Эдуард Веркин

Место Снов


Глава 1

Фотограф Живодеров

<p>Глава 1</p> <p>Фотограф Живодеров</p>

Зимин смотрел в окно.

Двор был как двор. Полдень и пустота, скука. Даже вороны, промышлявшие по балконам мелким воровством, и те куда-то свалили. Полдень, пустота и скука, потом где-то посыпались бутылки, что-то бумкнуло, и из подворотни вылетел мохнатый, похожий на маленького медведя, пес.

Пес был не один. За псом на веревке тащился человек. Тащился в буквальном смысле – по земле, вернее, по асфальту. Ну и по земле тоже, конечно. Вскрикивая, переворачиваясь, врезаясь в бордюры, столбы и другие складки дворовой местности.

Зимин подумал, что где-то он такое уже видел. В кино. Там людишек привязывали к коням и таскали по страшным буеракам с наказательно-вразумительными целями. До тех пор таскали, пока здоровье таскаемых окончательно не расстраивалось. Но то, что человека тащила собака, показалось Зимину необычным и новым, такого он еще не видел.

Пес бежал быстро. Опрокинул лбом мусорный бак, из бака разлетелись пестрые консервные банки. Что прибавило происходящему бесшабашности и веселья.

Человек продолжал что-то кричать и пытался зацепиться конечностями за окружающий ландшафт.

Зацепиться не удавалось.

Псина проскочила двор по диагонали и ворвалась на детскую площадку. Остановилась. Человек на веревке попробовал встать, но пес снова рванул, и человек упал. Собака врубилась в фанерный игрушечный поезд, втащила за собой своего преследователя. Человек стукнулся головой о первый вагон, но веревку не выпустил, стукнулся еще раз.

А потом еще, еще и еще. С каждым рывком. И все лбом. Он стукнулся лбом так много раз, что Зимин даже позавидовал крепости его черепа. И подумал, что все-таки долго при таком усердии и самая крепкая голова не выдержит, терпению любой головы положен предел сопроматом…

Но голова выдержала, не выдержала детская площадка. Фанера треснула, человек пролетел через вагон, пес ломанулся в подъезд. Человек втащился за ним.

Двор снова опустел.

Зимин хотел подумать про это происшествие что-нибудь оригинальное, не каждый ведь день такое встретишь, но не успел. Поскольку в комнату заглянула мать.

– Зимин, ты бы, что ли, в магазин сбегал, – сказала мать.

Зимин поморщился.

– Ну не морщись, Зимин, – улыбнулась мать. – От этого морщины на затылке образуются. Сходишь?

В голове Зимина пролетели способы отмазки от похода в магазин. Простуда. Плохое настроение. Маньяк-щекотун.

Сослаться на простуду нельзя – весна на дворе, на простуду всем плевать. На плохое настроение плевать еще больше. Оставался маньяк.

– Я бы, конечно, сходил… – неуверенно сказал Зимин. – Но там ведь это… Маньяк.

– Какой еще маньяк? – устало спросила мать.

– Щекотун.

– Какой? – мать не выдержала и рассмеялась.

– Щекотун, – повторил Зимин. – И ничего тут смешного нет. Два дня назад он поймал Ляжку, ну, ты его знаешь. Обмотал скотчем так, что тот не мог шевельнуться, и давай пятки щекотать! Два часа щекотал. И на видео все заснимал…

– Я твоего Ляжку сегодня видела. Вполне процветающий обормот. Ничуть не защекотанный. Даже поправился.

– Конечно, не защекотанный, – согласился Зимин. – Его люди спасли. Наш трудовик шел в гараж, видит, человека защекотывают. Подошел, выручил. А маньяк в неизвестном направлении скрылся, да. Не исключено, что он еще там рыщет…

Мать снова вздохнула. Но уже не устало, а раздраженно.

– Деньги и список на столе. И давай без всего этого, ладно?

Вообще, в магазин Зимина посылали нечасто – он все время покупал не то, что было надо. Вместо муки покупал крахмал, вместо уксуса – водку, а вместо творога адыгейский сыр. Мать вздыхала и говорила, что ей проще сходить самой, чем посылать такую бестолочь. Поэтому, если уж Зимина и посылали в магазин, например, у мамы у самой болела голова или по телеку шел фильм про любовь, то всегда вооружали запиской с точным указанием, чего и почем надо купить. Зимин вздыхал, Зимин мялся, страдал и оттягивал момент, но потом все-таки хватал сумку, запасался деньгами и брел через дорогу в «Ягодку».

Именно с похода в «Ягодку», кстати, и началась вся эта история.

– Мне еще обед готовить, между прочим, – сказала мать, – так что без лишних разговоров давай. В магазин, в магазин.

Зимин лихорадочно прикидывал, как все-таки отбрыкаться от шопинга. Но на скорую руку ничего не придумывалось. Поэтому Зимин соврал банально:

– У меня нога болит, ма.

– Ничего у тебя не болит, – сказала мать. – Дуй. Деньги и список…

– На столе.

Зимин оделся, прихватил деньги и список товаров, хлопнул дверью и побежал по лестнице.

По пути вниз он корябал ключом стену и размышлял о превратностях своей несчастной судьбы и о том, что скоро лето, а на лето его загонят в деревню. А в деревне хоть вешайся – в телевизоре одна программа, комары размером вот с ту мохнатую собаку, а местная молодежь интересуется лишь танцами и совершенно дика, не отличит CD от DVD. И уж, конечно, никакого тебе компьютера! Ноутбук папахен не даст, это стопроцентно, а следовательно, три летних месяца можно из жизни просто-напросто вычеркнуть… Но за три месяца можно было бы попробовать прокачаться до семнадцатого уровня… Но теперь про излюбленные игры придется позабыть. Время пропадет зря, совершенно зря…

Зимин вспомнил огромные бабушкины пироги, которые, чтобы бабушку не обидеть, приходилось есть. И густое молоко, которое надо было пить «для росту». Вспомнил и привычно ужаснулся.

Избежать деревни не удастся, это ясно. Мать считает, что Зимину полезен деревенский воздух и деревенские продукты тоже полезны – они ведь «экологически чистые» и насыщены полезными бактериями. Мать не переубедить, это железобетонно. Можно попытаться на самом деле заболеть, но это тоже не выход, заболеешь – мать запретит компьютер, ведь она считает, что он «излучает».

Мать – безнадежный человек, подумал Зимин в трехмиллионный раз, вздохнул и вышел на крыльцо.

Народу во дворе по-прежнему не наблюдалось. Зимин стильно, сквозь зубы, плюнул в клумбу и потащился в направлении магазина «Ягодка». Чтобы не терять времени совсем уж зря, он пинал ногой нарядную консервную банку. С банки легкомысленно улыбалась невкусная атлантическая макрель.

Зимин пинал банку до половины пути. Едва завиднелся магазин, он столкнул ее в канаву – звуковая демаскировка в районе «Ягодки» была ни к чему.

Поскольку в районе «Ягодки» водилось некоторое количество хулиганов.

Хулиганы уже давно никому не досаждали – в силу того, что окончательно разложились от обилия стимуляторов, но все равно, лишний раз встречаться с ними Зимину не хотелось. Обычно хулиганы сидели на завалинке супермаркета «Ягодка» и смотрели на окружающих скучными глазами. Когда Зимина посылали в магазин, хулиганы всегда спрашивали: нет ли у него мелочишки? Если мелочь была, Зимин никогда не жадничал, и хулиганы были ему благодарны.

– Спасибо тебе, курок, – говорил вождь хулиганов, однорукий Крюг, – не дал окочуриться, а Гильгамеш – он все видит…

И Крюг скрипел по бетонной стене своим крюком, хрипло по-стариковски смеясь. На самом деле Крюг был всего на три года старше Зимина, просто как-то раз он глушил в соседском пруду бычков с помощью бомбы, построенной из огнетушителя. В результате ему оторвало руку зарядом, с тех пор он и стух от нечего делать.

Но в тот день возле магазина было тоже странно пусто – хулиганы куда-то делись, даже вечно дежурного Крюга не было. Зимин повертел головой с целью обнаружения возможных стражей правопорядка, но и те отсутствовали, окрестности были непривычно безжизненны. Тогда Зимин вошел в «Ягодку», приобрел похожий на бейсбольную биту французский батон, приобрел молоко с ванилью для матушки и пиво с вишней для папахена, кинул два рубля побирушке и двинул назад.

Возле дома № 17 по улице Промышленной Индустрии Зимин остановился вытряхнуть из кроссовки назойливый камушек. Прислонился к стене и, балансируя на одной ноге, принялся ловить в районе носка чертов булыжник и думать о вселенской мировой подлости, как вдруг из-за угла послышалась ругань, а вслед за руганью появился хулиган низшей иерархии Бахыт Аюпов. Впрочем, Бахытом его никто не называл, все называли Монгольцем – за раскосую физию и подловатые повадки.

Зимин вспомнил, что в передаче про то, как Александр Македонский взял да и завоевал весь мир, говорилось, что Бахыт на каком-то их там языке означает «счастливый».

Монголец не выглядел счастливым, Монголец ругался и волок на веревке здоровенного лохматого пса неясной породы. Зимин пригляделся и увидел, что это тот самый пес, который не так давно устроил погром на детской площадке, произвел опрокидывание мусорных баков и организовал другие безобразия.

А Монголец соответственно тот самый человек, которого таскали по асфальту и неоднократно били головой. Об этом свидетельствовали несколько шишек на лбу Монгольца, расцарапанная рожа и изодранная по фасаду туловища рубашка. Пес постарался.

Впрочем, сейчас он был вполне образумлен, несильно упирался, но по его морде было видно, что он уже смирился со своей участью и стал непротивленцем злу насилием. Совсем как граф Л. Толстой, про которого Зимину как раз недавно рассказывали в школе. Вид у пса был капитулянтский и жалкий.

Сам Монголец был невысок, сутул и неопасен. Неопасен, почти всегда неопасен. Зимин это знал, но, чтобы придать себе уверенности, посмотрел на часы и зевнул. Монголец увидел Зимина и сделал объяснительное лицо.

– Вот, – сказал он. – Собачку нашел…

– Повезло, – кивнул Зимин. – Повезло. Хотели детскую площадку из железа строить, потом решили сэкономить. А то бы голова бо-бо…

Монголец потрогал лоб.

– Да уж…

– Надо бы зеленкой смазать. – Зимин подкинул в голос сочувственности. – Может обострение случиться… Хорошая собачка у тебя…

– Хорошая… Породистая собака.

– Вэйянский дог? – спросил Зимин. – Реликтовый чау-чау – первая собака-космонавт?

– У… – просительно сказал пес и посмотрел на Зимина.

– Сидеть, Шашлык! – Монголец ткнул собаку ботинком. – А то по ушам! Тоже мне, друг человека…

– Мучить будешь? – спросил равнодушно Зимин.

– Не знаю, – Монголец пожал плечами. – Может, и помучаю чуть-чуть, так, для интереса. Как настроение пойдет…

– Понятно, – снова зевнул Зимин.

– А ты что, увлекаешься? – в глазах Монгольца проскочил интерес. – Любитель собак? Может, это твоя собака?

– Не, – сказал Зимин. – Не моя. Она, наверное, ничейная. Бомжара.

– А то я продам, – Монголец ощерился ломаными зубами. – Стольник всего. Бери – не пожалеешь. Унты сошьешь.

– У меня на собак аллергия, – сказал Зимин. – А унты мне не нужны, у меня валенки есть финские.

– Все равно купи, – сказал Монголец. – Погляди, какой он жирный.

Монголец подергал собаку за шкуру, продемонстрировав степень упитанности.

– У… – жалобно промычал Шашлык. – У…

– Килограмм тридцать в нем чистого мяса, – подмигнул Монголец. – Замаринуешь с луком – такие шашлыки получатся! Или с кефиром. Отдам за семьдесят.

– Я не поклонник корейской кухни, – покачал головой Зимин.

– А мне по барабану, – Монголец потрепал собаку за ухо. – Корейская, французская… Уже давно по барабану. Не знаешь, может, кому надо?

Зимин почесал багетом затылок, сказал:

– В сто восьмую сходи. Там шкурник живет.

– Кто? – не расслышал Монголец.

– Кто-кто, шкурник. Фотограф Живодеров. Шапки делает. Из такого вот друга целых две получатся. Вона шерсти сколько. Можно валенки валять…

Монголец согласно закивал.

– Вообще-то это Шашлык, – сказал он. – Шашлык добрый. Я его с детства знаю… А сейчас, ну, сам понимаешь, не могу больше… Бабки нужны, хоть вешайся, плохо… А он от меня утром убежал, его Ляжка поймал. Я пошел искать, смотрю, он его волочет, я ему говорю, отдай собаку, а он мне типа: я его в «Шаурму» только так продам. Ну, я его за полтинник выкупил, а сейчас все, не могу…

– Полтинник… – задумчиво сказал Зимин. – Это ты переплатил, рынок обваливаешь… Ну да твое дело, мне пора.

Зимин сделал лицо как у Чингачгука, поглядел на часы и двинул домой.

– Ну и как хочешь, – сказал в спину Монголец. – А я тоже пошел отсюда.

Монголец притянул к ноге пса, пнул его коленом, после чего дурным рэпперским голосом прочитал:

– Лис улыбнулся, а Принц загрустил, в ответе за тех ты, кого приручил…

Зимину показалось, что про Принца, Лиса и тотальное приручение он где-то уже слыхал, кажется, на внеклассном чтении, но задумываться об этом Зимину не хотелось. Он прибавил ходу, улица Промышленной Индустрии осталась позади. Монголец с собакой и идиотской песенкой остались позади тоже.

Зимин сломал багет, половину спрятал, другую стал объедать с более пропеченного края. Делал он это не из-за голода, а так, просто. Батон приятно хрустел, к тому же это была традиция. Возле бесконечных лент кооперативных гаражей он батон спрятал и стал по привычке читать давно читанные надписи про Россию и ее великое будущее, про разную любовь и считать двери гаражей. На тридцать седьмой двери из прохода между гаражами высунулась бритая круглая голова горшкообразной формы. Голова осмотрелась, увидела Зимина и сказала:

– Зимин, это ты, что ли?

Голова принадлежала Ляжке, и был этот Ляжка действительно отнюдь не защекоченным. Зимин не спешил отвечать голове, поскольку опасался, что едкий Ляжка тут же скажет: «А я думал, куча просто навалена»…

Но Ляжка этого не сказал. А сказал он следующее:

– Ладно, Зимин, не почкуйся, у меня к тебе дело есть.

Ляжка был прозван так отнюдь не случайно.

Из-за фамилии. Фамилия у Ляжки была довольно обычная – Ляшко. Однако едва он оказался в школе, как буйная фантазия сверстников почти мгновенно переделала его эту довольно обычную фамилию Ляшко в не очень благозвучную кличку – Ляжка. Кличка Ляжке, честно говоря, шла: ляжки у него были на самом деле выдающиеся – большие и круглые, как и весь остальной Ляжка. У всех, кто их видел, сразу возникало желание треснуть по этим ляжкам линейкой или уколоть их циркулем…

Впрочем, помимо ляжек, Ляжка обладал и другими выдающимися достоинствами. Ляжка мог достать настоящие американские сигареты. Мог достать диск с базой данных УВД или редкий австралийский журнал про разведение кенгуру в домашних условиях. Мог приобрести через завхоза Петрушку пиво. Одним словом, в определенных жизненных моментах Ляжка был просто незаменим. Зимин однажды имел дело с Ляжкой – ему была нужна одна программка, а найти ее ни в Интернете, ни у знакомых не получалось. Ляжка достал ее за пять дней. Комиссионные и уровень ляжкинского сервиса Зимина вполне удовлетворили.

Ляжка.

Как ни странно это может показаться, но Ляжка был вполне доволен своим неблагозвучным прозвищем, поскольку на самом деле родители имя дали ему еще более загогульное – Владипер, а почему, неизвестно. Может быть, это была даже и ошибка работников ЗАГСа, но кто сейчас разберет? А разве можно жить в обществе с именем Владипер? Лучше сразу отравиться настоем китайских спичек, чем жить с именем Владипер. Возможные варианты прозвищ ужасающи. А если обладатель подобного благородного имени невысок, толст и угреват, если на стенах его подъезда одноклассники написали «Балладу о Владипере» – сочинение, в котором рассказывалось про то, как однажды Ляжка пошел в лес по грибы, а попал в плен к лесным нимфам…

Короче, если все эти факторы скрещиваются на человеке, то жить этому человеку нелегко и безрадостно.

У некоторых изначальная ущербность компенсируется денежным достатком и возможностью приобретать приятные вещи. Когда ты в состоянии позволить себе японский мопед – прыщи твоей души не так болезненны, не так заметны. У Ляжки денежного достатка не имелось, и все его прыщи были наружу. И зудели.

Мать Ляжки работала на железной дороге и любила играть в лото, отец бросил их пять лет назад, у него был чеченский синдром. Что он любил, Ляжка не знал, потому что все время, что Ляжка его помнил, отец лежал на диване и рисовал на потолке узоры лазерной указкой.

Сам же Ляжка любил дынный мармелад, коллекционировал постеры с симпатичными певицами, копил на поездку в Болгарию, потому что свято верил, что в прибрежных водах Болгарии водится столько лобстеров, что их можно ловить голыми руками. И ногами. Ничем, короче, Ляжка не отличался от миллионов своих сверстников. Было Ляжке тринадцать лет.

Ляжка выставился из-за гаража.

– Зима, иди сюда! – зашипел он и выпучил глаза. – Иди, не пожалеешь!

Зимин безразлично посмотрел на Ляжку.

Вид у Ляжки был несколько взволнованный. Да нет, Ляжка просто трясся от распирающих его чувств, глазки его просто выпрыгивали из орбит, собирались пойти погулять сами по себе, будто изнутри их выталкивала какая-то мощная радостная сила. Поэтому Зимин подумал, что, возможно, Ляжка и на самом деле хочет предложить нечто особенное, и тогда и правда имеет смысл к нему подойти. Зимин сказал:

– Ну, привет. Чего у тебя?

– О! – Ляжка завибрировал. – Мой жадный компьютерный друг! У меня есть кое-что… кое-что, от чего ты не сможешь отказаться! Супер! Ты себе просто представить не можешь…

– Короче давай, – посоветовал Зимин. – Мне еще домой идти жить, хлеб вот несу, каша стынет.

– Какой хлеб, Зима! – Ляжка огляделся и затащил Зимина в проем между гаражами. – Какое селедочное масло! Забудь про хлеб, забудь про воду, забудь про масло, забудь!

Между гаражами было тесно, к тому же ляжки Ляжки занимали весьма значительную часть межгаражного пространства, и Зимин прикладывал значительные усилия, чтобы не прислониться к пропитанной маслом стене и чтобы не быть раздавленным тяжелым ляжкинским пузом.

– Знаешь, что у меня есть? – зашептал заговорщически Ляжка.

– Знаю, – ответил Зимин. – Могу даже поспорить, что у тебя есть. У тебя есть фотографии голой Майки Ветерок.

– Ы! – восторженно замычал Ляжка. – Какая Ветерок? Фотографии сотни голых Ветерков не стоят половины того, что у меня есть!

– А, понятно…

Тут Зимин вдруг почуял, что у Ляжки и в самом деле может быть что-то интересное и ценное, а значит, действовать надо осторожно и хитро. Зимин сделал совсем скучное лицо и сказал «А, понятно…» еще раз. Сказал совсем незаинтересованным тоном.

– Понятно… У тебя все-таки есть фотографии Майки. – Зимин зевнул. – Ты прокрался в женскую раздевалку, да? Караулил с утра? И заснял Майку Ветерок, да? Конечно, это интересно…

Зимин коварно улыбнулся окоченевшему Ляжке.

– Пожалуй, я куплю у тебя пару штук, – Зимин похлопал Ляжку по плечу. – Хотя знаешь, мой грузный Ляжка, может, я куплю у тебя даже негативы. Я Майке симпатизирую, ты же знаешь, я у нее два раза математику списывал. Да, я куплю у тебя негативы. Пусть по десять…

– Какие негативы?!! – не выдержал Ляжка. – Какая Ветерок?!! Послушай, Зима! Послушай, что я тебе скажу, мэнш! У меня есть «Место Снов»! Настоящее!

Зимин вздрогнул, даже прислонился спиной к гаражной стене. У Ляжки было «Место Снов».

Настоящее.


Глава 2

«Место Снов»

<p>Глава 2</p> <p>«Место Снов»</p>

«Место Снов». Компьютерная игра «Место Снов» была написана три года назад одной малоизвестной австралийской компанией, стала безусловным хитом сезона и почти сразу же была запрещена. У шестидесяти процентов ребят, игравших в «Место Снов», капитально срывалась крыша, остальные жаловались на непрекращающиеся кошмары, расстроенную моторику и странное ощущение . «Как будто все не по-настоящему», – именно так сказал парень, обкатавший «Место Снов» одним из первых. Его часто показывали по телеку – он был лыс как полено и с первого взгляда оставлял впечатление человека глубоко больного, психа, короче. В конце концов он повесился на сетевом кабеле, и об этом написали во всех газетах.

