – золотые и серебряные табуреты. Луноликие невольники в атласных одеждах, в шапочках, шелком шитых, в два ряда стоят, а чавуши [14] и чтецы Корана, хлопая хлыстом по голенищам и восславляя бога, подходят к тахту, возносят хвалу шаху Фагфуру и рассаживаются на подушках вокруг тех табуретов.

Фаррох-руз сел на золотой табурет. Шах Фагфур оглядел его красоту и стать, видит, перед ним молодой витязь, складный да ладный. А везир с богатырями за ними наблюдали. Везир сделал знак, чтобы прохладительные напитки подавали. Принесли напитки, разлили по золотым и серебряным чашам. Дворецкий со всех кубков пробу снял, тогда поднесли питье гостям и хозяевам, и они выпили. Потом вышли стольники, накрыли стол – откушали все. Шах Фагфур сидел со своими везирами и надимами, приказывал им ухаживать за Фаррох-рузом, похваливать его. Тут подбежали слуги с тазами да кувшинами, чтобы гости руки помыли, все, что нужно для пира, приготовили, подали золотые и серебряные подносы со сластями, расставили изящные золотые графины. Сладкоголосые музыканты завели песни, да так, что их напевы до небес долетали. Виночерпии подливали вино гостям, пока те не напились изрядно.

Тогда шах Фагфур начал разговор с Фаррох-рузом.

– О царевич, – говорит, – да будет благословен твой приезд в эту страну, а зачем ты все-таки к нам пожаловал?

– О великий шах, – Фаррох-руз ему отвечает, – на поклон к тебе прибыл в надежде склонить тебя, чтобы отдал за меня свою дочь, чтобы Марзбан-шах и шах Фагфур зажили одной семьей.

Как услышал Фагфур эти слова, голову повесил. Долго он так сидел, потом поднял взор и сказал:

– О царевич, если бы у меня вместо одной дочери сто тысяч было, я бы их всех за тебя отдал. Такой зять любому по душе! Да не хочу я тебя в это дело втягивать. Знай, что твоего предложения я не принимаю – ради твоей же пользы. Ежели тебе царство надобно, то клянусь богом-создателем, что я его тебе отдам, не в том суть. А что до моей дочери – берегись, кабы люди не проведали, что к чему. Полагаю, ты слыхал, повсюду молва прошла о том, сколь бессилен я перед ведьмой-нянькой. До сего дня двадцать один царевич приезжал свататься, но из-за нее никому не удалось добиться успеха, и они отказались от своего намерения. Я такие речи веду ради твоего блага, ради отца твоего – понимаю я, каково ему сейчас в разлуке с таким сыном. Никогда я не говорил ничего подобного никому из женихов моей дочери. А то, что сказал, для твоей же пользы. Если желаешь, погоди, пока колдунья-кормилица помрет, – я тебе тотчас дочку предоставлю.

Фаррох-руз ему ответил:

– За добрый совет тебе спасибо, только не могу я себе такой слабости разрешить, чтобы сидеть и ждать, пока-то нянька помрет.

На каждое слово Фаррох-руза Фагфур находил ответ, так что беседа их затянулась. А у Фагфура был преданный слуга, смотритель его личных покоев по имени Лала-Салех, то есть евнух Салех.

Фагфур сказал ему:

– Лала, пойди-ка в комнату моей дочери Махпари и скажи ей, что к нам прибыл жених из Халеба. Зовут его Хоршид-шах, он просит отдать Махпари за него.

Лала-Салех отправился к девушке, вошел, поклонился и сказал:

– О царевна, великий шах говорит, что Хоршид-шах, сын Марзбан-шаха из Халеба, приехал свататься, просит отдать тебя за него.

Та кормилица сидела возле девушки. Услышала она эту весть, взяла девушку за руку, нарядила и разубрала ее, словно сто тысяч кумиров царских, а Лала-Салех тем временем пошел вперед и объявил:

– Девушка идет.

Шах приказал, чтобы зал от посторонних освободили, так что остались там шах с Мехран-везиром и Фаррох-руз с Хоршид-шахом. Хоршид-шах и говорит себе: «Погляжу-ка, та ли это девушка, имя которой на перстне написано». Подумал он так, приготовил взоры свои, а тут как раз и появились слуги, а за ними невольницы, а за ними нянька, а за нею девушка шла.

Посмотрел Хоршид-шах, видит луноликую красавицу, которая облаком выплыла из внутренних покоев, стройная, как кипарис. Будто райская гурия выступала она, и взоры всех были прикованы к ней, а уж о Хоршид-шахе и говорить нечего, он глаз от нее отвести не мог. И только Фаррох-руз по обычаю опустил голову и продолжал беседовать с шахом. Но тут эта кормилица, некрасивая и нечестивая, злонравная и злоречивая, да еще и зловредная, вмешалась в разговор:

– Который жених-то?

– Я жених, – говорит Фаррох-руз.

– Условия знаешь? – спрашивает кормилица. – Видал необъезженного коня и чернокожего раба? Известно тебе про испытание вопросом?

– Если бы неизвестно было, я бы сюда не заявился, – ответил Фаррох-руз.

На следующий день шах приказал приготовить все на мей-дане. Шах вышел из дворца, стал под балдахином, Хоршид-шах, одетый в царские одежды, тоже явился вместо Фаррох-руза (а Фаррох-руз на его место встал). Подлая нянька приказала привести коня – пегой масти, упрямого, как стадо слонов, – того вывели на середину мейдана, а Хоршид-шах вышел вперед да как крикнет! Конь голову к царевичу повернул, а он подскочил, ударил его кулаком промеж ноздрей и за уши ухватил, так что тот сразу ослабел, задрожал весь. Хоршид-шах набросил на него седло, вскочил ему на спину и проскакал круг по мейдану, выделывая разные удивительные штуки. Зрители возликовали, а Хоршид-шах, не слезая с коня, подъехал к Фагфуру и приветствовал его.

Фагфур-шах его похвалил, наградил почетным платьем, и Хоршид-шах отправился к себе, скоротал эту ночь в обществе Фаррох-руза.

На другой день, когда поднялось озаряющее мир солнце, снова украсили городскую площадь, цари прибыли туда, и каждый занял свое место. На мейдан вышел чернокожий раб в кожаных шароварах, огромный, как гора, и остановился на самой середине площади. А с другой стороны ступил на площадь Хоршид-шах, стройный, словно кипарис. И все люди подивились его красоте, стали его жалеть и проклинать няньку. Когда Хоршид-шах поравнялся с черным рабом, он испустил боевой клич и бросился на него, и тот тоже кинулся на царевича, словно див какой-нибудь.

Схватились они, царевич поднатужился, ухватил негра за ноги обеими руками, оторвал от земли, поднял над головой и так припечатал, что сломал ему шею, спину и поясницу.

Тут все закричали, царевич Хоршид-шах подбежал и поцеловал шаху руку, а Фагфур в ответ расцеловал его и надел на него богатый халат. А посрамленная кормилица взяла девушку за руку и ушла к себе.

Люди восхвалили царевича и разошлись по домам, пока не прошла ночь и не наступил новый день. Фагфур-шах приказал, чтобы тронный зал украсили и убрали, сел на золотой престол и послал за Хоршид-шахом. Тот облачился в платье Фаррох-руза, а Фаррох-руз нарядился в царские одежды, отправился к шаху Фагфуру и сел на свое место. Нянька-негодяйка и девушка тоже пришли. Потом нянька со злобой и гневом обратилась к Фаррох-рузу и сказала:

– Ну-ка отвечай, кто такой говорящий кипарис и каковы его приметы.

Фагфур и Мехран-везир подивились речам няньки, а Фаррох-руз сказал:

– Эй, кормилица, это не вопрос, а плутовство. Если бы ты настоящий вопрос задала, я бы тебе сразу ответил, а чтобы козни-плутни твои разгадать, три дня срока нужно, тогда я тебе, десять ответов предоставлю.

– Вовсе это не козни, что за козни такие?! – говорит нянька, а сама ногой в подножие трона уперлась, подхватила Фаррох-руза и утащила к себе, а девушка за нею следом пошла.

Тут все завопили, зашумели, шах тоже опечалился, а Хоршид-шах, огорченный и растерянный, вернулся к себе, сел с друзьями брата оплакивать.

Прошло с того случая несколько дней. И тогда Хоршид-шах поднялся и отправился на базар, в ряды, где торговали тканями. Пришел он в лавку Хадже-Саида, старосты торговцев тканями, уселся там, завел дружбу с Хадже-Саидом. Вот сидит он несколько дней спустя в лавке Хадже-Саида, разговор ведет о том о сем, как вдруг видит, появился в торговых рядах какой-то всадник средних лет, а перед ним несколько пеших юношей идут, смелые да умелые, важно так выступают. Хоршид-шах Хадже-Саида спрашивает:

– Что это за всадник? Кто эти пешие с ним? Я таких людей не видывал.

– Этого человека прозвали Шогаль-силач, он предводитель удальцов этого города, – объяснил ему Хадже-Саид, – а тот юноша в бурке, обвешанный кинжалами, – глава здешних айяров, и зовут его Самак-айяр, он названый сын Шогаля-силача. Ну а прочие – их сотоварищи. Они в царской дружине военачальники и всем в нашей округе распоряжаются.

«Надо мне к ним обратиться, – сказал себе царевич, – может, получится что-нибудь?» Решил он так, вернулся в свой стан, созвал спутников и обратился к Джомхуру:

– Вот тебе деньги, отправляйся на все четыре стороны, а обо мне справляться не торопись.

Темерташа он тоже отпустил, а дружине наказал:

– Берегитесь, чтобы эта колдунья против вас не обратилась, спрячьте свое оружие до тех пор, пока я не выясню, чем дело кончится.

Взял он кошель с тысячью золотых таньга и отправился в дом Шогаля-силача. Видит, стоят у входа два молодца.

– Скажите благородным удальцам, – говорит Хоршид-шах, – что пришел чужестранец, войти желает, если они разрешат.

– Дверь благородных удальцов всегда открыта, – отвечают те.

– Это, конечно, верно, – согласился царевич, – но только все равно не подобает в благородный дом без разрешения заходить.

Те двое пошли, доложили Шогалю-силачу. Шогаль говорит:

– Это означает, что он из людей Хоршид-шаха. Ступайте, зовите его!

Пригласили они царевича войти. Шогаль-силач оказал ему почет и уважение, принял со всем радушием. После угощения вино принесли. Выпил царевич как следует и обратился к Шогалю:

– О богатырь, скажи, каковы пределы благородства?

– Граница благородства – одна из самых дальних, – говорит Шогаль. – Но хоть она отдаленная и протяженная, есть к ней семьдесят два пути. А наилучшие из них два: первый – хлеб раздавать, другой – тайну сохранять. Ну а теперь говори, какая у тебя нужда?

Царевич сказал:

– Коли сохранение тайны – ваше благородное свойство, то обещай мне, что не нарушишь слова, и я доверю тебе свою тайну.

– Клянусь богом, подателем благ, что никому не открою твоей тайны, что жизнь за тебя положу, – пообещал Шогаль-силач. И его дружина тоже поклялась. Тогда царевич произнес:

– Знайте, что я – Хоршид-шах, сын Марзбан-шаха Сирийского.

– О юноша, мы были в шахском дворце, когда колдунья-кормилица захватила Хоршида и унесла его в дверь напротив нас, а ты говоришь, будто Хоршид-шах – ты! – возразил, Шогаль-силач. – Такие слова доказать надо.

– То был братец мой Фаррох-руз, мы ведь похожи друг на друга. Коня и черного раба я одолел, а на испытании вопросами брат жизнью за меня пожертвовал, – ответил царевич и заплакал.

Когда Шогаль-силач понял, в чем дело, он сказал:

– Благородство Фаррох-руза выше нашего.

С этими словами он осушил чашу в память Фаррох-руза, встал, обнял царевича и преумножил его силу и могущество. А царевич объявил его названым отцом и осыпал монетами из того кошелька. Шогаль сказал:

– Я и эти шестьдесят молодцов – слуги и товарищи Фаррох-руза!

Тут они выказали друг другу превеликое уважение, а потом разговор завели. С первых слов царевич спросил:

– О брат мой, коли ты меня обласкал, как своего принял, скажи, нет ли какой возможности, чтобы мне повидаться с царской дочерью и порасспросить ее о Фаррох-рузе?

Задумался Шогаль, а потом сказал:

– Трудную задачу ты мне задал, сынок. Даже ветер не осмеливается залетать на женскую половину шахского дворца – из страха перед нянькой-колдуньей. Если бы это было дело, которое можно решить золотом или силой, хитростью или ловкостью, мы бы с ним, конечно, сообща справились. А тут птицы и те остерегаются над шахским замком кружить!

Опечалился царевич. Тут вдруг вступил в разговор Самак-айяр:

– Учитель, не лишай царевича надежды! Пускай надеется, ведь он от безысходности к тебе пришел.

– Благородство в том, чтобы говорить правду, – ответил Шогаль, – чтобы обещать такое, что можешь выполнить.

– Приходится выполнять, коли слово дано, – возразил Самак.

Шогаль говорит:

– Что-то за твоими речами кроется, чую я, есть у тебя что-то на уме. Не таись, говори!

Самак сказал:

– О учитель, у шахской дочери есть одна певица-рассказчица, очень красивая и красноречивая, зовут ее Рухафзай. Она так меня любит, что сделает все, что я ни скажу. Я знаю, что ее стараниями мы сумеем устроить встречу царевича с девушкой.

Шогаль обрадовался, а царевич и того больше. Развеселились они, возликовали, а с ними и вся дружина. Восхвалили бога и договорились, что сей день будут вино пить, а когда вечер настанет, отправятся в дом Рухафзай. И сели они пировать со своими шестьюдесятью молодцами, такими, как Шогаль-силач и Самак-ловкач, Шахмард-айяр и Ширзад-айяр, Шахмир-айяр и Шарван-айяр, Шаху-айяр и Зирак-айяр, и Сепакдан-айяр, и Ахугир-айяр, и Тиздандан-айяр, и прочими весельчаками и смельчаками. Пили они, пировали до вечера, до ночи, а потом решили отдохнуть немного.

Когда прокричал полночный петух, Шогаль, Самак и царевич встали и отправились к Рухафзай. Самак стукнул в дверь, служанка открыла, видит – Самак-айяр. Она поздоровалась, а Самак в этом доме себя как хозяин держал, он вошел без долгих разговоров. Рухафзай в ночной одежде уже спала – он ее разбудил. Увидела она Самак а, поднялась с постели и сказала:

– Ах, батенька, откуда же ты взялся в такой час?.. Но откуда бы ни пришел – хорошо!

– Хорошо-то хорошо, – ответил Самак, – да вот только богатырь Шогаль за дверями остался.

Рухафзай прикрыла срам – чадру надела – и вышла навстречу богатырю, приветствовала его, почет оказала, тут и царевича увидала. Приняла она их по-людски, пригласила в дом, подала щербет, принесла угощение и сказала:

– Ну, дитятко, а теперь рассказывай, что у тебя стряслось.

– Голубушка ты моя, – отвечал ей Самак, – ты всегда ко мне материнскую доброту проявляла, вот и сейчас я пришел к тебе с просьбой. Ты уж мне не отказывай, соизволь посетить наше ничтожное жилище, поскольку есть у нас к тебе разговор.

– Ох, деточка, ты ведь знаешь, что дочь шаха Мах-пари ни часу без меня обойтись не может. Кабы не это, обязательно пришла бы! Но, как я понимаю, корысть ваша – мой голос. Будем здесь разговор вести, я вам свое искусство покажу, ведь все необходимое тут, при мне. Коли кто услышит, подумает, что я обучаю девушек, коли кто придет – вот она я, дома сижу.

Они поблагодарили и тотчас выложили кошель золота, а Самак в шутку добавил, что-де в доме музыкантов золото, как вода, течет. Рухафзай ему в ответ молвила:

– Этот дом – твой дом, со всем его золотом.

Сказала она так и стала им кубки подносить, а служанке велела:

– Ступай принеси моих тезок [15]!.

Пошла служанка, принесла укладку из румийского полотна, отделанную китайским атласом, шелковыми шнурами перевязанную, развязала ее и достала другой мешок – с золотыми петлями, рубиновыми и жемчужными застежками. Открыла его и вынула барбат из дерева алоэ, инкрустированный черным деревом и слоновой костью, гриф у него драгоценными каменьями украшен, а колки из белого сандала сделаны. Взяла Рухафзай его в руки, лады подтянула, струны настроила – барбат издал стон, а все присутствующие – вопль. Закончила она мелодию, осушила чашу и велела невольнице:

– А теперь доставь сюда красу сборищ, принеси утешение людской старости, дай сюда радость зрелых лет!

Служанка удалилась, а потом внесла в комнату что-то похожее на приставную лестницу. Сняла крышку с кожаного чехла, открыла его и вытащила чанг. Рухафзай взяла чанг в руки и так заиграла, что царевич прямо из себя вышел. Когда она закончила, выпила еще одну чашу и приказала невольнице:

– Подай эту приносящую радость, луноликую, округлую, светлую раковину жизни, чтобы мы с нею попели часок.

Служанка ушла и вернулась с кожаной скатеркой, развернула ее, достала дайрэ и вручила Рухафзай. Рухафзай возложила на нее руки, извлекла мелодию, как будто внутри дайрэ была свирель, на которой играют в Руме. Потом сыграла на другой лад и осушила чашу. Стали все ее хвалить и благодарить.

На царевича оказало действие вино, он отбросил покрывало печали, и захотелось ему поиграть на руде. Он спросил разрешения, взял инструмент и начал любовную песню на печальный лад. Да так пел, что Рухафзай чуть ума не лишилась. Спрашивает она:

– Этому вашему приятелю при его таланте и голосе, столь прекрасном и соразмерном, что за нужда во мне и мне подобных?

Тут Самак посчитал, что настало время для разговора. Поднялся он, поклонился и сказал:

– Эх, душенька, известно ли тебе, что такое благородство и что такое наше дело?

– Благородство – достояние мужей благородных, – отвечает ему Рухафзай, – но коли женщина благородно поступает, не хуже мужчины бывает.

– А тебе благородство не чуждо?

– Насчет моего благородства будь спокоен, у меня с этим все в порядке. Коли случится что с человеком, буду я ему нужна – жизнь за него положу. Я свой долг знаю, я его исполняю и, если кто-нибудь прибегнет к моей защите, клянусь, не оставлю его, пока жива. И никогда я не выдам чужой тайны, никому ее не открою. Вот как я понимаю великодушие и благородство. А теперь скажи, куда ты клонишь. Коли есть у тебя тайное дело, доверься мне, а если это вещь, которую надо сохранить, поручи ее мне.

Самак-айяр поблагодарил ее и ответил:

– Да, есть у меня тайна, я тебе ее открою, есть и предмет, который нужно сохранить, я тебе его вручу. Но я желаю, чтобы ты подтвердила свои слова клятвой.

– Клянусь творцом всего сущего, клянусь жизнью святых мучеников, что я с вами заодно, что я буду другом вашим друзьям и врагом вашим врагам, – молвила Рухафзай. – И никогда я не выдам вашей тайны и, чем смогу, тем вам помогу. Добро совершу, ошибки не допущу, хитрить с вами не буду, злоумышлять позабуду, а если со мной от этой дружбы какая беда стрясется и мне худо придется, сочту, что так и надо, и вам в вину ставить не буду. А коли не добьюсь я, чего вы желаете, не слыть мне благородным молодцом-удальцом среди женщин!

Тогда Самак сказал:

– Голубушка, этот чужеземный юноша – наш повелитель, он царевич из Сирии, звать его Хоршид-шах, он прибегнул к нам и находится под нашей защитой, а прибыл он сюда сватать Махпари.

– Самак, да разве этого Хоршид-шаха, о котором ты говоришь, не сцапала нянька? – удивилась Рухафзай. – Разве вы об этом не слыхали?

Самак рассказал ей, как было дело, Рухафзай посмотрела внимательно на красоту царевича, на его кудри, стан, назвала его своим сыном и сказала:

– Как достойно поступил Фаррох-руз, что жизнь свою отдал ради жизни Хоршид-шаха! Однако то, что вы мне рассказали, – дело трудное, тут золотом, или силой, или слезами не поможешь, таким манером с противником, подобным няньке-колдунье, не справиться. Что вы надумали?

Самак ответил:

– Ну, если бы можно было уладить все при помощи плутовства и воровства, удальства или денег, мы бы к тебе в дом не заявились. Попробуй теперь ты найти выход.

Немного спустя Рухафзай подняла голову и сказала:

– Есть одно средство. Но только Хоршид-шах должен меня слушаться и делать все, что я скажу.

Они пообещали, что так и будет, поручили царевича Рухафзай, а Шогаль и Самак ушли.

После того Рухафзай сказала:

– О царевич, ты теперь мой названый сын, я поклялась, а это для меня важно. Надобно делать все, что я скажу.

– Приказывай, – ответил царевич, – все, что скажешь, выполню.

Рухафзай тотчас намазала ему хной ладони и ноги, расчесала и заплела волосы и при помощи басмы, сурьмы, индиго, белил и румян, мушек и всего прочего, что употребляют знатные женщины, разукрасила его так, как они украшают себя, нарядила в шелковую рубашку и, полукафтан, покрывало золотым обручем закрепила, нарекла его Дельафруз и поставила прислуживать вместе с невольницами. На следующий день пришли Шогаль и Самак-айяр, увидели царевича в таком обличье и дали ему зелья – порошок, от которого человек сознание теряет, – а еще снабдили его веревочной лестницей и сказали:

– Это тебе пригодится, мужайся.

С этими словами они ушли, а Рухафзай отправилась на службу к дочери шаха.

Когда пришел Ноуруз, шахская дочь Махпари выехала на праздник в сады, чтобы повеселиться и попировать там с девушками. Подошла очередь Рухафзай быть при Махпари, развлекать ее беседой. Во время разговора Махпари в шутку стала просить у Рухафзай подарок к Ноурузу. Рухафзай воспользовалась случаем и сказала:

– О царица красавиц, я купила тебе к Ноурузу невольницу и так ее обучила, что она стала совершенством и волшебством.

Махпари принялась приставать к ней:

– Пошли за этой невольницей, я хочу на нее посмотреть!

Рухафзай наказала Лала-Салеху пойти к ней домой и привести Дельафруз. Тот отправился в дом к Рухафзай, забрал Дельафруз, и барбат не забыл, и привез в сады. Когда Хоршид-шах вошел туда, он увидел, что Махпари восседает на троне, словно утреннее солнце, а девушки стоят вокруг нее. Он поздоровался, поклонился, а потом подбежал и поцеловал Махпари руку. Махпари это понравилось, она спросила, как зовут девушку.

– Ее имя – Дельафруз, – ответила Рухафзай. – Как госпожа пожелает называть ее?

– Она своему имени соответствует [16], – решила Махпари. – Пусть так и будет.

И она приказала всем так называть девушку. А Дельафруз взяла в руки барбат и начала: «Ах, как общество прекрасно, глаз не можно отвести, и любовь у всех в чести!» И такое это было пение, что и шахская дочь, и зловредная кормилица, и все присутствующие просто ума лишились. Кормилица про себя воскликнула: «Где же раньше-то скрывалась эта девушка?.. Я бы ей жизнь свою посвятила…» И Махпари так же подумала, а уж о невольницах и говорить нечего.

Когда Хоршид-шаха так вот приняли в свой круг, Рухафзай даже чанг выронила от удивления. А Фагфур-шах возвращался из своего дворца и случайно оказался у ворот сада; он тоже услыхал пение Дельафруз.

– Хороший голос, – сказал он Мехран-везиру, – давай зайдем, выпьем вина под эту песню.

Но Мехран-везир отказался.

– О шах, – заявил он, – раз Махпари у тебя ничего не просит, и ты у нее ничего не ищи.

С этим и прошли они мимо. А в саду веселье разгорелось, Махпари с чашей вина в руке подозвала Дельафруз и протянула чашу ей. Та поклонилась, взяла чашу, сказала: «За любимый лик» – и прочла стих:

На весеннем пиру, на любовном свиданьеКубка грех не принять от любимой своей.

И так они веселились, пока не наступила ночь. Тогда Рухафзай встала, взяла Дельафруз за руку и поклонилась, собираясь уходить. Махпари это не понравилось, она сказала ей:

– Ты же подарила мне ее на Ноуруз, а теперь назад забираешь? Пусть сегодняшнюю ночь побудет здесь, а то со мной нет моих невольниц, поболтать не с кем. Мы с ней сегодня побеседуем, а завтра вечером она вернется к тебе.

Рухафзай поклонилась, оставила Дельафруз, а сама вышла, возвратилась домой, позвала Шогаля и Самака и рассказала им, как обстоят дела. Они говорят:

– Не дай бог, чтобы он занялся любовными забавами, молодечеством, чтобы голову потерял и ненароком загубил нас всех! Надо нам нынче ночью отправиться к ограде сада и побродить вокруг: коли он забудется, мы будем начеку.

С этими словами они пошли за своим разбойничьим снаряжением.


ГЛАВА ШЕСТАЯ. О том, как Хоршид-шах пробрался к царевне Махпари, освободил брата Фаррох-руза, и о том, что дальше было

<p>ГЛАВА ШЕСТАЯ. О том, как Хоршид-шах пробрался к царевне Махпари, освободил брата Фаррох-руза, и о том, что дальше было</p>

Но вернемся к тому, как дочь шаха отпустила Рухафзай, а Хоршид-шаха под именем Дельафруз задержала. Она приказала, чтобы принесли светочи собрания, то есть свечи, и пирушка озарилась их сиянием – а они были из камфары и амбры! Дочь шаха принялась беседовать с царевичем и сказала:

– О Дельафруз, тебе знакомы все музыкальные инструменты?

– Да, все.

– А игры – нарды, шахматы – ты тоже знаешь?

– Знаю немного.

Приказала царевна подать шахматы, выточенные из китового зуба и наполненные мускусом и амброй. Принесли им подставку из дубленой кожи, шитую шелком с хрустальными ручками, и они принялись за игру. А царевич не уступал цар. ской дочери, хоть она и жульничала, как сказал Катеб [17]:

Хотела милая за шахматной доскойОбманом одержать победу надо мной.Конем пошла, чтоб объявить мне шах и мат,Но конь бежал, лишь я прижался к ней щекой.

Шахская дочь была очень довольна и распорядилась, чтобы все служанки отправлялись по домам, а Лала-Салеху приказала сторожить у дверей и никого не впускать: она-де желает побеседовать наедине с нянькой и Дельафруз. Лала-Салех пошел к воротам, а они занялись разговором. Царевич сказал себе: «Ну, время действовать!» Выпили они еще немного вина, тут он и подсыпал сонного зелья в чаши девушки и няньки. Обеих тотчас сон свалил.

Царевич встал, хотел было убить няньку и удовлетворить свое желание, но совладал с собой, ведьму эту связал, взвалил на плечо и пошел в сад. Подошел к садовой ограде, обвязал няньку веревкой, сам влез на стену и ее за собой втащил, а потом спрыгнул наружу и направился к дому удальцов.

По воле божьей в этой темной ночи судьба его стерегла. Видит он, двое идут. Испугался царевич, заспешил, а они дорогу ему преградили да как заревут: «Эй, кто ты такой?» Услышал царевич голоса и сразу узнал благородных смельчаков – Шогаля-силача и Самака-ловкача. Говорит им:

– Люди добрые, разве на друзей так орут? Это я, Хоршид-шах – Дельафруз.

Обрадовались Шогаль и Самак-айяр, подбежали к царевичу, обняли его, стали спрашивать, как живет-поживает, а потом говорят:

– А что это ты на плече тащишь?

– Это проклятая нянька, я ее вам принес, – отвечает царевич. Рассказал он им от начала до конца, что с ним приключилось, а они так были довольны и рады заполучить колдунью-кормилицу, что расхвалили царевича и сказали:

– Ты поступил как храбрец, совершил поступок, которому все айяры дивиться будут. Ну, теперь давай-ка няньку сюда, а сам возвращайся, ведь за тобой придут от Рухафзай. А кроме того, надо разузнать что-нибудь о Фаррох-рузе.

Царевич передал им няньку, вернулся, тем же путем пробрался в сад, прошел на свое место, лег и уснул. Но едва ночь сменилась днем и дочь шаха Фагфура, прекрасная Махпари проснулась, она разбудила царевича Дельафруз, говоря:

– Вставай, музыканты столько не спят!

Снова они завели разговор, пришли опять Лала-Салех и служанки, беседа оживилась, пошло вино по кругу. Царевич взялся за барбат и начал такую газель:

Душа воспрянула опять – весенний ветер веет, -От дуновенья ветерка сердца влюбленных млеют -Как будто слышу на заре и дальний голос друга, -Вновь о свидании мечту душа моя лелеет.Сад приготовил свой наряд из роз и базиликов,И песнь любви у соловья весною в сердце зреет.

Когда царевич закончил петь, по собранию пронесся стон восхищения. Царская дочь от восторга все на свете позабыла. О няньке никто и не вспомнил: отсутствует ли она два дня, или три, или десять или снова появилась, а тут и Рухафзай подоспела и застолье стало еще веселее.

Однако вернемся к Шогалю и Самак-айяру. Они подняли коварную няньку, принесли к себе в дом, связали по рукам и по ногам. Когда настал день и нянька открыла глаза, то увидела, что она связана, а вокруг стоят Шогаль, Самак и айяры. Она спросила:

– Кто меня связал?

– Говорящий кипарис, – отвечают они ей.

– Это что за речи? – удивилась нянька. – То хитрая выдумка была, которую я в ход пустила.

Тут Самак и говорит:

– Куда ты девала Фаррох-руза, то бишь Хоршид-шаха?

– Уж этого никто не узнает, – ответила колдунья.

Тогда положили Шогаль и Самак ее меж крепких досок, с четырех сторон винты привернули [18], бьют палками, а совладать с ее нравом не могут.

А теперь вернемся к нашему повествованию о царевиче Хоршид-шахе. Рассказывает Ибн Абу-ль-Касем, что шахская Дочь провела за пирушкой целый день, а когда наступил вечер, Рухафзай опять взяла Дельафруз за руку, чтобы увести ее. Но шахская дочь Махпари сказала:

– Рухафзай, я прошлой ночью рано захмелела, ты должна сегодня оставить ее, чтобы мы хорошенько наговорились.

Рухафзай ушла, Махпари с Дельафруз вновь остались наедине. Царевич говорит себе: «Думал ли ты когда-нибудь, что достигнешь такого счастья?!» И опять он пустил в ход сонное зелье. Девушка тотчас упала. Снова Хоршид-шах обуздал себя, проявил благородство, напомнил себе: «Я ведь ищу Фаррох-руза.

С тем и вышел он из покоя царевны, стал бродить по дворцу. Смотрит Хоршид-шах – проход какой-то. Он туда. А навстречу ему безобразный негр вылезает, хочет царевича мечу предать.

– Ой, не бей, свои! – крикнул царевич тонким голосом.

– О презренная, никто в мире не осмеливается войти в эту дверь! Даже сам шах Фагфур, а о других и говорить нечего. Это покои кормилицы, – ответил негр.

Царевич обрадовался, про себя шепчет: «Я нашел то, что искал». А вслух проговорил:

– Господин мой, я чужестранка, ничего здесь не знаю. Я певица Дельафруз, при шахской дочке состою. За нуждой вышла, а куда идти не знаю, вот и забрела сюда. Ты уж меня прости.

Слуга про Дельафруз слышал. Он поклонился ей и говорит:

– Ну, красавица, я тебя не признал! Вчера-то я слышал твои песни. Уж так мне хотелось часок с тобой провести, винца выпить. Это сердце мое тебя сюда привело!

Царевич отвечает:

– Я бы всей душой, да боюсь шахская дочь проснется, меня хватится и заругается.

– Не думай об этом, давай чуток выпьем, – стал уговаривать слуга и добавил: – Пойдем лучше ко мне, что здесь на ходу толковать.

Пошли они к нему в каморку, посидели часок за вином, царевич красивые песни пел, печальные и тихие, так, чтобы голоса его снаружи не слышно было. Выпили они по нескольку кубков, тут царевич подсыпал в кубок снотворного и дал слуге. От зелья в голове у негра помутилось, он упал и заснул. Как я слышал, звали того чернокожего Камкук.

Царевич увидел, что негр свалился, сказал себе: «Это обиталище няньки; коли остался кто в живых, здесь искать надо». Поднялся он, взял светильник и начал обходить покои кормилицы, поскольку был уверен, что никто не придет: няньку-то он сам захватил. Дошел до середины помещения, видит – дверца закрытая, а на ней замок висит толщиной в несколько человеческих ляжек. Хоршид-шах говорит себе: «Коли что есть – за той дверью спрятано». А ключ от замка был в каморке негра. Царевич вернулся туда, а сам думает: «Без сомнения, Фаррох-руз жив и заперт в том месте».

Отпер он замок, открыл дверь. Показалась лестница. Светильник у царевича был, стал он по той лестнице вниз спускаться. Пятьдесят ступеней насчитал и оказался в нижнем зале. Огляделся вокруг, видит, – зал о четырех дверях, четыре суфы друг против друга стоят, свечи всюду горят – это ведь подземелье было. А на суфах сидят люди, все связаны по рукам, по ногам, и во главе всех Фаррох-руз восседает.

Обрадовался царевич, подбежал к Фаррох-рузу, обнял его, расцеловал. Фаррох-руз воскликнул:

– Братец дорогой, каким образом ты здесь очутился? Сюда и ветер залетать не смеет из страха перед кормилицей. Да еще и негр у дверей стоит! Что ты сделал с кормилицей и с негром?

– Сейчас не до разговоров, – отвечает царевич, – это длинная история. Да ты взгляни на меня, братец, в каком я образе, сколько ухищрений приложил, чтобы сюда попасть, в это место проникнуть.

Тут развязал он Фаррох-руза, а тот ему говорит:

– Царевич, раз уж ты сюда явился, доведи дело до конца, освободи и этих царевичей тоже, чтобы мы все вместе отсюда ушли, а то они давно уже здесь томятся.

– Их тоже заберем, – согласился царевич, – я ведь понимаю, каково вам здесь. Но они должны клятву дать, что тайны не разгласят, слова не скажут ни про хорошее, ни про дурное, тогда я их дела устрою. Завтра вечером выведу их отсюда – это ведь покои падишаха, здесь много людей не должно болтаться. А я еще и дороги как следует не знаю. Пусть они поклянутся молчать и согласятся, чтобы я прислал за ними тебя и созвал бы народ на помощь, ведь в одиночку с таким делом не справиться, столько людей не вывести. А сейчас мне надо спешить наверх к девушке, подготовить все, чтобы самому тоже уйти.

Когда царевич объяснил все это, они поклялись не выдавать тайны, ничего не говорить и другим не разрешать. Тогда Хоршид-шах сказал:

– Не тревожьтесь, завтра ночью я вас вызволю, а может, и днем к вам проберусь.

С этими словами он взял Фаррох-руза за руку, и они поднялись наверх. Царевич снова запер дверь, положил опять ключ в карман негра, а сам направился на крышу. Как поднялись они туда, он размотал с пояса веревку, обвязал ею Фаррох-руза и сказал:

– Брат, спустишься на землю – ступай в квартал торговцев соломой, в дом молодцов-удальцов, иди прямо к Шогалю и Самаку и расскажи им, что видел. А если нужно что сказать – передай через Рухафзай. – И еще добавил: – Приготовьтесь, чтобы завтра нам вывести отсюда этих людей. А больше ничего не могу сказать, так как время позднее.

Потом он спустил Фаррох-руза на землю, сам слез с крыши, вернулся к дочери шаха, лег и уснул.

Обратимся к рассказу о Фаррох-рузе и товарищах его. Когда Хоршид-шах вывел Фаррох-руза из подземелья и спустил его на веревке с крыши, тот отправился на поиски, пока не пришел к дому удальцов, как ему и наказывали. Подошел он ко входу, смотрит, дверь открыта, а изнутри слышны палочные удары. «Что бы это могло быть в такое время?» – подумал он. Вошел в дом, видит, сидят все удальцы, а к колоде женщина привязана. Присмотрелся хорошенько – да это колдунья-кормилица! Тут и его приметили. Он обрадовался, стал приветствовать удальцов. Шогаль кинул на него взгляд, встал и прижал к груди – узнал в нем брата Хоршид-шаха. Начал его расспрашивать, каково в темнице было. Тут и все айяры взялись Фаррох-руза обнимать и привечать, повеселели все. А кормилица, хоть ее били-колотили, еще спрашивает: «Кто такой пришел?» Поглядела, видит – Фаррох-руз. И до того злобная эта негодяйка была, подняла она голову и говорит:

– О ничтожный, как это ты здесь оказался, что это значит? Разве Камкук умер или дворец рухнул?

– Ах ты подлая колдунья, злодейка ты, – отвечает Фаррох-руз, – а ты считала – я по невежеству сюда прибыл, на шахскую дочь позарился? Чтобы ты меня схватила, связала да в темнице держала? Думала, я, как другие, тебе поддамся? Да я твою темницу разрушил, наружу вышел, чтобы оглядеться. А завтра ночью и других к тебе приведу!

– Эх, жаль, что мои усилия зазря пропали, – говорит кормилица. – Я и не знала, какой богатырь мне попался – ишь, от оков освободился, из моей тюрьмы удалился!

Пока они так препирались, Шогаль встал, опять обнял Фаррох-руза и поцеловал его, усадил подле себя, почет ему оказал. Фаррох-руз пересказал им все, что слышал от Хоршид-шаха. Шогаль и Самак-айяр взяли его под руки и повели в дом Рухафзай. Поглядела Рухафзай – отличить Фаррох-руза от Хоршид-шаха не может! Потом рассказал он ей о Хоршид-шахе, и решили они, когда настанет ночь, подойти к крыше дворца девушки и вывести тех заключенных царевичей. Так и сказали Рухафзай:

– Передай Хоршид-шаху, что нынче ночью придем.

После этого они возвратились в дом айяров. Рухафзай прямо к кормилице подошла, стала ее донимать:

– Эх, красотка, что же ты натворила, зачем столько царевичей в темницу засадила? Ну, теперь за все расплата пришла! Точно знаю, живой тебе от нас не уйти.

Так она с ней говорила, мучила ее по-всякому.

А теперь вернемся к рассказу о Хоршид-шахе. Шахская дочь в своей комнате спит, благородный царевич ее сторожит, одним видом ее наслаждается. Хоть он ее и любил, но даже не поцеловал ни разу – ведь это было бы недостойно. Взял он тамбур, начал утренние песни петь, нежно и негромко напевал газели, пока шахская дочь в неге не пробудилась. Приказала она слугам новый пир готовить, а тем временем Рухафзай подоспела, поклонилась, на свое место села. Тут и кушанья принесли, поели они и стали пить вино.

А во внутренних покоях дворца, перед дверью на половину кормилицы, проснулся Камкук. Время было позднее, и он подумал: «Беда, что получилось бы, кабы кормилица пришла да меня в такую пору увидела – вот разозлилась бы! Ну, хорошо, что не заявилась. С чего это я так напился? Дельафруз ушла, а я и не слыхал даже».

Вскочил он и, как было положено, отправился кормить узников, спустился в подземелье. Но от страха перед кормилицей – как бы она не заругала его, что поздно принес им еду, да еще и с похмелья и не проспавшись, он и не заметил, что там стало на одного человека меньше. Поставил он перед ними пищу, вернулся наверх, запер опять дверь и сел рядом за занавеской.

Рухафзай же, когда шахская дочь вышла по нужде, передала Хоршид-шаху все, что надо было, сказала, что Шогаль-силач и Самак подойдут к дворцовой стене, и вручила ему новый запас сонного порошка. Тут девушка вернулась, села на свое место, и стали они пить вино, пока не наступил вечер. Тогда Рухафзай поднялась, поклонилась и взяла Дельафруз за руку. А девушка ей говорит:

– Рухафзай, долго ты еще будешь ломаться? За сколько ты эту девчонку купила? Заплачу я тебе ее цену и за науку твою плату отдам. Ты меня благодарить должна, что я в тот день приняла ее от тебя в качестве подарка на Ноуруз, а ты каждый час ее за руку хватаешь да прочь тащишь! Ты, видно, обучала ее пению для себя, а не для меня, коли не даешь мне спокойно ее послушать! Перестань. Хочешь вино пить – оставайся, а нет – уходи.

Рухафзай поклонилась и сказала:

– О царевна, виновата! Остаться я не останусь, у меня от вина голова болит. Все, что я знаю, Дельафруз тоже известно, а остальное – от бога.

Поклонилась она другой раз и вышла. Шахская дочь еще некоторое время за пиром сидела, а невольницы тем временем захмелели, разбрелись кто куда, и место собрания опустело. Стал царевич вино разливать. Налил полный кубок, бросил туда зелья и подал шахской дочери. Она и так-то хмельна была, а уж этот кубок выпила – с ног свалилась, обо всем позабыла.

А тот чернокожий слуга из-за двери поглядывал. Как увидел, что царевна заснула, бросил камешек и попал в бок Хоршид-шаху. Тот понял, что это чернокожий его вызывает. Встал он, вышел к нему и говорит:

– О почтенный, это все из-за того, что шахская дочь поздно уснула.

Слуга поклонился и сказал:

– Да ладно, я сам видел.

Взял он Дельафруз за руку и повел к себе в каморку. А сам уже все приготовил – и вино, и сласти, и фрукты – и свечи зажег. Сели они за стол, а Дельафруз говорит:

– Я сегодня уже много выпила, мне не наливай, я лучше петь буду. А то я выпью да захмелею, так тут останусь, а девушка встанет, увидит, что меня нет, – плохо нам обоим придется.

– Ладно, – согласился слуга.

Тогда царевич предложил:

– Давай я виночерпием буду!

Подбежал к графину с вином и высыпал туда все зелье. А потом наполнил кубок и подал Камкуку. Тот сказал:

– Дельафруз, ты пой лучше свои песни, а вина я и сам выпью. Мне виночерпий без надобности.

Дельафруз часок попела, потом встала и говорит:

– Пойду я, нельзя, чтобы девушка проснулась и мне -досталось!

А слуга думает: «Верно, она хочет платы за пение, ведь у музыкантов так уж заведено: когда хотят деньги получить, говорят, что уходить пора, чтобы гости дали им денег». Вот он и воскликнул:

– Садись, Дельафруз, выбрось это из головы!

Он принес кошелек с золотом, положил перед ней, да еще и извинился. Но царевич в ответ ему:

– Что это такое? Да разве я из-за денег тебе служу?

С этими словами он уселся и распевал до тех пор, пока слуга от того вина не впал в беспамятство, свалился замертво.

«Пойду-ка я на крышу, погляжу, пришел кто-нибудь или нет», – решил царевич. Поднялся наверх, посмотрел, видит, внизу, под стеной, Шогаль-силач и Самак стоят, а с ними еще пятьдесят молодцов. Царевич бросил вниз веревку, Шогаль-силач и Самак поднялись, а остальным велели снаружи сторожить. Повел их царевич в каморку слуги, чтобы ключ у него из кармана взять. Самак-айяр говорит:

– О царевич, этого слугу надобно убить!

Взял его за горло, сдавил разок, чтобы неповадно было с Дельафруз-певицей пировать, винцо попивать. Камкук и без того полумертвый был, а тут и дышать перестал.

Потом устремились они к своей цели, открыли дверь, вошли осторожно. Когда царевич, Шогаль-силач и Самак спустились в подземелье, увидели восемь прекрасных юношей. На руках у них – кандалы, на ногах – колодки, а сверх того еще и руки у них цепью к ножным колодкам прикованы.

Самак-айяр подошел к ним и сказал:

– О благородные царевичи, знайте, что перед вами – Хоршид-шах, который ради цели своей, ради вас принял женское обличье. Мог ли кто-нибудь о таком помыслить? Никто в мире подобного не совершал, а он рисковал жизнью, вверг себя в такое положение, но зато разбил эти оковы, выкрал отсюда кормилицу и выведет вас из узилища, только бы достигнуть своей цели. Хотите выбраться отсюда – мы вас выведем, а нет – мы удалимся.

– Как не хотеть! – закричали тут все. – Да мы и вчера с радостью ушли бы.

– Вы все должны дать клятву, – сказал Самак-айяр, – Клянитесь, что, когда выйдете отсюда, не будете покушаться на Махпари, предоставите ее Хоршид-шаху. Если хотите получить свободу, не соперничайте с ним, не выступайте против него, не доносите на него. Не держите на него в сердце злобы, поступайте ему во благо, будьте друзьями его друзьям, врагами его врагам.

Все ответили: «Повинуемся!» – и поклялись. Тогда он снял с них оковы, и все они через крышу выбрались на волю.

Царевич хотел последовать за ними той же дорогой, но Самак сказал:

– Нет, мы должны выйти через дверь, всем по веревке спускаться трудно, неизвестно, что получится.

Они направились к двери, видят, там привратник и несколько слуг. Срубили им всем головы, открыли дверь и благополучно вышли. Хоршид-шах отправился вместе с ними в дом молодцов.

Там сидел Фаррох-руз. Когда он их всех увидел, сказал кормилице:

– У, скверная, старая колдунья! Погляди-ка, все твои узники на свободе.

Тут и они увидели кормилицу в таком жалком положении – то-то обрадовались! А нянька при виде их настолько разозлилась, что даже вымолвить ничего не могла. И каждый из узников к ней подходил, давал ей тычка и ругал всяко.

А потом они уселись, стали друг другу про себя рассказывать, как они попали в то место. За тем и ночь прошла.

Когда наступил светлый день, шахская дочь проснулась, а Дельафруз что-то не слышно и не видно. Кликнула она служанок, Лала-Салеха и спрашивает:

– Где Дельафруз?

– О царица, – отвечают те, – мы ее вчера с тобою оставили.

«Может, в отхожее место пошла?» – подумала шахская Дочь.

Встала она, отправилась искать. «Наверно, она в покои кормилицы забрела, – говорит себе, – а негр ее запер, да и заснул сам». Заглянула она в нянькины покои, видит неф валяется мертвый, а дверь в подземелье открыта. Закричала царевна от изумления, выбежала оттуда и поспешила к шаху – рассказать ему, что случилось. Слышит, поднялся шум, крики: в шахском дворце привратников убили! Растерялась тут девушка. «Что же это творится? А тут еще Дельафруз куда-то девалась! Может, похитили ее, за меня приняли?» Так она раздумывала, пока к отцу шла. Шах был на женской половине.

Услышала она голоса, смутилась, хотела прочь уйти, но тут шах ее увидел, очень удивился и сказал:

– А где же кормилица? Почему ты одна пришла? Что случилось?

– А то и случилось, – отвечает дочь, – что кормилицы уж два или три дня нету, а темница ее взломана и узников след простыл.

Шах глаза вытаращил:

– Значит, дочка, у кормилицы темница была? Может, тех царевичей, что тебя сватать приезжали, она туда сажала?

– Ну, об этом мне ничего не известно, – ответила девушка.

– Тогда я пошел в присутствие, – решил шах и отправился в тронный зал. Сел он на тахт, а Мехран-везир уж его дожидается. Поздоровался с ним шах и выложил все: и про то, что у кормилицы темницу взломали, и как пленников увели, и как сторожа и еще несколько человек убили.

– О шах, получается, что у кормилицы своя темница была, – говорит Мехран-везир. – Видно, она там царевичей держала? Оно и лучше, что их украли, по крайней мере от погибели спаслись. А где же сама кормилица?

– Дочь говорит, что уже дня два-три она не появляется.

– Тут без Шогаля и его подручных не обошлось, они это проделали. Надо послать за ним человека, – рассудил Мехран-везир.

Хаджиб отправился к дому айяров. У дверей стояли Джеб-айяр и Шарвин. Хаджиб сказал:

– Доложите военачальнику, что его шах Фагфур требует.

Шогаль сразу понял, в чем дело, зачем его зовут. Самак-айяр при нем был и еще несколько человек. Когда прибыли они в тронный зал, Шогаль поклон отдал перед тахтом, и его усадили на табурет, чтобы видно было. Фагфур сидел разгневанный. Мехран-везир сказал:

– О исфахсалар Шогаль, в шахском дворце большие события. Не сомневаюсь, что тебе о них известно – ведь такие дела помимо воли исфахсалара не происходят. Вчера взломали темницу кормилицы и увели оттуда узников, а несколько человек во дворце убили. Как это могло случиться? Я знаю, что без твоих подчиненных здесь не обошлось, это ваших рук дело! Отрицать тут нечего, а оскорблять шаха Фагфура не полагается. Вот и выходит, что вы поступили дурно. Уж как шах тебя уважает, все грехи тебе прощает – достойно ли тебе так поступать?! Ты должен объяснить, чего ради такое натворил.

Услышал Шогаль речи Мехрана, голову повесил и ничего ему не ответил: растерялся, не знал, что сказать. А Самак-айяр был человек сметливый, на язык скорый, справедливый и добродетельный. Как увидел он, что Шогаль голову опустил и ни словечка не говорит, поклонился шаху Фагфуру и сказал:

– Долгих лет государю! Знай и ведай, что в мире нет ничего лучше правды, везде следует правду говорить – перед людьми знатными и простыми, мудрыми и невежественными, а особливо перед шахом. А уж мы, коли слово молвим, никак не можем от правды уклониться, ведь наша слава пошла от благородства и честности, мы и есть самые благородные мужи. Пускай нас кличут айярами, но ведь айяр непременно должен благородным мужем быть, тем, кто совершает много добрых дел, терпит беды, жертвует жизнью ради людей. А веду я к тому, чтобы шах мира понял, что мой учитель, отец мой Шогаль, верно, робеет в присутствии шаха, потому и молчит. Я же скажу, что Хоршид-шах, сын Марзбан-шаха, однажды пришел в дом молодцов, вверил себя нашему покровительству. Поскольку мы слышали его имя и видели, как его унесла кормилица, вопросили: «Как ты мог прийти?» Тут он рассказал, что случилось с Фаррох-рузом. И тогда, шах, мы из долга великодушия приняли его и устроили его дела и всей душой старались, чтобы он добился своего.

– А каким образом вам удалось взломать темницу кормилицы, так что я и не знал? – спросил шах.

– О шах, я уже сказал, что самое лучшее – говорить правду, – отвечал Самак-айяр. – Правда вершит все дела и спасает от бед.

И он опять повел рассказ о том, как что устроили, и о том, как провели во дворец Хоршид-шаха в женском обличье и как тот стал петь для девушки, – все, как мы описывали. А потом сказал:

– Вот что совершил Хоршид-шах. А сейчас Хоршид-шах и Фаррох-руз и двадцать один царевич [19], которые томились в оковах кормилицы, – все они в доме удальцов, и сама ведьма-кормилица тоже там. Если шах прикажет, мы всех их доставим сюда. Все было так, как я докладывал шаху, нам скрывать нечего.

– А кормилица связана? – спрашивает Фагфур.

– Крепко связана.

Обсудил шах с Мехран-везиром и богатырями своими эту историю, подивились они. А потом Фагфур повелел:

– Пойдите приведите их.

Шогаль и Самак отправились к себе и рассказали, что случилось, Хоршид-шаху. Тот говорит:

– Эх, Самак, не стоило торопиться и выкладывать все, ну, Да теперь не воротишь.

– Нет, стоило! – возразил Самак.

Потом двинулись Хоршид-шах, Фаррох-руз и те царевичи в шахский дворец, а с ними шестьдесят айяров и связанная кормилица. Услыхали жители города шум и гам, который они подняли по дороге, пошли по городу толки. Сто тысяч человек, женщин, мужчин и детей, на улицу высыпали, следом за ними побежали, счастливые и довольные, осыпая кормилицу проклятиями.

Когда айяры доехали до базара, шум и волнение среди народа усилились. Самак сказал себе: «Веду я эту ведьму, а ведь она не шах, не богатырь, даже не жена шаха, чтобы ее к нему провожать. Куда лучше прикончить ее, чтобы мир успокоился, ведь негоже, если она хитростью сбежит и причинит нам вред».

Подумал так, вытащил нож и ударил кормилицу в грудь, так что кончик ножа с другой стороны вышел. Ноги у кормилицы подкосились, и рассталась она с жизнью. Не успела она еще богу душу отдать, как ее на куски разорвали, по всему кварталу разбросали. Дошла до шаха весть, что Самак убил кормилицу, тот и обрадовался.

– Эта колдунья меня притесняла, – говорит.

И вот сидит шах на своем тахте, Мехран-везир – по правую руку от него, а знать и вельможи – каждый на своем месте, и тут входит Шогаль рука об руку с Хоршид-шахом и поклон всем отдает. Посмотрел Фагфур на Хоршид-шаха, видит, над ним священный фарр сияет, а рядом с ним – Фаррох-руз. Подивился он на них и сказал:

– Где только мои глаза были, что я ничего не приметил?!

Потом он велел всем прочим, стоявшим опустив голову, чтобы садились. Тотчас и столы накрыли, как положено по царскому обычаю.

Прошел о том слух по всему шахскому дворцу. Лала-Салех пришел к Махпари и сказал:

– О царевна, привели Хоршид-шаха, а кормилицу убили. Махпари так и подскочила.

– Как это? – спрашивает.

– Это все Хоршид-шах сотворил, царевна, – ответил Лала-Салех, – темницу кормилицы взломал и узников выпустил.

– Да как он сам-то из темницы вышел, чтобы все это проделать?

– А его там и не было, – сказал евнух. – Певица Дельафруз, которую Рухафзай тебе на Ноуруз подарила, вот кто такой Хоршид-шах.

Как услышала это Махпари, вскрикнула, а сама думает: «Он поступил благородно, ведь я оставалась с ним наедине, а он ко мне и не притронулся». И запало ей в душу желание: «Коли это мужчина был, то-то я могла бы с ним позабавиться!» А потом желание в любовь превратилось. Корень любовного свидания пустил росток в сердце Махпари, так что про Рухафзай, которая это подстроила, она и думать забыла.

– А где же объявился Хоршид-шах? – спросила царевна. Лала-Салех сказал:

– Он сейчас в шахском тронном зале сидит. Коли хочешь, давай пойдем посмотрим – Дельафруз это или нет.

Девушка вскочила, так как любовь к Хоршид-шаху, завладевшая ею, каждый миг выпускала у нее в сердце новый побег. Пошла она, а там было оконце, прямо в тронный зал выходило, она у оконца села и стала смотреть. Да только Дельафруз не увидела и Хоршид-шаха не узнала. Они кушать изволили. А как поели, устроили пир, стали кравчий вино разносить, а музыканты начали песни петь.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ. О том, как Хоршид-шах победил всех на ристалище, и о коварстве Мехран-везира, который замыслил погубить царевича и айяров

<p>ГЛАВА СЕДЬМАЯ. О том, как Хоршид-шах победил всех на ристалище, и о коварстве Мехран-везира, который замыслил погубить царевича и айяров</p>

Всевышний господь распорядился так, что был у Мехран-везира сын по имени Кабаз, прекрасный богатырь, который влюбился в Махпари, но не выказывал своей любви из страха перед кормилицей. Когда стало известно, что кормилицу убили, и все собрались в тронном зале, он пришел к отцу и сказал:

– О великий, ты ведь знаешь, что я уже давно люблю шахскую дочь и хочу на ней жениться, но ничего не говорил из страха перед кормилицей. Теперь кормилицы не стало, все это совершил Хоршид-шах, конечно, он станет царским зятем. Не давай чужеземцу увезти царскую дочь! Придумай что-нибудь, вырви девушку из их рук и устрой, чтобы нам доблестью отнять ее.

– Не тревожься, сынок, – ответил Мехран-везир, – я постараюсь.

Шах Фагфур пил вино, а дочь его через оконце на них смотрела. Лала-Салех стал около нее и спросил:

– Ну что, царевна, узнаешь Хоршид-шаха?

– Если он запоет, узнаю.

А тут как раз Фагфур и говорит:

– О Хоршид-шах, слыхал я, что ты искусный музыкант, при помощи своих песен проник к моей дочери. Хвала Аллаху, ты поступил смело. Ну а теперь не стесняйся, ублажи и нас немного пением!

– Повинуюсь, – ответил Хоршид-шах. Взял он у шахских музыкантов руд, обнял его, протер лады, настроил струны и запел.

Услышала девушка его голос и говорит:

– Лала, вот она Дельафруз! Правильно ее назвали: такое пение озаряет сердца людей.

А любовь в сердце девушки все росла. Пленилась она красотой Хоршид-шаха, так что не могла глаз от него отвести.

Хоршид-шах песни пел, а Фагфур с Мехран-везиром и вельможами государства, которые там присутствовали, всячески свое восхищение выражали. Царевич допел песню, и тут Мехран-везир спросил:

– О шах, как ты намерен поступить со своей дочерью? Ведь все государи – твои враги, только ради дочки твоей с тобой ладят. Если они до сих пор не покушались на твое царство и не требовали вернуть своих сыновей, так это от страха перед кормилицей. А как узнают, что она убита, а их дети живы, все пойдут на тебя войной. Подумай, что будешь делать.

Пригорюнился было шах, но потом поднял голову и сказал:

– Хоршид-шах храбрость проявил, кормилицу захватил, темницу открыл, благородство явил – ведь он мог, когда моя дочь пребывала в опьянении, желание свое удовлетворить и скрыться. Как я могу после этого поступить с ним? К тому же красотою, родовитостью и знатностью, а также отвагой, познаниями и ученостью он превосходит всех.

– Да, так оно и есть, – согласился Мехран-везир. – Но тебе надо какой-нибудь предлог придумать, чтобы никто придраться не смог. Если ты без всякого повода отдашь Хоршид-шаху дочь, шахской власти твоей урон будет. А коли все цари выступят против тебя и приведут сюда свое войско, может статься, что и народ против тебя возмутится. Вот что нужно сделать: пусть все царевичи выйдут на городскую площадь и сразятся друг с другом. Тому, кто возьмет верх, ты отдашь девушку, чтобы всему миру рот заткнуть, чтобы никто о тебе худого слова не сказал и царство за тобою осталось.

– На том и порешим. Поступай так, как тебе подсказывает благоразумие, – согласился шах. И Мехран-везир объявил:

– О царевичи, те, что претерпели все оковы и темницы ради девушки! Кто всех одолеет – тому и девушка достанется.

Тут поднялся Самак:

– О великий государь! Девушка принадлежит Хоршид-шаху. Он ее добился мужеством и ловкостью. Никому на нее зариться не должно. К чему же Мехран эти речи ведет – кому-де владеть девушкой да кому ее отдадут?!

Мехран-везир ответил:

– Верно, благородный муж, поистине право на стороне Хоршид-шаха. Но не волнуйся понапрасну: хоть дело сделал Хоршид-шах, здесь собралось много народу, и, чтобы удовлетворить всех, надо поступить именно так.

– А они уже удовлетворены, – возразил Самак, – ведь это Хоршид-шах освободил их из тюрьмы. Да и гордской люд как на это посмотрит?

– Наилучший выход в том, – настаивал Мехран-везир, – чтобы устроить состязание на мейдане. Кто в борьбе победит, тому и девушка достанется.

В тронном зале гомон поднялся, все были довольны и рады, говорили: «Так и надо поступить».

Особенно обрадовался Кабаз, сын везира. Он воскликнул:

– Да против меня пусть хоть слон выйдет – всенепременно его схвачу, вдребезги размолочу!

На том и разошлись все кто куда. Женихи пошли готовиться к завтрашнему испытанию на мейдане, а девушка с сердцем полным любви и волнением в душе вернулась во дворец, ожидая, что принесет грядущий день.

Айяры и все прочие уже оставили дворец, ушли, а шах Фагфур все еще душою был с Хоршид-шахом, мечтал, чтобы тот его зятем стал. Всю ночь он об этом думал, пока не наступил день. Отправился шах Фагфур на мейдан, а с ним государственные вельможи и сто тысяч горожан – на потеху посмотреть.

Шахская дочь позвала Лала-Салеха и послала с ним Хоршид-шаху такое платье, цену которому один бог знает! Да еще вороного коня – ему равных не было среди полутора тысяч лошадей шаха Фагфура. А с конем – седло, и сбрую, и уздечку с золотой насечкой, всю в драгоценностях. Втайне от всех, чтоб ему был успех. А сама тоже поехала на мейдан – у отца спросилась, от людей укрылась.

Как взглянул Хоршид-шах на эту одежду и коня этого, так и к месту прирос от удивления: он подобного и не видывал. Это платье кормилица когда-то добыла для шаха Филана, брата шаха Фагфура, в которого она была влюблена. Справила она для него платье и коня, а он в тот же год и помер. А ей сказал:

– Отдай все это тому, кто будет твоим мужем.

Рассказывали, что отняла она то добро у западных колдунов.

Облачился Хоршид-шах в присланную одежду, сел на коня и

вместе с Фаррох-рузом и Самак-айяром, Шогалем-силачом и всеми шестьюдесятью удальцами отправился на мейдан. Поклонился он шахскому трону, шах его обласкал, а царевичи уж на мейдане дожидаются.

Подошли мы к важному месту в рассказе. Шах Фагфур дал знак, чтобы все, кто желает, выезжали на поле. Те царевичи, что вышли из темницы, поклонились шаху и говорят:

– О великий шах, мы поклялись Хоршид-шаху, что не будем с ним враждовать и тягаться, мы уступаем ему девушку. Нет нам до нее дела!

Везир воскликнул:

– О Хоршид– шах, ты их связал клятвою, как же им с тобой сражаться?

– А я согласен, чтобы они друг друга в битве испытали, – отвечает Хоршид-шах. – Кто из них победит, тот со мной силами померится.

И те выехали на мейдан биться друг с другом. Был среди них один луноликий юноша по имени Бахман, сын шаха Омана. Много он денег истратил и за год до Хоршид-шаха прибыл во дворец шаха, да попал в заточение; вот он-то и выехал на поле первым, вызвал на бой воинов Хоршид-шаха и царевичей. Выступил ему навстречу всадник, сразились они – Бахман ударил его копьем, пронзил так, что конец копья из спины вышел. Один за другим выходили воины на поле, пока двадцать человек душу не отдали. Всех Бахман одолел!

Хотел Хоршид-шах на поле выступить, но Мехран-везир сказал:

– О царевич, он притомился, двадцать человек поразил. Надо и тебе сразиться с людьми, а потом уж вы друг с другом поборетесь.

– О везир, я вижу теперь, что ты в этих делах ничего не смыслишь, – ответил ему Хоршид-шах. – Тебе и невдомек, что воинское состязание – словно писем писание: писец сначала письмо напишет, потом набело перепишет, и, чем больше переписывает, тем изящнее становится почерк и слог. Так и воин на поле – одного победит, значит, и еще одного, и двух, и полсотни одолеть сумеет: с каждым разом он опытнее, ловчее становится, постигает, как удары отражать, точно как при письме! Если же впервые на бой выходит, сердце его полно страха, он не знает, как быть, надобно ему держать в памяти все уловки, которые могут применить против него. Так что первая схватка опасна. Вижу я, что ты в ратном деле не разбираешься, но пусть будет по-твоему. Исполню твое пожелание, мне же лучше.

Так и получилось, что Бахман на месте остался стоять, а Хоршид-шах выехал на поле гарцевать. Крикнул он:

– Выходите все, кто желает, люди знатные и простые, богатыри и вельможи, воины и придворные, все, кто за царскую дочь сразиться хочет!

Стали рыцари на мейдан выезжать, и каждого Хоршид-шах побеждал своим воинским искусством и мастерством (а Махпари все это видела, и любовь ее все возрастала), пока не одолел пятьдесят человек.

Вышел наконец на мейдан Бахман, долго он с Хоршид-шахом бился, мечом рубился, из лука стрелял, а потом уж они за палицы взялись. Хоршид-шах мог бы его на месте убить, да пожалел, не захотел такого молодого жизни лишать – может быть, он когда-нибудь славы достигнет. Схватил он Бахмана за пояс, приподнял над лошадью повыше, чтобы все видели, а потом руку разжал – тот и упал. Шахская дочь и это наблюдала – и в ее глазах Хоршид-шаху равного не было.

Сын Мехран-везира возле стоял, все примечал. Когда упал Бахман, он направился на поле, куда все выезжали, вооруженный и снаряженный.

– Кто это? – спросил Хоршид-шах. – Что на поле делает?

– Это сын Мехран-везира, – сказали ему.

«Так, значит, все эти хитросплетения и ухищрения он ради сынка своего затеял! – подумал Хоршид-шах. – Когда увидел, что я Бахмана победил, но хорошо с ним обошелся, сына своего выслал! Да будь тут хоть сто твоих сыновей – чего мне бояться?!»

Самак тоже там стоял, сторожил. Когда заметил он, что сын везира после всех на поле выехал, воскликнул про себя: «Ах, подлый везир, он это все ради сына устроил, ради Кабаз-пахлавана. Не дай бог, промах какой случится и сын везира верх одержит – для нас такое горе будет! Видно, надо мне его упредить, свой нож в дело пустить». Выхватил он нож разящий, смерть приносящий, и смело пошел на Кабаза. Пока тот сообразил, что к чему, Самак нанес ему в грудь такой удар, что острие ножа из спины вышло. Бросилась Кабазу желчь в голову, и он упал без сознания, так что люди решили, будто он оттого и умер, но на самом деле он дух испустил, не стерпев удара Самака.

Хоршид-шах мейдан покинул, люди потеснились, айяры ножи свои обнажили, царевича кольцом окружили. Горожанам Хоршид-шах по душе пришелся. Шах Фагфур, когда увидел, как дело обернулось, поразмыслил и сказал:

– Не следует всем скопом в город возвращаться, как бы беды не вышло.

Кликнул он свою дружину, велел, чтоб порядок соблюдали. А Самак-айяр в этом шуме и суматохе пробрался к шахскому трону, призвал к ответу Мехран-везира, сказал ему:

– Ах ты подлый негодяй, злодей, говори: все твои козни, суета и напрасные потери были ради того, чтобы заполучить девушку для своего сына? Берегись, не подобает тебе у царевича усладу вырывать да своему сынку отдавать! Смотри, как бы это дело поминальными сластями [20] не обернулось.

Тут он вытащил нож, хотел пронзить Мехран-везира. А рядом стоял один богатырь по имени Шир-афкан, он руку Самака перехватил и не дал ему ударить. Опечалился Мехран-везир: во-первых, из-за сына, а во-вторых, из-за того, что на службе шаха такое бесчестье допустил. Отправился он прямо во дворец и приказал, чтобы сына его подобрали, домой отнесли и схоронили как положено, а сам поминки справил.

