Эльфарран

Приключения Лидии Михайловны, временно исполняющей функции музы




Эльфарран

Приключения Лидии Михайловны, временно исполняющей функции музы

<p><strong>Эльфарран</strong></p> <p><strong>Приключения Лидии Михайловны, временно исполняющей функции музы</strong></p>

1

<p><strong>1</strong></p>

Черный целлофановый пакет, порвался на полдороге. Кое-как, придерживая его под скользкое дно, Лидия Михайловна, повариха местной больницы, едва плелась домой по утоптанной в весеннем талом снегу тропинке. Мимо пролетали рыжие маршрутки, пыхтя и обдавая её черным дымом из выхлопных труб, натужно скрипя, прополз старенький ветеран, автоперевозок — «Икарус». Она упорно шла в одиночестве, поминутно припадая на больную, артритную ногу. Десяток сырых котлет и банка жидких щей, больно били её по коленке, но, словно не замечая тяжести, она с надеждой на приближающийся отдых глядела сквозь вечерние сумерки на крыши домов. Брежневские пятиэтажки и гордость семидесятых годов — серые девятиэтажные дома, как их называли — корабли, составляли нехитрый пейзаж окраины поселка городского типа. Здесь все знали друг друга: давно были перемыты косточки соседок и, словно скроенные по одному лекалу, люди больше по инерции жили, любили, и умирали, не ища смысла своего существования и не отвлекаясь на сложные философские измышления. Чахлые деревца, что посадили прошлой весной по разнарядке какого-то важного чиновника из столицы, — с каждого двора по паре — успели обзавестись всеми растительными болячками и, подставляя равнодушному серому небу корявые ветки, ещё более усугубляли безрадостную картину ранней весны. Холодная вода с противным хлюпаньем забралась в левый сапог, повариха поморщилась и, поднажав, одолела небольшой подъем. От сумки вкусно пахло вареным мясом. Жила Лидия Михайловна одна и, выливая каждый день в унитаз кастрюлю скисшего супа, она давала себе страшную клятву, больше не воровать первое, но приходил вечер, и зазывно блестящая банка опять наполнялась, словно исполняя, чью то чужую прихоть.

– Почти пришла — думала Лидия. В голове мелькнула милая картина одинокого жилища на седьмом этаже: старенький телек, диван, чашка остывшего, подернутого пленкой, утреннего кофе и сто пятая серия слезливого мексиканского мыла. Дальше она не додумала, потому что, из подворотни частного деревянного дома выскочила черная кошка и, заметавшись по дороге, неожиданно ткнулась ей в колени.

– Пшла хвостатая, — без злобы цыкнула она на кошку. Но та и не думала отставать, пристроившись сзади, она незаметно потянулась к сумке, сытный запах взволновал голодное животное, и она деликатно царапнула сумку.

– Пошла, пошла, — женщина махнула на неё пакетом, и, не удержавшись, поскользнулась. Падая, она инстинктивно, как ребенка, прижала к себе банку. На грязном боку дороги, разлилось рыжее, жирное пятно.

– Случится же такое, — измазавшись песком и щами, минуту спустя она терла мокрым снегом потемневший бок. — Несчастье то какое, половину пролила. Вот уж беда, так беда.

Вечерний сумрак наступал по-мартовски рано, поэтому, она зря беспокоилась, никто ничего не видел. А вот кошка осталась очень довольна.

Лифт ушел из-под самого носа, будто кто-то специально ждал, чтобы нагло захлопнуть его двери. Лидия прислушалась, пытаясь понять, на каком этаже он остановится, но лифт, прошелестев, стукнул раз и еще раз. Скользкий бок пакета, теперь уже совсем мокрый, так и норовил выскользнуть из рук, как зачарованная глядя на горящею кнопочку, она терпеливо ждала,

– Да что они там, катаются что ли, — не выдержав, после пятнадцати минут ожидания, она стукнула ногой в закрытые двери. Лифт, в очередной раз презрев все законы гравитации, скользил куда-то в поднебесье. Наконец, кнопка погасла, и, надавив её локтем, Лидия облегченно выдохнула, её квартира на седьмом этаже стала даже как-то ближе.

Сорок лет, ревматизм и одышка, обвислые толстые щеки, в придачу, двойной подбородок и выпирающий живот, — она не любила смотреть на себя, в зеркало. Рано состарившееся, ожиревшее тело и ещё более старая душа — Лидия ничем не отличалась от своих товарок по пищеблоку. Помешивая бульон, она также громко обсуждала последнюю серию нескончаемого телевизионного сериала, что шел каждый день вечером, громко хохотала над сальными шуточками заезжего экспедитора, воровала куриные окорочка, закатывая их в подол фартука. На проходной она уверенно совала размякшую шоколадку полусонному охраннику и протаскивала две нагруженные доверху сумки на пустынную, занесенную снегом дорогу, в ночь.

Лифт фыркнул и открылся, явив крашенный грязно-болотной краской ободранный бок с наполовину сожженными кнопками, он даже покачнулся, когда она поставила на пол свою добычу, и мелко задрожал. Нажав ключом на цифру семь, внешне напоминающую восемь, от налипшего пятна грязи, Лидия привалилась спиной к стенке и блаженно расслабилась. Словно нехотя ударяясь о пороги этажей, лифт неспешно потянул её вверх.

– Пятый, шестой, — зажмурившись машинально отсчитывала она, растворяясь в неге долгожданного отдыха. Внезапно кабинка резко дернулась, лифт остановился, постоял, тряхнул её немного и опять замер уже окончательно.

– Что же за день такой несчастливый, — Лидия панически начала жать на все кнопки. Замерев где-то на полпути от дома, она даже немного струхнула.

– Чаво надо? — после минутного молчания, наконец, смиловалась кнопка переговоров с диспетчером.

– Мне бы домой.

– Да, кто ж тебя держит? — Опять вопросом ответила кнопка. Голос на том конце был немного пьяненький и явно не понимал, что надо невидимой женщине.

– Я тут в лифте, — совершенно отопрев от подобных переговоров, пробормотала она, — застряла.

– Ну, а я при чем! — кнопка чикнула и отключилась.

Лидия опять ее нажала.

– Алле, — на другом конце раздался тот же голос. — Девушка, мы пиццу не заказывали, извольте выйти вон.

– С удовольствием, — простонала Лидия, — двери откройте.

За металлической пластиной послышалось шевеление, затем что-то тяжело упало, и далекий голос произнес.

– Справочная слушает.

– Немедленно откройте лифт, я жаловаться буду, — в бессильной ярости она ударила по кнопке. Та невозмутимо продолжила:

– Ждите ответа… Ждите ответа…

– Как соловей лета, — машинально закончила Лидия и, попереминавшись на натруженных ногах, устало села в угол и приготовилась ждать.

Минуты текли медленно, словно густой кисель, что вчера подавали на третье — больные, не пробуя, выливали его в туалет, отчего местные сантехники, каждый раз страшно матерились, прочищая намертво заклеенные трубы. Она закрыла глаза. Ей вспомнился сегодняшний конфликт с рубщиком мяса. Тот, мелко искрошив кости, бросил на разделочный стол садистки истерзанные куски, а она от всей души пожелала, чтобы его руки напоминали подобные шматки. Но даже это неприятное происшествие она сейчас почему-то вспомнила с затаенной нежностью.

Лампочка, несомненно, бывшая в альянсе с лифтом, дважды мигнула и погасла. Неожиданно почувствовав себя одинокой и беззащитной, Лидия вдруг громко разрыдалась. Лифт заурчал подобно довольному коту и неожиданно поехал вверх. Вверх и опять вверх.

– Куда я еду? — Все возможные варианты, вроде внезапного сумасшествия или вмешательства инопланетян она отвергла с ходу — вот еще, бабушкины сказки.

– Десятый, одиннадцатый… двадцать второй — машинально считала она. Стандартная серая девятиэтажна, никак не могла иметь десятого этажа, но лифт этого понимать не хотел и упорно возносил притихшую повариху верх. Стучали стыки невидимых этажей, изредка вспыхивали огонечки площадок. Она уже не плакала и этажи не считала, только тихо всхлипывала, не выпуская из объятий, словно родной, тяжеленный пакет. Внезапно лифт, встал. Дверь открылась. Не веря своему счастью, она вытащила на гладкий пол свои сумки и огляделась. Как по волшебству, исчезли исписанные черным маркером грязные, все в разводах стены, потолок поднялся на добрых три метра и был девственно чист. Нет квартирных дверей, битых лампочек, даже столь привычного затхлого запаха мусоропровода и то нет, только уходящий в неизвестность, просторный светлый коридор с гладкими плитами серого камня. И еще страх. Будто выпрыгнув из ниоткуда, он повис в воздухе, окружив Лидию своим тревожным дыханием.