В России «Место Снов» продержалось чуть подольше, месяца на два подольше. Игру запретили лишь после того, как с катушек один за другим стали слетать дети членов правительства. Сын военного министра, к примеру, умудрился угнать «Т-82» [1] из одной подмосковной части и начать личное наступление на столицу. Когда его остановили в районе Балашихи и вытащили из танка на свет, он плакал и кричал:

– Мертвая голова! Не сдаваться! Штурмовик на одиннадцать часов! Мама… Мама, траки клинит, вашу душу…

Это тоже показали по телевизору, и это было очень весело. Но правительство всполошилось, и весь официальный тираж был изъят и сброшен в домну Магнитогорского металлургического комбината. Все пиратские копии были найдены и раскатаны бульдозером. Борьбу возглавил обессыненный министр обороны, действовал он по-военному быстро и эффективно: уничтожением физических носителей не ограничился, заставил вычистить все журналы, в которых имелись описания игры, снять все сайты поклонников, разогнать общества фанатов и две колонии «искателей места снов».

«Место Снов» ушло в небытие и сразу же из небытия в легенду.

Оно продолжало жить в слухах. О нем говорили в закрытых чатах. О нем шептались в игровых клубах. О нем болтали в подворотнях и продвинутых школьных туалетах.

– Ты в «Сон»-то хоть рубался? – снисходительно спрашивал бывалый красноглазый геймер у неопытного приобщенца во время потаенной переменки.

– Ну дак, – отвечал приобщенец. – Супец полный! Крыша елозит в сторону полюса.

– До какого левела [2] допер? – интересовался бывалый.

– Да я так, не втыкался еще по-реальному, – мялся новичок. – Так децл порубался… До третьего уровня дополз пока…

– Гонишь, фуфел, – бывалый легонько пинал новичка в плечо. – Там вообще уровней нет, впариваешь.

Посрамленный приобщенец краснел и лишался своего мелкого авторитета.

Знаток презрительно осматривал окрестности и рассказывал следующую историю:

– Один пацан, я его знаю слегка, тут недавно достал себе… Ну, как обычно, прогнал защитку, установил, все по-путному, короче. Дождался, пока олды на дачу свалят редиску возделывать. Как прыгнет за клавку [3], как давай пащелками по батонам клацать! Ну, короче, когда олды вернулись, он сидел на полу в полном отрубе и размазывал по морде густые зеленые сопли. А некоторые и вообще куда-то исчезали. Говорят…

Знаток переходил на шепот:

– Говорят, что «Место Снов» – это что-то вроде Территории Мечты, слыхали о такой? Там сбываются все твои фантазии, все желания… Вот так вот, мои маленькие cистемные психопаты…

Знаток вздыхал и чесал подбородок.

Зимин попытался достать «Место Снов» сразу, как только о нем услышал, но сразу не получилось – в их город завезли всего двадцать коробок, а он был двадцать третьим. Зимин не расстраивался, он рассчитывал в ближайшем будущем приобрести «Место Снов» на вторичном рынке, но тут игру запретили вовсе.

Зимин в очередной раз был разочарован в жизни.

Очень скоро, однако, появились пиратские версии, Зимин даже купил одну, но сразу понял, что это не то. Пиратское «Место Снов» было заурядной ролевкой с рубиловом на мечах, сиреневыми молниями и тупорылыми философствованиями в промежутках. Зимин играл полчаса, потом рассвирепел и выкинул диск в окно.

Еще год он пытался разыскать «Место Снов» на черном рынке. На каникулах он даже отправился на электричке в Москву, бродил по торговым рядам, спрашивал у продавцов в черных шапочках, и они шарахались от него, как негры от чумной собаки.

Еще как-то раз один случайный парень предложил старый диск и назначил встречу, но на встречу не пришел, хотя Зимин прождал его почти два часа.

И вот, когда Зимин уже утратил всякую надежду, Ляжка предложил ему «Место Снов». И Зимин почему-то не сомневался, что у Ляжки «Место Снов» было настоящим.

– Реальный «Сон», – шептал Ляжка. – У одного тарантула достал. Короче, ну, его старперы в Германию валят, он теперь все свое барахло продает, оно ему не нужно вроде как. Ну, сам втыкаешься, через границу такую штуку не протащить, выкинуть жалко, вот он мне ее по старой памяти и продал. Смотри.

Ляжка сунул руку за пазуху и достал пластиковый бокс с тонкой пластиной переносного винчестера.

– Вот он, блин. Мне-то самому, понимаешь, он на фиг не нужен, я от этой дряни не съезжаю, подумал, что, может быть, он тебе пригодится…

Зимин протянул руку к диску, но Ляжка быстренько спрятал его за спину. Зимин поморщился и сказал:

– Лапша, наверное… Настоящих уже не осталось…

– Я тебе говорю, настоящий! Этому пургену фазер из загранки приволок. А потом, когда запрещать стали, фазер диск с игрой в микроволновке сплавил, а этот чувел не дурак – он себе копию сделал, на этот винчестер скинул, вот так вот. «Место Снов» теперь у меня.

– Надо проверить, – стараясь не волноваться, равнодушно сказал Зимин. – Надо все тщательно проверить…

– Можешь проверять, я тебе его дам, – Ляжка улыбнулся и протянул бокс Зимину. – Я тебе доверяю почему-то.

– Сколько хочешь? – спросил Зимин.

Ляжка сделал блаженное лицо и закатил к небу свои лягушачьи глаза, отчего Зимин сразу понял, что хочет Ляжка никак не меньше двух тысяч.

– Ну, хорошо, – согласился Зимин. – Пусть две. Только ты со мной пойдешь. Вместе прогоним. Смотри, если фуфло, я тебе всю харю до пояса распишу, сукинс.

– Без база, – согласился Ляжка. – У меня как раз есть два часа. Давай поскорее, какие-то тучи ходят…

Они вышли из гаражей и быстро двинулись домой к Зимину.

Дошли быстро. До квартиры почти добежали. Зимин долго возился с замком – руки дрожали.

Мать ждала в коридоре. Она забрала у Зимина продукты, пересчитала в ладони мелочь и протянула сыну десятку.

– Спасибо, ма, – Зимин спрятал десятку в карман.

– Отец собирается лодку резиновую купить, – как обычно, сообщила мать. – Летом поплывем по северным рекам.

– Здорово, ма, – улыбнулся Зимин. – Классно. Мы ко мне пойдем, у нас завтра математика. Повторим.

– Идите, – кивнула мать, – а я рыбу пока пожарю. Есть ведь будете?

– Будем, – быстро ответил Ляжка.

– Ну и хорошо. – Мать ушла в кухню.

Зимин и Ляжка укрылись в комнате.

Комната у Зимина была небольшая, но путевая: телек, мультиплеер, стены в излюбленных плакатах – тут тебе и «Анаболик Бомберс», тут тебе и «Черный Бим», тут тебе и британский флаг, и Мисс «Сливочная Европа—2004», все как надо, все как водится у настоящих людей. В углу он – великий и могучий компьютер – подарок папахена, награда за среднюю успеваемость и надлежащее поведение в позапрошлом году. В такой комнате можно было счастливо прожить всю жизнь, Зимин в этом не сомневался. Если бы еще в стене был люк, из которого пару раз в день вываливались бы пицца и бутылка сока, Зимин взял бы и задвинул входную дверь шкафом, чтобы не лезли к нему эти, которые снаружи.

– Нормальная у тебя матуха, – позавидовал Ляжка. – Классная. Не то что у меня, у меня просто выдра. Одни макароны. А твоя вон рыбу готовит…

– А… – протянул Зимин. – Дура…

Он закрыл дверь и приложил к ней ухо. Мать жарила рыбу, было слышно, как шипит и стреляет масло, как брякает о сковородку лопатка. Отец любил жареную рыбу, это было фамильное.

В двери имелась щеколда – как символ невмешательства родителей в частную жизнь их сына, щеколду закрывать запрещалось, за закрытой щеколдой могли происходить «ненужные вещи». Так считала мама, отец с ней, в общем-то, был согласен.

Зимин сел на диван.

– Давай, – он протянул руку.

Ляжка извлек толстыми пальцами переносной диск и передал его Зимину. Зимин взял плоскую коробочку. Руки у него слегка дрожали, и ему пришлось подвергнуть себя психическому усилию, чтобы эту дрожь унять – переносные винчестеры были устройствами хрупкими и часто ломающимися, тряска им была ни к чему. А этот еще и подержанным был, причем изрядно подержанным.

– Не кони, – усмехнулся Ляжка. – Все рулем.

Диск был совсем обычный. Заурядный. Серебристая коробочка, вот и все. Внутри пощелкивают головки. Зимин повертел его и так и сяк, даже понюхал, но ничего выдающегося не обнаружил, кроме, пожалуй, глубокой царапины на поверхности. Зимин никогда не подумал бы, что такая великая вещь, как «Место Снов», может храниться в таких обыденных недрах. К тому же с царапиной.

Царапина Зимина обеспокоила, царапина могла помешать нормальному чтению секторов, поэтому взволнованный Зимин достал специальный спрей и на всякий случай опрыскал сомнительную борозду. Ляжка перехватил спрей, прочитал содержимое и прыснул себе в нос, отчего глаза у него еще больше вылезли из орбит.

– Для настроения, – пояснил он. – А то в башке туман какой-то…

Зимин выждал минуту, пока царапина не затянулась, и подключил диск к компьютеру.

Диск зажужжал и замигал голубым светодиодом, Зимин облегченно вздохнул и приблизился к экрану. Ляжка пристроился справа. Зимин растянул наушники, один себе, другой Ляжке, они затаили дыхание и стали смотреть.

– А ты, вообще, если честно, зачем все это заварил? – неугомонный Ляжка вытянул из обоймы на столе DVD с игрушкой.

– Отвали, – буркнул Зимин.

– Хочешь, наверное, таким же стать? – Ляжка постучал ногтем по обложке диска.

На обложке был изображен мускулистый человек со зверским лицом, по которому легко определялось, что человек этот не просто так человек, а герой. Возможно, даже супергерой.

Туловище в выпуклом блестящем нагруднике, пулеметные ленты крест-накрест, из-за плеч торчат рукоятки мечей. Руки голые – это чтобы была лучше видна качественная мускулатура с высоким уровнем сепарации мышечных волокон. В правой руке блестит зазубренный нож, с которого стекает густая зеленоватая субстанция, видимо, вражеская кровь. В левой руке дымится огнемет. Под ногами поверженная рептилия гадкого вида, из вспоротого брюха на песок выползают зелено-оранжевые кишки.

– Хочешь стать таким вот перцем? – приставал Ляжка. – Потрошить чудовищ, спасать белокурых красавиц? Знаю, хочешь, все вы, игроманы, об этом мечтаете…

– Не мешай… – Зимин отобрал у Ляжки диск и спрятал его в тумбочку.

– Не мешайте ему – он загружает Мечту! Идет загрузка Мечты…

По экрану поползли давно знакомые Зимину по многочисленным журнальным описаниям и слухам сиреневые полосы и зигзаги. Зимин стал следить за этими полосами и зигзагами, поскольку знал, что для того, чтобы проникнуть в «Место Снов», нельзя упускать никаких деталей и нужно внимательно следить за происходящим на экране.

Если верить слухам, после полос и зигзагов должны были появиться спирали и воронки, и спирали и воронки действительно появились. Зимин посмотрел на Ляжку – в его глазах спирали и воронки переворачивались и заплетались в странный узор.

Скоро все эти полосы, зигзаги, воронки и спирали начали вдруг сходиться в совершенно небывалые фигуры, от которых у Зимина закружилась голова и вспомнилось причудливое слово «фрактал» [4]. Зимину захотелось оттолкнуться от экрана, но почему-то это у него не получилось, экран затягивал его внутрь, и сколько Зимин ни отталкивался руками, экран не отпускал. Зимину стало немного страшно, он даже подумал, не закричать ли, но кричать не стал. Большим пальцем левой ноги он нащупал кнопку электропитания и на всякий случай приготовился ее нажать.

– О, блин, – завыл справа Ляжка. – Во плющит-то…

Фигуры мелькали все быстрее и быстрее, но вдруг остановились все разом и растаяли. Экран стал совсем белым, а потом на нем возникла надпись черными буквами: «Добро пожаловать в Сон!»

– Это все? – успел разочарованно спросить Зимин.

И тут экран сложился, из него быстро выскочила желтая молния и клюнула Зимина прямо в нос.

Бум.

Бум. Бум.


Глава 3

Зимин и человечество

<p>Глава 3</p> <p>Зимин и человечество</p>

Жил-был на свете Зимин. Так его все называли, даже родители.

– Зимин, слетай в магазин, – говорила мать.

– В лом, – отвечал Зимин, но в магазин шел, чего было делать?

– Зимин, футбол смотреть будешь? – спрашивал отец.

– Ломы, – отвечал Зимин, но футбол смотрел, хотя и не любил.

Лица официальные, завуч или там классная руководительница тоже, всегда называли его по фамилии.

Зимин.

– Зимин, дружочек, мне кажется, твоя успеваемость оставляет желать лучшего…

Говорила классная руководительница, и Зимин вздыхал.

– Позвонить, что ли, твоим родителям?

Говорила завуч, и Зимин морщился. Переговоры завуча с матерью заканчивались всегда одинаково – урезанием драгоценного компьютерного времени. Или и того хуже – обращением к отцу. Отец являлся с дежурной отверткой, с горестью глядел на своего отпрыска, после чего снимал с компьютера Зимина жесткий диск. Жесткий диск помещался под арест в отцовский сейф.

– Зимин, Зимин, – вздыхал отец, накручивая на диске хитроумную комбинацию из даты и года своего рождения.

Больше отец ничего не говорил, но Зимину всегда казалось, что отцу хочется добавить: «Ты позоришь нашу фамилию». Сам Зимин так бы и сказал, не удержался бы.

Вообще-то, собственная фамилия Зимину нравилась, и позорить ее он никак не собирался. Фамилия у него была мужская и серьезная. Хорошо звучащая, как по-русски, так и по-английски. И даже по-немецки. А может, и на каких других языках, Зимин не уточнял.

Зимин. Винтер. Красиво. Благородно. И простора для кличкоделов особого нет. Ну, Зимин. Зимин и Зимин. Зима. Нормально.

С такой фамилией можно чем угодно заниматься. В космос летать, в политику идти, науку двигать. Да мало ли чем, Зимин еще не определился. Зато определился его отец. Отец в отличие от Зимина был уже умудрен и знал, что в жизни главное.

– Самое главное – найти себя, – говорил отец. – Ясно знать, что ты хочешь…

– Угу, – отвечал Зимин. – Ясно знать – это важно…

Сам-то Зимин еще не знал, зато знал отец. Отец знал, что Зимин должен окончить школу, закончить институт и поступить на вертолетный завод, на котором работал он сам. Отец Зимина был инженером-энергетиком, но на энергетика при этом совсем не походил. Энергетики в представлении Зимина были мускулистыми людьми в желтых касках, от них пахло озоном; когда их било током, они обвисали на проводах ЛЭП, как перезрелый виноград. Его отец никогда не обвисал на проводах, и в этом, по мнению Зимина, и заключался его главный недостаток. Отец был толстым, хорошим человеком, у него была жена, сын, подержанный американский автомобиль, аквариум с анцитрусами и новый японский фотоаппарат. Каждое воскресенье отец выходил в город и делал вялые «фотографии жизни», заносил их в специальный альбом и показывал гостям. Гости восхищались и говорили, что у отца талант.

Мать Зимина была тоже хорошей женщиной, она читала журналы про парковый дизайн и про пищевые добавки, очень хорошо разбиралась в драгоценностях и парфюмерии. Ее любимым занятием было приготовление борща, но она этого не знала, а само приготовление борща крайне не уважала, поскольку считала, что борщ унижает современную женщину. Мать работала технологом на сырно-горчичной фабрике, делала плавленый сыр, горчицу и карьерный рост, она родила бы еще пару-другую Зиминых, но отец новых Зиминых не хотел.

Мать мечтала, чтобы Зимин вырос и стал юристом и человеком.

Сам же Зимин не знал точно, кем он хочет быть. Во всяком случае, не юристом, это уж точно.

Вообще-то, Зимин не знал даже толком, кто он есть.

Как-то раз класс писал сочинение на тему «Автопортрет». Зимин думал над сочинением целый урок, а потом написал: «У меня автопортрета нет». Написал так Зимин не потому, что был ленив или ложно скромен, а потому, что, сколько ни старался, никак не мог обнаружить в себе хоть какую-нибудь особенность или оригинальность, которую стоило бы описать. Зимин был как все. И если бы вы его попросили даже не написать, а хотя бы просто рассказать о себе, он не стал бы этого делать.

Нечего зря болтать, сказал бы Зимин. Уселся бы за клавку, прошел бы пару кровавых уровней дежурного трехмерного мочилова. Потом поторчал бы в чате или посетил сайт «Мертвые американские города». А если бы вы стали настаивать, Зимин потерпел бы вас немножко, а потом выключил бы комп и лег бы спать. И опять же не в силу своей какой-то особой сверхзаносчивости, а в силу того, что люди Зимина ничуть не интересовали. Вернее, интересовали исключительно с прикладной точки зрения – как менеджеры компьютерных салонов, развозчики пиццы, продавцы пиратских дисков с музыкой и программами, соперники по сетевым баталиям и сочинители анекдотов про незадачливых программистов.

Остальные представители человеческого вида Зимина занимали мало. Его вообще мало что занимало.

– Зимин, – говорила ему иногда мать. – Как ты живешь? Тебя же ничего не интересует! Ты же круглые сутки за своим компьютером пропадаешь! У тебя же вся молодость мимо проходит. Жизнь идет своим курсом, а ты своим. Вернее, ты даже не идешь своим курсом, ты стоишь своим курсом.

Зимин зевал и отвечал:

– Жизнь идет своим курсором, круто… Ма, чего ты, а? Я же в карты не играю.

Мать утрачивала дар речи, Зимин возвращался к монитору. Мать бежала на кухню, пила чай, потом возвращалась:

– Зимин, ты живешь даже не как улитка! Улитка хоть ползет. А ты даже не ползешь! Ты стоишь! Я тебе уже говорила это! Ты существуешь из-под палки!

Зимин пожимал плечами. Он был согласен со своей матерью. Но, с другой стороны, так жили все вокруг.

– Все так живут, – говорил он. – Все-все…

Мать горестно смотрела в потолок.

Все так живут, повторял себе Зимин.

Просыпаются, потому что надо вставать, чистят зубы под страхом кариеса, едят с утра овсянку, чтобы не заработать гастрит, ходят в школу, чтобы получить аттестат, таскаются в магазин, чтобы не ругаться с родителями. Он, Зимин, тоже так живет. И будет жить.

Чтобы не разочаровать отца, поступит в политехнический институт и окончит его без троек. Потом, чтобы не ругаться с матерью, женится на дочери ее знакомой по сыро-горчичной фабрике. Потом, чтобы не ругаться с женой, пойдет на вертолетный завод руководить изготовлением лопастей для вертолетов. Все будет так. Ничего интересного.

Зимин думал об этом немного, а потом бросал думать. Так и шла жизнь. Когда у Зимина спрашивали: «Эй, фуфел, математику сделал?», он говорил: «У-у, блин, отвали…» А если спрашивали: «Нет ли у тебя полтешка до среды, медуза?», он выдавливал: «Купи себе ласты…»

Иногда, когда возникала необходимость, Зимин говорил и более длинные фразы, такие, как: «Что у вас есть в наличии из последних тактических симуляторов?» Или там: «Ма, да не хочу я есть с утра, у меня идиосинкразия [5]…» Или, к примеру: «Не скользи, удод зеленый, убери свои поганые грабли, а то я их невзначай напополам обломаю». Но это случалось лишь в самых редких случаях, потому что Зимин был существом крайне миролюбивым и в своей жизни дрался всего один раз.

Да и то давно.

Друзей у Зимина не было.

Друзей не было ни внешних (это из-за компьютера и льготной подписки на игровую серию «Новинки 3D экшн»), ни внутренних (это потому, что Зимин не верил в веселого шведа с пропеллером за спиной и рыжими патлами на башке, он верил во флагмана шведского автомобилестроения и его люкс-серию).

И животных же, которые, как известно, вроде бы друзья человека, Зимин тоже не любил. Когда он оказывался в помещении, где присутствовало животное любых размеров, от джунгарского хомяка до дрессированного слона, Зимин начинал нервничать и свирепо чесаться.