Когда вернулась с мейдана дружина, Шогаль-силач прежде Хоршид-шаха и подошел к трону Фагфура, поклонился и сказал:

– Отдавай дочь за Хоршид-шаха, теперь уж отговоркам конец!

– О Шогаль, – ответил шах, – я заключу меж ними брачный договор, когда сорок дней пройдет.

– Нет, шах, это очень долго!

Стал шах на своем настаивать, Шогаль – на своем, пока не согласились они на десяти днях. Все собрались во дворец возвращаться, а вперед всех – шахская дочь, сердце у нее растревожилось, загрустила она, заскучала. Но как услышала, что отец через десять дней отдаст ее за Хоршид-шаха, обрадовалась. Потом она направилась во дворец, а Хоршид-шах и Фаррох-руз, благородные воины и прочие ехали за ними. Тогда царевичи объявили: нам-де надо по домам собираться. И вернулись они каждый в свою страну – за тем и неделя прошла.

Самак-айяр сел перед Шогалем-силачом, Хоршид-шахом и Фаррох-рузом и сказал:

– О господин, вот что мне в голову пришло. Ведь после того, что я сделал, нам на коварного Мехран-везира полагаться не след. Нельзя допустить, чтобы этот негодяй исхитрился и спрятал шахскую дочь, а нам бы пришлось по свету блуждать да ее искать.

– Что же делать? – спросил Шогаль и другие тоже.

– Я так надумал, – ответил Самак, – сегодня ночью проникну в шахский дворец и выкраду ее. А когда придет время свадьбы, пусть ведут ее к жениху из нашего дома.

Все одобрили его слова, так и порешили сделать, когда ночь придет.

Самак встал, снарядился – взял свой нож и аркан, надел кольчугу, обувку натянул, веревку кольцом свернул, через плечо повесил, за спину кинжал привесил и отправился к шахскому дворцу. Шум послышался: было время смены караула. Подождал он, пока голоса стражников затихли, потом стал в темный уголок, взял веревки моток, бросил – взметнулась петля в воз-Дух, словно руки влюбленных, и упала на крышу дворца шахской дочери. Самак-айяр за конец дернул, петлю закрепил, ухватился за веревку и подтянулся наверх, прямо в светлицу шахской Дочери попал. Видит, лежит Махпари, словно охапка роз. Он тихонько дотронулся до девушки, прикрыл лицо рукавом кольчуги в знак смирения и со всем почетом и уважением ее растолкал. Махпари глаза открыла, смотрит, стоит перед нею кто-то одетый в кольчугу и с ножом в руке. Ну, она закричала. Самак говорит:

– Не бойся, девушка, я – Самак-ловкач, ученик Шогаля-силача, убийца Кабаза, сына Мехрана-везира, – да это тебе и самой известно. Я пришел увести тебя к Хоршид-шаху, так как опасаюсь коварства Мехран-везира. Нельзя допустить, чтобы от его козней нам неприятности вышли.

Обрадовалась дочь шаха, вскочила. Самак-айяр говорит:

– О девушка, скажи перед богом: берешь меня в братья?

– Беру, – отвечает девушка.

– Будь моей сестрой! – воскликнул Самак-айяр. Взял он Махпари за руки, вывел на крышу, обвязал веревкой и начал вниз спускать. Только до половины стены опустил – и тут веревку перерезали, а девушку украли. Самак же остался на крыше, ничего не ведая.

Но собиратель известий и рассказчик историй Фарамурз Ходадад вслед за рассказчиком и сочинителем книги говорит так. Мехран-везир, этот зловредный и гнусный негодяй, вернулся во дворец, после того как Самак-айяр сына его убил, а его самого опозорил, в горе и печали. Когда сына похоронили и наступила ночь, стал он раздумывать, что ему делать, и послал человека за богатырем Шир-афканом, тем, что его от руки Самака уберег. Когда тот пришел, Мехран навстречу встал, приветил его и усадил подле себя. А сам говорит:

– О богатырь, знай и ведай, что шах Фагфур вознамерился тебя жизни лишить, это мне поручить. Вот я и надумал добыть тебе царевну, тогда и царство тебе достанется.

Шир-афкан встревожился, говорит:

– Шах моей головы требует? Ну, я ему покажу! А ты что предлагаешь?

– Я вот что решил: пока свадьбу не сыграли, надо хитростью выкрасть шахскую дочь, чтобы эту свадьбу отложили. А там что-нибудь придумаем.

Соизволил так господь всевышний, что у подлого Мехран-везира был молодой слуга по имени Шабдиз. Позвал его Мехран, прочел молитву, выказал к нему расположение, а потом сказал:

– Если ты пойдешь и доставишь мне шахскую дочь, я тебе воздам богатствами земными.

А этот слуга был страсть какой ловкий, умел он отлично рыть подкопы и передвигаться в темноте. Если нужно было сделать подкоп, стоило только назначить место, куда его вести, и подземный ход открывался точно в том самом месте. Так вот Шабдиз сказал:

– О везир, не беспокойся, раб твой пойдет и это дело совершит, то есть приведет девушку.

Сказал он так, вышел из дому, выкопал ход до самого того места, что ему указано было. Когда он вылез из подкопа, видит, кто-то веревкой обвязанный вниз спускается. Вгляделся хорошенько – а это шахская дочь! Обрезал он ножом веревку и, счастливый и довольный, потащил девушку в подземный ход. Когда же Самак спустился вниз, девушки и след простыл. Он прямо рассудок потерял! А потом осмотрел все вокруг, видит – аркан-то перерезан. «Это все оттого, что я один на дело пошел, – сказал он себе. – Жаль, не знаю я, кто из богатырей эту проделку учинил! Может, Шогаль ее унес?» Подумал он так и побежал скорей в дом удальцов. Второпях и сгоряча закричал:

– Эй, богатырь, ты со мной так не поступай! Шуткам свое время отведено, а сейчас мне не до шуток – я шахскую дочь из дверей вывел, с крыши спустил, а ты ее унес!

Шогаль ответил:

– Самак, ты либо с ума сошел, либо никогда не приходил в разум. Да я из дома носа не высовывал! Клянусь создателем, что ничего об этом не знаю и с тех пор, как ты ушел, я и к дверям-то не подходил.

Хоршид-шах и все остальные подтвердили:

– Да, Самак, Шогаль никуда не выходил.

Когда Самак понял, что дело сделал не Шогаль, он как оголтелый выскочил из дома, стал рыскать из стороны в сторону в поисках следов девушки.

А всевышний господь определил так, что, когда потащил Шабдиз шахскую дочь – нести-то было далеко, – он заткнул ей рот, связал по рукам и ногам, а потом решил немного передохнуть, проветриться и выбрался из лаза наружу. Погляжу, думает, кто же это девушку сверху вниз переправил? Чье это дело? Или, может быть, она сама сбежать надумала?

Стал он кругом озираться, тут на него Самак и наскочил.

– Ах ты негодяй, – закричал он, – так это ты украл добычу льва, ты заодно с этим грязным сводником? Я не я буду, коли не отплачу вам по заслугам!

С этими словами он накинул Шабдизу на шею веревку и поволок его за собой.

– О благородный муж, что это ты такое говоришь? – взмолился Шабдиз. – Какая шахская дочь?

– А, ты еще разговариваешь, подлая тварь! – сказал Самак. – Ну, ладно, Шабдиз, тебя извиняет то, что ты не знаешь, кто я таков. Меня прозвали Самак-айяр. Ученые мира и мудрецы нашего времени дивятся моей премудрости, а те, кто хочет обвести всех своей хитростью, норовят у меня уроки брать. И ты думаешь такими разговорами от меня отделаться? Ничего, скоро у тебя мозги прояснятся!

Шабдиз сказал:

– О благородный муж, хоть ты все насквозь видишь, но я-то про себя знаю, что ничего ты не понимаешь. При чем тут я и при чем шахская дочь? Ищи-ка лучше ее, пока она из рук не ушла, а то провозишься со мной и упустишь девушку.

– Да, это возможно, – согласился Самак. Он оттащил Шабдиза в дом удальцов, а сам вернулся.

По божьей воле этой ночью Шир-афкан был во дворце Мехран-везира. Видят они, что Шабдиз задерживается, Мехран-везир и говорит:

– О Шир-афкан, собирайся, пойдем с тобой в тот дом, откуда Шабдиз подкоп начал. Думается мне, что он все еще в подземном ходе. Надо пойти проверить!

А Шир-афкану ударило в голову-то, что шахская дочь ему достанется, он и согласился. Вышли они из дворца, направились к тому дому, что Шабдиз указал. Спустились в подкоп, вокруг шарят: что же с Шабдизом стряслось? Видят, лежит кто-то связанный. Лицо ощупали: кожа нежная, на мужчину не похоже. Развязали они рот пленнику, спрашивают:

– Ты кто?

– Я Махпари, шахская дочь.

Обрадовались Мехран-везир и Шир-афкан, что шахскую дочь без всяких забот заполучили, и говорят:

– О девушка, кто тебя сюда притащил, как ты здесь оказалась, зачем тебя связали?

– Не знаю, – отвечает шахская дочь.

Они подняли ее и отнесли во дворец везира. Там Мехран сказал:

– О шахская дочь, а теперь расскажи правду, как ты оказалась связанной и кто это с тобой сделал.

Махпари говорит:

– Самак-айяр вывел меня из дому и спустил с крыши на веревке, чтобы отвести к Хоршид-шаху. А когда я опустилась на землю, кто-то схватил меня, втащил в эту дыру и так вот связал, а больше я ничего не знаю.

– Это мой Шабдиз, – сказал Мехран-везир. – Нельзя, чтобы он попался в руки Самаку!

Всю ночь они проговорили, Мехран-везир все Шир-афкану растолковал, что тому делать, как поступать.

Ну а во дворце царевны вот что было. С той поры, как все происшествия приключились и узников выкрали, Лала-Салех каждую ночь по два-три раза подходил к изголовью девушки – за ней присмотреть. Только Самак-айяр увел ее, как Лала-Салех вошел в комнату. Поглядел – нету девушки. Повсюду стал искать, а ее и след простыл.

Он скорее побежал к ложу шаха Фагфура, разбудил его и сказал:

– О великий шах, дочь твоя исчезла.

– Может, она зачем-нибудь в другую горницу зашла? – говорит шах.

– Во всех покоях я смотрел, всюду искал – нет ее.

– Ступай в дом удальцов, позови ко мне Шогаля-силача, – велел шах, – это их рук дело!

Лала-Салех тотчас отправился в дом удальцов к Шогалю. Это было в тот самый час, когда притащили связанного по рукам и ногам Шабдиза и Шогаль со своими друзьями ругал его. Тут-то Лала-Салех и вошел, поздоровался. Ответили они, а потом Шогаль говорит:

– Чего это ты в такой час явился, Л ала? Однако зачем бы ни пришел, добро пожаловать!

– Это ты пожалуй к шаху Фагфуру, – говорит Лала-Салех, и Шогаль сразу догадался, что к чему.

Поднялся, Шогаль с места, а за ним и Самак, и отправились они вместе с евнухом в шахский дворец. Шах был на женской половине. Вошли они с Самаком, поклонились, а шах говорит:

– Скажи, исфахсалар, разве я за время своего царствования сделал тебе хоть что-нибудь дурное или обидел тебя? Я ведь тебе все предоставил, весь город твоему приказу подчинил. Коли нужно у кого добро отнять или долг взыскать – все вершил по твоему желанию. Ни за хорошее, ни за худое я с тебя не спрашивал – все в память о твоей давней службе, а еще потому, что ты направлял стопы в квартал благородных мужей и шел их стезей. Зачем же ты позоришь мое доброе имя, порочишь мой род и, словно вор, похищаешь мою дочь? Уж не в награду ли за доброту мою?! Я считаю, что такое бесчестье несовместимо с отвагой и благородством. Где моя дочь? Верни ее, прежде чем настанет день и люди обо всем узнают.

Как только шах Фагфур проговорил это, Самак поклонился и сказал:

– О шах, удальцы не станут лгать, даже если от этого дом их рухнет. Это сделал я. Я проник в шахский дворец, до девушки я не дотронулся и не взглянул на нее, пока мы перед богом не назвали друг друга братом и сестрой. Теперь она в том и в этом мире сестра мне. Совершил я это из-за того, что думал уберечься от коварства Мехран-везира, вот чего я боялся. Пришел я, вывел девушку, хотел спустить ее с крыши на землю и забрать к себе, чтобы на свадьбу ее повели из дома брата. Но Шабдиз, раб Мехран-везира, за мною следил – он сам с той же целью туда явился. Когда я опустил веревку с девушкой и сам выбрался наружу, вижу, веревка моя обрезана, а ее увели. Ну, тогда я схватил Шабдиза, а дочь твоя – во дворце везира.

Шах Фагфур рассердился:

– Что за неприятности мне из-за этого везира да из-за девчонки этой! – сказал он. – Ему-то что за дело до моей дочери? Чего ему от меня надо, чего он добивается этими кознями и плутнями, чего людям голову морочит?

Так он возмущался, а потом отослал Шогаля и Самака со словами:

– Сейчас ступайте, подождем, посмотрю я, что завтра будет.

Шогаль и Самак вернулись домой и рассказали обо всем Хоршид-шаху

На следующий день, когда шах Фагфур утром воссел на трон, Мехран-везир и Шир-афкан явились и заняли каждый свое место. Шах Фагфур гневно обратился к Мехран-везиру:

– Мехран, я-то думал, что ты мой везир, управляешь государством, устраиваешь дела, мою власть укрепляешь, а ты, оказывается, ночью по домам ходишь да крадешь царских дочерей! Тот, кто лазает по домам, ворует золото да ткани, а ты живых людей воровать наладился! Зачем ты украл мою дочь? Что замыслил с ней сделать? Что за бесчинство ты творишь?!

– О великий государь, – заголосил Мехран-везир ему в ответ, – дочь твою Самак выкрал! А мой раб Шабдиз его выследил, отобрал у него девушку и доставил в мой дворец. Разве лучше было бы допустить, чтобы завели ее в дом айяров и пошла о ней потом дурная слава? Но виноватым, конечно, я оказался – другие такое учиняют, а мне отдуваться приходится. Мало того, что моего сына так подло убили, мало всего бесчестья, что на меня взвалили, что с тобой так поступили, так они еще заявляются в твой дворец, похищают твою дочь, причиняют тебе урон, а твоему роду – вред! Да если бы не мой Шабдиз, они бы ее так и увели. Я-то считал, что добро делаю. Коли неладно вышло, не стану больше стараться. Знаю я, каков ты и каковы эти айяры. Давно уж царство ушло из твоих рук. Стоит только этому слуху распространиться, скажут люди, что-де шах Фаг-фур с шестьюдесятью айярами против нас не устоит, и подступят к тебе войска со всех четырех сторон – плохо тебе придется. Правильный путь в том, чтобы избавиться от айяров – тогда хоть большего позора на тебя не падет. Я только о благе твоем радел. Ты же считаешь, что я тебе вред приношу, хоть я освободил твою дочь из рук этих воров и разбойников, чтобы уберечь от бесчестья. Ты говоришь, мол, какое мне дело до твоей дочери, – я так поступал, как лучше считал. Коли нехорош я, выбери себе другого везира, пусть он и вершит твои дела.

Шаху Фагфуру тошно стало от того, что везир наговорил.

– Что мне решать? – молвил он.

Прошло немного времени, Мехран-везир голову поднял и сказал:

– О шах, твой слуга знает, как с этим разделаться. Прикажи говорить, а иначе способа избавиться от айяров нету.

– Говори, – велел шах.

Подлый злодей Мехран-везир сказал:

– О шах, прикажи, чтобы двести тюркских гулямов в полном вооружении ждали наготове в твоих покоях, а в день свадьбы Хоршид-шаха пошли человека сказать, чтобы все айяры, Фаррох-руз и Хоршид-шах явились во дворец без оружия. Когда покончат они с едой, к вину перейдут, гулямы из покоев твоих выскочат, предадут их мечу и изрубят на куски, так что город избавится от бед и успокоится, а ты останешься со своей дочерью и будешь править, как пожелаешь.

– Ну что ж, это ты неплохо придумал, – сказал Фагфур.

Как договорились, так и сделали. Поклонились они шаху как положено и вернулись во дворец везира. Везир, как пришел, отдал царевне поклон, поднес ей подарков, сколько смог, а потом отослал ее в дом отца. А на другое утро десятидневная отсрочка кончилась. Шах тронный зал разукрасил, всех эмиров и знать созвал и послал человека за айярами с Самаком, Хоршид-шахом, Фаррох-рузом и Шогалем-силачом. Вышли им навстречу хаджибы, слуги. Говорят: шах изволил сказать, что нынче свадьба, день веселья, заходите без оружия. Промеж нас оружие ни к чему!

Все оружие сняли, беззащитными остались. Хоршид-шах и другие подошли к шахскому трону, поклонились, и царевич занял место на тахте по правую руку от шаха, а брат его Фаррох-руз стал за ним, чтобы ему прислуживать. Шогаль-силач и Самак сели, а из шестидесяти айяров те, кому положено сидеть, уселись, а кому положено стоять, на ногах остались. А гулямы в доспехах железных затаились, сидят в засаде в шахских покоях!

Затем столы накрыли, сели они откушать, а когда поели, руки ополоснули, пировать-веселиться стали, захотелось им песни послушать.

Потом велели хаджибу пригласить жителей города, ученых и мудрецов, старост. Хаджиб прошел из внутренних покоев в наружные, там сел, где положено сидеть хаджибам, у дверей тронного зала. И вот время идет, чаша по кругу ходит… Мехран-везир чалму с головы снял – дескать, жарко – и рукою бороду погладил. Выскочили из внутренних покоев гулямы и выхватили мечи.

Когда Самак увидел это, он воскликнул:

– Эх, жаль, попались мы в ловушку! Чего я боялся, что сердце томило, то и вышло.

Тут он вытащил нож, который припрятал раньше, и кинулся на гулямов, говоря себе: «Ну, Самак, не зевай, жизнь задаром не отдай! Нам, конечно, отсюда не выбраться, так постарайся хоть рассчитаться за свою кровь!» С этой мыслью он стал сражаться.

А Хоршид-шах встрепенулся, проговорил:

– О Фаррох-руз, видал, что они устроили? Хитростью заманили нас в ловушку и погубили. А все этот проклятый Мехран-везир!

Стал он браниться и виниться, приговаривая: «Знать бы, что теперь будет». Оба они приуныли. А гулямы уж айяров одолели – те ведь безоружные были. Десять человек полегло, да от руки Самака десяток гулямов пало. Но и сам он много ран получил, много крови потерял. Когда понял, что дело к концу идет, никого уж в живых не осталось, смирился, сказал себе: «Повалюсь-ка я на убитых. Коли не пришел еще мой срок, как-нибудь спасусь, а коли нет – умру». Подумал он так и упал средь мертвых тел.

Гулямы захватили Хоршид-шаха и Фаррох-руза, связали их и спрашивают:

– О шах, что с ними делать?

Шах Мехран-везира вопрошает:

– Как поступим?

Всевышний господь определил, что их жизненный срок еще не истек. Устами везира решил он:

– Хоршид-шаха и Фаррох-руза надо заточить. Думаю я, что помирать им еще не время. Посадим их вместе с Шогалем в темницу, пока они еще чего-нибудь не натворили.

Шах велел убрать из тронного зала убитых, сказал:

– Отвезите их всех в степь и там закопайте!

Потом шах приказал, чтобы Хоршид-шаха и Фаррох-руза заперли и приставили к ним стражей, а Шогаля-силача вместе с другими отвели в тюрьму, заковали и поручили надежным слугам. Мехран-везир распорядился:

– Отвезите мертвых в степь, бросьте там, чтобы их собаки сожрали.

Отвезли слуги убитых в степь и оставили там, а среди них Самак был. Мехран-везир еще приказ дал:

– Ступайте к ним в дом, разграбьте его.

Толпа направилась к дому удальцов, начался грабеж. Увидали они там связанного Шабдиза, развязали его, все, что в доме нашли, унесли, а сам дом с землей сровняли.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ. О том, как Самак-айяр с помощью Махруйе, кладбищенского вора, и Заранда-кост оправа смерти избежал, как вывел он из заточения Шогаля и Хоршид-шаха, а царевич Газаль-малек пошел войной на Чин

<p>ГЛАВА ВОСЬМАЯ. О том, как Самак-айяр с помощью Махруйе, кладбищенского вора, и Заранда-кост оправа смерти избежал, как вывел он из заточения Шогаля и Хоршид-шаха, а царевич Газаль-малек пошел войной на Чин</p>

Как говорит ведающий истину составитель книги, когда тех убитых вынесли из тронного зала, их по приказу Мехран-везира бросили в степи псам на съедение. И они валялись там, пока не наступила ночь. А среди мертвых был Самак-айяр, обессиленный и ослабевший, так как он потерял много крови.

И определил всевышний господь, чтобы в том городе жил один человек, кладбищенский вор, по имени Махруйе. Этой ночью Махруйе сказал себе: «Пойду-ка осмотрю этих мертвецов, нет ли на них золота – ведь эти люди всегда в золоте ходят, а на убитых остались и одежда, и шапки, и пояса, и ножи, и перевязи, может, мне что-нибудь и перепадет». С такими мыслями он вышел из дому, пробрался к тем трупам и стал каждый осматривать. Он ощупывал руки мертвых и их пояса, забирал себе то что находил на покойниках, пока не дошел до Самак-айяра. Когда он дотронулся до Самака, тот почувствовал прохладу руки Махруйе, открыл глаза, шевельнулся и прошептал:

– О благородный человек, кто ты? Где я?

– О удалец, я – Махруйе, кладбищенский вор.

Самак услышал имя Махруйе и тут же узнал его. Он вымолвил:

– Махруйе, яви благородство, ради господа, дай мне глоток воды испить, чтобы и тебе бог помог…

Проговорил он эти слова и сознания лишился. Махруйе побежал, принес кувшин, наклонился к Самаку и влил ему в горло воды. Глотнул тот водицы, освежила она грудь храбреца, и силы стали возвращаться к нему. Он сказал:

– О великодушный, посади меня!

Махруйе посадил Самака, и тот проговорил:

– Махруйе, ты поступишь честно и благородно, коли укроешь меня, заберешь меня отсюда в свой дом и будешь лечить, пока я не поправлюсь. Я тебе отплачу добром, как только смогу, а господь воздаст тебе по заслугам.

– Слушаю и повинуюсь, – сказал Махруйе. Он взвалил Самака на спину и потащил к себе домой.

У Махруйе была жена по имени Саманэ, очень добронравная и приветливая.

– Кто это, Махруйе? – спросила она.

– Жена, я уже много лет занимаюсь непотребными делами, а ведь господь этого не одобряет. Вот я и хочу во имя бога совершить дело доброе. Этот человек – из числа айяров, которых коварно предал смерти Фагфур. Видишь, как тяжко пострадал он, сколько ран получил. Я стану его выхаживать, чтобы бог послал ему исцеление, а надо мной смиловался.

– Лучше и не придумаешь, – одобрила жена. – Ты бы почаще так поступал, может, и привык бы.

Потом она нагрела побольше воды и вошла к Самаку, чтобы обмыть его раны. Самак-айяр тотчас сказал:

– Я тебя объявляю сестрой, а ты назови меня братом! Саманэ приняла его в братья, а он попросил:

– О сестра, пошарь у меня в поясе, там есть немного золота – возьми его.

Саманэ нащупала золото в поясе Самака, достала – оказалось там сто динаров.

– Сестра, пусть это пойдет в счет расходов на меня, – сказал Самак, – чтобы тебе полегче было.

Саманэ смыла с его тела кровь, перевязала раны. Тут Махруйе сказал:

– Ну, жена, а теперь накорми его мясной похлебкой.

– Брат, – возразил Самак, – меня нужно кормить птенцами голубей: надо птенца обварить, искрошить, крошево это водой развести и кипятить, пока не сварится, а потом давать мне понемножку, чтобы сил у меня прибавилось.

– Повинуюсь. Как тебе нужно, так и сделаю, – сказал Махруйе.

И когда настал белый день, Махруйе вышел из дому, купил несколько голубят и принес их Саманэ, чтобы она из них отвар сделала и покормила Самака.

Немного окреп Самак и сказал:

– О брат, можешь ли ты осторожно привести ко мне лекаря, чтобы он меня пользовал?

– Могу, – ответил Махруйе и вышел. Был там один лекарь-костоправ по имени Заранд, очень умелый и ловкий. Вот его-то Махруйе и привел к Самаку.

Посмотрел Заранд на Самака и сразу узнал – он его много раз видел. Самак догадался, что Заранд его узнал, не стал таиться и говорит:

– О Заранд, яви благородство, выходи меня, ведь призвание лекарей – милосердие и сострадание. Скажу тебе не ради лести: вы одинаково помогаете и знатным и простым людям, лечите и тех и других, видите на свете добро и зло и никогда не разглашаете тайного, а это и есть наивысшее благородство. Врачам оно свойственно. Поэтому я и прибегаю к твоей помощи: вылечи меня, окажи мне милосердие и пожалей!

Заранд-костоправ поклялся богом, подателем всех благ, что будет за ним ухаживать, не предаст его и не обидит, проявит великодушие и сделает все, что может и умеет.

Когда Заранд произнес клятву, Самак нащупал у себя на руке браслет с десятью каменьями ценою в тысячу динаров, отдал его Заранду-костоправу и сказал:

– Сохрани его для меня, ибо не мое это достояние: это собственность Шогаля-силача.

– О Самак, в этом нет необходимости, подержи эту драгоценность у себя, пока я буду тебя лечить, – возразил Заранд. – Когда поправишься, тогда и заплатишь, а коли не заплатишь – и так сойдет.

– Нет, Заранд, возьми, – настаивал Самак. Взял Заранд браслет и стал Самака лечить, и так прошел целый месяц.

Раны у Самака начали заживать. Поглядел он на себя – доволен остался, повернулся неловко на радостях, а раны еще не заросли как следует, вот в трех местах и разошлись, да так, что кровь брызнула. Пришел лекарь, стал больного осматривать и сразу понял, что случилось. Отругал он его, новые повязки наложил, велел неподвижно лежать.

– Повинуюсь, – ответил Самак.

Еще десять дней терпел Самак, лечение принимал. Совсем поправился. Он потихоньку сходил в баню, вымылся, вернулся в дом Махруйе и сказал:

– О благородный муж, принеси мне нож и аркан, безрукавку и постолы и все прочее!

У Махруйе нашлось все, что нужно. Оделся Самак, снарядился полностью и стал ждать, чтобы приносящая темноту ночь совершила свой набег на дневной свет и ясный день обратился в бегство перед ночною тьмой.

И тогда Самак поднялся, так как наступило время удалых мужей, всю снасть свою проверил и вышел из дома Махруйе – один он пошел, дабы что-нибудь промыслить. Он сказал себе: «Надобно мне такое место, где много денег!» Случилось так, что пролегал его путь мимо лавки Саида-ювелира, приятеля Мехран-везира. «Вот я и нашел подходящее местечко, – подумал Самак, – денег здесь заберу много, и все они принадлежат врагу, псу проклятого Мехран-везира».

Осмотрел Самак окрестности лавки, нашел укромный уголок, вырыл подкоп, влез в лавку, взял десять кошельков золота и благополучно вернулся в дом Махруйе. Увидел Махруйе, с чем он пришел, и спрашивает:

– Откуда это золото?

А Самак-айяр в ответ ему:

– Лучше не спрашивай! Ведь благородные удальцы вопросов не задают, откуда что берется, разве только сам человек скажет. А тебе я не велю спрашивать, чтобы у тебя на сердце спокойнее было. Ты знай себе радуйся! Ведь это для тебя. Тебе что, золото важнее или место, откуда оно? Спрячь-ка его, где тебе нравится, а ежели хочешь хозяина искать – дело твое.

Махруйе поблагодарил, и они оставались там, пока царство мрака не осветилось. Тут пришел Заранд-костоправ, поздоровался. Самак ему навстречу встал, приветствовал его как положено и тотчас положил перед ним два кошелька золота – в возмещение за труд. Он сказал:

– Тысяча динаров – за лекарства, а тысяча – за твои хлопоты.

Заранд поклонился, вытащил тот браслет с каменьями, поцеловал его и отдал Самаку, а золото взял и ушел.

Господь всевышний судил так, что путь Заранда лежал мимо лавки Сайда – золотых дел мастера. Когда наступил день, люди увидели подкоп, ведущий в лавку Сайда, подняли шум. Известили Сайда. Тот явился в лавку, осмотрел весь товар и говорит:

– Десяти кошельков золота не хватает!

Что тут началось! Один кричит: «Кто такое сделать мог? Наверняка айяры!» Другой возражает: мол, айяров-то больше не осталось, а кабы и остались, они воровством не занимаются, а здесь, видать, большой лиходей побывал, этот знал, где красть! Третий свое твердит, что-де хорошо сделал, ведь того обокрал, кто богат, в такие палаты и надо на воровство ходить. В общем, всяк свое слово вставил.

Поскольку путь Заранда-костоправа пролегал через тот квартал, он оказался в самой гуще толпы, где люди стояли плотно. Заранд протискивался между ними, а кошелек-то и выпал из его рукава! Выпал кошелек, золотые монеты рассыпались. Тут люди вцепились в Заранда, задержали его, золото подобрали, а Сайд – золотых дел мастер кричит:

– Золото, золото мне покажите!

Подали ему те золотые, Сайд говорит:

– Это золото мое, хватайте его!

Скрутили Заранда-костоправа и повели, а следом за ним множество народу увязалось. Доставили Заранда в шахский дворец, а люди кругом толкуют: «Чудо, что золото объявилось!» Другие говорят: «Кабы кому другому золото принадлежало, небось не объявилось бы… Чудо-то в том, что пропало, а не в том, что объявилось!» Третьи твердят: «Да не его рук это дело! Подкоп рыть – не кровь отворить, лекарям такое не под силу». Четвертые рассуждают: «Может, дело-то другие сделали, а этот пронюхал и воспользовался!» В общем, по-всякому судили да рядили, а Махруйе, кладбищенский вор, рядом проходил и все это слышал, пока Заранда к шахскому трону вели.

Сайд – золотых дел мастер предстал перед шахом:

– О великий государь, вчера прорыли подземный ход в мою лавку и украли десять кошельков золота, а в каждом – тысяча динаров. Нынче утром часть того золота обнаружилась у этого костоправа.

Тут Мехран-везир заговорил:

– Эй ты, признавайся, откуда взял золото. Говори правду, тогда жизнь твою пощадим.

– Нашел я это золото на дороге, – сказал Заранд, – поднял, хотел себе оставить. Да не мне оно предназначено было, потому и обронил я его, и досталось оно богу.

– Врет он, – решил Мехран-везир. – Зовите палача, чтобы всыпал ему палок.

Вытащили костоправа прочь из дворца, отверзли пред ним дверь мучений, простерли над ним руки палок. Заранд сказал себе: «О слабая плоть, тебя подвергнут лишь палочным ударам – мужайся, покорись палкам, но тайны той не открывай: недостойно из-за ста палок или из-за тысячи палок предавать благородство. Крепись, береги тайну, даже если тебя насмерть забьют. Лучше умереть под палочными ударами, чем совершить предательство, лучше пожертвовать жизнью ради человека, а особенно ради такого человека, как Самак».

Так сказал он себе и лег под палки. Стали палачи его бить, били, били, семь шкур спустили, кровь полилась, а Заранд не сознается, на своем стоит: на дороге нашел золото. Видят, он уж чуть жив, а все запирается, сообщили Мехран-везиру, и тот распорядился:

– Бросьте его в темницу. Потом разберемся, как с ним поступить.

Отволокли Заранда в темницу, туда, где держали Шогаля-силача. Шогаль спрашивает:

– Брат, что с тобой приключилось? За что тебя в темницу бросили?

Заранд-костоправ ему обо всем рассказал.

– Ну, брат, будь спокоен, коли жизнь Самака вне опасности, он вскорости всех нас освободит, – сказал Шогаль-силач.

А Махруйе, кладбищенский вор, разведал что к чему, вернулся домой и все пересказал Самаку. Огорчился Самак из-за Заранда-костоправа, но и похвалил его за мужество. А потом сказал:

– Братец, а не знаешь ли ты, где заточены Шогаль-силач и удальцы наши? И куда упрятали Хоршид-шаха и Фаррох-руза?

_ Сколько всего айяров в живых осталось, мне неизвестно – отвечал Махруйе, – знаю только, что Хоршид-шаха и Фаррох-руза с Шогалем-силачом и еще несколькими не убили, в темнице держат, в таком-то месте.

– Вот и ладно, нынче ночью я постараюсь, бог даст, освобожу их, – говорит Самак. – Найдется у тебя такой тайник, где бы мне их укрыть?

– Найдется, – отвечает Махруйе, – глубоко под землей устроен.

Так они беседовали, пока вечер приближался и Самак ждал часа в доме Махруйе.

Тем временем Заранд, которого бросили в темницу, тоже ночи дожидался. Он сказал:

– Исфахсалар Шогаль, чует мое сердце, что нынешней ночью или завтрашней придет нам освобождение.

Потом, когда приносящий ночь негр прошелся по светлоликому миру, взял в полон покинутую землю, Самак встал, собрал, что для дела потребно: и нож, и аркан, и напильник, и клещи, и все прочее – и отправился в путь, пришел к дому, где была темница, в которой держали Шогаля с айярами и Зарандом.

Самак обследовал все вокруг, пока не нашел подходящего места. Бросил он петлю, затянул, закрепил, стал подыматься на купол крыши. Поднялся, огляделся, а в куполе оконце. Заглянул внутрь – там узники. Достал он нож, оконце расширил, конец веревки к нему привязал и по веревке спустился вниз. Смотрит, перед ним Шогаль и те айяры. Приветствовал он их, они ему в ответ хвалу вознесли, а Заранд стонет:

– Ох, Самак, приди мне на помощь, нет у меня сил больше палки терпеть. Не могу я ждать, слишком много мне досталось из-за тебя – выведи меня отсюда всех раньше.

– Заранд, а есть ли у тебя убежище, где спрятаться? – спросил Самак.

– Есть, да такое – год там укрываться буду, никто и не приметит.

Самак снял с ног Заранда колодки и сказал:

– Ну, иди, куда душа желает!

– Куда же я пойду-то? Нет, ты выведи меня отсюда!

– Заранд, обожди немного, – говорит Самак, – я пойду других развяжу, потом все вместе и выйдем.

Но Заранд крик поднял:

– Спаси меня, Самак, нет у меня больше сил дожидаться, порадей, вызволи меня отсюда!

Надоел он Самаку до смерти. Тогда он обвязал его веревкой, сам наверх вылез и его вытащил, а потом спустил с кровли на землю.

– Ну, теперь своим умом добирайся да смотри, чтоб не видал никто, – напутствовал он его.

Выпустив на волю Заранда-костоправа, Самак вторично полез под купол, к своему учителю Шогалю. Взялся он за напильник и клещи, снял с его ног оковы, а потом и других расковал. Все обрадовались, стали Самака благодарить.

Самак сказал:

– Коли все мы по веревке полезем – долгое дело получится. Надо другой выход поискать.

Пошел он двери тюрьмы осмотреть. А на дверях запоры крепкие, двойные, никому не под силу их сломать. Поглядел Самак на двойные прочные замки, нож вынул и в один миг в дверном косяке щель вырезал, так что в нее легко мог человек пролезть. Все вышли, Самак впереди встал и привел их в дом Махруйе.

– Брат, – сказал он ему, – я свое дело сделал, теперь ты найди им убежище.

Махруйе пошел в заднюю комнату, дверцу открыл, а за нею лестница, он говорит:

– Спускайтесь вниз.

Шогаль, Самак и те айяры, что в живых остались, – Сахмин и Дарбаз, Сабахар и Хадакар, Дирак и Тиздандан, Мардавиз и Сури, Бардин и Мараль – десять человек всего, зашли в тот подвал. Помещение там оказалось обширное, только дух тяжелый стоял.

Огляделся Самак: откуда такой смрад? Видит, валяется куча платья, старого и нового, кровью залитого. Понял Самак, что это такое, говорит:

– О Махруйе, сожги ты эту одежду или закопай где-нибудь, а то зловоние сил нет терпеть.

Взял Махруйе ту одежду и ушел.

Ну, тогда айяры спокойно там расположились, Махруйе еды сготовил, принес, накормил их, и остались они там пережидать.

Но тут собиратель известий и рассказчик, благословенный Ибн Абу-ль-Касем, говорит так. Когда Мехран-везир своими кознями добился, что весь отряд айяров перебили, а Шогаля и еще десяток в тюрьму бросили, так как не судьба им была помирать, Хоршид-шаха и Фаррох-руза заточили. Ночью послал Мехран-везир за богатырем Шир-афканом, стал с ним совет держать.

– О богатырь, – сказал он ему, – я с тобой уговаривался, что отдам тебе царство и царевну тебе предоставлю. Полдела сделано, со всеми врагами я расправился. Теперь надо придумать, как Фагфура убрать. Коли в открытую это сделать, о нас дурная слава пойдет, весь мир нас осуждать станет. Уж и не знаю, как поступить.

– Да как ты решишь, так и поступим, – отвечает Шир-афкан. – Хорошо бы, конечно, тебе посватать за меня царскую дочь, ведь коли девушка будет моя, то и царство нам достанется, а уж с Фагфуром мы как-нибудь поладим.

Мехран-везир сказал:

– Эх, богатырь, да не отдаст он за тебя дочку, тут и говорить не о чем! Не так-то все просто. Но есть один способ, вот послушай-ка, как тебе это понравится.

Шир-афкан его торопит:

И Мехран-везир повел речь:

– Я вот как рассудил, богатырь. Напишу я от нашего имени письмо шаху Мачина Армен-шаху. У них с Фагфур-шахом раздоры пошли по разным поводам, а более всего из-за девушки, которую сватали. Фагфур сказал: пусть-де присылает сына, тот ответит на вопросы кормилицы, тогда, мол, девушка станет его женой. Так вот, я в письме помяну, что Фагфур, дескать, в делах царства запутался совсем, ни в чем толком разобраться не может. «И вот я, Мехран, вместе с богатырем Шир-афканом надумал, чтобы шах мира Армен-шах послал своего сына Газаль-малека с отборной дружиной в эту страну. Мы Фагфурово войско по всему свету разгоним, а потом сможем присягнуть тебе на верность. А затем мы остальных схватим, свяжем и с Фагфуром вместе отошлем к тебе в оковах. И я вручу тебе Махпари, которая краше луны в небе. Пусть Газаль-малек – ведь он шах и Шахский сын – знает, что вся слава Фагфура держалась на кормилице, а теперь кормилица-то сгинула… Но это все с условием, то ты передашь управление Чином Шир-афкану». Ну а когда дело наладится и он пришлет Газаль-малека, мы отдадим ему связанного Фагфура, а девушку скроем, скажем, что померла. Тогда Газаль-малек вернется восвояси, царство останется тебе, а я тебе еще и царевну вручу.

Шир-афкан сказал:

– О везир, ты очень хорошо все придумал, правильно рассудил.

Тогда Мехран-везир взялся за письмо: приложил всяческую хитрость и коварство, пустил в ход все, на что смел и что умел. Обо всем в том письме расписал, а в конце добавил, что, мол, когда царевич Газаль-малек прибудет, мы с ним договоримся и всю знать и простой народ к покорности приведем.

Шир-афкан радуется и везира благодарит, а тот письмо запечатал и за своим слугой Шабдизом послал. Он явился, поклонился. Мехран-везир ему положение дел описал, разным уловкам и ухищрениям обучил, насколько можно было, а потом приказал:

– Это письмо нужно доставить в Мачин и вручить Армен-шаху.

– Повинуюсь, – ответил Шабдиз. Вышел он от Мехран-везира, снарядился в дорогу и поехал. Через сутки до Мачина добрался, Армен-шаху доложили, что прибыл человек из страны Чин. Вышел хаджиб, взял Шабдиза за руку и ввел его к Армен-шаху. Шабдиз поклонился, достал письмо, поцеловал его и положил на краю тахта перед Армен-шахом.

У этого шаха был везир по имени Шахраи. Он взял письмо и доложил шаху, что там написано. Шах сначала-то обрадовался. А Газаль-малек стоял подле отца. Когда он услыхал имя девушки, сердце у него так и взыграло – ведь он с прошлого года таил в душе страсть, но от страха перед нянькой-колдуньей не решался о том речь заводить. Когда же узнал он, что няньки больше нет, то воскликнул:

– Отец, сын твой отправится и покончит с этим делом! Хоршид-шаха и Фагфура я связанными пригоню во дворец, а девушку возьму себе.

Армен-шах обратился к Шахран-везиру:

– Как ты видишь, дело тут не простое. Пожалуй, не стоит тревожить осиное гнездо по наущению Мехран-везира.

Но Газаль-малеку так запала в сердце страсть к девушке, что он поклонился и вмешался опять:

– О государь-отец, если слова Мехран-везира правдивы – прекрасно, а если нет – я покорю эту страну мечом. Несомненно, они противились нам из-за колдуньи-няньки. Но теперь я решился, я завоюю дочь шаха Фагфура, и она будет принадлежать мне.

– Неохота мне из-за девчонки ввязываться в войну, вносить в мир смуту, – возразил Армен-шах. – Если девушка захочет, она и сама до тебя доберется, без всяких наших усилий. А если Мехран-везир и Шир-афкан хотят нам послужить, пусть все приготовят и наладят, а мы потом прибудем, все как положено завершим. Иначе это дело недостойное, другие цари, как услышат, меня попрекать станут.

– Все так и есть, как ты сказать изволил, – согласился Газаль-малек, – но все же хочу я ехать свататься к Махпари. Как доберусь до Чина, зашлю послов, посватаюсь к девушке – что она сама-то ответит? А Мехран-везир, коли затеял измену, которая к нам касательства не имеет, тем лучше, а коли не так, то ради девушки я и на это готов.

– О сынок, неблагоразумно это, но удерживать тебя я не стану. Раз это страсть так тебя захватила, я не могу тебе отказать, – сказал Армен-шах.

Он тотчас повелел везиру, чтобы тот собрал тридцать тысяч всадников во главе с двумя богатырями. Одного из них звали Катран, а другого – Катур, они братья были. Когда Газаль-малек выступил из города, Армен-шах приказал составить ответ на письмо Мехран-везира, а в том ответе велел написать: «Мы согласны с мнением великого Мехран-везира и благодарны ему, и любовь к нему в нашем сердце увеличилась. А также Шир-афкана мы считаем своим человеком, и все его пожелания будут удовлетворены. По вашему письму посылаю к вам своего сына Газаль-малека, так что надо действовать и завершить начатое. Мир вам».

Он приложил к письму печать и отдал Шабдизу, пожаловал его почетным платьем и отпустил. Отправился Шабдиз в путь, а Газаль-малек с тридцатью тысячами всадников – вслед за ним, и так они ехали, пока не достигли границ Чина. Едва вступил Газаль-малек в Чин, принялся он за разбой и набеги – и пошел и пошел грабить и жечь!

И вот однажды нежданно-негаданно явились во дворец Фагфура ходатаи, просят защиты у шаха от притеснений войска Мачина. Фагфур к Мехран-везиру обратился, говорит:

– Гляди-ка, что творит войско Армен-шаха: чинит произвол и смуту. Не пойму, откуда у них такая дерзость взялась. А ведь их Армен-шах послал. Хочет весь мир разорить, сто тысяч людей погубить. Да у нас никаких споров с ним нет, никогда мы его не задевали. Неужто он сердце на меня держит из-за того, что дочку мою просил, а я ему отказал? Ох, даже вспоминать о ней неохота! Вот он теперь и покушается на государство мое… Да как ему это в голову-то взошло?!

В это время Шабдиз прибыл, ответ привез и доложил Мех-Ран-везиру, как было дело. Мехран-везир сказал:

– О шах, нам надо отправить гонца и выяснить, чего ради они сюда заявились и что им нужно. А сами будем готовиться отразить нападение.

Фагфур согласился:

– Это ты верно говоришь. Кого бы из наших богатырей послать, чтоб поречистей был?

– У нас Шир-афкан известный военачальник и богатырь, но его посылать не стоит.

Мехран-везир так потому сказал, что у него с Шир-афканом уговор был – на царство того посадить, вот он и не хотел усылать его. Поэтому он предложил:

– Давай, шах, какого-нибудь другого богатыря пошлем. А среди богатырей был один герой по имени Карамун. Вот

Мехран и придумал послать его: Карамун этот враждовал с Мехран-везиром, не желал ему покориться. Отрядили они Карамуна и с ним двести всадников. А шах приказал составить письмо: «Это письмо от меня, Фагфур-шаха, к Армен-шаху, царю Мачина. Мы желаем знать, из-за кого и из-за чего к нам такая злоба и враждебность? Знай и ведай, что во все времена все цари Мачина платили харадж царям Чина, а когда отец мой сел на царство, Пируз-шах, твой отец, который правил тогда Мачином, с моим родителем дружбу водил. По этой причине отец мой с него хараджа не требовал. Когда же пришел мой черед, я не стал его взыскивать из уважения к отцу, избрал путь благосклонности – до того часа, пока ты не послал войско в нашу страну и не стал чинить насилия и произвола. Не знаю, откуда вдруг у вас такая отвага взялась? Или богатырь какой объявился, о котором я и не слыхал, и из молодецкого тщеславия вознамерился со мной сразиться так, чтобы от нас ему вреда не было? Разве я требовал харадж? Ответь мне и объясни все – вот что подобает сделать. Ну вот, я отправил посла и изложил свои доводы, а ответ за тобой. Мир вам».

Закончил Мехран-везир письмо, зачитал его шаху, а тот его бранью наградил – хоть и не знал, что этот подлый злодей на уме держит. Потом приложил он к письму царскую печать и отдал его Карамуну.

Карамун в путь отправился, а Мехран-везир втайне написал другое письмо – к Газаль-малеку: «О царевич, всякого посла, который прибудет к тебе от шаха, надобно казни предать. А тут ты нагнал такого страху, что люди, боясь тебя, сна лишились. Шах Фагфур хочет письма повсюду разослать, войско скликает, а я этому противлюсь. Тех эмиров, которые ему служат, я на нашу сторону склоняю, а тех, от кого проку нет, послами посылаю. Так что знай, как с ними надобно поступать. Я все так устрою, что к прибытию царевича можно будет без труда покончить все дела».

Запечатал он письмо. А там был один человек по имени Раванди, превосходный скороход, он служил у Мехран-везира. Взял он письмо и пустился в путь и так быстро шел, что добрался до места раньше Карамуна. Прямо с дороги отправился он в стан Газаль-малека и сказал:

– Доложите шаху, что посланец прибыл, письмо привез. Хаджибы сообщили это царевичу, тот приказал привести

Раванди. Вошел гонец, поклонился и положил перед Газаль-малеком письмо. А у Газаль-малека был дабир, разумный и рассудительный, звали его Шакар. Кликнул он Шакара и передал ему послание. Тот разобрал, что там написано, и рассказал обо всем Газаль-малеку. Царевич говорит:

– Так я и сделаю! И тех и других послов схвачу да заточу, а там поглядим, что из этого получится.

– О царевич, неладно ты надумал, – возразил Шакар. – Берегись, не позорь себя из-за речей и писем Мехран-везира: ведь никогда никто из царей послам вреда не причиняет. А еще собираешься к Фагфуру в зятья проситься! Да разве женихи так себя показывают? Ты тут такое разорение учинил, что народ тебя проклянет. Нет, падишахи так не поступают. А кроме того, не след допускать, что Мехран-везир свои козни строил, надо все потихоньку разузнать и решить, как действовать. А Мехрану напишем письмо: мол, ты говорил, что царская дочь в твоей власти и ты мне ее отдашь. Видно, осечка получилась! Вот и запали нам в душу дурные мысли о тебе, ведь другой раз ты сказал, что шахской дочери при тебе нет… Веры твоим словам не стало. Ну, коли правда то, что ты говоришь, коли ты помочь желаешь, да только прислать сюда царскую дочь возможности нету, то так и быть. Хочешь нам служить, присылай сюда все свое имущество и казну, чтобы слова свои подкрепить.

– Это ты хорошо придумал! – воскликнул Газаль-малек. Он очень обрадовался, похвалил дабира, одобрил его выдумку:

– Сейчас же напиши ему обо всем об этом по своему разумению.

Шакар написал ответное письмо, изложил все, что нужно. Потом запечатал, отдал Раванди и отправил его обратно, наградив.

Отбыл Раванди, а на другой день Карамун-богатырь пожаловал. Царевича известили, что, мол, прибыл посол от шаха Фагфура. Газаль-малек приказал украсить свой шатер, как по Царскому обычаю положено, потом сказал:

– Ведите того посла, да так, чтоб он наше войско видел.

Пошли за Карамуном, привели его в царский стан.

Приблизился Карамун, видит, стоит шатер из красного атласа, к земле золотыми колышками приколочен, столбы в нем изукрашенные, посредине тахт поставлен, а на тахте – Газаль-малек. По правую руку от него – письмоводитель Шакар, а Рабы, слуги и хаджибы все в ряд выстроились, стоят.

Вошел Карамун внутрь, поклонился, помолился, величание сложил, царевича восхвалил. Тот приказал, чтобы его посадили на табурет, и тотчас музыканты и певцы петь-играть начали. Шакар сказал:

– О богатырь, коли у тебя послание какое – доставай, коли вести привез – докладывай.

Встал Карамун, поклонился, поцеловал письмо и положил перед Газаль-малеком. Царевич взял, передал Шакару, чтобы тот прочел. Когда услыхал он угрозы шаха, которые в письме были, ни слова не ответил, только к Шакару-письмоводителю оборотился: мол, сей же час пиши ответ.

– Что писать, царевич? – спрашивает Шакар. Газаль-малек сказал:

– Напиши вот что: «Про предков наших да про харадж, кто его платил, мне неведомо, они на тот свет ушли, свои счеты с собой унесли, а мы живем и жить будем. А если ты не спрашивал налог с отца моего – опять же твое дело. Лучше бы тебе спросить – либо он заплатил бы, либо мечом с тобой расквитался. Ну, это тоже дело прошлое. Столь тебе колдунья-нянька помогала, что падишахи тебе покорились, а она ворожбой своей заманила в оковы нескольких царевичей. Но теперь нянька померла – кто в целом мире с тобой считаться станет? И вот я выступил с войском и во всеоружии и по дороге пишу тебе ответ. Надлежит тебе, как только это письмо получишь, выслать сюда ко мне свою дочь Махпари – во всей ее красе и с богатым приданым, а с нею пришли харадж за десять лет. Тогда я, так и быть, поверну назад. А коли нет – готовься к войне. Остановился я на лугу Гуран, будем здесь вас поджидать».

А этот Гуран был обширной луговиной, а травы и воды там вдосталь.

Как только Шакар уяснил, что царевич желает изложить в письме, он тотчас взялся его писать, все написал да еще во сто раз больше прибавил, печать приложил и отдал Карамуну с наградой, и тот без промедления отбыл домой.

По воле божьей, когда Самак освободил Заранда-костоправа и Шогаля-силача с теми айярами из оков и вывел их из темницы, весь город из-за ходатаев, пострадавших от Газаль-малека, переполошился, а во дворце Фагфура и вовсе суматоха была. Тут шаху и сообщили, что дверь тюрьмы взломана, а айяров увели. Шах Фагфур в досаде сказал:

– Какие сейчас айяры?! На меня теперь такая беда надвигается, что мне не до айяров. Одно я знаю: все мое злосчастие – из-за того, что их кровь несправедливо пролилась.

И вот, когда весь белый свет смута и волнение охватили, Самак, Шогаль-силач и другие сидят себе в подвале дома Махруйе.

Тут как раз Раванди вернулся и привез ответное письмо Мехран-везиру. Прочел Мехран письмо и послал за Шир-афканом, а когда тот пришел, прочел и ему, что там было написано.

– О Мехран, что надо делать? – спрашивает Шир-афкан. – Рассуди, как лучше поступить.

– А вот как, – отвечает Мехран-везир, – пошлем туда главное свое достояние – и казну, и жен, и детей, чтоб они знали, что все наши слова – правда. А когда они придут, мы выдадим им шаха, они и вручат тебе царство.

– Значит, так и надо сделать, – согласился Шир-афкан. И занялись Мехран-везир и Шир-афкан своими делами: добро собирать да в путь отсылать да в городе все что надо готовить.

Ну а Самак-айяр и прочие просидели две-три недели в подземелье, и вот однажды Самак вдруг сказал Шогалю и другим:

– Нехорошо мы поступаем, это против нашего уговора и недостойно благородных мужей.

Шогаль ответил:

– Сынок, да мы сами в тупике оказались, чем мы им помочь можем? Мы ведь старались, как могли, с дорогой душой к ним. Господь нам жизнь сохранил, ты нас вызволил, может, и они тоже спасутся.

Но Самак сказал:

– О богатырь, твой ученик Самак нынче же ночью что-нибудь такое измыслит и избавит их от оков. Уж будь благонадежен!

Молвил он так, и стали они дожидаться вечера, когда мрак полонил светлый день и раскинул черный шатер ночи, а миру пожаловал ночную тьму. Встал Самак-айяр, взял оружие, нож, веревку, напильник, щипцы и клещи и все прочее, что потребно грабителю ночному, вышел из подвала наружу и пустился к тому дому, где держали в заточении Хоршид-шаха и Фаррох-руза. А приметы этого дома он еще раньше выспросил у Махруйе. Только приблизился, слышит – голоса сторожей, они на крыше с четырех сторон тюрьмы перекликаются, а на углу еще собака сидит, лаем заливается. Видит Самак – плохо дело! Он себе сказал: «Ну, со сторожами-то легко справиться, а вот с собакой потруднее будет: уж больно громко она лает». Опустился он на четвереньки, наподобие пса вокруг дома рыщет да все думает: «Где же выход?» А собака с крыши еще пуще лает, надсаживается. Посмотрел Самак, видит, сточная канава из дома выходит. Говорит он себе: «Вот и нашел я подходящее местечко! Нужно здесь потайной ход проложить». С этими словами вытащил он нож и расширил водосток так, что легко пролез через ту дыру.

Очутился Самак внутри дома. Оказалось, что это отхожее место и дверь его заперта. Огляделся он, увидел кирпичную стену, один кирпич вынул, за ним другой – лаз получился, пробраться можно. Смотрит, дальше помещение большое, дверь открыта, а напротив двери – суфа. Заглянул он туда – есть кто или нет? И слышит разговор, говорит Хоршид-шах Фаррох-рузу:

– Эх, братец, кто теперь нас пожалеет, кто нас вызволит отсюда? Ведь всех айяров поубивали, а Шогаля-силача да тех, кто остался, под стражу взяли. А может, теперь уж и их прикончили. Вот если бы был жив Самак-айяр, он бы нас отсюда вызволил. Но Самак-айяра в тот день порешили. Теперь разве что господь бог пошлет нам спасение.

Так они разговаривали, когда Самак вошел, приветствовал их. Царевич говорит:

– О благородный муж, кто ты, что в этот час о нас вспомнил?

– Да я это, царевич, Самак! – отвечает Самак. Они, как услышали его имя, обрадовались, говорят:

– Богатырь, да как же ты спасся? Мы ведь тебя среди павших видали. Только что о тебе вспоминали.

– Слыхал, – отвечает Самак. – Однако болтать нам некогда, время позднее.

Достал он напильник, распилил цепи у них на руках и за щипцы взялся, избавил от оков ноги пленников. Когда они почувствовали, что свободны, очень обрадовались, поблагодарили его, все втроем выбрались через ту дыру наружу и пустились прочь, как вдруг наткнулись на какого-то человека. Глянул тот, узнал их всех. Самак его окликнул, задержать хотел, но тот бросился наутек. Самак кинулся было за ним. Побежали они из переулка в переулок, завернули на какую-то улочку, а тот человек знал там один чердак, он туда и спрятался.

Тут подоспели Хоршид-шах с Фаррох-рузом, спрашивают:

– Ну как, богатырь, поймал?

– Нет, убежал он. Кто же это был такой?

Пошли они своей дорогой, а Хоршид-шах и скажи:

– Самак, а что слышно о Шогале-силаче и тех других, кого схватили?

– Шогаль-силач и еще десятеро живы-здоровы, – ответил Самак, – они сидят в доме Махруйе, кладбищенского вора. Я их вызволил.

Так они между собой говорили, а тот человек все слышал с чердака.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. О том, как Самак-айяр, Хоршид-шах и другие укрылись на Каменной улице, как приказал Мехран-везир костры жечь, чтобы спалить их всех, и что из этого получилось

<p>ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. О том, как Самак-айяр, Хоршид-шах и другие укрылись на Каменной улице, как приказал Мехран-везир костры жечь, чтобы спалить их всех, и что из этого получилось</p>

Как повествует составитель и рассказчик этой истории, тот человек был Шабдиз, слуга Мехран-везира, который доставил письмо Газаль-малека, что, мол, присылай царевну, ты ведь еще давно обещался, а сам не шлешь! Везир посоветовался с Шир-афканом, говорит:

– Надо царевну захватить в свои руки, спрятать, а там поглядеть, что получится. Нельзя же дожидаться, чтобы Фаг-фур, как только Газаль-малек попросит у него дочку, тут же и отправил бы ее, ведь ты ни с чем останешься!

И они решили захватить шахскую дочь, Шабдиз каждую ночь близ шахского дворца кружил – может, выпадет случай какой царевну выкрасть. В ту ночь, когда он встретил Самака с Хоршид-шахом и Фаррох-рузом и узнал их, он убежал прочь, а потом вернулся, пошел следом за ними и вызнал, что, Шогаль и айяры прячутся в доме Махруйе, кладбищенского вора. Он очень обрадовался и сказал себе: «Царевны достать не удалось, зато про врагов Мехран-везира выведал!» В тот же час поспешил он к везиру, вошел, поклонился, тот его спрашивает:

– Ну, что сделал?

– О везир, никак не могу подобраться к девушке, но зато я тебе новость принес. Хоршид-шах и Фаррох-руз на свободе.

Мехран-везир так и подскочил.

– Как это?! – говорит. – Кто же их освободил?

– Самак-айяр, – ответил, Шабдиз. Как услышал Мехран-везир имя Самака, обуял его страх.

– Эй, Шабдиз, что ты болтаешь? Разве Самак жив? Да разве не его тогда в тронном зале убили? Как же он в живых оказался?

Шабдиз отвечает:

– Это мне неизвестно, только живой он. И где они скрываются, я тоже обнаружил: в доме Махруйе, кладбищенского вора. Там они и прячутся – все айяры, Хоршид-шах и Фаррох-руз.

Тут Мехран-везир обрадовался, сказал:

– Надо их всех разом уничтожить, они люди дерзкие и наглые…

И он обдумывал это, пока не глянул в оконце мира белый день.

Явился Мехран-везир шаху служить, а тут и тюремные сторожа крик подняли:

– О шах, тюрьму взломали, узников украли!

Мехран-везир сразу говорит:

– О шах, прошлый раз, Шогаля и тех, что с ним были, увели мы ничего не предприняли. Само собой, они теперь осмелели, до Хоршид-шаха добрались. Это все мерзавец Самак Усердствует, его рук дело! В такие-то времена, когда подступила к нам вражья сила, этот безродный творит в твоей столице, что ему заблагорассудится: то дочь твою из дворца выкрадет, то сына моего посреди мейдана убьет, то тюрьму взломает, заключенных уведет. Да если враги об этом прослышат, что они о нас подумают?! Скажут, что мы с десятком смутьянов и то справиться не можем, вознамерятся тотчас нас погубить, страну нашу разорить, царство у нас отбить. Прежде чем подойдет сюда неприятельское войско, надо нам разделаться с этими злодеями.

– А где они? – спрашивает шах.

– В доме Махруйе, кладбищенского вора. С того самого дня, как, Шогаль-силач на свободе оказался, они там обретаются. Надо послать туда дружину и наказать их.

– Коли надо, то и пошли кого следует, – сказал шах.

– О шах, пусть Шир-афкан пойдет.

Тогда приказал Фагфур, чтоб Шир-афкан взял двести воинов, отправился к убежищу айяров и захватил их.

Пока они там думали да гадали, как айяров захватить, Самак и Хоршид-шах с Фаррох-рузом пришли в дом Махруйе и в подземелье спустились. Вскочили все им навстречу. Самака хвалят, друг с дружкой здороваются да обнимаются. А когда рассвет над миром огонек засветил, Самак-айяр Саманэ-хозяйку навестил.

– Сестра, – говорит ей, – во дворец сходи, кругом погляди: что-то у меня на душе неспокойно. Разузнай хорошенько, что они замышляют, о чем помышляют.

Саманэ отправилась к шахскому дворцу, уши навострила. Все, о чем они там говорили, выведала, пока не дошли они до того, что надо дружину послать, чтобы всех смутьянов забрать. Тут Саманэ вернулась домой, вошла к айярам и говорит:

– Что же вы тут сидите? Ведь им уж все известно, сюда войско идет, чтобы вас захватить.

Всполошились тут все, говорят:

– Что делать? Как быть?

Заспорили они, а потом Хаман, юноша пригожий и добронравный, сказал Самаку:

– О благородный муж, знаю я один выход, а другого мы не придумаем, только погибнем все понапрасну. Есть здесь поблизости квартал, и в том квартале – большая улица. Каменной называется. А прозвали ее так потому, что она среди горного камня вытесана, и попасть на нее только с одной стороны можно. Пойдем на ту улицу и укроемся там, так что никакое войско на свете нас не возьмет: мы ведь со всех сторон защищены будем, там что справа, что слева – скала каменная.

Тут все его стали хвалить, говорят: очень ты вовремя вспомнил об этом! Затем они враз собрались, вооружились и вышли; Саманэ тоже с ними пошла. И спрятались они в том месте.

Только они скрылись, как явился, Шир-афкан, а с ним двести воинов: вокруг дома рыщут, гикают да свищут, а внутрь вошли – никого не нашли. Растерялись они. Стали народ расспрашивать, не выходил ли кто из дома. Выходили, люди отвечают, сей момент целая толпа отсюда вышла да на Каменную улицу направилась. Поспешил Шир-афкан со своим войском к той улице.

Когда войско туда подошло, Хоршид-шах с Фаррох-рузом заступили выход с улицы и сказали:

– Это наше дело!

А Фаррох-руз был преотличный лучник, он воскликнул:

– О царевич, дозволь мне свое умение показать, пусть народ знает, что среди нас трусов нет!

С этими словами приготовил он колчан, снял лук, натянул тетиву, опустился на колено, прицелился и выстрелил во всадника, который супротив него стоял. Стрела его насквозь пробила и в другого угодила, так что оба они друг на друга повалились.

Пока день не кончился, каждая стрела Фаррох-руза разила человека. Так он стрелял, пятьдесят человек свалил, а вокруг сто тысяч народу собралось поглазеть на это зрелище. И все они славили Фаррох-руза за такую меткость – ведь ни одна стрела мимо не пролетела! Все повторяли: до чего же отважный юноша! Одни говорили: «Это Хоршид-шах, который коня усмирил и чернокожего победил. Он еще в схватке с негром свой талант показал!» Другие поправляли: «Фаррох-руз это, которого кормилица унесла. Хорошее они себе укрепление выбрали – здесь они устоят перед войском Фагфура, хотя их мало, а тех много». Третьи призывали: «Собирайтесь все им на помощь! Они – народ честный, Фагфуру и его присным ничего дурного не сделали».

Когда наступила ночь, Шир-афкан с войском отправился восвояси, к Мехран-везиру вернулся, а Шогаль-силач и другие вышли к уличным воротам, стали Фаррох-руза хвалить.

Шогаль сказал:

– Нам нужны хлеб и вода, а еще надо подумать, как лучше вход сюда стеречь.

– Что о хлебе насущном печалиться, отец? – возразил ему Самак. – Господь нас из такой беды вызволил – он нам и пропитание пошлет, не будет наших просьб дожидаться.

Пока они так беседовали, набежал люд городской, стар и млад, принесли мяса и сластей, факелы и бурдюки с водой, пришли юноши вооруженные, чтобы их поддержать, слугами Хоршид-шаха стать. По двое, по трое со всего города сходились, а когда на небесах появилось светило, озаряющее земной простор, их собралось уже четыреста душ – все в полном вооружении и снаряжении.

Когда ночь сменилась днем, войско Фагфура подступило к проходу на улицу, загремели военные барабаны, затрубили трубы. Две-три тысячи воинов в ряд выстроились! Хоршид-шах сказал:

– Сегодня мой черед! Здесь проход узкий, всем вести бой невозможно, а наружу выйти нам тоже нельзя.

– Взялся царевич за лук и стрелы и такое мастерство в стрельбе явил, что все в изумление пришли. Едва кто-нибудь в войске Фагфура шевельнется, стрела Хоршид-шаха его тотчас поражает, так что к заходу солнца много жертв набралось. Самак стоял с Фаррох-рузом возле Хоршид-шаха, наблюдал. Вдруг упал его взгляд на, Шабдиза, гуляма Мехран-везира. Он сказал:

– Все наше беспокойство и трудности из-за этого ублюдка.

Не успел Самак еще договорить, как Фаррох-руз стрелу послал, и она пронзила грудь, Шабдиза, и тот упал и умер, не дожидаясь приказа Мехран-везира, расстался с жизнью.

А рядом с Шабдизом Шир-афкан стоял. Когда он увидел, что случилось, испугался, удачный выстрел похвалил, однако же остался на месте стоять.

Потом прибыл туда Мехран-везир, чтобы проверить, как дела идут. Видит, много воинов полегло уже. Обратился Мехран-везир к, Шир-афкану:

– Богатырь, а на их стороне смерть никого не настигла?

– Нет, – отвечает тот, – это потому, что место здесь тесное. Фаррох-руз вчера бой вел, сегодня Хоршид-шах против нас обороняется, а подойти к ним никто не может. А коли мы стрелы пускаем, они туда не долетают, так как проход очень узкий.

Мехран-везир говорит:

– Ну, богатырь, с этими людьми тебе не справиться, они – народ упорный, друг за дружку горой стоят, да и укрытие себе подобрали надежное. Ты день-деньской с ними бился, много народу положил, а противная сторона ни одного человека не потеряла. Однако же надо хоть как-нибудь их проучить – следует ведь и о своей доброй славе подумать. Нужно придумать, как их извести. Вели-ка доставить побольше дров и хворосту да сложить у входа на улицу. Пусть хворост подожгут, чтобы они на той улице погибли от голода и жажды, чтоб их солнце спалило и пламень пожег. А то ночью они доберутся до воды и хлеба, да и горожане им еды принесут, а наутро опять так же сражаться станут, и никому с ними не совладать.