– Вот занесла нелегкая, и где же я?

Мимо пробежала стайка молоденьких девиц. Весело щебеча на ходу, они гурьбой скрылись в конце коридора. Лидия Михайловна тяжело потянулась следом, трезво рассудив, что если где и есть выход, то молодежь об этом лучше знает. Вскоре показались витьевато украшенные двери со множеством замков, замочков и целым набором щеколд — что-то вроде витрины в магазине хозяйственных принадлежностей.

Здесь была небольшая давка, но, не церемонясь, она пролезла в начало.

– Лазарева направо, Дарина налево, — сидящий за канцелярским, заваленным справками, столом, худощавый распорядитель, лихо сортировал очередь. Подняв измазанные чернилами окуляры очков, один из которых был немного разбит, он спросил. — Вы к кому, мамаша?

Она опешила.

– Ни к кому. Я домой.

– Домой направо, — зычно гаркнул он, ей в ухо.

И коридор закружился, стены словно по волшебству пришли в движение, начав некий лихой хоровод, подобно шумным красавицам, замелькали сотни разноцветных дверей.

– Вроде не пила, — Лидия окончательно осовела и села на пол.

А двери набирали обороты: в дикой пляске пролетали церковные ворота резного дуба, входные двери из крашеного дерева и, откровенно простецкие, деревенские, обитые столовой клеенкой. На последних она даже разглядела блестящие кнопочки гвоздей. Движение становилось все более хаотичным. Вглядываясь до рези в глазах, она попыталась осмыслить происходящее, но передумала и закрыла глаза ладонями.

– Кончено! — прогремел громоподобный возглас.

Испуганно прищурив левый глаз, она огляделась: двери исчезли, вместо них появился мужик в смешной, квадратной шапочке. Он держал в руках потрепанную, с вздутым боком, кондукторскую сумку, где вместо билетов была намотана светящаяся лента. Он задумчиво отмотал длинный отрезок и резко оборвал ленту:

– Пройдите новопреставленная.

Лидия хотела возмутиться, но появление из абсолютно пустого пространства ещё двух мужиков с крыльями её насторожило. Те, казалось, не замечая её терзаний и нехотя вполголоса переговариваясь, лениво заспорили.

– Прекрасный экземплярчик, — усмехнулся чернокрылый, — ты даже не представляешь, коллега, сколько она вынесла куриных ножек, на полптицефабрики хватит. А бульон, какой она варила бульон — там жиринок было в два раза меньше нормы, — и обращаясь к ней, он с издевкой спросил. — Так, какой процент мяса кладут в котлеты? По-твоему выходило что этого ингредиента там вообще не должно было быть. А борщ, он — по всем правилам — красный!

Лидия вспомнила бледно-рыжие разводы варева, что они делали по четвергам из прокисшей капусты и вздохнула — свеклу воровал главный повар. Булки — вечно черствые, алюминиевые ложки — засаленные: её мысли, словно тени, побежали по гладкой как экран стене. Вот и прокопченные плиты, залитые липкой пригоревшей кашей; на свет выплыло лицо вечно недовольного рубщика мяса; Галька-посудомойка, свалив в раковину груду тарелок, отчаянно ругаясь открыла на всю мощь кран с горячей водой и поднимающийся пар заполнял все помещение… Было мерзко и противно. Тридцать лет стажа, ни одного больничного, пенсия: вспомнив о так и нереализованных льготах, Лидия Михайловна упрямо набычилась — умирать не хотелось ну ничуточки.

И в наступившей тишине, раздался судьбоносный стук в дверь. Ангелок встрепенулся — к ним кто-то отчаянно пытался войти. Приоткрыв щелку, белый оппонент, нервно крикнул:

– Суд заканчивается, просьба немного подождать.

Но, воспользовавшись замешательством председательствующих, некая личность проскользнула в комнату. Наклонившись к судьям, этот некто что-то горячо зашептал. На их лицах отразилось недоумение.

– Это как-то необычно, мы должны подумать, — нараспев начал кочевряжиться первый светлый судья.

– Да чего там, всего два дня, а не справится, — его друг и коллега довольно оскалился, — значит к котлам — она ж привычная.

– Я справлюсь, — будто получив толчок извне, взмолилась Лидия Михайловна, только сейчас поняв, что работу на кухне она ненавидела всей душой.

Задумчиво пригладив перья, ангелок шумно выдохнул:

– Ну какая из неё муза? Вот дух чревоугодия, ещё куда ни шло.

– Там вакансий нет, штат переполнен, а мне муза, — он провел ребром ладони по горлу, — вот как нужна.

Сняв с макушки лавровый веночек, златокудрый бог начал нервно обмахивать покрасневшее от волнении лицо.

– Подопечный у меня один, он, конечно, все больше по любовным романам специализируется, но подает некие надежды. Генка Федюшкин, да вы его знаете — он в прошлом году душу закладывал за удачное название романа. Ему рукопись сдавать во вторник, вот те крест, — он даже картинно перекрестился, чем вызвал гримасу отвращения, одного из присутствующих, — клянусь, что не вру.

Но, поняв, что ему все равно, не слишком верят, повторился:

– Стоящий автор, только нервный очень. Как вечер, так о музе молит, совсем покоя лишил. Вынь да положь, а я что их выпекаю. Положено столько по штату и ни единой больше, у меня на год все расписаны.

Судьи мялись, советовались, всем своим видом показывая, как им нелегко принять такое решение, возводили глаза к несуществующему потолку, многозначительно молчали, и, хлопнув себя по лбу, просящий, наконец-то, сообразил: история стара как мир — надо подмазать!

Он извлек из кармана пару билетиков:

– Вот, впишите кого угодно, любого артиста, и контрамарка на двоих сразу нарисуется. Только дайте хоть кого-нибудь, хоть вот эту толстушку.

– Я, просто, полная, — обиделась Лидия. — Жизнь у меня тяжелая.

Чернокрылый, нагло запихав оба билетика себе в рукав, ехидно хмыкнул:

– Судя по весу сумок, она, действительно, права.

– А, была, не была, но только на два дня, — они пожали друг другу руки и троекратно расцеловались, при этом демон попробовал залезть к пришедшему в карман, но в мантии карманов нет, поэтому, разочарованно похлопав его по бокам, он только пригрозил:

– Два дня, и так котлы простаивают.

И комната опять закружилась.

– Держись за мою руку, — тонкая, с французским маникюром, рука дернула Лидию наверх.

– Не вертись по сторонам, — это уже когда они шли анфиладой изящных комнат, страдальчески щурясь от её непрезентабельного вида, настраивал временный наниматель. — Запомни, у тебя есть два дня, не более. Как только подопечный допишет роман и…

Он не договорил, потому что их окружили высокие, стройные девы. Они с интересом и весьма откровенно разглядывали линялый свитер Лидии и тихонько перешептывались. Аполлон, а это явно был он (ну кто же ещё), усиленно делал вид, что не понимает насмешливых взглядов подчиненных. Повертевшись, он, наконец, отыскал глазами распорядителя облачений и деликатно поманил его пальцем.

– Под твое начало, и чтобы к обеду, что-то напоминающее музу у меня было.

Он вычеркнул запись сделанную красным карандашом накануне и скорым шагом скрылся в блестящем тумане.

– За мной, пожалуйста, — щупленький амурчик, с неподдельным страхом оглядев снизу вверх её грузное тело, поманил повариху к дверям закрытым на тоненький стебелек розы — щеколду. Над ними крупными буквами было выведено "Склад инвентаря для муз, граций и добрых фей". Дверь с едва слышным звоном отъехала в сторону, явив блистательное зрелище выставленных в аккуратный рядочек арф, сложенных в кипу, немного сплющенных лавровых веночков, нежнейшие гирлянды свежих благоуханных цветов. Посреди всего этого великолепия сидел грустный кладовщик, со скучающим видом поглаживая такого же грустного кота. Впрочем, кот успевал ещё и перебирать струны странного, похожего на гусли, инструмента. Замешкавшись в дверях, Лидия Михайловна сдержанно чихнула, и кладовщик, на минуту вернувшись на грешную землю, вздрогнул и удивленно воззрился на неё.