Считалось, что у него аллергия.

Первый и последний его вроде бы друг, парень с нехарактерной для друзей фамилией Агуадилья, любил посещать столовые на городских окраинах и зачем-то порезал Зимину диван. Как раз тогда они играли в один космический симулятор, Зимин отлучился на кухню за пирожками, а на следующий день обнаружил, что диван с обратной стороны весь изрезан яростной бритвой. Диван Зимину было не очень-то жалко, тот все равно был дряхлым, просто он не знал, что дальше делать с Агуадильей. Сегодня порезал диван, а завтра еще что-нибудь сделает, уже более кровожадное. Агуадилья же продолжал к нему приходить, играть, жрать пирожки, и избавиться от него Зимин смог, лишь сказав, что в его компьютере завелся вирус, но не простой, а который и людям передается. И в результате у многих отнимаются ноги. И руки.

Агуадилья к Зимину сразу охладел и стал дружить с Бленкиным – парнем, у которого тоже имелся комп с графическим ускорителем последней модификации.

С тех пор Зимин не хотел никаких друзей. Он отсиживал на уроках и плелся домой. Играть, ползать по Интернету и смотреть телевизор. Иногда, чтобы отвлечь сына от электронных развлечений, мать покупала ему книжку. Зимин книжку прочитывал и ставил на полку. Читал он быстро, прочитанное запоминал легко, толку в чтении не видел никакого, расстраивать мать не хотел. Книжная полка полнилась, Зимин даже вынужден был приладить на стену вторую.

Отец пытался заинтересовать Зимина спортом. Бесполезно. Ни в каких глупых секциях бокса, ни в кружках дельтапланеризма, ни в школах выживания в тайге Зимин не занимался. И вообще, спорт Зимин не любил, считал его тупым и ненужным в информационном обществе занятием.

Тратой времени.

Из-за нелюбви к физической активности Зимин имел весьма скудный внешний облик. Он был изрядно сух, хотя и высок, наверное, даже не по годам высок. Таких обычно называют «Скелет» или там «Хилос», «Доход», «Глиста», «Бычий Цепень». А если обнаружится кто-нибудь с особо тонким чувством юмора, то непременно назовет такого задохлика «Бухенвальдский Крепыш».

Из-за нелюбви к физической активности мускульная конституция Зимина была самая незначительная, объем грудной клетки не превышал объема постельной грелки, руки были совсем тонки, как черенки от граблей. И вообще, экстерьером Зимин больше всего напоминал журавля, умирающего от неурожая лягушек. За эту свою хилость Зимин не пользовался особым уважением сверстников, ценивших грубую физическую силу и наличие денежных активов.

Впрочем, сам Зимин сверстников тоже не уважал, считал их личностями примитивными, жалкими и ничтожными, достойными участи мелких воришек или мойщиков автомобильных стекол. Если бы уровень его жизненной энергии был высок, то Зимин наверняка стал бы с ними бороться посредством крысиного яда или толченого стекла. Но он был слишком ленив и равнодушен и бороться не стал. Со сверстниками он просто не общался. Он возвращался домой, запасался сухарями с сыром, колбасой, апельсиновым соком и шел мозолить клаву. До шести часов вечера, потом приходил отец.

– Как дела? – спрашивал отец у Зимина.

– Нормально, – отвечал Зимин и всаживал ракету в очередного воина зла.

Отец еще стоял какое-то время на пороге комнаты, думая, что на это сказать.

Обычно он говорил:

– Слушай, а давай летом на рыбалку сгоняем? По северным рекам?

А иногда:

– Слушай, а давай сходим в кино? Мамку возьмем, кукурузу. В воскресенье, а?

– Конечно, – экранный Зимин вкалывал в предплечье восстановитель жизни. – Сгоняем.

Еще через час приходила мать. Она разогревала в микроволновке котлеты, смазывала их фирменной горчицей и спрашивала Зимина:

– Как дела?

– Нормально, – отвечал Зимин.

– Кушать хочешь?

– Попозже, – говорил Зимин.

По экрану, послушные повелению Зимина, бегали маленькие фигурки солдат с небывалым лазерным оружием. Фигурки стреляли друг в друга и в шипастых чудовищ. Солдаты и чудовища падали на песок, погибали, и из-под них растекались темные лужицы. У солдат лужицы были красноватого оттенка, у чудовищ – зеленого.

Мама тоже задумчиво стояла в дверях, потом спрашивала:

– Свитер тебе понравился?

Это было ее страстью. Она покупала Зимину свитера, кофты, джемперы, толстовки, водолазки и пуловеры. Зимин терпеть не мог всю эту продукцию, но всякой покупке радовался неподдельно, потому что, если он не радовался, мать обижалась, звала отца с отверткой, и Зимин лишался компьютера на два дня.

– Конечно, ма, – говорил Зимин. – Свитер супер, я давно такой хотел. Спасибо!

Мать была счастлива.

А еще она покупала Зимину мягкие игрушки.

Мишек Тедди, голубых дельфинов, глупого вида обезьян, нестрашных крокодилов. Зимин подозревал, что игрушки эти любила сама мать, просто признаться стеснялась. Видимо, в детстве ей очень не хватало таких игрушек, но возможности их иметь у нее не было, и потому все свои юные годы мать совершенствовалась в изготовлении горчицы.

Теперь мать отыгрывалась на Зимине.

Зимин терпел. Он восхищался мягкими игрушками еще больше, чем свитерами, и ставил их на отдельную полку в своей комнате. Мать переставляла их в разном порядке каждый день и собирала с них пыль пылесосом. Этот процесс делал ее счастливой еще больше, жизнь продолжалась.

Жизнь продолжалась.

А потом возле гаражей по улице Промышленной Индустрии Зимин встретил недозащекоченного маньяком Ляжку.

И Ляжка зашипел:

– Зима, иди сюда! Иди, не пожалеешь!

Но Зимин пожалел.


Глава 4

Добро пожаловать в Сон!

<p>Глава 4</p> <p>Добро пожаловать в Сон!</p>

Очнулся Зимин от неприятной жары. Совершенно непонятно почему палило солнце, оно сконцентрировалось на носе Зимина и, видимо, вознамерилось его, нос, напрочь испепелить. Зимин не стал открывать глаза, он простер руку и пощупал нос. Нос болел и, кажется, распух. Чуть ли не до размеров кулака.

Тогда Зимин взял и все-таки открыл глаза.

Высоко в небе ползло что-то треугольное, похожее на перекрашенный в черный цвет бомбардировщик «В-52». Зимин попробовал сфокусировать на нем зрение, но зрение не сфокусировалось.

Тогда Зимин сел. Вокруг была пустыня.

– Бадамс! – сказал Зимин с внезапным красноречием. – Пурген мне в глаз, если я не водолаз, Каракумы какие-то…

Справа зашуршало. Зимин с трудом повернул голову и обнаружил Ляжку.

Ляжка вошел в песок почти под прямым углом, глубоко, так что над поверхностью торчали ноги, да и то лишь по колено. Ноги подавали конвульсивные знаки. В голову Зимина пришла отличная идея – он стащил с Ляжки кеды и принялся беспощадно его щекотать. Ноги дернулись, и заскорузлая желтая пятка пребольно ткнула Зимина в челюсть.

– Во, блин, Саид чертов, – ругнулся Зимин и принялся откапывать Ляжку.

Это оказалось нелегким делом – песок был мелким и сыпучим, Зимин откапывал, а песок засыпался на свое место. Ляжка появлялся на свет медленно и неохотно.

Когда Зимин откопал Ляжку до пояса, пятки перестали шевелиться и поникли.

– Ты мне еще сдохни тут, – Зимин схватил Ляжку за ноги, напрягся и с трудом вывернул его наружу.

Ляжка был без сознания. Зимин пнул его в бок, но Ляжка не прореагировал. Зимин принялся вспоминать, что надо делать в таких ситуациях, но ничего, кроме дыхания рот в рот, ему на ум не приходило. В подобных случаях герои кинофильмов кололи в сердце адреналин, били полупокойников электрошоком и кричали «не оставляй меня, сволочь». Адреналина со шприцем у Зимина не имелось, электрошока тоже.

– Не оставляй меня, сволочь! – нерешительно крикнул Зимин, но никакого эффекта на Ляжку это не произвело.

Оставалось искусственное дыхание.

Зимин плюнул.

– Не, барбос, – сказал он. – Целовать я тебя не буду. Сам себя целуй.

Но потом Зимин вспомнил мать Ляжки.

Мать Ляжки была несчастной женщиной, это было по ней здорово видно. Ляжка же являлся ее единственной отрадой в жизни и опорой ее старости. Именно Ляжка должен был поднести ей кружку воды в последний момент и вызвать команду из крематория.

Однажды мать Ляжки выручила Зимина – на него напали незнакомые хулиганы из соседнего района, а мать Ляжки вызвала милицию. А прошлым летом, когда они уезжали в деревню, Зимин встретил мать Ляжки на вокзале. Она мыла полы в кассовом зале и в туалетах, Зимин кивнул ей, но она сделала вид, что его не узнала.

И вот, глядя на тело ее безжизненного сына, Зимин пожалел эту несчастную женщину, проникся состраданием к ее безрадостной судьбе и сказал:

– Ладно уж, хрен с вами, золотые рыбки.

Зимин огляделся, никого вокруг не было.

– Вот бы уж никогда не подумал…

Зимин опустился на колени, набрал в легкие побольше воздуха, еще раз плюнул, прижался к губам Ляжки и выдохнул. А потом для верности стукнул кулаком в область ляжкиного сердца.

На третий удар Ляжка зашевелился и попытался обнять Зимина.

– Ты чего, придурок! – Зимин отскочил. – Я не твоя сестра!

– Где я? – Ляжка выплюнул песок и сел. – Где?

– Добро пожаловать в сон. – Зимин плюнул, вытер губы рукавом, затем плюнул еще раз.

– Это сон? – переспросил Ляжка.

– Да, баклан, это сон. Не самый приятный, правда…

Зимин поднялся на ноги и осмотрелся основательнее.

Пустыня простиралась и направо, и налево, и впереди тоже была пустыня. И пустыня эта наводила грусть. За спиной пустыни не было, там были горы, но не рядом, в нескольких километрах. Метрах в двухстах торчал накренившийся столб. Не простой столб, не телеграфный, а верстовой. Крашенный в черно-белую косую полоску. С поперечным куда-то указателем.

Совсем как в фильмах по книжкам Гоголя, подумал Зимин. Интересно…

– Ты чо, подсыпал мне что-нибудь? – перебил мысли Ляжка. – Или что…

– Это твой диск поганый подсыпал, – ответил Зимин. – Едва запустили, как бах – и тут!

– Возвращай меня назад, – сказал Ляжка. – Давай, давай, быстро! Быстро!

– Чего? – не понял Зимин.

– Давай назад, – Ляжка вскочил на ноги и принял грозный вид. – Давай, возвращай!

Зимин промолчал.

– Возвращай! – завизжал Ляжка. – Домой хочу!

Он подступил к Зимину, но Зимин предупредительно выставил вперед кулак.

– Не булькай, – сказал Зимин. – Я, между прочим, тебя спас. И вообще, все будет путем.

– Каким путем?! – запричитал Ляжка. – Мы неизвестно где, кругом пустыня… А вдруг мы в Ираке?

– Зря я тебя откопал, – разозлился Зимин. – Лучше бы ты сдох в песке, скарабеи бы тебя лучше сожрали. Мы в Стране Мечты, ясно? В «Месте Снов»!

– У тебя такие мечты?! У тебя такие сны?!

И Ляжка повел головой от края до края.

– Да, у меня такие, – сказал Зимин. – И вообще, заткнись. Видишь, столб? Надо туда идти.

– Почему туда?

– Почему? Это же ежу понятно почему. Куда еще-то?

– Я не пойду, – Ляжка сел на песок.

– Как хочешь, – Зимин хрустнул костями. – А я пойду.

И Зимин направился к столбу.

– Подожди! – Ляжка побежал за ним. – Я с тобой.

Вблизи столб выглядел не так киношно и игрушечно. Краска слезала черно-белыми лепестками, древесина потрескалась, и в ней явно гнездились короеды, табличка указывала куда-то в пустыню. На ней еще было что-то написано, но буквы практически стерлись, и прочитать Зимин ничего не смог. Разобрал только букву «W», а больше ничего не разобрал.

Тогда Зимин взял и постучал по столбу кулаком.

Ничего не произошло. Зимин постучал сильнее.

– Что ты делаешь? – спросил Ляжка.

– Думай логически. Если он тут торчит, значит, не спроста. Если мы вывалились рядом со столбом, надо к нему подойти.

– А может, наоборот, надо от него идти? А может, он просто тут торчит?

– Просто ничего нигде не торчит, – поучительно сказал Зимин, – ты-то, Ляжка, должен это знать.

Зимин пнул столб ногой.

– Ну? – спросил Голос. – Чего надо?

– Я же говорил! – подмигнул Зимин Ляжке. – Этот столб неспроста тут!

Зимин пнул еще раз.

– Копыта не распускайте! – сварливо сказал Голос. – А то крупно пожалеете! Оба. Опять какие-то болваны…

– Где мы? – спросил Зимин.

– Да, где?! – высунулся из-за плеча Ляжка. – Мы хочем знать!

– Где-где, – сказал Голос. – В Караганде! Не видите, что ли? Что за тупые вопросы, честное слово! Опять идиотов каких-то прислали…

– Я еще раз спрашиваю: где мы? – спросил Зимин уже строже.

– Для особо тупых обезьян отвечаю, – Голос стал громче. – Вы, там, где вы хотели быть. То есть в Месте Снов. В Стране Мечты. В Земле Обетованной. В Зазеркалье. На Острове Грез. В Полях, Богатых Дичью. В Эльдорадо. В Городе Счастья. В Северных Садах Семирамиды. В Беловодье. В Шамбале. В Валгалле. В Чудном Краю. В Там, Где Нас Нет. В…

– Понятно, понятно, – перебил Зимин. – А сам-то ты кто?

Вокруг никого не было, так, один бессмысленный желтый песок. И Голос.

– Не бойтесь, я не глюк, – сказал Голос. – А вы не в Кремниевой Долине. Ты, тощий, чего вертишься как собака, все равно меня не увидишь, я рассредоточенный.

– Какой? – Зимин огляделся вокруг еще разок – так, на всякий случай.

– Рассредоточенный, полено! Клянусь Святым Январем! Что мне все время такие кретины-то попадаются! Хоть бы один толковый, а! А ты, жиртрест, чего зенками лупаешь, я не бутерброд.

– Где я? – грустно спросил Ляжка. – Где я?

Он пнул песок и всхлипнул.

– Ну, нет, это все! – произнес Голос. – Пускай меня скорей сосредоточат! Я больше не могу! Нет, не могу. Почему именно я? Почему именно я должен выслушивать эти бесконечные вопросы?! «Где я?», «Где я?» Где? Ты в своей мечте, пузан, вот ты где!

– Моя мечта совсем не такая, – промычал Ляжка. – Она другая…

– Конечно же, не такая, – хмыкнул Голос. – Ты хотел бы оказаться в колбасном цехе. В бесплатной пончиковой. В пельменной. В шпротной. В блинной. Я уж не говорю про другие места, где ты мечтаешь оказаться. А это всего лишь Страна Мечты.

– Чего?

– Ты еще и глухой, – вздохнул Голос. – Везет мне… Прошлый придурок, когда узнал, куда попал, рыдал целый день. Или рыгал целый день?! Наверное, он делал и то и другое. Надеюсь, вы не будете…

– Значит, я в Игре? – спросил Зимин.

– Наконец-то он понял! – сказал Голос. – Наконец-то он осознал! Да, полено, ты в Игре! Ты хотел быть в игре – и ты в Игре! И этот тупорылый тоже. Вообще-то, он не должен тут быть, он случайно попал, прицепом. В нагрузку. Но он тоже в Игре!

– Ну, вот и отправьте меня назад! – обрадовался Ляжка. – Я вам поклон оттудова передам, чего я тут забыл? Песок один…

– Не могу отправить, – хихикнул Голос.

– Почему это?

– Я же говорю – вы теперь в Игре. В Игре с большой буквы! В лучшей Игре всех времен и народов! В мире, где сбудутся все твои жалкие желания! Как ты попал сюда, не имеет значения, но пока ты не перейдешь на другой уровень, ты отсюда не выберешься.

– На какой еще уровень? – не понял Ляжка.

– Понятия не имею, – Голос продолжал хихикать. – Это не мои проблемы, это ваши проблемы. Сначала такие, как вы, рвутся сюда, просто раздираются, а как попадут, сразу начинают проситься домой. Прибегают и говорят – «я хочу домой», «отпустите меня домой», я говорю, пожалуйста, я говорю, сколько угодно, только перейди на другой уровень. Стань другим. Вырасти. А пока иди – Страна Мечты распахнула перед тобой свои золотые ворота, иди, самореализуйся.

– Домой хочу, – сказал Ляжка. – Я требую, чтобы…

– Без пены, круглый! – Голос повысил голос. – Перейдешь на другой уровень – приходи.

– На какой еще уровень?

– Я же тебе говорю, батон, не знаю. Я даже не знаю, что такое уровень. Но как перейдешь – смогу выполнить твое жалкое желание. Например, отправить тебя домой. Как ЗР.

– Кто? – не понял Ляжка.

– Золотая Рыбка, – пояснил Зимин.

– Какой смышленый подвернулся… – скрипнул Голос. – А пока могу выполнить маленькое желание. Так сказать, презентационное. Чтобы почувствовали, что такое Страна Мечты! Дегустация – бесплатно.

– Любое? – заинтересовался Ляжка.

– Абсолютно, – заверил Голос. – Любое вещественное желание. То есть любой предмет.

– Это что, правда? – Ляжка облизнулся.

– Я тебе говорю, полено, загадай желание! – сказал Голос. – Сразу узнаешь, правда или нет!

– Ну, хорошо, – Ляжка в задумчивости посмотрел в небо. – Хочу…

– А ну-ка, отойди, – Зимин оттолкнул Ляжку. – Ты тут вообще в нагрузку, это моя мечта. Значит, так…

Зимин закрыл глаза и попытался представить, что он хочет. Он представлял где-то минуту, а потом сказал:

– Хочу…

– Достаточно, – перебил Голос. – У тебя есть вкус, дурилка, тебя можно уважать. Этот с ляжками хотел заказать… даже говорить неприлично. Выполняю.

Что-то щелкнуло совсем над ухом Зимина, поднялся ветер, закрутился в вихрь, сгустился – и перед Зиминым возник мотоцикл. Настоящий немецкий мотоцикл. Цвета «металлик». Шестнадцать штук евро. Супер. Мечта детства.

Мотоцикл просел в песок, и на Зимина пахнуло бензином, маслом и новенькой резиной.

– Опа! – обрадовался Зимин. – Это уже лучше! Это пойдет! Мне тут начинает нравиться…

– А я что, не человек? – жалобно заканючил Ляжка. – Ему, значит, мотоцикл можно, а мне редиску в дышло?

– Ты балласт, – пояснил Зимин. – И вообще, ты сюда не хотел…

Зимин подскочил к мотоциклу, перекинул ногу через седло, схватился за руль, успел ощутить приятную ребристую поверхность ручки газа…

И ушел по колено в песок. И самым унизительным образом оказался на коленях. Ляжка в восторге засмеялся.

– Э, – сказал Зимин.

Никакого немецкого мотоцикла больше не было. Воздух. Зимин поднялся и принялся отряхиваться с глупым видом.

Голос довольно расхохотался. Он хохотал, взвизгивал и хлюпал от восторга, до тех пор, пока внутри (если у него было это внутри) не заскрежетали какие-то железки и не засвистели свистки.

– Ну, труба! – захрипел тогда Голос. – Это мое любимое…Ты выглядел на редкость тупо… Ты просто рекордсмен по глупости, парень! Если бы стали ставить памятник идиоту, его бы ваяли с тебя! Решил, что это правда?! Мотоцикл ему подавай! Щас! На всех вас никаких мотоциклов не напасешься! Каждому идиоту подавай мотоцикл! Или джип. Каждый второй хочет джип! Каждый третий хочет сплясать с Мэрилин Монро! Джип надо заслужить, уродцы…

– Замолчи! – закричал Ляжка. – Мне надоело. Я хочу выйти!

– Это легко, – произнес Голос. – Надо сказать «пиджачок с предподвыверподпредвертом»! Только с первого раза!

Ляжка набрал воздуха и попробовал:

– Пиджачок с пред… прод… подвывер…том…

– Неправильно! – счастливо сказал Голос, и в Ляжку тут же ударила злая синяя молнийка.

Ляжка ойкнул.

Голос снова обидно расхохотался. Зимин сел на песок, Ляжка демонстративно опустился рядом.