Шир-афкан сказал:

– Так и надо сделать.

Остались они там и послали за дровами.

А тем временем на Каменной улице кто сидит, а кто спит-лежит. Самак-айяра было сон сморил, потом вдруг проснулся он и молвил:

– О царевич, привиделось мне, будто сидим мы все на прекрасной зеленой лужайке, а вокруг нас стадо бродит – голов сто жирных овечек. Вдруг, откуда ни возьмись, дракон появился – и на нас! Испугался я, побежал от дракона, а от тех овец осталось при мне только три, остальные же скрылись неизвестно куда.

– Брат, это означает, что несчастье случится, – ответил ему Хоршид-шах. – Останемся мы вчетвером – ты, да я, да Фаррох-руз, да Шогаль-силач. А беда эта на наших храбрых молодцов обрушится, тогда как мы в стороне окажемся или выход какой-то сумеем найти. Вот кабы удалось им тоже помочь! Самак-айяр говорит:

– Недостойно благородных мужей людей в беде бросить, а самим избавление найти. Они ведь ради нас жизни не щадят! И мы, пока живы, с ними будем.

– Даже если придется нам, себя защищая, уйти отсюда, – вторит ему Хоршид-шах, – мы отступим, чтобы им жизнь сохранить. Не будет так, чтоб одним горе и утрата, а другим – покой и отрада, надо нам о них позаботиться.

С этими словами вышли они наружу, за ворота той улицы. Видят, понатащили со всех сторон дров и хворосту, навалили кучей у прохода на улицу. Сложили костер высокий, нефтянщики дрова нефтью поливают, огонь зажигают.

– Смотри, Самак, – говорит Хоршид-шах, – вот он, твой дракон, которого ты во сне видел: огонь это.

Стоят они, смотрят, а дрова все подносят, в пламя кидают, так что разгорелся пожар невиданный. Народ на Каменной улице уж от огня страдать начал, отошли люди подальше, на другой конец улицы, где пошире да попросторней было.

А Шир-афкан наблюдал за всем этим издали, как раз против Хоршид-шаха и его товарищей стоял. Повернулся Самак к Шогалю и говорит:

– О учитель, будь что будет, готов я жизнью рискнуть, только бы убить Шир-афкана – за то, что он нашей крови жаждет, погубить нас решил. Этот мерзавец неспроста старается, наверняка Мехран-везир что-то затеял, вот они и усердствуют ради этого.

Шогаль ему отвечает:

– Богатырь, да ведь войско-то у них огромное, а у нас на тебя вся надежда. Против такого войска в одиночку идти – не выдюжишь.

– А вы не робейте. Или айяром быть, или труса праздновать! Коли не пришел мой час, никто на свете мне вреда не причинит.

Сказал так Самак, вытащил нож и смело врезался в шахское войско. Те опомниться не успели, а он уж вонзил клинок в грудь, Шир-афкана, да так, что лезвие из спины наружу показалось., Шир-афкан упал. Тут воины Самака окружили и захватили, а он тем временем еще семерых уложил.

Когда взяли его, одни стали говорить: «Убить его надо!» другие кричат: «Сжечь его, смутьяна такого!» Тут подоспел Мех-ран-везир, который только что с Шир-афканом разговоры разговаривал, увидел весь этот переполох и спросил:

– В чем дело?

– О везир, Самак внезапно налетел, махнул ножом и убил Шир-афкана, а заодно еще несколько человек погубил, пока схватили его. Сейчас прикончить хотят.

Мехран-везира от одного имени Самака страх пробрал, он поспешно спрашивает:

– А поймали его?

– Поймали, – отвечают ему.

– В отместку за Шир-афкана убивать его не следует, – распорядился Мехран-везир, – ведь не казнил же я его за смерть собственного сына! Заковать его в цепи, мы отведем его к Фаг-фуру – Самак ведь не один. Как станем его палками бить, он и признается, где остальные прячутся.

Заковали Самака и доставили во дворец Фагфура.

Вышел Фагфур в тронный зал, Мехран-везир приветствовал его и сказал:

– Великий государь, мы поймали Самака.

– Как же это? – спросил шах. Мехран-везир рассказал ему, что сам слышал.

– Значит, он убил Шир-афкана? Жаль, славный богатырь был! – воскликнул Фагфур. – Заприте его до утра в темницу, а там поглядим, что с ним делать.

Увели Самака, приставили к нему охрану надежную, и разошлись все, а воины назад к войску вернулись. А когда наступил день, шах Фагфур воссел на трон, эмиры собрались службу служить, пришел и Мехран-везир., Шах, как только появился, тотчас опять разъяснений потребовал. Мехран снова рассказал, что Самак сделал, что совершил.

– Приведите Самака, – приказал Фагфур. Доставили в зал Самака. Мехран говорит:

– О шах, прежде чем с ним разговоры разговаривать, надо ему палок всыпать!

Это он по злобе так говорил. Тогда привели палача, и велел шах растянуть Самака на дыбе, а потом дали ему ударов двадцать палками. Как спустили с Самака семь шкур, полилась кровь, закричал он:

– Отчего меня палками бьют? Палками воров положено наказывать. А коли я убил кого-то, казните меня за то.

– Тебя, Самак, за твою вину во сто раз больше мучить надо, – говорит Мехран-везир. – Отвечай, где Хоршид-шах, Фаррох-руз, Шогаль-силач, твой названый отец, и все остальные.

Самак сам себе говорит: «Сказать,.видно, правду, что не знаю, – может, правда меня от мучений спасет», а вслух сказал:

– О шах, вели меня отвязать, все как есть выложу.

Шах приказал, чтобы его с дыбы сняли, к трону подвели.

– О шах, – говорит Самак, – я вчера сон видал, будто сижу я на лужайке… (И тут он рассказал Фагфуру то, что накануне Хоршид-шаху рассказывал.) И вот мы с Хоршид-шахом, Фаррох-рузом и Шогалем-силачом, все вчетвером, вышли наружу, а прочие остались на улице. Только мы оттуда вышли, как понатащили дров, сложили у ворот и подожгли. Тут я бросился в середину войска и убил Шир-афкана – за то, что он не однажды на нас покушался, меня и схватили. А остальные куда девались, мне неизвестно. На Каменной улице их нет.

Мехран-везир сказал:

– Ну, ты благородно поступил! Людей в беде оставил, а сам выбрался – вот уж удалец так удалец!

Потом снова палки в ход пустили, растянули Самака, стал палач бить его нещадно. Самак молвил:

– Ну, везир, ты меня хоть насмерть забей, а того, чего хочешь, не добьешься, даром что шах о твоих плутнях не знает еще.

Эти слова его и спасли: испугался везир. Он подумал: видно, Самаку кое-что известно, надо помешать ему это высказать. Тут и шах Фагфур что-то заподозрил, спросил:

– О чем это он говорит?

Он велел надеть на Самака кандалы и запереть его: потом, мол, поглядим, что с ним делать. А Самак от такого битья сознания лишился.

Как рассказывает собиратель историй, те люди, что оказались запертыми на Каменной улице, когда увидели злой огонь, сбились на другом конце улицы – выход-то отрезан был. Они стали между собой совещаться: «Надо нам подкоп рыть – выкопаем ход и вылезем. В конце концов куда-нибудь да выберемся». Вот как они говорили. Начали все вместе подземный ход копать. Вдруг обозначился перед ними проем, а в нем лестница показалась. Эти молодцы-храбрецы расчистили путь, стали по той лестнице спускаться. Ступенек десять вниз было. Сошли они вниз, увидели обширное помещение, четыре суфы друг против друга стоят, а посреди зала – водомет потешный: с одной стороны вода струей бьет, а в другую сторону утекает, широко разливается. Подивились они на диковину эту. Обошли вокруг всего зала – никакого выхода не нашли, только воде путь открыт. Они говорят:

– Ну, от огня мы спаслись, придется теперь в этой дыре отсиживаться, ведь никто дороги сюда не знает. Надо еще разведать, нельзя ли через этот поток наружу выбраться. Кто умеет плавать, кто решится в эту быстрину ступить и выяснить, куда она ведет?

Полез в воду Махруйе, кладбищенский вор. Нырнул поглубже и нащупал в темноте под водой проход. Вдруг светло стало. Огляделся он, видит – деревянная лестница. Поднялся по той лестнице – перед ним сад открылся, прекрасный и благодатный. Он сказал себе: «Негоже мне средь бела дня в таком саду шататься, нельзя никому на глаза попадаться,– не то не миновать нам беды». И он прятался там, пока не наступила ночь, не стало на земле темным-темно. Тогда Махруйе стад по саду кружить, выход искать, а сад тот был громадный.


Долго он бродил, вдруг до него донеслись музыка и пение. Пошел Махруйе в ту сторону. Видит, свечи горят. Получше посмотрел: а это Махпари и Рухафзай сидят, вино пьют, а Лала-Салех и несколько невольниц им прислуживают. Стал Махруйе сторожить, пока невольницы не разошлись, а царевна, Рухафзай и Лала-Салех остались. «Как мне поступить? – думает Махруйе. – Если я присутствие свое обнаружу, как бы мне себя не погубить и тайну ту не раскрыть. Ведь если меня схватят, жизни не пощадят». Но тут царская дочь встала и направилась во дворец.

Случилось так, что шла царевна мимо отцовского тронного зала, мимо каморки, где заперли Самака, а он как раз застонал. Услышала царская дочь стон, подошла и говорит:

– Лала-Салех, погляди, кто там.

Лала-Салех вошел туда, увидел, что Самак на полу брошен, сказал ей:

– О царевна, это Самак-айяр!

– Приведи его ко мне, – говорит девушка. Лала подошел, говорит Самаку:

– Эй, Самак, вставай, я тебя к царской дочери отведу.

– Лала, ты меня прежде развяжи, – отвечает Самак. Развязал его Лала, а Самак говорит:

– Силушки у меня нет, чтобы встать.

Лала его поднял, на себе к шахской дочери потащил. Поклонился Самак, поздоровался. А девушку одолела любовь к Хоршид-шаху, и при виде Самака она очень обрадовалась – ведь он был другом ее милого. Она спросила:

– Самак, как это ты в оковах оказался? А Хоршид-шах как поживает?

– О царевна, – молвил ей в ответ Самак, – я совсем обессилел от палочных ударов да от духотищи в клетушке той. Дай я немного отдохну, ветерком меня обдует чуток, а то слова сказать мочи нет.

Шахская дочь взяла его за руку и говорит:

– Брат мой, давай в сад выйдем.

Вывела она его в сад, усадила вместе со своими прислужницами и Рухафзай, сама села и приказала:

– А теперь,Самак, рассказывай, что с тобой приключилось и где Хоршид-шах.

Тут Самак поведал ей все с самого начала: как захватили их врасплох хитростью, как бросился он на трупы убитых, как к Махруйе попал – до того самого часа, когда доставили его к шаху. Подивилась царевна их злоключениям, посочувствовала и опять спрашивает:

– Ну, а про Хоршид-шаха-то ты что скажешь?

Тут Махруйе, который за кустом стоял, кашлянул.

– Кто там? – закричал Лала-Салех. Самак ему говорит:

– В это место чужим дорога заказана. А ну, выдь-покажись!

Тогда Махруйе вышел, поклон отдал. Как увидел его Самак, обрадовался, встал, обнял его и говорит:

– Садись, друг Махруйе, рассказывай, как дела.

Сел Махруйе, описал, что случилось. Самак ему сказал:

– Придется тебе, брат, идти на поиски Хоршид-шаха, я-то, видишь, избит-изранен лежу. Да поскорей возвращайся.

Вышел Махруйе из сада и пустился в путь, пока не пробрался туда, где сражение было. Смотрит, при входе на улицу огонь стеной стоит, а из людей никого не видно. Повертелся он там, покрутился, поискал – никого, а рассвет уж близок.

Вернулся он в сад, видит, лежит Самак, все тело у него восковым бальзамом натерто, да так хорошо, что от палок и следа не осталось! Обрадовался Махруйе и сказал:

– О богатырь Самак, я там был, всех, кого только знаю, порасспросил, никого своих не нашел.

– Тогда возвращайся к нашим удальцам, – велел Самак, – успокой их. Скажи, что я при шахской дочери задержусь малость, но вскорости все устрою и их из заточения выведу.

– О богатырь, нам бы пропитания какого-нибудь надо! – говорит Махруйе.

Махпари тотчас приказала Лала-Салеху:

– Ступай, принеси все, что на кухне найдется!

Принес Лала еды, Самак говорит:

– Это вам на первый случай сгодится, а там царевна еще раздобудет. Сестра, к вечеру собери, что сможешь, а то я ведь тоже на поиски Хоршид-шаха пойду.

Махруйе забрал лепешки, мясо, халву и отнес все на ту улицу айярам, а Самак, значит, наказал шахской дочери:

– Приготовь им еще еды, я же отправлюсь на поиски Хоршид-шаха, а к вечеру будь в саду – я вернусь.

Сказал так и ушел. Царская дочь вернулась во дворец и занялась делом.

Когда настал белый день, шах Фагфур воссел на трон, а его эмиры на службу явились. Пришел Мехран-везир, поклонился-поздоровался, на свое место сел, стали они разговоры разговаривать, про войско Мачина рассуждать. Говорят, вот посол вернется, тогда уж все как есть обсудим. Мехран-везир сказал:

– О шах, прежде чем мы займемся военными делами, надо этого пса поганого казнить, ведь, пока он жив, наше царство в опасности. Надо также отыскать Хоршид-шаха, Фаррох-руза и Шогаля-силача и разделаться с ними. А уж потом войной заниматься.

– Это хорошо, что ты мне напомнил, – сказал Фагфур. – Когда мы его били, он словечко одно обронил. Вот я сейчас разузнаю, к чему это сказано было, ведь лжи он никогда не допускает.

Озадачил он так Мехран-везира, а сам приказал:

– Пойдите приведите сюда Самака!

Пошли в ту каморку, а там нет никого. Вернулись посланные к шаху:

– Увели Самака, нигде его нет.

– Это что за речи?! – закричал шах. – Глядите лучше, может, там подкоп или дыра какая есть? Или, может, двери дворца не заперты?

Призвали тут привратников и стражников, стали их допрашивать:

– Кто во дворец входил и выходил?

– Мы никого не видели, – отвечают те, – не знаем, как такое получиться могло.

Тут Мехран-везир улучил момент, слово вставил:

– Видишь, шах, значит, и Самак без лжи не обходится, людей смущает, на козни и хитрости пускается.

Этими словами везир опять верх взял.

Пока они там судили и рядили, Карамун-пахлаван прибыл, явился во дворец. Поклонился он шаху, тот его приветил, потом Карамун вытащил письмо и положил его перед Фагфуром. Тот передал письмо везиру. Мехран взял, прочел и растолковал, что там написано. А в письме-то ведь всякие угрозы да посулы недобрые перечислены были. Шах Фагфур приуныл, спрашивает:

– О везир, что же нам теперь делать?

– Шах, люди эти от рук отбились, за горло хватают, так что слабость проявлять нельзя, – говорит Мехран. – После стольких лет, когда они должны были нам подать платить, да только мы не брали, они теперь с нас же недоимки требуют! Может, раз они прибыли свататься, отдать им девушку, чтобы примирить враждующие стороны? Опять же люди скажут, что испугались мы… Придется нам послать против них войско, чтобы сразилось с ними в урочище Гуран.

Приказал шах Фагфур всем в присутствие явиться. Народ собрался, сошлись все, знать и простолюдины, и он объявил им про нападение Мачина и призвал всех на войну. А еще сказал:

– Надлежит вам знать, кабы Армен-шах сам пришел, я бы тотчас против него выступил, но раз он только свое войско прислал, негоже мне в бой лезть. Нужен нам военачальник, который во главе войска встанет и нападение вражье отразит.

Едва проговорил шах эти слова, как Шируйе – был такой юноша, сын Шир-афкана, он еще одежду черную носил, траур по отцу, – на ноги вскочил и воскликнул:

– О великий государь, мой отец во всех походах предводителем был, сам шах его вождем назначал. Коли шах прикажет, я, его слуга, выйду со славным войском навстречу врагу!

Шах его похвалил и спросил:

– А сколько у тебя войска?

– Двадцать тысяч конных и пеших наберется.

Фагфур наградил его почетным платьем, снял с него траурную одежду, пожаловал ему стяг с изображением льва, а дружине его щедро выдал снаряжение и всякое довольствие.

Был там другой богатырь – по имени Шахак. Он поклонился и сказал:

– Да упрочится ваша власть, я выступаю вместе с Шируйе.

– А у тебя сколько войска? – спросил шах.

– Десять тысяч всадников.

Шах и его наградил, вручил ему воинский стяг с изображением волка, а дружине его пожаловал припас какой положено.

И еще был богатырь по имени Самур, знатный рыцарь, родич самого Фагфура. Он сказал:

– О шах, я тоже готов потрудиться на ратном поле.

Шах и его одарил почетным платьем и дал ему знамя с драконом. Тогда и Карамун сказал, что выступит, и его тоже наградили и вручили ему знамя с соколом – а у него было пять тысяч всадников – и снабдили их оружием и всем, что потребно.

Четыре полководца и сорок тысяч войска стали на мейдане собираться, шатры раскидывать, воинов в ряды строить, а как все собрались, выступили в путь, оставив город в волнении и беспокойстве.

Сочинитель и рассказчик сей истории повествует так. Той ночью, когда Самак отделился от Шогаля и Хоршид-шаха с Фаррох-рузом, бросился в ряды воинов и убил Шир-афкана, а его схватили, Хоршид-шах и прочие очень огорчились. Но они решили:

– Нечего нам тут стоять!

Пустились они втроем в путь, вышли на окраину города и пробыли там до тех пор, пока не начали войско скликать. Тут Хоршид-шах, Фаррох-руз и Шогаль в один голос сказали:

– Эх, много храбрецов на той улице полегло! Нас-то Самак вывел, а его, раз схватили, непременно убьют, ведь давно против него злобу затаили. Нам же нет здесь прибежища. Надо постараться с этим войском прочь из города выйти. Да вот беда – нет у нас снаряжения и оружия, а ведь с голыми руками да пешими нам не уйти.

Шогаль сказал:

– Ну, коли в этом дело, то у меня есть один друг. Надо пойти к нему, чтобы он справил нам снаряжение.

С этими словами повел он их, а уже наступила ночь, пока они дошли до дома того друга, совсем темно стало. Шогаль-силач постучал в дверь. А друга его звали Зейд. Он спустился вниз, открыл дверь; как увидел Шогаля, стал его обнимать-привечать, в дом провел, обласкал, на лучшее место усадил. Мигом принес им еды кое-какой, угостил. Поели они, тут у каждого нашлось что сказать, поговорили, а там и белый день наступил. Хозяину время пришло делом заняться.

Хоршид-шах сидел у окошка, которое наружу выходило, смотрел на дорогу. Вдруг увидел он Джомхур-пахлавана, своего родича, который прибыл сюда с ним вместе. А в тот день, когда Хоршид-шах направился в дом удальцов, он отпустил Джомхура с тремя другими приближенными. Царевич сказал Зейду:

– О благородный муж, позови мне того человека, что сидит там снаружи!

Зейд послал за Джомхуром, посланный сказал:

– Достопочтенный, тебя зовут в этот дом.

Поднялся Джомхур, вошел в дом Зейда, глядь – а там Хоршид-шах и Фаррох-руз! Поклонился он, обнял их, пал в ноги Хоршид-шаху, потом к Фаррох-рузу оборотился. Поведали они друг другу, что с ними за это время было. Джомхур рассказывал, как он горевал о них, а Хоршид-шах описывал, какие злоключения и мучения выпали ему на долю до того самого часа, как они свиделись.

– О Джомхур, теперь ты слышал, как мне жилось, да и своими глазами видишь, – сказал Хоршид-шах. – Ты должен поехать к моему отцу Марзбан-шаху, рассказать ему обо мне и передать от меня письмо.

– Повинуюсь, – отвечал Джомхур.

Хоршид-шах попросил бумаги, перо и чернильницу, Зейд принес, и он описал в том письме все, что претерпел, с тех пор, как расстался с отцом: и то, что перенес дорогой от Альяна и Альяра, и то, что случилось в городе Чин с Фаррох-рузом, – до того самого часа, как он отпустил Джомхура. А дальше написал: «А остальное ты услышишь от благородного Джомхура, так как у меня сил нет больше писать. Уповаю, что отец, когда узнает о моем положении, не стерпит всего того, что здесь выпало на долю мне и братцу Фаррох-рузу: ведь у нас ничего не осталось, кроме платья, что на нас надето! И если желает государь-отец со мной, горемычным, свидеться, пусть высылает сильное войско – тогда, может, еще до смерти повидаемся. Но с этим делом надобно поспешить. А государыне-матушке пусть передаст поклон и скажет, чтобы она за меня молилась, и сестре моей Камар-мольк привет, и Хаман-везиру, и всем эмирам, и богатырям, и друзьям тоже.

И ради Аллаха, великий государь, высылай войско без промедления! Мир вам».

Закончил он этим письмо, запечатал, отдал Джомхуру и проводил его, поцеловав на прощание. Джомхур направился в караван-сарай, двое-трое приближенных, которые с ним оставались, собрали свои пожитки и двинулись в сторону Халеба.

Когда Джомхур ушел, Шогаль-силач обратился к Зейду:

– О брат, нам нужны доспехи, чтобы мы могли нынче ночью выйти отсюда вместе с войском: в городе нам оставаться Незачем.

– Будет исполнено, – ответил Зейд. – Все, что у меня есть, – ваше достояние.

Вышел он, собрал доспехи для троих, приготовил трех коней, кошель с тысячью динаров и все это им предоставил. Они облачились в доспехи, так что стали неузнаваемы, вышли из дома Зейда, вскочили на коней, прискакали на мейдан и вместе с войском вышли из города.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Рассказ о шахской дочери и Самаке и о том, что случилось с теми удальцами

<p>ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Рассказ о шахской дочери и Самаке и о том, что случилось с теми удальцами</p>

Составитель сей истории рассказывает, что, когда наступил день, Самак обошел все знакомые места, которые только вспомнить мог, но нигде не нашел Хоршид-шаха, Фаррох-руза и Шогаля. Повернул он опять к саду. Пришел туда, а там уж шахская дочь с Рухафзай и Лала-Салехом его ожидают – он ведь срок назначил, и тот срок к концу подходил. Приблизился к ним Самак, поклонился и сказал:

– О царевна, искал я Хоршид-шаха по всему городу, по всем тем местам, что в памяти держу, – нет нигде.

А шахская дочь истомилась по Хоршид-шаху. Пригорюнилась она и спросила:

– Братец, куда же он скрылся?

Стали они про это беседу вести, как вдруг появился Махруйе, кладбищенский вор.

– О царевна, – говорит он, – собирай всю еду, какая найдется, мне ведь на четыреста человек надо!

А царевна приготовила четыреста манов хлеба, четырнадцать жареных баранов да манов сто халвы. Она велела Лала-Салеху притащить все в сад, Махруйе и еще несколько человек забрали еду и унесли в то подземелье. Махпари пообещала:

– О Махруйе, я каждый вечер буду тебе столько готовить, а ты им носи, пока не придет время оттуда выходить.

Так сидел Самак, с царевной беседовал, а потом вдруг поднялся и сказал:

– О царевна, пришло мне на ум еще одно местечко, надо туда наведаться.

С этими словами вышел он из сада и направился к дому Зейда.

– Скорей, отец, отопри! – закричал он. Вышел Зейд, открыл дверь, глядит – а это Самак. Обрадовался Зейд, поздоровался с ним, обнял, говорит:

– О богатырь, как же ты цел остался? Мне ведь Шогаль все о тебе рассказал, очень я жалел тебя. Благодарение богу, что ты жив-здоров.

Поблагодарил его Самак на добром слове и спрашивает:

– О Зейд, Шогаль-силач и Хоршид-шах с Фаррох-рузом тут?

– Вчера тут были, богатырь, а утром ушли. Все втроем явились, просили для троих доспехи и лошадей, я им все тотчас собрал, вот они и ушли вместе с войском. Ты душу-то успокой, они целы-невредимы. В поход с войском пошли.

Вернулся Самак и все это царевне пересказал. А девушку совсем смутила любовь к Хоршид-шаху. Как повеяло на нее ветром разлуки, она и вовсе обезумела и воскликнула:

– О брат, придумай что-нибудь, доставь меня к Хоршид-шаху! Я знаю, ты уходить собрался.

– Царевна, да ведь мне неизвестно, где они сейчас обретаются, – говорит ей Самак-айяр. – Только и слышал я, что вышли они вместе с войском твоего отца. Тебе следует здесь оставаться, пока я поеду, разузнаю о них что-нибудь. Потом я тебя заберу, а уж коли ничего не выйдет, тогда придется нам с тобою в путь отправляться, значит, другого выхода нет. Ты пока подожди тут спокойно, а то ведь у меня у самого за них душа болит, где мне еще о тебе хлопотать. А кроме того, если я тебя с собой заберу, отец твой обязательно хватится. Позаботься здесь о наших людях. А я в путь пойду, Хоршид-шаха найду, порядок наведу и, как только смогу, заберу тебя отсюда.

Пока Самак вел с шахской дочерью эти разговоры, Махруйе хлеб, мясо и халву таскал. Тут заговорил он:

– Богатырь, сколько нам на той улице оставаться, как нам быть? Ведь когда огонь поутихнет, они розыск начнут, плохо нам придется.

– Не беспокойся ни о чем, – говорит Самак. – Я все устрою, выведу вас оттуда, так что войско до вас не доберется.

Потом он обратился к шахской дочери:

– О царевна, нужно и тебе делом заняться, чтобы мне руки развязать! Во-первых, позаботься об этих благородных удальцах, всем, чем надо, их снабди и снаряди, а во-вторых, скажись больной, и пусть Лала-Салех сообщит о том шаху, чтобы пришел дочь навестить. Придет он, а ты ему скажи: «Отец, страх меня берет от тех айяров, ни на миг мне покоя нет. Слыхала я, что они на той Каменной улице засели – а проход на улицу только один – и они выйти оттуда не могут, так как у выхода огонь развели. Боязно мне, что они наружу вырвутся, всей толпой мне обиду учинят. Вели, чтоб выход с этой улицы камнем да алебастром заделали – другой-то дороги оттуда нет». А если отец скажет, что, мол, когда огонь погаснет, он туда дружину пошлет, чтобы всех их перебить, ты скажи: «Нет, войско ты туда уже посылал – сколько там наших погибло?! А никакого толку не было. Я хочу, чтобы привезли камень, алебастр, чтобы погибли они в мучениях от голода и жажды. Непременно прикажи, чтобы сей же час замуровали выход с улицы камнем и алебастром!»

– Ладно, это можно, – согласилась девушка.

Самак с царевной попрощался и ушел. А девушка вернулась из сада во дворец, грохнулась наземь и давай охать да стонать. Позвала Лала-Салеха и послала его за отцом: скажи, дескать, что Махпари занемогла. Шах тотчас пришел ее навестить, а она уж лежит на постели притворства, под голову подушку хитрости подсунула, только Фагфуру это невдомек. Сел он у изголовья дочери, простер над ней руку отцовской ласки и спрашивает:

– Что с тобой, дитятко милое?

В ответ девушка нежным голосочком завела обманные речи:

– Ах, отец, у меня от страха перед этими айярами прямо сердце заходится, боюсь, как бы они из этой улицы каменной не выскочили, мне вреда не причинили – непременно что-нибудь дурное мне сделают! Хочу я, чтобы государь-отец приказал выход с улицы камнями и алебастром замуровать, чтобы они там умерли от голода и жажды.

– Ну, дочка, это дело нехитрое, – сказал шах Фагфур. – Когда там огонь утихнет, я свою дружину пошлю, велю всех их казнить.

– Нет, отец, не будем время терять, – говорит царевна, – я желаю их мучительной смерти предать.

– Ну, ладно, будь по-твоему, – решил Фагфур. – Так и сделаем, как только утро придет.

Вышел он из покоев царевны, а когда день настал, воссел Фагфур на трон и тотчас приказал, чтобы каменщики и глиняных дел мастера выход с той улицы камнем заложили, алебастром замазали. Пока они этим делом занимались, Лала-Салеха отрядили за пропитанием айяров наблюдать. Он передавал припасы Махруйе, тот айярам доставлял, а шах Фагфур в неведении пребывал.

Но тут рассказывают вот что: пока войско шаха из города выходило, Мехран-везир тайно послал письмо Газаль-малеку, в котором говорилось: «О царевич, я останусь здесь, в столице Фагфура, пока он отослал свое войско. Задержите их и найдите способ уничтожить, а я тем временем погляжу, как мне с теми, кто тут остался, договориться да устроить, чтобы мою жену и детей вместе с шахской дочерью прислать к тебе, дабы ты знал: на мое слово можно положиться… Был у меня Шир-афкан, с которым мы действовали заодно, да погиб Шир-афкан от руки разбойника-айяра по имени Самак, теперь приходится мне все дела одному вершить».

Вручил он письмо Раванди и отправил его в путь.

То войско еще на место не прибыло, а Самак-айяр уж по привалам и стоянкам рыщет. Добрался он до луга, который урочищем Гуран прозвали, стал повсюду Хоршид-шаха с Фаррох-рузом и Шогалем искать, да только не нашел нигде.

А там и войско Фагфура к войску Газаль-малека приблизилось, стали четверо военачальников – Самур и Шируйе, Сиях-Гиль [21] и Карамун – говорить, что, мол, все же дело тут непонятное, надо бы кого-нибудь послать, чтобы разобрался он что к чему. Самур сказал:

– Эта задача по мне. Я осторожно поеду, все разузнаю, что надо сказать – скажу, да и сам послушаю.

Все остальные согласились, Самур решил ехать сразу же и тотчас пустился в путь с пятьюдесятью всадниками. Поскакали они и прибыли к стану Газаль-малека.

Доложили царевичу, что Самур-пахлаван сейчас придет, видно, с посольством каким явился. Шакар-писец сказал:

– О царевич, Самур – известный полководец, он знатного рода, родственник самого Фагфура, прими его получше.

Газаль-малек приказал, чтоб того встретили как положено. С почетом и уважением провели Самура в шатер Газаль-малека, вельможи царства к нему вышли с поклонами. Самур тоже поклон отдал, поздоровался, а Газаль-малек его обнял, на тахт возвел, по правую руку от себя посадил и стал расспрашивать, как живет-поживает, здоров ли, как дорожные тяготы перенес. Тотчас напитки принесли и закуски, потом столы накрыли, яства вкусили, остатки убрали, руки помыли, и открылось пиршественное собрание за чашей вина.

Самур поклонился и сказал:

– О великий царевич, мне надлежит выяснить, чем ты недоволен, из-за чего суровой битвой грозишь? Ведь от сотворения мира между царями Чина и Мачина не было вражды, кроме одного случая, о котором я слышал от своего отца. А он рассказывал, что было то более пятисот лет назад, когда два падишаха рассорились из-за невольницы и началась война, а победу одержал шах Чина, да так, что шаха Мачина в плен взял и обложил его данью. А потом отпустил его, а тот, как я слышал, еще два года прожил и исправно дань платил, а потом умер. Тогда посадили на престол в Мачине пасынка шаха Чина, тот подать платить бросил, и начались тут ссоры, да раздоры, да поносные письма. Так что потом решили харадж не брать, зато в сердце злобы друг на друга не держать. На том и договорились и до сего времени этот договор соблюдали и старинные обычаи царей не нарушали, как у государей положено. А в особенности твой великий отец, с тех пор как на царство сел, всегда был с Фагфуром в дружбе. Откуда же вражда взялась?

Но Газаль-малека речи Самура только раздосадовали – ведь до того Раванди приходил, словами соблазна его смутил, стал он на Самура косо поглядывать, недовольство свое показывать, а потом молвил так:

– О богатырь, цель моя – не вражда. Я приехал свататься к шахской дочери. Слышал я от верных людей, что прибыл царевич из Халеба, просил царевну за него отдать и шах отдал ему дочь. Неужели не нашлось в Чине и Мачине мужчины настоящего, что чужеземец какой-то приходит и девушку забирает? Я хотел еще по пути письмо об этом послать, посвататься, да подумал, пока письмо получат, ответ напишут – девушку уж увезут! Пойду-ка я с войском, чтобы ее за меня отдали, а коли не отдадут добром – мечом завоюю!

Выслушал его Самур и сказал:

– Эх, царевич, не так к девушкам сватаются, не так замуж просят! Разве при сватовстве войско за собой ведут, страну разоряют, грабеж учиняют? Да и не положено просить дочь шаха Фагфура в жены – ведь он ее отдал Хоршид-шаху, поскольку тот выполнил условия няньки.

И он рассказал Газаль-малеку, что приключилось с Хоршид-шахом, так что все только диву давались. А потом заключил:

– Мехран-везир хитростью устроил, что Хоршид-шаха и Фаррох-руза, брата его, и еще нескольких человек схватили и посадили в темницу, но они освободились и убежали. Теперь, значит, ничего не выйдет из женитьбы Хоршид-шаха на дочке Фагфура. Но ведь Фагфуру еще ничего не известно о твоих намерениях. А то бы он и сам прислал ее тебе. Твоя же вина в том, что войско твое начало произвол творить, довели до того, что жалобщики явились во дворец Фагфура и все ему рассказали, а он послал сюда войско. Надо нам теперь обождать, в бой не вступать, шаху письмо составить, миром дело уладить. Коли пришлет дочь – хорошо, а коли не пожелает присылать, велит сражение начинать – тогда и сразимся.

Газаль-малеку речи Самура понравились, он сказал:

– Так я и сделаю.

Велел он одарить богатыря богатым платьем. Награду принесли, Самур взял и отправился обратно в свой стан.

Как говорит составитель и рассказчик истории, когда Самак приблизился к стану Фагфурова войска, он принялся всюду искать Хоршид-шаха, Фаррох-руза и Шогаля-силача, но их нигде не было. Тогда он выбрался прочь из лагеря, стал окрест кружить, по сторонам озираться. Неподалеку пригорок был, глянул он, стоят там три всадника. «Нет сомнения, эти трое – Хоршид-шах, Фаррох-руз и Шогаль-силач!» – сказал себе Самак. Поскакал он к той горке, поближе подъехал, тут Шогаль-силач узнал его и очень обрадовался.

– О царевич, Самак приехал! – воскликнул он. Посмотрел и Хоршид-шах с Фаррох-рузом – правда, Самак! – и тоже обрадовались.

Когда Самак с ними поравнялся, спешились все трое, стали его обнимать. А Самак им говорит:

– О благородные мужи, да разве место вам тут стоять? Не хватало только, чтобы из лагеря кто-нибудь поглядел как следует, – переполох поднимется, все это войско против вас обратится. Ведь они все вашей смерти добиваются, и хорошего будет мало.

Они говорят:

– А что же нам делать, куда деваться?

– За мной поезжайте. Ну, считал я, что у вас ума-то побольше!

Двинулся Самак первым, ехал, все вокруг осматривал. Добрались они до места, которое называлось Змеиный ключ, там был лужок, красивый и благодатный, в стороне от дороги. Самак сказал:

– Оставайтесь здесь, сюда ни один человек не заглядывает. А я пойду разузнаю, какие вести.

Шогаль говорит:

– Богатырь Самак, а про тех отважных молодцов на Каменной улице тебе ничего не известно? Удалось ли им спастись от коварного Мехран-везира?

Тут Самак поведал им, что случилось с удальцами, которые остались на Каменной улице, как он слышал о том от Махруйе, кладбищенского вора, и о том, что сам он для них сделал. Они его похвалили, поблагодарили. Ну а через некоторое время Шогаль сказал:

– Сынок, коли мы тут останемся, нам пища необходима. Знаю, ты этого не одобряешь, говоришь, нечего о пропитании помышлять, но ведь человек без еды жить не может.

– А ты вспомни, когда я так говорил, – возразил Самак, – это ведь на Каменной улице было.

Тогда Шогаль выложил перед Самаком то золото. Самак взял горсть золотых и направился к лагерю, а сам по сторонам зорко смотрит. Вдруг видит, везут к воинскому стану вьюки с грузом. Самак подъехал поближе, спрашивает:

– Что там у вас?

– Тут мука и мед, масло и мясо, – отвечают ему.

Обрадовался Самак – ведь ему удача выпала – и сказал:

– Братцы, люди добрые, коли вы на продажу везете, я бы купил.

Погонщики отвечают:

– Да, продавать везем.

Сговорился с ними Самак, отобрал по десять харваров каждого товару, а сам им говорит:

– Я войсковой закупщик, этим себе на жизнь зарабатываю. Сколько вы хотите получить за товар?

Продали погонщики ему по десять харваров каждого товара, золото получили. Самак приказал, чтобы купленный груз за ним везли, взял с собой десять харваров и поехал вперед, по направлению к Хоршид-шаху. Когда он приблизился к ним, Шогаль-силач поглядел и говорит:

– О царевичи, посмотрите, какой хозяин рачительный, сколько припасов домой несет. Несколько харваров себе на спину взвалил!

Дошли они до Шогаля, погонщики говорят:

– Ну, освобождай мешки!

– Добрые люди, – отвечает Самак, – возьмите лучше за них деньги, а то мы еще не обжились, наши слуги еще не прибыли.

Получили погонщики с них золотом за мешки и вернулись.

Шогаль-силач говорит:

– Богатырь, куда нам столько добра? Что мы, жить, что ли, здесь останемся?

– Придется пожить, – отвечает ему Самак-айяр, – пока я разведаю, какие тут дела. Теперь у вас всего в достатке, голодными не останетесь. Обождите здесь, пока я вокруг лагеря поброжу, разузнаю, что нового.

Оставил он их в том местечке, а сам отправился к лагерю, стал там расхаживать, приглядываться да прислушиваться, чтобы выведать, что творится и как надо поступать.

А тем временем Самур-пахлаван вернулся от Газаль-малека в лагерь и рассказал Шируйе, Сиях-Гилю и Карамуну, что ему удалось узнать.

Все они сказали:

– Нужно нам написать письмо и сообщить обо всем шаху: что-то он прикажет.

Вслед за тем изложили они в письме, что слышали от Самура о намерениях Газаль-малека, запечатали письмо и говорят:

– Надо кому-нибудь отвезти его и ответ шаха Фагфура сюда доставить.

Снарядили хорошего ездока на быстроходном верблюде, и он поскакал так, что ветру не угнаться, а добравшись до города Чин, сразу же отправился в шахский дворец, поцеловал письмо и положил перед Фагфуром. Шах Фагфур велел Мехран-везира позвать, отдал ему письмо, чтобы тот прочитал и рассказал, что там написано. А про сватовство к шахской дочери в самом начале письма упомянуто было. Раз такое дело, пришлось, конечно, это шаху доложить, ну а дальше там было написано все то, о чем мы уже говорили.

Фагфур голову повесил, потом опять поднял и сказал:

– Я ведь дал обещание отдать дочь Хоршид-шаху, что же я могу теперь поделать?

Мехран-везир сказал:

– Оставь, шах, ну какая с Хоршид-шахом свадьба? Ты и сам знаешь: кабы ты его подходящим зятем считал, не сажал бы его в колодки да в темницу. Когда мы айяров отсюда изгнали, следовало Хоршид-шаха обласкать и дочь ему отдать – вот теперь он бы и выступил против наших врагов.

– Мехран, да ведь это ты виноват, ты его в темницу бросил и все так повернул! – воскликнул шах. – А теперь говоришь: «Не надо было»!

– О шах, что прошлое поминать! – ответил Мехран-везир. – Ты лучше о сегодняшнем дне подумай. Ведь одному богу известно, что теперь сталось с Хоршид-шахом, особенно после того, как он связался с кучкой айяров, наглецов и лжецов. Он теперь уж никогда дел своих не поправит, к отцу своему не вернется, да и в наши края то ли попадет еще, то ли нет. А вот Газаль-малек – жених хороший. Он до сих пор не сватался потому, что нянька-колдунья жива была. Теперь нянька померла, царевичи по домам разъехались. Чем дожидаться, кто еще начнет домогаться девушки, уж лучше отдать ее сыну Армен-шаха: вы всегда между собой дружны были, а тут и роднёй станете. Появится меж вами уважение вместо вражды, вместо этой войны и смуты.

Фагфур сказал:

– Надо еще у дочери спросить, что она думает. Ступай-ка ты к ней и расскажи ей все, что нужно.

Мехран встал и отправился к покоям Махпари. У дверей стоял Лала-Салех, он вышел навстречу везиру, отдал поклон. Мехран-везир сказал:

– Передай царевне мира, шахской дочери, что Мехран-везир приема ожидает.

А шахская дочь сидела с Рухафзай-музыкантшей, слушала ее песни и вспоминала то время, когда Рухафзай хитростью привела к ней Хоршид-шаха, и любовь к нему в сердце Махпари все увеличивалась. Тут она сказала:

– Рухафзай, поиграй-ка на барбате… Нет, лучше, когда везир уйдет, а то неприлично получится.

И она велела, чтобы привели везира.

Мехран-везир вошел, поклонился как положено и сказал:

– Отец твой так велел передать: «Как тебе известно, до сего дня несколько царевичей приезжали тебя сватать, а кормилица их бросала в тюрьму. Когда же появился Хоршид-шах и убил кормилицу, а их освободил, они возвратились в свои царства. Теперь непременно начнут к тебе отовсюду сватов засылать, со мной препираться да воевать. А сейчас сватает тебя Газаль-малек, наследник Армен-шаха, жениться добивается, а Хоршид-шах по миру скитается и глаз не кажет. Уж конечно, если только доберется до своего отца, пошлет на нас войско… Так вот, прежде чем на нас отовсюду войной пойдут, дай согласие, чтобы мы вручили тебя Газаль-малеку: промеж нас давнее знакомство и дружба. И если кто-нибудь на нас нападет, он нас под защиту возьмет».

Махпари, услышав речи Мехран-везира, разволновалась и рассердилась. Она сказала:

– Ах ты злодей! Пусть Хоршид-шах скрылся, я дождусь того дня, когда он объявится. А коли он совсем не вернется, вовсе замуж не пойду. Скажи моему отцу: «Коли так случилось, нужно воевать, а не двум мужьям дочку отдавать».

Мехран-везир говорит:

– Эй, девушка, дай отцу ответ получше – и он с тобой по-хорошему обойдется. Негоже навлекать погибель на отца и на себя. Ты меня послушай: эти твои речи, что, мол, буду я ждать, пока Хоршид-шах вернется, а иначе не надо мне мужа, – грех один. Над тобой ведь отцовская власть, вот услышит он, что ты Хоршид-шаха возжелала, то-то разгневается!

– Ах ты презренный негодяй! – воскликнула Махпари. – Да что я такого сделала, чтобы отец на меня гневался?! Он меня отдал замуж, я теперь мужу подчиняюсь. Коли вернется муж – хорошо, коли нет – ждать надо. Вот если бы он, когда захватил Хоршид-шаха, убил бы его, тогда бы я могла замуж выйти. Что в моих словах дурного? Мой отец должен быть доволен, что я так говорю. Теперь сам бог Хоршид-шаха из темницы освободил. Если он придет за мной – прекрасно, а если нет – не бывать тому, чтобы кто-то иной на меня взгляд кинул.

Но что девушка ни говорила, Мехран-везир против всего находил возражения и увертки, так что в конце концов она вышла из себя и закричала:

– До чего же глуп мой отец, коли отдал царство в руки такого, как ты! Приходило мне в голову, что все это подстрекательство, все козни – твоих рук дело, но я еще сомневалась. А теперь я в этом уверилась! Лала-Салех, вышвырни прочь этого злодея!

Лала-Салех подошел, схватил везира в охапку и выставил за дверь, так что у того даже чалма с головы свалилась.

Разозлился Мехран-везир, разъярился и пошел назад к шаху. Пришел, а сам слезы льет.

– Что случилось? – спрашивает шах.

Стал Мехран-везир ему рассказывать, переиначил все слова царевны самым скверным и отвратительным образом и так распалил Фагфура ее сопротивлением, что тот рассвирепел – рассердили его речи дочери. Он сказал:

– Ну, везир, как теперь поступить, что делать, коли она не соглашается замуж идти? Хотя она правильно говорит – ведь я ее за Хоршид-шаха отдал.

Подлый везир ответил:

– Ты за него дочь отдать обещал, но еще брака не заключал. Тебе принадлежит власть над дочерью, не пристало тебе ее повелениям подчиняться. Пока нянька жива была, все по указке няньки делалось, но теперь, коли люди услышат, что дочь твоим приказам не повинуется, позор будет. Пошли слуг, чтобы волоком ее к тебе притащили. Вели ее связать, в сундук запихать и так отошли к Газаль-малеку, окажи ему уважение. До конца мира будут о твоих деяниях рассказывать.

По приказу шаха поспешили слуги в покои царевны, схватили ее за косы и приволокли к отцу, Фагфур говорит:

– Ах ты красавица своевольная! Ты воображаешь, что можешь привередничать: «Этого мужа хочу, того не хочу»?! Да кабы не то, что тебя сватать приехали, а я отказать не могу, я бы тебя жизни лишил!

Потом он велел связать ее, а Мехран-везиру сказал:

– Приготовь ей пятьдесят вьюков приданого.

Мехран приготовил все, доложил шаху. А у шаха был молодой слуга по имени Санджар. Он назначил ему ехать с девушкой, и Санджар тоже стал собираться.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. О том, как царевну повезли к Газаль-малеку, как Хоршид-шах с товарищами отбили ее и нашли прибежище у Аргуна Сарчупана

<p>ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. О том, как царевну повезли к Газаль-малеку, как Хоршид-шах с товарищами отбили ее и нашли прибежище у Аргуна Сарчупана</p>

Составитель и рассказчик этой истории говорит, что, когда Самак уехал от Хоршид-шаха и Шогаля, он направился к воинскому стану и долго там кружил. «Надо мне в город податься», – решил он потом и двинулся к городу. А случилось так, что, когда шахскую дочь с таким позором выволокли из дверей, Рухафзай, плача, осталась в саду, чтобы повидать Махруйе, рассказать ему, что произошло, и послать на поиски Самака, а тут вдруг, едва ночь подошла, сам Самак в саду оказался! Видит Самак, Рухафзай вся в слезах рыдает, и спрашивает:

– Что случилось с шахской дочерью, где она, почему ты одна в саду сидишь?

Рухафзай говорит:

– Ну, милок, дела хуже некуда, ведь Махпари к Газаль-малеку отсылают!

– Голубушка ты моя, а как же это вышло?!

Тут Рухафзай поведала ему все, что случилось после прихода везира.

Они еще разговаривали, когда подошел Махруйе, спрашивает:

– Что тут у вас стряслось?

Самак рассказал ему о тех событиях, а потом говорит:

– Это все подлый Мехран-везир вытворяет! Видно, правду говорят: «Пропадает всегда самое нужное». Ну, ладно, я ему такое устрою, что, до тех пор пока мир стоять будет, пока люди живы, об этом говорить будут. Вот, значит, и пришло время вам оттуда выходить – дело делать надо!

Потом он обратился к Рухафзай:

– Мамочка, надо что-нибудь придумать, чтобы девушку у них отобрать. Не знаешь, когда повезут ее?

– Да не сегодня – завтра! Махруйе говорит:

– Богатырь, я их хоть сейчас выведу, да ведь ни у кого оружия нет, а кроме того, куда мы пойдем, где приют найдем?

– Выбирайтесь наружу, да чтоб тихо было, – говорит Самак, – а там уж я скажу, как вам поступить.

Махруйе пошел и тот же час привел их к Самаку. Четыреста человек без шума, без звука в сад вошли, Самаку поклонились и остановились. Самак спрашивает Рухафзай:

– Как бы им оружие достать?

Та пошла, доставила во дворец царевны оружие, сколько надо было, и раздала благородным удальцам. А Самак сказал:

– Молодцы-удальцы, вам надобно выходить на большую дорогу – это убежище обширное, за пределами города. Да берегитесь, чтобы вас никто не увидел.

Потом он рассказал им, что случилось с шахской дочерью, и добавил:

– Надо нам на перепутье пойти, дорогу заступить, чтобы, как только они пойдут, напасть на них и отбить шахскую дочку. Беда будет, коли после стольких мук и лишений девушку у нас из-под носа уведут!

Тут все сказали в один голос:

– Богатырь, кабы были у нас лошади, лучше бы дело пошло!

– Придется вам подождать, пока шахский табун пригонят, – говорит Самак. – Я тут разузнаю, может, и сумею его к рукам прибрать.

Те молодцы рассыпались по степи, попрятались, а Самак вышел неузнанным на перекресток дорог, сторожить стал. Кто правое дело вершит, тот на пути препятствий не встречает: по велению божьему пригнали в город шахский табун. Самак навстречу им вышел, окликнул табунщиков: куда, мол, путь держите? Табунщики отвечают:

– Шахских лошадей требовали – может, клеймить хотят. Самак говорит:

– Меня уж давным-давно сюда, на перекресток, выслали, вас дожидаюсь, чтобы сказать: заворачивайте табун, у шаха сейчас времени свободного нету, он с дочерью занимается – ее ведь к Газаль-малеку отправляют. Вы пока здесь лошадей постерегите, а я поеду доложу шаху, спрошу, что он дальше прикажет: ведь у падишахов каждый миг настроение меняется.

Там неподалеку пустошь была. Загнали пастухи туда лошадей, а Самак в путь отправился, прямо к тем удальцам. Говорит им:

– Ну, братцы, господь нам помог, от хлопот о лошадях избавил, а остальное – наше дело. Шахский табун в город пригнали, а я их на пустошь отправил. Ступайте туда, убейте табунщиков и выберите себе коней.

Они говорят:

– О богатырь Самак, куда же мы с неоседланными конями денемся? Нам седла нужны, уздечки.

– Ну, не все сразу, – отвечает Самак. – Идите лошадей раздобудьте, а потом я сам подойду, что-нибудь придумаю насчет седел да уздечек и прочей сбруи.

Отправились удальцы за лошадьми, а Самак пошел в дом Зейда, рассказал ему о тех молодцах и о шахском табуне.

– Нам теперь сбруя нужна, – говорит он Зейду, а тот ему отвечает:

– Богатырь, да ты только знак подай – ведь в шахских седельных кладовых этого добра много, приходи и бери.

– Тогда мы так сделаем, – решил Самак. – Я сейчас пойду, расскажу это нашим удальцам и кликну с собой несколько человек, чтобы забрать седла, уздечки и все прочее.

С этими словами он отправился в то место, куда их послал. Поглядел на пустошь, а уж все пастухи обезглавлены лежат, зато каждый удалец себе лошадь выбрал. Самак-айяр себе коня взял, потом рассказал им, как дела, и объявил:

– Нынче ночью сто человек и сто лошадей отправятся со мной к шахским седельным кладовым.

– Повинуемся, – ответили молодцы-удальцы и стали ждать, пока не стемнело.

Тогда Самак-айяр поднялся и вышел вместе с Зейд-айяром. Когда часть ночи прошла, подошли они к седельным кладовым. Сторожей там не было. Зейд-айяр вместе с Самаком за короткое время проделали в стене дыру и вытащили наружу много седел и сбрую, которая к ним полагается. А тут Махруйе, кладбищенский вор, подоспел с сотней удальцов. Оседлали они коней, а остальные седла сверху навьючили. Самак распорядился:

– Махруйе, иди с этими храбрецами на такой-то луг, заберите с собой седла и сидите в засаде, пока шахскую дочь не повезут. А тогда выскочите, на них нападите, отбейте шахскую дочь. Я сам тоже с ними буду.

Отослал он их в засаде сидеть, а сам вернулся, чтобы узнать у Рухафзай, какие вести, что с шахской дочерью делают. Рухафзай сказала:

– Заковали ее в цепи, в сундук посадили, завтра ночью из города везти собираются.

– А не знаешь, кто с нею поедет?

– Санджар-пахлаван и с ним четыреста всадников. А из слуг – Лала-Салех.

Так они беседовали, пока не настал день. Самак вышел, занялся делами, а там светлый мир обратился в мир мрака, и забили барабаны отбытия. Санджар-пахлаван с дружиною отправились в путь, двинулись они, а Самак-айяр меж них затесался и по сторонам озирается. Доехали до места, где засада была, Самак стал знаки своим подавать – никого нет. Приуныл он. Говорит себе: «Горе мне, куда же подевались эти молодцы? Может, с дороги сбились?» Так он раздумывал, а сам все с ними ехал, пока не наступил вечер. Сделал отряд привал.

Самак себе сказал: «Если эти люди доберутся до шахского войска, плохо наше дело: и девушку упустим, и труды наши понапрасну пропадут. Не знаю, что могло с этими удальцами случиться? Пойду-ка расскажу обо всем Хоршид-шаху, посоветуемся, что нам делать».

С этими словами он тронулся в путь, помчался как ветер, так что на следующую ночь уже был около того источника и лужайки. Видит, спят все трое, с оружием в руках, всех сон сморил. Хоршид-шах меч держит, Фаррох-руз лук под голову подложил, так и уснули. Подошел Самак к Шогалю, вытащил у него из рук нож, а из рук Хоршид-шаха и Фаррох-руза – меч и лук да как закричит. Все трое тотчас проснулись, хотели за оружие схватиться, а его нету. То-то они удивились! Огляделись по сторонам – а это Самак. Подошел он к ним, говорит:

– О богатырь Шогаль, ну, они – ясное дело, молодые еще, да и царские сынки, поспать любят. А ты-то не понимаешь разве, что спать нельзя, да еще в таком месте?

Потом он сказал:

– Ну, царевич, теперь дело за тобой, я свою долю сделал, Дальше мне одному не справиться.

Тут он поведал им о том, что случилось, и в заключение сказал:

– О царевич, выручай, ведь девушку посадили в сундук и с дружиной Фагфура везут к Газаль-малеку. А дружки наши нам не подмога, так что мы, того гляди, девушку упустим. Я, как умел, старался, теперь надо все усилия приложить, чтобы помешать им отобрать ее.

Хоршид-шах, как это услышал, вскочил, на коня прыгнул, Фаррох-руз и Шогаль-силач тоже верхом сели, а Самак вперед их пешком побежал. Так они спешили, что, когда день настал, они уже семь фарсангов прошли. На пути горка была. Забрались они на вершину, огляделись. Видят, издали войско движется, в середине войска сундук с Махпари несут, пятьдесят тюков с добром ее везут. Хоршид-шах, Фаррох-руз и Шогаль-силач спешились, затянули покрепче подпруги, снова в седло вскочили и закричали грозно:

– Позор вам и вашему шаху Фагфуру, который вас на такое дело послал! Кто посмеет, пока жив Хоршид-шах, кинуть взгляд на Махпари?! Кто не знает – пускай узнает: перед вами Хоршид-шах, сын Марзбан-шаха!

С этими словами Хоршид-шах обрушился на них с мечом, а с другой стороны – Фаррох-руз, а с третьей – Шогаль-силач боевые клики испускают. Самак-айяр остался было на горке, потом немного спустился, стал наблюдать. А те трое, будто три волка голодных, напали на шахскую дружину и в один миг уложили двести человек!

Санджар-пахлаван, когда увидел, чем дело оборачивается, сказал одному из слуг:

– Поезжай в лагерь, извести Шируйе и Карамун-пахлавана, что мы привезли шахскую дочь, а с ней пятьдесят вьюков приданого и что в таком-то месте настиг нас Хоршид-шах и большую часть дружины перебил. Пусть пришлет помощь, а то мы боимся, как бы не отбили у нас шахскую дочь и ее добро.

С этим он отослал слугу, и тот поскакал прочь.

А Самак с той горки видел, куда он направился. Спустился он скорей вниз и заступил дорогу всаднику. Крикнул ему:

– Эй, куда торопишься? Обожди, мне надо тебе словечко сказать.

Тот всадник подумал, что он и вправду что-то сказать хочет, придержал коня. А Самак подскочил, вцепился в него, стащил с седла и с такою силой вонзил ему в грудь сверкающий нож, что острие через спину наружу выглянуло. Забрал Самак его оружие, одежду с него снял, на себя натянул, вскочил на коня и поскакал на поле битвы.

Санджар-пахлаван оглянулся, увидел Самака и подумал, что это тот всадник, которого он посылал. Когда Самак к нему подъехал, он его спрашивает:

– Ну что, привел войско?

– Да я поехал, доложил им все, сказал, чтоб подмогу прислали, – отвечает Самак, – а они говорят: никак невозможно. Если, говорят, у богатыря сил недостанет, пускай бросит все и сюда скачет, а мы потом все уладим.

Только Самак эти слова сказал, как Санджар-пахлаван ускакал, а за ним следом и остальные, все бросились к лагерю шахского войска. Остались там Хоршид-шах, Фаррох-руз, Шогаль-силач и Самак-айяр, да сундук с Махпари, да пятьдесят тюков с добром, да Лала-Салех с мулом, который вез сундук с Махпари.

Царевич, как увидел сундук, приказал, чтобы девушку выпустили оттуда. Она обрадовалась, стала всех приветствовать. Хоршид-шах сказал:

– Нам здесь оставаться неблагоразумно. Непременно войско сюда придет. Надобно нам надежное место, куда отвезти эти богатства и шахскую дочь. Такое, чтобы могло нам убежищем послужить, чтобы мы могли их там оставить, когда войско подступит, и со спокойной душой войной заняться.

Самак сказал:

– О царевич, знай и ведай, что есть у меня на примете одно такое местечко. Это закрытое со всех сторон ущелье, а в том ущелье обитает человек один, совершенного благородства и мужества. У него свое войско есть, а в делах поддержки и защиты людей нет ему равных. Зовут его Аргун Сарчупан, войско у него несметное и все – храбрецы. Надо нам туда двинуться, ведь, кроме этого места, на сто фарсангов кругом никакого укрытия нет.

Шогаль-силач похвалил его слова:

– Ай, молодец, умница! Хорошо ты сообразил. Я-то сам и не вспомнил, что совсем рядом такое место есть. Надо нам туда ехать – лучшего прибежища нам не найти.

Самак встал впереди, и они уже тронулись в путь, как вдруг видят, пыль поднялась.

– Может, это войско идет? – говорит Хоршид-шах.

Самак решил:

– Вы с Салехом забирайте все добро и девушку и ступайте к ущелью, пока мы войско задержим.

Договорились они так, глядь, а из-за пыли удальцы-молодцы показались, Самак их узнал, говорит:

– Царевич, да это наши люди!

Ну, царевич, понятно, обрадовался, что свои это. А те, едва завидели Хоршид-шаха, Фаррох-руза и Шогаля-силача, Самака с девушкой, Лала-Салеха с тюками, все разом спешились, поклоны бить начали.

– О богатыри, что же вы опоздали? – упрекнул их Самак. – Если бы я на вас надеялся, остались бы мы без девушки и без богатств этих, все наше дело прахом пошло бы.

Они говорят:

– Да мы из засады выскочили, а войско уж мимо прошло, пришлось нам пережидать, пока они подальше отойдут. А потом мы сразу двинулись, окольными путями отправились, вас разыскивать стали, пока вот сюда не добрались.

– О храбрецы, нескладно это у вас получилось и неладно, – сказал Самак. Вот так они поговорили и в путь пустились. Хоршид-шах молвил:

– Наше дело сам господь справил, а причина тому – сей достойный муж, Самак то есть, сей благородный человек, который все силы приложил, чтобы успеха добиться.

Ничего ему не ответил Самак, только и сказал:

– Ну, я поехал вперед, а вы следом езжайте.

И вот едет Самак впереди, а они чуть позади, и подъехали они к ущелью Бограи. У входа в ущелье – сам Аргун Сарчупан, по правую и левую руку – слуги его, кто сидит, кто стоит. Подошел Самак ближе, поклонился низко. Самак был человек известный – из тех людей, что всюду бывают, все знают, а Аргун с ним особенно хорошо знаком был, так как Самак частенько проходил через его ущелье. Поэтому, когда он увидел, что Самак приблизился и поклон отдал, он встал ему навстречу, обнял и приветствовал его с уважением. Самак ответил ему хвалой и молитвой, а потом сказал:

– О благороднейший муж земли, о светоч храбрецов! Я прибегаю к твоему покровительству. Что ты на это скажешь, что прикажешь? Коли примешь меня – спасибо, коли нет – я назад уйду.

Аргун-пахлаван ответил ему:

– О богатырь, ты меня знаешь, слыхал небось, какая обо мне молва идет: коли кто к моей помощи обратится, я горы сворочу, а его защищу. Ты, верно, об этом наслышан, а коли кто не так говорил, то он меня просто не знает.

Поблагодарил его Самак и сказал:

– О богатырь, я ведь не один, со мною Хоршид-шах, сын Марзбан-шаха, падишаха Халеба и всей Сирии, его брат Фаррох-руз и мой учитель Шогаль-силач, а с нами четыреста айяров – и все мы прибегаем к твоей защите.

Аргун спрашивает:

– Как же это случилось, что такая куча народа защиты ищет?

Тут Самак поведал ему все, что слышал от Хоршид-шаха о начале этой истории, о том, что сам сделал, до того часа, как явились они к Аргуну, а Аргун и все, кто там был, только диву давались. Потом Аргун сказал:

– О богатырь Самак, если бы вместо четырехсот человек четыре тысячи было, все – ученики твои, все – разбойники лихие, если бы каждый по тысяче душ загубил, я бы и то всех их пригрел, а уж о царевиче и речи нет! Ведь Хоршид-шах и все прочие – друзья нам, а уж ты мне – как сын, а, Шогаль-силач – что отец родной.

Пока они разговаривали, все остальные подъехали. Аргун встал им навстречу, не успели они поздороваться, а он уж говорит:

– О благородные мужи, я готов всех вас принять, будьте моими гостями!

Приветствовал он их, царевича обнял, Фаррох-руза обласкал, Шогаля-силача уважил, а всех прочих приветил. Отвел он их в глубь ущелья, место хорошее им определил для жилья, там же и Хоршид-шаха с близкими поместил. Потом стали они вино пить, о всякой всячине говорить.

Шогаль-силач сказал:

– Эх, Самак, жалко той муки и масла, что мы около источника бросили.

– Отец, – ответил ему Самак, – опять ты про еду толкуешь! Знай, что хлеб насущный найдется. Оставили мы там десять вьюков пищи, а бог нам пятьдесят вьюков золота, платья дорогого да драгоценностей послал, и шахская дочь у нас оказалась, а ведь все наши старания были ради нее. А кроме того, мы прибыли к благородному Аргуну Сарчупану, значит, у нас целый мир добра!

Тут стали все хвалить Самака за его красноречие и добрословие.

Когда они выпили немного вина, Самак сказал:

– Ну, теперь можно нам спокойно здесь пожить, подождать да поглядеть, как дело повернется. Ведь даже если со всего мира войска соберутся, в этом ущелье им нас не достать.

И так они в благополучии и веселье посиживали у входа в ущелье, а Махпари и Лала-Салех пребывали в доме Аргуна Сарчупана. А что с ними дальше было, мы еще расскажем.

А тем временем, пока Хоршид-шах отдыхал и веселился, всевышний господь судил так, что нашелся там один человек, подстрекатель и клеветник. Наверное, Аргун когда-то поручил ему какое-то дело, а он не исполнил, его схватили и сильно отколотили палками и опозорили. Оттого и затаил он в сердце злобу и желание мести. Когда он все это увидел, сказал себе: «Пойду-ка я к Фагфуру и расскажу ему все, чтобы прислал войско и всех их казнил, а Аргуна захватил, вот тогда отмщение будет!»

Придумал он такое и отправился в путь и прибыл прямо ко Дворцу шаха. Говорит он шахским слугам:

– Доложите, что пришел человек из ущелья Бограи, хочет кое-что сообщить.

Шаху доложили, тот велел его привести. И вот он шаху поклонился и говорить начал:

– О шах, твою дочь и все добро, которое ты посылал Газаль-малеку, перехватил Хоршид-шах. Всех, кто там был, убил, а девушку с имуществом привез в ущелье Бограи к Аргуну Сарчупану. Аргун же с охотой их принял, а свой долг и уважение к тебе преступил, от тебя отрекся. Мне, твоему рабу, это не по душе. И вот я пришел, чтобы шаха о том известить, дабы шах их наказал как подобает.

Выслушал шах его рассказ, недоволен остался. А тут еще Мехран-везир говорит:

– Шах, им в главном повезло, удалось им в надежном месте укрыться. Берегись козней Самака, я уверен, что он всем этим делам голова!

– О везир, что же делать, как нам теперь быть? – спрашивает шах. Мехран-везир сказал:

– О шах, Аргун – человек уважаемый, войска у него много, сам он известен храбростью, осмотрительностью и осторожностью. А кроме того, сидит он в хорошо укрепленном месте. Если он мятеж поднимет, с ним войско всей земли не справится. Числится-то он подданным шаха, да теперь не знаю, как считать: вышел он из повиновения или нет? Может, все дело в тех людях, которые явились туда вместе с Хоршид-шахом? Поэтому я полагаю, что мы только и можем сделать, что письмо написать и подарки послать, а письмо такое: «О богатырь, знай, что мы связаны друг с другом долгом. Еще наши отцы были заодно, и тебе гоже без меня не обойтись. Слышал я, что Хоршид-шах и его брат Фаррох-руз с Шогалем-силачом и отрядом их засели на дороге и убили Санджар-пахлавана и множество народу, а мою дочь с несколькими вьюками добра захватили и привезли к тебе, а ты их ласково принял. Неразумно это. Знай и ведай, что мы отдали дочь Хоршид-шаху, но тут такая склока началась, что и описать невозможно. Хоршид-шах до того дошел, что связался с айярами и на жизнь мою покушался. Послал я против них дружину, а они укрылись на Каменной улице. Огнем я их пожег. Ну а когда царевич Газаль-малек вознамерился нас погубить и напал на наше царство, я послал дочь ему, чтобы он стал нашим защитником. А теперь, раз Хоршид-шах жив-здоров, а девушка попала к нему, вот и слава богу! Да будет вам известно, что Газаль-малек с двумя полководцами, Катраном и Катуром, с тридцатью тысячами войска пошел против нас войной. Коли Хоршид-шах наш зять, пусть отразит врага, ведь тот прибыл дочку мою сватать. Вот когда он его одолеет, станет царем Чина и Мачина, зятем моим. А поскольку ему предстоит воевать, пусть пришлет девушку ко мне, чтобы мы все приготовили. Как только царевич с войной покончит, так и заключим брак». Иначе не удастся нам отобрать у них девушку. А когда он пришлет ее тебе, мы отдадим ее тому, кто победителем окажется, и тебе никаких забот не будет.