– Я это, — не зная как продолжить, она неловко сунула ему на стол листочек, выданный Аполлоном, — мне, в общем, ну сами понимаете…

Ленивый глаз кладовщика скользнул по документам,

– Туда, — он неопределенно махнул рукой, — поройся, может, чего и найдешь.

Прямо возле двери валялись уже побывавшие в использовании инструменты, а надпись на стене гласила: "Уцененный инвентарь, непригодный для дальнейшего использования. Можете не возвращать".

– На вас, непрофессионалов, лимит давно исчерпан, — печально пояснил он свое нежелание расставаться с блестящими арфами, — а они все шлют и шлют, обеспечивай, дескать, а я говорил, выдайте сверх плана хоть сотню другую — жмоты крылатые…

После этих слов он опять потерял всякий интерес к происходящему и принялся наглаживать кошачью спину. Кот от такой ласки лениво потянулся и заиграл вальс "Дунайские волны".

На одной арфе не было струн, другая треснула, у третьей не хватало натяжных винтов. Венки были наполовину лысыми, с увядшими цветами, примотанными проволокой. Они щетинились словно ежи.

– Это просто издевательство, — Лидия уколола палец, и, машинально сунув его в рот, приметила одиноко стоящую в уголке трубу. Такую длинную и, главное, тонкую. Взвесив её в руке, она убедилась, что та нисколько не весит. По стечению обстоятельств, в детстве она, презрев все нормы, целый год училась играть на пионерском горне. Кладовщик дремал, кот спал, и, поняв, что здесь больше ничем не разжиться, она перешла в соседнюю комнату с маленькой табличкой: "Облачения".

Помощник-амурчик совсем умаялся, пытаясь натянуть на тело пятьдесят шестого размера узкую тунику: тончайшая ткань страдальчески скрипела и рвалась в самых неподходящих местах, а узенький воротничок, словно в отместку, садистски сдавливал шею. Отчаявшись, ангелочек выскочил в коридор, и, сделав два круга, решил проблему уже более спокойно: не мудрствуя лукаво, он стащил из отдела погоды немного свежего постельного белья.

– Дык… — не поняла Лидия

– Не дык, а форма такая, единая для всех. Не стой столбом — переодевайся! Пододеяльник наверх… так… а голову просунь в дырку, — пояснил он уже более спокойно.

– Без умных ясно, — кряхтя, повариха потащила с себя старенький свитер и, смутившись, выгнала из примерочной, белокрылого. — И не подглядывать, голубок небесный.

Застегнув на боках распахивающиеся белые полы деревянными прищепками, тоже заранее прихваченными заботливым небесным стилистом, она, наконец облегченно вздохнула. А ворох старой одежды, повинуясь взгляду помощника, переместился в небытие. Лидия только рот открыла.

Из-за занавески беспристрастный голос сухо доложил:

– Номер такой-то с приложением описи имущества: свитер желтый китайский, вытянутый на локтях — один; юбка, вместо пуговицы булавка, два сальных пятна в районе живота — одна; майка линялая, предположительно голубого цвета, сзади просматривается надпись «олимпиада» и какая то цифра (извиняюсь, не разберу)…

– Стой, — Лидия внезапно почувствовала как краска густого стыда, охватила её щеки, — я вам доверяю.

Необъемный живот её заколыхался под туго натянутой простыней. Не то, чтобы у неё совсем не было хорошей одежды, просто, не было случая, чтобы её носить, а в горячем зале кухни и линялая майка смотрелась совсем неплохо.

– Сапоги?

Вслед одежде в небытие полетели и осенние дутики. Разглядывая свои босые ноги, Лидия поразилась их размеру, как будто впервые увидела. Переступая голыми пятками по резиновому коврику, она застенчиво выглянула из-за занавески. В соседних кабинках звенел радостный легкий смех, поминутно оттуда выпархивали эфемерные создания, сверкая легкими изящными ножками в новеньких сандалиях. Музы спешили в главный зал, где уже вовсю шла отправка прекрасных вдохновительниц по месту работы. Поняв, что на обувь рассчитывать не приходится, она, кое-как зажав под мышкой трубу, зашагала в том же направлении.

– Вертихвостки, — беззлобно отмечала она, когда пробегающие девчонки задевали её локтями, — все уедем, никто не останется.

Посреди зала стояла обыкновенная кресло-качалка, немного старомодная, но с удобным мягким сиденьем. Весело прощаясь, девушки по очереди забирались в нее и, качнувшись, пропадали, словно растворялись в воздухе.

"Чудеса", — подумала Лидия но, впрочем, не удивилась.

– Ваша очередь, уважаемая, — её, вдруг, вытолкнули вперед.

Лидия попыталась запротестовать, но, сверившись с ее направлением, отправитель велел пропустить ее без очереди: дело было срочное и неотложное — рукопись должна была завтра быть на столе редактора.

С трудом втиснувшись на сиденье, повариха вцепилась пальцами в изогнутые подлокотники, стул жалобно затрещал, и она закрыла глаза.

– Раз, — но кресло, придавленное грузным телом, осталось неподвижным. Тогда, схватившись за спинку, коллеги налегли и, наконец, сдвинули качалку с места — все поплыло, закружилось…


– Ты не видел, здесь Рафаил трубу апокалипсиса не оставлял?

Озабоченные представители службы безопасности, рысью обегая подсобные небесные конторы, заглянули и на склад инвентаря, спешно разыскивая пропавший инструмент конца света?

Кот встрепенулся:

– Стояла у стены, я её ещё в сторону отставил. — Потеребив лапой за руку, он вывел из сонного одурения кладовщика.

– Куда труба делась?

Тот поморщился, изобразив на лице подобие мысли, и радостно вскрикнул:

– Толстуха забрала, а чего, нельзя что ли?

Все присутствующие, как по команде, схватились за головы и хором взвизгнули:

– Трубу апокалипсиса! Если она использует её по назначению, наступит конец света.

– Я-то думал, беда какая, — и беспечный кладовщик опять заснул.

Перескакивая в два прыжка залы и коридоры, Аполлон вбежал в зал отправления, но расстроенный смотритель только развел руками, указав на покореженное кресло:

– На сегодня перемещения отменяются, встаем на неплановый ремонт.

И покровителю искусств осталось только молиться…


2

<p><strong>2</strong></p>

Писатель Генка Федюшкин проснулся рано. Голодный желудок уже с полуночи не переставая молотил его по мозгам.

– Есть хочу, есть хочу.

Не разлепив окончательно глаз, он двинулся на кухню, попутно сбив подвернувшуюся под ноги трехногую табуретку, и с надеждой, дернул никелированную ручку старенького пузатого ЗИЛа. Еще хранивший запахи давно съеденных блюд, тот явил миру, заветренный с одной стороны, плавленый сырок и половину батона недельной давности. Генка довольно хмыкнул — день начинался неплохо, очень даже неплохо. Подогрев вчерашнюю заварку он плеснул в стакан нечто, отдаленно напоминающее чай, и медленно прихлебнул. Хлеб был черствый, сырок горчил, но день, определенно, предвещал нечто прекрасное или, на худой конец, очень хорошее. Мечтательно разглядывая в окно строгого дворника, поливающего матом, роющихся в помойке бомжей, он загадочно пробормотал:

– Да, именно сегодня, я напишу нечто выдающееся, нечто, что до меня не удавалось никому.

Ещё никогда он не пребывал в таком приподнято-волнительном настроении зачарованно разглядывая проплывающие облака из окна своей брежневки. Он незамедлительно перенесся в иной мир — мир роковых красавиц и бурных страстей. Этот мир даже начал уже приобретать вполне различимые черты, и видения, одно другого краше, завертелись перед его затуманенным взором.

Бум. Бац. Хрясь.

Грохот, обрушавшегося на балкон, чего-то очень тяжелого, сразу спугнул благородного графа, что закрепив шелковую лестницу, собрался нанести визит, заключенной в высокой башне красавице-маркизе. Шум спровоцировал такую сильнейшую вибрацию, что в соседнем подъезде лопнул самогонный аппарат, и стойкий запах первача поплыл по лестничным переходам. Первыми во двор выскочили парализованные старушки, не забыв прихватить стандартный набор предметов первой необходимости: сумочку-думочку с пожелтевшими документами, сухой паек на три дня, спички, мыло и справку из военкомата о прошлых боевых заслугах. У некоторых в руках были слипшиеся от времени противогазы. Взвыли отчаянными сиренами припаркованные автомобили — их хозяева, скосив глаза вниз, дружно облаяли собравшихся и пошли спать дальше с чувством выполненного долга. Молодежь, как самое беспечное поколение, решила, что просто кто-то с утра завел тяжелый рок и ожесточенно застучала по батареям.