– Это вы зря, – сказал Голос уже зевающе и безразлично. – Сидеть вам сейчас совсем нельзя, сидеть у вас нет никакого, бон петит, времени. Напрягите свое зрение и взгляните в сторону северо-востока. Это за левым плечом этого жирляна.

Зимин взглянул за левое плечо Ляжки и увидел на горизонте пылевое облако. Ляжка тоже быстро обернулся.

– Пыль какая-то, – сказал он.

– Приближается со скоростью около шестидесяти километров в час, – уточнил Голос. – Это песчаные динго. Тебе знакомы песчаные динго?

– Да, – прошептал Зимин. – Знакомы… Это штуки из «Стальных Барханов» [6], они выедают внутренности.

– Какие такие внутренности? – испугался Ляжка.

– Внутренние, – сказал Зимин.

– Бегите лучше, – невидимый Голос зевнул шире. – До скал ведь довольно далеко. Можете и не успеть…

– Это ведь все не по-настоящему, – сказал Ляжка. – Это иллюзия…

– Ну-ну, – зевнул Голос. – Тебе, батон, конечно, видней. Иллюзия так иллюзия. Я лично ухожу. Знаешь, я, конечно, должен тебе еще кое-что рассказать…

– Эй… – позвал Зимин. – Ты где?

Ответа не последовало. Голос замолчал.

– Ты думаешь, это опасно? – спросил Ляжка. – Эта пыль? Может, это самум?

Зимин взглянул в сторону облака. Облако приблизилось. Зимин пригляделся, и ему даже показалось, что он видит, как из клубов пыли высовываются железные морды песчаных динго.

– Это не самум, – Зимин сощурился. – Это песчаные псы…

И Зимин побежал.

– Эй, погоди, может, с ними можно договориться? – предложил Ляжка.

– Давай, договаривайся, – на бегу посоветовал Зимин. – Ты им понравишься.

Бежать оказалось тяжело, ноги проваливались в песок, дышать было еще хуже, легкие наполнялись песком и жаром. Но Зимин бежал и бежал, Ляжка поспевал за ним с трудом, скалы приближались очень медленно, почти стояли на месте. Сначала Зимин оглядывался, потом перестал. Силы улетучивались, Ляжка стонал.

– Я больше не могу, – причитал он. – Я умру…

– Все умрут, – говорил ему Зимин. – Ты ведь не думал жить вечно?

– Я слишком молод, чтобы умереть, – выл Ляжка.

– Все молоды, чтобы умереть, – отвечал Зимин.

Они бежали дальше, Зимину казалось, что они пробежали уже километра четыре, на самом же деле одолели они всего восемьсот метров.

Когда Зимин упал, до скал было еще далеко. Ноги у Зимина разжижились, и он бухнулся в песок, ощущая за спиной рев и хруст несущегося прайда.

Ляжка пробежал мимо, витальная сила билась в нем сильнее, чем в Зимине. Зимин видел, как на круглой промокшей спине Ляжки прыгали лопатки.

Лопатки хотели жить.


Глава 5

Электрические блохи

<p>Глава 5</p> <p>Электрические блохи</p>

– Что такое «соленое»?

– Как?

– «Соленое».

Зимин не ответил, пнул песок и продолжил ругаться.

Он шагал по песку и придумывал новые оскорбления, вроде «засописа» и «потного квакера». Ругал себя и свою глупость, Ляжку тоже ругал. Ляжка шагал рядом и молчал.

– Все-таки как-то не так! Не то что-то, – говорил Зимин. – Этого не бывает…

– Бывает, не бывает, – отвечал его странный спутник. – Сначала все не верят, потом все верят, потом снова не верят. Но это все правда настоящая. Вот ты же сюда хотел попасть всегда?

– Хотел…

– Вот и попал однажды. Все желания существ сбываются, эта самая главная правда мира. Чего желал – то получай. Раз-два, я-то знаю.

– Тут все ненормальные, – шептал идущий за ними Ляжка. – Этот тоже. Мэд дог ин зэ файр [7]

Рядом с Зиминым шагал песчаный динго. У динго была немного подбита нога, он отстал от прайда и воспользовался этим, чтобы поболтать с новыми людьми. Послушать новые слова. Динго был любопытен и внимателен, он слушал все, что говорил Зимин, и умно вращал глазами. Глаза у него были похожи на стрекозиные – состоящие из множества деталей, так что когда Зимин пробовал в них заглянуть, он видел тысячу маленьких Зиминых, заключенных в зеленоватые шестигранники.

Это было забавно, и Зимин забывал ругаться. Тогда динго моргал стальными веками, вежливо напоминая о том, что он слушает.

Иногда динго начинал говорить сам, и тогда слушал Зимин. Ляжке динго не нравился, он его опасался и старался держаться подальше. Впрочем, и Ляжка собаку не заинтересовал.

– Понимаешь, человек Зимин, – говорил песчаный динго. – Сначала нас придумывал один другой человек…

Динго звали КА82, это подтверждала серебряная пластина, вплавленная прямо в бок, – «Desert Dingo. Serial № KA82».

Зимин слушал. Ляжка вздыхал и, чтобы не расходовать энергию на борьбу с солнцем, стремился пристроиться в тень Зимину.

Песчаный динго рассказывал про то, как все устроено, и про то, как неустроенно все. Вся его морда была покрыта страшными костяными пластинами, шипами и выступами, некоторые шипы были оторочены железом, а некоторые – золотом. От такого количества металла на морде голос у песчаного пса получался какой-то железный и угрожающий, что очень веселило Зимина и пугало несчастного Ляжку. К тому же при каждом слове вся эта железная мощь шевелилась и полязгивала, что придавало словам песчаного пса серьезность и весомость.

Песчаный пес рассказывал:

– А потом мы попали к еще одному другому человеку, и он сделал нас электрическими. Он был необычным и резал себе локти, я так думаю, я его один раз видел. Он был странным и выдумывал странное. Зачем динго передвигаться под песком? Зачем? Когда можно легко бегать на поверхности! Зачем? А зачем мне вот это?

КА82 совершенно по-собачьи сел на песок, открыл пасть и выпустил в воздух оранжевую огненную струю. Ляжка испуганно отпрыгнул.

– Вот зачем? Скажи мне. Мне это не нравится, я не воздушный дракон. Это им такая возможность присуща.

КА82 скрежетнул пластинами, что, видимо, означало вздох, и продолжил:

– А наименование? Все говорят, что последний человек, который нас придумывал, должен был придумать каждому имя. И он уже начал придумывать имена. Он придумывал имена, но нас было много. Он придумывал день, придумывал ночь и еще один день. А потом с ним что-то случилось, и он не смог больше ничего придумать. И многие остались безымянными. Я тоже. И получилось так, что у одних имя есть, а у других нету. И те, у кого имени нет, очень страдают. Чувствуют себя ненастоящими. Как я.

КА82 выпустил из лапы огромные стальные когти и философски зачерпнул песок.

– Ты можешь придумать имя? – спросил он.

Когда грохочущий прайд пролетел мимо, не обратив на Зимина и Ляжку никакого внимания, Зимин очень удивился и как-то даже обиделся. Песчаные динго, как он знал из игр, были совершенно безжалостными тварями, пять песчаных динго могли легко разорвать десантника в полном вооружении, а теперь вот они пролетели мимо, не удостоив Зимина даже понюха. Даже такая крупная дичь, как Ляжка, их не заинтересовала.

Остановился лишь КА82.

Он подошел к Зимину и спросил:

– Здравствуй, ты случайно не создатель?

– Не, – ответил Зимин. – Я сам по себе. Создатели мамонта в овраге доедают, а я так, мимо иду.

– Жаль, – сказал песчаный динго. – Мне нужен создатель. Или придумщик. Тот, кто может придумывать. А ты можешь придумывать?

– Я умею придумывать, – сказал Зимин. – Это я запросто, это сколько угодно.

– Это не так просто, как тебе кажется. Ты можешь переоценивать свои силы. Ты умеешь придумывать имена?

– Само собой. А кому нужно имя?

– Мне, – сказал песчаный пес. – Мне нужно имя.

– Что тут сложного, – обрадовался Зимин. – Я тебе прямо сейчас имя придумаю. Спайк, к примеру. Или Айк. Как тебе?

Песчаный пес с сомнением поморщился.

– Хорошо, – согласился Зимин. – Тогда так, пусть будет Алекс Ричардсон-старший.

– Это ненастоящее имя, – сказал пес. – Оно чересчур придуманное. Мне надо, чтобы ты придумал мне настоящее.

– Какое?

– Настоящее. Пусть будет любое, только настоящее.

Зимин остановился и стал выгружать из ботинок песок. Свора песчаных динго окончательно скрылась вдали. Ляжка отстал на благоразумное расстояние и делал вид, что он ни при чем.

– Я же говорю, это нелегко – придумать имя, – сказал динго. – Это немногие могут.

– Почему?

Песчаный динго не ответил. Они двинулись в направлении гор, Зимин ругался, пес все больше молчал, иногда спрашивал, что значит то или иное слово.

Зимин объяснял. КА82 слушал. Горы постепенно приближались.

– И внешность мне эта совсем не нравится, – неожиданно пожаловался динго. – И тяжело, и жарко. Я знаю, что тяжело и жарко, но не чувствую этого. Зачем броня? У нас и врагов-то тут нет. Мертвяки по пустыне редко ходят, десантников я вообще никогда не видел. Не видел. Даже рейнджеров не видел, хотя они тут есть, некоторые их встречали.

КА82 остановился и стал нюхать воздух. Вернее, он просто задрал морду вверх и стоял некоторое время.

Потом сказал:

– Послушай, Зимин, я хочу тебя попросить.

– Валяй.

– Давай, Зимин, почеши мне вот тут. В боку. У меня там грязь между пластин налипла. Чешется. Это так называется?

– Так.

КА82 подставил Зимину страшный шипастый бок.

– Осторожно, – предостерег Ляжка. – Вдруг прыгнет?

– Я тебе сейчас ногти отстегну, – в лапе динго что-то щелкнуло, и на песок упала страшная стальная пятерня. – Чеши.

– Ах, почешите мне под хвостом, а то я совсем не усну, – иронично прошипел Ляжка, но Зимин не обратил на это никакого внимания, песчаный пес тоже.

Зимин поднял когти и принялся чесать подставленный бок, КА82 довольно заурчал и задергал задней лапой.

– Рефлексы, – пояснил КА82. – Спасибо, мне было очень приятно. Я вас до земли провожу, дальше вы сами идите. Своим путем. Там интересно. Мы туда не ходим.

– Рефлексы у него… А блох у него электрических нет? – все так же прошептал Ляжка. – А то на нас пересадит, я не могу жить с электрическими блохами…

– Заткни фонтан, – посоветовал Зимин. – Мусору разного навалится.

И направился к горе. Ляжка двинулся за ним. Песчаный динго шагал последним.

Потом КА82 остановился и выдвинул из спины высокий блестящий гребень.

– Поглощаю энергию, – пояснил он. – Пополняю запасы. Я всегда так делаю.

– Ка, а ты давно здесь паришься? – спросил Зимин. – Ну, в пустыне?

– Давно. Все время.

– И никуда больше не хочется?

– Не могу сказать, – КА82 спрятал гребень. – Тут хорошо. Только с компанией друзей плохо, они все неспокойные. Все носятся. Десантников ищут, а десантников тут нет. Но я тоже за ними сейчас побегу, я с вами не пойду, у меня другой путь.

– Ладно, Ка. Мне по барабану. Так, говоришь, Мир Мечты там?

– Иногда хочется чего-то… – Песчаный динго опять посмотрел в небо, а потом в песок. – Вы тут осторожнее. Много таких, как вы, бегут все. Разные бывают. Всякие бывают тут. Только слов никто делать не умеет, придумщиков мало. Редко встречаются. Я подхожу, а они в меня топором. Зачем? Не понимаю.

Зимин не знал, что ответить.

– А я животных никогда не любил, – сказал вдруг Ляжка.

– Животные глупые и поедают друг друга, – вздохнул КА82. – Я не животное. Я динамическое существо. Смотрите.

Пес выгнул голову и раздвинул шейные пластины. Внутри песчаного динго пролегали гибкие стальные суставы и вспыхивали маленькие молнии.

– А… В моей тушке электрические ветры, да, – сказал Зимин. – Красиво.

– Я всегда хотел японскую робособаку, – сказал Ляжка. – Или даже двух.

Динго собрался и приобрел обычный вид.

Больше они не знали, о чем им разговаривать, и до самой земли молчали. На прощание песчаный пес подал Зимину лапу и указал направление, в котором надо было идти. После чего шагнул в пустыню, затрясся, превратившись в размытое серое пятно, и провалился в песок.

– Придурок, – сказал Ляжка. – Всегда таких не любил. Слушай, нам что, всегда будут такие встречаться?

– Ага. Ты чего, в «Поцелуй Ножа» [8] не играл, что ли?

– Это где мурена с треугольным кортиком бегает?

– Ну.

– Играл, только не до конца. Я до кота дошел, как она стала коту башку отпиливать, так и бросил.

– Там дальше еще интереснее…

– Да ладно, видел я, – отмахнулся Ляжка. – Девчонка там тощая и с синяками под глазами, тебе такие нравятся. Тебе нравятся худые девчонки с костистыми коленками…

– А тебе жирные, да? И корма чтобы с ушами, да?

Ляжка не ответил, а только покраснел. Зимин развил успех.

– Я знаю, тебе ведь Рулетова нравится, – сказал Зимин. – Тебе нравится Большая Рулетова – девушка, выращенная на гречишных блинах с салом. О, Рулетова! Когда Рулетова ложится в ванну, туда входит лишь кружка воды. А если вы вместе залезете в ванну, то пол провалится, и вы рухнете вниз, на профессора Колумбарова…

– Заткнись, – сказал Ляжка.

– Да ты просто тащишься от Рулетовой, ты ее боготворишь! Я думаю, у тебя дома даже есть идол Рулетовой…

Ляжка сжал кулаки и подступил к Зимину.

– О! – восхитился Зимин. – Рыцарь желает защитить даму сердца! Рулетова это бы оценила! Она обвила бы тебя своими…

– Мне не нравится Большая Рулетова! – завопил Ляжка. – Я не люблю Рулетову! Ты, дистрофан поганый!

И Ляжка кинулся на Зимина. Весовые категории были разные, и Зимин предпочел для начала измотать противника бегом. Он рванул вдоль камней, и через триста метров Ляжка выдохся. Тогда Зимин вернулся и продолжил:

– Я, конечно, понимаю, подобное тянется к подобному…

Но в этот раз Ляжка не ответил – из-за усталости, а может, с ним просто приключился приступ благоразумия. Он сказал:

– Что мы дальше-то делать будем? Надо отсюда сваливать. Этот сказал, тут какие-то мертвяки…

– Мертвяки – это худо, – поправил Зимин. – Они могут искажать пространство…

– А Белоснежки тут нет случайно?

– Идем к камням, там будет тебе и Белоснежка. И семь гномов с отбойными молотками.

Они двинулись к камням, Зимин первым, Ляжка за ним. Зимин думал, нет ли у Ляжки случайно ножика, такой может запросто с ножиком ходить. Еще полоснет поперек горла. Или воткнет в спину с несовместимыми с жизнью последствиями.

Ляжка измучился и, чтобы развеять тяжелые мысли, думал о приятном. Камни оказались похожи на пемзу, и Ляжка прикидывал, сколько брусков для стачивания ножных мозолей можно выточить из этих скал и как их можно продать в Японию – там любят такие штуки – и сделать бабки, чтобы потом жить долго и счастливо. Ляжка представлял Японию, рис, самураев, борцов сумо, и невольно в мыслях Ляжки возникала Большая Рулетова, хотя он и на самом деле ее терпеть не мог.

Камни были полезные, только вот перемещаться по ним оказалось тяжело. Зимин прыгал по пористым валунам и уже ощущал сильную жажду и даже голод. Они уходили от пустыни, и чем дальше было от песка, тем становилось прохладнее. Кое-где между камней блестели мелкие лужицы и торчали морщинистые сталактиты.

Ляжка тоже проголодался и от душевной скученности и для того, чтобы поднять себе настроение, принялся поносить КА82:

– Тоже мне собака Баскервилей, – бранился Ляжка. – Щенок сопливый! Харя электрическая! Почеши мне спинку, я устал без ласки! Ножку подвернул, лажак беспросветный! Живодеров тут явно не хватает…

Зимин попытался было с ним заговорить, но Ляжка не реагировал на голос разума и продолжал ругаться. Видимо, это доставляло ему независимое удовольствие и не нужен был слушатель.

– Я таких топил в детстве! Имя ему подавай, тоже мне, швейная машинка ходячая! Я, может, тоже грущу о чем-то! А мне все равно все по морде. В пятачину все подряд…

Впрочем, скоро Ляжке надоело ругаться, и он замолчал, только натужно пыхтел.

И скоро камни кончились совсем. Причем кончились как-то сразу – вот камни, камни, камни, прыгать по ним тяжело – и раз, пошел лесок, кусты, запахло водой и зеленью, идти тоже тяжело, но приятно. Зимин ускорился. Он окунулся в заросли, кажется, орешника, но через минуту орешник тоже кончился, и Зимин выскочил к роднику.

Ляжка, стеная, продирался за ним.

Родник был выполнен в виде головы дракона, вода вытекала прямо из языкастой пасти и падала в чашу, сильно напоминавшую череп. Вокруг валялись вросшие в мох обломки статуй воинов и красавиц с серьезными лицами и длинными волосами. Больше всего это напоминало парк Дрезденской галереи после американской бомбежки, там тоже были статуи, Зимин видел по телеку.

– Страна Мечты похожа на старую помойку, – сказал Ляжка. – Этого и следовало ожидать.

– Ладно, – ответил Зимин. – Посмотрим…

Зимин повертел головой и обнаружил, что весь обозримый мрачный сосняк завален подобной архитектурой, и выглядит это зловеще и древнегречески. Кладбище памятников.

– Мне тут не нравится, – сказал Ляжка. – Тут тревожно…

– Тебе нигде не нравится. Если только в этом месте нет Рулетовой…

– Урод ты, – Ляжка плюнул. – Урод по жизни…

Зимин присел на чью-то мощную античную ногу, наклонился к чаше и, подавив в себе человеческую гордость, стал лакать.

– Тебе идет, – заметил Ляжка и встал в очередь к воде.

Вода была холодная и вкусная, похожая на дорогую грузинскую минералку, от которой можно прожить сто лет. Зимин пил и пил, пил до тех пор, пока сверху ему в шею не уперлось что-то острое.

Зимин попробовал поднять голову, но острие уперлось больнее.

– Ну что, обезьяны, попалися! – сказал кто-то торжествующе. – Два дня на вас угробил! Получи за это!

После чего Зимина сильно стукнули по голове.


Глава 6

Всадник П.

<p>Глава 6</p> <p>Всадник П.</p>

Зимин очнулся и обнаружил, что его тащат по земле. Ноги были привязаны к большой еловой ветке, а ветка на длинной веревке волоклась за черной лошадью. На лошади задом наперед сидел накачанный парень лет четырнадцати, в панцире, с мечом за спиной и вообще в рыцарской амуниции. Парень прихлебывал из глиняной бутылки, откусывал от целого каравая и что-то мычал. Зимину показалось, что он поет что-то вроде «Королевы бензоболонки» или «Сердце красавиц», разобрать было трудно. Видимо, он был не чужд элементов духовной культуры.

Парень пел, размахивал караваем и бутылкой – явно пребывал в радужном настроении. Зимину же было не очень весело – его голова то и дело стукалась о дорожные камни, отчего в глазах вспыхивали легкомысленные звездочки. Зимин хотел было крикнуть всаднику, чтобы он остановился и немедленно его отпустил, но тут Зимин увидел Ляжку и окрикивать всадника передумал.

Ляжка весело шагал рядом с Зиминым. На шее у него болталась грубоплетеная веревка, а в руке тоже был хлеб. Ляжка жевал. И чтобы принимать пищу более равномерно, забегал вперед и ждал, пока лошадь не натянет петлю. В промежутках он успевал откусывать от горбушки большие куски и быстро их прожевывать. Выглядел Ляжка счастливо, это совсем не понравилось Зимину. Он собрался было сказать Ляжке, что тот свинья и что лишь такая же свинья, как Рулетова, способна, но стукнулся головой о камень.

Второй раз очнулся Зимин от того, что на него лили воду. Он открыл глаз и обнаружил над собой Ляжку. Ляжка лил на Зимина воду из серебряного кофейника и периодически к этому же кофейнику прикладывался, клацая зубами. На шее у Ляжки все еще была веревка.

Зимин попробовал встать, но обнаружил, что и руки и ноги его стянуты прочными кожаными ремешками, а на шее болтается заусенистый чугунный ошейник. Затем в поле его зрения вошел тот самый всадник, только без хлеба и бутылки.