– О везир, это ты хорошо придумал, – сказал шах. – Пиши скорей письмо.

Мехран-везир письмо написал, шаху прочел, тот одобрил, везир печать к письму приложил и сказал:

– Нужен нам теперь надежный посыльный, чтобы поехал и дело завершил. Никто этого сделать не сможет, кроме меня самого: я поеду, все, как надо, скажу, послушаю, каков ответ будет, и благоразумное решение приму.

– Так и сделаем, – решил шах. Велел он собрать сундуки и укладки, сто кошелей золота, несколько тюков редкостей заморских – подарки для Аргуна и Хоршид-шаха.

Отправился Мехран-везир с сотней всадников, и ехали они, пока не прибыли в ущелье Бограи. Видит Мехран, там тахт поставлен, а на тахте царевич Хоршид-шах сидит, по правую руку от него – Фаррох-руз, а по левую – Аргун Сарчупан, а Самак в город по делам ушел. Но Шогаль и другие все на своих местах были.

Когда Аргун Мехран-везира увидел, то, хоть и был тот злодей и негодяй, Аргун его принял, вышел навстречу, обнял, стал о шахе Чина расспрашивать, о военачальниках, потом взял его за руку и подвел к Хоршид-шаху.

Мехран-везир, увидев Хоршид-шаха, поклонился низко, молитву вознес и царевича превознес. Царевич знак подал, усадили везира. Тотчас приказал он, чтобы шербету принесли и закуски. После того столы накрыли, яства вкусили, а когда с этим покончили, Мехран-везир поклонился до земли и сказал:

– О великий царевич, у меня вести от шаха Фагфура. Вели доложить!

– Говори, – сказал царевич.

– Шах тебе привет прислал и велел сказать: «Царевичу известно, что я пообещал отдать ему дочь и держал свое слово. Когда эта история с айярами приключилась, я затем царевича под стражу взял, чтобы с айярами разделаться, землю от смуты очистить, а уж потом и заключить его брак с моей дочерью. Судьба по-другому повернулась, царевич с ними связался, и оказались они на Каменной улице. А там огонь зажгли. Все думали, что царевич в том пожаре погиб. Когда же войско Мачина заявилось на нашу погибель, не хотел я с ними сражаться и придумал послать к Газаль-малеку дочь и покончить с войной этой, чтоб народ понапрасну не губить. А теперь оказалось, что жизнь царевича, к счастью, не пострадала. Я, как об этом услыхал, на радостях милостыню раздал. Пусть царевич и Аргун-пахлаван будут друзьями и пусть идут на помощь нашему войску, которое выступило против полков Мачина, и отразят врага. А девушку пусть пришлют мне, чтобы мы занялись приготовлениями. Когда царевич войну завершит, мы свадьбу сыграем».

Царевич сказал себе: «Фагфур меня со всех сторон испытал и проверил, теперь хочет на поле брани испытать. Желает меня под ноги слону бросить, а все это проделки сего негодяя, зловредного Мехрана! Это он все замыслил и приехал, чтобы хитростью выманить у нас девушку».

Всевышний господь решил так, что Самак в то время был в городе, чтобы разузнать, как дела, и предусмотреть события. Когда проклятый Мехран-везир кончил речь, Шогаль-силач на него закричал:

– У, презренный негодяй, ты всю эту смуту поднял, покой возмутил, столько людей жизни лишил, а теперь явился, чтобы хитростью и коварством предать нас мечу, а девушку у нас отнять и отдать Газаль-малеку! Девушка у нас, а мы здесь, коли у кого к нам притязания, пусть сюда явится и то, что мы мечом добыли, у нас отобрать попробует. Коли сможем, отобьемся, а коли нет, коль придется нам отступить перед врагом, тогда уж они будут делать, что пожелают. А ты, Мехран, вообразил, что здесь дворец шахский и ты опять нас на смерть обречешь? Да если бы ты не послом приехал, а мы не берегли бы честь Аргун-пахлавана, нашего хозяина, я бы тотчас приказал тебя, пса негодного, на куски разорвать!

Как услышал Мехран слова Шогаля, разозлился, но не смутился, сделал вид, будто это и не про него говорено было. Отвернулся к Аргуну и сказал:

– О богатырь, Шогаля можно извинить за то, что он тут наговорил, он на нас в обиде. Однако же я письмо от шаха привез, напиши ответ.

Вытащил он письмо, Аргуну поднес, а вместе с письмом то добро и платье богатое, которое для Аргуна привез, и то, что для Хоршид-шаха, перед ними выложил. Поглядел Аргун на это богатство, взял письмо, передал своему писцу, чтобы тот разобрался, что там написано, да доложил, а сам повернулся к Мех-ран-везиру:

– Я слуга шаха, ему повинуюсь и слушаюсь его. Но шаху мира известно, что я всегда стою за тех, кто прибегнет к моему покровительству. И если шах Фагфур сюда прибудет, чтобы сразиться с Хоршид-шахом, как ни суди, я буду на стороне Хоршид-шаха.

А Шогаль волнуется:

– О богатырь, мы из-за этого письма и речей Мехран-везира девушку не отдадим! Девушка с нами останется, а сражения мы не боимся, и никакой помощи от них нам не надо. Мы объединимся с шахским войском и отразим врага как подобает. О богатырь Аргун, поверь, от этого мерзавца нам одно только расстройство будет. Полагаться на их слова нельзя, а ведь что бы ни случилось, надо, чтобы по правде получилось: девушку мы от себя не отпустим.

Аргун говорит:

– Богатырь Шогаль, дай я словечко скажу. Надо так сделать, чтоб и вам по душе пришлось, и нам по вкусу. Знай, что в этом ущелье есть крепость, Шахак называется. А управитель той крепости Магугар – человек надежный и верный мне, я его туда и посадил. Отвезем шахскую дочь в ту крепость, а когда с войной покончим, тогда и устроим все дела. Но прежде всего пошлем своего доверенного человека, чтобы шах дал при нем клятву, что из города не выйдет и предательства не совершит и другим не даст, что на дурной путь сам не ступит и другим не позволит.

Все сказали, что так и надо поступить, и Мехран-везир тоже согласился.

После того отрядил Аргун своего человека по имени Гарн, чтобы тот поехал, взял с Фагфура такую клятву. Выехали везир с Гарном, а Мехран по дороге отправил к шаху гонца, предупредил его. Сами же они тем временем продвигались вперед, пока не доехали до царства Чин. Прямо с дороги явился Мехран-везир к шаху, и Гарн с ним. Поклонились они, сели. Стал Мехран рассказывать, что между ним и царевичем и Шогалем и другими произошло, о том, как решили девушку в крепость отослать, и о том, как отрядили богатыря Гарна, чтобы с шаха клятву взял и обещание, – словом, все рассказал. Потом Мехран-везир и шах дали клятву, на которой настаивал Аргун, а когда с клятвой покончили, Мехран сказал:

– Час поздний, вино пить мы уже не станем, – и приказал, чтобы Гарну отвели покои для отдыха.

Наутро Мехран-везир приказал, чтобы все к Фагфуру в присутствие собирались. Сам Мехран перед шахом встал и всех эмиров страны созвал. Послал везир человека, чтобы привели в тронный зал Гарн-пахлавана, и занялись они в этот день вино-питием. Шах Фагфур в присутствии Гарна сказал Мехран-везиру:

– А ты войско готовь, к Хоршид-шаху отправляй, и чтобы было все, что надобно: шатры и палатки, повозки и кибитки и поварни, приготовь большие барабаны и знамена, попоны и балдахины, украшенные самоцветами, и казну несметную – ведь войска без казны не бывает. А потом напиши.письмо моим военачальникам Шируйе и Самуру, моему родичу: «Знайте и ведайте, стало нам известно, что Хоршид-шах здоров и невредим и что дочь мою, которую я посылал Газаль-малеку, он дорогой перехватил. Ну, на то его право было, сам бог ее к нему доставил. И вот мы его тоже признали, значит, все, что он сделает и прикажет, мы сделали и приказали, и Хоршид-шах в царстве нашем – мой наместник, которого надлежит слушаться и повиноваться ему, почитая его за владыку, исполнять все его приказы, служить ему службу и быть его соратниками на поле брани, дабы Уничтожить врагов нашего государства, ведь Хоршид-шах взял это на себя и выступает вместе с Аргуном и отборным войском. И все должны склониться перед его повелениями».

Когда Мехран услышал от шаха такие речи, пришлось ему написать письмо. Был там один богатырь по имени Сам, назначили его ехать с тысячью воинов и всем этим несметным богатством.

Едва войско вместе с Гарном отбыло, подлый Мехран написал письмо Газаль-малеку и в нем перечислил все, что там произошло. И писал он: «Надо вам подготовиться к бою, так как войско Фагфура вас боится. Я же хитростью отослал девушку в крепость Шахак, уверив Хоршид-шаха, что после окончания войны ее отдадут ему, и шах это подтвердил и печатью скрепил. Для того же чтобы ты, царевич, мне доверял, отсылаю к тебе свою жену и детей». Он запечатал письмо и тайно, так, что никто не видал, отдал его Раванди, а тот помчался окольным путем к Газаль-малеку.

А Гарн-пахлаван своей дорогой едет, шахские вести везет. Прибыл он с письмом и со всем прочим, что шах послал, в ущелье Бограи. Доложил Хоршид-шаху, что шах дал клятву. Царевич взял привезенное письмо, прочел и обратился к Аргуну:

– Придется нам с тобой на войну собираться. Это дело теперь на нас переложили.

– Повинуюсь, – ответил Аргун.

Потом царевич позвал Лала-Салеха и сказал ему:

– Ступай к царской дочери и передай ей мои слова: «Отец твой вернулся на правый путь, поклялся, что отдаст мне тебя, а сейчас приказал мне воевать с Газаль-малеком. Придется мне выступать в поход, а тебя я на поле боя взять не могу, тем более что твой отец, хоть и отдает за меня, еще мне тебя не вручил. Ты должна поехать в крепость Шахак, пока я не вернусь с войны».

Лала-Салех пошел и сказал все это девушке. Она в ответ говорит:

– Пойди-ка к царевичу, позови его ко мне.

Явился Лала к царевичу, поклонился:

– Тебя Махпари зовет!

Царевич поднялся, пошел к девушке, а она плачет сидит. Обнял он ее и говорит:

– Радость ты моя ненаглядная, нельзя же мне тебя на поле брани везти! Да и с отцом твоим договорено было, что отошлю я тебя в крепость Шахак, это ведь твоего отца владение. Успокойся, скоро я за тобой приеду.

Девушка отвечает:

– О царевич, чья это крепость, мне вовсе безразлично. Пускай меня куда угодно сошлют, я все равно не испугаюсь, и никто не посмеет на меня с дурными помыслами глянуть. Да пусть плоть мою будут когтями рвать и мне в рот пихать, я лучше проглочу, чем позволю, чтобы кто-нибудь, кроме тебя, надо мной власть взял! Не хотелось мне с тобой разлучаться… Но если такова твоя воля, так и быть, я поеду, хотя желания моего на то нет.

Так они поговорили, поднялись, обнялись и заплакали. Распростился Хоршид-шах с Махпари, вернулся к Аргуну и сказал:

– Нам нужен доверенный человек, чтобы поехал с Махпари в крепость.

– Гарн поедет, – ответил Аргун.

Собрались они, отправили девушку в путь, двинулась она с Гарном и Лала-Салехом к крепости. Стали подъезжать, дозорный заметил их и доложил Магугару:

– К крепости трое всадников приближаются.

Магугар выслал хаджиба посмотреть, что за люди. Спустился хаджиб из крепости, подошел к ним, увидел Гарна и узнал его. Поклонился он, а Гарн говорит:

– Скажи управителю крепости, что прибыл Гарн от Аргуна и под его охраной – люди. Передай ему, пусть выйдет, примет тех, кого я привез.

Хаджиб пошел к Магугару, рассказал ему, в чем дело. Магугар велел ответить:

– О богатырь, ты ведь знаешь, что мне из крепости выходить не положено – управитель не должен этого делать, разве только надо идти шаху служить или крепость другому вручить. Придется тебе подняться в крепость и передать мне того, кто под твоей охраной.

Когда хаджиб это пересказал, Гарн въехал наверх, поднялся к Магугару и положил перед ним письмо Аргуна. Магугар взял письмо, сломал печать и отдал письмо письмоводителю, чтобы тот прочел. Там было написано: «Это письмо от Аргуна к управителю крепости Шахак. Когда ты получишь мое письмо и уразумеешь, о чем оно, узнай, что прибыли ко мне Хоршид-шах, сын Марзбан-шаха, падишаха Халеба, с шахской дочерью Махпари и множеством слуг. Видно, вышла у них с Фагфур-шахом размолвка, но потом порешили, что Хоршид-шах пойдет отражать врага и тогда ему пожалуют девушку. И вот я посылаю царевну под твою охрану, чтобы, когда время придет, отдать ее Хоршид-шаху или отправить назад к отцу».

Когда Гарн все это объяснил Магугару, тот сказал:

– Что ж, Гарн, оставь мне охраняемую и возвращайся.

Гарн передал ему Махпари и Лала-Салеха, а сам вернулся к Аргуну и доложил, как было дело. Хоршид-шах сказал Аргуну:

– Пора нам выступать!

Приказал Аргун созвать войско – двенадцать тысяч воинов. Тогда и Хоршид-шах, и Фаррох-руз, и те айяры вместе с Сампахлаваном выступили в поход. Когда они двинулись, Хоршид-шах сказал:

– Надо послать кого-нибудь известить об этом шаха Чина.

– Гарн поедет, – сказал Аргун, – во-первых, ему доверять можно, а во-вторых, он уже ездил к Фагфуру и дело знает.

Хоршид-шах тотчас написал письмо и рассказал о своих делах: «Да будет вам известно, что мы выступили согласно приказу. Враг уже близко. Когда схватимся с ними, сообщим». Он вручил письмо Гарну вместе с шахским указом, присланным Фагфуром, и Гарн поскакал вперед, а Хоршид-шах и все прочие вслед за ним двинулись вместе с войском к шахскому стану.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Рассказ о Санджаре, а также о том, как началось сражение и как Самак выкрал богатыря Катрана

<p>ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Рассказ о Санджаре, а также о том, как началось сражение и как Самак выкрал богатыря Катрана</p>

Собиратель известий и рассказчик историй повествует так. Когда Санджар с несколькими всадниками обратился в бегство пред Хоршид-шахом, он направился к лагерю, чтобы добраться до шахских военачальников. При виде его те воскликнули:

– О богатырь, что случилось?! Куда ты дел шахскую дочь и где твоя дружина?! Где все богатства и сокровища?!

– Неужто вам не известно, что шахскую дочь и пятьдесят вьюков добра, которые я вез к вам, Хоршид-шах захватил? Подстерег он нас на дороге, девушку и сокровища отбил, множество народу побил. Да ведь я средь боя к вам гонца посылал, сообщал вам, что происходит! А вы ответили, что, мол, все брось и приезжай сам, мы-де не можем сейчас выступить. Когда время придет, тогда, мол, и отберем все обратно. Я по этому распоряжению оставил там девушку и богатство и прибыл, как вы приказывали. А теперь вы спрашиваете, что случилось! Значит, вы не посылали вестника? Значит, все это подстроено было? То-то я сам засомневался, когда он мне так сказал: уж больно быстро он назад поспел!

Стали богатыри спрашивать:

– Санджар, сколько же воинов было с Хоршид-шахом, что он такое совершил?

– Что там говорить! Трое их было: Хоршид-шах, Фаррох-руз и Шогаль-силач, а нас – четыреста душ.

Подивились богатыри, что трое с четырьмя сотнями расправились, а потом говорят:

– Куда же они после того скрылись?

В тот же час составили они письмо к шаху Фагфуру, сообщили ему, что произошло, и распоряжений его спросили. А затем решили:

– Надо послать лазутчика, чтобы вызнал, где обретается Хоршид-шах. Куда могли подеваться три человека, шахская дочь и пятьдесят вьюков добра? Во всей здешней округе нельзя места найти, чтобы укрыться, а они к тому же чужестранцы, дороги не знают. Царство Халеб отсюда далеко, так быстро они туда уехать не могли.

Значит, отправили они лазутчика, чтобы пропавших разыскал и они могли выслать войско, захватить Хоршид-шаха, а девушку и богатство отобрать. Пустился лазутчик в путь-дорогу.

Тем временем Самак вышел из ущелья Бограи и направился в лагерь, чтобы разведать, как обстоят дела, что надо предпринять. Повстречался ему дорогою ручей чистый да быстрый, а на берегу ручья, смотрит, человек сидит, в одиночестве кусок хлеба жует, а больше ни души не видать. Самак себе сказал: «Без сомнения, это лазутчик, про нас разнюхать хочет. Ну, да что мне за дело до него? Что он против меня может?» Но все же Самак подошел поближе, поздоровался и сел возле, а сам не говорит ничего. Тогда тот человек спрашивает:

– Откуда ты идешь, куда направляешься?

Самак отвечает:

– Я слуга, сопровождал дочь Фагфура. Когда Хоршид-шах напал на нас, кучу народа перебил, а шахскую дочь захватил, остальные в бегство обратились. Меня ранили. Теперь пробираюсь я к стоянке шахского войска, да только дороги не знаю.

Тот человек сказал:

– В лагерь вот какой дорогой идти надо.

– А ты куда путь держишь? – спрашивает Самак.

– Хоршид-шаха разыскивать послали, – отвечает тот. – Вот узнаю, куда он все добро и шахскую дочь отвез, вернусь, доложу, военачальники пошлют туда войско и назад все заберут.

Поговорили они и разошлись в разные стороны.

А Хоршид-шах к тому времени уж ущелье покинул, к шахскому лагерю продвигался, Гарн же впереди ехал. Когда до лагеря дошла весть, что посланец Гарн едет, ему вышли навстречу, приняли его с почетом, и Шируйе, который возглавлял войско, устроил пир. Созвали богатырей-военачальников. Гарн вошел в шатер, поклонился, сел. Тотчас подали шербету и фруктов, а там и прочую еду. Поели они, стали вино пить. Тут Гарн поднялся, достал письмо царевича, поцеловал и положил перед военачальниками. Шируйе взял письмо, передал письмоводителю, чтобы тот прочел, суть дела разъяснил. Поглядели они письмо, и все сказали:

– Нам службу исполнять, Хоршид-шаху – приказы отдавать! Да где же он есть?

– Завтра прибудет, – ответил Гарн. – Аргун и Сам у него под началом и войско превеликое.

Они все отправились навстречу, а в воинском стане праздник устроили.

Случилось так, что был средь них лазутчик Газаль-малека и все слыхал. Поспешил он к своему царевичу и рассказал ему, что узнал. А Газаль-малек, как услышал, очень огорчился и растерялся. Тут вошел к нему в шатер Катран-полководец поклонился, видит, что Газаль-малек сердит сильно. Говорит он Катрану:

– Видал, что Мехран выкинул? Одурачил нас, головы наши под меч подставил!

– Нет, царевич, Мехран не лгал, – отвечает Катран. – А доказательства тому – вот они: утром прибыла жена его с двумя дочерьми.

С этими словами он подал царевичу письмо Мехран-везира. Когда Газаль-малек понял суть дела и узнал, что девушка в крепости Шахак, он сказал:

– Надо нам готовиться к сражению.

А жену и дочерей везира он приказал разместить как можно лучше.

Тем временем Шируйе и Санджар, Самур и Сиях-Гиль и Карамун с пятью тысячами войска выехали навстречу Хоршид-шаху. Когда приблизились к балдахину царевича, все спешились, подошли с поклонами, а Фаррох-руз тоже соскочил с коня. Они подошли, с тал и целовать царевичу стремя, а Фаррох-рузу – руку. Для Хоршид-шаха шатер раскинули, он сошел с коня и воссел на тахт, Фаррох-руз – за спиной у него, а все прочие где положено стали, на него глядят, а над ним – фарр падишахский сияет. Сотворили они молитву и пожелали ему удачи.

А Самак тем временем прибыл в лагерь, видит, праздник там. Все только и говорят о прибытии Хоршид-шаха. Удивился Самак, пошел на то место, где шатер поставили, глядит, все кланяются, царевичу почет оказывают. Он обрадовался. Вошел в шатер, в свой черед поклон отдал. А Хоршид-шах, едва увидел его, приветил, перед собой усадил. Самак спрашивает:

– Царевич, как тебе удалось такое войско собрать? Когда это счастье тебе выпало? Где Махпари?

Царевич речь повел, все, что произошло, Самаку описал.

Когда Самак услышал про то, что Махпари отослали в крепость Шахак, он так и ахнул. Спрашивают его:

– Самак, что это с тобой?

– Эх, царевич, – говорит Самак, – плохо дело, хуже некуда. Сколько трудов я положил, чтобы Махпари из лап Мехран-везира и Газаль-малека вырвать, а ты ее отдал в руки сына кормилицы. Ведь Магугар – сын Шерванэ, он влюблен в шахскую дочь, но от страха перед шахом не отваживался в том признаться. А вы теперь ему девушку предоставили без всяких затруднений, а крепость та – самая недоступная во всем мире.

Услышал это Хоршид-шах, пригорюнился. Повернулся к Аргуну и говорит:

– Это все ты! Девушка-то знала, в чем дело, говорила она, что это неразумно! А я слушать не стал.

Аргун оправдываться начал:

– Богом клянусь, царевич, мне ничего не ведомо было – до того самого часа, как Самак рассказал.

Самак-айяр сказал:

– О царевич, прикажи мне, рабу твоему, передохнуть несколько деньков: ведь я с того дня, как тебе служить обязался, роздыху не видел. Отдыхать-то можно только тогда, когда опасность не грозит. Теперь, слава Аллаху, царевич на троне утвердился, а ратным делом я еще натешусь. Вот отдохну малость, а потом, осененный твоей счастливой звездой, разыщу тебе Мах-пари – с небес достану, из-под земли выну! Ведь Самак для тебя жизни не пожалеет!

Царевич возрадовался, поблагодарил его и воскликнул:

– Ты мне брат!

Он снял с руки браслет с десятью самоцветами, который ему отец на память подарил, и пожаловал его Самаку. А Самак поцеловал перед царевичем землю и сказал:

– О царевич, я, ничтожнейший из ничтожных рабов твоих, за тебя готов с милой жизнью распроститься!

После того стали они вино пить и пили до наступления ночи. Тут Хоршид-шах отдохнуть решил и проспали они, пока не наступил белый день.

Царевич приказал готовиться к сражению. Раздались удары барабана, звуки труб, всадники прикрылись железом и сталью и выехали на поле боя. Тем временем Газаль-малек услыхал грохот барабанов и велел своему войску выходить на мейдан. С обеих сторон выстроились войска. Сначала вступили в бой пешие. Хоршид-шах выставил две тысячи пехотинцев под водительством Самак-айяра, а неприятельская сторона – три тысячи. Сошлись они. Когда по двести человек с каждой стороны погибло, войсковые атаманы вышли, говорят:

– Черед всадников пришел, вы отдохните малость.

Возвратились пешие к своим.

Со стороны Хоршид-шаха на поле вылетел Фаррох-руз верхом на коне, быстром как ветер, в изукрашенных доспехах. В полном вооружении выехал он, вызвал на бой противника. Поскакал ему навстречу всадник из войска Газаль-малека по имени Шахан. Сидел он на лошади, сильной, как слон, в богатой уздечке, с красивым седлом. С четырнадцати сторон Шахан себя оружием обвешал. Вышел он против Фаррох-руза и завопил:

– Кто ты есть, чей родом?! Отвечай! Коли ты мне ровня – ладно, а коли нет – ступай прочь, пусть Хоршид-шах выезжает.

– Ах ты ничтожный! – закричал в ответ ему Фаррох-руз. – Ты еще смеешь имя Хоршид-шаха поминать?! Да у него такие, как твой шах, в стражниках ходят! А я – подданный его Фаррох-руз. Покажи-ка, что тебе известно о рыцарской доблести!

С этими словами кинулись они друг на друга. Так яростно копьями бились, что копья сломались у них в руках. Тогда схватились они за мечи. Оба совершенное мастерство явили, но в конце концов Фаррох-руз изловчился, ударил противника и разрубил пополам. Раздался в войске Хоршид-шаха радостный крик, а в войске Газаль-малека – горестный стон.

Выехал на поле другой всадник – поверг его Фаррох-руз. Еще один вышел – и того одолел. Так он победил сорок человек. Никто больше не хотел против него идти. Газаль-малек диву давался:

– Неужели он только что на поле вышел? Принесите мне кольчугу и оружие, пришел мой черед.

Соскочил он с коня, чтобы доспехи надеть, тут Катран-пахлаван выступил вперед, поклон отдал и сказал:

– Царевич, я пойду. Пока мы, твои слуги, на месте, тебе беспокоиться не о чем.

С этими словами направил он коня на поле битвы. Хоршид-шах из гущи войска увидел, что Катран всерьез собирается за дело взяться. И богатыри ему говорить стали:

– О шах, отзови Фаррох-руза с поля, ведь Катран в сражении до тысячи человек уложить может!

А Хоршид-шах в замешательстве сам с собой рассуждает: «Если я его назад позову, наше войско в сомнение придет, а те скажут, что испугались мы. А если не позову, боюсь, плохо ему придется».

Самак лошадь Хоршид-шаха под уздцы держал, он поклонился и сказал:

– Царевич, твой слуга не допустит, чтоб они в бой вступили. – И с этими словами вышел он один против Катрана. Говорит ему:

– Коли ты – муж, который двадцать тысяч уложить может, подобает ли тебе состязаться с ребенком, да еще после того, как он сорок человек в прах поверг? Хоть греха в этом нет, но и славы для тебя тоже немного.

Катран спрашивает:

– О юноша, как тебя зовут, такого красноречивого?

– О богатырь, я прозываюсь Самак-айяр.

– Ладно, благородный муж, ради тебя я не стану сейчас сражаться.

И с этими словами он повернул коня. Забили барабаны отбой, оба войска на покой ушли отдыхать. И стали все Фаррох-руза расхваливать.

Когда разошлись все по своим местам, Хоршид-шах приказал пир устроить, и они пировали-веселились, пока не наступила ночь. Выслали они ночной дозор. А Фаррох-руз у каждого на устах, однако же некоторые утверждали, что с Катраном ему не сравняться. Самак-айяр возле царевича стоял, он сказал:

– Вот вы тут говорите, что Катран – великий воин… Да если шах прикажет, я его нынче ночью связанным сюда притащу!

– Зачем обещаешь, чего исполнить не можешь? – прикрикнул на него Шогаль.

– О учитель, ради твоего благородства и счастья царевича господь меня вразумил, и я коли что скажу, то и сделаю! – возразил Самак. Богатыри от его слов развеселились, а Хоршид-шах его похвалил; так они там сидели, пока время не пришло.

– А кто сегодня начальник караула? – спросил Самак.

– Сиях-Гиль, – отвечают ему.

– Это мне подходит, – говорит он. И пробыл он с ними до глубокой ночи. Потом поднялся Самак, приготовил нож, аркан и все, что для дела надобно, вышел на окраину воинского стана, видит, Сиях-Гиль ноги из стремян вынул, спит себе. Самак нож вытащил, стремена обрезал и с собой унес. Проснулся Сиях-Гиль, хотел ноги в стремена вставить – нету стремян! Растерялся он и рассердился, стал с караулом взад-вперед ходить.

Добрался Самак до караулов Газаль-малека, а там начальником дозора Катур был, брат Катрана. Стал Самак по лагерю бродить и вот наконец увидел Газаль-малека. Тот на тахте сидел, вино пил, а Самак за ним наблюдал, пока Газаль-малек не погрузился в сон. Катран из шахского шатра вышел, стражу окликнул: мол, хорошо стерегите, царевич почивает. С этими словами удалился он в свою палатку, а Самак следил за ним, пока тот не заснул.

Подкрался Самак сзади к палатке Катрана, колышек выдернул и внутрь прополз. Посмотрел, видит, лежит Катран, словно слон, а у входа в палатку пегий конь стоит, тоже как гора, на длинном поводу, повод в руках у стремянного, а стремянный спит. Наступил Самак ему на горло, да так, что тот дух испустил, потом снял с него одежду, натянул на себя и уселся на его место. Стал он коня оглаживать, пока тот не успокоился, привык к нему. А когда Самак понял, что время пришло и Катран заснул, подошел он к изголовью постели, посмотрел – видит, лежит тот гора горой! Он себе говорит: «Эх, Самак, нелегко тут справиться! Коли он проснется, одной рукой меня ударит – на месте убьет. А уж как мне его дотащить – ума не приложу…» Так он раздумывал, а сам размотал свою веревку, осторожно связал Катрану ноги, прикрутил их к кровати. Потом к голове подошел, руки ему стянул и тоже накрепко к кровати привязал. А затем выхватил нож и сел на грудь Катрану.

Проснулся Катран, хоть и пьян был, хотел вскочить, да не смог: он ведь к кровати привязан был. Видит, кто-то у него на груди сидит, нож обнажил.

– Ты кто такой? – спрашивает Катран.

– Ах ты невежа, не узнал меня? Я это, Самак-айяр. Если хоть слово скажешь – прикончу тебя.

Катран замолчал, а Самак сделал из сыромятной кожи кляп, маслом смазал, запихал ему в рот, да еще и завязал сверху, так что теперь уж он слова не мог сказать, а потом искусно спутал его по рукам и ногам. Затем он распорол перину, на которой тот лежал, все из нее вытряхнул, а в наволочку Катрана затолкал, узлом затянул, взвалил на спину коню, взгромоздился сам и поехал из лагеря.

Но по воле всевышнего лошадь Катрана была жеребцом. Когда они приблизились к караульному дозору, почуял жеребец там кобылу, заржал, заскакал на месте. Самак изо всех сил старался удержать коня, но не мог с ним справиться. А караул уже возвращается! Увидел их Самак, соскочил с седла. Там какая-то рытвина была, столкнул он Катрана в эту яму, а сам бросился бежать и был таков.

А дозорные подъехали, повернули на лошадиное ржание, смотрят, это пегий конь Катрана. Подивились они, говорят друг другу:

– Ну и дела! Глядите до чего дошло: коня здесь поставил! Один из них сказал:

– Глянь, конь с той рытвины глаз не сводит. Что-то там неладно.

Несколько человек подошли поближе, видят, узел большой валяется. Одни говорят:

– Видно, вор награбил чего-то, а нас увидел – бросил и убежал.

А другие возражают:

– А лошадь-то откуда взялась? Или вор хотел и коня увести?

Попробовали они вытащить узел – тяжелый! Развязали веревку, а внутри-то – Катран-пахлаван! Поднялся тут крик и шум, досада их взяла. Катур к брату подошел, высвободил его оттуда, развязали путы, но спросить, как он попал в такое положение, никто не решался. Катран тоже ничего не стал рассказывать, сел на коня и уехал обратно в лагерь. Очень он разозлился. На следующее утро он приказал бить в барабаны войны: дескать, я сегодня такое им покажу, что до конца света об этом говорить будут.

И вот готовятся они к сражению, а Самак тем временем пришел в царский шатер – в этот час Хоршид-шах на тахте восседал. При виде Самака он стал его приветствовать, ласково Расспрашивать. Рассказал Самак свои приключения – богатыри от смеха наземь попадали! А Самак так говорил:

– О царевич, этот конь мне все дело испортил! Уж я и так и сяк старался его в сторону повернуть – не идет, да и только! А тут дозор меня настигать стал. Больно норовистый конь попался! А хуже всего было, когда он ржать начал. Я боялся, что на месте, его пришибу, коня этого…

Опять богатырей хохот разобрал. Отсмеялись они и говорят:

– Самак, надо было нас с собой позвать, мы бы этого жеребца за уши сюда притащили.

Так они шутили и пересмеивались, пока власть ночи не кончилась и воссияло могущество дня. Омраченный мир сбросил траурные одежды и воссел на царский трон. Озаряющее землю солнце выглянуло из-за края неба и величаво поплыло на служение миру. Встало у него в головах и осыпало его нисаром своих лучей. Владыка дня воссел на трон и повелел, чтобы жители земные шли служить падишаху. Когда дневной мир победил мир ночной, из лагеря Газаль-малека донесся грохот военных барабанов. Войско пришло в движение. Тридцать тысяч всадников оделись железом и устремились на поле брани. Самак находился подле Хоршид-шаха, он сказал:

– О шах, это Катран приказал поскорее бой начинать, чтобы отомстить за вчерашнее, когда я его чуть было не захватил. Жаль, что ночью так все получилось!

Хоршид-шах и другие опять захохотали.

Приказал Хоршид-шах войску на поле выходить. Сам на коня сел, подняли над ним балдахин, самоцветами украшенный, и расположился он в самой середине своего войска. Раздался над бранным полем гром барабанов и литавр, на весь мир грохот поднялся, старшины войсковые вышли, ряды воинов выровняли, тут и выехал из войска Газаль-малека Катран. В тот день Катран сидел верхом на караковом скакуне, покоряющем леса и долы, пустыни и реки, на боевом коне, подобном утесу, вместившем в себя все четыре стихии: землю и ветер, воду и огонь.

О славный конь, могучий, как утес.Но кто встречал утес, чтобы скакал?Как ярый слон он рвался напролом.Как лев свирепый, прыгал среди скал.Гроза волков, врагов своих гроза,В день битвы он их наземь повергал.Средь недругов, когда он мчался в бой.Скакун смертельный ужас вызывал.

Вот такой конь, наряженный в кольчужный панцирь, под украшенным золотом седлом, в уздечке с золотой насечкою, появился на поле. А на нем сидел Катран: поверх платья кольчуга надета, шлем золотой, самоцветами украшенный, кольчужные ноговицы, пояс весь в драгоценных каменьях и тесьмой плетеной украшен. Вооружен он двумя мечами: один – на перевязи подвешен, другой – под стременем, у луки седельной, лук, изготовленный в Чаче Хорезмском [22], через плечо надет, ременный аркан из кожи онагра к седлу приторочен, перед богатырем на седле палица тяжелая лежит, древко копья, подобное столбу, по земле за ним волочится. Ехал он, грозный боевой клич испускал, врагов своих поносил, коня горячил. А конь копытом о камень бил – камни дробил, рвался в поле погарцевать.

Вот подъехал Катран к самой середине войска Хоршид-шаха, стал на бой вызывать:

– О богатыри, что медлите? У кого чаша жизни переполнилась, от кого счастье отвернулось? Смело выходи на мейдан, испытаем малость друг друга!

После этих слов Катрана выехал из войска Хоршид-шаха всадник по имени Санджам на пегом коне, резвом, как ветер. Скакуна с головы до копыт в железо заковали, а Санджам одет в красные одежды. Подъехал он к Катрану, издал клич боевой, стал его стращать. Говорит:

– Богатырь, к чему этот крик и рык? Ты едва только на поле вышел, яви же свою доблесть!

Тут Катран к нему устремился, копьем нацелился прямо в грудь Санджаму, но тот отбил удар. Час бились они копьями, но, хоть Санджам богатырем был, все же против Катрана послабее. Несколько раз сходились они, и вот ударил Катран его в грудь так, что конец копья через спину вышел. Убил он Санджама и завопил победно:

– Ликуйте те, кто на поле брани мужество свое подтвердит! Выходите, мужи, покажите себя! Где же ваш Фаррох-руз, который прошлый раз своей храбростью удивлял? Вот кого на поле высылать надо!

По воле божьей Фаррох-руз в тот день животом страдал. Хоршид-шах поглядел на него, говорит:

– Брат, Катран ведь тебя вызывает.

– О государь, – отвечает Фаррох-руз, – я нынче болен, животом маюсь так, что двинуться не могу. А то я не дал бы ему слова сказать… Ты уж не серчай, извини.

Тогда выехал другой воин со стороны Хоршид-шаха, и Катран его сразил. Человек пятьдесят он одолел и, как кого победит, вопль испускает и приговаривает:

– Эй, Фаррох-руз, где ты? Выходи на мейдан, поучись сражаться!

Надоело Фаррох-рузу его насмешки слушать. Хоть он и болен был, надел на себя доспехи и двинулся на поле брани, чтобы с Катраном сразиться. Тут Хоршид-шах забеспокоился:

– Ведь Фаррох-руз нездоров, не сможет он сражаться!

Тогда Самак сказал:

– О шах, будь спокоен, твой слуга не допустит, чтобы Фаррох-руз на поле вышел.

С этими словами он бегом побежал, их догнал и говорит:

– О богатырь Катран, как я вчера не дал тебе с ним сражаться, так и сегодня не дам ему сражаться с тобой – ведь ты устал, до него-то сколько человек поразил!

Глядит Катран на Самака и думает: «Уж не этот ли негодяй хотел меня с таким позором утащить? Если это он, с чего ему мне сочувствовать? А если не он, где мне того искать?» А вслух сказал:

– О юноша, с чего это ты так меня жалеешь, даже в бой не даешь вступить?

Самак-айяр ему отвечает:

– Мужчина до пятидесяти лет в доблести и мужестве совершенствуется. Не дело эти пятьдесят лет за один час впустую расточить. Ратное мастерство надо показывать, когда оба воина полны сил. А в противном случае благоразумнее, коли старшины их разведут. Да к тому же и время позднее. Возвращайтесь каждый к своему войску, а завтра поединок начнете.

Оба воина повернулись и уехали с поля. Забили барабаны отбоя, и войска вернулись каждое на свою стоянку. Когда спешились, Хоршид-шах воссел на трон и приказал устроить пир, и стали они вино пить, пировать.

А Газаль-малек тем временем удалился в свой шатер, военачальники его там же собрались. Он одарил Катрана красивым платьем и похвалил его, а потом они сели пить вино и веселились, пока день не собрал свои пожитки и не наступила темная ночь, мир погрузился во мрак и тьму, и обе стороны караулы выставили.

Самак-айяр подле Хоршид-шаха был, он поклонился и сказал:

– О великий царевич, коли счастье твое поможет, сегодня ночью я доставлю тебе связанного Катрана.

С этими словами он отправился в путь и шел, пока не миновал караульных. Двинулся он дальше окольным путем, вдруг видит – какой-то человек к их лагерю направляется. Самака заметил, а там овражек был, он в овражек забежал и затаился. «Тут, видно, дело не просто, – думает Самак, – этот человек вроде меня в неприятельский лагерь пробирается. Надо притвориться, что я его не видал, просто за нуждой вышел». Самак внезапно бросился на того человека, повалил его и выхватил нож, чтобы убить, а тот говорит:

– Храбрец, кто ты? Что я тебе плохого сделал, за что ты меня убить хочешь?

– О презренный, ты меня не узнал? Я Самак-айяр, ученик Шогаля-силача, слуга Хоршид-шаха. Признавайся, кто ты есть, откуда идешь и куда? Коли хочешь жить, отвечай!

Тот человек сказал:

– О Самак, поклянись, что не тронешь меня, тогда скажу правду.

Самак поклялся, что сохранит ему жизнь, если тот его не обманет и правду скажет. Тот молвил:

– Меня зовут Атешак, я слуга Катрана и сюда пришел, чтобы тебя к нему связанным доставить.

– С чего это ты меня так невзлюбил? – говорит Самак. – Ты сам по себе, я сам по себе, за что же ты ко мне злобу питаешь? Разве я тебе худое сделал, что ты меня хочешь к Катрану тащить? Какая тебе от того польза?

Атешак отвечает:

– О Самак-айяр, богатырь нашего времени, вчера, когда я пришел служить Катрану, застал его очень разгневанным. Я спросил: «Богатырь, чем ты недоволен?» Тут он мне и поведал, что ты с ним сделал, как его выкрасть хотел, да не повезло тебе. Почему сорвалось дело, он не рассказывал, видно сам не знал. Только жаловался на тебя. А потом сказал: «Атешак, ты по ночам орудуешь, все хитрости знаешь. Можешь ты пойти и привести ко мне Самака связанным?» А я говорю: «Богатырь, есть у меня просьбица. Ежели исполнишь мое желание, я тебе доставлю связанного Самака». – «Какая такая просьба?» – спрашивает Катран. «Великий богатырь, – говорю, – есть у падишаха Мачина невольница по имени Дельарам, я ее однажды увидел и влюбился в нее. Попроси ее у шаха и отдай мне в жены». Катран обещал, свой перстень мне вручил в подтверждение того, что отдаст мне Дельарам в жены, как только я тебя приведу, сразу брак заключит.

Самак-айяр сказал:

– Атешак, дай клятву помогать мне, быть моим другом и исполнять все, что я скажу, беречь мои тайны, никому их не открывать, не замышлять измены и другим не позволять да мне ни в чем не перечить – и я тебе без всяких хлопот твою Дельарам предоставлю. Да ты ведь и сам знаешь, что у меня это лучше получится, чем у Катрана.

Атешак обрадовался, припал к его стопам и сказал:

– Я твой раб, приказывай!

Поклялся он господом вседержителем, и огнем, и светом, и солнцем, и хлебом-солью, и мудростью благородных, что вреда не причинит, измены не замыслит и будет то делать, что Самак велит. Друзьям его другом будет, его врагам – врагом.

Обнял его Самак и сказал:

– Ты мне брат! – а потом добавил: – Братец, а теперь свяжи мне руки, на шею ремень накинь и тащи к Катрану. Он увидит меня и скажет: «Отрубите ему голову», а ты скажи: «Богатырь, разве тут место казни? Позволь, чтобы для такого человека завтра на мейдане виселицу поставили и вздернули его, чтоб другим неповадно было, чтобы знали люди, как мы расправились с Самаком и как с прочими поступим». Катран скажет: «Надо, чтобы кто-нибудь его постерег». А ты возьми меня к себе, скажи, мол, раз я его доставить сумел, значит, и устеречь сумею. Отведи меня в свою палатку, а уж там мы устроим все как подобает, и я добуду для тебя Дельарам.

На том они и договорились. Скрутил Атешак Самаку руки, накинул ему аркан ременный на шею и повел в свой лагерь. Там увидали, что Атешак кого-то на аркане ведет, спрашивают:

– Кто такой?

Атешак отвечает:

– Радуйтесь и веселитесь: это Самак.

Все, кто слышал его, говорили: «Самого главного айяра поймали» – и бежали за ними следом. На Самака тычки да колотушки так и посыпались. Не понравилось ему это, он Атешаку говорит:

– Ты им не давай меня лупцевать.

Прикрикнул Атешак на толпу, разогнал всех, вошел в шатер Катрана, поклонился, а сам аркан из рук не выпускает, Самака придерживает. Катран спрашивает:

– Атешак, ты как победоносный лев пришел или как лиса-подлиза?

– О богатырь, на твое счастье явился я как лев и Самака привел связанного.

Огляделся Катран, Самака увидел и вскричал:

– Ну, презренный, кто кого поймал – я тебя или ты меня?! Кто кого хитрее оказался? Отрубите ему поскорей голову!

Атешак поклонился и говорит:

– Богатырь, ну что это за речи? Да разве так следует поступать? Взять сразу и укокошить его… А со мной как же? Никто и не знает, что я совершил. Нет, надо завтра на мейдане виселицу поставить и его повесить, чтобы другим неповадно было, а о нас пошла бы слава.

– Да кто его до завтра сторожить станет? – говорит Катран.

– Я сумел его выкрасть и сюда притащить, сумею и посторожить. Поручи его мне: ради своей славы я его пуще жизни стеречь буду.

– Ну, как знаешь, – сказал Катран. Атешак взял Самака за руку и отвел в свою палатку.

А Катран с прошлой ночи к вину не притрагивался – Самака боялся. Когда же он увидел его связанным в руках Атешака, то воскликнул:

– Несите вина, выпьем на радостях! У меня от гнева на Самака к вину охоты не было, а сейчас от сердца отлегло, можно и выпить.

Тотчас подали вино, взялся Катран пить. Так нагрузился, что совсем опьянел и заснул.

Самак и Атешак дождались, пока Катран уснул, поднялись и вдвоем отправились в его шатер. Видят, лежит Катран в бесчувствии. Самак говорит:

– Атешак, как же мы его потащим?

– Богатырь, это тебе лучше знать, я в таких делах не разбираюсь, – отвечает Атешак.

Подумал Самак и сказал:

– Братец, как бы мне тут люльку достать?

– Да перед шатром Катрана две люльки валяются, – отвечает Атешак. – Мехран-везир прислал в них сюда свою жену и двух дочерей.

Самак слышал, но в толк не взял, вышел из шатра, видит, лежат две люльки.

– Ну, Атешак, тогда достань двух мулов, ты ведь здесь свой, все знаешь, а я тем временем Катрана соберу.

Пошел Атешак за мулами. А Самак уложил Катрана в люльку, собрал все золото и серебро, которое там было, тоже в люльку сложил. Тут и Атешак с мулами подоспел. Укрепили они люльку между мулами, Самак говорит:

– Атешак, пойди приведи тридцать гулямов в полном вооружении, с саблями наголо. Пусть вокруг люльки станут, щитом Катрану служат, когда мы через лагерь пойдем. А если гулямы спросят, что случилось, зачем это понадобилось, ты скажи, мол, пахлаван мне велел, когда он напьется, отнести его подальше на край лагеря – на случай, если ночью враги нападут, чтобы он им под руку не попался.

Атешак отправился за гулямами. Велел, чтобы они надели доспехи, обнажили мечи: так, дескать, пахлаван приказал. Вывел он их, те выстроились вокруг люльки, а сами переговариваются: что, мол, случилось? За разговорами не заметили, как из лагеря вышли, мимо караула прошли. Так добрались они до стоянки Хоршид-шаха.

В эту ночь начальником караула был Сиях-Гиль. Смотрит он – целая толпа приближается, мечи обнажили, люльку окружили, а какой-то человек мулов под уздцы ведет. Поехал Сиях-Гиль им навстречу, смотрит, а это Самак мулов ведет, на люльку длинное покрывало наброшено, а вокруг – тридцать гулямов. Самак тоже Сиях-Гиля увидел, приблизился, поклонился и сказал:

– О богатырь, это Катран, которого я с превеликим почетом и уважением уложил в люльку, окружил стражей из его же гулямов, дабы он знал, как Самак его привез. Ну, а теперь хватайте гулямов!

Сиях-Гиль крикнул воинам, чтобы забрали гулямов, те их обступили, всех захватили, кроме Атешака. Спрашивают Самака:

– А это кто еще?

– Это мой брат, – отвечает он.

Подъехали они вместе с люлькой к царскому шатру, а тем временем день наступил, Хоршид-шах на тахт воссел. Самак подошел, поклонился. Хоршид-шах спросил:

– О богатырь, ну как, что вчера поделывал?

– Вчера я во имя счастья шаха отправился к Катрану и с полным уважением доставил его сюда. Наподобие того, как падишахов возят: в люльку уложил, караулом из рабов окружил.

– Где же. он? – вопросил царевич.

Самак вышел, да и втащил мулов с люлькой прямо в шатер, к тахту подвел, покрывало с люльки откинул. А там Катран лежит, словно слон пьяный.

Потом он рассказал, как это получилось с Катраном и как они с Атешаком все устроили. Все военачальники смеялись над проделками Самака и расхваливали его. Тут Самак встал, схватил Катрана за усы да как дернет! Катран с испугу глаза открыл, рукой усы пригладил, оглядывается: что, мол, случилось? Тут Самак ему подзатыльник отвесил, так что он подскочил. Открыл глаза-то пошире – взгляд его на Хоршид-шаха упал. А тот восседает важно и чинно, как подобает, и фарр падишахский над ним сияет. «Где это я?» – спрашивает себя Катран. Кликнул он слуг своих. Самак-айяр говорит:

– О ничтожный, я твоих рабов на волю отпустил за то, что ты хотел мне голову отрубить. А за то насилие, которому меня подвергли, я тебя сюда привез, чтобы с тобою рассчитаться.

Огляделся Катран, видит, стоит Самак вместе с Атешаком. Богатырь вскричал:

– Атешак, в чем дело, что за плутни вы тут развели?

– О богатырь, Самак и похуже дела делал, – ответил Атешак. – Раз ты велел его убить, пришлось ему тебя сюда притащить. Этого мало, он еще и брата твоего сюда доставит, чтобы ты не скучал.

Катран голову повесил, а Хоршид-шах обратился к Аргуну и Шируйе, Сиях-Гилю и Самуру, Карамуну и другим:

– Я средь вас чужой, ваших счетов с шахом Мачина не знаю. Вот теперь привели Катран-пахлавана – доблестью ли, хитростью ли. Коли подобает его задержать, стерегите, а коли казнить, казните, если заточить надо,' в тюрьму посадите, если освободить, назад отпустите, халатом одарите – словом, поступайте так, как благоразумие велит, воля ваша.

Все поклонились и сказали:

– Долгих лет государю! За много лет до нас Мачин платил дань Чину и нам подчинялся. Потом установилась меж нами дружба и те поборы отменили, а на земле мир воцарился. А теперь, вишь, они войной на нас пошли! Раз уж Катран, полководец Мачина, нам в руки попал, нечего его отпускать.

Аргун Бограи сказал:

– О шах, Катран не какой-нибудь незаметный мужичонка. У него два брата есть, Катур и Сейлем, они обязательно станут его разыскивать. Надо заковать его в цепи, с отрядом из двухсот всадников отправить в ущелье Бограи и держать заложником. Назначить к нему охрану надежную и стеречь как следует.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Рассказ о том, как обнаружилось исчезновение Катрана, что решил Газаль-малек и как приближенные Армен-шаха задумали погубить Шогаля и Самака

<p>ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Рассказ о том, как обнаружилось исчезновение Катрана, что решил Газаль-малек и как приближенные Армен-шаха задумали погубить Шогаля и Самака</p>

Тем временем от вращения небосвода серебряная бусина упала в золотой таз, вознеслась вверх опора утра, сияющее солнце высунуло голову из воротника востока, вступило на землю воинство дня, а полки ночи обратились в бегство. Газаль-малек воссел на трон, вельможи государства служить ему явились. Час прошел, Катран-пахлаван не пришел.

– Что это Катран не идет? Поглядите, что с ним случилось? – говорит Газаль-малек.

А у царевича был слуга, управитель его дворца и смотритель гарема, по имени Кафур [23]. Отправился он к шатру Катрана. Видит, слуги возле шатра стоят, а полотнище переднее опущено. Он говорит:

– Почему богатырь мешкает, на службу не идет? Шах мне велел спросить, отчего Катран-пахлаван битву не открывает? Неужто спит еще?

– Да он еще из шатра не выходил, – отвечают ему.

– Так ступайте кто-нибудь, скажите ему, что Лала-Кафур, слуга Газаль-малека, пришел, его зовет.

Слуги говорят:

– О Лала, ты посмелее, куда угодно заходить можешь… Зайди к нему сам, скажи.

Кафур поднял полотнище палатки, внутрь вошел. Видит, постель разобрана, ночная одежда разбросана, боевой конь рядом стоит, а Катрана нигде не видать.

Завопил он, закричал:

– Нету в шатре Катрана!

Слуги прибежали, Катрана найти не могут, переполох начался. Возвратился Кафур к Газаль-малеку, доложил ему, в чем дело. Тут слуги Катрана подоспели, говорят, мол, все золото и серебро, ковры и все, что плохо лежало, унесли. Другие пришли, сказали, что тот паланкин, в котором дочерей Мехран-везира доставили, тоже пропал. Огорчился Газаль-малек, расстроился, а тут еще люди пришли, докладывают:

– Царевич, тридцать рабов исчезли.

А еще кто-то говорит:

– Два мула неизвестно куда скрылись.

Еще больше нахмурился Газаль-малек, помолчал, а потом молвил своим военачальникам:

– Как же это быть могло? Ну, золото, серебро, скотину воры могли украсть, но как унести такого богатыря, как Катран, да тридцать гулямов, да еще люльку? Может, они где-нибудь здесь укрылись?

Тут выступил вперед Катур, брат Катрана, а за ним – его тридцать гулямов. Сказал он:

– О царевич, прошлой ночью брата в мешок запихали и утащили, на его боевого коня взвалили, да конь заупрямился, идти не хотел. Я с караулом проезжал. Когда мы подоспели, они его бросили и убежали. Мы его обратно в лагерь отвезли, а царевичу ничего не сказали, чтобы Катрана не огорчать, не позорить его перед царевичем. Наверно, его опять унесли.

– Да как его с тридцатью гулямами вместе унести могли? – говорит Газаль-малек. – Это каким же богатырем надо быть!

Тут нашлись люди, которые видели, как Атешак вел связанного Самака к Катрану. Они стали рассказывать:

– О царевич, видно, все это проделки Самака. Мы вчера видели, как Атешак его с веревкой на шее да со связанными руками к Катрану вел. Мы было побежали следом, да Атешак нас прогнал. Это Самак все сделал!

Пока они так говорили, соглядатай пришел. Поклонился и сказал:

– О шах, видел я в стане Хоршид-шаха богатыря Катрана. Тридцать рабов с ним, всех их в плен взяли, ночью привели. Самак и Атешак, оказывается, спознались, а хуже всего то, что Атешак царевичу изменил, к Самаку переметнулся. Я там оставался до того времени, когда Катрана заковали и отослали в ущелье Бограи, а гулямов попарно раздарили.

Разозлился Газаль-малек, услыхав эти слова, так что даже руку себе зубами прикусил, думает: «Что об этом на белом свете говорить станут? Такого богатыря, как Катран, с тридцатью гулямами выкрасть ухитрились, а из тридцатитысячного войска никто даже и не шелохнулся!»

Обратился он к своим военачальникам:

– Ну, что скажете? Будем с ними сражаться или нет? А если они первые в бой пойдут, как нам поступить?

– О шах, – отвечают военачальники, – хоть Катрана и выкрали, но все же это только один человек. Мы, пока живы, сражаться будем!

Катур поклонился и сказал:

– О царевич, теперь это мое дело, ради брата я все силы положу: или голову сложу, иль его освобожу!

Царевич его похвалил, других возблагодарил, но тут Шакар-писец говорит:

– О шах, надобно все хорошенько обдумать. Самое лучшее, если мы здесь за их войском понаблюдаем, вызнаем, как дело повернется, да к обороне приготовимся, чтобы, коли уж придется воевать, твердо стоять. А сами пошлем шаху письмо, расскажем' ему, что приключилось, чтобы он прислал нам помощь, и тогда нам легче будет справиться с неприятелем.

Газаль-малек сказал:

– Ну, пиши письмо, как сумеешь, по собственному разумению, только не упусти ничего.

Шакар тотчас потребовал чернильницу и перо и подготовил письмо. Сначала бога помянул, а дальше так написал: «Письмо от Газаль-малека, слуги шаха мира, к Армен-шаху, владыке всей земли, господину моему царственному отцу. Да будет известно государю, что, когда мы с войском покинули его и отправились, куда было сказано в письме Мехрана, я бросился в пасть дракона, а все ради того, чтобы заполучить дочь Фагфура. Но эта страсть чумой для меня обернулась. Не так все пошло, как я замышлял и желал, и не так, как нам обещано было. Надежды мои не сбылись, потому что Хоршид-шах выбрался на свободу и девушку, которую Фагфур уже послал ко мне, по дороге перехватил и увез. А сам укрылся в ущелье Бограи у Аргуна Сарчупана. Когда же Фагфур узнал об этом, он послал Хоршид-шаху подарки, дал ему войско, избрал его в зятья и послал с нами воевать. Хотя Мах-пари с ними нет, ее отвезли в крепость Шахак, но все равно, когда Хоршид-шах сюда прибыл, мы устроили сражение, и с обеих сторон было перебито много народу, а в конце концов ночью из нашего лагеря выкрали Катран-пахлавна. Есть среди них один человек по имени Самак, разбойник и ловкач, это он освободил Хоршид-шаха и вообще такое творит, чего никто в мире сделать не может. А Мехран-везир очень много усердия приложил и сейчас тоже о нас радеет. В подтверждение своих слов он прислал нам много добра всякого, а также свою жену и дочерей. Но как мы ни старались, толку нет – ни Мехрану, ни нам самим ничего не удается. Пребываем мы на прежнем месте, но только нет у нас настоящего полководца и как войну вести, мы не знаем. Коли хочешь со своим сыном еще свидеться, пришли поскорее войско и опытного военачальника, мудрого, умелого и осмотрительного, ибо у врагов войско несметное и воины доблестные. Один из них, как вышел, так два дня подряд всех побеждал, много народу побил. Говорят, это брат Хоршид-шаха и зовут его Фаррох-руз. Коли соизволит государь-отец, пусть передаст привет матери моей и сестре. Мир вам».

Закончил он письмо, прочел Газаль-малеку, царевич и богатыри похвалили его, он к письму печать приложил, потом крикнул гонца и вручил ему со словами:

– Быстро доставь это письмо Армен-шаху.

Дали гонцу бегового верблюда-дромадера, плотного, с рыжей шерстью, высокого, выносливого, быстроходного, китайской породы, глазастого, знающего дорогу, такого верблюда, что ест мало, а бежит быстро. А проводника того звали Саман. Сел он на верблюда и пустился в путь, полетел, словно ветер осенний.

И вот, значит, сидит Газаль-малек у себя в лагере, на бой не выходит, а Хоршид-шах говорит своим богатырям:

– Что-то они сражаться не идут. Верно, Армен-шаху письмо послали, помощи просят. Надо нам выступить и затеять бой.

Богатыри отвечают:

– О шах, давай лучше сегодня выпьем. Они по Катрану горюют, оттого и не вышли на поле брани.

Согласился Хоршид-шах, сели они вино пить, а там и день пролетел, наступила ночь, и все разошлись отдыхать, а ночной дозор караулить вышел, пока темная ночь не кончилась.

Наутро взошел Хоршид-шах на тахт, богатыри служить ему явились, а из войска Мачина никто сражаться не идет. Приказал Хоршид-шах своему войску на мейдан выступать. Тотчас раздался грохот военных барабанов, знатные и простые воины в броню железную облачились, на лошадей сели и выехали на поле битвы.

Газаль-малека тут же известили. Тот велел одному человеку:

– Ступай скажи им, что мы не совсем здоровы, пока о битве не помышляем.

Тот человек пошел, против передового отряда войска стал и закричал:

– Газаль-малек изволит говорить, что занедужил, день-другой не сможет сражаться, надо подождать, пока выздоровеет.

Когда он это прокричал, войско вернулось на стоянку.

И таким манером два дня подряд войска Хорщид-шаха на мейдан выходили, на бой вызывали, а им отвечали, что царе-вич-де болен, и тем отделывались. А тем временем Саман добрался до города Мачин.

Сообщили шаху, что, дескать, привезли письмо от царевича, Армен-шах обрадовался и приказал привести посланца Самана к своему трону. Когда тот вошел, Армен-шах прежде всего спросил, как поживает сын. Саман сказал:

– О шах, он жив и здоров.

Потом он вынул письмо, поцеловал его и положил перед Армен-шахом.

Взял Армен-шах письмо, передал Шахран-везиру. Тот распечатал, прочел и рассказал Армен-шаху, о чем там говорится: о том, как два дня битва была и как Фаррох-руз отвагу явил, все рассказал, и расположение духа у шаха изменилось, заплакал он. А в то время многие о делах Самака поминали – еще Мехран-везир в своем письме к Газаль-малеку его назвал, говоря, что все дело им Самак испортил, и Газаль-малек в письме к отцу тоже описал то, что слыхал и что сам видал.

Армен-шах спросил:

– Что за человек этот Самак, как ему удается такие дела вершить? Как он сумел такого храбреца, как Катран-пахлаван, захватить, да еще с тридцатью гулямами?

Сведущие люди ответили:

– О шах, он ведь айяр. Хоть человек он совсем молодой, есть у него учитель по имени Шогаль-силач, воин и разбойник, он его обучил, да так, что тот превзошел своего учителя. Это он убил няньку-колдунью, и сына Мехран-везира, и богатыря Шир-афкана. А Шогаль-силач с айярами и Хоршид-шах с братом Фаррох-рузом попали в заточение, так он их всех оттуда вывел, и вообще он великие дела совершает.

Армен-шах спросил Самана:

– А ты сам Хоршид-шаха видел?

– Видел, – ответил Саман. – Он юноша чистый и прекрасный и отмечен падишахским фарром. Вот только в бою мне его видеть не довелось, но Фаррох-руза, брата его, видал, уж очень тот смел!

Армен-шах тотчас приказал:

– Пусть мой царский двор собирается и все мое войско, и знать и простолюдины, и пусть из города выступают.

Созвал Армен-шах приближенных, собрал их вокруг себя, и сам к войску обратился и такие речи повел:

– Дружина моя и все мои подданные! Знайте и ведайте, я всегда вами добром управлял, всегда жалел вас, всякому вашему горю соболезновал. А теперь время пришло сыну моему сочувствие явить, тем более что дело такое получилось. Ведь мой сынок по малолетству и недомыслию своему в беду попал, ввязался в бой с войском Чина. Он-то на другое рассчитывал, воображал, что жениться едет, а вместо этого на войну угодил. Мой Газаль-малек мальчик еще, как войну вести не знает, как поступить не понимает. А тут еще такого богатыря, как Катран, выкрали! Кто из вас на это дело пойдет, моему сыну помощь окажет, врага отразит, а Катран-пахлавана освободит?!

Поднялся тут Сейлем, сказал:

– Долгих лет государю, за это дело надлежит мне взяться, чтобы брата Катрана вызволить.

– А сколько у тебя войска? – спросил Армен-шах.

– Пять тысяч всадников.

Шах приказал, чтобы выдали им снаряжение и вооружение, жалованье им положил, а Сейлему подарил почетное платье.

Другой богатырь встал, звали его Сэмран. Поклонился и сказал:

– О шах, я готов тебе послужить, а со мной пять тысяч воинов. Я за царевича жизнь положу!

Шах его похвалил, почетной одеждой одарил, дал ему припасы и вооружение.

Еще один богатырь был по прозванию Гиль-Савар. Поднялся он, поклон отдал, шах ему кивнул милостиво, а он сказал:

– О великий государь, тебе известно, что я с Катраном всегда ссорился, спорили мы, кто из нас смелее да сильнее. А на праздник Ноуруз всегда богатыри друг с другом на мейдане состязаются, мы с Катраном всегда боролись, но ни один не мог другого одолеть, так что оба мы недовольны оставались. Катран всякий раз говорил, что он меня сильнее, а я себя нахваливал. А теперь он в заточение попал! Я поеду туда и своей доблестью его освобожу, чтобы взять над ним верх. Я-то с первого дня хотел царевичу служить, но раз Катран с ним отправился, я подумал: «Не годится на поле битвы пререкания да препирательства затевать, ведь коли я скажу, что собираюсь в бой идти, он скажет: нет, я пойду! Вот и получится ссора, а перед неприятелем такое не подобает показывать».

Армен-шах знал, что Гиль-Савар – доблестный воин, он спросил его:

– А сколько у тебя войска?

– Четыре тысячи всадников купленных да еще шесть тысяч наемных.

Армен-шах пожаловал ему платье почетное и дал припас и довольствие.

И вот все собрались – три богатыря и двадцать тысяч всадников, и в самый разгар сборов Шахран-везир сказал:

– О горе, сколько воинов отправляется, да нет среди них того, кто бы мог противостоять Самаку и Шогалю.

По воле господней случилось так, что был в Мачине один человек, исфахсалар города, вроде как Шогаль в Чине. Служил он у Армен-шаха, и звали его Канун. Весь город его власти подчинялся, много людей у него на службе было, а он, между прочим, как Шогаль, занимался и разбоем и удальством. Был у исфахсалара слуга по имени Кафур, то есть «камфара», а прозвали его так не потому, что он был евнухом, а по той причине, что очень уж белокожий 1. Когда Шахран-везир так отозвался о Шогале и Самаке, что, мол, некому им отпор дать. Канун со своими людьми там присутствовал. А Кафур был очень ловкий и хитрый, смелый и коварный. Он обратился к Кануну:

– О исфахсалар и богатырь, видишь, как распространилась по миру молва о Шогале и Самаке? Да кто они есть, чтоб о них перед падишахами поминать? Из-за того что им два-три дела удались, стали их имена всему миру известны. Что за мудрость они постигли, другим неведомую? Какими такими доблестями нас превосходят?

– Так оно и есть, как ты говоришь, – согласился Канун, – да только дела у нас разные. Они присвоили себе имя удальцов, живут как вольные молодцы и прославились своим разбоем и мошенничеством – потому имена их и известны по всему миру. А мы на шахской службе состоим, такими делами не занимаемся. Ясное дело, никто о нас и не слыхивал, будь мы хоть в сто раз способнее и храбрее. Но все же надо тебе поехать туда, изловить этих Шогаля и Самака!

Кафур сказал:

– О богатырь, все дела Самака оттого происходят, что доблестный Шогаль им руководит. Вот если исфахсалар изволит поехать со мной, то увидит, как я их головы добуду!

– Молчи, никто об этом знать не должен, пока не решим, что делать, – остановил его Канун, и они стали ждать, когда войско выступит в путь, а шах вернется в город вместе с теми из знатных и простых людей, кто не ушел на войну.

Когда наступила ночь и вокруг стало темно, Канун вместе с Кафуром отправился к шахскому дворцу и постучал в дверь. Стражник спросил:

– Кто это среди ночи в шахский дворец стучится?

– Доложите шаху, что пришел Канун.

Стражник доложил привратнику, привратник сказал слугам. Был среди них один, смотритель шахских покоев по имени Эмбар, он вошел в шахскую горницу. Армен-шах еще не ложился. Слуга поклонился и говорит:

– Великий государь, исфахсалар Канун стоит у дверей, просит разрешения войти. Видно, сказать что-то хочет.

– Впустите его, – говорит шах. – Что это за дело такое в полночный час?

Дверь отперли, вошел Канун в шахскую горницу, поздоровался, земным поклоном поклонился и сказал:

– Великий государь, знаешь, зачем я к тебе в полночь явился? Потому как слышал: молва о Шогале-силаче и Самаке-ловкаче по всему миру пошла. Коли им два-три дела удались, так уж и надо шуметь, будто никого лучше их в мире нет?! Вот нынче Шахран-везир говорил, что нет у нас человека, чтобы мог им отпор дать. Не хотел я, чтобы кто-нибудь об этом узнал, но пусть шах распорядится, дабы я под счастливой его звездой поехал и привез головы Шогаля-силача, Самака и Хоршид-шаха, их владыки: ведь они, пока живы, тебе угроза.