– В семь часов утра — безобразие, — в один голос завопили они. — Ну в три ночи, куда ни шло, но в семь утра, когда все порядочные люди, только спать ложатся…

Сюжет улетучился, словно, его и не бывало. Вместо него за балконной дверью сидела здоровущая тетка с пододеяльником на шее. Из-под белого полотна торчали её голые пятки, красные, как у гуся лапы. Нахально-мозолистые, они упирались в дверь, мешая проходу. Она в упор смотрела на побледневшего автора любовных романов и немного ерзала.

– А… Мамаша, вы, собственно, к кому?

Кряхтя, дама вытащила из-под огромного зада немного скривившуюся трубу и застенчиво улыбнулась.

– Музу запрашивали — получите, — здесь она громко закашлялась от холодного воздуха улицы и, толкнув дверь, вошла в комнату. На балконе она чувствовала себе несколько неуютно — ранней весной там было сыро, грязно и немного стыдно. Но её появление было замечено, и парочка бдительных старушек уже начала перешептываться, прикрыв губы ладонями. От невыразимого чувства разочарования у Генки, даже, навернулись слезы. Он несколько иначе представлял себе подобную особу: у нее обязательно должны были быть золотые локоны до колен, минитуника и сладкозвучная гитара (до арфы его фантазия не доходила).

"Может, это местная сумасшедшая ошиблась адресом", — спасительная мысль пришла на помощь его, затухающему от ужаса происходящего, сознанию, и он загородил телом вход на кухню.

– Я сейчас определю вас в… — тут он смекнул, что позвонить не удастся — телефон второй месяц отключен за неуплату.

Между тем, наглая бабища придирчиво осмотрела скромные апартаменты однокомнатной малосемейки, где кухня больше походила на стенной шкаф с одним отделением, а комната — на тот же самый шкаф, но только с двумя створками. Поминутно задевая полными боками немудрёную мебель производства областной фабрики, что из опилок и мелкой стружки мастерили удивительные шедевры позднего поп-арта, она гордо прошествовала по квартире и заявила:

– Тесновато живешь.

– Зато, все под рукой, — Генке вдруг стало все равно, он, неожиданно смиряясь с судьбой, предложил ей располагаться на продавленной софе, втиснутой между дверью и письменным столом.

Лидия, тоже немного подобрев, оглядела его тщедушную фигурку, поражаясь столь анемичному типу.

– Видать, жена тебя не больно любит, — обручальное кольцо она заметила сразу.

– Видать, — эхом откликнулся Генка и обреченно полез за стол.

Он методично раскидал, наполовину исписанные листы и задумался. Мысль не шла. Взъерошив волосы, он посмотрел в угол, перевел взгляд на старенький комод, откуда торчал мятый рукав полосатого халата. Все напрасно: проклятый граф, застряв, где-то на середине лестницы, упорно не хотел лезть дальше. "И зачем он так рискует своей башкой, — вдруг подумал автор, — все равно эта маркиза любит другого. И почему именно граф?" Он жирно зачеркнул слово «граф» и вывел «конюх». Вот это уже лучше: явное различие общественного положения добавит немного перчинки в роман. Он представил огромные, пахнущие лошадями, ручищи персонажа, и хмыкнул — маркиза будет довольна. На софе, по-турецки подобрав под себя ноги, дремала муза. Роман опять застопорился. Её явное отлынивание от своих обязанностей, немного покоробило Генку.

– Ты давай, делай что-нибудь! — Не выдержал он: бородатый конюх все ещё стоял у него перед глазами; помахивая плетью он манил к себе… лошадь. Лошадь? При чем здесь лошадь? Я же пишу о маркизе, о ее нежнейшей, словно, шелковой коже… Тьфу, черт! Лестница шелковая, кожа — тоже. Нет, так просто невозможно работать.

– Уважаемая, вы вообще для чего здесь приставлены?!? Вдохновляй, давай, мать твою!!! — забывшись, добавил он.

Лидия немного обиделась, ускоренных курсов по вдохновению она не проходила, и, будучи новичком в таком важном деле, решила начать с песен. Закатив глаза, она попыталась припомнить слова известной песенки, что в юности часто распевала на скромных танцах в городском парке. Ей сразу вспомнились теплые июльские ночи, пропахшие луговыми цветами, когда они с подругами, взявшись за руки, до зари гуляли по притихшим улицам; припомнился Петька из первого подъезда, дымящий беломором, его нагловато-просящие глаза, и так ей стало и сладко, и грустно, что, словно из глубины души, полились пронзительные по своей безнадежности, строки:

Виновата ли я! Виновата ли я! Виновата ли я, что люблю…

Генка от подобного вдохновения задохнулся.

– Прекрати немедленно, тоже мне, хор имени Пятницкого. У меня нервная система ни к черту.

– Ну и оставайся, — она обиженно, хлопнула дверью кухни, оставив автора наедине с его маркизой и то ли графом, то ли конюхом.

Многострадальный холодильник, мстительно чмокнув резиновой прокладкой, явил её взору гордые своей наготой полки. Лидия озадачено погремела пустыми кастрюлями.

Во дворе толпа потихоньку рассасывалась, люди, качая головами и строя всевозможные догадки, расходились по отдельным квартирам, готовить утренние завтраки, потому что был понедельник, и рабочий день никто не отменял. Гудел лифт, стучали двери, Лидия, прислушавшись к столь родному шуму, вдруг захотела бросить все и сбежать от этого неудачника писателя, от его напыщенных персонажей, от всего этого мира, который она не знала и не понимала. Она даже взялась за дверную ручку и попробовала приоткрыть дверь, но сразу уперлась в невидимую стену. Для защиты от возможных эксцессов, и чтобы по городским улицам не разгуливали легкомысленные эфемерные особы, на двери творческих личностей, были установлены волшебные замки, на окна, впрочем, тоже. Разочаровавшись, она только и смогла что посмотреть в дверной глазок. Вдруг резкий звук разорвал тишину, с внешней стороны двери кто-то яростно давил на толстенькую кнопочку звонка.

– Прячься, Зинка с вечерней смены явилась.

– Кто? — не поняла муза — присутствие еще какой-то Зинки, не было предусмотрено условиями её работы.

– Она тоже писатель?

– Хуже, гораздо хуже, она моя жена.

И в подтверждение его слов в замочной скважине заворочался ключ, скрипнула открываемая дверь, и, устало бросив за порог две необъятные продуктовые сумки, в светлом ореоле рождающегося дня появилась женщина. Муза, желая пересидеть первый акт разворачивающейся живейшей дискуссии, очень быстро скрылась на кухне, деликатно втиснулась между раковиной и холодильником и прикрылась полотенцем.

– Я знаю, она здесь, куда ты спрятал её?! — женский голос начал набирал обороты. — Жена, значит, из дома, а он тут же по бабам пошел. Не оправдывайся, люди врать не будут, видели! На балконе, в одной простыне! Постыдился бы! Графоман, фантазер непрактичный! — Она бушевала, с шумом продвигаясь в район балкона. — Где она, показывай!!!

В грохоте падающих стульев послышался жалобно возражающий Генкин голос:

– Милая, не волнуйся, я вот уже полстранички написал…

– Для слезливых домохозяек, заботящихся только о маникюре, — не принимая возражений, волновалась его дражайшая половина. — Теперь детективы в ходу, а подобную дрянь уже не читают!

– Не смей трогать святое искусство своими грязными лапами, — Генка, более или менее сносивший все обиды относительно своей личности, при упоминании его книг приходил в неописуемое бешенство. — Это не для таких приземленных личностей, как торговки с рынка! Да что ты знаешь о величии чувств?! "Две тысячи пятьсот, — он едко передразнил жену, — но для вас мы, конечно, снизим цену." Я не потерплю критика в своем доме.

– В моем доме! — и живейшая перепалка, вышла на новый виток…

"Вот принесла нечистая", — муза, набравшись смелости, решила действовать и взять ситуацию под свой контроль.

– Заткни пасть! — С этой своей коронной фразой она смело шагнула из своего уютного убежища, кухни.