– Проснись, несчастный, – сказал всадник. – Открой глаза, взгляни на мир суровым взором.

И продекламировал:

О, Незнакомка, о Прекрасная Елена,Не встреть тебя, и я бы в жизни смогЕще на что-нибудь когда-нибудь сгодиться.Теперь же жизнь моя, увы, всего лишь пена…Хочу! Хочу! Хочу! Хочу щипать тебя за ягодицы!

Зимин открыл второй глаз и взглянул на мир бинокулярно.

Они находились на небольшой лесной полянке. На полянке горел костер, над костром парил котелок, а метрах в двадцати пасся тот самый черный конь.

– Ты, как я погляжу, доход, – всадник бессовестно пощупал у Зимина бицепс и ткнул его железным пальцем в живот. – И силою ты не отмечен тоже. Это пло и это зло. Но ничего, у тебя еще есть шанс спастись. Уверуй, пока не поздно.

Всадник прижал руку к сердцу, там, где, наваренные серебряной вязью на броню нагрудника, красовались две латинские буквы – «L» и «R».

– Уверуй, свинопис, – сказал всадник. – И я ограничусь ножными кандалами. Бери пример со своего друга.

Всадник дернул за веревку, и Ляжка подхалимски улыбнулся.

– Ты доход, – всадник снова ткнул Зимина. – А твой дружок жиртрест. Вы никуда не годитесь. Хотя из вас бы вышла отличная пара. Дон Кихот и Сашка Панцирь.

Всадник дернул за веревку два раза. Ляжка подхалимски расхохотался.

– «L» и «R» – это что, «лево-право»? – спросил Зимин.

– Молчи, свинопис! – Всадник выпрямился и принял достойную позу. – Молчи, покуда не проткнул тебя копьем навылет! Перед тобой сэр Персиваль Безжалостный, рыцарь ордена Алмазной Твердыни, носитель Клинка Апокалипсиса третьей степени с Золотыми Дубовыми Листьями, кавалер Золотого Локона! Покорись!

– Что за тупое имя? – спросил Зимин. – Никогда не встречал никаких Персивалей, да еще с золотыми локонами…

Всадник отобрал у Ляжки кофейник и пребольно стукнул им Зимина по голове. Удовлетворившись этим, сказал уже более миролюбиво:

– Ты еще юн и питаешься отрыжкой, поэтому ничего не понимаешь. Это не тупое имя, это имя славное, имя великого героя и борца. Но поскольку ты сер и ничтожен, как барсучьи какашки, я, так и быть, тебе расскажу и открою твои нелепые глаза в этот прекрасный мир. Ты – неофит. То есть салабон и ничтожный хрюндель, ты собачьи слюни, текущие при виде мозговой кости, плавающей в огненном борще! Ты перхоть мира, осыпающаяся с уставших от времени небес, ты жалкая бородавка бытия…

На бородавке бытия всадник Персиваль остановился, задумался в восхищении от себя и продолжил уже более по-человечески:

– Я вас захватил в плен, и отныне вы будете моими верными вассалами. Что такое вассал – понятно? Это если на моем пути вдруг встретится трясина, вы должны броситься в нее, чтобы дать дорогу мне и моему коню! Это очень почетно, и я думаю, что вы будете добрыми вассалами!

Зимин сделал скептическое лицо.

– Будете, будете, – уверил Персиваль. – Я вот тебя, хилоид, тут на ночь оставлю, так ты сразу одумаешься. И будешь моим вассалом и денщиком. Будешь готовить еду, рубить дрова, петь мне хвалебные гимны, молоть кофе в персональной кофемолке. Кофемолке с большой буквы. Это называется ленные отношения…

– Засунь свои ленные отношения себе в надпочечники, – посоветовал Зимин. – Или даже в аппендикс…

– Не забывай называть меня «сэр», – сказал Персиваль. – Сэр Персиваль. Надо говорить: «Засунь себе свои ленные отношения в аппендикс, сэр Персиваль». Понятно? Если же твой слабый ум не в силах удержать в себе свет этого великого имени, можешь называть меня моим коротким благородным именем – «благородный всадник П.». Это тоже звучит.

– Пошел-ка ты в Нансельбукен, – сказал осторожно Зимин. – Сэр Пэ.

Персиваль мелко засмеялся, приблизился к Зимину, забрал его нос двумя пальцами и сделал «сливу».

– А-а-а! – закричал Зимин. – Ты что вытворяешь?!!

Из глаз Зимина брызнули слезы. Он попытался эти слезы вытереть, но руки были связаны, не получилось. Ляжка ликовал.

– И простер он десницу свою и сплющил хлебальник его, – продекламировал Персиваль. – И испещрил его письменами своими, и на челе его высек рунами огненными: «Се раб»…

И всадник Персиваль сделал Зимину «сливу» еще раз.

– У-у-у! – завизжал Зимин. – Хватит!

– Понял ли ты меня, жалкий гоблин, душа перепончатая? – спросил рыцарь Персиваль. – Это хорошо. Твой друг оказался гораздо смышленей. Ты пойми, свинорылый, я против тебя лично ничего не имею, ты мне даже чем-то симпатичен… Мой прошлый денщик удрал, понимаешь, хотя я к нему был добр, как родная мать Тереза Калькуттская. Неблагодарный, я спас его от вампиров… Они, между прочим, у него хотели выпить всю кровь до последней жалкой молекулы… Ну да пусть с ним, пусть идет своим путем и пусть путь его не пересекается с моим путем, потому что если его путь пересечется с моим путем, его путь пресечется незамедлительно. Ух!

Всадник П. выдохнул. Затем продолжил:

– А без денщика мне никак нельзя, положение не позволяет. Никак. Поэтому начнем с малого – я сейчас тебя освобожу… Не совсем, не совсем, не думай, не обольщайся, только руки и ноги. А цепь на шее мы оставим, так, для порядка…

И Всадник П. с ловкостью опытного работорговца освободил Зимина.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал он, – давай теперь, свари мне кофя. И поскорее. А твой упитанный друг пусть обдувает меня опахалом, это мне пристало. А я пока поразмыслю и, может быть, сочиню балладу про героизм и про подвиги…

Всадник Персиваль подозвал коня, снял седельные сумки и извлек из них гамак, лиру, огромную кофемолку и кожаный мешок. После чего он прицепил к ошейнику Зимина цепь, а цепь к дереву, в результате чего Зимин оказался прикован к толстой сосне. Ляжку он привязывать не стал.

Затем Персиваль сунул в руки Зимина кофемолку, а в ноги мешок и сказал:

– Мели кофе, раб. А то пожалеешь, что твоя мать однажды познакомилась с твоим отцом. Если они, конечно, не были братом и сестрой. Мели, сопротивление бесполезно. А ты иди, сломай ветку, да побыстрее.

Персиваль развесил между двумя соснами гамак, возлег в него и стал бряцать на лире и задумчиво петь:

Ужель, ужель в сей славный деньЯ не пронзю врага,Не упадет в зерцало теньНе сбудется судьба!Когда б рука была тверда,Как сталь,Взошел, взошел бы я тогдаНа пьедестал!

Конь захрапел и отошел, Зимин насыпал в мельницу зерен и принялся вращать ручку. Ручка вращалась тяжело, Зимин скоро почувствовал усталость в плечах и подумал, что рабы на кофейных плантациях, наверно, постоянно испытывают боль в передних дельтоидах, от этого они регулярно бунтуют или медленно спиваются.

Ляжка стоял над Персивалем с веткой и махал.

– Труд освобождает, – говорил рыцарь. – Это верно подметили еще древние тевтонцы. В какой-то мере это правда. Особенно здесь. Работай – и станешь свободен, как тушканчик из прерий. А то и рыцарем еще станешь. Героем. Поедешь в мертвый лес, где не поют птицы, где в ручьях застыла вода… И там, в центре остановившегося леса, в замке из серых камней, будет ждать тебя этот… Король-Рыболов…

Зимин ворочал ручку. Кофе получалось почему-то мало, казалось, что кофейные зерна просто исчезают в кофемольных глубинах, да что там говорить, кофе не получался вообще. Зимин сыпал и сыпал в жернова коричневые семена, в воздухе распространялся запах арабики, но никакого порошка так и не выходило.

– Крути, крути, – советовал из гамака Всадник П. – И укрепишь тем свои неумелые руки. К тому же нам предстоит долгая дорога в Светлозерье, я должен взбодриться кофейным напитком, вы же сможете отведать питательной гущи. Умный человек ускорит ее добывание.

И Всадник П. извлек из лиры крайне негармоничную гамму.

– Теперь надо придумать вам имена. – Всадник П. отложил лиру. – Это не так просто, как кажется…

– У меня есть имя, – сказал было Зимин, но рыцарь его не послушал.

Он сунул руку за пазуху и извлек на свет растрепанную толстую книжицу.

– Имя – великая вещь, и тут нельзя ошибиться, – изрек Всадник П. – Рыцарского Имени вы недостойны в силу своей подлой субстанции и неизвестного происхождения, а также в силу отсутствия заслуг, вам надо что-то попроще…

Персиваль принялся листать свой фолиант и листал его довольно долго, хмыкал и слюнявил пальцы. Наконец он остановился и сказал неудовлетворенно:

– И простых имен вы тоже, впрочем, недостойны… Простое достойное имя – оно ведь тоже имеет в себе элемент благородства… А в вас я его не вижу. А ну-ка встаньте-ка!

Зимин и Ляжка вытянулись перед гамаком.

– Да, – протянул Персиваль. – Да… Прогнило что-то в гадском королевстве, закваска стухла и спалилась на компост… Тебя длинный, я, пожалуй… Пожалуй, я назову тебя все-таки Доход. Да, это имя тебе идет. А ты, мой пухлый друг, ты будешь… Ты будешь… Ну да, конечно, ты будешь Ляжка. Тебе это имя тоже очень идет, очень. Отлично! Доход и Ляжка! Работать!

Зимин хотел было послать Всадника П. и его книгу подальше и сказать, что они еще посмотрят в итоге, кто здесь Доход, а кто благородный Персиваль Рыцарь Двух Локонов и одной Алмазной Твердыни, но, вспомнив искусство Персиваля в поставлении «слив», передумал.

– Чего ты там копаешься, Доход? – торопил Персиваль. – Желудок сводит спазмом.

– Чего-чего, зерна сыплю, а ничего не выходит!

– Сразу видно, что ты из подлых, – констатировал Персиваль. – Не обучен обращаться с предметами. Кофемолка – это тебе не табуретка, это механизм, она подхода требует! Смотри, дерёвня!

Персиваль вывалился из гамака, подошел к Зимину, отобрал кофемолку и хряпнул ее о землю.

– Ты чо, корявая! – заорал Всадник П. и начал угрожающе ходить вокруг ящика с ручкой. – Ты чо пучишь?! Те чо, в тот раз мало было? Ну так получи!

И Персиваль принялся пинать кофемолку своими сафьяновыми сапожками злобно и страшно. Зимину даже показалось, что кофемолка издала жалобный звук. Но усилия Персиваля возымели действие – кофемолка выставила сбоку ящик, доверху наполненный коричневым порошком.

– Эльфийская вещица, – пояснил Персиваль. – Надо держать в узде, а то она думает, что имеет право на всякие пакости. Думает, может меня кидануть. Да я сам могу кидануть! Кого хочешь, когда хочешь и как хочешь могу кидануть! Давай, вари кофе, зараза! А ты, Ляжка, позабавь меня веселым рассказом. Чтобы сердце встрепенулось.

Зимин поднял из травы кофейник, насыпал горсть кофе и залил водой.

– Идиот, – сказал Персиваль. – Сначала воду кипятят, а потом кладут кофе. Ничего не умеешь. Ладно, вари так, жрать охота. А ты, бугай, давай, рассказывай.

– А чего рассказывать-то? – не понял Ляжка.

– Балладу мне расскажи или шванку [9] какую. Для лучшего пищеварения. У тебя лицо человека, который может рассказать пищеварительную балладу. А не будешь балладу, я тебе в клюв. Понял?

– Понял, – понял Ляжка. – Баллада. Я расскажу вам очень добрую, светлую балладу про то, как один мальчик пошел в общественную…

– Это интересно, – отметил Всадник П. – Давай…

Ляжка стал рассказывать балладу, Зимин сунул кофейник в костер, обложил его хворостом и приготовил мутную коричневую бурду, по вкусу напоминавшую настой на сосновой коре – бабушка Зимина лечила таким рожу и опоясывающий лишай. Всадник П. попробовал и сказал, что в мире предела совершенству нет, после чего вылил большую часть напитка Зимину на голову. Затем он достал из сумки круглый сыр с прожилками плесени и съел половину. Зимин и Ляжка получили себе вкусную и питательную корку, которую поделили пополам.

Зимин сначала этой коркой неосмотрительно пренебрег и отбросил ее в сторону, но с ближайшей сосны на корку сразу же прянул огромный бессовестный бурундук. Так что Зимину пришлось проявить чудеса ловкости, чтобы корку отбить. Бороться за корку на привязи было нелегко, но Зимин справился. После чего употребил корку с большим аппетитом. Она была ничего, эта корка, чуть жестковата, правда.

Кофейная гуща тоже оказалась вполне сносной, правда, была тоже чуть жестковата, но это уже мелочи.

– Смерд же, довольствуйся малым, – сказал на это Всадник П. – Ибо ложкой роешь себе могилу в глубины земные. Смиряй свою плоть и борись с пороком, ибо лишь благодетельный муж сможет пройти по светлому пути познания и попасть в Валгаллу израненным мечами и копьями…

– Перец страдает словесным поносом, – шепнул Ляжка Зимину. – Остановиться просто не может… Мне кажется, Перец идет ему больше, чем Персиваль. До Персиваля ему колдобить и колдобить…

Зимин согласно кивнул.

Позавтракав, они отправились в путь и оставили лес со статуями позади, вместо него начался новый лес, обычный, такой можно встретить везде. Всадник П. трясся на коне, имя которого было выговорить чрезвычайно трудно. Иггдрасиль или что-то в этом духе, будто зубы стучатся. Персиваль называл его сокращенно – Игги.

– Иггдрасиль – суть мировое древо, кажется, ясень, впрочем, может быть, и бук, знаете, из бука получается отличный шпон… Ну да ладно. Непосвященные склизкие умы думают, что это имя женское, в то время как Иггдрасиль – благороднейшее из растений, связующих небо и землю… – с удовольствием объяснял Всадник П.

Зимин думал, что он вообще склонен все объяснять, видимо, в детстве на него упала полка с Большой Советской Энциклопедией. А может, на маму его упала, еще во время беременности.

Так вот, Всадник П. ехал на Иггдрасиле, а Зимин шагал рядом, держась за стремя. Ляжка шагал по другую сторону и тоже держался за стремя. Персиваль их не стал снова спутывать и даже снял ошейники, но предупредил, что бежать не стоит, поскольку: во-первых, он отлично стреляет из арбалета, во-вторых, в лесу полно голодных вампиров и их приспешников, в-третьих, недалеко отсюда его ждут друзья, вооруженные по последнему слову рыцарской техники. И очень не любящие беглецов. А вообще…

– А вообще, тут надо держать уши по ветру, – говорил Всадник П. – И если вы плохо подготовлены, то лучше вам поискать покровителей. Тот, кто слаб, не должен идти, особенно если в нем нет духа, это может подтвердить даже неразумный конь…

Игги благородно прядал ушами и вертел хвостом, норовя при этом плеснуть им то Зимина, то Ляжку.

– Рыцарь должен быть щедр, но непреклонен, – поучал Всадник П., – а между тем наши запасы подходят к концу, в то время как энергетические резервы надо пополнять регулярно. В нескольких лигах [10] отсюда живут эти недостойные, я приметил их пуэбло по пути сюда, у них всегда можно поживиться, все равно у них кризис перепроизводства…

Лес постепенно менялся. Деревья становились выше, толще и реже, их кроны зеленели уже где-то в высоте, и Зимину казалось, что едут они не по лесу, а по нагромождению белых колонн. А все потому, что деревья были белые, как зимнее небо. Зимин стал вспоминать, что это за деревья, и вспомнил, что их называют секвойями.

– И вот я вооружился копьем, на которое эльфы наложили сорок сороков заклинаний, а лезвие его было закалено в жерле вулкана, а остужено в крови молодого колдопера. И я отправился в эту землю в одиночку, поскольку если бы я взял с собой вассалов, то сказали бы, что я сражался с ним в круге с соратниками, а рыцарю сие недостойно, почета мало…

Всадник П. рассказывал, и непонятно было, кому он это рассказывает, себе в пятидесятый раз или Зимину с Ляжкой в первый, рассказывал про то, как он расправился с устрашающим Вормским Червем, похитителем рыжих девственниц и грозой земли Сидон.

– К тому же этот ползучий скот отказался соблюдать заключенный ранее конкордат. Ну, в результате я велел своим рабам изготовить из шкуры его огромную попону, которой можно было накрыть целое футбольное поле вместе с футболистами и даже их семьями. Эта попона висит на стене в моем замке, между прочим.

– Эй, Персиваль… – позвал Зимин.

– Называй меня лучше Мастер, – поправил Всадник П. – Можно Мастак, но Мастер мне нравится больше. И прежде чем обратиться, говори следующее: можно ли к тебе обратиться, Мастер? Да, Мастер мне, пожалуй, больше даже нравится, чем сэр. Называй меня Мастер. Первый раз я тебя прощаю, но потом буду учить плеткой. А плетку связали мои рабы из усов того самого червя, вот, можешь взглянуть…

Всадник П. продемонстрировал Зимину плетку, сплетенную из похожих на стальные жилы хвостов.

– Этой плеткой я могу перебить позвоночник медведю, – сказал Персиваль. – Это круче, чем булат. Я забил ею двух рапторов, они кинулись на меня из засады.

– Кого?

Всадник П. вытянул Зимина плеткой, и это было больно, драконьи усы ожгли ему ухо. Ляжка злорадостно захихикал.

Прибью эту гадину, подумал про себя Зимин. Как только руки освобожу, так сразу и прибью. В смысле, Персиваля. Заставлю его сожрать свою кофемолку вместе с плеткой. Хотя он вон какой здоровый, разъелся тут… Но все равно прибью. Прибью. Прибью. Прибью. Перец чертов!

Мысли Зимина были просты и особой плотностью не отличались, Зимин слишком вымотался, проголодался и хотел спать, подробный план расправы с мускулистым Персивалем он решил разработать завтра, с утра.

У Ляжки мыслей вообще не было.

– Это тебе урок, вассал, – назидательно сказал Всадник П. – Помни, кто я, Доход.

– Я вот всегда это помнил, Мастер, – пискнул Ляжка. – И всем об этом говорил.

– Можно ли спросить тебя, Мастер, кого ты забил этой чудесной плеткой? – исправился Зимин.

– Рапторов. О, это скверные твари, они обитают тут повсеместно. Это такие зеленые динозавры, маленькие, но ужасно свирепые… Кто их только выдумал?

Зимин отвернулся и поморщился. Года два назад он серьезно увлекался юрскими стрелялками. Любил бродить по влажным доисторическим саваннам и темным лесам, лупить из слонобойного штуцера по тираннозаврусам рексам, ну и по всякой мелочи вроде рапторов. Тираннозавра штуцер заваливал примерно с пяти выстрелов, у раптора штуцер красиво отламывал голову, по рапторам стрелять Зимину нравилось больше всего. Впрочем, динозавры, судя по всему, не давали покоя не только ему.

Не хватало только тираннозавра встретить, подумал Зимин. А то и чего похуже.

– Раньше тут и тираннозавры водились, – будто прочитал его мысли Перец. – Потом, правда, повыбили их, я вот жалко что не успел. Мой добрый сосед, рыцарь Эфиальт из домена Повезло, добыл себе одного в честном бою и поместил голову у себя в пиршественной. Красиво… Так что больших дино перебили, а мелочь всякая, типа рапторов, осталась. Ничего, прижились, размножились. Нападают на стада, воруют овец… Да тут вообще полно всякой дряни…

Справа, в глубине леса, пронзительно закричало, и Перец отстегнул арбалет и положил его поперек седла.

– Не бойтесь, вассалы, – сказал Перец. – Дрожать и трястись – это и значит быть рабом. Это и отличает благородного мужа ши от подлых людишек ся. Скорее всего, это вампир, они так мерзко кричат, когда голодны. Тут их тоже много.

– Вампир, мастер? – испугался Ляжка.

– Тебя это удивляет? – хмыкнул Перец. – Ты считаешь, что мало кретинов, которые любят вампиров? Которые готовы воплощать их направо и налево? Вампиров выдумывают просто пачками, причем всяких! Челюсти тут, челюсти там, челюсти сбоку, челюсти на… на пятой точке. Даже вампиры-лошади и то есть, я одну тут встречал. Благо мой верный Игги затоптал ее копытами. Вампир – самая популярная нечисть в нашей милой Стране Мечты.