Армен-шах сказал:

– О Канун, если ты это сделаешь, я тебя до небес вознесу, всю страну твоей власти подчиню, своим наместником объявлю тебя.

С этими словами он вручил ему свой перстень и добавил:

– Но постарайся, Канун, Хоршид-шаха доставить живым. Он ведь царевич, а царских детей убивать не положено. А уж

тот, у кого свой сын есть, и вовсе чужих сыновей жизни лишать не станет. Мне ведомо, каково теперь его отцу, – мой-то сын, самое большее, три месяца как отбыл, уехал недалеко, я знаю, где он, вести от него ежедневно приходят. Но бог видит, как у меня сердце за него болит! А ведь Марзбан-шаху еще тяжелее: дорога дальняя, сын, наверное, года два-три как с ним расстался, отец небось и не знает ничего о том, что сын в заточение попал – упаси боже ему такое горе принести! Да, понятно мне, каково ему в разлуке с сыном. Страдания любящего отца только другой отец поймет. Ведь сказано же: «Скорбь чужую разделит лишь тот, кто скорбел». Смотри же, не тронь Хоршид-шаха и доставь его ко мне живым.

Кончил он речь, а Канун поклонился, сказал: «Повинуюсь», вышел из покоев Армен-шаха и вдвоем с Кафуром отправился вслед за войском. Но они не стали присоединяться к полкам, чтобы никто о них ничего не знал.

Войско Мачина вперед идет, они за ним поспешают. А мы вновь вернемся к рассказу о тех войсках, что на битву сошлись и лагерем стояли. Как передают рассказчики, Газаль-малек отослал письмо отцу, а сам сражение прекратил. Хоршид-шах на бой вызывает, а они уклоняются, время протянуть хотят. И вот однажды Хоршид-шах на мейдан выступил, а Газаль-малек своим говорит:

– Как дальше решим? Мы уже все пределы превзошли, дальше уклоняться невозможно.

Шакар-писец сказал:

– О царевич, я знаю, как поступить. Нам надо послать к Хоршид-шаху человека и сказать, что у нас, мол, повода для сражения нет. Мы отправили Армен-шаху письмо, теперь указаний ждем. Ведь Армен-шах Катран-пахлавана на это дело назначил, а теперь, когда Катрана с нами нет, у нас нет намерения воевать. Вот дождемся от шаха ответа: коли он прикажет – в бой пойдем, коли нет – назад повернем.

Газаль-малек сказал:

– Это ты хорошо придумал, а там и. войско подоспеет, можно будет битву начинать. Только кого бы нам послать поречистее?

– Отправим Катура, он горазд разговоры вести, – ответил Шакар.

Призвали Катура, объяснили ему суть дела, он сказал: «Повинуюсь» – и отправился в лагерь Хоршид-шаха.

Хоршид-шаху доложили, что прибыл Катур, брат Катрана. Велел царевич всех на торжественный прием собрать и воссел на трон. На голову шахский венец возложил, князьями и знатью себя окружил – по обе стороны полководцы и богатыри на золотых и серебряных табуретах сидят, за спиной царевича Фаррох-руз стоит при мече и при палице, по правую руку – Аргун-пахлаван и Шогаль-силач, а по левую – Самур-пахлаван, родич Фагфура, Шируйе, Сиях-Гиль, Сам и Санджар, а дальше в два ряда гулямы выстроились – от трона до входа в шатер.

Приказал царевич привести Катура. Хаджибы и сарханги подошли, коня Катура под уздцы взяли, спешиться ему помогли. Увидел он все это величие и убранство царское, очень ему понравилось. Вошел Катур в шатер, устремил взоры на Хоршид-шаха, узрел над ним фарр падишахский, приметил вид внушительный и повадки. Изумился он, поклонился, слова привета сказал, земной поклон отдал и хвалу вознес.

Хоршид-шах дал знак, чтобы его на золотой табурет усадили. Тотчас слуги особые вошли, розовой воды поднесли, потом столы накрыли, подали еду всяческую, а когда поели, пир устроили, музыкантов песни петь заставили, а кравчие вино разносить стали.

Встал Катран-пахлаван, поклон отвесил и сказал:

– Долгих лет государю! Я с вестями прибыл, надо их изложить до того, как язык отяжелеет, а голова разгорячится, ведь вино запирает дверь разума, а коли дверь разума закрыта, разговор вести невозможно. А царевич Газаль-малек приказал мне передать вот что: мы сюда не по своему желанию прибыли. Так уж получилось. А взялся за это дело Катран-пахлаван, он и сражение вел. Теперь, когда Катран попал в руки царевича, мы не можем сражаться, у нас на то приказа нет. Мы шаха своего известили, что его распоряжений дожидаемся. Ежели велит сражаться – жизнь свою отдадим, ежели нет – назад воротиться готовы. Так что, дабы шах не прогневался, мы, пока известий от него не получим, сражения не начнем.

– Ладно, – сказал Хоршид-шах, – помощи, значит, дожидаетесь. Ну, будем сражаться в тот день, который вы назначите.

Приказал он, чтобы Катур-пахлавана одарили и отпустили назад. Когда Катур ушел, Самак поклонился и сказал:

– О шах, ты не забывай об их коварстве, они ведь хитрость какую-то замышляют, пока подмоги дожидаются. На бой не выходят, чтобы нас провести, вокруг пальца обвести, они ведь не раз уже так поступали. Ради жизни своей и ради сохранения войска перестань вино пить – до того дня, пока не выяснится, в чем дело. А мне тоже занятие найдется: я отправлюсь в крепость Шахак, погляжу, как там Махпари, что с ней.

Хоршид-шах сказал:

– Так и сделаем.

Велел он объявить войску, чтоб никто вина не пил, пока шах не разрешит, на том и постановили и больше вина не пили.

А тем временем Катур вернулся к Газаль-малеку, рассказал ему все, и те успокоились.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Рассказ о Махпари и крепости Шахак, о том, как Самак всех перехитрил, один всю дружину перебил, а крепость Лала-Салеху оставил

<p>ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Рассказ о Махпари и крепости Шахак, о том, как Самак всех перехитрил, один всю дружину перебил, а крепость Лала-Салеху оставил</p>

Как передают собиратели историй, после того как Самак заказал Хоршид-шаху пить вино, он обратился к Аргуну и молвил:

– О богатырь, а ты яви осторожность и осмотрительность, помни, что царевич еще молод и неопытен, нельзя козни врагов проглядеть.

А еще он попросил у Аргуна перстень с его печатью и гербом, и тот вручил ему свое кольцо.

Взял Самак Атешака за руку и покинул царский шатер. Говорит ему:

– Атешак, мы сперва пойдем закончим с Махпари дело, чтобы душа спокойна была, а потом отправимся с тобой в страну Мачин, там я тебе добуду твою Дельарам.

Атешак обрадовался: ладно, говорит. Пустились они в путь, пришли в ущелье Бограи к охране Катрана. Говорят им:

– Аргун приказал вам глаз с Катрана не спускать, не зевать, не дремать. Никак нельзя, чтобы он отсюда сбежал, на свободу вырвался.

Потом отправились дальше, пока не оказались близ крепости. Темная ночь была. Самак сказал:

– Придется нам, Атешак, дожидаться, пока день наступит, в такую темень не годится наверх к крепости карабкаться.

Дождались они утра, обошел Самак вокруг, видит гору, которую господь вседержитель от других гор отделил, а на ней – что-то наподобие гнезда птичьего… Головой крепость та касается звезды Аюк [24], а ведет туда узкая тропка, по которой больше одного всадника не проедет. Огорчился Самак, сказал себе: «Тут хоть со всего мира войско собери – этой крепости все равно не взять. Другой такой и на свете нет!»

Стоит Самак, чудо это разглядывает, надивиться не может. Такой оплот перед собой видит, который небесам тайны поверяет, на свод небесный свысока взирает, такую крепость, какую описал поэт:

Кто смелости найдет, чтоб стихом эту крепость восславить?Перо где достойное для описанья найдет?Гранит вечных скал этой тверди устои упрочил,И вечную кровлю над нею простер небосвод.Напрасны пред нею все копни и хитрости вражьи -Не могут они сокрушить неприступный оплот.Небесные громы и те ей ничуть не опасны,Под стены твердыни, клянусь, не проникнет и крот.Злой дух не сумеет открыть ее прочных запоров,Злой вихрь не посмеет коснуться железных ворот.Крепка та твердыня, как будто рука землепашца.Сурова она и мрачна, как жестокий Нимрод [25].

Как разглядел Самак эту твердыню, сказал:

– Атешак, да это столп небесный! Однако все же придется нам туда проникнуть.

Двинулись они к крепостным стенам, едва приблизились немного, а уж дозорный сверху увидал, что двое идут. Кричит им:

– Кто такие?

– Свои, – отвечает Самак.

К воротам подошли, Самак поглядел: ворота двустворчатые, железные, все вокруг тоже железом оковано, на совесть изготовлено. Если бы железных дел мастера свое умение приложили, десять дней бились бы – все равно такие ворота не сломать.

Подивился Самак, а потом крикнул:

– Скажите богатырю Магугару, что прибыли два гонца от Аргуна Сарчупана, есть у них для кутваля крепости вести.

Стражник сказал урядникам, те доложили Магугару, что дожидаются его двое, говорят, от Аргуна прибыли, известия привезли.

– Поглядите, кто они и по какому делу, – говорит Магугар, – да какое у них есть подтверждение, что они и правда посланцы.

Вышел из крепости хаджиб, сказал:

– Кутваль Магугар изволит спрашивать, зачем вы прибыли и какой у вас знак есть в подтверждение ваших слов?

– У нас есть перстень Аргуна, – ответил Самак, – а дело наше важное. Скажи, что Самак и Атешак прибыли.

Тот вернулся и сообщил все Магугару.

Услыхал Магугар имена Самака и Атешака, сразу помрачнел, приуныл, голову повесил. А огорчился он из-за того, что Махпари была в крепости. Как мы уже говорили, Магугар был сыном Шерванэ, кормилицы Махпари, он в детстве видал Махпари, влюбился в нее и открылся матери. Шерванэ ему сказала:

– Махпари – царская дочь, а ты – безотцовщина. Не отдадут ее за тебя – ведь твоего отца сыскать невозможно.

Она потому так говорила, что очень много развратничала, кого попало в дружки себе брала, сама не знала, от кого те дети, которых она рожала. И про Магугара не помнила, чей он сын, кто его отец. Но потом она все-таки сказала:

– Ну, ничей сын, наберись терпения, я кое-что придумала. Соберу я царевичей свататься к девушке, задам им загадку про говорящий кипарис и брошу в темницу. А когда выяснится, что больше никто не приезжает ее сватать, скажу тебе разгадку, ты посватаешься к девушке, и шаху придется отдать тебе дочь, не удастся ему отказать.

Так она успокаивала своего сынка, пока его не назначили кутвалем крепости Шахак. Отправился он туда, продолжая надеяться, а кормилица всякий раз, как приезжала к нему повидаться, ободряла его и приговаривала: «Теперь уж скоро». А что ее убили, Магугар до сих пор не знал.

Когда Махпари привезли в крепость, Магугар поглядел на девичью красу, длинную косу, на стан да на стать ее. Прежняя любовь в нем всколыхнулась, и пришел он в смятение, а ведь у девушки было еще больше прелестей, чем он разглядеть мог.

В той крепости были шахские покои – их и назначили для жилья царской дочери с Лала-Салехом и двумя невольницами. Шахская дочь объявила:

– Желаю, чтобы никто, кроме Лала-Салеха, ко мне не приходил. Пусть он каждую неделю приносит все, что нужно.

Пока комнаты для нее готовили, шахская дочь ожидала. Сообщили в город Чин, что девушку привезли в крепость, чтобы прислали Рухафзай-музыкантшу и невольницу по имени Аргаван, домоуправительницу царевны, и еще одну, Альгу-казначейшу. Те через неделю прибыли.

Махпари очень обрадовалась их приезду, хоть она и тосковала по Хоршид-шаху. А эти шахские покои были так построены, что, если подняться на башню, больше чем на сто фарсангов вокруг видно было. К примеру, всех, кто мимо проезжал, видать. Побывала там Махпари и приказала Альгу:

– Ты мне давно служишь, девушка исполнительная, ты должна теперь целый день сидеть здесь в башне и наблюдать. Как кто-нибудь близко покажется, ты мне доложишь. Другой службы тебе не будет.

– Повинуюсь, – ответила Альгу и осталась в башне. А Махпари и Рухафзай день и ночь вино пили, а за всем, что им нужно было, Лала-Салех шел к Магугару, и тот приказывал выдать желаемое.

Однажды Магугар спросил Лала-Салеха:

– А почему моя мать не приехала с царевной?

Лала-Салех не сообразил, что язык-то придержать надо, и говорит:

– Долгих лет тебе, богатырь, ведь мать твою убили!

Магугар так и ахнул, с места вскочил.

– Кто ее убил, – говорит, – и за что?

– Самак-айяр, – сказал Лала.

– А по какой причине?

Лала описал Магугару все, что произошло, от первого появления Хоршид-шаха до того времени, когда они в крепость приехали. Когда Магугар узнал о том, как мать была убита, услышал обо всех событиях, он зарыдал, заплакал о матери, а потом велел отпустить Лала-Салеху все, что требовалось, и тот вернулся к себе.

А Магугар поминки справил и стал раздумывать: «Господь справедливо мои дела устроил! Хоть мать моя скончалась и не успела мне Махпари предоставить – а ведь это ее я тут дожидался, – девушка сама мне в руки попала. Буду ее держать здесь, пока она не привыкнет ко мне, а потом овладею ею и затворюсь в крепости. Никакое войско в мире меня тут не возьмет. А с Самаком, Шогалём и Хоршид-шахом я так рассчитаюсь, что до конца света о том говорить будут». Вот что он придумал.

А Лала, вернувшись от Магугара, очень опечалился. Шахская дочь спросила его:

– Отчего ты такой невеселый?

Лала выложил ей все, о чем рассказал Магугару.

– Ах ты растяпа, ты что же, рассудка лишился, с ума спятил?! – воскликнула царевна. – Да можно ли было меня такой опасности подвергать? Как я теперь отсюда выберусь, от этого негодяя избавлюсь?

– Ох, царевна, ненароком ошибка вышла, не хотел я, – сказал Лала-Салех.

– Смотри, Лала, – говорит девушка, – теперь остерегайся, будь осторожен с ним.

Поговорили они, через несколько дней явился Лала к Магугару за пищей, а тот вдруг пожаловал ему богатое платье и еще кошель с тысячью динаров. Поклонился Лала, поблагодарил, а сам думает: «Неспроста это Магугар меня одаривает». Тут Магугар к нему обратился:

– Лала, ты знаешь, что мать моя умерла, а ведь ты у нее под началом состоял, значит, теперь должен быть со мной заодно. Тебе известно, что я с детства в Махпари влюблен и только ради шаха не сватался – мать не позволяла. Теперь, раз мать умерла, а девушка у меня оказалась, значит, сам бог мне ее послал. Не откроешь ли ты ей, что у меня на сердце? Расскажи ей обо мне, что мы, мол, с ней соединимся, поселимся в этой крепости – ее никакое войско на свете не возьмет – и будем спокойно жить-поживать, так как всякого добра здесь в изобилии.

И еще много чего наговорил он Лала-Салеху. А Лала отвечает:

– Нет, богатырь, у меня смелости не хватит перед шахской дочерью такие речи вести, да я заикнусь только, а она меня жизни лишит! Не хочу я после стольких лет беспорочной службы, которая мне доброе имя принесла, погибнуть бесславно. Придумай еще что-нибудь, а это дело не для меня.

С этими словами он ушел. Разговор их наедине происходил, и Магугар сказал себе: «Не надо было мне так говорить. Ну, придется теперь другой путь искать».

А Лала, вернувшись с припасами к девушке, на этот раз ничего ей не рассказал, и все оставалось по-прежнему, до того часа, когда подошли к воротам крепости Самак и Атешак.

Магугар расстроился и стал сам с собою рассуждать: «Как же мне поступить? Ворот не открывать – значит, из подчинения выйти. Но ведь я еще не знаю, как с девушкой получится, а такая непокорность меня на все царство опозорит». Потом он решил: «Их и всего-то два человека. Впущу их в крепость, головы им отрублю, а если шахская дочь будет говорить, зачем, мол, такое сотворил, скажу, в отместку за смерть матери».

Такое замыслил и приказал ворота открыть, их в крепость впустить.

Вступил Самак в крепость и говорит:

– Ну, Атешак, божьей милостью и под счастливой звездой царевича я крепость взял!

Атешак вознес ему хвалу, и оба они отправились во дворец Магугара. Слуги их у дверей задержали, Магугару доложили, тот приказал ввести их.

Вошли они, поздоровались как положено, Магугар их усадил, стал расспрашивать, как поживают Хоршид-шах и Аргун. Самак говорит:

– Два дня сражение вели, Катран-пахлавана захватили, в ущелье Бограи заточили.

– Катран-пахлаван из людей Армен-шаха? – спросил Магугар.

– Да.

– Что же это за богатырь, если его в плен захватить можно?

Самак подумал: «Если скажу, что это я Катрана притащил, он меня испугается». И он сказал:

– А это Хоршид-шах на поле вышел, пятьдесят человек уложил, а когда наконец выехал против него Катран, они немного поборолись, потом Хоршид-шах его на землю поверг, связал и в плен захватил.

Услышал Магугар о деяниях Хоршид-шаха, страх его разобрал. Он сказал:

– Слава ему! Оказывается, Хоршид-шах великий богатырь! А ты, Самак, с каким делом прибыл?

Тут Самак такие речи повел:

– О кутваль, меня прислал Аргун Бограи, чтобы ты, богатырь Магугар, в моем присутствии всю крепость проверил, хлебные амбары обновил, запасы воды осмотрел. И еще приказал он доставить сюда из ущелья Бограи двадцать тысяч хар-варов зерна. Ведь два таких войска лицом к лицу встали: может дело так обернуться, что понадобится укрыться в ущелье Бограи и в крепости. А коли победим мы, предусмотрительность нам вреда не принесет. С этим поручением он меня и прислал и в подтверждение дал мне свой перстень.

И он протянул Магугару кольцо. Тот при виде кольца поверил Самаку. Взял он перстень, поцеловал его, поклонился, сказал: «Повинуюсь» – и тотчас приказал позвать старосту крепости и принести все ключи. Выбрал он ключи от хлебных кладовых, дал старосте и сказал:

– Ступай вместе с Самаком, обойди всю крепость и покажи ему все зернохранилища, и водохранилища, и риги, и распорядитесь там обо всем.

А про себя Магугар решил: «Я ими займусь, когда они себя в безопасности считать будут, посмотрю тогда, как с ними поступить».

И вот староста крепости повсюду расхаживает с Самаком и Атешаком, а Самак старается при этом все рассмотреть, разведать на случай боя, где у них что помещается и где Махпари обретается.

Старосту крепости звали Нак. Ходили они втроем по крепости, бродили, пока не подошли к шахским покоям. Тут Самак услыхал голос Рухафзай, которая песню пела. Подивился он, как она здесь оказалась, и воскликнул:

– Ай, мамочка, нехорошо без меня-то винцо попивать!

Тогда Рухафзай его голос услышала, встала она, поклонилась Махпари и говорит:

– О царевна, знакомый голос слышится.

Тотчас высунулась она в окошко и увидела Самака.

– Царевна, мне за добрую весть причитается, – воскликнула она, – ведь это Самак-айяр пришел!

Тут и шахская дочь в окно поглядела, видит, идет мимо Самак и еще двое с ним. Обрадовалась она и велела Лала-Салеху:

– Ступай за Самаком, выследи, куда он идет.

Лала-Салех вышел из дома и отправился следом за Самаком. Прошел он немного, Самак оглянулся и увидел его. Понял, что тот его разыскивает, обратился к старосте и говорит:

– О богатырь Нак, на сегодня хватит, отведи нам место какое-нибудь, чтобы отдохнуть, а то мы очень торопились, дорогой устали. Завтра осмотрим, что осталось, и сделаем все, что нужно.

Нак отвел им помещение, устроил их, а сам ушел. Сидят они в той горнице, отдыхают, а Лала-Салех их поджидает. Как увидел, что староста за дверь вышел, проскользнул туда, подошел к Самаку и поздоровался.

Встал Самак, обнял Лала-Салеха, подле себя усадил и обо всем расспросил. Говорит ему:

– Да разве ты, Лала-Салех, не знал, что в эту крепость соваться не стоит – прямо к врагу в руки попадешь? Ну, ладно, господь меня вам в помощь послал. Раз уж я сюда пробрался, бог даст, как-нибудь высвобожу вас.

Потом он спросил:

– Скажи-ка, Лала, с тех пор, как мы тут, Магугар ничего тебе не говорил насчет Махпари? Или, может, через людей что-нибудь передавал? Не посылал ли припасов сверх положенного, не приходил ли на поклон к шахской дочери?

– Эх, богатырь, – ответил Лала-Салех, – да мы едва приехали, как я по простоте своей всю историю ему и выложил. Ну, он поплакал немного о матери и спрашивает: «Мать мою Самак-айяр убил?» – «Он», – говорю. Покачал он головой, а через два дня, когда я к нему пришел, халат мне подарил и кошелек с тысячью динаров и открыл мне свою сердечную тайну.

Пересказал Лала-Салех все, что было между ним и Магу-гаром, Самак сначала нахмурился, а потом сказал:

– Да, дело-то по-другому оборачивается. Лала, а ты рассказывал об этом Махпари?

– Нет, – ответил тот.

– Ну, тогда вот что. Ступай к Махпари, передай привет от меня и скажи ей, что, хоть жизнь моя на волоске висит, я за ней пришел. Она должна послать Магугару такую весть: «Богатырь, ты ведь знаешь, что мы с тобой одним молоком вскормлены, с детства вместе играли… Я тебе сердце отдала, тебя полюбила, только из страха перед кормилицей признаться боялась. А потом пришел Самак и убил кормилицу. Уж как я огорчилась, да что поделаешь?! А меня в конце концов решили за Хоршид-шаха отдать. Тысячью уловок я из их рук вырвалась, в эту крепость приехала, а все из-за любви к тебе – ведь кабы не любовь, что мне здесь делать? Значит, я из-за тебя приехала». Пусть она его обманет любовью-то! А потом пусть скажет: «Слышала я, будто Самак в крепость прибыл, а с ним еще какой-то человек, Атешак, тоже из айяров. Не иначе как они за мной приехали – ведь от них-то я и убежала. Надо им головы отрубить, да так, чтобы никто не узнал, а больше в крепость никого не пускать. Когда разделаешься с ними, приходи ко мне, мне с тобой поговорить надобно. Тогда я тебе скажу, что дальше делать».

Атешак тут же сидел и эти наставления слышал. Он сказал:

– Господи помилуй, братец, что это за речи? Ты, верно, гибели нашей хочешь?

Засмеялся Самак-айяр и сказал:

– Эх, Атешак, очень уж ты жизнью своей дорожишь!

Лала-Салех пошел к Махпари и передал ей все, что говорил Самак, а также рассказал, что ему Магугар раньше расписывал. Расстроилась Махпари и говорит Рухафзай:

– Ты ведь знаешь, каково мне тут с Магугаром! Благодарение богу, что Самак пришел, он нам теперь поддержка и защита. Но эти его речи вовсе безумные!

– О царевна, – ответила ей Рухафзай, – ты ведь о нем ничего не знаешь. А он до того умный и умелый, предусмотрительный и сообразительный, что и сказать невозможно. И все его помыслы на одно направлены: чтоб Хоршид-шаха во всей красе к тебе доставить. Ведь тогда это он все устроил и избавил тебя от Газаль-малека. Видно, в тот день, когда тебя повезли в крепость, он отсутствовал, а то не допустил бы этого. Он всегда лучше знает, что делать. Поступай так, как он велит. Ведь для того он и пришел в крепость, которую никто в мире захватить не может, чтобы тебя вызволить.

Махпари сказала:

– Лала, иди к Магугару и скажи ему все, что наказывал Самак-айяр, хоть я совсем не понимаю, что из этого получится. Ну, вам с Самаком виднее.

Лала поклонился и сказал:

– О царевна, речи складывать я умею, все, что он наказывал, я куда лучше изложу, а вот дело делать неспособный я.

Пришел он к Магугару, поклонился, помолился и сказал:

– О богатырь, нам надо немного сахару и сластей, царевна просит.

– Лала, а ты, я вижу, весел, – говорит Магугар.

Поклонился тот опять и говорит:

– Твоими делами, богатырь, занимаюсь. Во-первых, царевна тебе прислала привет, но она тебя упрекает, говорит, никогда-де не встречала такого человека ветреного! Столько времени уже я в этой крепости живу, а он ни разу обо мне не вспомнил, не навестил, о здоровье не расспросил. Значит, не любит он меня, коли даже и не вспоминает. А ведь я его всей душой обожаю! С детства его полюбила.Только чтобы с ним свидеться, в эту крепость приехала. Ради свидания с ним множество хитростей в ход пустила, пока добралась сюда. А от него никакой любви не вижу.

– Лала, а ты разве не передал ей, что я тебе говорил? – спрашивает Магугар.

– Богатырь, да я не осмелился с ней о таких вещах слова сказать, язык не поворачивался. Но вчера сидел я, а Махпари ноги вытянула, чтобы я растер ей лодыжки, а Рухафзай-музыкантша песни играла. И вот Махпари тяжело вздохнула. Я говорю: «О царевна, что с тобой, отчего так вздыхаешь?» А она мне: «Лала, что может быть хуже того, как со мной Магугар поступает? Я ради него рассталась с родными, с царской Долей, с негой и богатством и отправилась в горы дикие в надежде, что удастся с ним повстречаться, желание свое исполнить. А он теперь обо мне и не вспоминает». Тут я воспользовался случаем и сказал: «О царевна, это не Магугар виноват, а я, твой слуга. Он мне говорил, да я тебе не передавал». Ну и рассказал ей все наилучшим образом, а она обрадовалась, развеселилась и молвила: «Что же ты мне раньше-то не говорил?» А еще сказала: «Лала, я слыхала, что пришли в крепость Атешак и Самак. Ты завтра утром сходи к Магугару, передай ему привет от меня и скажи, мол, Самак его мать убил, а теперь до меня добирается, хочет нас разлучить. Надо их обоих прикончить так, чтобы не узнал никто, а больше никого в крепость не пускать, даже если сам Фагфур, отец мой, приедет. Тогда мы тут и заживем вместе».

Обрадовался Магугар словам Лала-Салеха, душа его возликовала, и он спросил:

– А как устроить, чтобы об их смерти никто не узнал?

– Богатырь, это мне неизвестно. Пойду к шахской дочери, может, она что придумает.

– Правильно! – одобрил Магугар. – Ступай к Махпари, передай от меня привет и спроси, как лучше их убить: мол, твое мнение важнее, тебе лучше знать.

Такие речи Магугар говорил, встречи с шахской дочерью домогался, а судьба над ним смеялась.

Вышел Лала-Салех, отправился к Самаку и все ему рассказал. Самак говорит:

– Лала, иди к Махпари, перескажи ей все, что мне говорил, и накажи от меня, пусть пошлет Магугару такую весть: «Созови побольше гостей, всех воинов крепости, знатных и простых. А еще Самака и Атешака. И перед всем народом награди их и одари, чтобы все это видели. А потом напои их пьяными. Когда они спать пойдут, отруби им обоим головы и мне пришли, а тела сбрось с крепостной стены вниз. Коли люди в крепости их хватятся, подумают, что они уже ушли восвояси. Тогда приходи ко мне, в светлицу мою».

Подивился Лала-Салех речам и делам Самака – ведь сам себя на погибель обрекает! А Атешак, дрожа от страха, причитать начал:

– Что же это такое, где же это видано?

Тогда Лала отправился к Махпари и все ей расссказал. Она, как услышала, очень опечалилась, закручинилась и, обратившись к Рухафзай, молвила:

– Самак с ума сошел. Хочет меня в беду вовлечь и себя загубить. Господь ведает, что он такое задумал. Разве разумный человек так поступает?!

– О царевна, – возразила ей Рухафзай, – я ведь тебе говорила, что Самак такие дела делает, которые другим и на ум не идут. Ты исполняй то, что он говорит.

Тогда девушка сказала:

– Лала-Салех, ступай к Магугару, передай ему все, что Самак велел.

Лала-Салех отправился к Магугару и пересказал ему все, что было велено.

– Слава шахской дочери! – сказал Магугар. – Прекрасно она придумала. Ну, Лала, передай Махпари привет и извинись за меня, мол, надо мне делами заниматься, но душой и сердцем я с ней.

Поклонился Лала-Салех и ушел.

Магугар тотчас позвал старосту крепости Нак-пахлавана и сказал ему:

– Созывай народ, дело есть.

Слуги все приготовили, а староста созвал жителей крепости. Потом кутваль послал Нака за Самаком и Атешаком. Тот пришел к ним, поклонился и сказал:

– Пахлаван Магугар вас приглашает поговорить о шахской дочери и об устройстве крепости.

– Повинуюсь, – ответил Самак, – ты ступай себе с миром, а то я немного нездоров, вот выпью розовой водицы и явлюсь.

Нак и ушел. А Самак говорит Атешаку:

– Собирайся, пойдем к Магугару, у него гости сегодня – посидим часок за вином.

Перепугался Атешак, давай упираться:

– Нет, Самак, ничего подобного я делать не желаю. Хороши гости! Что я, спятил, своими ногами к Магугару идти, чтобы меня там убивали? Да ты еще обучил его, как убить лучше… Ежели тебе охота идти – иди.

– Атешак, как ты с такой отвагой в айяры попал? – спрашивает Самак. – Успокойся ты, богом клянусь, я так все устроил, что это мы с тобой Магугара и всех, кто есть в крепости, убьем, всему миру уроком станем.

– Нет, Самак, ты пойдешь, я не пойду, – твердит Атешак. – Ступай, убивай их всех! А я после подойду, сделаю все, что прикажешь.

– Атешак, радоваться надо, что ты столько претерпел, зато настоящим айяром стал, – убеждает его Самак. – А теперь пойдем!

– Не пойду, – упорствует Атешак, – они нас вином напоят, мы захмелеем и погибнем. Не трудись ты, Самак, ради моей смерти, да и ради своей тоже.

Засмеялся Самак:

– Да ведь теперь уж ничего не поделаешь. Если не пойдем, они нас здесь убьют. Кто нам на помощь придет? Поневоле приходится нам идти, а коли ты боишься, что тебе вино пить Достанется, так я того не допущу. Всю твою долю выпью и не

запьянею: я тысячу раз с айярами об заклад бился – всех допьяна напою, а сам трезвым остаюсь.

Атешак удивился:

– Самак, а ты что же, за ворот его льешь, вино-то?

Самак-айяр сказал:

– Атешак, я еще младенцем был, когда Сахлан ибн Фируз ибн Рамин вино пил, а отец мой состоял при нем виночерпием. Однажды держала меня мать на руках, а отец в это время вино из чана в кувшин набирал. Вышла у него с матерью моей ссора, он ее ударил, она меня в чан уронила. Когда они меня из чана выудили, я уж с лихвой вина наглотался. Тогда они подвесили меня вниз головой, чтобы вино из меня вылилось. После того стал я болеть и хиреть, а лекари сказали: коли хотите, чтобы он поправился, то, пока он пределов младенчества не перешагнет, добавляйте ему во всякую пищу вина. И с тех пор мать, когда мне еду готовила, обязательно вина подмешивала, пока не исполнилось мне семь лет. Тут отец мой умер. Начала мать одна меня растить. Два года прошло – мать скончалась. Некому стало за мной присматривать. Я, бывало, что на улице найду, тем и сыт. Потом пристроился я на службу к Шогалю-силачу. Он меня приемным сыном назвал, потому что был я очень ловким. А потом опять напала на меня хворь: что ни съем, живот болеть начинает, до того доходит, что я терпение теряю, неделями криком кричу, пока господь облегчения не пошлет. Это я все к тому говорю, чтоб ты знал: я могу и вино пить, и пьяным не быть, потому что я этим вином питаюсь.

Сунул он руку за пояс, достал дирхемов двадцать зелья, от которого человек в беспамятство впадает. Если комочек в один дирхем весом в вино бросить, сто человек с ног свалит. Протянул он пять дирхемов зелья Атешаку и сказал:

– Если сможешь, по моему знаку бросишь в вино да пригляди сперва, чтобы это вино Магугару поднесли, а с прочими я и сам управлюсь.

– Богатырь, ты, никак, хочешь меня в кравчего обратить? – говорит Атешак. – Нет, это дело не по мне. Это уж ты сам верши. Коли охота, сам вино разливай, а меня, ради бога, не замай, на такую страсть не толкай!

Самак говорит:

– Ну, Атешак, да ты вовсе ни к чему не пригоден!

– Не мое это дело, – отвечает Атешак, – и не уговаривай. Коли тебе надо, сам и старайся.

Взял Самак кинжал, за пояс заткнул, спрятал хорошенько, чтобы не видал никто, и пошли они к Магугару. Поздоровались, Магугар встал им навстречу, все остальные тоже поднялись. Магугар велел, чтобы вновь прибывших посадили выше всех, и, прежде чем за еду приниматься, велел две кипы одежды принести. Отобрал два красивых платья и пожаловал им. Самак подумал: «Это платье точно для Хоршид-шаха изготовлено!» – и сказал Атешаку:

– Я отдам это платье Хоршид-шаху, уж очень оно ему подходит!

– А я свое – Фаррох-рузу, – говорит Атешак, – ведь они братья.

В это время шербет принесли и закуски, а там и столы накрыли.

После еды устроили пир веселый. Магугар спрашивает:

– Ну, как, Самак-пахлаван, осмотрел хлебные амбары? Я распорядился, чтобы десять тысяч харваров зерна, которые Аргун посылает, тоже в крепости разместили.

Самак поклонился и ответил:

– Мы ожидали, что пахлаван распорядится завтра нас отпустить.

– Так я и сделаю, – говорит Магугар. – Сегодня вина выпьем, а завтра делами займемся.

С этими словами принялись они за вино. Каждый Самаку заздравную чашу дружбы посылает, а Самак ее выпивает. Когда же за здоровье Атешака чашу подымают, Самак говорит:

– Атешак у нас вина не пьет, я за него выпью.

Все и довольны. Разгорячились все от вина, только на Самаке никаких следов хмеля незаметно. Магугар думает: «И как только в него столько винища влезает?» А тут как раз Самак встал, взял кубок с вином, подошел к Магугару. Перед Магугаром стоял высокий золотой кувшин, узором торанджи украшенный. Самак его взял, поцеловал, опять перед Магугаром поставил и говорит:

– Вот какой кубок я тебе в знак дружбы посылаю!

Магугар про себя говорит: «Да разве такое возможно выпить?! Он-то, может, и глотает по десять манов зараз, а мне как с этим справиться?»

А Самак кубок осушил, Атешаку протянул: налей, мол, еще, и сам ему знак делает, чтобы тот зелья в вино подсыпал. Пока Магугар на Самака дивился, сколько, дескать, этот ублюдок вина может выпить, Атешак с кубком подоспел, Самаку его вручил. Взял Самак кубок, смотрит – маловато дурману. Вынул он у себя из-за уха еще немного – будто волосы за уши заправил – между пальцами заложил, да в чашу и бросил. Подошел к Магугару, восхвалил его и чашу ему протянул. Потом сказал:

– О богатырь, ты ради меня столько народу созвал, такое собрание прекрасное устроил. Я и раньше о тебе много хорошего слышал, хотел сам тебе послужить, да повода не находилось. А как вышел случай, я и за дело-то взялся только ради того, чтобы к тебе поехать, поклониться, полюбоваться тобой, сердцем и душой тебе послужить, удостоиться чести руку твою облобызать. А когда я сюда прибыл, то увидел, что ты еще достойнее, чем мне говорили.

Вот какие речи он вел, Магугара расхваливал, пока зелье в вине не растворилось. Потом он поцеловал кубок и передал его Магугару. Тот говорит:

– О Самак, да мне и за десять раз столько не выпить – как я смогу одним духом такую чашу осушить?

Самак-айяр поклонился и ответил:

– Воля твоя, богатырь: коли хочешь – одним духом пей, а не хочешь – десять раз прикладывайся.

Магугар про себя говорит: «Нет уж, это получится позор и бесчестье, надо постараться одним или двумя глотками все выпить». Воздуху в грудь набрал, да полтора мана зараз и проглотил. Винные пары и то зелье в голову ему ударили, в глазах у него помутилось, свалился он без чувств и чашу из рук выронил.

«Ну, от одного избавились», – сказал себе Самак. Атешак увидел, как ловко Самак это проделал. «Слава тебе господи», – говорит. А народ вино пьет и не ведает, что Магугар замыслил Самака убить. Тогда Самак сказал:

– Благородные мужи, такой богатырь, как Магугар, двух манов вина не осилил.

Все поклонились и опять за вино принялись: кто ни выпьет из того кувшина, замертво падает.

Самак там стоял, а Атешак и Нак в сторонке сидели. Когда Атешак увидел, что все без сознания попадали, встал, схватил Нака, старосту крепости, наземь бросил и связал. Затем Самак с Атешаком отрубили головы всем, кто там валялся, и Самак к Наку обратился:

– Отвечай, сколько в этой крепости мужчин, сколько женщин и детей? Коли правду скажешь, я тебя пощажу и крепость тебе пожалую.

– Сто тридцать человек мужчин, – ответил Нак. Самак с Атешаком убитых пересчитали – сто семь человек. Самак спрашивает:

– Говори, Нак, где еще двадцать три человека? Они здесь были?

– Были, – отвечает Нак.

– Ну, Нак, ищи их скорей, а то тебе конец, а их я все равно найду.

– Пойдемте со мной, – говорит Нак, – по домам пошарим, повсюду поищем [26].

– Лжешь ты, Нак, куда же еще тринадцать человек делись? Коли тебе жизнь дорога, говори, где они.

– Еще один тайник вспомнил, – отвечает Нак, – может, там они.

Повел их Нак к тому месту. Видят они, дыра какая-то наподобие пещеры.

– Здесь они, – сказал Нак, – ищите теперь.

Полез Самак в ту дыру, а там еще тринадцать пьяных лежат. Они там укрылись, когда увидели, что Самак во дворце Магугара всех перебил, – вот они в эту пещеру и убежали.

Самак-айяр отрубил всем тринадцати головы, вышел оттуда и спрашивает Нака:

– Признавайся, остался в крепости еще кто-нибудь?

– Стражник остался, – ответил Нак, – а еще привратник. Они тотчас пошли и тех тоже убили. Привратник хотел

было крик поднять, но его сбросили с крепостной стены вниз.

Когда они с мужчинами покончили, пошли собрали всех женщин и детей, которые там были, и выставили их за ворота. Разделались они с женцинами и детьми, Самак сказал:

– Надо Нака одарить, он большую смелость показал. А крепость я пожалую ему.

– Ты сам знаешь, как поступать, что делать, – ответил Атешак.

– А ты что скажешь? – обратился Самак к Наку. – Сможешь крепостью управлять?

Нак обрадовался, не понял тайных мыслей Самака:

– О богатырь, отчего же не смогу? Я твой слуга, приказывай.

Взял его Самак за руку, отвел на край крепости, дал ему платье красивое и сбросил вниз с крепостной стены.

Избавились они ото всех, отправились прямиком к шахской светлице. Вошел Самак к Махпари, приветствовал ее. Мах-пари встала, обняла Самака и сказала:

– Слава тебе, храбрый воин, самый искусный айяр нашего времени! Всему миру известно о твоем мужестве и благородстве.

А Самак ей в ответ говорит:

– Под счастливой звездой Хоршид-шаха и благодаря твоему счастью это дело отлично получилось!

Потом он обратился к Лала-Салеху:

– Теперь ты будешь кутвалем крепости Шахак, я тебе жалую эту должность. Смотри же, будь осторожен! Хоть крепость эта прочная и недоступная, пока меня нет и пока тебе верный знак не предъявят, не открывай ворот. А я теперь должен вас оставить, надо мне заняться делами Хоршид-шаха, здесь же мне делать нечего.

Махпари, Рухафзай, Аргаван, Сэноубар [27] и Лала-Салеха впятером оставил в крепости, потом забрал те два нарядных халата, сели они с Атешаком на коней и уехали. А Лала-Салех закрылся в том надежном убежище, и остались они там – Четыре Женщины и слуга.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. О том, как Самак с Атешаком отправились в Мачин, а Мехран-везир задумал изменить, Хоршид-шаха погубить, да сам в плен попался

<p>ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. О том, как Самак с Атешаком отправились в Мачин, а Мехран-везир задумал изменить, Хоршид-шаха погубить, да сам в плен попался</p>

И вот Самак-айяр с Атешаком возвратились в воинский стан. Вечер наступил. Самак-айяр прямо с дороги в шахский шатер отправился. Видит, Хоршид-шах с богатырями за вином сидит. А он давно уже не пил вина. Вошел Самак, поклонился царевичу. А тот, как увидел Самака, на ноги вскочил, все другие тоже встали. Обрадовался царевич, обнял Самака, обласкал. А Самак ему говорит:

– Царевич, ведь было договорено – вина не пить!

– Да я только сегодня выпил малость, – отвечает Хоршид-шах. – Ну, богатырь, рассказывай, что ты совершил.

– О шах, благодаря твоему счастью проник я в крепость Шахак, Магугара-кутваля убил, а с ним и всех мужчин крепости, женщин и детей прочь из крепости выгнал и поставил там кутва-лем Лала-Салеха.

Рассказал он Хоршид-шаху все, что там приключилось, от начала до конца, а потом преподнес ему те два халата, что они с собой привезли. Выпили они немного вина, поговорили о том о сем, а затем богатыри кто куда разбрелись, спать улеглись. Царевич с Фаррох-рузом, Самаком и Атешаком в царском шатре спали, а Шогаль в другой шатер ушел, с айярами устроился.

А когда наступил день, Хоршид-шах воссел на тахт и надел на себя тот халат. Богатыри служить ему собрались, вельможи государства вином занялись. Самак снова рассказал свои приключения, как они с Атешаком договаривались насчет того вечера у Магугара, как он Атешаку разные дела поручал да уговаривал, а тот ему отвечал: не моя, мол, забота. Посмеялись богатыри вдосталь.

Вдруг послышался в лагере шум и гром, как будто сто тысяч военных барабанов враз ударили.

– Что случилось? – спросил Хоршид-шах.

– О шах, это к неприятелю помощь пришла, – ответили ему.

Тогда он сказал:

– Вот почему они от войны уклонялись – помощи дожидались. А я-то и не думал… Теперь, когда они на битву выйдут, буду знать, как с ними сражаться!

Сказал он эти слова, как вдруг появился в шатре человек, дин из тех слуг, которые с Хоршид-шахом из Халеба прибыли.' Звали его Суре Халаби. В ту ночь, когда они на Каменной улице засели, он с ними был. Славился он хитростью и изворотливостью, много по свету бродил, знал обычаи каждой страны и языки разные, умел всякое обличье принимать, все разведать и разнюхать. Он мог пятьдесят фарсангов в сутки прошагать и так тайное послание передать, будто это его собственные речи! Все это время Суре неотлучно был в лагере Газаль-малека и, когда войско из Мачина пришло, все видел. Вызнал он, что к чему, разобрался во всем и явился к Хоршид-шаху.

Царевич на троне сидел, Суре Халаби вошел, поклонился до земли и сказал:

– О царевич, на помощь Газаль-малеку прибыли Сейлем, брат Катрана, с Гиль-Саваром и Шемраном, а с ними двадцать тысяч войска.

Потом он наклонился и на ухо царевичу прошептал:

– А еще приехали с этим войском двое: Канун, он исфахсалар города Мачин, наподобие того как Шогаль – исфахсалар Чина, и ученик Кануна – Кафур. Они Армен-шаху обещали, что доставят ему головы Самак-айяра и Шогаля-силача, а еще дали слово, что тебя живым привезут, так как ты – шах. Вот с каким делом прибыли они тайно, чтобы никто ничего не знал. А я все это вызнал и тебе сообщаю.

Пригорюнился Хоршид-шах, час целый так просидел, пока не наступила ночь. Богатыри разошлись, остались в шатре Фаррох-руз да Самак с Атешаком. Самак поклонился и сказал:

– О шах, коли это не тайна, что тебе сказал на ухо Суре Халаби?

Хоршид-шах ответил:

– О Самак, от тебя у меня тайн нет, мы ведь с тобой как одна душа.

Поклонился Самак, а царевич продолжал:

– О брат, Суре сказал, что прибыли два человека – исфахсалар города Мачин Канун и его ученик Кафур. Они Армен-шаху слово дали, что меня живым к нему приведут, а еще твою и Шогаля головы доставят. Потому и прибыли тайно.

Выслушал это Самак и сказал:

– Жаль, что я их не знаю, да и о другом сейчас помышляю. Мне надо ехать в Чин, чтобы исполнить желание Атешака, я ведь обещал, когда закончу дела в крепости Шахак, этим заняться, а свое слово нарушать нельзя. А то бы я взял с собой Суре, чтобы он Мне их показал, и устроил бы им такое, что об этом до конца света говорили бы. Ну, раз так, я не я буду, коли не притащу к тебе самого Армен-шаха! Но ты берегись, будь осторожен и благоразумен, осмотрителен и бдителен – ведь если бы у них ничего за душой не было, они бы таких обещаний не давали и сюда бы не приехали.

Потом Самак сказал Атешаку:

– Братец, сходи-ка позови моего учителя Шогаля, скажи, что шах с ним поговорить желает.

Атешак пошел и привел Шогаля. Самак все ему пересказал, а потом говорит:

– Учитель, я взялся за одно дело, отложить не могу – оно душу Атешака гнетет. Я хочу его душу облегчить. Смотри, не допускай тут беспечности, ведь Хоршид-шах, хоть и умен и учен, отрок еще, к тому же в этом войске он чужой. Конечно, все ему служат, однако про осторожность забывать нельзя. Так ты все исполняй как положено, а что тебе не понравится, того не разрешай. А если он разгневается или браниться станет, ты к сердцу не принимай – он ведь падишах и ребенок. Ясное дело, как ни крути, на все воля божья… Все же поостерегись, а я съезжу в Мачин, устрою дела Атешака и тот же час назад ворочусь.

Молвил он так, обнял царевича Хоршид-шаха, Фаррох-руза и Шогаля-силача, взял за руку Атешака, вышел из шатра и отправился в путь.

Когда они ушли, Хоршид-шах с прочими преклонили головы и заснули до наступления дня. Воссел Хоршид-шах на тахт, богатыри и вельможи собрались, стал шах с ними советоваться, говорит:

– К вражескому войску помощь подошла, а нам и невдомек! Разумнее всего нам теперь послать письмо Фагфур-шаху и описать все события – что-то он прикажет. Если скажет воевать – исполним, если мир заключать – тоже исполним. Как прикажет, так и поступим.

Все сказали:

– Мы согласны со всем, что шах решит. Что царевич ни молвит, что ни сделает, что ни замыслит – все правильно.

Тогда Хоршид-шах к Фаррох-рузу обратился:

– Брат, напиши письмо шаху Фагфуру, изложи ему все, что у нас случилось. Пусть он распорядится.

Фаррох-руз взял бумагу, перо, чернила и написал: «Во имя бога, владыки мира! Слава благим, и чистым, и избранным!» А после такого начала продолжил: «Письмо это от Хоршид-шаха ибн Марзбан-шаха к Фагфуру, шаху Чина. Государь-отец знает и ведает, что изволил он пожаловать Хоршид-шаха своим зятем и избранником и послал его на борьбу с врагами, дабы дать им отпор. А царевну Махпари велел отправить в крепость Шахак, хотя нам тогда неизвестно было, что кутвалем крепости сидит Магугар, сын колдуньи-няньки Шерванэ, которая и начала всю эту смуту. Мы отправили Махпари в крепость и вступили в сражение с неприятелем; так что два дня сражались, а под конец захватили в плен Катран-пахлавана, заточили его, а богатырь Самак отправился в крепость Шахак и убил Магугара и всех, кто там был, потому что они подняли мятеж из-за

Махпари. Крепость он поручил Лала-Салеху. После того как мы захватили Катран-пахлавана, сражение прекратилось, а Газаль-малек послал письмо своему отцу с просьбой о помощи, и они прислали несметное войско. Вот и мы сообщаем обо всем шаху, чтобы если он положит нам сражаться, то прислал бы нам пополнение, а если надумает мир заключать, то тоже пускай распорядится. Ожидаем указаний шаха, хотя с этими бродягами безродными только и можно воевать, кроме войны, ничего другого они не понимают.

А еще слыхал я, что Армен-шах по разным странам письма разослал, ополчение созывает и сам намеревается сыну на помощь выступить со всем своим войском. Если государь-отец, шах Фагфур, сочтет благоразумным, пусть отправит грамоты по всем областям Чина и в соседние страны, соберет войска побольше и пришлет к нам, потому как мне тут без казны и без войска сражаться невозможно. Все как есть, я шаху описал, остаюсь здесь, в урочище Гуран, лицом к лицу с неприятелем, в ожидании гонца с вашим ответом. Мир вам!»

Дописал Фаррох-руз письмо, вслух прочел, запечатал, только хотели гонца призвать, как поднялся среди войска шум и волнение, все разом переполошились.

– Пойдите поглядите, что случилось, кто там народ баламутит? – приказал Хоршид-шах.

Тут вошел какой-то старик, поклонился царевичу и сказал:

– Беда-то у нас какая! Дикий волк с гор спустился, на наш стан напал и такое натворил, что и описать невозможно. Целых восемьдесят человек на куски разорвал, а Рази, козьему пастуху, другу Самака, голову откусил, в зубы схватил и так по всему стану бегает.

Взял Хоршид-шах железную палицу, что возле трона лежала, – а было в ней сто десять манов весу – и вышел наружу. Волк хотел было на него наброситься, но царевич размахнулся, воззвал к богу, метнул палицу и попал волку прямо в голову, так что проломил ему башку. А после того пять человек эту палицу еле подняли.

Потом царевич позвал Суре Халаби, отдал ему письмо и сказал:

– Отвези это послание к шаху Фагфуру.

Суре взял письмо и отправился в путь и ехал, пока не прибыл в Чин. Прямо с дороги понес письмо во дворец, подошел к шахскому трону, поклонился, достал письмо, поцеловал его и положил на край тахта. Шах отдал письмо прочесть Мехран-везиру, а тот, уяснив, о чем речь, пересказал все Фагфуру: о том, как в крепости был убит Магугар, как захватили Катрана. Шах обрадовался. Когда же дело дошло до помощи и до того, что надо делать – воевать или мир заключать, Фагфур сказал:

– Мехран, мириться с ними негоже. Нам надо военачальника найти, опытного и смелого, который возглавит войско и поведет его на помощь Хоршид-шаху.

Расстроился Мехран-везир, что Катрана захватили, а Магугара убили, подумал про себя: «Неразумно мне дольше здесь оставаться. Как я ни изловчусь, они все мои хитрости на нет сводят! Пришло время действовать, надо мне туда ехать и на месте против них что-нибудь предпринять, коли здесь не ладится. Старался я, старался – ничего не вышло. Я узелок завяжу – они развяжут. Пока не стало тайное явным, нужно мне отсюда убраться да попробовать связать то, что порвалось». Вот как он размышлял. А вслух сказал:

– О шах, раб твой поедет, в их делах разберется – может, все легко и разрешится. Если сражаться надо будет – битву начну, если на мировую идти – помиримся.

Шах Фагфур воскликнул:

– Прекрасно! Ты с этим справишься. Снаряжайся как следует.

В тот же час приказал везир казну открыть и не скупясь отобрал все, что нужно в дорогу, в оружейных и коверных кладовых, в винных погребах и в поварнях, в хранилищах шатров и палаток и выступил с десятью тысячами всадников, а сам в ту же ночь написал письмо Газаль-малеку и изложил все, о чем сообщал им Хоршид-шах: и про Катрана, и про убийство Магугара, и про то, что он сам походом идет с десятью тысячами всадников. «Когда мы доберемся до такого-то места, то пойдем медленно, а то и вовсе остановимся, а тебе, Газаль-малек, надо будет послать все свое войско, чтобы оно нас окружило, перебило, а меня пусть в плен захватят вместе со всем богатством, которое при нас имеется. А коли противник будет просить меня выдать, пусть не соглашаются, ведь они люди злонравные, на все способные. А когда я пред твои очи явлюсь, объясню, что делать дальше».

Запечатал он письмо, позвал одного воина по имени Раму, которому он доверял, и вручил ему письмо, наказав:

– Спеши скорей к Газаль-малеку!

Раму взял письмо и отправился.

Поехал и Мехран-везир тихохонько. А в это время Сиях-Гиль с небольшим отрядом возвращался из ущелья Бограи, вез в лагерь несколько харваров корма для скота и остановился на привал возле источника. Вдруг видит, пыль в степи поднялась. Поглядел он, а это серна на тот лужок около источника бежит, летит, как молния. Сиях-Гиль сказал:

– Вы тут меня обождите, пока я эту серну подстрелю.

С этими словами он прыгнул в седло и поскакал.

Скачет Сиях-Гиль за серной, а на пути у него горка. Серна на эту горку взбежала, за гребень перевалила и скрылась. Сиях-Гиль тоже коня в гору погнал. На вершине поглядел по

сторонам, серны не увидел, а увидел человека, который мчался как ветер, – этот человек был Раму, посланный Мехран-везира к Газаль-малеку. Подождал Сиях-Гиль, пока тот приблизился, окликнул его:

– Откуда и куда ты спешишь по бездорожью?

Раму себе сказал: «Если он узнает, откуда я и куда, убьет меня! Лучше мне так поступить: поехать с ними к их стану, а уж оттуда уйти нетрудно будет». Он приблизился к Сиях-Гилю, поклонился и сказал:

– Из Чина я, от самого шаха Фагфура. Мехран-везир с двенадцатитысячным войском за мной следом идет, а я спешу к Хоршид-шаху – известить его об этом, чтобы он навстречу войско выслал. Этим путем я шел, так как здесь быстрее.

Сиях-Гиль поверил ему, подумал: «Видно, этот человек устал!» и посадил его сзади себя на круп лошади, а потом отвез в свой лагерь.

Привел Сиях-Гиль Раму к Хоршид-шаху, поклонился, рассказал, что случилось. Хоршид-шах Сиях-Гилю говорит:

– Вот ты и поезжай им навстречу да возьми с собой четыре тысячи воинов.

Сиях-Гиль собрался и выехал.

А Раму удрал и прибежал и лагерь Газаль-малека. Отдал письмо Шакар-дабиру, а тот прочел и смысл его разъяснил. Там присутствовали оба брата Катрана – Сейлем и Катур. Газаль-малек сказал:

– Выступайте с двенадцатью тысячами всадников и постарайтесь захватить Мехран-везира.

Сейлем и Катур с войском отправились в поход. Раму сказал:

– По этой дороге ехать нельзя, здесь отряды неприятеля попадаются, неизвестно, что получится. Я вам другую дорогу покажу.

С этими словами он встал впереди войска и повел их. Так они двигались, пока не достигли какого-то пригорка. Огляделись вокруг, видят, а лагерь Мехран-везира вот он!

У Мехран-везира было с собой много вина. Как только они останавливались на привал, он поил воинов вином, так что, когда войско Газаль-малека подошло, они все мертвецки пьяными были и спали. Сейлем и Катур успокоились. А Мехран-везир приказал, чтобы войско окольным путем подошло, их лагерь окружило и предало всех мечу. Стали они всякого, кто им под руку попадал, либо убивать, либо в плен забирать. Мехран-везира тоже забрали, заковали, потом захватили все, что Мехран с собою вез, повернули уже назад, как вдруг подоспел Сиях-Гиль со своими воинами.

Предстало перед ними огромное войско, а посреди полков горстку пленных ведут. Послал Сиях-Гиль всадника выяснить, кто это. Подъехал воин поближе, видит, это войско Газаль-малека, а Мехран-везир в цепях и других пленников много. Вернулся он, рассказал Сиях-Гилю, что видел. Сиях-Гиль думает: «Откуда же они взялись? И что теперь сделать можно – их вон как много, а нас мало. Но придется все же сплотиться потеснее, спина к спине, чтобы нас порознь не перебили, да послать кого-нибудь к Хоршид-шаху, известить его, что случилось, пусть нам помощь вышлет».

Потом эти четыре тысячи воинов двинулись наперерез войску Газаль-малека, грозный клич боевой испустили, к сражению приступили. Те, как увидели, что супротивников мало, обрадовались, обратили против них мечи.

Пока они бились, гонец прискакал в лагерь Хоршид-шаха и все ему доложил. Стал царевич размышлять: «Как же это получилось? Откуда они узнали?», а потом обратился к Саму:

– Скорей собирайся, бери восемь тысяч всадников и отправляйся!

Сам поклонился и двинулся в путь. Когда Сам выступил, царевич приказал Шируйе, сыну Шир-афкана, выходить следом с восьмитысячным войском, а когда те отбыли, обратился к Фаррох-рузу:

– Не знаю, как велико вражеское войско? Надо мне на помощь идти или нет?

– Давайте я пойду, – сказал Фаррох-руз и тоже выступил с четырьмя тысячами воинов. Так и шли войска друг за другом.

А Сиях-Гиль со своими воинами тем временем дорогу войску Газаль-малека заступил, в битву вступил. Воины Газаль-малека стараются их разъединить, друг от друга отделить – не могут. Так ночь пролетела, и день миновал, почти одолели они воинов Хоршид-шаха, но тут подоспел Сам-пахлаван, а с ним восемь тысяч всадников. Испустили они боевой клич и бросились на врагов, били их, наземь валили, а там и Шируйе, сын Шир-афкана, подошел. Темная ночь настала, бойцы один другого разглядеть не могут. Тогда забили барабаны отбой, и войска разошлись.

Шируйе приказал, чтобы десять тысяч всадников дозором ходили. В полночь Фаррох-руз прибыл, стал богатырей спрашивать, как дела. Они ему все рассказали и стали следующего дня дожидаться.

А когда наступило утро, Фаррох-руз приказал ударить в военные барабаны и обе стороны приготовились к бою. Фаррох-руз сказал:

– Не время сейчас по всем правилам сражение вести! По его приказу вышли вперед лучники и все разом начали врагов обстреливать. Выпустил каждый по три стрелы – ив рядах неприятеля шесть тысяч людей и коней полегли. Потом оставшихся окружили и предали мечу, многих побили, а тех, кто бежать пытался, перехватили, назад воротили. Получилась тут неразбериха, ряды смешались, пока Сиях-Гиль не подоспел и Сейлема не захватил. Вообще-то Сейлем посильнее его был, но в этот раз растерялся и оплошал. Связал его Сиях-Гиль, они еще три тысячи пленных взяли, а часть людей по степи разбежалась.

Фаррох-руз приказал развязать Мехран-везира и подсчитать всю военную добычу. Потом сразу составил донесение Хоршид-шаху, описал, как они победили, как все вышло, помянул, сколько тысяч пленных взяли вместе с Катуром и Сейле-мом, и послал это письмо вперед, а сами они с войском следом двинулись.

Хоршид-шах письмо получил, обрадовался, написал ответ: «Никаких пленных ко мне не приводите, казните их, как сумеете».

Когда Фаррох-руз получил этот ответ, стал он вместе с Сиях-Гилем, Самом и Шируйе пленных крушить, пока не пришел черед Катура и Сейлема. Привели Катур-пахлавана, чтобы казни предать, а он говорит:

– Повремените малость, слово молвить желаю. А потом уж делайте со мной, что хотите.

– Говори, – разрешили ему.

Катур сказал:

– Мехран-везира казните, а то глядеть тошно, что он живой, а мы все убитые. Не кто другой, как он, мерзавец, всю эту смуту затеял, нас из Мачина сюда вызвал, эту злобу и вражду посеял. Ведь все, что с Хоршид-шахом случилось: и убийство айяров, и то, что подкрепление прислали, и то, что Хоршид-шаха с нами сражаться отправили, и то, что столько народу с обеих сторон полегло, – все это Мехран проклятый подстроил. А теперь он Фагфура оставил и нас известил, что выступает, чтобы мы всех перебили, а его связали да заковали – и вот что получилось!

Фаррох-руз сказал:

– О богатырь, что это ты говоришь? Такие речи подтверждения требуют.

– А ты сунь руку мне за голенище, – ответил Катур, – и достань письмо, которое прислано было.

Фаррох-руз приказал, чтобы письмо вытащили из сапога Катура и подали ему. То письмо было, где говорилось: «Я веду отряд, в таком-то месте я их задержу, ты присылай свое войско, всех перебей, а меня вели в плен взять, и добро все пускай забирают. А если Хоршид-шах будет меня требовать, не отдавайте им меня, я сам все устрою». А еще там было про крепость Шахак, и убийство Магугара, пленение Катрана, и прочее. Прочел Фаррох-руз то письмо, закричал на Мехран-везира:

– Эй, подлец злокозненный, ты что наделал?

А Мехран-везир в ответ:

– О богатырь, это все ложь. Ничего я об этом не знаю.

– Ах ты пес шелудивый, – вмешался Катур, – ты столько тысяч народу погубил, а теперь ничего не знаешь?! Не ты ли это письмо писал? Не ты ли свою жену и дочерей к нам заложниками послал?

Как услышал Фаррох-руз, что Мехран-везир послал заложниками жену и детей, приказал тотчас Мехрана заковать, Катура и Сейлема – тоже и доставить всех троих к Хоршид-шаху вместе с богатой военной добычей.

Рассказал Фаррох-руз царевичу все происшествия и то письмо отдал. Хоршид-шах обратился к Мехран-везиру:

– Собачий ублюдок, что я тебе сделал, зачем ты все эти злодейства вершил и вершить продолжаешь? Чего достичь желаешь?

Мехран-везир потупился и ни слова ему не ответил. Аргун Сарчупан сказал:

– Надо на них колодки надеть да отправить в ущелье Бограи, а как с войной покончим, я с ними разделаюсь.

Тогда всех троих заковали в цепи, назначили охрану из двухсот воинов и отослали их в ущелье Бограи.

Некоторые из спасшихся бегством добрались до лагеря Газаль-малека, принесли ему весть о поражении. Огорчился он, а тут лазутчики подоспели, говорят:

– О царевич, Сейлема, Катура и Мехран-везира всех вместе сковали и отослали в ущелье Бограи.

Еще больше приуныл Газаль-малек, созвал своих приближенных и военачальников, стал им рассказывать: так, мол, и так, двенадцать тысяч воинов разом погибли, а два таких богатыря, как Сейлем и Катур, в плен попали. Мехран-везира тоже захватили.

– Может, это он нас предал? – говорит царевич. – Что нам делать?

На том совете присутствовали Канун и Кафур. Поклонились они и говорят:

– О царевич, похоже, что это для нас дело. Мы, правда, о Другом помышляли, но сначала, видно, надобно этот узелок распутать. Нужно ехать вслед за богатырями, может, удастся их вызволить.

Газаль-малек благословил их ехать. Тогда занялись они этим Делом, стали расспрашивать:

– Чего в ущелье Бограи не хватает, что у них редкость и что они часто покупают?

Нашлись люди, которые там бывали, говорят им:

– Все там свое, вот только вино из других мест привозят.

Выслушал это Канун, пораскинул умом и придумал, как освободить Сейлема, Катура и Мехран-везира.

А тем временем Самак и Атешак, покинув лагерь Хоршид-шаха, прибыли в Мачин. Самака как чужестранца никто не знал, а Атешака, хоть он и тамошний был, никто не узнавал. Они пришли в караван-сарай, наняли комнату, остановились там и два дня отдыхали, а на третий день в город вышли, всюду побывали, все повидали. Пока они до дома Атешака шли, Самак все кругом замечал да так крепко запоминал, что казалось, будто он тысячу лет в этом городе живет.

На другой день отправились они в баню, помылись, искупались. Встретился им в той бане один старик. Самак пустился с ним в разговоры, словно родич неотвязный, и в конце концов спросил:

– А кто в этом городе исфахсалар?

– Исфахсаларом у нас Канун, – ответил старик, – только его сейчас здесь нету. Должно быть, по делам уехал.

– Что за дела такие? – пристает к нему Самак. – А у этого Кануна есть в городе родня?

– А то как же, – отвечает старик, – у него жена есть и дети, а дом его – на базаре торговцев зерном. Есть у него два сына – Бехзад и Размьяр, богатыри известные.

Так Самак обо всем у того старика выспросил, а потом они ушли из бани.

Самак спросил Атешака:

– Где дом Кануна?

Привел его Атешак к тому дому, видят, перед домом слуги стоят. Поздоровались они, а Самак сказал:

– Нам нужен исфахсалар города Канун.

– Исфахсалара дома нет, – говорят слуги, – он на охоту поехал.

– А надолго ли уехал? – спрашивает Самак.

– Да, верно, через месяц-другой вернется.

– А дома-то есть кто? – все допытывается Самак.

– У него сыновей двое, они за домом присматривают. Коли у вас дело какое – скажите.

– Тогда доложите, что пришли, мол, двое, желают почтение засвидетельствовать.

Один из слуг в дом вошел, сказал Бехзаду:

– Пришли два человека, просят их принять. Бехзад и Размьяр велели:

– Приведите их!

Впустили тех в дом, вошли они, поклонились. Бехзад и Размьяр их встретили как положено. Потом Самак такую речь повел:

– Мы чужестранцы, постоянно на службу к благородным людям нанимаемся. Едем мы из Бухары, прослышав о славных людях в ваших краях. Один из них – Шогаль-силач, он из города Чин, а другой – Канун из вашего города. Стали мы их разыскивать, а нам сказали, что Шогаль ушел на войну, не удалось нам его повидать. Тогда мы прибыли сю к Кануну, и его тоже нет! Хоть нам и не повезло, однако раз сыновья исфахсалара тут, мы зашли почтение выказать.

Бехзад и Размьяр сказали:

– Отец на охоту уехал, обождите, пока он вернется. Наш отец отважных людеей любит, особенно чужестранцев.

Самак и Атешак поблагодарили, посидели с ними немного. Стали Бехзад и Размьяр их привечать. Приказали еду подать, накормили, потом вином принялись потчевать, пока не наступил вечер. Самак поднялся, поблагодарил и сказал:

– Мы ведь люди пришлые, нам надо в мору пить, чтобы пьяными не быть, а то и до дому не доберешься.