Генка, словно защищаясь, беспомощно поднял руки и отступил назад, ненавязчиво освобождая поле сражения. Лидия увидела невысокую полноватую женщину с немного изможденным лицом, впрочем, скрытым под густым слоем крикливой цыганской косметики. Её, в дырявых перчатках, руки с грязными ногтями и съехавший на сторону старенький платок. Под внешним эпатажем она, вдруг, разглядела усталую и немного растерявшуюся женщину и уже спокойнее продолжила. — Здесь этот самый, — она немного стушевалась, но затем выпалила на одном дыхании, — творческий процесс идет, понимаешь?

Женщина не то чтобы очень растерялась — к появлению наглой претендентки на нежно любимого мужа она была немного подготовлена своими фантазиями — но то, что она увидела, было даже для неё слишком.

– Она же старше меня и такая толстая, — не обращая внимания на довольно фривольный костюм незнакомки, простонала она, бессильно опускаясь на софу. — Как ты мог?

Её неожиданное смирение и тихий голос болью отозвались в сердце писателя. Отбросив исписанные листы бумаги, Генка бросился на колени перед ошеломленной женой.

– Прости дорогая.

Она погладила его по голове, словно сочувствуя и понимая. Запал её боевого духа, израсходовав основной заряд, словно выдохся, и сил оставалось только на это глупое поглаживание его шевелюры.

– Даже любовницу не смог выбрать как следует, — прошептала она грустно и совершенно мирно. — Вечно у тебя все не как у людей. Эх, Генка, Генка…

Тот только вздрагивал от неожиданных ласк жены и, уткнувшись ей в колени, бурчал:

– Прости, я больше не буду писать. Завтра же на завод, к станку или, хочешь, пойду на стройку, у меня же пятый разряд по кирпичной кладке и удостоверение слесаря. Только прости меня.

Но жена не слышала, она все также неотрывно глядела на музу сухими немного воспаленными после ночной смены глазами и вздыхала.

– Я ухожу от тебя, Геннадий. Там в прихожей сумки с продуктами — возьми, поешь, а я так больше не могу. Прощай.

Уже в прихожей, будто что-то вспомнив, она подошла к Лидии, внимательно вгляделась в её лицо и молча вышла.

Лидия собрала разбросанные листочки и тихонько положила на стол:

– Если что, я на кухне, позовешь, когда понадоблюсь, — и она осторожно прикрыла за собой дверь.

Хрым, хрым, — скрипела снеговая лопата дворника. Вау, вау — электронными голосами приветствовали хозяев автомобили. Шур, шур, — задевали теплое оконное стекло влажные весенние снежинки и капельками сбегали вниз, на раму. Раннее мартовское утро было окутано серым непроницаемым туманом и какой-то томительной безнадежностью, что заползая в сердца людей, мучила их несуществующими проблемами.

– Зябко, — она отошла от окна.

В комнате стояла подозрительная тишина. Потом она расслышала, как кто-то на цыпочках прокрался вдоль стены.

В ванну с утра пошел. Зачем? Что бы это могло значить?

За дверью, оклеенной цветными вырезками из журналов, что-то с жутким грохотом полетело на кафельный пол.

Тазик столкнул, вот черт неаккуратный.

Вдруг, страшные картины, словно кадры триллера, закрутились у нее в голове: надломленный уходом горячо любимой жены, Генка мог решиться на все. Лидия боком протиснувшись в узкий проход малогабаритной прихожей и, лихорадочно крутя ручку двери, отчаянно забарабанила в неё.

– Товарищ автор, немедленно прекратите это форменное безобразие, отсутствие таланта не повод чтобы, чтобы… — она всхлипнула. — Вы даже не знаете, что вас там ждет.

Генка только громко пыхтел и еле слышно ругался, но дверь не открывал. От бессилия она уже хотела лечь на пол и в узкую щель над полом умолять автора прекратить назревающий суицид. Из ванной слышались только сдавленные вздохи и тихие проклятия, уже по этим звукам она понимала, что подопечный пока жив. Но когда, отчаявшись, она притащила из кухни табуретку и хотела обрушить её на ни в чем неповинную дверь, та, вдруг, открылась, и бледный, как снег за окном, Генка вышел. Покачивающейся походкой он двинулся в комнату.

– Я в туалет ходил, — пояснил он, застывшей в растерянности, музе.

Она кивнула и села на очень кстати пришедшуюся табуретку.

– Понятно, только ты предупреди в следующий раз.

– Оу! — протяжно взвыл Генка и опять направился в ванную.

Но поддаться малодушному порыву муза ему уже не дала, она, крепко схватив автора за плечи, встряхнула его, посадила за стол и приказала:

– Сидеть, думать, сочинять и не смей распускаться! — здесь она смягчилась. — А я тебе картошечки сготовлю, вкусненькой. Она перетащила сумки на кухню и принялась колдовать. В кастрюлю полетели размякшие свиные ребрышки, картошка ровненькими брусочками, окунулась в раскаленное масло и зашкворчав, начала подрумяниваться. Из немудреных продуктов, принесенных верной Зинкой, Лидия творила, самый настоящий шедевр под названием "просто обед". Борщ, получив изрядную порцию сока от бордового бока круглощекой свеклы, закраснелся, словно немного смущенный собственным совершенством. Капуста бесстрашно бросилась вслед за мясом и, напитавшись его вкусом, растаяла на сковороде от наслаждения. Успевая помешивать одной рукой первое, другой она солила, перчила и снимала пробу со второго блюда. Засохший хлеб после паровой бани приобрел нежность и запах свежевыпеченного, и гением всего этого великолепия была она — бывшая повариха областного дома-интерната для умалишенных. Ловя ноздрями ароматы, вырывающиеся из кухни, Генка не поверил своим глазам, когда она вплыла к нему в комнату с полным блюдом румяных булочек, и он прослезился.

– Я же хотела как лучше, — но, увы, день катился к закату, а роман был там же, где и утром. Автор, впервые за столько дней поев досыта, безмятежно заснул. Рассудив на сытый желудок более трезво, он вдруг поразился, скольких приятных вещей был лишен и, нелицеприятно высказавшись о требовательном редакторе, захрапел, бесстыдно развалившись на продавленной софе. Положив голову на кулак, он тихонечко посвистывал и изредка ворочался во сне.

Прикрыв газетой нарезанный хлеб, Лидия поставила в холодильник недоеденную картошку, перемыла посуду, чисто автоматически протерла стол и смиренно, словно школьница, замерла на трехногом табурете. Вся квартира погрузилась в прозрачную сиреневую дымку, предвечерние сумерки, словно неопытные воришки, залезли в форточку и разбежались по комнатам. На мгновение ей показалось, как неведомая сила весенней тоски явственно зашевелилась где-то у пола липким противным туманом. Дабы отгородится от её пронзительного холода, она взяла в руки несколько смятых, исписанных быстрым почерком листков и прочитала.


Пачкая в каменной пыли аристократические руки, граф карабкался по обдуваемому всеми ветрами утесу, тонкие шелковые тесемки так глубоко врезались ему в руки, что оставляли красные, отчетливые следы.


И, отвлекшись, сразу пожалела какого-то далекого неизвестного мужчину, что висел где-то на пропастью и все никак не мог долезть до освещенного единственной свечкой окна, где его, несомненно, ждали. Душевные терзания и сомнения графа были растянуты еще на две с половиной страницы. Не глядя, она пролистнула страдания главного героя и нашла продолжение.


Наконец схватившись изможденными руками за подоконник…


– Изможденными? Впрочем, писателям виднее, они же не совсем обычные люди. Она опять вернулась на холодную скалу, которую венчала мрачноватая старинная башня, в недрах коей и обитала соблазнительная маркиза. Пристроившись на обломке скалы, муза заняла выгодную позицию — все было видно как на ладони.


…за подоконник. Конюх подтянулся и впрыгнул в богато обставленные покои.

Маркиза не обернулась, она продолжала сидеть, неподвижно вглядываясь в глубины темного зеркала. Её слабые руки безвольно лежали на коленях, и лишь батистовый платочек, словно приветствуя появление героя, слабо затрепыхался на сквозняке открытого окна.


Лидия живо нарисовала в воображении старинную мебель в спальне, примерно напоминающую рекламу из глянцевых журналов, что приносила на кухню одна из уборщиц.

– Живут же черти, — беззлобно усмехнулась она, — понятное дело — маркизы.


Конюх неслышно приблизился и коснулся губами её нежной шеи…


Лидия опять остановилась: вот так всегда — и мебель тебе, и конюх.

Явное несоответствие ранее прочитанному её немного удивило — незримая, она пробежала по узким винтовым лестницам и, в целях установления окончательной истинны, распахнула дверь спальни.