– Я не знаю… – Ляжка подошел поближе к коню.

– А я знаю, – подмигнул Перец. – Знаю, что такие сочные парни найдут у вампиров самый горячий прием.

Ляжка настороженно озирался.

– Впрочем, они и костлявым будут рады. Правда, Доход?

Зимин не ответил и тоже поближе придвинулся к Игги.

– Скоро ночь, – продолжал Перец. – Здесь быстро темнеет. И лучше нам где-нибудь устроиться, я не хочу всю ночь жечь костры и отстреливаться от тутошной дряни. Надо бежать быстрее. Этот лес – самое опасное место в окрестностях.

– Я быстрее не могу, – пожаловался Ляжка. – У меня на пятке шпора…

Всадник П. не обратил на это никакого внимания и только прибавил ходу, и Зимину пришлось уже бежать, стукаясь о лошадь. Ляжка тоже бежал, несмотря на свою якобы шпору и грузность телосложения.

– Поспешайте, насекомые, – веселился Перец с коня. – Или вы хотите ночевать в лесу? – смеялся Перец. – Я могу предоставить вам такую возможность. Ознакомитесь с гастрономическими пристрастиями здешней сволочи…

И Перец прибавил ходу еще.

И Зимин не смог следовать за ним, он оторвался от стремени и свалился в мох рядом с тропинкой. Ляжка, сильно любивший жить, как всегда, продержался чуть дольше.

Когда Зимин поднялся, Перец был уже далеко, а Ляжка возвращался, задыхаясь и припадая на колени.

– Во мутант, – сказал Зимин. – Свинья…

– Что же делать? – Ляжка задрожал подбородком. – Может, на дерево влезем?

– На какое? – Зимин постучал по секвойе. – Тут и альпинист не взберется.

Рыцарь тем временем растворился в деревьях, Зимин и Ляжка остались одни. Копыта Иггдрасиля еще какое-то время бумкали по песку, но вскоре затихли и они. Зимин сел, прислонился спиной к ближайшей секвойе и попытался отдышаться. Ляжка переминался рядом и бегал глазами – опасался вампира.

Зимин вспомнил, как физкультурник учил их восстанавливать дыхание – надо расслабиться, резко и глубоко вдохнуть раза три-четыре, провентилировать легкие, а затем дышать мелко, постепенно уменьшая частоту вдохов. При этом желательно дышать не животом, как дышат все мужики, а грудью, как женщины.

Зимин начал было дышать, но восстановить дыхание полностью у него не получилось – на третьем вдохе вопль в лесу повторился, и уже гораздо ближе.

– Ай-ай-яй! – воскликнул Ляжка и вцепился в плечо Зимину. – Кажется, я его вижу…

Зимин поперхнулся, вскочил на ноги и двинул в сторону уехавшего Всадника П.

Сначала Зимин передвигался быстрым шагом. Ляжка семенил рядом, но когда крик повторился еще ближе (причем в крике Зимину почудился явный голод), Зимин всхлипнул и побежал в две тысячи тридцать восьмой раз за этот бесконечный день.


Глава 7

Ночь в кружале

<p>Глава 7</p> <p>Ночь в кружале</p>

Так вот, Зимин бежал по тропинке между гигантскими колоннами леса мамонтовых деревьев. Спасаясь от голодного вампира из Страны Мечты, она же Место Снов. Проклиная судьбинушку, собственную задохлость, безответственных мечтателей и создателей компьютерных игр, которые выдумывают черт-те что, а он потом отдувайся.

Его сокорытник Ляжка бежал рядом, проклиная Зимина, проклиная свою жадность, проклиная тот день, когда он решил торгануть диском с «Местом Снов».

Неприятные звуки приближались, и Зимину казалось, что они раздаются уже за самой его спиной. Когда Зимин оглядывался, он видел, что эти неприятные звуки издает Ляжка. Ляжка, как и сам Зимин, никогда не блистал спортивной формой на уроках физкультуры, и сейчас Ляжка хлюпал и хрипел. Но все равно даже эти звуки подхлестывали Зимина, хотя потенций к бегу у него практически не оставалось. Ему казалось, что он пробежал за день уже марафонскую дистанцию, сердце вот-вот выскочит и поймать его не удастся. Пожалуй, больше всего его подталкивали весьма неприятные сцены из культовой серии электронных игр про похождения средневековых вампиров. Так вот, тамошние средневековые вампиры, чтобы насытиться свежей кровушкой, отрывали своей жертве голову и пили прямо из нее. В смысле, из головы.

Ляжку подгоняли рассказы бабушки о страшных убийствах в глухой Ярославской области. Там трупы с высосанной кровью находили в собственных постелях. А убийцу так и не обнаруживали.

– Ляжка, – говорил на ходу Зимин. – Ляжка… Представь, что за тобою гонится… гонится… Рулетова… она тебя хочет поцеловать… хочет по-це-ло… Представь, как целуется Рулетова, Ляжка!

– Отвали! – задыхался Ляжка. – Отвали…

– О, Рулетова, твои ладони в лучах заката…

Ляжка застонал.

Бежать было тяжело. И вот когда Зимин был уже готов сдаться, сложить грабли, закрыть глаза и уступить всю свою кровь невидимому упырю, из-за ближайшего дерева вдруг выехал Перец собственной персоной. Он преградил дорогу и картинно поднял Игги на дыбы. Как в кино.

– Мастер! – захрипел Ляжка. – Мы все поняли! Мы все осознали! Пощади нас как можно скорее!

Перец усмехнулся мужественной усмешкой.

– Я вижу, жалкие шакалы, вы уже опорожнили кишечник, и хобот ваш опять трясется в страхе, – ехидно сказал рыцарь. – Жалкие вассалишки, недостойные лизать копыто благородного Иггдрасиля. Запрыгивайте на Игги позади меня, и я спасу ваши никчемные жизни в очередной раз. Не ожидая благодарности, не ожидая наград, без слез, без содроганий, исключительно из присущего подлинному мужу ши милосердия… Сейчас я прочитаю стихи, и мы тронемся в путь.

– Может, потом? – робко спросил Ляжка.

– Смердящий раб, – Перец пихнул Ляжку сапогом. – Как смеешь ты мне советовать? Как смеешь ты нагло требовать, чтобы стихи были потом? Сейчас, только сейчас!

И Всадник П. принялся декламировать:

Солнечный ветер наполнил мои паруса,Каждый на свете слышит его голоса.Солнечный ветер вдаль меня будет гнать.Солнечный ветер, мне на тебя на… плевать!

– Ну, ладно, скоты, – смилостивился Перец. – Спасайтесь.

Перец простер руку и легко забросил Зимина на круп Игги. Ляжка одной рукой не забрасывался, и Перцу пришлось слезть и подсадить его с помощью крепкого пинка. Зимин вцепился в спинку седла и закрыл глаза. Ляжка вцепился в спинку Зимина.

– Вперед, мой верный конь, рассекающий тьму, и да пребудут с нами Силы Света, – провозгласил Перец и ткнул Игги безжалостными шпорами.

Они скакали довольно долго, Зимин не мог сказать, сколько именно, потому что он спал. Во сне он бился лбом о твердый щит Перца, но это ему совершенно не мешало. Ему снилось, что он едет на поезде, в общем вагоне на третьей полке и вот-вот должен упасть головой об стол и опрокинуть весь чай на пол, сон был утомителен и труден, не приносил никакого отдохновения. Но выбраться из него никак не получалось, хотя обычно Зимин расправлялся с дурными снами легко, одним усилием воли.

А сейчас вот почему-то не мог.

И когда Зимин открыл глаза, они все еще ехали по лесу. Игги уже не скакал, а плелся ленивым вихляющим шагом, вертел в разные стороны мордой и срывал с деревьев мелкие красненькие цветочки. Приближался вечер, и, как говорится, сумерки опустились на землю и окутали лес таинственным туманом. Короче, было уже почти темно, ни черта не видно и холодно. Даже объемная тушка Ляжки, булькавшая позади, почти у самого конского хвоста, не грела Зимина, подтверждая то, что жир не греет.

– Видишь? – сказал вдруг Перец и ткнул Зимина локтем. – Огонек.

– Да, мастер, – как полагается ответил Зимин. – Я вижу этот огонек.

– И я вижу этот добрый огонек, – промурлыкал Ляжка. – Он манит путников.

– Верно, Ляжка, – сказал Перец. – Это кружало, сиречь трактир, место, где усталый путник может найти ночлег и кружку доброго эля со сверчками, какая гадость… Нам туда. Только вы, дубы, молчите и делайте, что я прикажу.

Перец повернул в сторону, они съехали с тропинки в лес и направились в сторону огонька.

– Мастер, а почему он не у дороги? – спросил Зимин. – Трактир, в смысле, кружало?

– Больная фантазия. Тут такого много, еще увидите. Тяп-ляп все… Хорошо, что трактир не в болоте вообще или на деревьях. Хотя в этом есть и своя прелесть…

Постоялый двор походил на большой барак, жилище лесозаготовителей и речных сплавщиков. Под тяжестью стен из толстых бревен строение просело в землю и выглядело по-бункерному, соломенная крыша тоже прогнулась, видимо, от дождей, над трубой поднимался дымок и пахло чем-то жареным. Перец подогнал коня к двери и позвал:

– Кто тут есть? Выходите, псы душные.

Дверь тут же отворилась, и на пороге образовалось существо размером с крупного орангутана и чем-то на него даже похожее. Только без рыжей волосни и глупой морды старого алкоголика-китайца. Напротив даже, существо на пороге было явно умным – его глаза блестели из-подо лба и осматривали постояльцев изучающе. Из одежды на существе был рогожный фартук, берет и ржавая цепь на шее. На плече хозяин трактира держал неопрятного вида багор.

– Гоблин, – прошипел Перец. – Плохо…

– Ну, чего? – просипел гоблин и ловко вертанул багром в воздухе, под коричневой обезьяньей кожей перекатились мощные мышцы. – Стол, комнату, овес?

– Конюшню, – сказал Перец. – Только конюшню. Мне нужен ночлег.

– А что у тебя есть, чел? – Гоблин собрал лицо в кулак. – Золотые орехи есть?

– Ну…

– Я вижу, у тебя есть лишний раб. Отдай его, чел, зачем тебе два?

И гоблин ткнул багром в сторону Ляжки.

– Ой, – пискнул Ляжка.

У гоблина в глазах закружились красные искры, и Зимину стало слегка страшно. Ляжка заворочался за спиной и обхватил Зимина крепче.

– Вот этого, – повторил гоблин. – В теле который.

Перец громко и неестественно засмеялся, отчего Зимин понял, что и Всаднику П. тоже страшно. В конце концов, ему тоже было всего четырнадцать или сколько там, он был совсем мальчишкой и звали его не Перец.

Его звали либо Васькой, либо Петькой, либо вообще Владленом Пернамбуковым. И там, в той жизни, он мог учиться в ПТУ специальности газоэлектросварщик, мог копить на подержанную «шестеру», мог иметь подружку по имени Юля, а вечером посещать ночной клуб с названием «Relaxх».

Но в Стране Мечты, в Месте Снов он был благородным Всадником П. и вел себя соответственно.

И в соответствии с этой соответственностью Перец надулся, как рыба фугу в брачный период, ощетинился шипастой броней, лязгнул оружием и сказал:

– Щас! Подбери ложноножки, животное! Вся твоя тошниловка не стоит половины моего раба! Я его два года дрессировал! Он даже крыс ловить умеет! С завязанными глазами… А ты говоришь, раба отдай! Довольно с тебя будет и этого.

Перец сунул руку под левую мышку, вынул из-под нагрудника тяжелый нож и метнул в гоблина. Нож вошел в косяк над гоблинской головой, гоблин вынул снаряд, осмотрел его и кивнул.

– Конюшня на заду, – сказал он и скрылся внутри кружала.

Перец, Зимин, Ляжка и Игги прошли на задний двор. Молча. Даже болтливый Ляжка молчал.

Конюшня была пуста и походила на древнеримские руины, крыша имелась лишь в одном месте и вся в дырах, а ворота и вовсе были привалены к стене.

– Мастер, а почему мы не стали спать в доме? – спросил Зимин с почтительностью.

– Сам спи в таком доме, – трусил Ляжка. – А я и в конюшне…

– В этом доме лечь легко, да встать тяжело, – ответил Перец афористично. – Возьмешь курицу по-гавайски, а там мышьяк, возьмешь комнату, а в кровати штыри железные, а то и пол проваливается в волчью яму. Гоблины – такие сволочи! В прошлом году одного парня нашего украли и сожрали, им все равно кого жрать…

– Как сожрали? – удивился Зимин.

– С черемшой, – серьезно ответил Перец. – А ты что думаешь, если это Страна Мечты, то тут никого не жрут, что ли? Жрут. И еще больше, чем там, жрут. С аппетитом! Но это мелочи… Ничего, через день приедем в Светлозерье, там хорошо. Все придумано в соответствии с разумом и рыцарскими обычаями. Леса культурные, везде озера, ручьи и поля, бульдоги пятнистые бегают, и никакого беззакония. Благородные мужи ши проживают в надлежащих прекрасных шато [11], славных и неприступных. Простой народ ся работает в поле в усердном поте лица. И никаких тебе рыжих гоблинов, никаких тебе вампиров, никаких блохастых динозавров. Ежедневно границы объезжают конные дозоры рыцарей в серебряных доспехах, они следят, чтобы нога поганого не ступила на землю светлой мечты. Чего стоите, поленья? Собирай сено в кучу.

Зимин и Ляжка принялись собирать комки жухлой вонючей соломы по полу строения и концентрировать ее в том углу, над которым была крыша.

– Пол не забудьте протыкать, – велел Перец. – Там могут быть лазы.

Зимин поднял с пола палку и потыкал в землю, никаких лазов он не обнаружил.

– Все в порядке, мастер, – сказал он. – Никаких лазов.

– Дай я. – Ляжка отобрал палку и протыкал пол вторично, тщательнее.

Лазов не было.

– Хорошо. – Перец загнал в конюшню Игги, затем напрягся, приподнял ворота и приставил их на место. – Бежать отсюда бесполезно, помните. Если мозги есть – не побежите. Теперь спать. Можете устроиться у моих ног. И не забывайте чутко прислушиваться к звукам ночи, они могут о многом рассказать.

Перец подложил себе под голову седло, не снимая брони, зарылся в сено и выставил из него взведенный арбалет. Ляжка лег с левым сапогом, а Зимин пристроился в районе правого. И сразу же уснул, потому что устал, как дядя Том на своей любимой плантации.

Вообще-то, раньше Зимин не очень любил спать и сон не жаловал как ненужную и бессмысленную потребность. Однажды Зимин решил написать игру, полностью соответствующую собственным вкусам. И в сладкий уикенд, когда олды осели на даче и парились в бане, он засел за компьютер и не спал два дня. Он не спал бы дольше, но свалился в обморок от дегидратации. То есть от обезвоживания. Зимин забыл, что надо пить, а игра, кстати, не получилась. Так что какой-то особой потребности во сне Зимин никогда не испытывал, в чем походил на Наполеона, императора всех французов, и Г. Ю. Цезаря, императора римского народа. Правда, об этой своей схожести со знаменитыми мира сего Зимин не знал, а если бы и узнал, то плюнул бы на это густой зеленой слюной, как он плевал почти на все.

А теперь вот Зимин уснул. Но ненадолго.

– Проснись, Доход. – Перец ткнул Зимина носком сапога.

Зимин проснулся, но с большим трудом, вполмозга.

– Осторожно открой глаза и смотри вверх, – шепнул Перец. – В прореху.

Зимин открыл глаза. В большую круглую дыру в крыше просовывалась острая ушастая морда. Морда фигурировала неподвижно, но было видно, что она живая и явно плотоядная. Это тоже напомнило Зимину одну игру, старую, он прошел ее чуть ли не в третьем классе и теперь даже забыл ее название.

– Не шевелись, – прошипел Перец. – Когда я скажу, перекатывайся на живот.

Потянулась тишина. Морда не шевелилась, лишь уши подрагивали, и так продолжалось довольно долго. Затем на крыше что-то скрипнуло, и существо принялось просовываться в дыру. Тут Перец крикнул:

– Давай!

Зимин перевалился на бок, над его головой звякнула тетива, сверху свалился меховой мешок. Мешок упал на Ляжку и ударился об него почему-то с костяным звуком. Ляжка завизжал «ы-ы», отбросил мешок за стену, затем упал на четвереньки и забежал за ногу Всадника П.

– Кто это? – спросил Зимин.

– Утром посмотрим. – Перец с лязгом перезарядил арбалет. – Так и знал, что поспать не дадут. Наверное, сын трактирщика пришел подзаправиться. Они очень любят жир, срезают тонкими полосками и на хлеб, и на хлеб… Форшмак называется. Ляжку хотел сожрать. Слышь, Ляжка, ты мне жизнью обязан. Второй раз уже.

– Да-с, – ответил снизу Ляжка. – Я так счастлив, что вы с нами, честное слово!

– А может, нетопырь, – размышлял Перец. – Если нетопырь, то надо снять с него шкуру, она немало стоит, из нее сапоги получаются хорошие, крепкие. По этому поводу надо сочинить балладу… Ладно, потом сочиню, давайте спать…

И Перец улегся спать. Как ни в чем не бывало.

Но больше уснуть Зимин не смог, так и маялся до утра, вдыхая конские запахи, глядя, как мелкие, с кулак, домовые заплетают гриву Игги в косички, и слушая, как скулит во сне Ляжка.

Перец же храпел вовсю, громко и демократично, но Зимин, когда смотрел на него, видел, что глаза Перца поблескивают между век. Перец тоже не спал.

Утром они встали и осмотрели ночного гостя. Тварь была похожа на хозяина постоялого двора, только меньших размеров.

– Так и есть, – Перец перевернул нечистенка сапогом. – Хозяйский отпрыск.

Он наклонился и выдернул из живота мелкого гоблина кованую арбалетную стрелу, пробившую его насквозь. Стрела была в кишках и какой-то черной дряни, Перец обтер ее о солому, зевнул и сказал:

– Благородный муж ши встречает на своем пути сонмы разных гадов. Но смысл заключается не в том, чтобы мочить этих гадов, смысл – в самом пути. Путь и есть смысл всего, тебе понятно, Ляжка?

– Понятно, – пролепетал Ляжка.

– Ничего тебе не понятно, по ушам же вижу. Но я тебя подкую в теории героизма. И вообще, прочитаю вам небольшую лекцию. Причем совершенно бесплатно. Героизм – это просто…

Перец вертел стрелу между пальцами.

– Герой идет своей дорогой, весь преисполненный светлых грез и тихой радости. Герой встречает… ну, допустим, тромбониста. Дает тромбонисту в глаз, тромбонист падает в колодец…

Перец поставил ногу на труп юного гоблина, почесал стрелой подбородок и продолжил с изрядным пафосом:

– Все это неспроста. Во всем этом есть какая-то загадка. А может, это Судьба? Так думают многие! И ошибаются! Никакого неспроста, никакой загадки, никакой Судьбы! Если бы жизнь была полна тупых закономерностей, это была бы не жизнь, а учебник арифметики! Встреча с тромбонистом – это всего лишь встреча с тромбонистом. Только в плохих книжках один эпизод проистекает из другого, в хороших книжках все само по себе. Ты понимаешь, Ляжка?

– Да, понимаю…

– Случайность – вот Судьба! – провозгласил Перец. – Случайность! Не более того… Жизнь – это и есть случайность, жизнь – это хаос, беспорядок. А смерть, напротив, порядок. Камни – очень упорядоченные структуры…

Зимин слушал. Раньше он никогда не думал, что люди в таком возрасте могут рассуждать так. А они, оказывается, могли. И, как ни странно, Зимину было интересно это слушать.

– А вообще… – Перец неожиданно остановился в рассуждениях и пнул дохлого гоблина в сторону. – Вообще, надо сматываться отсюда, а то еще…

Ворота конюшни отлетели в сторону, и вошел хозяин. Он, как и вечером, явился с багром и был к тому же очень зол. Подойдя к мелкому существу, он поднял его за ногу и понюхал.

– Умер мой сыночек, – сказал старый гоблин. – Померла моя кровинушка! Померла моя надежа! Как жить-то теперь буду? Кто принесет мне кружку воды в старости? Кто укроет пледом мои больные ноги? Кто вотрет мне в затылок целебный бальзам из крыльев черных ночных бабочек? Кто будет опорой моей в мои последние дни?

– Короче, – Перец поигрывал стрелой. – Мне недосуг, знаешь ли…

Зимин на всякий случай стал обходить гоблина сбоку. Ляжка пытался спрятаться за кучей соломы.