– Коли вы к нам на службу прибыли, оставайтесь у нас, – говорят Бехзад и Размьяр.– Дом у нас большой, в самой середине города стоит, горниц много, прямо в сад выходят. Выбирайте любую и живите.

Поблагодарили Самак и Атешак, им комнату приготовили, отвели туда, и они легли отдыхать. А утром вновь пришли хозяев приветствовать – и так провели три дня. Атешак обратился к Самаку и сказал:

– Богатырь, мы зачем сюда приехали – кормиться или Дельарам искать? Время идет, нам надо в воинский стан возвращаться, ведь Канун-то там. Нельзя допустить, чтобы из-за него всем неприятности вышли.

– Братец, – отвечает ему Самак, – дела нужно делать осмотрительно, а попусту суетиться ни к чему, только жалеть потом будешь, а ведь мужчине не пристало сожалеть о своих поступках. Поэтому молодец, прежде чем в дело соваться, должен выяснить, как назад выбираться, а уж потом ввязываться. А кроме того, я ведь не знаю твою Дельарам и, где она есть, не ведаю, как же я могу этим заниматься?

– Зато я ее знаю, – говорит Атешак, – и местопребывание ее мче известно.

– Ну, ладно, нынче ночью попробуем, – сказал Самак-айяр. – с божьей помощью что-нибудь сотворим.

И они стали ждать, пока наступит ночь.

Встал Самак-айяр, надел оружие, Атешак тоже снарядился, взяли они ножи, веревки и все, что положено, и через садовую калитку вышли из дома. А случилось так, что Бехзад и Размьяр с того времени, как Самак и Атешак у них появились, каждую ночь их подстерегали, из дома выходили и вокруг бродили. А в ту ночь вышли они и видят: показались из садовой калитки Самак и Атешак, оба вооруженные. Бехзад сказал Размьяру:

– Надо нам пойти посмотреть, что они собираются делать. И они отправились выслеживать тех двоих и шли за ними,

Пока не пришли к шахскому дворцу. Самак спросил Атешака:

– Где тут помещается Дельарам?

– Ее место – в шахских винных погребах, это с той стороны дворца, – ответил Атешак. Обошли они кругом, а стражник кричит: «Ясно вижу!»

– Ты подумай, как врет, – шепнул Самак Атешаку, – сам ведь спит, да только сны и видит!

Потом он сказал:

– Ну, бросай аркан.

Бросил Атешак аркан на стену – не попал.

– Эх ты, да разве айяры так бросают?! – говорит Самак. – Давай сюда.

Отобрал у него аркан, а Атешак оправдывается:

– Богатырь Самак, да я для того и пошел к тебе на службу, чтобы научиться!

А Бехзад с Размьяром начеку были. Услыхали имя Самака и сразу поняли, кто перед ними. Говорят друг другу:

– Не зря мы следом пошли! Теперь знаем, что этот – Атешак, он здешний, слуга Катрана, хоть мы его прежде и не встречали. А тот – Самак-айяр, из-за которого столько всякого приключилось. Ведь отец-то наш его поехал искать! А он исхитрился сюда проникнуть, видно, затеял здесь что-то. Пускай его лезет в шахский дворец, зато мы потом их обоих возьмем – славное будет дело! Надо только подождать тут.

С этими словами они спрятались, а Самак-айяр взял в руки веревку, сделал петлю, в воздух подбросил, точнехонько на зубец дворцовой стены угодил, закрепил, ухватился за веревку и влез наверх. Огляделся, видит, стражник-то спит!

Подскочил Самак, схватил его за горло, а стражник спрашивает:

– Ты кто?

– Самак-айяр.

А стражник и не слыхал никогда про Самака, он глаза вытаращил:

– Что за Самак такой, чего тебе надобно?!

Самак говорит:

– Ангел смерти я. Отвечай, где укрывается Дельарам-ключница, тогда я тебя пощажу.

– Самак, какой же ты ангел смерти, коли не знаешь, как к Дельарам пройти? – возразил стражник. – Ну, ладно, коли я тебе нужен и ты обещаешь жизнь мне сохранить, я тебе покажу.

Самаку остроумные слова стражника понравились, и он сказал:

– О воин, жизнь твою я сберегу, если ты поклянешься, что сбережешь нашу тайну и никому не укажешь на нас.

Стражник поклялся, что не выдаст их и будет с ними заодно, и Самак его отпустил со словами:

– Ну, так где же находится Дельарам?

– Прямо против того купола есть домишко, это винный погреб, – объяснил стражник, – там и найдешь Дельарам.

Самак с Атешаком отправились к тому дому и заглянули в отдушину. Видят, все приготовлено для пира, свечи зажжены, а Дельарам спит. Атешак, как увидел ее, воскликнул:

– О богатырь, вот моя Дельарам, сердце мое, жизнь моя! Это из-за нее я столько претерпел. Тащи ее быстрее!

Самак достал нож, ту отдушину, куда они заглядывали, расширил, да так, что ни одна соринка вниз не упала, а потом сказал:

– Ну, Атешак, спускайся, бери ее.

– Ах, богатырь, боюсь у меня руки-ноги ослабеют и ничего не получится, – возразил Атешак.

– Ну, ладно, пусть твоя Дельарам будет мне сестрой перед богом, чтобы ты дурного не подумал, коли моя рука ее тела коснется.

С этими словами он передал веревку Атешаку, ухватился за нее и спустился вниз. Говорит он себе: «Клянусь господом, подателем благ, надо мне кое-что отсюда взять для праздников у Хоршид-шаха, эта пиршественная утварь того достойна». Он собрал золотую и серебряную посуду, сложил в сундук, а потом подошел, в замочную скважину поглядел, никого поблизости не увидел и голоса не услышал. Вернулся он к изголовью Дельарам и растолкал ее.

Очнулась Дельарам от сна, видит, вооруженный человек стоит. Она говорит:

– Ты кто?

– О Дельарам, это я, Самак-айяр, с поручением к тебе пришел. Хочу тебя переправить к Атешаку.

Когда Дельарам услыхала имя Атешака, она успокоилась – знала, что Атешак ее любит, он ведь много раз приходил к ней на поклон. Она его близко не подпускала, ну а тут видит, как все обернулось, уж спорить не стала. Самак начал ей руки и ноги связывать, а она говорит:

– Ты меня не вяжи, я и так за тобой пойду. Ты какой дорогой пришел?

– Верхней, что у тебя над головой. Глянь, там Атешак стоит и на тебя любуется. Так что хорошо бы тебя не связывать, да придется!

Потом он вытащил тряпку и заткнул Дельарам рот. Атешак посмотрел сверху, говорит:

– Ради бога, богатырь, не делай этого, она задохнуться может!

Засмеялся Самак и сказал:

– Не бойся, ничего с ней не случится: «семенной баклажан и жучок не точит»!

Потом он привязал к веревке сундук и велел:

– Тяни, Атешак!

Поднатужился Атешак – ничего не получается, сил не хватает. Самак говорит:

– На что же ты годишься? Ничего-то ты не можешь. Подтянулся он наверх по веревке, вытащил сундук и сказал:

– А теперь, Атешак, полезай вниз, обвяжи веревкой Дельарам, я ее наверх подниму.

Спустился Атешак вниз, упал к ногам Дельарам, стал ей руки-ноги целовать, пока Самак на него не прикрикнул:

– Это что за неприличие такое?! Привязывай ее сейчас же, время идет!

Привязал он Дельарам, Самак ее вытащил и говорит:

– Ну, Атешак, а ты оставайся вместо Дельарам, будешь ее работу исполнять, это дело нехитрое, а другого ты все равно не умеешь.

Атешак крик поднял:

– О богатырь, что ты говоришь-то?! Какой из меня виночерпий? Да ведь они меня увидят – убьют на месте. Вызволи меня отсюда и пошли ко мне Дельарам!

Самак возразил:

– Нет, Атешак, нельзя тебе доверить близкую к падишаху особу, ведь ты еще ничем не доказал, что сможешь ее сберечь. Если я отдам ее тебе, неизвестно, как дело обернется. Не сделаю я этого. Оставайся здесь, а я пойду.

– О богатырь, не бросай меня! – завопил Атешак. – Ведь я же все исполнял, что ты приказывал!

Самака аж смех разобрал над недотепой этим. Спустил он ему веревку, Атешак вскарабкался наверх и говорит:

– Нечего сказать, славно придумал – на погибель меня обречь!

– Братец, уж очень ты за свою шкуру боишься! – ответил Самак. – Это я тебя поучил немного. Разве я тебя когда-нибудь брошу?

Поблагодарил его Атешак и сказал:

– Да, богатырь, что греха таить, я за жизнь свою страсть как боюсь. – А потом добавил: – Ну пошли!

– Какой дорогой пойдем? – спрашивает Самак-айяр.

– Той же, что сюда пришли.

– Той дорогой нельзя, – говорит Самак, – там нас Бехзад с Размьяром схватят.

– Да о чем ты говоришь? Откуда им здесь взяться?

– Эх, Атешак, да мы еще только из сада вышли, как они за нами увязались, выслеживать нас стали. Я их тогда же и приметил, да не стал тебе говорить, чтобы не пугать тебя. Они вон где прячутся!

– Тогда поспеши, богатырь, – говорит Атешак, – выводи нас отсюда. Нельзя ведь, чтобы они шум подняли и нас схватили в шахских покоях – все старания наши зазря пропадут.

Самак ответил:

– Они там ждут, пока мы все закончим и назад возвращаться станем, вот тогда они крикнут, чтобы нас схватили. Значит, надо нам в другом месте выйти.

Атешак с ним согласился, пошли они в другую сторону. Видят – никого нет. Сбросили они с дворцовой стены веревку, Атешак спустился, принял сундук и Дельарам, а затем и Самак вниз слез и веревку отцепил. Атешак спросил:

– Куда же мы понесем сундук и Дельарам?

Поглядел на него Самак.

– О братец, – говорит, – я-то думал, что ты хоть что-нибудь знаешь и делать умеешь. Теперь понял я: ни на что ты не годишься. Я сначала приют нашел, а потом на дело пошел! Ну-ка, забирай Дельарам и ступай за мной. Я-то полагал, что раз ты из этого города, то все тебе здесь знакомо, а нынче вижу, ты тут больший чужестранец, чем я, и, за что ни возьмешься, ни к чему не способен!

С этими словами он поднял сундук и пошел вперед, а Атешак с Дельарам на плече – за ним. Пришли они в квартал виноторговцев. Самак сказал:

– На левой стороне этой улочки есть дом. Пойди постучи в дверь. Тебя спросят, кто. Скажи: «Атешак. Меня Самак послал». Тут и я подойду.

– О богатырь, а чей это дом? – спросил Атешак.

– Одного благородного человека – Хаммара, – ответил Самак-айяр.

– Кто такой этот Хаммар? – спрашивает Атешак. – И откуда ты его знаешь? Ведь ты недавно в город прибыл и еще на эту улицу не ходил, ни с кем не разговаривал, а прежде ты никогда в этой стране не бывал. Я сам тут родился, а на эту улицу и дороги не знаю!

Самак отвечал ему:

– Хаммар – тот человек из бани. Мы с ним тогда побеседовали, он сказал, чтобы я ему открылся, поклялся мне в дружбе и заключил со мной союз, а потом рассказал, как пройти к его Дому.

Похвалил его Атешак, и они вдвоем подошли к дому Хаммара. Атешак постучал в дверь, из-за двери спросили: «Кто там?» Атешак ответил: «Свои». Сверху спустился старик и открыл Дверь. Увидел Атешака и говорит:

– Ты кто такой?

– Я слуга Самака, – ответил тот.

Хаммар спросил:

– Где же Самак? А это что такое?

Тут Самак выступил вперед и поздоровался. Хаммар при виде его обрадовался, обнял его и повел их в дом. Освободил он для них комнатку, устроил их, а сундук прибрал и Дельарам отвел, чтоб отдохнула. Они все Хаммару рассказали и остались там.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Рассказ о том, как Самак поймал сыновей Кануна, а Канун тем временем освободил из темницы Катрана и прочих

<p>ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Рассказ о том, как Самак поймал сыновей Кануна, а Канун тем временем освободил из темницы Катрана и прочих</p>

Бехзад и Размьяр ждут-дожидаются, пока Самак с Атешаком выйдут, чтобы их схватить. Времени уже порядком прошло – те не показываются. Бехзад и Размьяр друг другу сказали:

– Вот позор будет, если они совсем не явятся! Подождем еще – надо выяснить, куда же они пропали.

Ждали они, ждали – никого нет. Приуныли братья, говорят:

– Куда же они девались? Может, уже схватили их?

До самого утра там простояли, а потом вернулись к себе домой. Перевязи с мечами сняли, слуге собой взяли, в шахское присутствие отправились. Службу служат, а сами уши навострили: не слышно ли каких разговоров?

Потом шах велел столы накрывать. На стол собрали, поели, приказал он пиршественное собрание начинать. Пошел кто-то в винный погреб, чтобы принести все необходимое для пиршества, смотрят, дверь заперта. Когда дверь открыли, в погреб вошли, видят, никого нет и Дельарам нет, а в погребе все перевернуто и много пиршественной утвари не хватает. Вернулись посланные, сообщили шаху. Шах сказал:

– Поглядите как следует, может, Дельарам вышла куда-нибудь и забрала с собой утварь.

Побежали шахские телохранители, все кругом обшарили, обыскали – Дельарам нет, ходы-выходы накрепко заперты. А про ту отдушину они и не подумали, другой же щели или, там, подкопа не обнаружили. Пришли они, доложили обо всем шаху, стали все дивиться этому делу, а шах недоволен остался. Тогда Шахран-везир сказал:

– О шах, по всему видно, что это сама Дельарам устроила, спозналась она с кем-то посторонним, вот и совершили такое дело. Какая бы женщина ни была скромная да верная, едва она влюбится, всю скромность как рукой снимет! Однако же, если бы с ней кто-то был, его бы заметили стражники и привратники…-

Эх, жаль Кафура нет, он бы сразу разобрался, как это случилось.

Бехзад и Размьяр все это слышали. Подумали они: «Если скажем, что мы их видели, нас засрамят, коли до смерти не убьют! Лучше уж не говорить ничего». Бехзад сказал:

– Брат, пойдем-ка отсюда, поищем их – может, поймать удастся, ведь не уехали же они из города.

Так они решили, но тут Шахран-везир к ним обратился:

– Сыны Кануна, отца вашего сейчас нет, придется вам розыском заняться.

Поклонились они, вышли из дворца и отправились к себе домой очень огорченные. А дома созвали слуг и айяров и объявили:

– Дельарам из шахского дворца сбежала и прихватила с собой разную утварь, золотую и серебряную. Без сомнения, с кем-то она снюхалась, чтобы это совершить, – в одиночку такого не сделаешь. Ступайте, обойдите в городе все уголки-закоулки, все осмотрите, всех встречных-поперечных припугните: нам, мол, все ваши шашни известны! Может, и поймаем их.

Разослали Бехзад и Размьяр людей во все стороны, а сами отправились искать по городу Самака и Дельарам.

Самак и Атешак, доставив сундук и Дельарам в дом Хаммара, ночью отдохнули, а когда день настал, Самак сказал хозяину:

– Ступай к шахскому дворцу, разузнай там, что говорят, что замышляют, да поскорее возвращайся.

Хаммар пробрался к дворцовым воротам и выведал все, что говорил и наказывал Шахран-везир, что затеяли Бехзад и Размьяр. Он пришел домой и рассказал все Самаку.

– Тут и беспокоиться не о чем, – говорит Самак. И принялись они вино пить.

У Хаммара было два сына, Сабер и Самлад, они тоже вместе с отцом, Самаком и Атешаком за вином сидели. А Атешак при этом все о доблести и ловкости Самака распространялся, так что тот сказал в конце концов:

– Атешак, не хвали так человека, особенно в его присутствии, ведь восхвалять – значит лгать. Похвалы хороши, только когда их все поддерживают.

Потом он сказал:

– О благородные мужи, это было дело пустяшное, ведь все темной ночью произошло, когда ничего не видать и легко скрыться. Вот коли я средь бела дня пойду и приведу сыновей Кануна, исфахсалара города, это будет славно!

Похвалили его Хаммар, Сабер, Самлад и Атешак, а потом сказали:

– О богатырь, как же ты это сможешь сделать, каким образом их приведешь? Ведь они по городу рыщут, под землей и под водой тебя ищут. Едва увидят тебя, непременно узнают.

– Ну, ладно, – говорит Самак, – поглядите, что я им устрою! – И он обратился к Хаммару: – Попроси-ка для меня на женской половине всякой одежды.

Хаммар принес ему красивой женской одежды – и чадру, и сапожки, и все прочее. Самак сказал Дельарам:

– А ты обряди меня как красивую женщину.

Дельарам его так разубрала и разукрасила, что и описать невозможно, надушила и умастила наилучшими благовониями, на ноги сапожки натянула, на голову чадру накинула, лицо покрывалом прикрыла. И вот, жеманно и изящно выступая, он вышел из дома со словами:

– Вы из верхней горницы следите, когда я вернусь.

Отправился Самак в путь, все базары, все кварталы, все проулки обошел, всех прохожих оглядел, наконец свернул на какую-то улочку, видит, идет Бехзад, один-одинешенек, только сабля на перевязи болтается. Поравнялся с ним Самак, нарочно плечом зацепил и прошел мимо. Бехзад запах благовоний услышал, огляделся, видит, идет мимо красивая женщина, станом соблазнительно покачивает. Остановился он, посмотрел ей вслед, говорит себе: «Если она обернется, значит, она меня приметила. Может, я ей понравился? А если не обернется, значит, идет по своим делам и задела меня случайно».

Нет, вы только подумайте, что за племя эти женщины! Стоило только человеку принять женское обличье и покривляться немного, как Бехзад смешался, растерялся и к месту прирос, так что шагу ступить не может!

А Самак, значит, мимо прошел, а сам оглядывается. Видит, Бехзад остановился и смотрит на него. Самак ему знак сделал: иди сюда, дескать. Как увидел это Бехзад, обрадовался, сказал себе: «Так я и знал, что понравился этой женщине!» Пустился он следом. А Самак идет и все назад поглядывает. Бехзад шагу прибавил. Самак дошел до конца улицы, остановился и давай рукавом обмахиваться, как будто жарко ему. Одежду-то распахнул, благовониями так и повеяло. Тут Бехзад догнал его, поздоровался. Самак сладким голоском, со всей любезностью и приятностью в ответ говорит, каждое словечко выпевает:

– О юноша, идущий следом за мной! Что тебе нужно, чего надобно? Скажи, почему ты тут остановился?

Бехзад, как услышал столь приветные слова, еще больше возгорелся и сказал:

– О красавица, не явишь ли ты такую милость, учтивость и великодушие, не порадуешь ли меня чуток своей красой? Может, зайдешь к сему ничтожному: водицы прохладной испить, отдохнуть немного, отдышаться от жары этой. Мне удовольствие доставишь и свою щедрость покажешь.

Самак ему отвечает, словно ручеек журчит:

– О благородный юноша, ты обо мне так не думай, я такого никогда не позволю! Не бывать тому, чтобы я согрешила, не сыскать того, кому бы я уступила.

Говорит он так, а сам подолом трясет и глаза заводит. Бехзад думает: «Умыкну я ее! Ведь любая женщина в ответ на такие слова непременно начнет отнекиваться, строить из себя добродетельную да целомудренную. Это она цену себе набивает. Коли женщина бранится, значит, хочет согласиться». А вслух Бехзад сказал:

– О луноликая, это я обмолвился. Ясное дело, ты на дурное не способна, да и у меня дурных помыслов нету. Ты ведь не то что иные женщины: птицу видно по полету. Но я уверен, что в тебе найдется великодушие, ведь, кто собой красив, тот и с людьми учтив, являет им щедрость и благородство. Вот я потому и предложил: зайди ненадолго в мой дом, посиди, отдохни, мы с тобой познакомимся, хлеба-соли отведаем. А потом ступай спокойно дальше.

Самак думает: «Слишком сильно тетиву натянуть – лопнуть может!» И сказал Бехзаду так:

– О юноша, мне даже совестно, уж такой ты красноречивый и добронравный… А где твой дом-то?

– В квартале торговцев зерном.

– Ох, туда путь далекий, больно жарко сегодня… Зато мой дом близко. Пойдем лучше ко мне, в доме нет никого.

Попался Бехзад на удочку, дескать, красивая женщина, такую упустить нельзя! Говорит он:

– Повинуюсь! Как пожелаешь, так пусть и будет. Ступай вперед, я за тобой следую.

Пошел Самак впереди, а Бехзад за ним, так и пришли они на улицу виноторговцев. Хаммар и Атешак из окна выглянули, видят, идет Бехзад вслед за Самаком. Подивились они, тут Самак подошел, в дверь постучал. Служанка спустилась, открыла дверь. Самак скрылся в доме и Бехзада за собой позвал. Бехзад зашел, он его усадил на суфу, а сам стоять остался. Бехзад говорит:

– О красавица, присядь, открой личико!

Самак лицо-то открыл – борода на свет показалась. При виде бороды Бехзад испугался, спрашивает:

– Ты кто?

– Эх, богатырский сынок, что же ты меня не признал? Это ведь я, твой слуга Самак из дальних краев. Ну-ка, отвечай, с чего это вы с братом следить за мной вздумали? Под стеной шахского дворца в засаде сидели, чтобы меня захватить. Да только я от вас ушел и Дельарам увел, и утварь винную тоже я унес. А теперь и тебя вот привел в придачу.

Как увидел Бехзад, что получилось, как услышал его слова, Растерялся, хотел оттуда выскочить, меч из ножен вытащить. Но Самак к нему подступил, схватил его. Тут подбежали Атешак и сыновья Хаммара, все Бехзада окружили, связали, на пол бросили, а сами сели вино пить.

Стал Хаммар с сыновьями Самака хвалить, а тот в ответ:

– Верно, удивительным вам показалось, что я принял вид женщины, чтобы одного из них привести? Да ведь женская хитрость всех мужчин мира перехитрит! Львов свирепых запах львицы в капкан заманивал… А теперь, коли хотите, я пойду другого брата приведу.

– Богатырь, как же ты его приведешь? – спросили они. – Ведь он обязательно тебя узнает.

Поднялся Самак и сказал:

– Хаммар, дай-ка мне джиббе и шапку побольше.

Хаммар принес ему новую накидку и шапку новую подал. Накинул Самак джиббе, нахлобучил поглубже шапку, а околыш на ней совсем на глаза спустил и сказал, чтобы ему приготовили поднос с крышкой и два золотых. Взял он поднос под мышку и притворился пьяным. Пошатываясь, стал бродить по базару, спрашивать Размьяра, пока наконец не увидал его в одной лавке. Подошел Самак, поклонился на манер пьяного и стал к нему приставать:

– О сын богатыря, исфахсалар мира… вот кабы ты пошел, часок со мною провел, праздник собой озарил, винца со мною испил… Ну, хоть на часок! Я бы красотой твоей полюбовался… для меня это радость и честь, а для тебя – добрая слава…

Размьяр, чтобы отвязаться от него, ответил:

– Как прикажешь, благородный юноша!

Самак поцеловал перед ним землю, накупил фруктов, сложил на тот поднос и, взяв Размьяра за руку, повел его к дому. А Хаммар и остальные из верхних комнат наблюдали. Подивились они деяниям Самака, а он уж ко входу подошел, в дверь постучал, в дом заходит.

Прошел Самак в глубь дома, Размьяр – за ним, вдруг видит, лежит кто-то связанный. Поглядел Размьяр: кто бы мог быть? Смотрит, а это Бехзад, брат его! Удивился он и спрашивает:

– Брат, кто же это с тобой такое сотворил?

А Бехзад в ответ:

– Тот же, кто тебя сюда привел!

Оглянулся Размьяр, а Самак вместе с другими на него бросился, связали они его, а сами сели вино пить.

Прошло некоторое время, Атешак встал, поклон отдал и сказал:

– О богатырь, исполни же то, что ты говорил и замышлял, закончи то, что начал, ведь сердце мое томится по Дельарам! Сил больше нет терпеть. Еще пока ее тут не было – туда-сюда, а теперь-то она здесь – и опять ничего! Отдай мне Дельарам.

Самак ответил:

– Брат мой, знай и ведай, это ведь не шутка и не игра, тут поспешность ни к чему. Давай-ка мы с тобой разберемся. Дельарам принадлежит тебе, и теперь она с тобой. Но ведь ты ничем не лучше Хоршид-шаха, а твоя Дельарам не лучше Махпари. Подумай, сколько времени, как они помолвлены, а промеж них ничего не было, пока не разлучили их. Вот и ты потерпи. Не годится в беззаконии на нее посягать, это недостойно и неблагородно. Сперва я с Дельарам словом перемолвлюсь, расспрошу ее, что она о тебе думает, а потом все устрою.

– Как прикажешь, – сказал Атешак, и они все впятером опять уселись за вино.

А мы вернемся к рассказу о Кануне с Кафуром и о Катране. Как передают собиратели известий и рассказчики историй, после того как сошлись в бою войска Хоршид-шаха и Газаль-малека, исфахсалар Канун принял решение отправиться в ущелье Бограи. За старшего в ущелье в то время оставался дядя Аргуна, имя которого было Бограи, оттого и ущелье так называть стали – по имени его, и деда его, и всех предков, от которых вожди тамошние пошли. Когда увидели, что ко входу в ущелье приблизился караван, Бограи послал человека поглядеть, с чем они едут. Тот подошел к Кануну и спросил:

– Что за груз везете?

– Вино продавать привезли, – ответил Канун.

Посланный вернулся, доложил Бограи. Тот велел привести Кануна к нему. Привели Кануна, он поздоровался, а Бограи его усадил, расспрашивать стал:

– А кроме вина, ничего у вас нет?

– Нет, – говорит Канун.

Бограи велел вино опечатать и сказал так:

– К нам как раз пахлаван Аргун за вином посылал, мы купим.

Канун поклонился и сказал:

– О исфахсалар, все в твоей воле. Назначь сам цену.

– Ладно, – согласился Бограи и велел, чтобы груз доставили в ущелье, а сам взял Кануна за руку и повел его в свой дом. Приказал он стол накрыть. После того как покончили с едой, собрались вино пить. Канун поклонился и сказал:

– О богатырь, я приехал, прослышав о доброй славе ущелья Бограи, уж такая молва идет о его совершенствах! Хорошо бы мне нынче его осмотреть, а завтра делами займемся, я вино перемерю.

– Согласен, – ответил Бограи, он ведь не знал об истинных намерениях Кануна. Позвал он надежного человека по имени Самран и сказал ему:

– Проведи этого благородного мужа по всему ущелью, пусть полюбуется.

Самран взял Кануна за руку, и они вместе с Кафуром обошли все ущелье, все осмотрели. Мимо красивых домов прошли они до середины ущелья. Огляделся Канун – вокруг скалы вздымаются, огромные, неприступные, а среди скал вход высечен высокий, дверь крепкая, а на двери замок тяжелый висит. Канун спросил:

– О Самран, чей это дом и почему дверь снаружи заперта?

– Это дворец Аргуна, – ответил Самран, – а Аргун на войну уехал. Вот мы и сделали тут тюрьму.

– Да кто же в ней сидит? – спросил Канун. Хотя он и сам все знал, но хотел удостовериться и действовать наверняка.

– Здесь Катран, Катур и Сейлем, мачинские богатыри, и Фагфуров Мехран-везир.

– А что они сделали?

– Те трое – наши враги, – объяснил Самран, – а везир Фагфура шаху изменил и весь этот беспорядок на земле произвел.

Сдержался Канун и больше не стал расспрашивать, потому что он узнал то, что знать хотел, для чего он весь этот осмотр затеял, выяснил, где находятся пленники.

После того он еще час-другой походил по ущелью, видит, бродит там на свободе много лошадей и оружие повсюду разбросано, а народу в ущелье всего семьдесят человек – стариков, калек и детей малых. Еще немного погулял он, а там и темная ночь пришла, отвели Кануну ночлег рядом с тем домом, а ему это еще лучше!

Часть ночи прошла, Канун сказал:

– О Кафур, вставай, надо идти – пришло время действовать, пока ничего не переменилось, лучшего часа нам не дождаться.

Встали они и пробрались к тому дому. Посмотрели направо, налево – никаких сторожей нет, но ни отверстия, ни щелки, ни скважины тоже не видно, и подкоп бесполезно рыть, потому что сплошной камень кругом. Подошли они к двери, осмотрели замок. Канун был человек сильный, такой, что мог слона с ног свалить. Ухватился он за замок, поднатужился. Дрогнула дверь, он еще приналег и сорвал замок. Дверь настежь распахнулась. Влезли они в дом, все внутри обшарили – никого нет. Канун сказал:

– Кафур, чую я, что они здесь. Надо все осмотреть – может, они в подполье.

Еще раз они весь дом обошли – вход в подвал искали, пока не заметили в глубине дома дверцу железную, на замок запертую.

– Вот они где! – говорит Канун. Выломал он и этот замок, открыл дверь – показалась лестница. Спустился Канун по той лестнице, приветствие сказал. А Катран, Катур, Сейлем и Мехран-везир спали. Проснулись они, перепугались: что, мол, им средь ночи от нас нужно? Воскликнули:

– Братец, благородный муж, кто ты есть, что вам ночью глубокой от нас надо? Коли ты по нашу душу явился, так выведи нас из этого подземелья наружу, чтобы мы свет божий увидали, вольного воздуха вдохнули напоследок. А уж потом делай, что захочешь.

Канун сказал:

– Не бойтесь, богатыри, это ведь я, Канун!

Катран услышал имя Кануна, обрадовался, от сердца у него отлегло. Он спросил:

– Кто с тобой еще, исфахсалар?

– Кафур, – ответил тот.

– Ну, так не теряйте времени, за работу!

Вытащил Канун напильник, начал пилить цепи Катрана. Надпилил, а тут Катран поднатужился и разорвал оковы. Снял Канун колодку с шеи Катрана, цепи с рук – там особенно прочные оковы были, высвободил Катура, Сейлема и Мехран-везира, и они все поднялись наверх.

Катран, как почувствовал себя на свободе, вскричал:

– Оружие мне и коня!

– Повинуюсь, – ответил Канун. Вышли они с Кафуром, привели четырех лошадей, оседлали их, оружие для всех четверых принесли, те вооружились и сели в седло. Канун и Кафур впереди встали, и они тронулись в путь, выбрались из ущелья и ехали до тех пор, пока ночной мир не расстался со своими темными одеждами и не наступил день. Они доехали до какой-то лужайки, и Катран сказал:

– О богатырь Канун, давай сделаем здесь привал и отдохнем, а то мы устали. Поспим немного.

– Коли это необходимо, – ответил Канун, – в сторону подайтесь, вон на тот лужок, а то здесь проезжая дорога, всякий ходит, не ровен час, случится что-нибудь. Сейчас я вокруг лужайки объеду, осмотрю там все.

Приехали они на тот лужок, спешились, лошадей спутали, пастись пустили. Канун сказал:

– Смотри, Кафур, не зевай, они-то ведь измучены заточением да бессонницей, пусть поспят немного, а я за дорогой смотреть буду.

– Повинуюсь, – ответил Кафур.

Вышел Канун на дорогу, взад-вперед дозором ходит, пока не стало время к вечеру клониться. Тогда Канун вернулся к ним. Поднялись они, сели на лошадей и пустились в путь, пока не доехали до какой-то горки. А время уж за полночь перевалило. Поднялись они на гору, видят – внизу множество огней, факелов, а это был лагерь Хоршид-шаха. Сиях-Гиль и Сам с четырьмя тысячами всадников в ночной дозор выехали.

Катран, Катур, Сейлем, Мехран-везир и Канун с Кафуром с горы вниз спустились, навстречу отряду поехали. Катран говорит:

– Нам никак невозможно вернуться к Газаль-малеку опозоренными! Катур, ты заезжай справа, а ты, Сейлем, слева, а я прямиком на них поскачу. Мехран-везир и Канун с Катуром втроем пусть на дорогу выезжают, нас дожидаются. Может, удастся нам для Газаль-малека гостинец из тюрьмы привезти.

Разъехались они каждый в свою сторону, испустили боевой клич: «Да пребудут во веки веков Армен-шах и Газаль-малек», выхватили мечи и бросились на тот четырехтысячный отряд, застигли его врасплох и давай крушить. В дружине Сиях-Гиля закричали, стали отбиваться, а ночь темная, своих от врагов отличить невозможно. Враги-то словно три волка голодных, что в овечью отару ворвались. И так они свирепствовали, пока не сошлись Катран с Сиях-Гилем. Схватились они, осыпая друг друга ударами, как вдруг Катран нацелил копье и вышиб Сиях-Гиля из седла. Тотчас сам спрыгнул на землю, связал противника, а тут Сам-пахлаван подскакал и крикнул:

– О презренный, держись!

Хотел он поразить Катрана, но Катур из-за спины его вывернулся, ударил палицей его по плечу, да так, что тот вдвое согнулся, к гриве коня припал и меч из рук уронил. Лишился он сознания и свалился на Катрана. Связали они и его тоже, а сами опять бросились в бой, многих воинов из того отряда на месте положили.

Дошел слух о том до лагеря. Хоршид-шах приказал всему войску выступать, чтобы поражения не потерпеть. Ему доложили:

– Какая-то шайка разбойников напала, захватила Сиях-Гиля и Сама.

Это известие очень огорчило Хоршид-шаха, он сказал:

– Пока они на нас не напали, мы о них и не слыхали… Сколько их было и кто их предводитель?

Один из дозорных ответил:

– Большого войска там не видно было. Но слыхал я, как один говорил: «Я Катран», а другой: «Я Катур», а третий: «Я Сейлем». Очень они грозно кричали, но, по моему разумению, больше трех человек их там не было.

– Как это может быть, ведь они же в заточении? – удивился Хоршид-шах.

Там присутствовал Аргун, Хоршид-шах на него закричал:

– Не ты ли говорил, что твоя темница прочная, такая, что из нее никто никогда не выберется, что из ущелья Бограи сбежать невозможно?! О горе, пока Самак делами своими занимался, мы их проглядели, зазря упустили!

– О шах, понять не могу, как это случиться могло?! – говорит Аргун. – Надо послать кого-нибудь выяснить, в чем дело. Может, кто-то еще их именем прикрылся?

Так они раздумывали и рассуждали, как вдруг прибыл верный человек из ущелья Бограи. Еще не рассвело, а он уж входил к Хоршид-шаху. Поклонился посланный и сказал:

– О шах, пленники бежали! Хоршид-шах воскликнул:

– Вот видишь, Аргун, что ты наделал? Я на твои слова положился, и пленники улизнули!

– О шах, я прямо не знаю, как это могло выйти, – ответил Аргун. – Прочнее этой тюрьмы на свете нет!

Шах спросил посланца:

– Как же это произошло? А посланец тот был Самран, он сказал:

– Дело было так, шах. Приехали к нам двое, сто харваров вина привезли. Бограи все вьюки опечатал, чтобы шаху послать. Потом завели мы их в ущелье, чтоб за вино расплатиться. Они стали Бограи просить: дескать, желаем ущелье осмотреть. Когда мимо проходили, спросили, кто, мол, здесь сидит. Я сказал, и мы оттуда ушли. Остались они ночевать в ущелье, да и увезли пленников. Бограи послал меня вам сообщить.

Хоршид-шах. Фаррох-руз и богатыри очень расстроились: ведь вырвавшись на свободу, три таких богатыря многое смогут натворить, да еще Сиях-Гиль и Сам попали в плен.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. О том, как Сиях-Гиль и Сам попали в лапы тюремщика Термеше, как Самак вызволил их из тюрьмы и познакомился с Сорхвардом [28]

<p>ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. О том, как Сиях-Гиль и Сам попали в лапы тюремщика Термеше, как Самак вызволил их из тюрьмы и познакомился с Сорхвардом <a data-toggle="modal" href="#n_28">[28]</a></p>

тем временем Катран, Катур и Сейлем, разбив караульный отряд и захватив в плен Сиях-Гиля и Сама, отправились дальше, а на дороге Канун,

Кафур и Мехран-везир их дожидались. Было еще темно, когда богатыри подъехали к своим палаткам. Когда наступило утро, Газаль-малек воссел на тахт, и первый человек, который предстал пред очи его, был Катран.

Поклонился он земным поклоном царевичу, а тот как увидел Катрана, встал, обнял его, расспрашивать начал. Рассказал Катран, как было дело, потом приказал привести Сиях-Гиля и Сама. Тут пришли и Катур с Сейлемом, Мехран-везир с Кануном и Ка-фуром. Обрадовался Газаль-малек, похвалил Кануна, обласкал его, почет ему оказал. А затем распорядился казнить Сиях-Гиля и Сама.

Катран поклонился и молвил:

– О царевич, когда они нас захватили, оставили в живых и Держали взаперти, а ведь могли бы и смерти предать. Надобно заковать их в цепи и вместе с грамотой об одержанной победе отослать к Армен-шаху.

Газаль-малеку этот совет понравился, он приказал, чтобы на °боих пленников надели оковы, и вызвал двести всадников, чтобы сопровождать их.

Мехран поклонился и сказал:

– О царевич, да будет тебе известно, что от меня тебе проку не будет – я к ратному делу непригоден. Кроме того, я не могу оставаться в твоем лагере из страха перед Самаком, который непременно будет покушаться, чтобы меня выкрасть и убить. Ты ведь еще не знаешь, какой это скверный человек! А вот великому государю, отцу твоему, я могу пользу принести. Отправь меня к нему с этими людьми! Уж мы там что-нибудь придумаем, изловчимся, и царевича о том известим.

– Ладно, – согласился Газаль-малек.

Тогда Мехран-везир забрал свою жену, двух дочерей и казну, которую прислал в залог, и, присоединившись к ним, отбыл в Мачин.

Когда они покончили с этими делами, Катран-пахлаван сказал:

– Вели сегодня же начать сражение! Покажем им, как с ними поступать надлежит.

Газаль-малек приказал бить в военные барабаны, войско его оделось в железную броню и выступило на поле брани.

Хоршид-шах грохот барабанов услышал, своему войску повелел выходить. С обеих сторон ряды выстроились, старшины того и другого войска ряды выровняли, расставили по порядку правое и левое крыло, середину войска и передовой отряд.

Первым, кто вышел на поле со стороны Газаль-малека, был Катран. Конь под ним пегий, кольчугой накрытый, сам он в доспехах железных, в поножах и оплечниках, мечом перепоясан, с копьем в руках. В таком виде выехал он на поле, яростно крича, восклицая:

– О Хоршид-шах, вы, значит, спящих воинов захватываете?! Со спящим львом и лисица совладать может! Высылай на поле тех, что посмелее да половчее, пусть испытают, что такое ратное дело, узнают, что такое честный поединок! А то, когда льва в лесу нет, рысь больно разгулялась!

И еще много чего кричал он в том же роде, пока не выехал из войска Хоршид-шаха всадник – на вороном скакуне, сам в железной броне. Подлетел он к Катрану, страшным голосом закричал:

– О презренный, что за похвальба пустая? Покажи-ка лучше свою удаль!

Катрана смех разобрал от этих его слов – он сразу понял, что не под силу тому с ним тягаться. Перевернул он свое копье и древком ударил того юношу в грудь, так что из седла его вышиб.

Выехал новый воин на поле – Катран и его одолел. Одного за другим сразил он шестьдесят человек, а сам ни единой царапины не получил.

Пригорюнились воины Хоршид-шаха, никто на мейдан не выходит. Катран зычно закричал:

– Эй, Хоршид-шах, высылай на поле такого, чтоб хотя недолго выстоять мог! С подобными воинами тебе битвы не выиграть! Куда же ваш Фаррох-руз пропал? Пусть покажет свою доблесть! А коли он не идет, сам на мейдан выходи, погляжу я, к чему ты в ратном деле способен.

Когда Хоршид-шах увидел, что никто не выходит на поле брани, он спешился, подпругу у коня затянул покрепче, оружие на себе поправил, вскочил в седло и собрался выезжать на мейдан. Тут подошел Фаррох-руз, взял коня под уздцы, поклонился и сказал:

– Пока я жив, о шах, не допущу, чтобы ты на поле выходил. Пусть лучше тысяча из нас погибнет, чем ты хоть одного волоска лишишься. Нам есть замена, а ты незаменим.

Хоршид-шах ответил:

– Братец, не все ли равно – ты или я? Обожди здесь, а я выеду на мейдан, себя покажу, чтобы впредь знали.

– Клянусь пылью под ногами Марзбан-шаха, – говорит Фаррох-руз, – ты туда не пойдешь, пойду я и дам врагам отпор. Вот коли убьют меня – сражайся, сколько вздумается.

С этими словами он пустил коня вскачь по полю, подлетел к Катрану и закричал на него страшным голосом:

– О презренный, да кто ты такой, чтоб Хоршид-шаха на бой вызывать? Покажи-ка удаль свою!

Катран же при виде Фаррох-руза сказал себе: «Что же это Самак провалился куда-то, не идет нас разнимать? Я ведь устал. Впрочем, после того что он со мной сделал, глаза бы мои на него не глядели! Ну, да не беда».

Двинулся он к Фаррох-рузу и взревел страшно:

– О-го-го! Не по-вашему получилось, думали, захватили в плен и делу конец? Никого супротив вас не останется? Кабы вы меня в бою взяли, а не хитростью и обманом, когда я пьяный спал… Спящего богатыря и женщина слабая одолеть может! А ну, показывай, на что ты годишься?!

Замахнулся Фаррох-руз копьем, бросился на Катрана, и сшиблись они копьями с такой силой, что те в их руках, словно лозинки, согнулись, а от кольчуг только звенья полетели, но ни один не мог одержать верх. Тогда они взялись за лук и стрелы и стреляли друг в друга, пока не стали похожи на птиц пернатых. Натянули они поводья, бег коней сдержали, так как уже ночь близилась. Катран сказал:

– О богатырь, с тех пор как я вдел ногу в стремена доблести, не встречалось мне человека мужественнее тебя. Радуйся, о Фаррох-руз, ты против меня выстоял. А сейчас время позднее, разойдемся, другой раз опять встретимся.

Фаррох-руз ответил:

– Воля твоя, значит, завтра съедемся снова.

– Коли ты правду говоришь, дай мне руку, обещаем друг другу, что завтра вернемся на поле, – говорит Катран. А Фаррох-руз ему в ответ:

– Одного слова воина достаточно, в обещаниях и условиях нужды нет.

Вернулись они каждый к своему войску, и с обеих сторон барабаны отбой возвестили. Отправились войска на покой. Газаль-малек тотчас Катрану халат преподнес, обласкал его. Затем обе стороны дозорных выслали, а сами сели вино пить.

Тем временем Мехран-везир, который ехал с Сиях-Гилем, Самом и двумя сотнями рхраны в Мачин, выслал вперед гонца. Армен-шаху сообщили, что Сиях-Гиля и Сама, двух богатырей Хоршид-шаха, в оковах привели, а с ними Мехран-везир прибыл. Услышал это Армен-шах, обрадовался, приказал войску идти их встречать. Войско выступило из города, пошла об этом средь людей молва. Хаммар прослышал, отправился к себе домой и рассказал Самаку, что Сиях-Гиля и Сама в плен захватили и что с ними прибыл Мехран-везир, дружина шахская встречать их пошла, а как все это получилось, неизвестно.

Огорчился Самак, когда такие вести услышал, сказал:

– О горе, не знаю я, что там у Хоршид-шаха случилось, как этих мужей схватили. Надо мне выйти поглядеть, что там творится.

Хаммар говорит:

– Ты ведь в чужом городе, здесь все только и думают, как бы тебя поймать, из-за тебя всех подряд чужестранцев забирают – нельзя, чтоб с тобой беда случилась, жаль нам тебя будет.

– Отец, не беспокойся, – отвечает ему Самак, – приведи мне лучше осла да старый кафтан и шапку дай.

Хаммар доставил ему то, что он просил, Самак натянул старую одежду, нахлобучил на голову старую шапку Хаммара, бросил ослу на спину мешок, взгромоздился сверху и поехал по самой людной части города, пока не добрался до городских ворот. Остановил он осла в уголке и стал наблюдать. А мимо как раз дружина проходила. Видит Самак, Мехран-везир рядом с Шахран-везиром шествует – разнаряженный и разукрашенный, в одежде с царского плеча. Посмотрел на него Самак и сказал себе: «Так я и знал, что все это зловредный негодяй Мехран устроил! Ну, ладно! Я так отомщу этому мерзавцу, что другим неповадно будет!»

А они уж мимо прошли. Теперь видит он Сиях-Гиля и Сама, ведут их в цепях и колодках. Как взглянул на них Самак, заплакал. Говорит про себя: «О, горе мне, я жив-здоров, а друзья мои такие муки терпят». Повернулся он и возвратился домой.

Дома он сказал Саберу и Самладу:

– Ступайте к шахскому дворцу, поглядите, что там делается.

Те отправились ко дворцу, уши навострили: какие новости.

Когда дружина прибыла, Армен-шах воссел на трон, Мехран-везир вошел, поклонился как положено, восславил шаха. Армен-шах его обласкал и уважил, на тахт усадил. Потом он приказал вести Сиях-Гиля и Сама – в цепях, босые, стали те у подножия тахта. Мехран-везир сказал:

– О шах, прикажи их казнить, эти двое – серьезные враги.

– Если бы их надо было убить, мой сын Газаль-малек не стал бы их сюда посылать, – ответил Армен-шах.

– Это он из уважения к тебе, великий государь, – возразил Мехран.

– Неблагоразумно губить их, – рассудил Армен-шах, – это ведь два могучих богатыря. Сколько лет они воинское искусство постигали, нельзя же эти годы за миг один уничтожить. Надо посадить их в тюрьму. Да и у меня заботы поважнее и посложнее есть, я сейчас ими занят. Сначала мне надо эти дела порешить, а потом уж о пленных думать.

– А что это за дела, которые смущают твой покой? – спросил Мехран-везир.

– Была у меня невольница по имени Дельарам, которая питейными делами ведала, – объяснил ему Армен-шах, – и вот уже целая неделя прошла, как она пропала, а в винном погребе ни дыры, ни щели не нашли, все двери тоже заперты остались. Кроме того, два дня назад оба сына исфахсалара Кануна, который вас из заточения вывел, исчезли и неизвестно куда девались. Не знаю, то ли они Дельарам искать ушли, то ли убили их.

Мехран-везир сказал:

– О шах, клянусь господом, подателем благ, что во всем мире такое дело может совершить только Самак! Значит, Самак здесь. Ведь если бы он не отправился в эти края, Кануну не удалось бы нас вызволить. Понял я теперь: льва-то в логове не было! Нет сомнений, коли полный коварства, козней и хитростей Самак сумел выкрасть из гущи тридцатитысячного войска такого воина, как Катран-пахлаван, и друзей его, то и Дельарам, и Бехзада с Размьяром – всех троих похитил не кто иной, как он. Ты и представить не можешь, до чего он расторопный и ловкий, красноречивый и находчивый, какой он плут и разбойник. Берегись, о шах, надо остерегаться хитростей этого зловредного мерзавца. Я-то знаю, что он за человек! О шах, вели получше смотреть за пленниками, ведь ни на вершине свода небесного, ни под собственным троном ты их от Самака не спрячешь.

– На этот счет не беспокойся, – ответил Армен-шах, – У меня есть такая тюрьма, из которой никто никогда не убегал, и никому туда ходу нет, и подкопать ее нельзя никоим образом. Да и тюремщик в ней сильный, опытный и безжалостный.

Послал он человека за тюремщиком. А того звали Термеше, и был он не женского пола, не мужского, а и то и другое сразу. Однако он не чувствовал склонности ни к женщинам, ни к мужчинам, ненавидел и тех и других. И вот этот Термеше явился к шахскому трону, отдал поклон.

Шах сказал:

– Термеше, знаешь, кто эти пленники? Двое из войска Фагфура. Стереги их хорошенько, а то есть тут один человек, который хочет их выкрасть, как он выкрал Дельарам-винопра-вительницу и сыновей исфахсалара Кануна.

Поклонился Термеше и сказал:

– Ты эту темницу знаешь, так что и говорить не о чем. Пусть хоть со всего мира ловкачи да воры сбегутся, до моей темницы им не добраться.

Забрал их Термеше и отвел в тюрьму. А у Термеше был такой обычай: как только посадят кого-нибудь в темницу, тот же час всыпать заключенному пятьдесят палок, так что тот просто помирал со страха, а многие и вообще под палками с жизнью расставались. Был у Термеше слуга по имени Джендрай Неверный, он и вершил палочную расправу. От каждого его удара из тела заключенного кровь так и брызгала. Когда привели в тюрьму Сиях-Гиля и Сама, Термеше приказал Джендраю дать им палок.

Схватил Джендрай Сиях-Гиля, занес над ним палку, а тот воскликнул:

– Чурбан презренный, да что я, вор базарный, чтобы меня палками били?!

Термеше говорит:

– Я своих обычаев не меняю.

Бросили Сиях-Гиля наземь, и взялся Джендрай за палки. Первый раз ударил – завопил тот, после второго и третьего удара терпение потерял, а после пятого и шестого в беспамятство впал. А Джендрай знай себе бить продолжает. Оба пленника от его битья замертво свалились.

Сабер и Самлад вернулись и рассказали Самаку все, что произошло: о том, как Мехран-везир уговаривал казнить Сиях-Гиля и Сама, как Армен-шах ему ответил, что у него, мол, дела поважнее есть – пропажа Дельарам со всей утварью, и о том, как вызвали тюремщика, поручили ему пленников, – обо всем, вплоть до избиения. Заплакал Самак горькими слезами и сказал Саберу и Самладу:

– Идите опять к шахскому дворцу, во все уши слушайте, о чем говорят, что замышляют и где будет жить Мехран-везир, узнайте, и спрашивает ли он про меня, и что обо мне говорит.

Воротились Сабер и Самлад ко дворцу, пробрались в тронный зал и стали наблюдать. Мехран-везир говорит:

– О шах, выстави охрану у городских ворот и начальнику городской стражи прикажи, чтобы ночью сторожил город, а всех, кого заберет, чтоб казнил. А дорожной страже вели за дорогами следить, потому что Самак в городе и что хочет, то и творит. Я от страха перед ним вина на сон грядущий не решаюсь выпить! Ни в каком доме я жить не согласен, кроме шахского дворца, да и тут при всех стражниках и охранниках не будет мне покоя. Ведь коли Самак таков, каким я его видал, то против него никакая охрана не устоит. Вели увеличить число стражников, прикажи им зорко глядеть, не спать, не зевать.

Армен-шах сказал:

– Успокойся, все не так страшно, как тебе чудится.

Он приказал отвести везиру покои в шахском дворце, и тот разместился там с женой и детьми. Потом он вызвал начальника стражников и велел выслать людей ко всем воротам, охрану выставить и никого без разрешения не выпускать, отправить человека к придорожной страже, им приказ передать. Начальник стражников все исполнил.

Сабер и Самлад вернулись к Самаку и рассказали ему все, что слышали. Вздохнул Самак и ни слова не вымолвил до того часа, пока не показались караулы темной ночи, а последние отряды дня обратились в бегство, пока всадники ночи, тесня воинство дня, не одолели его, звезды задернули полог дневной и мрак окутал весь мир.

Самак обратился к Атешаку и сказал:

– Давай-ка пойдем вызволять Сиях-Гиля и Сама, пока не приключилось с ними беды.

– Хочешь не хочешь, а придется идти, – согласился Атешак.

Тогда Самак повернулся к Саберу и Самладу:

– Ребята, мы дороги к тюрьме не знаем!

Атешак-то эту дорогу знал, но не сознался, подумал: «Ведь лучше будет, если еще двое с нами пойдут». А Самак продолжал:

– Проведите нас потайным путем, чтобы нам на караульных не наткнуться.

– Как прикажешь, – ответили братья. Пошли они впереди, а Самак с Атешаком за ними, и шли, пока не добрались до тюрьмы. Обошел Самак все вокруг и видит – сплошной камень, ни щелки какой-нибудь, ни отверстия. Повернулся он к Саберу и Самладу и сказал:

– Возвращайтесь с миром, а я попытаюсь придумать что-нибудь – уж больно прочно здесь все построено. Чтобы до них добраться, надо мне за вас спокойными быть. Если ничего не выйдет, я и сам вернусь.

Братья пошли прочь, а сами друг другу говорят:

– Давай спрячемся и поглядим, как они пленников из темницы высвобождать будут.

А там напротив тюрьмы был переулочек, они в том переулочке и затаились.

Побродил Самак немного вокруг тюрьмы – ничего не получается. Расстроился он. Потом посмотрел, видит, неподалеку от темницы, на расстоянии полета стрелы, стоит старая, разрушенная баня. Зашел Самак в эти развалины. Атешак – за ним. Огляделся Самак, видит – банный колодец. Осмотрел он его со всех сторон и говорит:

– Атешак, спущусь-ка я в этот колодец, может, он ведет куда-нибудь.

Атешак сказал:

– О богатырь, давай я спущусь, проверю, есть там вода или нет. Но коли желаешь – сам лезь.

– Ладно, сам полезу, – решил Самак. Он взял тяжелый камень, бросил его в колодец и прислушался: раздался глухой стук.

Самак сказал:

– Клянусь господом, подателем благ, колодец засыпан!

Он велел Атешаку конец держать, а сам стал спускаться по веревке. Когда он достиг дна и огляделся, то увидел внизу обширное и сухое пространство. Ступил Самак на землю, глядь, а там боковой ход заваленный. Вытащил он нож, ударил по завалу – отверстие обозначилось. Он дырку расширил – оттуда холодом потянуло. Вытянул он руку, пощупал – есть вода или нет, а если есть, то как близко. Видит, вода с одной стороны хода течет, с другой стороны в землю уходит. Обследовал он все хорошенько и понял, что вода бежит со стороны тюрьмы. Тогда

Самак голос подал:

– Атешак, жди меня, тут один путь обнаружился. Надо оглядеть, что там такое.

Ступил Самак в воду, поднялся вверх немного, увидел отверстие, откуда вода вытекала, еще огляделся, видит – там ход в другой колодец. Самак сказал себе: «Погляжу, куда этот колодец выходит, может, выгорит что-нибудь». Полез он по тому колодцу наверх, голову высунул, а колодец-то оказывается в тюрьме! Обрадовался Самак, возблагодарил бога, что все так легко уладилось. Вдруг слышит – стонет кто-то: «Воды… воды…» Бросился он туда и увидел Сиях-Гиля: лежит тот закованный, в крови весь. Самак облобызал его, а он все воды просит. Пошарил Самак по углам, нашел трехногую табуретку, а на ней кувшин. Он взял кувшин, вернулся к Сиях-Гилю, влил ему в горло воды.

Полегчало немного Сиях-Гилю, говорит он:

– Кто ты, благородный человек?

– Богатырь, да ведь я Самак, твой слуга!

Как услышал Сиях-Гиль имя Самака, обрадовался и спросил:

– Как ты сюда проник, богатырь?

Самак-айяр ответил:

– Господь мне путь указал. А ты не знаешь, где тюремщик?

– Видал я тут каморку, – ответил Сиях-Гиль, – если он сейчас здесь, то в этой каморке обретается. Но наверняка не знаю, я от побоев без памяти свалился.

Встал Самак, обошел темницу, увидел каморку Джендрая, а в ней негра, который спал крепким сном. Вытащил Самак-айяр нож, сказал себе: «Надо его убить, чтоб себя не сгубить» – и распорол негру брюхо. Охнул Джендрай и поневоле расстался с жизнью. А Самак со спокойной душой вернулся к Сиях-Гилю и спросил его, где Сам. Сиях-Гиль говорит:

– В этой же темнице он.

Стал Самак искать, в дальней каморке нашел – лежит Сам, стонет. Нагнулся к нему Самак, руку на грудь ему положил, а тот говорит:

– Воды… воды… дайте!… Кто ты?

– Я Самак-айяр.

Обрадовался Сам, сказал:

– О богатырь, пусть господь на твой зов откликнется, как ты откликнулся на наши стоны! Как тебе удалось сюда пробраться и что ты сделал с тем негром, который нас избивал?

– О богатырь, господь мне путь указал, я пришел и убил того негра, – ответил Самак.

– Вот и молодец! – похвалил Сам. А Самак забрал его из той каморки, принес к Сиях-Гилю и сказал:

– Сейчас я спущу вас в этот колодец, я ведь из него вышел.

– Тебе лучше знать, – согласились они. Взвалил Самак Сиях-Гиля на плечо, влез в колодец и добрался до колодца бани. Привязал Сиях-Гиля к веревке и крикнул:

– Ну-ка, Атешак, тяни! Я их принес, господь мне помог.

– О богатырь, у меня сил не хватает, – ответил Атешак. Хотел Самак сам наверх лезть, да тут Сабер и Самлад вмешались, говорят:

– У нас хватит сил! – они ведь подглядывали все это время. Когда Самак и Атешак зашли в баню, Сабер и Самлад подкрались к дверям и стали следить за ними. Они видели, как Самак залез в колодец, и стали прислушиваться, когда он оттуда вылезет, до той минуты, когда Атешак сказал, что у него сил не хватает. Тут они и подбежали: дескать, хватит силы, мы, мол, служить готовы.

Вытянули, значит, все втроем Сиях-Гиля из того колодца, Самак вернулся в тюрьму и втащил в колодец Сама – его тоже подняли наверх, а затем и Самак вылез. Они его хвалить начали, а Самак говорит:

– Как же нам изловчиться? Ведь наш дом далеко, а эти двое изранены, измучены, сами идти не смогут, их на себе тащить надо. Здесь оставаться тоже нельзя, скоро стражники с обходом пойдут, как бы не учинили нам беды. Что делать?

Атешак сказал:

– О богатырь, у меня есть названая мать, она тут поблизости живет. Правда, я ее давненько не видел. Надо к ней перебраться.

– Атешак, а ведь в ту ночь, когда мы с тобой Дельарам добывали, ты не знал, к кому сунуться! Хорошо, что теперь сообразил.

– Э, богатырь, тогда я позабыл, – говорит Атешак. – Любовь к Дельарам мне всю память отшибла.

– Ах, вот оно что!

Взялись они по двое за пострадавших пленников, а Атешак повел их за собой, пока они не пришли к нужному дому. Атешак подошел к дверям, постучался, сверху спустилась старая женщина и спросила:

– Кто там у дверей?

– Это я, матушка, твой сын Атешак.

– Добро пожаловать, входи! Откуда ты, сынок, где пропадал так долго?

Атешак сказал:

– Сейчас не время разговаривать, со мной еще люди, которым надо дать убежище, я прошу тебя приютить их.

– Так веди их сюда, я о них как о дорогих гостях позабочусь, – ответила та.

Вошли они в дом, старуха их провела в комнаты и спрашивает:

– О Атешак, где ты был, откуда эти люди, кто их ранил?

– Да разве ты не узнала, матушка? Это на весь мир известный айяр Самак, а двое раненых – Сиях-Гиль и Сам, которых в войске Фагфур-шаха захватили и бросили в темницу к Тер-меше; Самак их вызволил.

Он хотел еще что-то добавить, но у дверей послышался голос, и женщина сказала:

– Подождите-ка тут немного, это мой сын пришел.

Она закрыла их в горнице, спустилась и отперла дверь. А Самак в щелку подглядывал. Видит, вошел юноша, высокий и сильный. Кудри вьются, кафтан туго перепоясан, полы подоткнуты, а в поле несет что-то. Высыпал он свою ношу перед матерью, а там краденое – и одежда, и шапки, и платки. Он говорит:

– Матушка, ничего толкового не добыл, кроме всякой мелочи. Забери это и принеси мне поесть, я сильно проголодался.

Мать вышла, принесла блюдо с лепешками, немного жаркого, солений и сластей и поставила перед ним. Смотрит Самак, юноша руку протянул, за еду принялся и стал проворно с ней управляться. Самак сказал себе: «Видно, это очень ловкий удалец! И на добычу по ночам выходит – словом, наш человек!» Так он за ним наблюдал и дивился, как тот с пищей разделывается. Поел тот, вымыл руки и сказал:

– Эх, матушка, одолело меня одно желание и сердечная тоска. Не знаю, как бы мне достичь того, о чем мечтаю.

– Что же это такое, чего твоя душа желает, дитятко? – спрашивает мать.

– Говорят, матушка, есть такой айяр по имени Самак, приехал он в наши края. Охота мне его разыскать, свидеться с ним и послужить ему на славу: за такого храбреца и жизнь отдать не жалко! Да сколько ни бродил я по городу, сколько ни искал, где он укрывается, так и не удалось узнать. Очень я озадачен: как же мне все-таки его найти?

Когда мать услышала, чего добивается сын, она сказала:

– Ну, голубчик, коли это все, что тебя заботит, не печалься. Дай мне слово и клянись, что все, что ты говорил, – правда, что ты разыскиваешь Самака, дабы ему послужить и подружиться с ним, а не для того, чтобы передать его падишаху, и я открою тебе, где он.

– О матушка, ведь меня зовут Сорхвард и я твое дитя! – воскликнул юноша. – Разве такому, как я, говорят: «Не изменяй»? Разве способен я на измену и предательство? Клянусь господом, подателем благ, что если я встречусь с Самаком, то, покуда жив, буду его верным рабом. А ты, мать, поостерегись даже думать о предательстве с моей стороны. Ведь коли так, значит, ты изменила моему отцу и произвела на свет ублюдка, ведь это от ублюдков нечего ждать, кроме предательства и пагубы. Волей-неволей его натура себя выдаст и подтвердит его незаконное происхождение. Если же я рожден честно, то законнорожденному несвойственны скверна и измена.

Мать очень обрадовалась его словам, облобызала сына, а Самак, их речи слушая, только дивился про себя: «Вот ведь умный парень!» Тут мать сказала:

– Душа моя, поклянись все же, успокой материнское сердце!

Тот промолвил:

– Клянусь господом, подателем благ, что я, Сорхвард, не буду чинить зла Самаку и его друзьям и доброжелателям, не буду злоумышлять против них и другим не позволю. Буду им другом, а если придется – отдам жизнь, но не предам его и его людей.

Когда Сорхвард произнес эту клятву, мать его встала, отворила дверь и крикнула:

– Эй, богатырь!

Вышел Самак, поздоровался, Сорхвард увидел его, вскочил, припал к стопам его, восхвалил его и восславил, а потом сказал:

– Матушка, он был в нашем доме, а ты не давала мне слова сказать?! А как он к нам попал?

Мать ответила:

– О мой храбрый сынок, ты сам его расспроси, он ведь недавно пришел.

Но Самак сказал:

– О благородный человек, сейчас не до разговоров, мы беспокоимся за своих раненых.

– А кто с тобой? – спросил Сорхвард.

– Со мною Атешак, Сабер и Самлад, сыновья Хаммара, а еще богатыри Сиях-Гиль и Сам из войска Хоршид-шаха и Фагфура.

– Они же были в темнице у Термеше! Как ты их вывел? – спросил Сорхвард и тут увидел Атешака. Поздоровался он с ним, приветствиями обменялся, а потом сказал:

– Матушка, согрей воды и приготовь нам целебную мазь.

Мать нагрела воды, приготовила мазь, а Самак рассказал

Сорхварду свои приключения. Затем Самак и его люди вымыли Сиях-Гиля и Сама с ног до головы, натерли им все тело той мазью, Сорхвард еще лекарство от ран принес, намазал их, и уложили раненых в постель.

Сорхвард тотчас достал вина, и они устроили пирушку и просидели за выпивкой, пока мир не сбросил платье мрака, облачился в златотканые одежды и все кругом засияло.

Самак сказал Саберу и Самладу:

– Сходите к шахскому дворцу, поглядите да послушайте, что там говорят.

Те пошли, по сторонам глазеть стали, вдруг видят, к шахскому трону с воплем бежит Термеше.

– О шах, Сиях-Гиля и Сама выкрали! – кричит.

Армен-шах так и подскочил:

– Что ты мелешь?! Тюрьму взломали или подкоп сделали?

– Нет, шах, никакого подкопа, никакого пролома не видно, двери темницы заперты, а негра Джендрая убили. Ума не приложу, как это получилось.

– Так как же их увели?! – спрашивает Армен-шах. – С неба спустились или из-под земли вылезли? Такому никто и не поверит. Уж не духи ли их украли?! Ведь человеку такое не под силу.

– Сам не понимаю, шах, – ответил Термеше, – но только из тюрьмы они исчезли, а негр Джендрай убит.

Подивились все такому чуду, а Мехран-везир сказал:

– О шах, говорил я тебе, чтобы ты их стерег или, того лучше, казнить велел, ведь враг всего лучше убитый. Самак такой человек, что в городе Чин на мейдане, на глазах у всех людей, убил моего сына Кабаза, а потом подскочил, ухватил меня за бороду, хотел горло мне перерезать, да Шир-афкан перехватил его руку. Больше того, он потом Шир-афкана посреди десяти тысяч вооруженных всадников убил и не задумался! Эх, был бы жив Шир-афкан, не дошло бы до того… А ведь это, шах, только малая толика деяний Самака, потому что обо всем рассказывать времени не хватит. Лучше я пойду осмотрю ту темницу.

Отправился Мехран-везир с приближенными шаха, оглядели они все и говорят:

– О шах, никаких следов не видно.

Мехран-везир сказал:

– Тут надо хорошенько поразмыслить, но сдается мне, что Термеше к этому руку приложил. Вели его допросить.

Выяснили это Сабер и Самлад, прибежали к Самаку и рассказали ему.

Самак говорит Сорхварду:

– Пойду-ка я во дворец!

– Ой, не ходи, ведь там Мехран-везир, он тебя узнает – беда приключится, нам этого не снести! – воскликнул тот.

– Не тревожься, богатырь, – ответил Самак, – кто такими делами занимается, все ходы-выходы знает, невредимым останется.

Он кликнул мать Сорхварда и попросил у нее особого зелья. Принесла она, что он спрашивал, Самак сунул руку за пояс, достал какую-то вещицу, растолок ею то зелье, потом бросил его в воду и смочил полученной жидкостью лицо. Цвет кожи у него совсем изменился. Начали все его хвалить и просить:

– О богатырь, научи и нас!

– Времени нет, – отвечал Самак. Он растрепал себе волосы, спустил их на лоб, сгорбился, согнулся, взял в руки палку, вышел из дома и смешался с толпой.

Сорхвард, Сабер и Самлад отправились вслед за ним, чтобы поглядеть да подивиться, как Самак поступать будет. Пришли они во дворец, а там как раз Термеше к Армен-шаху привели. Шах потребовал:

– Говори, негодяй, как это все получилось, а не то велю, тебя казнить!