Да, никаких сомнений, маркиза была просто очарована конюхом (чтобы не оставалось сомнений, сзади за поясом у него, торчал длинный бич, наверное, чтобы подгонять ленивых подопечных), а тот никак не мог отлипнуть от её, как было написано выше, нежной кожи.

Ловко обогнув милующуюся парочку, Лидия выглянула в окно и заметила еще одну, едва различимую фигурку — многострадального графа, что по-прежнему, застряв, где-то под каменным парапетом, терзался решением сложных вопросов придворной этики, а страшные волны грозного океана бились о прибрежные валуны, рычали и выли, словно поджидая, чем кончится немой спор графа с самим собой.

Лидия с досадой обернулась. Парочка, застыв, смотрела на неё умоляющими глазами. И тут она заметила еще одного персонажа, очевидно, написанного несколько раньше — благородный седовласый маркиз, стоя в проеме дверей тайной комнаты, нагло подглядывал и совершенно не торопился покидать свое убежище. А взлетевший в небо, голубь, мгновенно застыв, висел в воздухе, распластав крылья и презирая все законы аэродинамики. Мир недописанной книги был нем и неподвижен, словно оборванная на середине песня, что оставляет в сердце щемящую недосказанность. Увы, продолжение событий было только в Генкиной сонной голове, и, переместившись в типовую малогабаритку, муза энергично затрясла сомлевшего автора.

– Продолжение, скорее пиши продолжение, он же сейчас сорвется.

Генка спросонья не узнал её, испуганно ойкнул и кинулся на четвереньках в дальний угол софы, не понимая, чего от него хочет эта толстая, вся в простынях женщина.

– Вот, — она протянула ему мятый листок. — Вот, после слов "её нежной шеи" ничего нет, а они там, бедняжки, уже который час отлипнуть друг от друга не могут.

– Кто? — в еще не отошедших от сладкого сна мозгах Генки, четко замаячила единственная мысль, что он по странному стечению обстоятельств оказался в бане, и эта гардеробщица требует назад выданную простыню.

Он уже потащил с худеньких плеч теплое одеяло, но получил весьма чувствительный подзатыльник.

– Да что же ты, охальник, делаешь, нам маркизу спасать надо. Там её муж с огромным ножом стоит за портьерой.

Насчет ножа она, конечно, тут же присочинила с ходу — для драматичности.

– Ну чего зенки то вылупил, пиши, давай.

Генка послушно вывел на услужливо подставленной бумаге.

…вылупив зенки…

И Лидия увидела, как увеличились глаза маркизиного супруга и буквально вылезли из орбит, налившись темной кровью. Испуганно подскочив на софе, она закричала:

– Пиши по теме, а не всякую гадость.

В романе с потолка вдруг посыпались дохлые воняющие рыбы, раздавленные пивные банки, мусор с соседней помойки. Муза Лидия Михайловна застонала, как от внезапной зубной боли, и, вырвав ручку, жирно зачеркнула слово "гадость".

За окном просыпалось утро: небо слабо светлело; снег чавкал под ногами первых пешеходов; в магазин под домом привезли товар, и нервный экспедитор орал на сонного продавца, выкидывая из кузова гремящие коробки с водкой. Но творческий процесс который час топтался на месте.


3

<p><strong>3</strong></p>

Может бодрые звуки трубы разгонят, наконец, эту сонную одурь?

Музыкальный инструмент все также сиротливо стоял в углу, словно дожидаясь своего часа. Лидия, немного поежилась — может, еще и не получится. Она только пионеркой немного дула в горн, ей даже благодарность тогда объявили на сборе отряда. Труба была необыкновенно длинной и тонкой, но по весу, словно лебединое перышко. Мундштук, выточенный из теплого желтого камня, загадочно светился. Перехватив поудобнее узкое тело трубы, Лидия поднесла ее к губам и что есть силы дунула, но сразу закашлялась, вся, закрасневшись. Труба издала тихий, немного заунывный писк и замолкла на полутоне. Будто в ответ, в дверь, раздался долгий и настойчивый звонок.

– Зинка вернулась!

Но, разглядев в узкий пятачок дверного глазка нечто совершенно не напоминающее человека, муза похолодела от ужаса. Многое повидала Лидия Михайловна, многое могла бы понять, но делегацию покойников с местного кладбища, пришедших на страшный суд, она не восприняла как следствие своего неумелого обращения с трубой апокалипсиса. Поэтому, забыв, что она сама, вроде как, тоже уже не живая, Лидия Михайловна заорала, бросилась к Генке и спряталась за его сутулой спиной.

Дверь отворилась сама.

Автор любовных романов оказался гораздо смелее своей музы, он, даже, поздоровался, осведомился о здоровье новоприбывших и предложил им располагаться здесь же на ковре. Сам же, прижимаясь спиной к стенке, пролез в кухню, плотно затворил дверь и, для верности, забаррикадировал её кухонным диванчиком.

– Так я не понял, что за базар? — первым начал криминальный авторитет, недавно убитый на пороге своего дорогущего коттеджа. Весь в цепях, словно старинный мученик, он деловито повертел на окостенелом пальце здоровущий перстень. — Лежу я себе тихо, никого не трогаю, вдруг, гам, тара-рам — выкидывает меня из комфортабельного, со всеми удобствами гроба, не дав дослушать любимую песню, и тащит сюда — зачем я хочу знать?

Тут его перебила шустрая старушонка.

– Так это из вашей могилы, круглые сутки несется громкая музыка, а мы-то все на сторожей кладбищенских грешили. Совсем не думает о соседях, стервец.

Тот обиделся.

– Это же последний писк моды, класть в гроб музыкальный центр, у меня, вон, даже сотовый есть. Хочешь, дам позвонить. Типа, приветик передать безутешным родственникам, я так иногда забавляюсь.

– Редкостный хам, — поддержал пожилую гражданку интеллигентного вида мужичок, он попробовал дотянуться до хулигана, но, не удержавшись на полусгнивших ногах, рухнул на пол, успев, однако, предъявить претензии изумленной музе.

– Слушай, тетка, ты давай заканчивай свои музыкальные упражнения, мы ж тебе не каменные, у нас тоже лимит отпущен, а до рассвета всего полчаса.

За окном раздались протяжные визги: судя по всему, это парочка гуляющих подростков, разглядела смутные силуэты покойников. Из дворов и улиц короткими перебежками подследственные спешили на встречу с безжалостным судией.

Сама Лидия Михайловна, поджав ноги, забилась в дальний угол софы и только нечленораздельно подвывала от ужаса.

– Ребята, — кричали с улицы, — здесь не по записи, извольте организовать живую очередь. Померших в прошлом веке просим отойти в льготную очередь, по одному через троих пропускать будем, а вы, мадам, не притесь напрямую, и что, что у вас макияж потек, у меня, может быть, давно мозги сгнили, а ничего, успешно руковожу, как видите, и вперед не лезу.

В церкви ударил колокол к заутрене, очередь заволновалась.

– Чего дают? — Вдрабадан пьяный бомж пристроился в хвост колонны, ошибочно приняв обитателей городского кладбища за друзей по интересам. — Супец али одеяла, гуманитарные.

– Жизнь вечную, — грустный юноша окинул его пустыми глазницами и поправил съехавшие остатки волос,

– Жизнь, — бродяга задумался, — и почем?

– За просто так.

– Тогда я постою, мне лишняя жизнь очень нужна. Труд у меня, — он извлек из-за пазухи увесистую кипу разрозненных листов,

– Глянь-ка. Физика низких температур называется — изучение сверхпроводимости в условиях абсолютного холода. Такое дело можно забацать. Я тут даже аппарат соорудил. Представляешь, все продал: мебель, квартиру, домик в деревне, вместе с бабушкой. Веду эксперименты. Дважды взрывалось так, что только чудом в живых оставался, так что, жизнь мне про запас нужна, постою, вдруг дадут.

Задние напирали на передних, волнуясь, что всем не достанется, и временами посылали парламентеров наверх. Те, как альпинисты, форсировали отвесную стену здания и нетерпеливо стучали в окно. Испуганно вглядываясь в ночной мрак (лампочки покойники посшибали сразу, слишком они их нервировали), вся белая от ужаса, повариха Лидия Михайловна только испуганно отпихивала напирающих на софу покойников. Усевшийся в единственное кресло, тот, что с мобильником, отчаянно названивал своим адвокатам, приказывая им срочно явиться на страшный суд со стороны ответчика. Те, немного удивившись, прибавили к названной сумме пару тысяч в твердой валюте и вскоре согласились. Смиренно сложив руки, недовольно перешептывались и качали головами старушки, причем, двоим из них приходилось при этом придерживать головы руками, слишком гнилыми были позвонки шеи.