– Вот он будет опорой в мои последние дни, – гоблин облизнулся и снова указал на Ляжку. – Это возместит мой ущерб и залечит раны моего больного сердца.

– Ты мне наскучил, старая обезьяна. – Перец перекинул стрелу из руки в руку. – Забудь про моего раба, забудь, он не про тебя. Говори, что надо, у меня мало времени.

Гоблин поднял багор и сказал гадким голосом:

– Отдай чела, рыцарь! Неправильно поступаешь!

– Если ты, бабуин, не уймешься, я тебя пристрелю, как твоего заморыша, – пообещал Перец. – А притон твой сожгу. А землю посыплю марганцовкой, чтобы ничего больше не выросло. Знаешь, сколько у меня марганцовки? Целый подвал марганцовки! Теперь пошел вон!

Гоблин задумчиво опустил свое пыряло, закинул своего отпрыска за плечо и, бурча, удалился.

– Скорее! – Перец принялся грузить на Игги вещи. – А то вернется с друзьями! Тогда крышак.

Они быстро собрались и удалились. Когда постоялого двора стало не видно за мамонтовыми деревьями, Перец согнал Зимина и Ляжку на землю, нацепил им на шеи цепи и принялся разглагольствовать.

– Гоблины трусливы, как вы, – говорил он. – Подлые существа, впрямую никогда не нападут, если только в спину или скопищем. Или ядом опоят. Надо было сжечь у него там все, ну да пусть живет, скотобаза, во имя идеалов гуманизма…

– Жалко его, мастер, – сказал Зимин. – Сын все-таки…

– Да у него таких сыновей тридцать штук, – хмыкнул Перец. – Не жалей. Он из него уже гуляш делает или котлеты.

– Котлеты – хорошо, – изрек Ляжка. – Особенно рыбные…

Перец засмеялся, впереди, в промежутках между деревьями, засинело небо.

– Котлеты… Это слово навевает на меня лирические мысли… Как говорил еще великий Ганнибал, война войной, обед обедом, – ухмыльнулся Перец. – Подкрепить себя пищей необходимо в ближайшее же время, иначе сахар в крови упадет. Но ничего, скоро пообедаем.

Огромный мамонтовый лес вдруг оборвался и перешел в бескрайнее, до горизонта, желтое поле. Зимин набрал в руку толстых злаков, но так и не понял, что это за культура, и про себя назвал ее пшеницей. Ляжка попробовал жевать колосья, но сразу убедился, что в натуральном виде эта пшеница весьма не походит на калачи. Но на всякий случай он набрал ее в карманы, даже в нагрудный. Мало ли куда попасть придется, вдруг на необитаемый остров? Можно посеять…

– За этим баснословным полем, мой верный Ляжка и мой верный Доход, снова лежит лес, а за лесом – Светлозерье, край радости и счастья, – пояснил Перец. – Туда мы прибудем завтра утром, когда светлоокий Феб позолотит своими лучами лазурные воды ручьев и хрустальные скалы долин. И там вы, скоты, будете счастливы, никуда не денетесь. А что касается еды, то в двадцати стадиях [12] отсюда пуэбло дружественных гномов.

– Они дадут нам еды, мастер? – воспрянул разочарованный пшеницей Ляжка.

– Дадут, куда они денутся… – заверил Перец. – Главное, уметь просить. Вон, кстати, видишь дымок? Это они. Простые сельские парни.

Дымок, легкий и белый, поднимался прямо из пшеницы, и Перец двинул туда своего верного и быстроногого Иггдрасиля. Зимин с Ляжкой потащились вслед за ними, делать-то было нечего.

Дороги сквозь пшеницу никакой особой не оказалось, и пробирались они напрямую. Пшеница была высокая, в рост Зимина, и густая, Игги шагал через нее легко, Зимину же приходилось туго – толстые колосья болезненно резали руки и обсыпали Зимина пылью, отчего Зимин задыхался. Ляжке было еще плоше – нижние стебли резали ему не руки, а лицо и шею, отчего Ляжка мелко кровоточил и был похож на маску красной смерти.

Они пробирались и пробирались, а деревни гномов видно не было, хотя дымок приближался, и скоро Перец спешился и зашагал рядом с Зиминым и Ляжкой. Затем они остановились вовсе. Перец стреножил Игги и оставил в пшенице, конь сразу принялся поглощать колосья с большим аппетитом, блестел зубами и улыбался всему миру подряд.

– Мастер, почему мы оставили Иг… Иггдрасиля? – спросил Зимин, отряхиваясь от пыли. – Он бы помог нам нести припасы.

– Гномы боятся лошадей, – объяснил Перец. – Они невелики ростом, с капибару, и очень пугливы.

– Они не опасны? – осведомился Ляжка.

– Они безопасны, как дети, – улыбнулся Перец. – Даже хуже.

– Знавал я детей… – буркнул Ляжка. – Девочка шла мимо спецпэтэу…

– А где деревня-то? – оглядывался Зимин.

– Сейчас увидишь. Вернее, услышишь. Стойте. Тише.

Они замерли, и Зимин действительно услышал звуки: козье блеянье, гусиный гогот, какой-то пустой гул, будто хлопанье мокрых простыней по ветру, – всю ту звуковую дребедень, что сопровождает села и деревни по всей галактике.

– Теперь осторожно, – шепнул Перец. – Придется немного поползти. Ты, Ляжка, ползи последним, иначе твоя задница нас демаскирует. Вперед, обезьяны, в нужном месте я подам знак.

Перец опустился на четвереньки, Зимин тоже. Ляжка тяжело лег на живот.

С кормы славный рыцарь Перец выглядел гораздо менее представительным и грозным, и Зимин подумал, что, наверное, не совсем пристало благородному ши передвигаться в таких позитурах, но уже начавший приобретать благоразумность Зимин оставил свое мнение при себе. Ляжка вообще ничего не думал, Ляжка боялся.

Они поползли.

Зимину ползти было крайне неудобно, к его левой руке была прилажена предохранительная колодка, и потому приходилось опираться только на правую. Он уже хотел позвать Всадника П., но тот сам подал знак сапогом, то есть, попросту говоря, ткнул Зимина сапогом в морду. И Зимин тоже подал знак и ткнул своим ботинком в морду Ляжки. Ляжка тоже хотел бы подать кому-нибудь знак, но ему подавать знак было некому. Поэтому он просто плюнул Зимину на спину.

Они прижались к земле еще плотнее, совсем по-черепашьи, и выползли к краю обрыва.

Посреди пшеничного поля имела место яма размером, пожалуй, в пару футбольных полей и глубиной метра в четыре, по форме напоминавшая плоскую воронку. В яме процветал городок. Десяток соломенных хижин, небольшое озерцо с зеленой водой, длинный сарай. Между строениями суетливо носились бурые маленькие существа, видимо, гномы. Зимин пригляделся и установил, что гномы – существа гуманоидные, чем-то напоминают переросших лягушек или китайских резиновых монстриков. На рождественских гномов с новогодних открыток эти похожи не были, в их физиономиях не сияла ненужная доброта, а имела место некая озабоченность. И еще гномы были худые и жилистые, а не круглые, упитанные и довольные жизнью.

И никаких красных колпаков с белыми помпонами.

Заняты гномы были непонятно чем, их возня напоминала броуновское движение, хотя определенный смысл, видимо, все-таки присутствовал – у гномов были корзины, и они их перетаскивали туда-сюда, а некоторые возились с гусями, козами и свиньями. Гуси, козы и свиньи были выше своих хозяев и вид от этого имели весьма гордый, даже независимый.

– Нам в хранилище, – шепнул Перец. – Вон тот длинный барак, похожий на лесопилку… Там все. Ну, пора. Бегите за мной. Шумите погромче, народу это нравится!

Перец рывком вскочил и, заорав: «Братва! Окружай свинорылых! Мочи их всех, потом зачтется!», кинулся вниз, Зимин поспешал за ним.

– А-а-а! – орал он. – А-а-а!

– У-e-e! – орал поспевавший за ними Ляжка.


Глава 8

Рыцарь Прыщавого Образа

<p>Глава 8</p> <p>Рыцарь Прыщавого Образа</p>

Налет удался на славу.

Гномы замерли, а затем завизжали и кинулись прятаться по своим хижинам. Спасались они панически, растеряли корзины, и по земле покатились яблоки, и Зимин успел подумать: откуда здесь яблоки, яблонь-то почему-то не видно…

– Кричите громче!

– А-а-а! – кричал Зимин и размахивал свободной рукой. – Ур-р-р!

– Е-г-г! – кричал Ляжка. – Г-рр-ыы!

Гномовская живность тоже напугалась и принялась метаться по поселению туда-сюда, орать, визжать и разбрасывать в разные стороны перья и грязь. Крупные розовые свиньи взбесились почему-то особенно сильно – они, как танки, бороздили поселение, опрокидывали хижины, опрокидывали гномов, поскальзывались и переворачивались, превращая серьезный налет в веселый кавардак. К своему удивлению, Зимин заметил, что некоторые свиньи оседланы и взнузданы и отличаются более воспитанным характером.

– Справа заходи! – вопил Перец и размахивал мечом. – Хватай свиней!

Гномы кричали все громче и беспорядочнее – так кричат девочки, когда им в раздевалку запускают мышь.

– Поспешай, Доход, а то они скоро очухаются, тогда туго придется!

И Перец треснул подвернувшуюся свинью рукояткой меча, подрубил подпорку ближайшей хижины и перевернул корзину с яблоками. Зимину показалось, что Перец даже не столько хочет есть, сколько ему нравится крушить и ломать, разбрасывать в разные стороны и пускать по ветру, на поток и разграбление.

– Всыплем этим толстобрюхим! – кричал Перец, хотя никаких толстобрюхих, кроме свиней и Ляжки, вокруг не было. – Смерть уродам!

Одним словом, Перец чувствовал себя полностью в своей тарелке. В отличие от Зимина и Ляжки, которым подобные экспедиции были непривычны. Зимин попытался освободить руку, неловко поскользнулся и перемазался в глине с навозом, а потом на него наступил еще и толстенный гусак. Ляжка же попытался ухватить поросенка, но тот оказал сопротивление и саданул копытом Ляжку в глаз, отчего у того сразу же зажегся изумительный фонарь.

– Ветчина поганая, – Ляжка выпустил добычу. – Собачьи консервы…

– Не плачь, Маруся, – утешил его Перец. – Пройдут дожди.

Так постепенно, с шумом, криками и воплями, они добрались до длинного и приземистого амбара.

– Вот и на месте, – сказал Перец. – Дело за малым.

Перец уперся в стену плечом и проломил ее. Затем оторвал крышу и проник внутрь: амбар был Перцу по пояс.

– А, черт, забыл тебя разуздить, Доход, – сказал Перец, набивая кожаный мешок сырными головами. – Ляжка, держи мешок.

Он сунул в руку Ляжке мешок с сыром, затем освободил руку Зимина от колодки. И снова нырнул в хранилище. Зимин наклонился и собрал в мешок несколько желто-зеленых яблок. Он было собрался попробовать самое сочное яблоко, но что-то выбило это яблоко из рук. Зимин огляделся и обнаружил, что из ближайшей хижины выставился гном, а в руке у гнома длинная петля, а в петле какая-то круглая штука. Ляжка тоже собирал яблоки в подол рубашки и не замечал ничего вокруг, некоторые яблоки он сжирал на месте, не отходя от кассы, гнома с петлей он не видел.

«Праща», – всплыло в мозгу Зимина, и еще всплыла какая-то библейская фольклористика. Что-то про дубосечных великанов и ловкоруких пастухов, которые этих самых великанов терроризировали своей меткостью и в конце концов довели до деревянного макинтоша.

Недомерок с пращой был достаточно близко, и Зимину удалось его рассмотреть подробнейшим образом.

Гном походил на лилипута из разъездной труппы «Блефуску». Однажды мать Зимина прибежала домой в восторге и сказала, что к ним в город приезжают бродячие лилипуты, что они жутко милые и что на них надо обязательно сходить. Она купила билеты, взяла у знакомых морской бинокль, и Зимины всей семьей поперли в драмтеатр. Лилипуты пели шансон, танцевали танго, кувыркались и ездили на сенбернарах, они Зимину совсем не понравились, поскольку он не мог определить для себя – кто они, взрослые или дети. И еще Зимину не понравились их лица – слишком старые для их размеров и слишком измученные существованием.

Гном был точно такой же. Карикатурное лицо с большим носом, губами и ушами, неприятный брюквенный оттенок кожи и торчащие в небо нижние клыки. И на самом деле на лягушку похож. Гном произвел вращательное движение кистью и высвободил пращу в направлении Зимина. Зимин охнул – в живот ему врезался твердый шаровидный предмет.

– Ху-у! – дыхание из Зимина выскочило, и он брякнулся на колени.

– Что? – из амбара высунулся Перец, на шее у него болтался колбасный круг, а на меч был насажен небольшой окорок. – А, уже! Пора сматываться, мои верные холуи!

– Пуляются, – пожаловался Ляжка. – Чего это они?

– Скоты, – пожал плечами Перец. – Что с них взять?

Он подхватил ближайшее яблоко и запустил его в гнома с пращой, яблоко попало гному в лоб и отбросило его в хижину. Это принесло Зимину небольшое моральное удовлетворение.

– Бежим! – подхватился Перец. – То есть я хотел сказать, организованно отступаем. Эти гады очухались…

И они, отяготившись как следует провизией, тяжело побежали вверх по склону.

Перец, Зимин и Ляжка преодолели уже половину пути наверх, когда за их спинами поднялся вой и рев, будто сразу на волю была выпущена стая диких необузданных собак. Зимин обернулся и увидел, что из хижин высыпало огромное количество бурых невысоких существ, и все они были снабжены бешено вращающимися пращами и бешено дергающимися ноздрями. Воздух взвизгнул разом и наполнился злыми тяжелыми пчелами.

– Ложись! – заорал Перец, и они грохнулись в глину, перемешанную с соломой.

Град глиняных камней обрушился на Перца, Ляжку и Зимина. Камни прошлись по броне Перца и не причинили ему ощутимого вреда, разве что засыпало красной крошкой. Зимин же весьма болезненно получил по затылку и по спине. Ляжка пострадал немного – большинство камней попросту отскочило от его упругой тушки.

– Вперед! – крикнул Перец, и они рванули до следующего залпа, который поразил Зимина в плечо и снова в спину и не принес никакого ущерба Ляжке и Перцу.

В третью перебежку они сумели выбраться из ямы и оказались в поле. Перец обернулся к деревне гномов и крикнул:

– Это будет вам уроком, алчные обезьяны! Всегда надо делиться с ближними! И вам воздастся сторицей!

Из деревни ответили воинственными криками и хрюканьем боевых свиней. Добытчики прибавили ходу, Перец свистнул особым способом, и Игги отозвался из пшеницы знакомым ржанием.

– Туда, – крикнул Перец, они взяли влево и через несколько шагов наткнулись на коня.

Перец распутал Игги ноги, закинул на седло награбленные припасы, закинул Зимина, подтолкнул Ляжку, вспрыгнул сам и развернул коня к поселению. И сверху, с высоты твердой конской спины, Зимин увидел, как к ним, рассекая колосья пшеницы, розовыми миноносцами несутся свиньи. Тевтонским клином. С яростными гномами на спинах.

Штук пятнадцать.

Зимин засмеялся, ведь это было смешно, гномы напомнили ему почему-то индейцев, наверное, своими боевыми воплями и пестрой окраской.

Одна свинья, в красном боевом наморднике и с закованным в медный панцирь всадником, вырвалась вперед. Всадник размахивал маленьким топором и взывал к немедленному и жестокому отмщенью. Перец положил на локоть арбалет и прицелился в предводителя стаи.

– Прибей его, мастер! – завозился сзади Ляжка. – Больше не будет пуляться своим сушеным навозом!

Какое-то мгновение Зимин думал, что Перец выстрелит.

Он представил, как стрела сорвется с ложа, пробьет воздух, разорвет гнома на части, и свинья будет нестись вперед уже в унылом одиночестве, сама по себе. Но Перец не выстрелил, он плюнул, снял стрелу, привесил арбалет к седлу и погнал Игги прочь. Он гикал и лупил коня плеткой из усов дракона, что очень способствовало повышению скорости.

Через час, а может, через два они шагали все по тому же полю, конца ему не предвиделось, поселение гномов осталось где-то за горизонтом, они переправились через два ручья и одну маленькую речку. На ее поверхности грелись здоровенные рыбины с голубыми перьями, Перец хотел подстрелить одну на обед, но промазал, стрела с бульком ушла в воду, и сколько Зимин и Ляжка ее ни искали, шаря по песчаному дну голыми пятками, найти не смогли.

Нашли старый кувшин с джинном, но джинн оказался мертвым и превратился уже в скелет. Перец вытряхнул джинна в реку, а кувшин забрал себе, сказал, что пригодится в хозяйстве.

– Хлеб скорби, вода печали, – философически заметил Перец, глядя, как голодные рыбы треплют останки джинна. – Я взращен на скудной пище пустыни, такова моя юдоль и планида, влекущая меня по этим землям в направлении звезды Полынь. Хорошо. Но пожрать все-таки надо.

За рекой они остановились на привал. Перец нарубил кинжалом сыра и колбасы и, поскольку еды было много и она все равно бы испортилась, допустил к трапезе и Зимина с Ляжкой. Они валялись на низком берегу, жевали сыр с ветчиной, заедали все это медовыми яблоками. Перец не задавался и был близок к народу, пел песни и рассказывал боевые стихи про героев, так что впервые за эти два дня Зимину показалось, что в Стране Мечты не так уж и плохо.

Так, даже нормально.

– Когда мы прибудем в замок, мы отдохнем недельку, отъедимся, у меня роскошный повар, знаете ли, и посетим баню. Я позволю вам принять после меня ванну, как и полагается добрым слугам и йоменам [13], преданным своему господину. А затем отправимся в поход в северные земли, – рассуждал Перец, вгрызаясь в яблоко. – В этом году я не убил еще ни одного дракона, а между тем я дал клятву, что буду убивать их ежегодно в количестве одного-двух штук. Так что у нас впереди славные дела и баталии. Мне кажется, Доход, ты будешь добрым денщиком и потом, может быть, года через два-три, ты станешь оруженосцем, а там, глядишь, и рыцарем… А у тебя, Ляжка, тоже есть перспективы, тебя я определю на псарню, младшим псарем, а потом, когда ты научишься готовить, пристрою тебя помощником повара. Смел ли ты мечтать, несчастный жирдяй, что ты станешь поваром на рыцарской псарне?

– Нет, конечно, мастер, – робко улыбнулся Ляжка. – Я даже думать об этом не мог, мастер. Это так… это так необыкновенно!

– Да, знаю, знаю… – рассеянно говорил Перец. – Ты верный друг. Ты не представляешь даже, как это прекрасно – быть рыцарем! Это поэзия, это взлет на дирижабле! Вы когда-нибудь летали на дирижаблях? У одного здешнего обормота есть дирижабль…

Перец кидал огрызок в реку, и его съедали речные жители, терзаемые подводным голодом. Зимин на дирижаблях никогда не летал.

– Кофя хочу, – говорил Перец. – Кофя… Доход, время идет…

Зимин избил кофемолку, намолол и сварил кофе, а Ляжка сделал мягкое кресло из соломы. И Перец позволил им пить вместе с ним. Сам Перец кофейничал из большой серебряной кружки с замысловатым вензелем, а Зимину и Ляжке достались заурядные черпаки из плетеной бересты. Кофе был вкусным, правда, без сахара.

– Сахар тут редок, – сказал Перец, выплеснув остатки. – Такова специфика. А так всего навалом…

Перец пребывал в радужном настроении и походил на хлебосольного графа Алексея Толстого в молодости, которого можно увидеть в школьных учебниках литературы. Усталый Игги пасся рядом.

Всадник П. размышлял:

– Ты не задумывался, Доход: почему больше всего в Стране Мечты живет гномов? Ведь эти гомункулусы встречаются чаще других форм, видимо, это инерция обывательского сознания. Все придумывают гномов. Гораздо приятнее было бы, если люди придумывали бы больше эльфов, а не всякую подземную муру…

Перец говорил странно и непривычно для своего обычного стиля, Зимин стал подозревать, что, вполне вероятно, он даже обучался в вузе, несмотря на юность лет. Может, на подготовительном отделении, а может, просто вундеркинд. А на досуге ходил в круг эрпэджэшников, что забивают стрелки в пригородных парках и носятся по этим паркам в картонной броне и с мечами, выточенными из тракторных рессор. Пишут друг другу непонятные записки на финно-эльфийском языке, а потом, опившись самодельным элем, всаживают друг другу между глаз длинные стрелы с пером попугая…

Увидев в глазах Зимина непонимание, Перец перешел на свой обычный штиль.