– О шах, да я ничего знать не знаю! – ответил Термеше. – Я спал дома, а Джендрай в тюрьме был. Его убили. Что я могу сказать? У кого выяснить, как дело'было?

Шах приказал бить его палками. Палачи переглянулись, один говорит: ты его бей, другой отвечает: нет, ты. А про себя каждый думает: дескать, сегодня шах на него прогневался, дадим мы ему нынче палок, а коли завтра шах нами недоволен будет? Непременно отдаст нас в руки Термеше – то -то он нас отделает! Пожалуй, лучше будет его пощадить.

Так они тянули, пока шах не закричал на них: что, мол, вы мешкаете?

Тогда один палач вышел, растянул Термеше на скамье и притворно ударил его разок. А Самак стоял неподалеку и догадался, что тот бьет только для вида. Он сказал:

– О шах, они секут его с послаблением. Прикажи мне, рабу твоему, его похлестать, чтоб он сознался, как было дело.

– Бей, – разрешил Армен-шах.

Самак взял в руки палку, засучил рукава и так ему всыпал, что у Термеше в нескольких местах кожа лопнула, кровь побежала. Термеше принялся вопить, а Самак взял другую палку, покрепче прежней. Когда до пятого удара дошло, Термеше крикнул:

– Пощадите, я все скажу!

Самак подумал: «Это он хочет битья избежать – ведь он ничего не знает». Термеше развязали и приказали:

– Признавайся, как было дело! Термеше сказал:

– Когда я вышел из царского дворца и проходил мимо базара, то два брата-мясника, которые вчера дали мне четыреста золотых динаров, сказали: «Отдай нам Сиях-Гиля и Сама».

Армен-шах спросил:

– А зачем же ты убил негра Джендрая?

– Они сказали: надо следы скрыть. Дескать, если мы его убьем, решат, что это кто-то еще сделал, а на нас никто не подумает. Закололи они Джендрая-негра, а Сиях-Гиля и Сама с

собой увели.

Самак подумал: «Этот урод, ни мужик, ни баба, еще двух добрых людей на муки обрек!» А шах послал сархангов, чтобы те доставили братьев-мясников во дворец. Привели их, они поклонились шаху, а он их спрашивает:

– Сознавайтесь, куда вы девали Сиях-Гиля и Сама?

– А кто такие Сиях-Гиль и Сам? Мы их не знаем, – отвечают братья.

Застонал тут Термеше от боли – Самак его крепко отделал – и сказал:

– Вчера они к тюрьме подошли, дали мне четыреста динаров и забрали Сиях-Гиля и Сама, а Джендрая прикончили, как я уже рассказывал.

И еще много чего он наболтал. Стали братья клясться именем бога, что ни про Сиях-Гиля, ни про Сама, ни про Джендрая и не слыхивали, что с Термеше ни о чем не говорили, а до шахской темницы и до пленников им вовсе дела нет. Мехран-везир сказал:

– Пойдите дом их обыщите.

Отправились сарханги к ним домой, весь дом снизу доверху обшарили, все перевернули – никого! Вернулись они к падишаху, доложили ему. Шах спросил:

– Термеше, а ты наказывал Сама и Сиях-Гиля палками?

– Да, шах, наказывал, так что идти не смогут.

Тут Мехран-везир вмешался:

– Надо Термеше заковать в цепи, а этих двух братьев отдайте мне, я их допрошу.

После этого все разошлись, а братьев-мясников отвели к Мехран-везиру.

Самак повернулся к Саберу и Самладу и сказал:

– Ступайте к отцу, передайте ему мой привет и скажите, чтоб молился за нас. А Дельарам накажите, чтобы присматривала за сыновьями Кануна да чтоб ни в коем случае их не развязывала!

Сабер и Самлад отправились домой, рассказали все отцу, тот подивился на дела Самака, и все они оставались на своих местах, пока не наступила ночь.

А Мехран призвал к себе братьев-мясников, усадил их и начал обо всякой всячине расспрашивать, а они отвечали. Мехран-то за каждым их словом следил, сам беседу ведет, а сам исхитряется то и дело будто ненароком Самака помянуть. Но братья ни словом о нем не обмолвились, и ничего про Сиях-Гиля и Сама от них узнать не удалось. А проговорили они всю ночь до утра.

Явился Мехран-везйр с братьями-мясниками в тронный зал, поклонился шаху и заявил:

– О великий государь, они никак не сознаются, говорят, что им ничего не известно. Шах приказал их казнить. Явились тут сарханги, шахские хаджибы и начальник стражи, накинули братьям на шею веревку и повели их на базарную площадь. А сто тысяч горожан и воинов в волнение пришли, крик в народе поднялся, потому что эти братья были по всей округе известны своим благородством и благочестием и все их очень любили. Как привели их на базар, стон и плач кругом раздался.

Случилось так, что начальник стражи им благоволил, поскольку они ему не раз службу служили – и кошельком, и силушкой, и припасы для его кухни поставляли. Услыхал он всеобщие крик и плач, и стало ему жалко братьев. Он подошел к ним и сказал:

– О благородные мужи, падишах приказал вас казнить, я, конечно, ослушаться не могу, так что пришло время с жизнью проститься. А ведь расставание с жизнью – дело нешуточное, да и какой в том прок? По-моему, куда лучше вам всю правду выложить, тогда я заступлюсь за вас перед падишахом. Может, он вас помилует.

– О князь, – ответили они, – нас весь Мачин знает, и тебе мы тоже хорошо известны, и до сей поры о нас добрая слава была… Клянемся всемогущим творцом, что нам об этом ничего неведомо. Но если бы мы что и знали, то все равно ничего не сказали бы: лучше жизнь отдать, чем другого предать. Ведь нет на свете ничего важнее чести и ничего нет лучше благородства. Пусть же за нами вечно останется имя благородных мужей.

Понравились начальнику стражи такие речи, овладели его сердцем любовь и сострадание, и он сказал шахским слугам:

– Погодите чуток, пока я схожу к Армен-шаху и вернусь.

При этих словах сто тысяч народу, мужчин и женщин, ему хвалу вознесли, а он отправился во дворец.

Господь судил так, что явился начальник стражи во дворец к Армен-шаху, поклонился, восславил шаха и сказал:

– О шах, эти двое юношей – люди честные, весь город нынче плачет-рыдает из-за этих братьев-мясников. Верно, невиновны они, иначе с чего бы людям так о них убиваться? Да и они, кабы был за ними грех, на месте казни покаялись бы. Может быть, Термеше их по злобе оговорил, чтобы погубить и царству нашему вред нанести? Ведь убийство невиновных недостойно. Шах знает, что я о благоденствии государства радею, а там воля ь ша.

Мехран-везир сказал:

– О шах, вели привести Термеше, я его еще поспрошаю. Может, разберемся в этом деле.

Шах приказал доставить в тронный зал Термеше.

– Термеше, – обратился к нему Мехран-везир, – обстоятельства этого дела не проясняются! Шах повелел казнить несчастных братьев-мясников, но мы знаем, да и ты знаешь, что за ними нет вины. Не бери греха на душу, подумай хорошенько: ты и так много зла совершил, не усугубляй же содеянного. Не будь жестокосердым, а то ведь и тебя никто не пожалеет. Может, если ты правду скажешь, господь всевышний тебя помилует. Я это тебе потому говорю, что знаю: ты тут ни при чем, это все дела Самак-айяра.

При этих словах Термеше воскликнул:

– Клянусь всемогущим богом, что братья-мясники невиновны и ничего про это дело не знают!

– Ах ты презренный! – закричал шах. – Да ты не только проворонил двух богатырей, которых тебе доверили стеречь, не только плохо смотрел за моей темницей и допустил, чтобы чести моей урон нанесли, ты еще напрасно оговорил двух достойных юношей! Еще бы немного – и я бы казнил невинных, взял бы на душу грех!

– О шах, сил не хватало от палок боль терпеть, – отвечал Термеше, – я думал этой хитростью себя спасти.

Шах приказал привести тех юношей во дворец. Зашумели кругом: «Помилование! Помилование!» – и в городе начались радость и ликование. Шихне пошел и привел братьев с виселицы во дворец. Шах обласкал их, оказал им милости и одарил, а потом отпустил. Вышли они из шахского дворца, весь городской люд возрадовался.

А Термеше говорит:

– О шах, дело ясное: это все Самак подстроил. Коли дадут мне десять знающих и надежных людей, я с их помощью его изловлю, ведь из города он уйти не мог.

– Ладно, так и сделай, – согласился шах.

Вышел Термеше от шаха, а с ним сарханги пошли. Привели они десятерых почетных горожан, чтобы те помогли Термеше, и они все вместе отправились к тюрьме. Тело негра Джендрая все еще там валялось. Схоронили они его, а Термеше принялся по всей темнице рыскать – нигде не нашел ни щелки, ни дыры никакой. Заглянул он в колодец, говорит:

– Веревку принесите.

Термеше обвязался веревкой и залез в колодец. Опустился на дно, увидел родник и тот проход увидел. Перебрался он через поток и оказался в колодце, который выходил в баню. Тогда он воскликнул:

– О горе, столько времени за шахской тюрьмой смотрю, а невдомек мне, что через этот колодец наружу можно выбраться. Знать, великий человек этот Самак, под счастливой звездой родился, коли сумел эту дорожку разведать! Наверно, она ему издавна известна, или кто-нибудь из старожилов городских ему рассказал – иначе как бы ему удалось за одну ночь ее разыскать?

Поспешил Термеше к шаху и доложил ему обо всем.

– О шах, вели дороги перекрыть, а я пойду по городу искать, ведь они еще здесь, – сказал он.

Шах приказал шихне послать людей к городским воротам, чтобы все выходы охраняли, а Термеше отправился в город ловить Самака, сыновей Кануна и Дельарам.

Самак в это время был в доме Сорхварда вместе с Сиях-Гилем, Самом и Атешаком, а Сорхвард ходил в шахский дворец. Вернулся он и рассказал, что по всем дорогам охрану выставили и все такое.

– Садись, братец, успокойся, – сказал ему Самак. – Коли бог захочет, я все устрою. Постараюсь нынче ночью доставить к тебе связанным этого проклятого Мехран-везира, ведь все зло от него идет.

Сорхвард его похвалил, и они сели вино пить, как вдруг Самака боль в животе одолела. А у него бывали такие боли, что он по неделям в беспамятстве лежал, пока недуг не отпустит. Скрутила его эта хворь, свалился он наземь, катается от боли. И вот лежит Самак в доме Сорхварда, хворает, и Сиях-Гиль с Самом тоже там пребывают.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. О том, как Хоршид-шах с войском Мачина сражался, а тем временем Хаман-везир из Халеба ему на выручку пришел

<p>ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. О том, как Хоршид-шах с войском Мачина сражался, а тем временем Хаман-везир из Халеба ему на выручку пришел</p>

Вернемся к рассказу о Хоршид-шахе. Составители этой книги поведали, что сошлись в поединке Катран-пахлаван и Фаррох-руз, но ни тот, ни другой не победили. Договорились они, что на следующий день снова выйдут на поле, и вернулись к своим шатрам, дожидаясь часа, когда долгая ночь придет к концу и день потеснит ночные полчища. Властитель небес высунул голову в оконце небосвода, показал свой лик из-за гор и очистил мир от темени и мглы, так что стало видно, где земля, а где воздух. Лишь только солнце засветилось, в обоих лагерях раздался грохот военных барабанов. Войска, бескрайние, как море, пришли в движение, воины облачились в броню и выступили на поле битвы. Смельчаки стали искать боя, а слабодушные изготовились бежать. На поле вышли старшины, выстроили оба войска как положено: левое и правое крыло, передовой край и середина.

Хоршид-шах расположился посреди войска, Фаррох-руз – возле него. По правую руку он поставил Шируйе, сына Шир-афкана, войска левой руки Самур-пахлавану поручил, передний край – Карамуну, а середину Санджар-пахлавану доверили.

Газаль-малек отдал правое крыло в управление Катуру, брату Катрана, а левое – Самрану и Гиль-Савару, который прибыл на помощь, когда захватили Катрана, но сразу по прибытии заболел и пролежал больной все это время. Но в тот день он стоял вместе с Самраном на левом краю войска. А в самой середине был Сейлем.

После того как оба войска построились, из середины полков

Газаль-малека выехал на поле Катран. Проскакал он по полю, грозно крича и выхваляясь, оружием потрясая, выпады совершая, подъехал к передовому отряду Хоршид-шаха и воскликнул:

– О Фаррох-руз, что же ты медлишь? Твой соперник на поле брани. Коли держишь ты свое слово, выходи силами помериться!

Услышал его Фаррох-руз, спешился, подпругу подтянул, ремни затянул, вскочил в седло и выехал на мейдан. С боевым кличем подскакал он к Катрану и закричал на него страшным голосом:

– К чему все это самохвальство и показное рвение?! Что за охота прославлять собственную силу?! Ты полагаешь, что постиг ратное искусство и воинскую доблесть? Так покажи, на что ты способен, похвальбу же оставь!

Схватились они за копья, бросились друг на друга и бились упорно, пока не сломались копья в их руках, но ни один не одержал победы. Отшвырнули они обломки копий, хлопнули в ладоши, вытащили арабские мечи из ножен и подняли над головой щиты. Подобно могучим кузнецам, колотящим по наковальне, разили они мечами друг друга, пока от мечей не остались одни рукоятки, а от щитов – обломки. Но ни один из них не добился победы.

Ослабили они поводья коней, малость передохнули, а потом взялись за свои крылатые, украшенные слоновой костью хорез-мийские луки, вынули из колчанов тополевые стрелы и выехали на поле. Долго стреляли друг в друга, пока луки не сломались и стрелы не вышли, но победа не досталась никому. А солнце уж дошло до вершины небес, и миром завладела жара, а гравий накалился. Вышли с обеих сторон старшины и развели бойцов, так как рвение их цссякло. Тотчас забили отбой, и оба войска повернули вспять и отправились отдыхать. По обе стороны обсуждали доблесть Катрана и Фаррох-руза, пока не наступила ночь. А тогда выставили караулы.

Сочинитель этой истории и рассказчик событий повествует, что, когда Катран, и Катур, и Сейлем, и Мехран-везир выбрались на свободу и их увезли из ущелья Бограи, Хоршид-шах послал письмо шаху Фагфуру, а в том письме написал: «О шах, здесь у нас бог весть что творится, а Мехран-везир, которого ты отправил нам в помощь, предал нас, и все эти невзгоды из-за него. Он по дороге призвал войско Мачина, чтобы они захватили все имущество и уничтожили отряд. Но господь просветил нас на этот счет и помог нам их одолеть и захватить Катура, Сейлема и Мехран-везира. Хоть неприятель успел истребить много народу из числа тех, что ты послал, но и мы еще больше врагов положили и захватили немало добра. Кроме тех, что полегли на поле битвы, мы взяли много пленных и всех их казнили. Когда очередь дошла до Катура и Сейлема, выяснилось все про измену Мехран-везира, обнаружились его письма и записки. Тогда мы отправили пленников в ущелье Бограи, но оттуда их похитили – такова была божья воля. А теперь хорошо бы нам прислать подкрепление – ведь к неприятелю каждый день прибывают новые силы из Мачина. Хоть мы ничего не боимся и не страшимся, но дух войска неустойчив».

Когда письмо дошло до Фагфур-шаха, тот его прочел, смысл уразумел, и деяния Мехран-везира вышли наружу. Фагфур себе сказал: «Чуяло мое сердце, что Мехран-везир непутевые речи ведет, да я это про себя держал, вот и сам с толку сбился! Конечно, весь беспорядок, всю смуту этот негодяй посеял, и пошла вражда между Чином и Мачином. А придумал он все это в тот день, когда сына своего на мейдан выслал против Хоршид-шаха, вот он и устроил все эти козни. Самак-айяр его насквозь видел. Ишь как Мехран добивался, чтобы я Хоршид-шаха казнил! Хорошо хоть тут я его не послушался. Я-то пытался царевича погубить, да господь его спас, от наших рук уберег: я злоумышлял против него, а судьба была ему другом, и бог дал ему шахскую власть. Теперь мне одно остается: самому вместе с войском идти и прощения просить, а потом врагов отразить, так как дела пошли из рук вон плохо».

Вызвал он тотчас писца, объяснил дело и приказал разослать грамоты по всей стране, спешно собрать войско. Поскакали гонцы во все концы, и вот уже идет к Чину пахлаван Кавард из города Тирвард, ведет пять тысяч отборных воинов, а из города Араман с десятью тысячами лихих всадников Азерджуш торопится, а из области Дор с семью тысячами войска Арманман выступает.

Фагфур распахнул казну, все прибывшие войска – а собралось их сорок пять тысяч – ласково принял и одарил, выдал всем снаряжение и вооружение, приготовил несколько вьюков золота и серебра да обоз в триста вьюков со всякой всячиной, а для Хоршид-шаха заказал шатер из красного атласа, на шелковых шнурах, на двадцати четырех колышках с каждой стороны. Назначили они день, когда из города выступать, как вдруг слышат: бьют у городских ворот барабаны военные, литавры и трубы гремят так, что Фагфур задрожал на своем троне, побледнел весь от страха, а весь город в смятение пришел.

Вельможи государства, знать и простой народ, все, кто сидел и кто стоял, с места вскочили: мол, что это означает? А у Фагфура был один слуга по имени Насур, он решил выйти посмотреть, что за шум, выяснить, что случилось. В это время кто-то подошел к трону Фагфура и сказал:

– О шах, народ к воротам побежал, на крыши высыпал, говорят, что подступает к городу огромное войско.

Шах Фагфур велел:

– Насур, узнай, кто это. Свое войско или чужое? Зачем они пришли, откуда прибыли и куда направляются?

Насур вскочил на коня и с пятьюдесятью всадниками выехал из города. Проехали около фарсанга, видят пригорок, они на него поднялись, посмотрели, и открылось их взорам войско великое. Идут полки, барабаны бьют, наполняя мир грохотом, а сердце – трепетом.

Смотрит Насур, а во главе войска едет величавый старец, белая борода до пояса достает, сидит он на бардаинском муле [29], доспехи на нем египетские, на голове чалма из тончайшего египетского полотна, стремена позолоченные, а над ним изукрашенный самоцветами балдахин со значком держат, и так он шествует. Насур обождал, в сторонке притаился, а войско остановилось, начали вьюки снимать, ставить шатры, палатки и кибитки всех сортов, возводить полевые укрепления, сараи, склады и поварни. Вечер наступил, а войско все подходило, разгружалось и располагалось. Словно саранча, стекались воины, и не было им конца. Поглядел Насур – седла у них покроя незнакомого, не такого, как в Чине, или Мачине, или в ближних краях. Так и простоял он там в изумлении до самой ночи, а войско все прибывало.

Вернулся Насур, вошел к Фагфуру, поклонился и доложил:

– Такое войско пришло, что и не счесть, а снаряжение и сбруя у них на наши не похожи. – И он описал то, что видел.

Задумался Фагфур, стал себя вопрошать: «Да чье же это войско? Какого шаха? Может, это кто-нибудь из царевичей, которых кормилица в заточении держала, домой вернулся, а теперь войско на нас повел? Неизвестно, из какой они страны и что им от нас надо».

Всю ночь провел он в размышлениях, пока не скрылись подданные темноты и не засиял дневной свет. Фагфур-шах воссел на трон, собрались государственные сановники, кто обязан был к шаху на службу явиться, а шах сидит озабоченный. Сказал он Насуру:

– Отправляйся-ка в лагерь и выясни, чье это войско, кто у них падишах и зачем они пожаловали, – надо же мне решить, что делать!

Насур тотчас вскочил на коня и в сопровождении двухсот вооруженных всадников отправился в путь и подъехал к границе лагеря. А войско, как передает рассказчик, все еще продолжало прибывать. Огляделся Насур – конца-краю их лагерю не видать. Больше чем на десять фарсангов протянулся! Установили они царский шатер из красного атласа, каймой из самоцветов опоясанный, на сорока столбах, на четырехстах шнурах шелковых, золотыми и серебряными гвоздями к земле приколочен.

Подивился Насур на это чудо и направился к шатру. На расстояние полета стрелы подъехал, тут выбежали чавуши и сарханги, закричали, зашумели, лошадей под уздцы подхватили: мол, куда это вы ломитесь? К себе домой, что ли, явились или в караван-сарай? Заставили их всех спешиться, задержали. Вышли хаджибы, спрашивают: кто вы есть, откуда прибыли? Насур в ответ говорит:

– Мы присланы шахом Фагфуром, чтобы выяснить, кто вы такие.

Задержали их хаджибы, а сами пошли к тому старцу и сказали:

– О достопочтенный, люди из города явились, говорят, Фагфур их прислал, чтобы выяснить, чье это войско.

– Приведите их, – велел тот.

Смелые и умелые хаджибы со всей любезностью Насура под руки подхватили и в шатер повели. Он от самого входа кланяться начал. Пока до тахта дошел, несколько раз поклоны отбивал, а когда распрямился и глаза поднял, узнал того предводителя войска. Сидел он на золоченом тахте, тахт семь луноликих юношей окружали, а красивые рабы, чавуши, телохранители и сарханги все по местам стояли.

Прошел Насур мимо всех, перед тахтом поклонился, землю поцеловал, потом поднялся, отверз уста и восславил старца. Тот приказал усадить его, Насур еще раз поклонился и сказал:

– О достойный муж, я не сидеть пришел, а с поручением. Передам и назад ворочусь.

Потом он сказал:

– Владыка Чина, шах Фагфур, желает вам добра и спрашивает: откуда вы прибыли, куда путь держите? Что у вас за дела, как вас прозывают, от кого вы род ведете? И зачем вы в этой стороне оказались? Мимоходом или надолго пожаловали? Друзья вы или враги? Надо нам знать, как себя держать.

Насур был человек красноречивый, слово умел сказать ясно да складно. Тому старцу его разумные речи понравились, он дал знак, чтобы усадили Насура на золотой табурет, а потом говорить начал:

– О благородный муж, этот ваш царь, видно, вовсе глуп и управлять царством совсем не способен. Только название одно что царь! Разве царь таков должен быть? Надлежит на всех дорогах держать верных людей. Где ни случится враг или друг, эти люди должны тотчас шаху сообщить. А коли человек не понимает разницы между пользой и вредом, между другом и врагом, ему и царство доверять нельзя. Да как же можно в таком неведении пребывать, что несметное войско к городу подошло, а царю о нем ничего не известно? Окажись мы перед его домом, он и тогда ничего не узнал бы! Войско в дом войдет, он спросить пошлет, откуда, дескать, прибыли и куда следуете, друзья вы или враги… Что это за падишах такой?!

Насур поклонился и сказал:

– Господин милостивый, это ты все верно говоришь, но причина в том, что шах Фагфур сам против людей зла на сердце не держит и вся страна его за то любит. Он насаждает справедливость и правосудие, на соседские владения не зарится, а соседи против него не злоумышляют, вот он и царствует спокойно. Может, он и не хорош, но такой уж уродился, и обычай его таков. Оттого и получилось, что подобное войско к самой столице подошло, а он о том и не ведал. Только когда гром военных барабанов город всполошил, мы поняли, что войско чье-то у ворот стоит.

– Прибыли мы сюда с посланием, – сказал старец. – Знай и ведай, что все мы – слуги и рабы Хоршид-шаха, сына Марзбан-шаха, владыки страны Халеб, всего Туркестана, Ирака, Басры и Куфы, Сирии и окрестных стран. А послал нас шах Марзбан в эти края послужить сыну его Хоршид-шаху, который отправился сюда свататься к дочке шаха Фагфура, да только долгое время от него ни слуху ни духу нет. Вот и поручил нам шах, чтобы мы доставили к нему сына. Если же с ним беда случилась, то велел государь нам не оставлять в живых ни одного человека, прах города Чин в мешок собрать да в Халеб послать. Вот с чем мы пришли. Возвращайся и скажи это своему царю.

Тут Насур обрадовался, заулыбался и воскликнул:

– О государь мой, да ведь Хоршид-шах жив-здоров! Он падишах Чина, зять нашего шаха. А мы все – рабы его верные.

Как услышал тот старец, что Хоршид-шах живой и невредимый, возрадовался и возвеселился, а все его военачальники возликовали. Обратился он к Насуру с такими словами:

– Ступай передай наш привет Фагфур-шаху и скажи, что мы – рабы Хоршид-шаха, слуги шаха Фагфура. Прибыли мы из Халеба по приказу Марзбан-шаха, а всего нас сто тридцать тысяч.

Тут Насур поклон отдал и назад поехал. Прискакал к городским воротам, а они заперты, на крепостные стены народ вышел, всяческие камнеметные орудия приготовили: и манджаники, и эрадэ, и арусаки. Велел он все ворота открыть, въехал в город, видит, а улицы уж перегорожены, дороги перекрыты, в городе волнение и переполох. Закричал тут на них Насур:

– Убирайте все живей, завалы разберите, улицы разгородите, ворота отоприте! Украсьте город, радуйтесь и веселитесь, так как все это войско – наши люди.

С этими словами отправился он во дворец. Вошел туда, смотрит, шах Фагфур с трона спустился, сидит на земле в тоске и печали, а сановники его, тоже невеселые, вокруг него стоят, думу думают: мол, вражья сила подступила, придется на бой выходить, а сверх того с Армен-шахом сражаться надо… Как с ними справиться?

Как увидел Насур, что Фагфур-шах в таких горестях, сразу крикнул:

– О шах, не скажу, пока не наградишь меня за добрую весть! Успокойся, все хорошо и благополучно.

А у шаха в руках браслет был, больше тысячи динаров стоил. Он его Насуру отдал и молвил:

– О Насур, у меня сердце кровью обливается, но ты ведь всегда и отовсюду приносишь хорошие вести. Пусть бы твоим добрым словом все наши беды разрешились!

– О шах, – сказал тогда Насур, – взойди на свой трон, возрадуйся, ибо это войско принадлежит царю Халеба Марзбан-шаху, все они покорные слуги Хоршид-шаха и прибыли в его растяжение. А во главе их стоит старец важный и величавый. Поначалу он так сурово и строго речь повел, что и описать невозможно. Ну а уж потом сказал то, что я тебе говорю.

Обрадовался шах Фагфур, сел опять на тахт, приказал по всему городу объявить: «Будьте покойны, это наши люди пришли, верные слуги зятя и сына нашего Хоршид-шаха. А посему надо город украсить и убрать».

Потом он сказал своим вельможам:

– Благодать какая, что я не послушался того подлеца Мех-ран-везира и не убил Хоршид-шаха! А не то перебило бы нас это войско. Надо нам сей же час отправиться на них поглядеть, осведомиться, кто у них там главный.

Он велел открыть казну, выдать много золота, собрать городских поваров и приготовиться к встрече гостей, а еще возвестить, чтобы весь город своими делами занимался, потому что войны не будет. Дескать, кто трудится, пусть трудиться продолжает, кто торгует – свою прибыль получает, а других забот пусть никто не ведает. Возгласили все это глашатаи, и народ к своим занятиям вернулся.

А Фагфур тотчас собрался и вместе с тысячью приближенных и посланцев при полном параде из города выступил. Насур впереди ехал, дорогу показывал, пока не прибыли они в лагерь.

Отправился к старцу вестник, что, мол, шах Фагфур прибудет сейчас. А старец тот был Хаман-везир, с ним семеро богатырей, звали их так: одного – Хордаспшиду, другого – Хормоз-Гиль, третьего – Шерван Халаби, четвертого – Гораб Араби, пятого – Сорх Маргази, шестого – Шахак Рази и седьмого – Абре-Сиях. Выехал он с этими богатырями и с другими приближенными навстречу шаху Фагфуру и, едва увидел шаха, спешился, и вся его свита – вслед за ним. Подошел он к Фагфуру, поклон ему отдал.

Фагфур хотел тоже с коня слезть, но Хаман-везир ему не дозволил, стремя его облобызал. И вот все вокруг пешие, один Фагфур на коне. Говорит он:

– О старец, сядь в седло, не подобает мне ехать, а тебе пешим идти!

Хаман-везир поклонился и ответил:

– Я слуга покорный шаха, а шатер тут близко. Чтобы шаху почет оказать, можно и пешком пройтись.

Так и шел он вместе со всем своим войском у стремени Фагфур-шаха, а тот в седле возвышался с поводьями в руках, пока не подошли к тахту. Сошел Фагфур с коня и воссел на тахт, а Хаман-везир с поклоном перед ним встал. Фагфур-шах сказал:

– О благословенный старец, садись, мне такой почет не подобает, мы с тобой ровня!

Тут Хаман-везир сел, а Фагфур-шах начал расспрашивать:

– Кем ты состоишь при Марзбан-шахе? И зачем вы в наши края пожаловали?

– О шах, меня зовут Хаман-везир, я слуга покорный Марз-бан-шаха. Он меня доверием почтил, управление государством нашим мне поручил. А эти семь богатырей, что перед тобой стоят, один – Хордаспшиду, другой – Хормоз-Гиль, третий – Шерван Халаби, четвертый – Гораб Араби, те двое – Сорх Маргази и Шахак Рази, а еще один – Абре-Сиях. Они шахские военачальники, все это войско им подчиняется. А еще привез я тебе письмо от Марзбан-шаха.

С этими словами он достал письмо, поцеловал и положил перед Фагфур-шахом. Взял тот письмо, поцеловал, печать сломал и говорит:

– О великий везир, я знаю, что это письмо ты писал, а при мне нет никого знающего грамоту, лучше всего будет, если ты его и прочитаешь.

Хаман-везир принял у него письмо и начал читать. Тут те вельможи, которые сидели, поднялись. А написано там было вот что: «Во имя Аллаха, всевышнего владыки! Пишет это письмо царь Халеба Марзбан-шах, пребывая в заботе и горе, претерпевая страдания разлуки, с измученной душой, от скорби весь больной и от сына отторгнутый, к тебе, шаху Фагфуру, царю Чина, властелину земли, славному и справедливому, повелителю многотысячного войска, украшающему мир великодушием и правосудием, опоре справедливости. Коли получил ты мое письмо и постиг его смысл, знай, что есть у меня единственный сын, да не простой, а красавец писаный, прекрасный и могучий, разумный и добродетельный, нрава достойного и доблести несравненной, украшение мира, слава рода человеческого. Зовут его Хоршид-шах. Видно, судил так господь, что влюбился он и по воле божьей отправился сватать твою дочь Махпари. А ведь он у меня желанный и богом данный наследник! И вот уже три года минуло, как он меня оставил ради веления сердца и пребываю я в муках разлуки, так что белый свет мне стал немил. Покинули меня покой и терпение. Все мне кажется и мнится, что постигли сыночка моего беды неисчислимые, так что жизнь его в опасности, а жаловаться на то он не решается, дабы не пала вина на ваш высокий двор – недостойно это получится. Ведь на все воля божья, господь его хранитель и защитник от смерти, и от плена, и от темницы злой. И пришло мне известие, что бродит он бесприютный по миру, словно чужак безродный… Так вот, в тот же час, как прибудет это войско с моим главным и верным помощником Хаман-везиром, надлежит тебе оставить все дела и, не теряя времени, отослать ко мне сына моего Хоршид-шаха, свет очей моих, покой души моей и силу Духа, вместе с твоей дочерью. Не могу я больше сносить разлуку. Хоть я и посылаю ему сто тысяч динаров, чтобы он их тратил и расточал, как пожелает, пусть возвращается вместе с Махпари ко мне, чем скорее, тем лучше. А если, сохрани бог, хоть один волосок с головы моего сына упадет, то знай, что я дал войску приказ сжечь город Чин дотла, никого в живых не оставлять, а пепел собрать и в Халеб ко мне доставить. А коли мало будет тех ста тридцати тысяч воинов, что я послал, триста тысяч других вслед за ними на вас нашлю! Они всю страну вашу разорят и уничтожат, так что и не вспомнит никто, что там когда-то царство было. Ожидай со дня на день нашего прибытия!»

Когда шах Фагфур прочел это письмо и понял, что там написано, он в душе возблагодарил бога, что тот не дал ему беды наделать. Потом повернулся к Хаман-везиру и сказал:

– О избранный слуга нашего дорогого брата Марзбан-шаха, зачем ему понадобились все эти попреки и укоры из-за сына его? Да мы с него, бог видит, пылинки сдували! Хоршид-шах – наш любимый сын, я лелею и берегу его как зеницу ока. Правда, сейчас на нас Мачин войной пошел, войска послал под предводительством Газаль-малека, сына Армен-шаха. Они из-за Махпари нагрянули, хотят ее заполучить. Вот я и отослал Махпари в крепость Шахак, а Хоршид-шах против войска Мачина выступил и с ними сражается.

Тут Хаман-везир приказал свой шатер снимать. Фагфур говорит:

– О великий везир, задержись, отдохни от дорожных тягот, отведай нашего хлеба-соли, осчастливь город своим пребыванием и осмотри его. Да я ведь и сам войско собрал – сорок пять тысяч всадников, на помощь Хоршид-шаху выступаем.

Хаман-везир ответил:

– О государь, Марзбан-шах нам ничем другим заниматься не велел, мы ведь сюда не отдыхать прибыли. Сказано было, что, где бы ни был Хоршид-шах, мы должны при нем состоять. Коли он нынче войну ведет, как мы будем здесь прохлаждаться? Не подобает откладывать выполнение приказов! От приказа отступить – что измену допустить! Сколько времени отсюда до Хоршид-шаха добираться?

Фагфур сказал:

– Отсюда фарсангов двадцать будет, так что за два дня не дойти.

Хаман-везир больше не медлил, поднялся, велел шатры разбирать и не успел еще договорить, как шатер его сняли и войско двинулось в путь.

Собиратель известий и рассказчик повествует, что причины появления Хаман-везира были такие. Когда Хоршид-шах и Самак с Шогалем и Фаррох-рузом выбрались с Каменной улицы, Самак убил Шир-афкана и его схватили, Хоршид-шах и Фаррох-руз с Шогалем пошли в дом Зейд-айяра. Хоршид-шах из окошка кликнул Джомхура, родича своего, ему все поведал и письмо составил, где то, что с ним произошло, описал, а еще упомянул, чтобы побольше денег с войском прислали, и вручил то письмо Джомхуру.

А Джомхур добрался до своей страны, все рассказал и отдал письмо Марзбан-шаху. Прочел тот, все обстоятельства из письма узнал и стал о сыне горевать, плакать и рыдать. Потом созвал со всех областей войско, прибывших приветил и отправил в путь во главе с Хаман-везиром, а сам в другие края грамоты послал, новое войско призвал, чтобы побольше народу набрать и самому следом за Хаман-везиром выступить. И вот отправил он в дорогу Хаман-везира, и тот двинулся на поиски Хоршид-шаха, дабы ему послужить.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. О том, как Канун выкрал Махпари, как отвез ее в крепость Фалаки, а Хоршид-шах, разбив войско Газаль-малека, двинулся на Мачин

<p>ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. О том, как Канун выкрал Махпари, как отвез ее в крепость Фалаки, а Хоршид-шах, разбив войско Газаль-малека, двинулся на Мачин</p>

Собиратель известий и рассказчик повествует так. После того как Катран и Фаррох-руз сразились в тот день, они вернулись каждый в свою ставку отдыхать. Канун пришел, низко поклонился Газаль-малеку и сказал:

– О государь, я ведь прибыл для того, чтобы добраться до крепости Шахак и вывезти оттуда Махпари. Теперь, после того как Катран-пахлавана и других я освободил, пришло время этим заняться. Под счастливой звездой царевича я отправлюсь, чтобы забрать Махпари из крепости Шахак и вручить тебе – в ответ на проделки Самака.

Пока они об этом речь вели, вошел в шатер человек, поклонился и сказал:

– Я прибыл из Мачина с письмом от шаха.

Он достал письмо, положил его перед Газаль-малеком, а тот передал Шакару-писцу и велел прочесть.

Шакар стал читать, а там было написано так: «Сын мой, знай и ведай, что, после того как ты благополучно отбыл, а потом прислал письмо, что Махпари увезли в крепость Шахак, а Катрана захватили в плен, и попросил помощи, я послал войско, а вместе с ними отправился исфахсалар Канун, чтобы добыть головы Самака и Шогаля-силача, а Хоршид-шаха взять живьем и Махпари вывезти из той крепости. Пока Канун делал свое Дело – освобождал богатырей, здесь у нас Самак объявился и выкрал Дельарам, а еще множество утвари. Пропали также два сына Кануна. А когда ты прислал пленных Сиях-Гиля и Сама, Мехран-везир говорил, чтобы мы их казнили, но я не велел и отослал их в темницу к Термеше. Так их в ту же ночь похитили. Наверняка это все тех же рук дело! Опозорили мою тюрьму… И хотя до сих пор не установлено, кто это совершил, Мехран-везир говорит, что не кто иной, как Самак. Пока вы там продолжали ваши дела, которым конца нет, у нас здесь вон что случилось! Вот что я хотел тебе сообщить. Мир вам!»

Когда Шакар прочел письмо и Канун услышал, что сталось с его сыновьями, он заплакал и сказал:

– О горе, где теперь мои богатыри? Что с ними? Живы они или нет? Может, убили их?

Так он рыдал, пока Газаль-малек не стал его унимать:

– О богатырь, успокойся, ни у кого духу не хватит двух таких молодцов жизни лишить!

Очень Канун расстроился. Он воскликнул:

– Ну, Кафур, собирайся, съездим за Махпари в крепость Шахак, а потом отправимся разыскивать моих сыновей.

Только он это проговорил, как вбежал лазутчик и ударил шапкой оземь перед Газаль-малеком, восклицая:

– Берегись, царевич! Я прискакал из Чина – шах Фагфур войско в помощь Хор'шид-шаху посылает. А из Халеба от Марз-бан-шаха, отца Хоршид-шаха, прибыло сто тридцать тысяч воинов, сюда направляются. Если они все вместе подойдут, наше войско конями затопчут!

Царевич сразу спросил:

– А разве они уже прибыли?

– Пока нет, но, того гляди, подоспеют.

Насупился Газаль-малек и говорит Катрану:

– Ну, когда прибудут, тогда и поглядим. Хватит у нас сил – прекрасно, а нет – повернем назад в Мачин. До тех пор подождем, пока Канун Махпари привезет.

Канун, как услышал это, сказал:

– Уж мы своего добьемся.

А этот Канун был очень искусный писец. Он тотчас взял перо, чернильницу и составил Махпари письмо от лица Фагфура, написал его красивым почерком и прекрасным слогом. Сначала он помянул имя божье, а потом повел речь: «От Фагфура к дочери Махпари. Когда это письмо дойдет до тебя, дочь моя, царица мира, знай и ведай, что из страны Халеб от Марзбан-шаха прибыло войско в сто тридцать тысяч человек, он прислал их своему сыну Хоршид-шаху. Как я слышал, Хоршид-шах выехал на битву с врагом – они отправились ему на помощь. Я полагаю, и недели не пройдет, как они вернутся с победой. Тебе же надлежит, как только ты получишь это письмо, тот же час собраться и выехать сюда, чтобы за эту неделю красоту навести. Ведь когда Хоршид-шах благополучно возвратится, мы вас поженим, сыграем свадьбу, и тебе придется отправиться с Хоршид-шахом в Халеб. И не мешкай! Это письмо писано рукою Шахдара, доверенного человека Марзбан-шаха. Похоже, что с Хоршид-шахом он в родстве, так как тот выбрал среди всех именно его, чтобы он доставил тебя поскорее. Мир вам».

Канун закончил письмо, запечатал и сказал:

– Ну, царевич, ради твоего счастья отправляюсь за Махпари!

И он попросил, чтобы дали ему пятерых слуг, собрал с Кафу-ром все, что нужно-, и выехал из лагеря.

Когда они приблизились к крепости Шахак, поглядели, видят, стоит гора высокая, от других гор особняком. Господь своим могуществом сотворил ее так, что она верхушкой небесного свода достигает, а основанием упирается в Быка и Рыбу [30], а ведет к той крепости одна-единственная тропинка.

– Ну, если эту крепость боем брать, со всего мира войско и то ее не осилит, – сказал Канун. С этими словами двинулись они к крепости да притворились, будто со стороны Чина едут. Лала-Салех и Рухафзай у окошка сидели, наружу глядели. Видят, по дороге из Чина едут семеро всадников, путь к крепости держат. Подъехали ко входу, крикнули: дескать, мы письмо везем от шаха Фагфура к дочери его.

Лала-Салех, с тех пор как Самак захватил крепость и поручил ему смотреть за ней, постоянно сторожил у ворот, Махпари с Рухафзай и другими тоже были при нем. Лала-Салех сказал:

– Давай его сюда, мы поглядим.

Канун просунул письмо в дверную щелку, Лала-Салех отнес его Махпари, она распечатала и прочла все те россказни. Сказала царевна:

– Самак говорил, чтобы мы никому, кроме него и Хоршид-шаха, дверь не открывали, в крепость не впускали, чтобы обмана не получилось.

– Надо к воротам пойти, порасспросить их да послушать: верно ли, что письмо от твоего отца? – сказала Рухафзай.

Махпари вместе с остальными подошла к воротам. Лала-Салех крикнул:

– О благородный муж, как тебя зовут? Что-то я не видел тебя никогда.

– О Лала, – ответил Канун, – великий государь ведь написал, что мое имя – Шахдар и что я родственник Хоршид-шаха, приехал с войском, чтобы ему послужить. Скажи Махпари, что из той страны войско прибыло и меня послали за ней, чтобы доставить ее к отцу, а когда Хоршид-шах вернется, поженить их. Не знаю, может, Хоршид-шах раньше нашего туда поспеет.

Махпари от подобных речей так и размякла: как раз на это она и уповала, ведь Махпари была без памяти влюблена в Хоршид-шаха. Едва услышав о свидании с ним, она так обрадовалась, что поддалась на уговоры Кануна. Она сказала:

– Лала, как лучше поступить?

– О царевна, он доверенный человек Хоршид-шаха, его твой отец прислал, – ответил Лала. – А там воля твоя.

– Да я уж и не знаю, как быть, – говорит Махпари, – тебе виднее.

Тогда Лала-Салех сказал Рухафзай:

– Надо ехать. Сколько нам здесь торчать?

– Уж и не знаю, что сказать, – ответила Рухафзай.

Судили они, рядили, наконец решили: отперли ворота, и Канун вошел в крепость. Видит он, царевна сидит, Рухафзай ей прислуживает. Посмотрел он на красу, рост и дородство Мах-пари, подивился и сказал себе: «Такой прекрасной девушки еще на свете не бывало! Неудивительно, что из-за нее столько народу сражаться готово». Поклонился он девушке и сказал:

– О царевна, не теряй времени, надо нам отправляться.

Махпари возразила:

– Нам же нужны носилки!

– Да, царевна, я просил у шаха, – ответил Канун, – а он сказал, что тут недалеко, когда подъезжать будем, известим его, и он вышлет носилки нам навстречу. Так что пока садитесь верхом и поедем.

Сели Махпари, Лала-Салех и Рухафзай на лошадей. Канун подозвал Мефтаха, одного из тех слуг, что с ним приехали, и сказал:

– Присмотри за крепостью, пока шах не пришлет кого-нибудь, эти две девушки останутся с тобой, и двое слуг тоже.

После этого они пустились в путь и погнали коней вовсю, пока не доехали до удобной лужайки. Там они расседлали лошадей, немного отдохнули и перекусили, как вдруг в степи пыль столбом поднялась. Канун подумал: «Вот беда-то, пропало наше дело, зря мы так старались… Что же теперь делать?» Стал он прикидывать, как бы выход найти, а сам с тех клубов пыли глаз не сводит. Тут обозначился средь пыли онагр, который скакал на лужок попастись. Увидел он людей и назад умчался.

Обрадовался Канун. Тотчас поднялся он, сели все на лошадей и отправились дальше. До полуночи ехали они окольными путями. А у Кануна полное снаряжение с собой было, и среди прочего в седельных сумках два кувшина воды. В одном вода была смешана с зельем, от которого в беспамятство впадали, а в другом чистая. Вот он достал тот кувшин без дурмана и стал пить. А ведь известное дело, коли в дороге один кто-нибудь пить начнет, то и всех прочих непременно жажда одолеет, особенно ночью. Вот и Махпари захотелось воды. Она говорит:

– Лала, дай мне напиться.

Канун услыхал, тотчас вытащил кувшин, в котором было зелье, и подал Лала-Салеху. А у Махпари был такой обычай: все, что она пила или ела, сначала давать Рухафзай. Поднесли ей кувшин с водой, она сначала протянула его Лала-Салеху, чтобы он выпил, потом – Рухафзай, а потом и сама напилась и кувшин вернула Кануну. Прошло немного времени, и то зелье стало действовать. Голова у девушки закружилась, нутро стало жечь. Она сказала:

– Ох, Лала, Рухафзай, измена! Я вам говорила, глядите лучше, не то обманут нас! Теперь мы погибнем понапрасну!

С этими словами она упала с коня. А у Лала-Салеха и Рухафзай тоже в голове помутилось, и они вслед за ней на землю попадали. Канун соскочил с седла, отрубил голову Лала-Са-леху и уже подошел к Рухафзай, чтоб и ей голову снести, да жалко ему стало: он слышал, как она поет. Он сказал себе: «Не стоит убивать музыкантов, тем более женщин», подобрал Махпари и Рухафзай, связал их и двинулся дальше, пока не подъехал к ночным караулам. Той ночью в карауле стоял Катран-пахлаван, он крикнул: «Кто идет?» – и тут увидел Кануна. Обрадовался Катран, приблизился к ним и спросил:

– О богатырь, с удачей ли ты возвращаешься?

– Да будет тебе удача, Катран, а я привез Махпари и Ру-хафзай-музыкантшу, взял крепость Шахак и оставил там кутвалем слугу Мефтаха.

Катран его расхвалил и вместе с ним въехал в лагерь, отправился прямо к царскому шатру. Газаль-малек все еще за вином сидел. Катран и Канун поклонились, Газаль-малек спросил:

– Ну, Канун, повезло тебе или нет? Львом ты вернулся или лисицей?

– Под твоей звездой и мне повезло, – говорит Канун, – львом я пришел.

И он положил перед Газаль-малеком Махпари и Рухафзай.

Газаль-малек поглядел на красу Махпари. Хоть и раньше он ею увлекался, теперь это чувство в любовь перешло, душу его смутило. Она-то без памяти лежала, а он глаз от нее не мог отвести. Потом царевич сказал:

– Что же я с нею делать буду, ведь мне сражаться надо… Нужно их в Мачин отослать, чтобы отец там ее посторожил, пока я не освобожусь.

Канун сказал:

– О царевич, нельзя Махпари отсылать в Мачин! Ведь тебе объяснили, что в Мачине Самак, что он ночью выкрал Сиях-Гиля и Сама из темницы Термеше, а также Дельарам и утварь и сыновей моих – всех он захватил. Если ты отправишь туда Махпари, как ее ни стереги, он все равно похитит ее. Надо ее отвести в крепость Фалаки, это твердыня неприступная. Пусть хоть со всего света войско окружит ее, а взять не сможет. Тысяча подобных Самаку не сумеет туда пробраться, тем более что кутвалем там наш старый слуга Адхан, человек надежный. Надо отослать Махпари туда, пока мы разузнаем насчет этого войска, решим, как быть. Если же нам придется отступить, она там будет в безопасности. Отправь ее в крепость Фалаки, ведь я уезжаю в Мачин.

– Раз так, сначала отвези Махпари, а потом уж поезжай в Мачин, – решил Газаль-малек.

– Повинуюсь, – ответил Канун. Тотчас он собрался, взял пятьдесят человек, забрал Махпари и Рухафзай и отправился в путь.

Господь судил так, что, когда Газаль-малек отослал Махпари в свою крепость, он от радости на месте усидеть не мог. Обратился он к своим богатырям:

– Превосходно Канун с этим делом справился! Никто еще такого не совершал! Да и дальше он все разумно рассудил.

Тут каждый свое слово сказал, пока за разговором не подошел день к вечеру. И вдруг вся земля задрожала, гром военных барабанов к небесам вознесся, так что со всего лагеря сбежался народ, все от страха содрогнулись, а Газаль-малек чуть разума не лишился. Говорит он:

– Посмотрите, что там случилось.

Тут вошел человек и сказал:

– О царевич, кончились теперь поединки да состязания! А ведь это они еще только в лагерь въезжают.

Царевич говорит:

– Коли так, надо нам уходить, видно, великое воинство подошло.

Богатыри сказали:

– О царевич, да разве так можно? Мы подождем, пока все войско подойдет, поглядим, что там за бойцы, как дело пойдет. Если сможем с ними справиться, будем сражаться, если перевес на их стороне будет, тогда уйдем.

Так они поспорили и остались на месте.

А тем временем к Хоршид-шаху явился человек и объявил:

– О царевич, добрая весть! Пришло огромное войско из Халеба, а во главе его – величавый старец по имени Хаман-везир.

Хоршид-шах, как услышал, вскочил, обрадовался, щедро наградил вестника, отдал ему платье со своего плеча, тотчас сел на коня и со всем своим войском выехал навстречу Хаман-ве-зиру. Проехали они около фарсанга и встретились с теми полками.

Когда взор Хаман-везира достиг Хоршид-шаха, он сразу спешился, а за ним и все воины его. Зарыдал царевич в тоске по отцу, Хаман-везир его обнял, а он так горько плакал, что войско вслед за ним в слезы ударилось. Стали богатыри подходить, руку Хоршид-шаху целовать. Хаман-везир приказал привести ему коня – ведь он и его войско пешими шли. Взял он царевича за руку, усадил на коня, Хоршид-шах подождал, пока сам Хаман-везир сел в седло, и направились они в лагерь и достигли царского шатра, а там поднялись на тахт.

Хоршид-шах усадил Хаман-везира рядом с собой, только и делал, что расспрашивал об отце с матерью. Хаман-везир сказал:

– О великий царевич, мать твоя приказала долго жить.

Хоршид-шах заплакал. Хаман-везир продолжал:

– С тех пор как ты расстался с отцом, три года прошло. Первый год отец твой сидел и пил вино со своими приближенными, потом он перестал пировать и веселиться, потерял вкус к состязаниям и играм и позабыл все иные занятия – только днем и ночью плакал и рыдал. От тоски по тебе он света белого не видел, спина его сгорбилась, ни днем он не знал покоя – нет чтобы с кем-нибудь словечком перемолвиться, – ни ночью отдыха. А когда получил от тебя вести, описать невозможно, как переменился. Так что, пока еще не собрались все полки, он выслал меня вперед, а остальное войско и казна идут следом. Скоро прибудут, я не сомневаюсь.

Поговорили они об этом. Хоршид-шах все плакал, а Хаман-везир сказал:

– О царевич, он прислал немного денег тебе на расходы. Позволь передать их тебе.

– Пусть у тебя будут, отец, – отвечал Хоршид-шах, – ты ведь мне вместо отца, а коли расход какой случится, ты их тратить будешь, пока отец мой не приедет.

И вот таким образом они день и ночь только тем и занимались, что вели эту беседу, рассказывали, что произошло за те три года. А через два дня Хоршид-шах сел вино пить, обласкал прибывших богатырей, усадил их, оказал каждому почет, каж-(дого отметил да приветил. До ночи они за вином просидели, а потом отдыхать отправились.

Наступила ночь и прошла, день начался, Хоршид-шах приказал играть в барабаны, и все объединенное войско вышло на поле брани. Когда Газаль-малек услышал грохот барабанов, волей-неволей пришлось и ему выходить на мейдан. С обеих сторон старшины ряды выстроили.

В том войске, что прибыло из Халеба, был богатырь по имени Хормоз-Гиль. Подошел он к царевичу, поклонился и сказал:

– О великий государь, разреши мне сегодня на поле выйти, силу показать.

Хоршид-шах ответил:

– Жалую тебя, богатырь, предводителем войска.

Поблагодарил Хормоз-Гиль, вскочил в седло и поскакал на поле. И сам он, и конь его в доспех железный облачены, едет он, грозный клич испуская, себя восхваляя, оружием бряцая, врагов устрашая. Поравнялся с войском Газаль-малека, ударил оземь копьем, шлем с головы снял, на луку седельную положил и вскричал:

– Я – наименьший войска нашего, Хормоз-Гиль, раб Марзбан-шаха, слуга сына его Хоршид-шаха. Выходите кто посмелее, померимся силами!

Не договорил он еще свои слова, как с правого крыла войска Газаль-малека всадник выскочил, вместе с лошадью в броню одет, копье наперевес, с боевым кличем подскакал он к Хормоз-Гилю и закричал ему:

– О презренный, кто ты такой?! Неужели ваш царь воображает, что в мире храбрецов нету? Показывай, на что ты годишься!

Газаль-малек сам лихости этого воина удивился.

– Что это за смельчак выискался? – спросил он.

– Да ведь это Катур, брат Катран-пахлавана, – отвечали ему.

Газаль-малек похвалил его, а Хормоз-Гиль, услышав слова Катура, ничего ему не ответил, только в гневе за копье схватился и на него ринулся. Катур тоже выставил копье, и так они скрестили копья и бились ожесточенно. Хормоз-Гиль от ярости прямо из себя выходил, потому что никто лучше него не знал копейного боя. И вот одержал он верх, ударил Катура в грудь копьем с такою силой, что острие копья через спину наружу вышло. Копье согнулось, а Катур рухнул с коня. И пронесся по войску Газаль-малека стон, а войско Хоршид-шаха возрадовалось.

Хормоз-Гиль опять вызов бросил. Другой воин выехал на поле, он и его сразил. Так положил он пятьдесят человек, а у самого даже кровь из носа не пошла! Всех он повергал наземь и приговаривал:

– Эх, Газаль-малек, с такими-то воинами ты мнишь отпор нам дать? Пошли-ка на мейдан такого бойца, что хотя бы недолго мог устоять!

Хотел Катран-пахлаван на поле выходить, но Гиль-Савар схватил за повод его коня и сказал:

– Обожди, богатырь, давай я отомщу за кровь твоего брата – не стоит тебе нынче на мейдан выезжать, ведь ты расстроен.

С этими словами он погнал коня на поле и набросился на Хормоз-Гиля. Долго они копьями бились – никому победа не досталась, ведь Гиль-Савар тоже хорошо копьем владел. Тогда отложили они копья, выхватили мечи, прикрылись щитами и обрушили друг на друга удары.

А Хоршид-шах в середине своего войска вино попивал, за боем наблюдал. Разгорячился он от вина, говорит себе: «Да что Долго возиться с этим войском?» И как был в шелковой рубахе, так на мейдан и поскакал. Богатыри дорогу ему заступили, кланяясь, сказали:

– О царевич, оставайся на месте, мы, рабы твои, отразим врага!

Выехал Хоршид-шах, окруженный богатырями, на поле, а Хормоз-Гиль с Гиль-Саваром все еще бьются. Был средь них один богатырь по имени Джебкейли. Он вложил в лук стрелу, никого не спросясь, выстрелил и пробил бок Гиль-Савару, так что наконечник стрелы из другого бока показался. Ударила Гиль-Савару желчь в голову, руки-ноги у него ослабели, в голове помутилось, упал он и умер. Прокатился по войску Газаль-малека стон – ведь Гиль-Савар был великий богатырь и шахский родич.

Тут Хаман-везир закричал на войско:

– На поглядение вас сюда привели, что ли? Ну-ка, возьмитесь все разом, да и истребите вражью силу! Или вас дела царевича не касаются?

Собрались богатыри все вместе: Хормоз-Гиль и Хордасп-шиду, Шерван Халаби, Сорхаб Голаби и Сорх Маргази, Шахак Гази и Абре-Сиях, все эти халебские богатыри со статридцати-тысячным войском и богатырями Чина Карамуном, Шируйе, Самуром, Аргуном Сарчупаном, Санджаром и другими окружили войско Газаль-малека и разгромили его. Только Газаль-малеку, Катрану, Сейлему да еще воинам двадцати удалось спастись, да и то все они были изранены. Они обратились в бегство, а казну их, и все добро, и шатры разграбили. Когда они бежали, Хоршид-шах с радостью и ликованием возвратился в свой шатер, а с ним и Хаман-везир и военачальники.

Хоршид-шах сказал:

– О Шогаль, не знаю я, как дела у брата моего Самака, ведь он в Мачине и пленные богатыри Сам и Сиях-Гиль тоже там. Поэтому нужен нам какой-нибудь человек, который поедет и заберет Махпари из крепости Шахак, ведь мы возвращаемся к шаху Фагфуру и уладим все, так что Самак тоже пусть возвращается. Ведь больше мучений, чем мы за это время претерпели, ни одному человеку в мире и за сто лет не доставалось.

Фаррох-руз поклонился и сказал:

– Великий государь, прикажи мне, и, коли нет здесь Самака, я поеду и привезу Махпари из крепости Шахак.

– Отлично, – согласился Хоршид-шах, – ведь ты мой брат, а Самака нет с нами.

Фаррох-руз с Самраном и еще несколько богатырей, учеников Шогаля-силача, отправились в путь и добрались до крепости Шахак. Вдруг сверху на них обрушился камень.

– Лала-Салех, ты что же бунтуешь?! – воскликнул Фаррох-руз. – Или ты нас не узнал? Ведь это я, брат Хоршид-шаха. Я приехал, чтобы доставить Махпари к царевичу: ведь мы обратили в бегство войска Мачина.

А Мефтах с крепости ему отвечает:

– Никакой я не Лала-Салех, меня Мефтахом звать, я слуга Армен-шаха. А Махпари, Рухафзай и Лала-Салеха давным-давно в Мачин отвезли.

Тут Фаррох-руз крикнул:

– Да что ты болтаешь, Лала?!

– То, что слышишь, – отвечает Мефтах, – крепость мы захватили, и она теперь наша, а Махпари увезли. Возвращайся, пока цел!

Огорчился Фаррох-руз, повернул назад, говоря себе: «Да как же это получилось? Я-то думал, что уже все уладилось, а дело вон как оборачивается!»

Приехал он к Хоршид-шаху, приветствовал его как положено и говорит:

– Царевич, крепость-то, оказывается, пала, а Махпари увезли! – И рассказал ему, что произошло.

Хоршид-шах так и подскочил:

– Да как это возможно?! Кто мог такое совершить?!

– Этого нам не сказали, – ответил Фаррох-руз.

Тогда Хоршид-шах к Аргуну обратился:

– О богатырь, вот они каковы, твоя крепость и ущелье! Крепость захватили, и Махпари увезли, а ведь я все эти невзгоды только ради нее и терпел. Уговорили меня ее в крепость поместить. И вот теперь я ее потерял, не найти мне ее больше! Захватили крепость, что же теперь делать, как Махпари отыскать? Горе мне, а я-то говорил, что все беды позади! Теперь-то я и попал в беду! Увы, Самак своей смелостью такого добился, а мы все зазря загубили…

Так горевал царевич, пока Хаман-везир не сказал ему:

– О царевич, на свете храбрецов много. Нашелся такой Самак, взял крепость, а потом другой явился, ее отобрал. Тут уж ничего не поделаешь. Вот сколько невзгод нам пришлось испытать за три года – и все из-за Махпари. А когда уж совсем было кусок ко рту поднесли – из рук вывалился! Надо нам написать письмо шаху Фагфуру и известить его обо всем. Сообщим ему, что мы отправимся в Мачин. Ведь если мы туда не пойдем – позор нам и бесчестье: мы так старались, а они девушку увезли! А еще говорят, что Самак-айяр, благородный человек, который сделал нам столько добра, в Мачин ради нас отправился. Когда он узнает, что мы туда прибыли, он присоединится к нам, мы ему обо всем расскажем, и он опять добудет нам Махпари. Ведь он мастер на такие дела!

– Так и поступим, – решил Хоршид-шах.

Хаман-везир тотчас написал шаху Фагфуру письмо, известил о сражении и о бегстве врагов, о захвате крепости Шахак и о похищении Махпари. Потом добавил, что отправляются они в Мачин, на поиски Махпари, и просил, если возможно, прислать корма для скота.

Запечатал он письмо, положил перед Хоршид-шахом. Тот взял и сказал Шогалю:

– Вели кому-нибудь доставить это послание шаху Фагфуру.

Шогаль вызвал Махруйе, вручил ему письмо и послал его к шаху Фагфуру, а они собрались и двинулись в Мачин.

Собиратель известий и составитель книги, а также рассказчик истории сей повествуют, что Канун и Кафур, взявши Мах-пари и– Рухафзай, направились к крепости Фалаки. А эта крепость расположена была посреди леса обширного, в четыре фарсанга длиной и шириной, к подножию ее море подступало, а видно ее было за десять фарсангов.

Когда Канун миновал лес и подъехал ко входу в крепость, дозорный с крепостной башни увидел их. Он пошел к кутвалю крепости и доложил:

– Показался какой-то отряд, путь держат к крепости, и похоже, что едут со стороны Чина.

Кутваль приказал хаджибу выйти узнать, кто такие. Вышел хаджиб за крепостные ворота, поглядел и узнал Кануна: он его много раз видал в Мачине. Поклонился он, а Канун с ним поздоровался. Потом Канун сказал:

– Ступай доложи кутвалю, что я приехал с поручением от царевича Газаль-малека, который вверяет ему на сохранение и сбережение Махпари, дочь шаха Фагфура. Царевич сам с войском Фагфура сражается, а девушку надо сторожить так, чтобы даже ветер до нее не долетал. Из-за этой девицы весь мир переполошился, и, ради того, чтобы дело к такому концу пришло, много людей жизни лишилось. Надо бы ее из рук в руки передать, да некогда. Оставляю с ней Кафура, пусть за ней присматривает.

Хаджиб говорит:

– Исфахсалар, пожалуй в крепость!

– Никак не могу, тороплюсь сильно, – отвечает Канун.

Тут хаджиб назад возвратился, сообщил кутвалю, в чем дело. Адхан-кутваль выслушал его и сказал:

– Пойди приведи их сюда. Коли не может Канун крепость навестить – не беда. Видно, у него дела поважнее есть. Передай ему мой привет и забери охраняемых. Да возьми с собой несколько невольниц и слуг, это ведь царская дочь!

Вышел хаджиб вместе с невольницами и рабами, принял от Кануна Махпари и Рухафзай и доставил их в крепость. Махпари пришла в себя, вздохнула, но тут ее до того досада разобрала, что она слова не могла выговорить, в таком расстройстве ее в крепость и принесли. Увидела она Рухафзай, та к ней подошла, а Махпари спрашивает:

– А с Лала-Салехом что? Видно, прикончили они его – иначе он бы с нами был. Ох, бедняжка Лала-Салех!

Начала Махпари плакать, да тут за ними пришли, чтобы отвести их в царские покои – ведь такое помещение в каждой крепости содержат. Кутваль велел развязать им связанные дотоле руки, водворил в те покои и приказал:

– Чтоб никто к ним не заходил, кроме слуги и двух невольниц, а коли им что понадобится, пусть скажут, им туда доставят.

Отвез Канун Махпари в крепость, а потом вместе с Кафуром и тем отрядом, который был с ними, устремился в Мачин. Приехали они туда, Канун отправился к себе домой и спросил у слуг:

– Где Бехзад и Размьяр?

– О богатырь, через несколько дней после твоего благополучного отбытия, – ответили слуги, – появились два человека, сказали, что они приехали тебе послужить. Бехзад и Размьяр за ними ухаживали, привечали их и почитали, два дня их принимали. А потом те ушли, куда – неизвестно. А еще Дельарам пропала, и утварь пиршественную ценою в сто тридцать тысяч динаров найти не Могут. Сыновья твои тоже исчезли. Наш мудрый царь их искать приказал, да не нашли. А кроме того, Сиях-Гиля и Сама ночью похитили из темницы Термеше.

Вслед за тем рассказали ему все про Термеше и двух братьев-мясников, про то, как их освободили, про то, как обнаружили тайный ход, как шах решил устроить заставы на всех дорогах.

Огорчился Канун. Ночь он провел дома, а наутро оделся с большой пышностью, как у него в обычае было, и вместе со своими слугами отправился в шахское присутствие.

Подошел Канун к шахскому трону, поклонился, землю поцеловал и встал почтительно перед шахом. Тот с ним поздоровался, а потом спросил:

– Как там мой сын, что поделывает?

– О шах, он здоров и невредим, – ответил Канун. – Но когда я там был, прошел слух, что явилось стотридцатитысячное войско из Халеба. Больше мне ничего не известно.

Потом он заговорил о других делах, но тут послышался шум, поднялась суматоха. Армен-шах сказал было:

– Посмотрите, что там такое!

И вдруг ввалились во дворец Газаль-малек и Катран, а с ними пятьдесят воинов. Армен-шах обрадовался, но сказал:

– Что случилось, отчего вы безоружные, да и ранены все, где остальное войско?

Газаль-малек поведал, что их постигло. Тут поднялся в городе крик и стон, в каждом доме поминки справляли. Рассказал Газаль-малек обо всем, что произошло с тех пор, как они с отцом расстались, а тот спрашивает:

– Сынок, а сюда-то они придут или нет?

– Отец, да ведь коли Махпари у нас, значит, непременно ожидать надо, – ответил Газаль-малек.

Шахран-везир сказал:

– Не знаю, что это за войско и зачем пришло. Если это и правда войско Марзбан-шаха, которое он за сыном прислал, без сомнения, сюда явятся, разве их удержать!

Задумался Армен-шах, а Шахран-везир опять говорит:

– О шах, не надо нам было в это ввязываться, но, видно, такова господня воля. Теперь они обязательно станут разыскивать Махпари, а Махпари в крепости Фалаки, и добыть им ее не удастся, но, когда они сюда доберутся, придется нам сражаться с ними, а ведь у нас войска совсем больше нет. Одно нам остается: пока они не пришли, разослать грамоты во все края, созвать такое ополчение, с которым никто совладать не сумеет. Однако исход всякой битвы зависит не от большого или малого войска, а от удачи. Если бы не везение Хоршид-шаха, разве заявился бы он в нашу страну? Видишь, чего он достиг после того, как пребывал в таком ничтожестве?

Армен-шах, и Газаль-малек, и Мехран-везир, и все богатыри, которые там присутствовали, сказали:

– Ты рассудил правильно, так и следует поступить.

Но тут в тронный зал вбежал лазутчик, крикнул: «Берегись, шах!» – и ударил шапкой оземь.

– Что случилось? – спросил Армен-шах.

– О шах, такое, что хуже некуда: враг-то уж у дверей! Хор-шид-шах, а с ним сто восемьдесят тысяч всадников остановились на привал на лугу Заферан.