– Инвалидов вне очереди! — Попытался пролезть скелет без одной ноги. Несмотря на отсутствие второй конечности, он очень ловко отдавил ноги впередистоящим и пролез к самым коленкам музы.

– Сейчас вторую ногу оторву, — пообещал ему тот, что в цепях, и это несколько умерило пыл нетерпеливого.

– Все, расходимся! — послышались где-то в гуще толпы четкие и громкие голоса. Расталкивая полуистлевшие скелеты, парочка ангелов в форме упорно лезла в голову очереди. Приставив ладони ко рту наподобие рупора, ангелы настойчиво приказывали толпе очистить земную поверхность.

– Еще льготники, — застонали задние. Даже на том свете и то есть социальное неравенство.

Лидии показалось, что один из ангелов ей будто бы знаком. И, действительно, отделившись от толпы, он быстро подбежал к ней, схватил за локоть и быстро зашептал:

– Закончи книгу, торопись, на кону твое будущее на ближайшее тысячелетние. Поспешай, а я помолюсь за тебя. — Он воровато оглянулся, прикрывая сияющие глаза ладонью, и продолжил. — Только молчи, что меня здесь видела. Если узнают, что я немного подсуетился… — он резко оборвал разговор и влился в общую толпу белокрылой гвардии, издали, послав ей выразительный взгляд. — Это тебе поможет. До встречи.

– Товарищи покойники, — набирая громкость, слышались голоса небесных стражей, — это, типа, учебная тревога! Всем спасибо за сознательность! Расходитесь по своим местам! Чужие могилы не занимать и давку в воротах не создавать — земли хватит на всех!

– Никуда не пойду, — обиделся тот, что с цепями. — Я, вообще, принципиально пешком не хожу.

Он набрал телефон такси, заказав на всю ораву десяток машин. По шумок расходящейся толпы он, заодно, успел провернуть оформление крупного кредита на соседнего двухсотлетнего деда, представив в качестве обеспечения участок земли в самом центре городского кладбища; договорился о постройке пары газетных ларьков; раскрутил бывших должников, пообещав заехать к ним за долгом по дороге на место своего упокоения, и, подсчитывая будущие прибыли, довольно хмыкнул — время не прошло даром.

В ожидании транспорта старушки вполголоса обсуждали нынешнюю молодежь, хвастались обивками домовин и количеством венков на могилах.

Но когда, расцветив ночную мглу светом фар, колонна такси подъехала к дому, то водители, здоровенные мужики с лицами молотобойцев, не сговариваясь побросали свои машины и позорно бежали, не стребовав даже оплаты за вызов. Тяжело повздыхав, жаждущие вечной жизни на прощание только помахали руками и, также быстро как и пришли, растворились в сумраке. Лишь мужичонка неряшливого вида упорно стоял на улице — весьма обрадованный резким уменьшением очереди, он, воспаряв духом, полез по проторенной дорожке в квартиру, но закрытая дверь несколько охладила его пыл.

– Не досталось, — он огорченно вздохнул и сделал попытку улечься на маленьком вязаном коврике. Из-под двери тянуло мокрым сквозняком, и, что немаловажно, запахом только что сваренных щей. Сей аромат, защекотав совершенно отвыкший от подобных изысков нос, раздразнил давно забытые чувства — он вдруг вспомнил, что когда-то и у него был дом, плита, а на ней полная кастрюля. Хотелось есть, спать; хотелось дома, уюта, женского общества. От столь неразрешимых проблем мужик, не стыдясь, тихо всплакнул, и, положив под голову свернутый коврик от соседней двери, погрузился в мечты. В них он, почему-то одетый в белый халат, руководил лабораторией экспериментальной физики… Дальше его мечты совсем потеряли всякую совесть: вот он во фраке, и сам шведский король вручает ему премию — он долго морщился, пытаясь припомнить, чьего имени та премия, но, увы, данная деталь его иллюзий где-то потерялась.


4

<p><strong>4</strong></p>

— Ну ты, нобелевский лауреат, поди замерз на площадке, — кто-то довольно грубо потряс его за плечи.

Николай Николаевич, бывший кандидат физико-математических наук, бывший образцовый муж, бывший смелый экспериментатор и генератор новых идей, переваливаясь на затекших ногах, застенчиво вполз в тепло однокомнатной малосемейной квартиры и скромно расположился в начале прохожей. Генка выглянул из кухни и молча кивнул музе, а она только указала ему на пустую комнату.

– Не беспокойся, сейчас приберусь, а там, глядишь, и роман твой закончим. Ежели всем вместе взяться, то и выйдет что-нибудь.

– А этот, его чего не взяли?

– Типун тебе на язык, — разозлилась Лидия, — живой же он, живехонек, вот только запутался немного, но с вами, мужиками, такое бывает. Поест, отоспится, и, глядишь, мозги на место встанут. Я ему тут уже и постель соорудила, — и, словно извиняясь за собственное милосердие, она добавила. — Холодно на улице, совсем замерзнет сердечный.

Генка только махнул рукой. И так у него на душе стало муторно от всей этой ночной возни, что он, даже, с неким мазохистским уклоном подумал: "Пропал роман!" До сдачи его в редакцию осталась пара часов, и Генка с ненавистью посмотрел на страницы неоконченной книги.

– Гадкие аристократы, угнетающие своих крепостных, — злобно проворчал он и, схватив ручку, размашисто начал строчить.

– Пишет, ей богу, пишет, — умилилась Лидия.

Желая увидеть окончание истории, она без особого труда опять переселилась в книгу и попала в самое пламя народного восстания. Очаровательный граф, вдруг, оказался еще и предводителем народно-освободительного движения. Размахивая вынутым из-за пазухи флагом, он в данный момент произносил пламенные речи о искоренении богатых как класса, призывая угнетенных крестьян следовать за ним на священную борьбу. Вооруженные сверкающими (словно, только сегодня из магазина) лопатами и граблями, добрые сельчане немного вяло бунтовали, согласно кивая оратору и аккуратно бросая камни в окна замка. Затем все дружно полезли по веревочной лестнице за предводителем. Веревки жалобно всхлипнули и оборвались от тяжести нескольких десятков тел. Вся толпа ухнула в пропасть вместе с графом.


Бунт задохнулся в самом начале. Но их дело не пропало даром, все новые ряды сознательных…


– Стой! — истошно заорала муза. — Это любовный роман, а не пропагандистская листовка, здесь должны царить высокие чувства. Что же ты делаешь? — она силой оттащила Генку от стола и разорвала в клочья тетрадный лист, — начинай снова…


– Конюх, нет, граф, снова полез по длинной лестнице. Тусклый свет окна манил своей доступностью, обещая целую гамму нежных переживаний. Узкий подоконник упруго уперся в его широкую грудь, и, подтянувшись, он ловко заскочил в комнату.

— Мама дорогая, — разглядев предмет своего вожделения, "гадкий аристократ" застыл на месте.

Муза насторожилась.


Прекрасная маркиза была еще довольно привлекательна: она хорошо сохранилась в свои пятьдесят лет, и была также свежа как и вчера.


Муза жирно зачеркнула «пятьдесят» и написала наверху «девятнадцать», затем, вздохнув, больше по инерции, чем от досады, дала подзатыльник автору.

– Девятнадцать лет, — выкрикнула она прямо в лицо то ли конюха, то ли графа, и сгорбленная фигура старухи изящно выправилась во всем цвете молодости.

– Я люблю тебя, — подсказывая немудреные слова, встречающиеся в каждом подобном чтиве, Лидия пыталась расшевелить незадачливого любовника: трясла его, толкала в спину. — Падай на колени! Цветы! Давай, преподнеси даме цветы!

На ощупь найдя шариковую ручку, она, не глядя, дописала:


И вручил букет роз.


В последнем слове, как назло, она ошиблась и вместо буквы «р» написала «к». Получилось целое стадо коз, которые резво запрыгнув в покои, разбежались по углам. Маркиза рухнула в обморок, её муж оскорбился, приняв столь неожиданный подарок на свой счет, и полез в драку.


Вытащив из-под кровати протоновый ускоритель, граф запустил необратимый процесс расщепления ядер урана. Все положительно заряженные частицы в безвоздушном пространстве и в условиях абсолютного холода…


Лидия едва успела вырваться из безобразной свалки, в которую свалились все герои книги: маркизы, графы, конюхи, воскресшие крестьяне. Она едва успела приземлиться на софу и разглядеть, как вырывая единственную шариковою ручку, спешно дописывали роман двое соавторов. Светлый туман раннего утра вовсю рвался в комнату, торопя события. До сдачи рукописи оставался час. Николай Николаевич, отдав, все же, приоритет автору, огрызком простого карандаша приписывал на полях сложнейшее устройство атомного реактора, который был не так давно спрятан в башне, и к которому так стремился граф. Генка отчаянно пытался разрешить извечный конфликт добра и зла, но, то ли с пересыпу, то ли просто от отчаяния, с добром у него ничего не выходило.


Графиня (зачеркнуто) маркиза, одиноко прижавшись к обломкам стены, только безнадежно стонала, с ужасом разглядывая плывущие в густом облаке то положительно, то отрицательно заряженные ионы, поминутно ударяясь о них лбами, дрались маркиз с конюхом, а граф разгонял до скорости света стадо обезумевших коз. Грохот и вой до основания сотрясали уже порядком разрушенное жилище, и помощи было ждать неоткуда.


Но они ошиблись.

Взяв наперевес швабру, муза поочередно огрела, горящего классовой ненавистью, Генку, и, нисколько не смущаясь, профессора Николая Николаевича. Собрав упавшие из ослабевших рук испоганенные страницы книги, она ровненько их сложила и так же ровненько разорвала. В комнате наступила тишина. Словно очнувшись, соавторы переглянулись.

– Увы, — горько вздохнул Генка, и неожиданно прибавил. — А я и кран починить могу, знаешь, до писательства я был совсем неплохим слесарем.

– А я почти доказал теорию направленного движения частиц в условиях полной заморозки, — и они, словно нашкодившие школьники, замолчали, с надеждой взглянув на музу.

– А я, да что я, — она вдруг тоже ощутила себя немного обманутой и растерялась. — Я всего лишь повариха: блинчики, запеканка и всего-то делов, я не умею писать книги, я, вообще, не знаю, как они пишутся. И нечего глядеть на мои ноги, — она одернула подол, поймав заинтересованный взгляд профессора. — Я, между прочим, уже вообще на том свете.

Ком подкатил к её горлу, и, ища хоть толику сочувствия, она поведала им о своей гибели в сорвавшемся лифте и неизбежном финале, что ждал её, через несколько минут.

– От этой книжки, может, моя участь зависит.

Произнеся эти слова, она медленно подошла к окну: перед подъездом все было засыпано искрящимся снегом, что нескончаемо шел всю ночь, и земля казалась обновленной, даже черные промоины от колес автомобилей, и те скрылись под сверкающим тонким настом. Белоснежные деревья сладко спали, укутанные пушистыми одеялами. Погас подслеповатый фонарь, вспугнув сонную галку, которая, покружив над двором, опять уселась на крышу и, сложив крылья, словно окаменела. Лидия Михайловна с тоской провела пальцем по последним строкам, так и неоконченного романа. И решившись, взялась за синюю пластиковую ручку. "Мы все хотим быть немного более счастливыми, — вскользь подумала она, — и разве так уж это сложно, подарить радость, пусть даже не существующим в реальности, персонажам."


И жили они долго и счастливо, все вместе, потому что у маркизы оказалось две сестры-близнеца.


Она перевернула последний лист и подмигнула на прощание авторам:

– Пока.

– Тебе, действительно, пора, — раздавшийся с неба, голос закружил её тело в вихре блестящих искр, и, перемещаясь, она думала о далекой графине, то есть маркизе.

"Интересно, кого она, все-таки выбрала." А еще она думала о профессоре: о том, что у него нет теплых носок, а на улице хоть и весна, но очень ранняя.

Комната её не поразила. Лидия Михайловна уже, кажется, привыкла к подобным перипетиям. Как старым знакомым она кивнула разномастным стражам, но они, словно не замечая её, о чем-то тихо переговаривались. Наконец, придя к единому мнению, замолчали и, величественно кивнув, подозвали к себе.

– Да, дела, — издалека начал тот, что потемнее. — Не ожидал. Обошли вы с ангелами меня на повороте. Только отвлекись, так и норовят спасти хоть кого-нибудь.

– Учись, — не глянув на погрустневшего друга, бросил светлый ангел, и, обращаясь к Лидии Михайловне, проникновенно поведал. — Мы не вправе менять судьбы, тебе придется пройти еще раз те несколько неприятных минут в лифте, но спасение — твое! — Он, вдруг, хитро подмигнул ей и незаметно хихикнул. Затем, толкнув в бок погрустневшего коллегу, забрал у него, честно (ну, почти честно) выигранные, контрамарки


 5

<p> <strong>5</strong></p>

Лифт трясло как в лихорадке, слышались тупые удары снаружи, но Лидия, стоя в полной темноте, молилась первый раз в жизни. Не зная слов ни одной молитвы, она шептала добрые пожелания своим новым друзьям, вспоминала их лица и улыбалась, как в детстве, без тени насмешки, просто и мило. С противным визгом заскрежетал разрывающийся подъемный трос, она даже не почувствовала толчка и не испугалась, когда кабина скользнула вниз…


Но здесь, на этом самом месте, стоящая за мной муза страшно возмутилась:

— И не стыдно тебе, безжалостная, никого не жалеешь для красного словца. Ты подумала о Генке, как он будет там один, без жены, а Николай Николаевич опять пойдет по помойкам, а он, между прочим, доказал какую-то там теорию, может, она перевернет весь научный мир. И любовный роман, кстати, тоже надо закончить.

— Но я не умею писать подобное чтиво.

— Ты и здесь не больно-то преуспела. Так что, возвращай Лидуху на место.

Я посмотрела на её посуровевшее лицо, не предвещающее ничего хорошего, и послушно вывела:

– Лифт еще немного потрясло, и, вдруг, неожиданно все смолкло.


— Уже лучше, — довольная муза плюхнулась в мое единственное полосатое кресло, включила телевизор и добавила. — С чувством давай, читатель это любит.

Устало поглядев на монитор компьютера, я вздохнула, чувства, увы, как я ни старалась, не было. А, сойдет — я воровато оглянулась и забила по клавишам.


Маленькая полоска света робко пробежала по полу и, словно раздумывая, остановилась возле её ног. Лидия не удивилась, даже когда в образовавшуюся щель просунулся металлический штырь.

– Не бойтесь, муза, мы вас спасем.

Налегая на свой импровизированный рычаг, Генка с профессором разжали двери, и, спустя некоторое время, вся компания сидела на маленькой кухне седьмого этажа серого дома-"корабля" и, хлебая ложками щи из трехлитровой банки, спорила о смысле писательского труда.

– Главное, чтобы муза была классная, а все остальное приложится, — как самый опытный, подвел итог дискуссии Геннадий Федюшкин. — И еще, чтобы она умела готовить.

Глядя на них, Лидия терла свои обвислые щеки, пытаясь, незаметно смахнуть слезы радости, и думала: "Как это здорово, даже мимоходом почувствовать этот непередаваемый флер фантазии. Просто посидеть рядом, понять, сопережить, родиться и умереть с любимым персонажем." Сейчас она впервые постигла ту простую тайну рукописного творчества, что дает нам силы жить дальше, несмотря на прохудившиеся сапоги или разлитую банку щей: верить в далекую прекрасную графиню (зачеркнуто) маркизу, что сидит в высокой башне, ожидая верного возлюбленного. Отдав тяжелой и скучной работе весь день, вечером вытащить измятые листы, править текст, прибавлять красочные описания и замирать от счастья причастности к неведомому миру, что видится пока только ей. А на улице будут лаять бездомные собаки; будет стучать в стену, мучаемый бессонницей, сосед; но в её квартире будет волноваться море, плакать серебряная чайка, и будет свой мир. Он обязательно будет, может, немного корявый, а, может, и немного наивный, но он будет.


— Все?

Я просяще поглядела на музу. Она смиловалась и кивнула.

Я вывела «КОНЕЦ», а сама подумала: "Разве бывает у фантазии конец? Конечно, нет! Просто мне трудно проститься с тобой, моя милая муза пятьдесят шестого размера. И пусть у иных авторов молоденькие дамочки бренчат на сладкоголосых арфах, я, все равно, возвращаюсь к тебе, после побед и поражений. Может, потому, что мы с тобой так похожи — обе страшные неудачницы. Но в этом, я тоже сомневаюсь…"