Армен-шах расстроился, сошел с трона и сел прямо на землю, горюя и сокрушаясь.

– О шах, не тревожься, – сказал ему Мехран-везир. – Поставь к воротам ловких, опытных и мудрых людей, прикажи улицы бревнами завалить, а сторожам вели бодрствовать и бдеть. А Шахран-везир пусть письма пишет, подмогу созывает.

– Делайте все, что найдете нужным, – молвил Армен-шах.

Сорхвард все эти разговоры слышал и слова шаха тоже на заметку взял. Он вернулся к Самаку и все ему рассказал: и то, что войско Хоршид-шаха прибыло, и то, что придумал Мехран-везир. Самак-айяр сказал:

– О Сорхвард, исполнились наши упования, свершилось все по нашему желанию!

И тут недуг его покинул. Он спросил:

– Сорхвард, а как дела у Сиях-Гиля и Сама?

– Им полегчало, – ответил тот, – они уж на ноги подымаются.

Самак справился об Атешаке, Дельарам, Сабере с Самладом и отце их Хаммаре, спросил про то, где Бехзад с Размьяром.

– Все там же, – ответил Сорхвард.

– Ну, тогда все в порядке, – решил Самак и позвал мать Сорхварда. Она пришла, нагрела воды, помыла Самаку голову, он отдохнул немного и сказал:

– О Сорхвард, будь настороже. Как только услышишь, что от Хоршид-шаха посланец едет, дай мне знать, чтобы я все устроил, как надо.

И стали они дожидаться.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. О том, как прибыл от Хоршид-шаха к Армен-шаху посол, чтобы решить дело миром, как Самак проник к послу, как расправился он с Тер-меше и вывел Махпари из крепости Фалаки

<p>ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. О том, как прибыл от Хоршид-шаха к Армен-шаху посол, чтобы решить дело миром, как Самак проник к послу, как расправился он с Тер-меше и вывел Махпари из крепости Фалаки</p>

Когда Хоршид-шах стал лагерем на лугу Заферан, Хаман-везир поклонился и сказал:

– О царевич, когда я еще при Марзбан-шахе был, он мне наказывал, что, мол, коли найдешь моего сына в спокойствии и благополучии, смотри, чтобы не начинал он зря войны, чтобы нес божьим людям мир. Не следует ему проливать кровь людскую, это грех. А мне, рабу своему, шах повелел воевать. Теперь наши дела так повернулись, что пришлось много народу перебить. Хоть мы того и не желали, но, раз уж прибыли в эту страну за Махпари, должны были сражаться. Однако ныне я считаю, что лучше всего последовать наставлениям и советам шаха. Поэтому мы сначала пошлем Армен-шаху письмо и потребуем Махпари назад. Пришлют ее – тем лучше, не пришлют – сами виноваты, на себя пусть пеняют. А нам будет оправдание, что мы старались выполнить приказ шаха.

Царевич сказал:

– Воля твоя, поступай так, как нужно.

Хаман-везир тотчас потребовал калам и чернильницу. Явились тут хранители письменных приборов, поставили перед Хаман-везиром эту изобильную сокровищницу красноречия, положили ту летунью-птицу и принесли вестника, белого, как камфара [31]. И Хаман-везир направил к тому улью, наполненному черным мускусом, сладкоречивую пташку, что говорит без языка, придает форму смутным мыслям. Но прежде, взыскуя совершенства, вооружился перочинным ножичком, словно острым мечом, и отделил той певунье голову от тела. И тогда та птица, лишенная головы и ног, обрела дар речи. Он взялся за калам посредине, окунул его в смесь мускуса с шафраном, и тот мускус заполнил перо. Потом он пустил его резвиться по камфарному полю, пока не излилось все, что было на душе.

Сначала он помянул бога, а дальше написал: «От Хоршид-шаха, сына Марзбан-шаха, царя Ирана и Турана, а также от Хаман-везира, главного советника царя, к Армен-шаху, царю Мачина. Знай и ведай, что явились мы в эту страну по божьей воле. Короче говоря, приехал сюда Хоршид-шах сватать Махпари, а мы последовали за ним. Когда мы прибыли, шах Фагфур, как было назначено судьбой, пожаловал ему свою дочь, и по этой причине пятьдесят тысяч воинов жизни лишились. Когда нам стало известно, что Махпари попала к вам в руки, так как вы вывезли ее из крепости Шахак, мы направились сюда. Не подобает женщине иметь двух мужей, это против здравого смысла, а еще меньше подобает красть царских дочерей… Но зачем говорить о том, что миновало. Сейчас мы пришли с миром, мы собираемся вернуться к себе домой, а коли заберем у вас хоть один ман ячменя или соломы, так за все заплатим золотом, чтобы была меж нами дружба: ведь весь мир того не стоит, чтобы ссориться друг с другом да проливать кровь людскую.

Царь Мачина знает, что мы никогда на его страну не зарились, это из-за Махпари только расстались с жизнью несколько тысяч людей и мы оказались здесь, за три тысячи фарсангов от своего дома – ведь сюда приехал Хоршид-шах, поневоле нам пришлось пойти за ним, чтобы по желанию родителя вернуть его. Вот уже три года, как Марзбан-шах по сыну тоскует.

Если же ты вознамерился поступить по-иному, готовься к войне! А нас пришло сто шестьдесят тысяч воинов, но это еще не все: завтра подойдет из Чина шах Фагфур с восьмьюдесятью тысячами всадников, а если и этого будет мало, то через несколько дней подоспеет сам Марзбан-шах с трехсоттысячным войском. И тогда польется кровь, и мы никого не пощадим, а вина за эту кровь и смерть падет на тебя, и тебе придется отвечать за все это перед богом.

Мы сказали все, что сочли нужным, а остальное ты сам знаешь. Привет».

Хаман-везир закончил письмо и положил бумагу перед Хоршид-шахом и богатырями. Те прочли и одобрили. Потом Хоршид-шах приложил к письму печать и сказал Хаману:

– Нам нужен человек, который знает город Мачин и его обычаи, чтобы отвез это письмо Армен-шаху и вручил его как положено.

Шируйе, сын Шир-афкана, встал и сказал:

– Владыка везиров, тому из нас, кто в Мачин поедет, головы не сносить, хотя бы он и послом отправился: ведь здешний народ от нас столько претерпел, что и описать невозможно, тем более что там Мехран-везир, этот зловредный и подлый негодяй, из-за которого вся смута и началась.

Тогда Хаман-везир к своему войску обратился:

– Кто возьмется письмо в Мачин отвезти и ответ доставить?

Выступил вперед Хордаспшиду, поклонился и сказал:

– Я передам письмо и привезу ответ.

А этот Хордаспшиду был могучий воин и человек красноречивый и знающий, находчивый и острый на язык. Он взял письмо к шаху и в сопровождении двухсот рабов направился к городу. Ворота были заперты, на крепостных стенах люди манджаники устанавливали. Хордаспшиду велел крикнуть, что прибыл посланец от Хоршид-шаха. Слуги возгласили, что он сказал, от ворот отрядили человека в шахский дворец, тот объявил:

– О великий государь, передали, что посол прибыл. Что ты прикажешь? Пускать его в город или нет?

Шахран-везир и Мехран-везир сказали:

– О шах, пусть приведут его в город, посмотрим, к чему они клонят: речи его послушаем и разберемся, что они замышляют, чего хотят.

Шах приказал тронный зал для приема посла приготовить, а Мехран-везир говорит:

– Ты, государь, ступай с богом в свои покои, жди, пока явится посол. Его сюда приведут, тогда и ты выйдешь.

– Так я и сделаю, – сказал шах.

Он позвал посольских приказных и велел им:

– Пойдите и приведите в город этого посла, сюда его доставьте.

И те отправились исполнять приказ, а Армен-шах ушел из тронного зала на женскую половину. Сорхвард все это видел. Он тотчас вернулся к Самаку и все ему рассказал. Самак-айяр спросил:

– А кто этот посол, ты не знаешь?

– Нет, – ответил Сорхвард, – но посольские уже пошли за ним.

Самак обрадовался и сказал:

– О богатырь, я выйду погляжу, кто приехал – из Чина он или из Халеба.

– Остерегись, не суй голову в петлю, – возразил Сорхвард. – Ведь весь город на ноги подняли, все за тобой гоняются. Канун и его слуги тебя повсюду ищут, Термеше под землей и под водой рыщет, а главный враг – Мехран-везир – в шахском дворце сидит. Не дай бог, грех такой случится, узнает тебя кто-нибудь, что тогда делать?! Ты уж не огорчай нас, не пугай.

– О богатырь Сорхвард, – говорит Самак, – на этот счет не бойся. Кому бог помогает, тому сто тысяч врагов не страшны!

С этими словами он встал, накинул кафтан, надел новую шапку, сверху чалму обернул, на ноги сапоги натянул, меч прицепил и, приняв вид сарханга, смело вышел из дома и направился к шахскому дворцу. Видит, тысячи людей вышли на улицы, поднялись на стены и крыши, подступили к воротам шахского дворца. Самак смешался с сархангами, стал среди них, опустив голову и ни на кого не глядя. Люди при виде его могли бы сказать: «Ну, это, видать, служилый человек», но в этой суматохе и толчее никто не обращал друг на друга внимания.

Через некоторое время показался Хордаспшиду – перед ним посольские выступают, позади охрана скачет. Подъехал он к воротам шахского дворца, и открылась ему вся эта сутолока и суета. Огляделся он, а тут хаджибы подоспели, с коня его свели. А Самак тоже разглядывал Хордаспшиду, лицезрел воина сурового и грозного. Самак сказал себе: «Это великий богатырь, который и в стане неприятеля, средь многочисленных врагов останется непреклонным!»

Самак протиснулся вперед, выскочил из толпы и начал кричать: «А ну, расступись, дайте дорогу!» Посмотрел Хордаспшиду, видит, перед ним бравый сарханг идет, народ разгоняет, и подумал: «То ли он из войска Чина, то ли здешний, в телохранители ко мне назначен?» Так и шли они, пока не достигли входа во дворец. Глядит Хордаспшиду, а двери у дворца высокие, колонны до небес высятся, на дверях цепи висят с кольцами золотыми, по земле египетские циновки разостланы, а входная арка по обычаям систанским и тюркским, грузинским, армянским и греческим изукрашена гирляндами, перевитыми жемчугом, и вздымается она высоко вверх, утверждает спесь свою над миром.

Когда Хордаспшиду подошел к дверям, стражи потянули за цепи, привратники подняли дверную завесу. Самак прежде хад-жибов подал Хордаспшиду руку, и они прошли мимо второго, третьего, четвертого, пятого и шестого занавеса и поравнялись с седьмым. Привратники дернули за шелковые шнуры, подняли сетчатый занавес вверх, закрепили справа на золотых крючках, и открылся пред ними главный дворцовый покой. Он был четыреста шагов в длину, четыреста в ширину, выложен четырьмя сортами кирпича, с деревянными дверями, украшенными оловом. Выходили в него сорок комнат, каждую от зала отделял сетчатый занавес. Под потолком висели клетки из слоновой кости, черного дерева, сандала и мирта, а в них распевали разные птицы: фазаны и горлицы, соловьи, вяхири и дрозды. Весь зал был разубран златотканой парчой и атласом, повсюду стояли разнаряженные слуги и хаджибы, военачальники сидели на золотых и серебряных табуретах, а напротив длинной суфы был установлен тахт, застланный золотой парчой, с четырьмя подушками, а на подушках – никого. Удивился Хордаспшиду. По правую руку стояли два золотых табурета, на одном из них проклятый Мехран-везир восседал. А Самак все впереди идет, дорогу расчищает, пока хаджибы не подоспели. Около шахского трона золотой табурет установлен был, на нем две подушки положены. Усадили на него Хордаспшиду, а Самак за спиной его стал, на меч свой оперся. Хордаспшиду считал, что он из числа шахских слуг, а шахским слугам казалось, что он слуга посла. А Самак знай стоит, вокруг поглядывает. Озадачился Хордаспшиду: где же шах? Почему его нет? Пока он ломал над этим голову, занавес против него поднялся, показалось человек сто красивых невольников, все разодеты в шелка, с золотыми поясами, в вышитых шапочках, а в окружении их Армен-шах выступает. Подошел он ближе, остановился, воссел на свой трон, вельможи государства у подножия трона встали, поклоны бить стали как положено.

А Сорхвард и Сабер тоже пробрались туда и наблюдали все это, говоря один другому: «Удивительный человек этот Самак! До чего же он смелый: стоит себе спокойно прямо перед носом у Мехран-везира, а тому и невдомек! Где еще найдешь такого храбреца?!»

Пока они так рассуждали, Армен-шах велел шербет подавать. Подбежали кравчие с золотыми и серебряными подносами, на подносах – чаши драгоценные а также сласти разные. Крышки открыли, пробу сняли и Армен-шаху подали. Отведал шах. Тем временем кравчий поднес питье Хордаспшиду. А Самак из-за плеча его говорит:

– Что ты за невежа? Почему пробы не снял? Разве не знаешь, что полагается сначала пробовать напитки?

Кравчий снял пробу. Самак взял у него из рук чашу и поставил перед Хордаспшиду. Тот глянул на Самака краем глаза, а Самак нагнулся, будто для того, чтобы питья взять, и говорит:

– Я слуга Хоршид-шаха, как только время улучу, все тебе расскажу.

Покончили они с шербетом, вышли стольники, столы накрыли. Потом другие слуги кувшины и тазы принесли для мытья рук. Дворецкие стали пир с вином налаживать, а Самак Хордаспшиду знаком показывает: дескать, не пей вина, письмо подавай.

Поднес виночерпий вина Хордаспшиду, а тот встал, поклонился и сказал:

– О шах, у нас, когда с посольством прибываешь, не положено вина пить, пока свою грамоту шаху не вручишь и ответа не получишь.

Армен-шах говорит:

– Ну, так давай сюда свою грамоту, а если тебе поручено на словах чего передать – говори.

Хордаспшиду поклонился, сунул руку за пазуху и достал кусок белого шелка, развернул его, извлек письмо, поцеловал, приложил ко лбу и к глазам и на край тахта поместил, а сам почтительно встал у подножия.

Армен-шах говорит:

– Садись!

– Нет, не подобает мне сидеть, когда письмо нашего шаха читают, – отвечает Хордаспшиду.

Тогда Армен-шах взял письмо и передал его Шахран-везиру. Везир развернул шелк, достал грамоту, распечатал, прочел и доложил Армен-шаху, о чем там говорится, о чем речь идет. Шах все внимательно выслушал и от многочисленных угроз расстроился, опечалился, стал думать и гадать, как быть. Вертит в руках письмо и приговаривает: «Если Махпари отдать – сынок разобидится, боюсь, как бы не помер от огорчения, а если не отдавать – сражаться с ними придется, да силы нет…»

Так он размышлял, а Газаль-малек из-за его плеча руку протянул, схватил письмо, на клочки разорвал да бросил! Говорит:

– Отец, чего ты огорчаешься? Да разве они такие смелые, а мы трусы такие, чтобы им подчиниться, отдать им Махпари?

Тут он к Хордаспшиду повернулся.

– О богатырь, – говорит ему, – да разве не осталось доблестных мужей в Чине и в Мачине, в княжестве Демавенд, что кто-то будет приезжать из Халеба и увозить наших девушек? Возвращайся и скажи своему шаху, что мы завладели дочерью шаха Фагфура благодаря мужеству и благородству, пусть попробует отобрать ее силой!

– О царевич, ты ведь еще дитя, – ответил Хордаспшиду, – не понимаешь, что говоришь. Оставь важные дела царям, пусть шах сам решает, что отвечать. Шах в этом разбирается, а ты – нет. А что касается мужества и благородства, то мы ради того и прибыли сюда из Халеба. Это еще только начало, дым от нашего огня еще не долетел до вас… Столько людей головы сложили, столько в бегство обратились, а вам все еще невдомек! Что ж, коли ты отвагою добыл дочь Фагфура – слава тебе. Коли сможем – отберем ее назад, а коли нет – твоя будет, а мы вернемся домой, ты же на весь мир прославишься.

Разозлился Газаль-малек, когда услышал эти слова, схватил золотой табурет и швырнул им в Хордаспшиду. Но Самак был настороже, он отбил табурет своим мечом, так что тот не причинил Хордаспшиду никакого вреда. Тот поблагодарил Самака, а Самак обратился к Газаль-малеку:

– О царевич, это ведь посол! Он говорит то, что должен сказать, и ожидает ответа, будь то согласие или отказ, чтобы точно передать все то, что ему будет сказано. Оковы, палки и темницы – не для него, бросить в него табуретом – грех, тем более в присутствии шаха.

Хордаспшиду опустил голову, ни слова не проронил. Так некоторое время прошло, потом он голову поднял и сказал:

– О шах, изволь дать ответ. Из уважения к тебе я не стану взыскивать с царевича за его неучтивость и дерзость, которые он в твоем присутствии допустил. Но мы расскажем другим государям, какие порядки при дворе Армен-шаха!

– О богатырь, у нас такое правило, – ответил Армен-шах, – не отпускать посла неделю, чтобы как следует обсудить и обдумать его поручение и дать ему такой ответ, чтобы все довольны были.

– Как прикажешь, – ответил Хордаспшиду, – на все воля шаха.

Он встал, а шах приказал посольским, чтобы отвели ему покои, составили перечень, чего ему надобно, и доставили все, что он пожелает.

Хордаспшиду вышел вслед за посольскими, и Самак с ними, так и пришел он в тот дом, который Хордаспшиду под жилье определили. Посольские вернулись, чтобы приготовить все, что тот велел, а Самак сел перед Хордаспшиду и рассказал ему все свои приключения от начала до конца: как он встретился с Хоршид-шахом и что произошло – до того часа, когда они здесь оказались. Подивился Хордаспшиду тому рассказу, одобрение свое выказал, а потом сказал:

– О богатырь, Джомхур докладывал о тебе шаху, Хоршид-шах тоже писал о тебе, когда просил войско выслать. Марзбан-шах похвалил тебя и восславил и приказал, когда Хоршид-шах благополучно вернется, пожаловать тебе сто тысяч динаров, принадлежавших Аяьяну и Альяру. Ты, верно, слыхал о них: они выехали вместе с Хоршид-шахом, измену замыслили, да господь не дал им совершить зло.

– Слыхал я, – ответил Самак. – Видно, Марзбан-шах это по своему великодушию повелел: кто я такой, чтобы меня так отличать? Я ведь простой айяр, коли добуду себе пропитание, то и сыт, а коли нет – брожу, людям служу. Ежели я и делаю что, то не ради платы, а ради славы доброй. Все мои дела ради чести, за что же мне пожалования и покровительство?

– О богатырь, – возразил Хордаспшиду, – при твоих достоинствах ты заслуживаешь во сто раз большего. Хвала тебе и твоим родителям!

Самак поклонился, поблагодарил, и стали они обо всем беседовать, а потом пришли Сорхвард и Атешак и пробыли с ними, пока не померк ясный день и не стемнело.

Самак сказал:

– О богатырь, давай приведем сюда Сиях-Гиля и Сама, а еще Бехзада с Размьяром – пусть здесь побудут, а когда ты в добрый час поедешь назад, заберешь их с собой.

– Ладно, – согласился Хордаспшиду.

Самак с Сорхвардом тотчас пошли и привели Сиях-Гиля и Сама, а потом доставили из дома Хаммара Бехзада и Размьяра, а также Дельарам со всем добром. Бехзада и Размьяра заперли в башне и никого к ним не допускали, кроме Сорхварда и Атешака.

На следующий день Хордаспшиду несколько раз отправлял гонцов к Хоршид-шаху и сообщил ему, что произошло: дескать, меня задержали здесь, неделю ответа ждать придется, пусть шах о том знает. А потом они занялись своими делами. Сорхвард с Атешаком в город на разведку пошли, а Самак остался с Хордаспшиду, стали они обсуждать воинские дела и то, как увезли Мах-пари и что из этого вышло. Поговорили они о Махпари, и Самак сказал:

– О богатырь, ведь все эти беды и раздоры из-за царевны. Ты не слыхал, куда ее увезли-то? Она здесь, в этом городе?

– Не знаю, – ответил Хордаспшиду.

– О богатырь, – говорит Самак, – я ведь здесь из-за дельца одного задержался, а не то обязательно забрал бы у них Махпари, пока не поздно. Я хочу захватить Термеше-тюремщика, потому что он допустил недозволенное.

И он рассказал про Термеше, про то, как тот поступал, как хотел погубить двух братьев-мясников, а в заключение сказал:

– И вот теперь он рыщет по городу, не чает, как бы меня изловить. Я хочу нынче ночью поискать его, может, попадется мне в руки, чтобы мне с этим покончить.

А Термеше скитался по городу в обличье нищего, заходил в каждый дом, все высматривал и выспрашивал, все слухи собирал. Сорхвард рассказал об этом Самаку, и тот, когда наступила ночь, вышел от Хордаспшиду и отправился бродить по городу в поисках Термеше, заглядывая на каждую улицу, в каждый переулок. Но о тюремщике не было ни слуху ни духу. Случайно забрел Самак на какую-то улочку, смотрит, идут толпою женщины, музыканты играют. Что-то словно бы подтолкнуло Самака, и он двинулся следом за той толпой. А они вели невесту к жениху, и Термеше средь них замешался, вошел вместе с ними в дом, где свадьбу играли. Вошел и дверь крепко закрыл. Самак себе говорит: «Что же это я его не схватил? Хожу, ищу его, а когда увидел – из рук выпустил. Ума, знать, лишился!» Тут он подошел к двери, стал щеколду разглядывать, видит, Термеше потихоньку покрывала и сапожки тех женщин в охапку собирает. Все собрал и наружу выскочил, а Самак на улице спрятался, дал ему пройти немного, чтобы он вышел из того квартала, где свадьба была. Проследил за ним Самак, потом настиг его, схватил и говорит:

– Ах ты мерзавец злокозненный, куда ты тащишь женские сапожки и чадры?

Дал он ему несколько зуботычин, а Термеше отвечает:

– О благородный человек, я не вор, просто я несу покрывала и обувку этих женщин к ним домой.

– Негодяй, да ты, видно, не узнаешь меня! – сказал Самак. – Да разве я из тех людей, кому лгать можно? Уловки тысячи таких, как ты, меня с толку не собьют!

С этими словами он связал Термеше по рукам и по ногам, отволок домой и объявил:

– Термеше я привел!

Тот огляделся, увидел Атешака, Сорхварда, Хордаспшиду и спросил:

– Это что за дом? Что за люди? Кто меня сюда притащил?

– Не узнаешь меня! – засмеялся Самак. – А зачем же ты меня разыскивал? – и добавил: – Валите этого подлеца наземь!

Не успел он договорить, а Термеше уже был повержен: это богатырь Сам выскочил из башни и распластал его на земле с криком:

– Этот подлец меня палками бил, до смерти забить хотел! Я после того битья до сих пор в себя не приду!

С этими словами он принес палки и положил их перед Сама-ком. Повертел головой Термеше, видит, стоят над ним Сиях-Гиль и Сам, ругают его и бранят всячески, поносят всеми словами. Самак собрал те покрывала и сапожки, передал Сорхварду и попросил его:

– Сходи на такую-то улицу, брось все это в дверь и возвращайся, а мы пока обсудим, что делать с этим мерзавщем.

Сорхвард собрал все добро, отправился в указанный дом и швырнул всю охапку в толпу женщин, а сам вернулся.

Поднялся Самак, взял в руку палку, приблизился к Термеше и ударил его разок так, что этот удар от затылка до пяток достал, кожу просек, кровь выпустил. Термеше – кричать, а Самак еще четыре удара ему отвесил.

– Пощади, Самак, – взмолился Термеше, – коли ты благородный человек, сжалься! Ведь еще один удар – и я помру! Подыми меня лучше, я тебе одно словечко скажу, которое тебе по вкусу придется. Знаю я, что это для тебя тайна нераскрытая и ты захочешь ее разгадать.

Поднял его Самак, Термеше воды попросил. Воду принесли, попил он и сказал:

– Коли ты благородный муж, ответь: это ты во дворце Армен-шаха всыпал мне палок? Нынешние удары на те смахивают.

– Да, я, – признал Самак. – Мой удар себя знать дает! А теперь говори, что хотел сказать.

– О Самак, известно ли тебе, что Махпари больше нет в крепости Шахак?

– Да, известно, я ее ищу, но не знаю, куда ее отвезли, – ответил Самак.

– О богатырь, ее отправили в крепость Фалаки, а крепость эта – в суровом краю, средь дремучих лесов. Выстроена она на скале, кругом горы, и стоит она так высоко, что до нее даже птицы долететь не могут. Я знаю, что ты той твердыни не видывал и дорога к той вершине, где она стоит, тебе неведома. Но если ты сохранишь мне жизнь, я открою тебе тайну, назову хитрость,при помощи которой можно пробраться в эту недоступную крепость и спустить вниз Махпари. Я сам с тобой отправлюсь. А если ты пойти не сможешь, пошли Атешака и Сорхварда, и я выведу Махпари из крепости и доставлю к Хоршид-шаху. Но ты должен дать клятву, что пощадишь меня, не будешь палками бить и другим не велишь. А я точно так же поклянусь тебе, что буду исполнять твои приказания.

Речи Термеше Самаку на руку были, он согласился и молвил:

– Так я и сделаю.

Затем Термеше дал такую клятву, как ему велел Самак, но, пока язык этого негодяя слова клятвы говорил, сам он твердил про себя: «Я не я буду, если не сотворю такое, что об этом до конца света рассказывать будут!» Когда он кончил клятву, Самак тоже поклялся, что, коли не будет Термеше плутовать, и не нарушит договор, и не совершит предательства, он его не тронет.

Договорились они на том, поклялись друг другу, и Самак развязал Термеше, посадил возле себя, рядом с Атешаком, Сорхвардом, Сиях-Гилем и Самом.

– Термеше, как же мы выйдем отсюда, ведь городские ворота заперты? – спросил Самак.

– Днем их открывают, – ответил Термеше, – люди входят и выходят из города. Коли хочешь, прямо сейчас и двинемся.

Самак встал, и они вышли из дома. Термеше говорит:

– Богатырь Самак, зайдем ко мне домой, я переоденусь в дорожное платье да снаряжение соберу, которое нам понадобится, чтобы в крепость проникнуть.

– Ладно, – согласился Самак, а про себя подумал: «Как бы он не нарушил клятвы, не замыслил предательства!»

Они пришли в дом Термеше, тот усадил Самака, стал в дорогу собираться, платье надевать, постолы подвязывать, а сам знаком подозвал свою служанку и сказал ей:

– Мы сейчас уйдем, а ты поутру беги в шахский дворец и скажи, что Термеше повел Самака в крепость Фалаки, чтобы его в тюрьму заточить. А пленников пусть ищут в том доме, где Хордаспшйду остановился, там Сиях-Гиль и Сам и Атешак. А еще скажи, что я хотел сам прийти доложить, да от Самака не мог отлучиться.

После того Самак и Термеше отправились к воротам, как раз в тот час, когда открывали их, и вышли прочь из города, пустились в путь.

А с наступлением дня служанка Термеше явилась во дворец Армен-шаха и сказала слугам, что у нее есть важное известие для шаха. Армен-шах в это время вместе с Шахран-везиром и Мехран-везиром, Газаль-малеком и военачальниками составлял письма на окраины Мачина. Обсуждали они дела, выхода искали и уже разослали двенадцать грамот по долинам: двум братьям, Ботраку и Апаку, владетельным князьям, Аркалык-пахлавану в пустыню Джузджан; Заргуну, сыну Тайяр-шаха; в страну Ялмун богатырю Аханкаба Долговязому и в другие места, как вдруг вошел в дверь хаджиб, поклонился и сказал:

– О шах, там служанка Термеше дожидается, говорит, надо тебе что-то сообщить.

Шах приказал привести служанку. Та отдала поклон перед троном и проговорила:

– О великий государь, Термеше на рассвете зашел домой, с ним какой-то человек был, а кто – не знаю. Но только Термеше потихоньку от него велел мне: «Скажи шаху, что я повел Самака в крепость Фалаки, чтобы там бросить в темницу. А ты пошли людей и поищи пленников у посла!»

Армен-шах, как услышал, тотчас приказал, чтобы двести вооруженных всадников отправились и окружили указанный Термеше дом, где жил Хордаспшиду. Взяли они Сиях-Гиля и Сама, полезли на башню, развязали Бехзада и Размьяра и их тоже забрали с собой. Когда они вышли из дома, шум и гам в городе поднялся: мол, объявились сыновья Кануна. Слух о том до Кануна докатился. Выбежал Канун им навстречу, обнял их на радостях. Случайно Сорхварда и Атешака в это время в доме не было, так что их не схватили. Понял Сорхвард, что случилось, и тут же тронулся в путь, припустил во всю мочь вслед за Сама-ком. Он так спешил, что почти на час опередил их, раньше к крепости добрался. У дороги был источник, там он и остановился, сообразил, что они еще не прибыли. Тут как раз вдалеке показался Термеше. Сорхвард вышел им навстречу.

Самак смотрит – Сорхвард. Удивился он, встревожился и подумал: «Что-то не так!» Подошли они поближе. Самак спросил:

– Добрые ли вести тебя так торопиться заставили? Не случилось ли чего?

– О богатырь, – ответил Сорхвард, – вести такие, что хуже некуда: не всяк человек клятву держит, особенно коли он ни мужик, ни баба. Злокозненный Термеше все дело испортил – ведь из подлеца никогда честного человека не получится. Он дал ложную клятву и предал нас. Шах прислал своих людей, и они забрали Хордаспшйду, Сиях-Гиля и Сама, заковали их в цепи и увезли, а Бехзада и Размьяра освободили.

Огорчился Самак, спросил:

– А что сталось с Атешаком?

– А его не взяли, богатырь, он в городе был. Наверное, сейчас подоспеет.

Тут Самак скорее сгреб Термеше, скрутил его и зарычал:

– Ах ты ублюдок поганый, так-то ты держишь клятвы и обещания?! Я еще в доме твоем догадался, что ты пакость замышляешь… Ну, я тебе воздам по заслугам, примерно тебя накажу, на месте убью, чтобы хуже не было.

Только он связал Термеше, как подошел Атешак, невеселый такой, Самак стал расспрашивать, что сделали с пленниками.

Атешак ответил:

– О богатырь, Хордаспшиду, Сама и Сиях-Гиля доставили к Армен-шаху, а тот приказал их казнить. Но Шахран-везир сказал: «О шах, пока Самак жив, их убивать не стоит, надо их в тюрьму заключить. Ведь если мы их прикончим, Самак не побоится в отместку уничтожить тысячи таких, как мы, коли он таков, как мне известно, да и ты о том знаешь, сам это видел. Разумнее будет заточить этих богатырей и подождать, что станется с Самаком, что с ним сделает Термеше – ведь они сейчас вместе. Но сдается мне, что и сто подобных Термеше с Самаком не справятся». Вот, богатырь, что было. Я там стоял, пока их в темницу не отвели.

При этих словах Самак обрадовался и сказал:

– Ну, подлый и мерзкий Термеше, знаешь, что я теперь с тобой сделаю?

Он заткнул ему рот, связал за спиной руки и повесил его на дереве. А сам вместе с Сорхвардом и Атешаком направился к крепости.

Стоит кругом лес густой, дремучий, ветвями цепкими путь им загораживает, тропка вьется тесная, тернистая… Кое-как добрались они все же к подножию крепости, видят, возвышается перед ними огромная, как мир, твердыня, а к ней фарсанга на четыре протянулась дорога, узкая и трудная. Внизу, вокруг крепостных стен, место голое, а наверху крепостные камнеметные орудия во множестве торчат, а разноцветные стяги и знамена, словно сад весенний, по ветру развеваются.

Оглядел все это Самак, стал раздумывать, что делать. Дорога-то наверх только одна, больше ниоткуда не подступишься.

Говорит он спутникам:

– По этой дороге пробиваться в крепость неразумно, надо нам вокруг побродить, может, господь какой-нибудь путь укажет.

С этими словами пустился он в обход крепости. Видит, с другой стороны проход меж скал, за ним – лощина.

– Что это там за шум в лощине? Надо поглядеть: может, что-нибудь подходящее обнаружится, – сказал Самак.

Подошел он поближе и увидел трех человек, которые рубили дрова, – старика и двух парней. Самак поздоровался, они ответили, тогда Самак спросил:

– Добрый человек, ты, видно, из этой крепости, а эти юноши – твои сыновья?

– Ступай своей дорогой, парень, и нас не замай, – ответил старик.

– Да разве я тебя обидел чем, старик? Спрос не беда!

– Да, я из крепости, – сказал старик, – а ребята – мои сыновья. Меня зовут Размак-дровосек, я благонадежный житель крепости. Нынче сказали, что подступило к Мачину несметное войско чинское, не приведи господь, захватят нашу крепость или в осаду возьмут! Вот кутваль крепости Адхан и приказал нам пополнить крепостные запасы, чтобы, если, оборони бог, окружат нас, мы в дровах не нуждались, прочего-то всего у нас в достатке. Ну, мы, значит, и поспешили сюда – дрова рубить, в крепость носить. Вот и весь сказ. А коли у тебя что на уме есть – выкладывай.

– О почтеннейший старец, – спросил Самак, – что же ты получаешь в крепости за свой труд, тяжелее которого и не придумаешь?

– Мне положено жалованья десять динаров в год, – ответил старик, – а еще три мана хлеба в день и одну овцу ежемесячно, а раз в полгода – смену платья.

Пока они так беседовали, подошли Сорхвард с Атешаком. Самак говорит Сорхварду:

– Никогда еще я в таком одиночестве не бывал, как теперь. Нет у меня ни друга, ни утешителя, ни приятеля, ни сотоварища, ни собутыльника, горько мне это и больно.

– Богатырь, о чем ты говоришь? – опешил Сорхвард. – Что это за друг-приятель, по которому ты сокрушаешься да тоскуешь?

– Друг тот, кто наши беды развеет, дела наши устроит, – отвечает Самак, – этот друг золото называется. Есть у тебя хоть малая толика?

– Нет, ничего нету…

Атешак говорит:

– А у меня есть! С того дня, как ты объявил, что тот не молодец, у кого денег нет, я никогда с пустым кошельком не хожу.

Он сунул руку за пояс, вытащил кошелек с золотом – там двести динаров было – и подал его Самак-айяру. Самак взял золото, поцеловал и выложил перед стариком. Размак, как взглянул на эту кучу золота, чуть с ума не спятил – в жизни ему не доводилось столько золотых монет видать!

– О юноша, зачем ты дал мне такое богатство?! – воскликнул он.

– В подарок дал, – ответил Самак. – Возьми и потрать на себя и сыновей своих. А мне службу сослужи.

– Коли сумею, то сослужу, – говорит старик. – Какая тебе польза быть может от меня и от моих сыновей?

– О старец, коли поклянешься, что сохранишь тайну и Меня не предашь, будешь другом моим друзьям и врагом врагам моим, тогда скажу.

Размак поклялся не открывать никому тайны, всячески помогать им и против их воли не идти. Когда принес он клятву, Самак сказал:

– Старина, надо нам в крепость подняться.

А затем рассказал ему о своих делах. Размак в ответ ему говорит:

– Самак, да как же мне это сделать? Ведь в крепости-то двенадцать башен, а в каждой башне по двое стражников, зорких да сметливых, а кутваль крепости Адхан каждую ночь самолично дозоры проверяет и даже дрова, которые я доставляю, осматривает.

– А тебя спрашивают «кто идет», «откуда прибыл», «кто с тобой»? – спросил Самак.

– Нет, меня без опроса пропускают, я в крепости человек известный.

– А сколько всего людей в крепости?

– У нас четыре сотни воинов, – ответил Размак, – да женщин сотня наберется. А над нами кутваль Адхан и староста Хан йбн Хан.

– Ну, Размак, я придумал, как поступить, – говорит Самак. – Мы все взвалим на спину по вязанке дров и войдем с тобой в крепость под видом твоих сыновей.

– На твое счастье, нынче как раз это можно проделать, – согласился Размак, – Адхан отправился в башню на другом конце крепости, так что мы сможем пройти безбоязненно.

– Все дела господь вершит, – отозвался Самак.

Взвалили они на спину по вязанке дров, Размак встал впереди, Самак – за ним, а остальные – позади, так и дошли до крепостных ворот. Размак постучал.

– Кто? – 'спросили из-за ворот.

– Это я, Размак-дровосек, – ответил он.

Ворота открыли, и все они втащили дрова, стали их складывать. А потом Размак повел всех к себе домой.

У Размака были жена и две молодые дочери. Увидали они пришедших и спрашивают:

– А это кто такие? Откуда они взялись?

Размак говорит:

– Нанял я их, чтобы поскорее дров про запас нарубить.

Потом легли они отдохнуть, пока день не настал. Самак сказал Размаку:

– Ты не знаешь, где тут Махпари держат?

– Ее в шахских покоях поместили, – ответил тот.

– А не знаешь ли ты, кто к ней вхож, кто при ней служит?

– Да туда и ветер-то не залетает, в покои эти, – говорит Размак. – Только две невольницы бывают у нее, прислуживают, когда надо.

– Ладно, – сказал Самак и к Сорхварду оборотился: – Собирайся, надевай'чадру, сапожки на каблуках! Ты ведь больше на женщину смахиваешь, чем я с бородой своей… Ступай к Махпари, передай ей низкий поклон да погляди, сколько там слуг и невольниц, все вокруг осмотри и поскорей возвращайся. Я тогда решу, что дальше делать.

– Надо чадру и сапожки сыскать, – сказал Сорхвард.

Самак к Размаку повернулся:

– ' Возьми с жены своей клятву, чтобы тайну хранила!

Потом он попросил у жены Размака чадру и сапожки, она принесла то и другое. Сорхвард закутался в чадру и отправился к шахским покоям, а когда пришел, пробрался внутрь. Видит, сидит Махпари с двумя невольницами и Рухафзай-музыкант-шей. Поклонился Сорхвард, поздоровался, Махпари его усадила, обласкала, велела напитки подать. Поглядела она на Сорхварда, а он ей подмигивает: отошли, дескать невольниц. Махпари послала обеих девушек за чем-то, а Рухафзай посмотрела на Сорхварда и спрашивает:

– Кто ты есть и откуда?

– Я от Самак-айяра, – говорит Сорхвард, – он шлет привет царевне мира Махпари.

Услышала Махпари имя Самака, обрадовалась и говорит:

– А где же он?

– Царевна, да он тут, в крепости, и мы с Атешаком, слуги его, с ним вместе пришли.

– Так ступай приведи его ко мне! – воскликнула Махпари. – Поглядим, что он сможет сделать.

Сорхвард вернулся к Самаку и рассказал ему, что, мол, Махпари он видал и вести ей передал, а она Самака зовет. Самак говорит:

– Ну, снимай одежду.

По воле божьей, как стал Сорхвард разоблачаться, Самак в его сторону покосился, а у того рубаха распахнулась, глядь, а там – два граната впереди и подперсник на груди! Самак пальцем показал и говорит:

– Это что же такое?

Застыдился Сорхвард, поклонился и говорит:

– О богатырь Самак, теперь тайна моя наружу вышла, придется мне с тобой оставаться… Я тебе все расскажу. Знай и ведай, что я не мужчина, хоть об этом никто на свете не знает, кроме отца с матерью да братьев моих. Вот теперь и ты тоже узнал.

Выслушал Самак эти слова и говорит:

– Клянусь всемогущим господом, я это понял в тот же час, когда вошел гостем в твой дом, а ты пришла и попросила есть и разговаривала с матерью, пока она подавала тебе еду. Ты стала есть, а я поглядел, как ты управляешься, и понял, что ты не мужчина, и подумал: «У этого юноши не мужские повадки, хоть он и в мужском обличье. Не пойму, что же он такое?» Но твои ловкие воровские дела привели меня в сомнение, сбили с толку, вот я и обознался. Я себе сказал: «Да разве способна женщина на такую ловкость?» Ну а теперь, Сорхвард, коли тайное стало явным и я узнал, что ты женщина, хоть я понимаю, что ты так поступаешь, чтобы бабой не слыть, замужем не быть, все-таки скажи: может, ты станешь моей женой?

– Ох, богатырь, да я раба твоя покорная! – говорит ему Сорхвард.

Взял Самак ее за руку, призвал бога в свидетели, а еще свидетелями взял Размака, и Атешака, и двух сыновей Размака и провозгласил Сорхвард своей женой. Сорхвард же препоручила себя ему и согласилась на брак с ним. После того протянул Самак руки, заключил Сорхвард в объятия, облобызал ее. Тут Атешак подскочил и закричал:

– Такого уговора не было, богатырь! Ты мне что говорил? Потерпи, мол, чем ты лучше Хоршид-шаха и Махпари! Я, значит, терплю, тогда и ты терпи, пока Хоршид-шах с Махпари не соединятся. Тогда и мы с тобой свою жизнь устроим.

Самак-айяр сказал:

– Правда твоя. Как ты говоришь, так и сделаем.

Тут он вмиг закутался в чадру, натянул на ноги сапожки, подвязал покрывало под самые глаза и отправился к шахским покоям. Пришел он туда, вошел внутрь, к Махпари поднялся. Поклонился он ей, а Махпари встала, обняла его по-братски, приветила и напротив себя усадила. Начала она про Хоршид-шаха расспрашивать, Самак сказал:

– О царевна, с тех пор как я завладел крепостью Шахак, освободил вас, я в Мачин уехал и все время там был.

И он рассказал ей все от начала до конца: как он выкрал Дельарам, все свои приключения с Атешаком, как взяли в плен Сиях-Гиля и Сама, а он их из тюрьмы вызволил, как он захватил сыновей Кануна – Бехзада и Размьяра, как прибыл в Мачин Мехран-везир, что произошло с Термеше и братьями-мясниками, как их спасли, как приехал послом Хордаспшиду.

Пересказал он ей все, тут Махпари открыла сахарные уста и про себя поведала: как Канун хитростью выманил их из крепости, как коварно с нею поступил.

– Богатырь, а о Лала-Салехе ты ничего не слыхал? – спросила она. – Он ведь с нами ехал – до того места, где нас дурманом опоили. А после я его не видала.

Самак-айяр сказал:

– О царевна, Лала-Салех приказал долго жить.

Заплакала Махпари:

– Ах, горе, бедный Лала-Салех! Такой верный был слуга! Это его небо покарало. Я ведь ему в крепости Шахак говорила: пока не вернется Самак или Хоршид-шах, не отворяй дверь. А он, как те пришли, сказал, что, мол, это от отца твоего человек. Злая судьба настигла его, а нас из крепости прочь погнала, в беду такую ввергла.

Поговорили они еще обо всех делах, а под конец Махпари сказала:

– Богатырь, как же ты собираешься вывести меня из этой крепости?

– Царевна, это придется Размаку-дровосеку исполнить. Тебя я повидал, теперь вернусь к нему, подготовлю все.

С этим словами он поднялся, пошел к Размаку-дровосеку и сказал:

– Добрый человек, коли ты нас в крепость привел, найди способ, как Махпари отсюда вывести.

– Богатырь, да разве я в этом разбираюсь? Это твое дело, – говорит Размак.

Задумался Самак, а потом сказал:

– Размак, а не знаешь ли ты такого местечка, где бы нам ее спрятать, после того как выведем отсюда? Ведь ее надо в первую очередь отослать, всем вместе-то нам не выбраться.

– Богатырь, там, где мы дрова рубили, есть пещера одна, – сказал Размак. – Мы царевну приведем и в той щели в горе спрячем. О воде и пище для нее я позабочусь, доставлю, что потребуется. А другого подходящего места я не знаю. Плохо ли, хорошо ли, но туда я берусь царевну отвести и укрыть там, но сторожить ее в той пещере я не возьмусь, этого я не могу, нет!

– Ладно, – согласился Самак-айяр, – сейчас я пойду приведу сюда Махпари и Рухафзай, чтобы они вместе с тобой выбрались за ворота, ты их там устроишь.

Отправился Самак к Махпари, вошел, поклонился и сказал:

– Ну, девушка, все готово. Но и тебе придется усилия приложить, чтобы затея наша не сорвалась. Коли хочешь своего достичь, выкинь из головы достоинство свое царское, расстанься с негой и покоем.

– Богатырь, ты только растолкуй мне, что надо, я все сделаю, ничего не побоюсь! – ответила Махпари.

– О царевна, сними с себя царские одежды, нарядись простолюдинкою и ступай прочь из крепости до того места, которое тебе укажут. Там и жди. А я тоже выберусь отсюда и отвезу тебя к Хоршид-шаху.

– Как прикажешь, – ответила Махпари.

И вот Махпари и Рухафзай собрались, как им сказал Самак, и пошли в дом Размака. А дело было перед вечером. Махпари и Рухафзай быстро разделись, натянули на себя одежду попроще – платья жены Размака, на ноги надели постолы Размаковых сыновей, закинули за плечо толстые веревки – будто бы дрова вязать – и вышли вместе с Размаком. А жители крепости думали, что это Размак со своими детьми идет.

Выбрались они из крепости, прошли около фарсанга – притомилась Махпари, ноженьки белые натрудила, не может дальше идти. Размак подошел, говорит ей:

– Давай, девушка, я тебя на спине понесу!

Посадил он ее на закорки и до самой пещеры донес. А сам спрашивает:

– Шахская дочка, чем ты меня за службу наградишь?

– Когда доберусь до Хоршид-шаха, скажу ему, чтобы он тебе эту крепость пожаловал, – ответила Махпари.

Размак-дровосек отвел Махпари и Рухафзай в ту горную пещеру, оставил им хлеб и воду, которые с собой принес, вернулся к Самаку и рассказал, как было дело. Самак-айяр похвалил его и продолжал скрываться вместе с другими в доме Размака до ночи, дожидаясь, пока можно будет действовать.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ – ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

<p>ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ – ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ</p>

Эти три главы посвящены рассказу о дальнейших приключениях Самак-айяра и его друзей. Им, наконец, удается доставить Махпари в лагерь Хоршид-шаха. После этого Самак принимает решение возвратиться в Мачин, чтобы освободить оставшихся там друзей и посчитаться с врагами. Расставаясь с Хоршид-шахом, Самак призывает его к осторожности и бдительности, объяснив, что отныне его обязательства по отношению к царевичу выполнены, Махпари он ему добыл, и теперь царевич должен сам заботиться о своей и ее безопасности.

Хоршид-шах пишет письмо Фагфуру, и тот присылает своего доверенного, чтобы тот в качестве посаженого отца присутствовал на свадьбе Махпари и Хоршид-шаха. Пока идут приготовления, Канун, взяв себе в помощники Катура, большого мастера в этих делах, начинает рыть подкоп в лагерь Хоршид-шаха, чтобы опять выкрасть Махпар.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. О том, как Канун и Катур похитили Хоршид-шаха и Махпари и как Самак спас их из плена, а также о том, как Хоршид-шах сражался с боевыми слонами

<p>ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. О том, как Канун и Катур похитили Хоршид-шаха и Махпари и как Самак спас их из плена, а также о том, как Хоршид-шах сражался с боевыми слонами</p>

Сочинитель этой повести говорит так. Катур с Кануном и Кафуром копали свой подземный ход, а тем временем пахлавана Хормоз-Гиля захватили в плен, и сражение ненадолго прекратилось, чтобы отпраздновать свадьбу. Так прошло три дня. Но воля божья была такова, что накануне той ночи, когда свадьбе завершиться, Канун и Катур закончили свой подкоп – как раз в утреннее время – и вышли наверх прямо под постелью Хоршид-шаха, так что одна из ножек кровати провалилась в дыру. Катур сказал Кануну:

– Канун, подставь плечо под эту ножку, надо удержать кровать, пока не наступит ночь и мы сможем действовать, а то ведь сейчас утро.

Канун подлез под кровать, руки на затылке скрестил, подпер ножку, а те двое в подземном ходе остались.

А свадьба продолжалась, и этой ночью предстояло вручить Махпари Хоршид-шаху, дабы он испил из ее источника. По этому поводу в войске было всеобщее ликование, музыканты и певцы песни играли, пир повсюду шел, вино пили, веселились, пока не удалился прочь белый день и не принес одеяния ночи. А Хоршид-шах все вино вкушал. Ему сказали:

– О царевич, пришло время уединиться с невестой!

Поднялся Малекдар-писец, посаженый отец, назначенный Фагфур-шахом, взял Хоршид-шаха за руку, чтобы ввести его в шатер, где ожидала Махпари. Малекдар и Хаман-везир вошли в шатер, а там машатэ сидели, убирали и наряжали Махпари, покрывало на нее надевали. Подошел Малекдар, взял руку Махпари и вложил в руку Хоршид-шаха: сочетал их по тем обычаям. Царевич -принял невесту, потом пожелал, чтобы покрывало с нее сняли. Малекдар говорит:

– О шах, Махпари желает сначала выкуп получить! Хоршид-шах сказал:

– Я даю ей в качестве выкупа триста тысяч динаров, которые Хаман-везир привез мне от отца, – я ведь из них ничего не потратил ни на себя, ни на войско. Все ей дарю! Из крепости Фалаки мы такое богатство привезли, что на десять лет хватит на Расходы всему войску. А отец еще пришлет.

Малекдар возразил:

– О шах, девушка не денег хочет, пусть у нее хоть со всей земли сокровища соберутся, она все равно их шаху отдаст. Мах-пари желает, чтобы, пока она будет твоей женой, ты не познал ни одной другой женщины, не заставлял бы ее ревновать к тому, чего видеть не дано.

Хоршид-шах пообещал и клятву дал: пока будет Махпари моей женой, ни на ком больше не женюсь!

Хоршид-шах поклялся, Хаман-везир велел, чтобы все покинули шатер, кроме жены Малекдара, которая возле постели осталась: ведь по обычаю, когда невеста и жених друг с другом соединяются, в брачном покое должна нянька находиться, чтобы, после того как жених овладеет невестой, подать им горло промочить.

Ну а царевич пьяный был. Положил он голову на плечо Мах-пари, да и уснул. Жена Малекдара тоже прикорнула у входа в шатер и погрузилась в сон. Катур, Канун и Кафур, когда услыхали, что все затихло, говорят себе: «Время действовать!» Вылезли они из той дыры, смотрят, а в шатре никогошеньки, только Махпари и Хоршид-шах, спят оба. Катур, Канун и Кафур давай вязать Хоршид-шаха, тут Махпари и проснулась. Хотела она закричать, да от страха языком пошевелить не может, ведь вокруг нее трое вооруженных мужчин стоят! Вот и испугалась она, что, коли словечко вымолвит, они ее убьют. А те трое схватили их, спустили в дыру и несли, пока не вытащили наверх.

Катур послал человека, тот пригнал из воинского стана двух коней, Хоршид-шаха и Махпари взвалили им на спину, и Катур сказал:

– Надо отвезти их в город, в лагере оставлять их не следует.

Они доставили пленников в город, в шахский дворец, заковали их, а сами вернулись в лагерь. Армен-шах на тахте восседает, вельможи государства вокруг стоят, тут входят эти трое и кланяются. Шах увидел их и сразу спросил:

– Ну что, как с тем делом, за которое вы брались? Катур ответил:

– О шах, под твоей счастливой звездой мы это дело совершили. В оковах доставили Хоршид-шаха и Махпари в шахский дворец.

Газаль-малек тоже при шахе находился. При этих словах он возрадовался и воскликнул:

– О Катур, неужели ты правду говоришь?!

– Царевич, благородные мужи никогда не лгут, а перед царями тем более, – ответил Катур.

Газаль-малек тут же в город собрался ехать. Но его отец и Шахран-везир сказали:

– Царевич, куда же ты?

– Посмотреть на Хоршид-шаха и Махпари, распорядиться, что с ними делать.

Шахран-везир говорит:

– Царевич, ты для того ехать желаешь, чтобы с ними разделаться и на том успокоиться? Но ведь их всего-то двое! А против нас сто пятьдесят тысяч стоит. Хоть войско без шаха ничего сделать не может, но ведь с ними там Хаман-везир, советник Марз-бан-шаха. Надо сначала им воздать по заслугам, а потом уж в город отправляться. Вражеское войско, коли шаха своего не обнаружит, поневоле в бой пойдет. Собирайся с силами, чтобы их отразить! А Хоршид-шаха с Махпари, раз они в наших руках, надо отослать в крепость Деваздах-даре. Ведь эта крепость не то что другие: стоит среди двенадцати ущелий, и пусть даже войска всей земли окружат ее – и то не смогут взять. К ней и дороги-то нет, только по висячей лестнице туда подняться можно: ведь крепость Деваздах-даре в горе вырублена. Следует отослать их в ту крепость, а тем временем разделаться здесь с их войском. А потом и с ними поступить как подобает.

Газаль-малек сказал:

– Коли так, то надо их сей же час и отослать, пока мы еще сражение не начали.

Армен-шах обратился к Тираку:

– Сейчас же поезжай в город вместе с пятьюдесятью всадниками, а как только стемнеет, отвези Хоршид-шаха и Махпари в крепость Деваздах-даре и поручи их тамошнему кутвалю Газбану.

Тирак поклонился и тотчас отправился с пятьюдесятью воинами в горец, а там в шахском покое уселся пить вино, дожидаясь ночи, чтобы отвезти пленников в крепость.

А в воинском стане Чина никому и невдомек, что Хоршид-шаха и Махпари во время сна похитили. Наступило утро, от них ни звука не слыхать. «Видно, шах до сих пор почивает», – думала жена Малекдара. Дивилась она, что при такой-то любви шах все еще не вкусил шербета любовной близости. В шатер заглянула потихоньку, а там ни шаха, ни Махпари! Смотрит, ножка кровати подкосилась словно. Вбежала она в шатер, видит, под кроватью дыра, а жениха с невестой похитили. Подняла она крик. Сбежались невольницы, слуги и это всё увидели. То-то расстроились! Начался в лагере переполох, смятение всех охватило и растерянность. Говорят они горестно Хаман-везиру:

– Видно, судьба такая выпала, чтобы мы двинули полки на неприятельское войско и истребили их.

– Нет, это неразумно, – сказал Хаман-везир. – Я сначала погляжу, как дело пойдет. Надо послать человека, чтобы рассказал о происшедшем Фагфуру, а я еще письмо напишу и там тоже все изложу.

И вот сидят все богатыри в скорби и печали, а Хаман-везир письмо пишет, все, что им на долю выпало, описывает: «Вручили мы молодых друг другу, а в ту же ночь враги выкопали подземный ход и через этот ход их похитили. Вот какая великая беда приключилась! Мы все этим горем подавлены и очень тоскуем по шаху. Войско рвалось в бой на врага идти и за это злое дело их истребить. Но это решение неразумное. Я распорядился подождать, чтобы выяснить, что им грозит в руках неприятеля. Сообщаю это все шаху, дабы он поддержал нас в нашем горе».

Закончил Хаман-везир письмо, печать приложил и Суре Халаби вручил, в путь его снарядил, а сам сражение прекратил – выжидает, что будет.

А мы тем временем вернемся к рассказу о Хоршид-шахе и Махпари и о том, что с ними случилось. Как рассказывают, Армен-шах послал Тирака в город и тот засел в шахском дворце за вино, дожидаясь ночи, чтобы везти пленников в крепость.

Лала-Эмбар разузнал, что привезли Хоршид-шаха и Мах-пари и что Тирак прибыл, чтобы сопровождать их в крепость. Опечалился он, так что даже задрожал весь, и сказал себе: «Если я промолчу, что их увозят, как мне удастся их назад вернуть? Ведь ту крепость никакому войску не захватить!» Он тотчас собрался и поспешил к дому двух братьев-мясников. Постучал в дверь и вошел во внутренние покои. Самак и прочие сидели, вино пили. Лала ударил шапкой оземь и сказал:

– Мир пожаром охвачен, богатырь, а ты вино попиваешь! Подскочил Самак, как безумный, и спросил:

– Что случилось?

– Да уж случилось хуже некуда! – говорит Лала. – В шахский дворец привезли Хоршид-шаха и Махпари, а Тирак собирается их в крепость Деваздах-даре увезти.

Услышал это Самак, и вырвался у него из нутра вопль. Вскочил он в растерянности:

– Что ты такое говоришь, Лала? Да как это – во дворец привезли?!

– А так, что Катур, Канун и Кафур сделали подкоп и похитили их, – объяснил Лала.

– Ох, Лала, что же нам теперь решить, как поступить?

– Про это я ничего не знаю, – говорит Лала. – Я затем и пришел, чтобы тебя известить, а ты уж решай, как поступить, а то ночь придет и увезут их.

Самак голову повесил. Прошло некоторое время, встрепенулся он и сказал:

– Лала, а ты можешь провести меня в шахский дворец?

– Да как же я тебя средь бела дня туда поведу? – говорит Лала.

– Лала, а если под видом женщины, с чадрой и в сапожках нарядных?

– Ну, так-то можно, – согласился Лала. – Так я несколько человек провести могу.

– Ну и отлично, – говорит Самак. Собрал он жен братьев-мясников, невольниц, Сабера и Самлада, одел всех в чадры и сапожки и обратился к Лала:

– Веди нас всех к жене Армен-шаха! А если она спросит, кто это, скажи, что жены городских сановников. Мол, пришли, чтобы царицу о заступничестве перед шахом просить, чтобы он городу милость оказал.

– Так я и сделаю, – сказал Лала. Он взял в руки палку, чтобы разгонять народ по дороге во дворец, и повел своих спутников в женской одежде прямо к жене шаха Махсотун и шахской дочери Махане. Поклонился им и встал в стороне.

Жена шаха спросила:

– Кто эти женщины?

– О царица, это жены городской знати, они к тебе на поклон пришли, чтобы ты за них заступилась, – говорит Лала.

– Ладно, – согласилась жена шаха. Приказала она им сесть, а Самак сделал Лала знак: дескать, отошли невольниц, будто бы женщины хотят словечко царице сказать, да стесняются.

Вышли невольницы, остались в покое только жена шаха и дочка его. Тут Самак встал, чадру с головы сбросил, а за ним и Сабер с Самладом тоже. Жена и дочь шаха смотрят – мужики бородатые перед ними, испугались они. А Самак спрашивает:

– Лала, а где же Тирак?

– В тронном зале он, вино пьет.

– Лала, пойди-ка подай Тираку чашу с питьем. А когда он выпьет, ты ему на ухо скажи: «Махане, шахская дочь, желает тебе что-то сказать, зовет тебя».

Тирак, услышав эти слова, сразу поднялся, и Лала привел его к тому месту, где стоял Самак с товарищами. Подошел он туда, они его связали и наземь бросили.

Потом Самак сказал:

– Теперь, Лала, пойди в тронный зал и скажи слугам: мол, идите себе выпейте вина, богатырь Тирак сказал, что отправляться на рассвете будем.

Пошел Лала, сказал так слугам, а те говорят:

– Видно, у Тирака свидание любовное.

Все вышли из дворца и занялись своими делами. А вина решили не пить: ведь если на рассвете ехать придется, нельзя пьяными быть.

Когда опустел шахский дворец, Самак-айяр сказал:

– Теперь, Лала, настало время идти к Хоршид-шаху с Махпари.

Лала повел Самака в ту комнату, где они были заперты. А Сабер и Самлад вместе с женами братьев остались охранять жену и дочь шаха.

Хоршид-шах при виде Самака испустил радостный крик, а Самак ему говорит:

– О шах, сейчас не время для криков и воплей!

Снял он оковы с рук и ног Махпари и шаха. Хоршид-шах возблагодарил его и восславил и вознес ему хвалы. Он сказал:

– Будь счастлив, о благородный муж, славный айяр, гордость богатырей! Что мне тебе сказать, что для тебя сделать? Как мне вознаградить тебя?! Ведь если я до конца дней своих буду тебя благодарить, все равно не смогу отплатить за твою доброту! Один бог может воздать тебе по заслугам!

Самак-айяр спросил:

– О шах, ты еще не был близок с Махпари?

– Нет, – ответил тот.

– Тогда соверши это прямо здесь, так надо, и не стыдись! А спаситель твой – Лала-Эмбар, это он привел меня сюда. Он вам посочувствовал и меня известил и сюда доставил, чтобы я вас от заточения спас. А без него я ничего и не знал бы.

И он рассказал Хоршид-шаху все от начала до конца.

Махпари поглядела на них и сказала:

– Братец, этот Лала очень похож на Лала-Селаха!

– О царевна, а он как раз хотел поступить на место Лала-Селаха, – сказал Самак.

– Вот и я того же желаю, – ответила Махпари.

Лала поклонился, и положили называть его Лала-Селахом.

Потом Самак сказал Лала-Селаху:

– Кликни жен братьев, чтобы они побыли у дверей, пока шах с Махпари соединится.

Вышел Самак, послал к ним жен братьев, чтобы те у дверей стояли, и Хоршид-шах воззвал к Махпари, заключил ее в объятия, протянул руку к печати ее и приподнял завесу желаний, погнал скакуна страсти на поле свершений, натянул лук радостей, вложил в него стрелу воссоединения и поразил цель Махпари, сорвав печать господню. Стрела попала в цель, и оба они от того удара обрели успокоение, а от того соития – радость и усладу. А жены двух братьев испросили у Лала-Селаха напитки, поднесли им и напоили их, как положено по обычаю.

Вошел к ним Самак, поздравил, велел омовение совершить, а потом они сели и стали беседовать, обо всем поговорили, пока не подоспела к ним помощь, а помощь эта была тьма ночная, которая опустилась на лик земной, чтобы завершить их дела. И вот ниспослала ночь миру темноту, предала грабежу имущество воинства дня, царь чернокожих воссел на трон, возложил на голову венец луны и призвал к себе звездное войско. Тогда Самак поднялся и сказал:

– Ну, Лала, надо нам уйти до того, как слуги вернутся.

– Я вас из дворца выведу, – сказал Лала.

Встали все, Самак приказал, чтобы Сабер взял Тирака, а Самлад – жену шаха, а сам забрал шахскую дочь. Лала-Эмбар пошел вперед и вывел Хоршид-шаха, Махпари и жен братьев-мясников из дворца.

– Оставаться в городе нам неблагоразумно, – сказал Самак, – надо пробираться в лагерь, а городские ворота заперты.

– Тебе виднее, – ответил Лала.

Тут они подошли к дому братьев-мясников, жен их доставили домой, а сами отправились дальше. Дошли до крепостной стены. Самак-айяр взялся за свою веревку и всех спустил по веревке вниз, а Сабера и Самлада назад вернул и наказал им:

– Ступайте в дом братьев-мясников, скажите их женам, чтобы хорошенько стерегли Мехран-везира, пока я назад не приду.

Спустился он сам со стены, забрал Хоршид-шаха и Махпари, и отправились они в путь, а тут наступил ясный день, ночь спрятала свои темные одеяния, день же облачился в золотую парчу. Хоршид-шах вступил в свой лагерь. По всему лагерю молва прокатилась: Хоршид-шах возвратился! Сообщили о том Хаман-везиру. Вместе с Малекдаром и богатырями он пеший вышел навстречу и отдал поклон. Хоршид-шах пошел в присутствие, а Махпари с Махсотун и Махане и Лала-Селахом отправились в женский шатер.

Самак взял аркан, которым был связан Тирак, и тоже вошел в присутствие. Хоршид-шах взошел на трон, а Самак спрашивает:

– О шах, что делать с Тираком? Может, казнить его?

– О брат, да ведь наш Хормоз-Гиль у них в руках, – возразил Хаман-везир.

Хоршид-шах приказал бить в военные барабаны, а сам, радостный и веселый, вместе с богатырями вскочил в седло, чтобы выступить на мейдан.

Когда звуки военных барабанов достигли ушей Армен-шаха, он вместе с богатырями сидел в присутствии.

– Что это значит, почему у них в лагере в барабаны бьют? – удивился Армен-шах. – Они же еще вчера поминки справляли, а сегодня радуются! Может, они хотят за шаха своего сразиться?

И он приказал, чтобы его полки тоже выступали на поле боя. Когда войска обеих сторон сошлись, старшины стали ряды строить.

Первым, кто на мейдан выехал, был сам Хоршид-шах. Сидел он на быстром как ветер коне, облачен был в праздничные доспехи. Некоторое время он по полю гарцевал, красовался, потом Самак-айяр следом за ним показался: ведет за собой Тирака, руки на спине связаны, на шею аркан накинут. К войску Армен-шаха приблизились. Армен-шах, Газаль-малек и богатыри мачинские друг другу говорят: мол, всадник этот очень на Хоршид-шаха походит. А кто же тот пленник?

– Да на Тирака смахивает, – говорят одни.

– Как такое быть может? – говорят другие. Руки-ноги у них ослабели, от изумления они оцепенели, даже дыхание сперло, двинуться никто не может, а Самак тем временем голос подал:

– Эй, мачинское войско, и вы, богатыри-разбойники, все, кто меня знает и кто не знает! Я – Самак-айяр, а этот воин – царевич мира Хоршид-шах, зять шаха Фагфура, владыки Чипа. Вы его выкрали вместе с Махпари, чтобы в крепости Деваз-дах-даре заточить. Да понапрасну трудились: я назад его доставил! Поняли теперь, что я совершил? Хормоз-Гиль у вас в плену – вышлите его нам, тогда вам Тирака отдам. Расспросите его хорошенько, чтобы впредь знать, как дела делать!

Как услышал Армен-шах такие слова, задрожал весь. Велел, чтобы барабаны отбой били: сегодня, мол, сражаться не будем. Оба войска с поля вспять повернули. Хоршид-шах в присутствие пришел и воссел на трон, вельможи государства к нему явились, и принялись они вино пить. А на другой стороне Армен-шах в присутствии сидит опечаленный. Приказал он привести Хормоз-Гиля, одарить его халатом и отослать.

Ввели Хормоз-Гиля к Хоршид-шаху. Он поклонился, шах его приветил и облаакал, о тяготах плена расспросил. Хормоз-Гиль говорит:

– О шах, под твоей счастливой звездой все благополучием оборачивается.

А Самак велел, чтобы Тирака тотчас освободили и отправили к своим. Затем Самак сказал Хоршид-шаху:

– Господь твои дела устроил по справедливости благодаря тому, что я в это время в городе был, а кабы не так, плохо бы тебе пришлось. Будь же осторожен и благоразумен: ведь и кувшин не всякий раз, как по воду ходит, целым возвращается, об этом даже и стихи сложены:

Сотни раз я говорил ей: о красавица моя!Осторожней будь с кувшином – каменист берег ручья.Здесь немало дев роняли свой кувш