– Ладно, – сказал он. – Поспим и двинемся в путь, осталось нам недолго. Но перед сном я должен совершить свой ежедневный моцион, вчера не получилось, к сожалению. Сами понимаете, всему должно быть место и время…

Перец сбросил броню, снял рубаху и оказался голым по пояс. Он был и в самом деле изрядно накачан, не как культурист, а скорее как борец-самбист. Зимин даже сначала немного позавидовал такому телосложению, но потом увидел, что завидовать особо нечему – все плечи Перца, руки и даже отчасти спина были покрыты редкими, но очень крупными красно-синими нарывами. На левом бицепсе болталась грязная повязка, Зимин подумал, что под ней Перец скрывает, наверное, особо пугающий нарыв. Или, может быть, даже лишай. Многие стыдятся своих лишаев…

– Фурункулез – бич поэта, – пояснил Перец. – С другой стороны, это так аристократично, так тонко…

Мечтания звездные под шепот ночи.Получит каждый всего, что хочет.Стремленья гордые, души порывы.Люблю ласкать я вас – мои нарывы, —

продекламировал Перец.

Затем достал из-за голенища длинную серебристую коробочку, развернул ее веером на коленях. В коробочке хранились шприц с длинной иглой, скальпель, пузырек с йодом и кусок чистой тряпки.

– Это так успокаивает нервы, – говорил Перец, подготавливая свой инструментарий. – После трудного боевого дня сесть где-нибудь на зеленой траве и как следует почистить свои… свои болячки…

Зимин посмотрел на Ляжку. Ляжка пребывал в полуобморочном состоянии.

– И только облака в сиянье голубом… – умиротворенно мурлыкал Перец. – Однако это дело требует некоей публичности, в этом проблема… Без этого оно лишено всего смысла…

Перец выбрал скальпель, глубоко подышал на него и полюбовался на свое отражение в лезвии.

– Вы, двое, подойдите поближе, – приказал он. – Садитесь рядом и смотрите внимательно!

Зимин удивился такой небывалой прихоти, Ляжка же, знавший жизнь несколько лучше и в разных проявлениях, удивился не очень. Он был знаком с одним парнем, так тот любил, чтобы все видели, как он ковыряется в носу. Причем он всегда это делал тайно, но балдел, когда его ловили и уличали. Имя ему было Жижиков.

– Сначала я жутко мучился, – говорил Перец, вскрывая фурункул. – Потом понял, что в этом есть даже своя особая прелесть, изюминка… Это приятно, это такой декаданс [14]… Знайте, черви: рыцари-альбигойцы, отправляясь в дальние странствия, брали с собой в золотых коробочках засушенный…

Зимин увидел, как у Ляжки зашевелилось горло. Ляжку тошнило.

Перец отложил скальпель и вонзил в свой нарыв шприц, поморщился, оттянул поршень и посмотрел полученную жидкость на просвет.

– Превосходно, – сказал Перец. – Цвет удивительно насыщенный…

Перец нажал на поршень, Ляжка не утерпел и побежал в густую высокую рожь. Вернее, в пшеницу.

Когда он вернулся, Перец заставил его сорок раз отжаться за невыдержанный характер. Ляжка сказал, что тут грязно, отчего Перец пришел в небольшую ярость.

– А если в бою ради товарища тебе придется упасть в лошадиный помет? – спросил он. – А если тебе придется упасть в свиной помет? А если это будет помет марала? Ты что, будешь сначала принюхиваться? – спросил Перец и наградил Ляжку тычком. – Избавляйся от плебейских повадок, кокованя!

– Избавляюсь, монсеньор, – щебетал Ляжка. – Выдавливаю по капле…

Тут желудок подвел Ляжку во второй раз.

– Я буду звать его Чирей, – шепнул Ляжка Зимину, вернувшись из пшеницы. – Чирей лучше, чем Перец. Чирей – рыцарь Прыщавого образа!

– Давай спать, – сказал Зимин. – Мне спать хочется.

И они поспали, а затем проснулись, омыли свои чресла, шуйцы-десницы и что еще есть у них там в водах безымянной реки, и освежили свои ланита, и взнуздали отдохнувшего Игги, и задали ему корму. Короче, справились со всей рутинной мурой и отправились в сторону невидимого пока еще Светлозерья – Перец верхом, Зимин и Ляжка пешим строем.

Путешествие их протекало вполне мирно. Мамонтовый лес окончательно скрылся из виду, и теперь вокруг было лишь небо и поле. Перец дремал на коне, Зимин плелся у стремени и ел яблоки, коих запасливый Ляжка набрал весьма много. Огрызки он отдавал Игги, и тот жевал их с удовольствием, Ляжка же свои огрызки вредоносно выкидывал в поле. Между яблоками Зимин пробовал размышлять о своем будущем, но не получалось, он все время сбивался на мысли о каких-то деталях окружающей реальности, о красном наморднике на боевой свинье, о почему-то знакомом пожарном багре на плече гоблина, о КА82, который Зимина удивил больше всего. Иногда он начинал думать о доме, о матери и отце, но эти мысли надолго в голове не задерживались. Мать хотела, чтоб он стал юристом, а тут юристов, видимо, нет совсем. Славное место. И экономистов, наверное, нет.

Солнце ползло и ползло над головами путников в западную сторону, тени удлинялись, Игги плелся сам по себе, не руководствуясь никакими приметами, но все равно почему-то казалось, что он знает дорогу, хотя никакой дороги, в общем-то, не было – сплошное поле. Зимин думал, что такое поле на редкость успокаивает нервную систему, в поле не к чему прицепиться глазом. Раньше он никогда не был в поле и теперь думал, что, наверное, хорошо жить американским фермерам в полях кукурузы где-нибудь в Небраске.

Как на Луне.

Ляжка думал, что совершенно баснословные запасы пшеницы, судя по всему, пропадают совершенно зря, в то время как человечество мучительно страдает от скверного синтетического стеклоочистителя. Хорошо бы взять всю эту пшеницу, переделать на спирт и продать его сразу на подпольный винцех, а там ему быстро найдут применение…

Потом Перец проснулся и сразу принялся за колбасу, он повесил себе на шею давешний круг и откусывал прямо от него, не задействуя рук. Зимину и Ляжке он сунул по длинной перченой сосиске на манер салями, она очень хорошо сочеталась с яблоками, Зимин сжевал ее и сразу захотел пить. Ляжка тоже. Но Перец не рискнул осквернить свою флягу устами простолюдинов, а посуду ему доставать было лень, и Зимину с Ляжкой пришлось дожидаться ручья. Но и в ручье они не смогли утолить жажду – вода показалась Перцу подозрительной, уж слишком прозрачной, и он запретил Игги и своим вассалам пить ее.

– Может быть, мертвая, – пояснил он. – Такую хлебнешь – и все, заказывай бамбуковый пеньюар с черными аксельбантами, я видал, как такое бывает. Один мой сосед, рыцарь Горн, в одном славном походе тоже вот мучился жаждой и выпил из мертвого ручья. Не прошло и двух дней, как он споткнулся на ровном месте и насадился на сердцедер. И все, быстрая смерть настигла его незамедлительно. Надо быть осторожнее, надо следить за собой, не то козленочком станешь.

Зимину казалось, что это Перец специально не дал попить, чтобы они с Ляжкой посильнее помучились, и пришел в отчаяние, но оказалось, что нет – в одном месте Перец свернул в сторону и ушел в пшеничную глубь, вернулся с растением с толстым зеленым стеблем, похожим на борщевик. Он обрубил у растения верхушку и протянул Зимину и Лапе по половинке. Внутри была вода. Они напились.

– Учитесь, вассалы, – сказал Перец. – Когда мы двинемся в северные земли, вам придется снабжать меня пищей, потому что я буду охранять нас от драконов и вести на них охоту. Знаешь, Доход, в мире нет ничего прекраснее, чем драконы, парящие в утреннем небе. У меня дома, ну, в смысле, в замке, на стене гобелен – драконы, плывущие в облаках, его выткали трудолюбивые гномы из шерсти полевых мышей. Сам магистр Магического Ордена мне за него предлагал двойной домен, но я отказался, потому что не могу без прекрасного. Кстати, Доход, а ты умеешь истории рассказывать?

– Я, мастер?

– Ты, ты, – Перец остановился. – Я смотрю, из Ляжки сказочник хреновый получается, он все на девчонок сбивается. А хорошие скальды у нас в цене. Хороший скальд стоит трех обычных денщиков и десять мер отборного овса. Ну, сам понимаешь, ни ТВ, ни радио тут нет, с развлечениями туго. Есть один бродячий театр, так они столько за представление просят! И заезжают редко… Ну, турнир раз в полгода… Ты что-нибудь можешь?

– Не-а…

– На гитаре бряцать, песни петь, фильмы пересказывать? Ничего не можешь?

– Не.

– Жаль, – Перец вздохнул. – Что за люд пошел? Я тут уже три года, раньше народ другой попадался, умелый какой-то… Ладно, черт с тобой, пригодишься и так. Все учатся.

Зимин согласно кивнул. Однажды он решил нарисовать советский штурмовик «Ил-2» с отстреленной плоскостью и упорно тренировался почти два месяца. Получилось.

– Мастер, а откуда здесь яблоки? – спросил Ляжка.

– А кто его знает. Гномы как-то выращивают. Они вообще много чего выращивают, даже ананасы. Только ананасы выращивают не бурые гномы, а синие, тут вроде синих нет… Яблоки, кстати, еще не все слопали?

– Есть.

– Дай-ка.

Зимин передал Перцу мешок, Перец засунул в мешок голодную руку, поелозил слегка, достал себе самое крупное и румяное яблоко и вознамерился вонзить в него зубы, но вдруг передумал. Он привстал на стременах и понюхал воздух, совсем как огромная луговая собачка. Зимин понюхал тоже, но ничего не почувствовал, кроме запаха пшеницы.

– Дождем пахнет, носороги, – сказал Перец. – К ночи пойдет. Придется спать в соломе, а то промерзнем на фиг и отсыреем. Я отсырею, и в моей броне заведутся паразиты, тут паразиты заводятся практически во всем… И мои чудные фурункулы станут трофическими язвами, а этого допускать нельзя. Надо нарубить соломы.

Перец остановил Игги и свалился в поле. Он выволок из ножен боевой меч, а другой, тренировочный и тупой, сунул Зимину.

– Руби пшеницу, – велел Перец. – А ты, Ляжка, рви руками. Тебе важно похудеть. Толстые здесь долго не живут.

Они стали рубить колосья и собирать их в снопы. Ляжка тоже старался, он не хотел мокнуть под дождем и заболевать трофическими язвами. И Зимин старался, хотя никакого дождя, по его мнению, быть просто не могло. Очень скоро набралась небольшая копна. Перец вырыл нору, залез в нее и объявил привал. Зимин устроился с другой стороны; в копну тотчас залезли суетливые полевые мыши, они сразу же затеяли скандал, и Зимину было интересно их слушать. Мыши звучали усыпляюще, Зимин даже зевнул, немилосердно растягивая челюсть. Вдали появилась небольшая темная туча, и Зимин подумал, что Перец был прав насчет дождя.

И еще он подумал, что это, наверное, чутье, оно вырабатывается годами жизни в Стране Мечты. И у него рано или поздно тоже разовьется такое чутье. И он станет рыцарем. Не таким замшелым, как Перец. Лучше. Лучше быть рыцарем, чем юристом, это бесспорно. И может, даже Ляжка станет рыцарем.

Между тем туча висела на месте, не двигалась. Края ее были неровными и даже рваными, будто на ветру болталась мутная черная тряпка. Это показалось Зимину красивым, и он стал за тучей наблюдать.

Через некоторое время он пришел к выводу, что туча явно не простая – от нее то и дело отделялись черные элементы, описывали вокруг тучи круги и восьмерки и возвращались в ее недра. Из такой тучи мог запросто пойти град из камней, ледяных глыб или бешеных опоссумов.

– Мастер, вы были правы насчет дождя, – сказал Ляжка. – Вона какая туча собралась, наверное, с градом. У вас чутье.

– Какая туча, Ляжка, дождь с этой стороны должен быть, я специально лег в ее сторону.

– Не знаю, с какой стороны должен пойти, а туча здесь.

– Как здесь?

– Так здесь, – ответил Ляжка.

– Здесь, здесь, – подтвердил Зимин.

Перец заворочался и заругался, своим железным боком он прищемил какого-то мышиного вождя, и из сена раздался негодующий визг. Перец выбрался наружу и сказал:

– Опа.

– Чего «опа», мастер? – спросил Ляжка.

– Тучу видишь?

– Ну.

– Это не туча! – скрипнул зубами Перец.

– А что это, мастер?

– Это колдоперы! – Перец плюнул. – Чертовы колдоперы, пень им в дышло!

Зимин тоже вылез наружу. И Ляжка тоже вылез и стал рядом.

– Они кто? – спросил Ляжка.

Туча несколько приблизилась, и Зимин разглядел, что она не совсем сплошная, а состоит из множества небольших сегментов, передвигающихся самостоятельно. Эти сегменты походили на маленькие черные кляксы, они сновали туда-сюда, зависали и переворачивались.

– И рыцаря не взять дешевым колдоперам! – провозгласил Перец с вызовом, но в голосе его Зимину послышалось некоторое сомнение.

– Кто это, мастер? – спросил Ляжка еще раз.

– Жалкие колдоперишки! – Перец снова выволок меч. – Вышли на охоту! Но я им покажу!

Туча приблизилась еще, и Зимин наконец разглядел, что черные кляксы – это люди, обряженные в черные плащи с капюшонами. Но в воздухе они висят не сами по себе, а на вытянутых предметах, сильно смахивающих на метлы.

– Слишком много, – размышлял вслух Перец. – Слишком много, не справиться… Накинутся все сразу, одолеют… Но бегство – позор для рыцаря и его верных оруженосцев! Мы примем бой.

– А может, организованно отступить? – предложил Ляжка. – Передислоцироваться на новые, заранее подготовленные позиции…

Перец натянул тяжелые железные перчатки.

– От них уже не отступить, – сказал Перец. – Не волнуйся, мой верный оруженосец Ляжка, нас не убьют… Скорее всего… Но все равно приятного мало.

– Может, все же попробуем? – предложил Ляжка. – Если мы побежим быстро…

– Догонят. – Перец нахлобучил шлем и застегнул под подбородком ремешок. – Эти догонят. Доход, возьми меч и прими достойную позу. Ляжка, обороняйся тоже.

Зимин неуверенно принял тупой меч и сжал его обеими руками. Перец поднял длинный костяной рог с серебряной окантовкой и загудел в него со страстью влюбленного лося. Получилось громко и некрасиво, но туча замерла, затем стремительно перегруппировалась и двинулась к ним.

– Ну, вот и все, – сказал Перец. – Пошло добро по трубам.

– Мастер… – заныл Ляжка. – Может, это, может…

– Потом, Ляжка, – смеялся Перец. – Потом…

Потом Зимин смотрел вниз.

Внизу, не очень хорошо различимая в синих сумерках, плыла Страна Мечты. Ничего интересного в Стране Мечты не было, больше всего она походила на обычный лес с редкими огнями. Вот и все.

Летели они довольно высоко. Сразу за Зиминым тащили Перца, а справа усиленное крыло всадников транспортировало Ляжку. Ляжка летел мертвым грузом и не шевелился, опасаясь оборвать сети и разбиться в расцвете сил.

Перец был тоже запутан в сеть и переносил путешествие со спокойным достоинством. Впрочем, по-другому он и не мог – на всякий случай его связали по рукам и ногам прямо поверх брони, связали хорошо – Перец походил на кокон, одна голова торчала.

Перец оказал довольно серьезное сопротивление: он выстрелил из арбалета в пикировавших на него всадников и громко ругался матом, но был сразу же накрыт крепкой проволочной сетью.

– Получите! – заорал Перец, но был выдернут из седла и уронен на землю. – Пердолетчики проклятые…

Воздушные всадники на метлах ловко накинули ему на ногу петлю и потащили по полю, Зимин слышал, как Перец ругается и бесполезно гремит доспехами где-то в глубине пшеницы.

– За меня жестоко отомстят! – орал Перец. – Ваш долбаный кибуц разнесут по кирпичам! Да здравствует Светлозерье! Смерть пердолетчикам!

После этого Перец болезненно вскрикнул и замолчал – видимо, его ударили по голове для придания импульса послушания. Игги рванул в сторону, но за ним колдоперы не погнались, конь им был без надобности.

С Зиминым обошлись и того проще – один из всадников пронесся над ним и приложил кистенем по лбу. В глазах у Зимина взорвались искорки, управление телом сразу нарушилось, но сознание в голове удержалось, так что Зимин видел все, что вокруг происходило.

Всадники опускались один за другим, всего штук тридцать, они спешивались и сразу принимались за дело.

Для начала они приволокли из пшеницы Перца, поколотили его, а затем связали. Начальственный всадник, положение которого выделяли красная повязка повыше локтя и особая метла, молча и быстро отдавал приказания кивком головы, и все его слушались.

Ляжка сдался сам. Он поднял руки, поворачивался вокруг своей оси и кланялся, как китаец. Как не оказавшего сопротивления, его просто стукнули в солнечное сплетение и связали.

Зимина тоже связали, но не капитально, а просто – удавкой под мышки. После чего его и Перца запеленали в сети и прицепили к двум летающим метлам, тип с красной повязкой махнул рукой, всадники вскочили, оседлали свои черенки и взмыли в небо.

При взлете у Зимина закружилась голова, он взглянул вниз и увидел одинокого Игги. Конь стоял посреди бескрайнего поля и глядел вверх, морда у него была глупая и растерянная.

– До свиданья, Игги, – сказал Зимин, и конь будто услышал, задрал морду и глухо заржал.

Летели уже долго, только на то, чтобы пересечь поле, потребовался час, а может, и даже больше. Высоко – земля походила на карту. Иногда они поднимались даже к облакам и ныряли в густой, плотный, пахнущий озоном туман.

За полем последовал лес, и длился он часа три. Потом местность стала холмистой, затем через зелень леса стали прорываться синие скалы, и Зимин подумал, что тут все очень похоже на Альпы, не хватает лишь замка Нойшвайнштайн – плакат с его изображением висел у Зимина в туалете.

Но здесь на холмах никаких крепостей не было, холмы были лысые, лишь кое-где на них торчали грубые мегалиты и всяческие другие неприличные кромлехи и их развалины, да еще ручьи блестели. Потом из тумана вынырнул огонек, огонек разгорался и разгорался. Когда он разгорелся уж совсем, Зимина снова стукнули по голове. Утрачивая сознание, Зимин подумал, что это для того, чтобы он не смог выдать расположение базы колдоперов даже под пыткой.


Глава 9

Ужин самурая

<p>Глава 9</p> <p>Ужин самурая</p>

– Я вообще такие книжки не люблю, – разглагольствовал Перец, сбившись на низкий штиль. – А больше всего не люблю эту, ну, фамилия у него еще такая дурацкая… Там про чувака, у которого на планете баньяны росли, а он их выдергивал…

– Баобабы, – поправил Ляжка. – Баобабы у него росли. Я передачу видел про него, он крутой был, его немцы сбили…

– Не вижу разницы, – Перец плюнул. – Баобабы, баньяны, рододендроны. Я эту книжку просто не перевариваю! Все восхищаются, все говорят… Фуфло! Дети эту книжку и не читают даже! Ее пенсионерки только читают! Романтически настроенные пенсионерки! Потому что она скучная! Там много морали и всякой фигни! А сам этот тип вообще похож на девчонку! Верно, Ляжка?

– Верно, мастер, – соглашался Ляжка. – Вы правы на сто двадцать процентов!

– Типа мы в ответе за тех, кого мы приручили! Чушь! А если я крокодила приручу, мне что, за него в ответе всю жизнь быть? Как меня достала вся эта моралистика!

Перец поднял кувалду, бросил быстрый взгляд в лужу – для оценки рельефности своей мускулатуры, затем ударил по штырю. Штырь загудел, как зубная боль, в стороны поползли трещинки, камень чавкнул, затем от него откололась большая прямоугольная глыба. Перец подхватил глыбу, выжал ее над головой и швырнул Зимину.

Зимин подошел к глыбе и принялся обрабатывать ее киркой. С каждым ударом от нее откалывался кусок примерно в кулак, эти кулаки Зимин переносил к большой, врытой в землю медной ступе. Когда ступа наполнялась до половины, Зимин брался за веревку. Веревка, переброшенная через блок с балкой, была привязана к двухпудовой гире, Зимин тянул за веревку, гиря ползла вверх, Зимин веревку отпускал. Гиря падала с трехметровой высоты и дробила синеватую породу.

Когда порода измельчалась до состояния горошин, Зимин наполнял ими корзину и волок к колесу.

Такие колеса любители животных помещают в клетки хомячков, белок и других мелких млекопитающих отряда грызунов – для развлечения оных. Но в этом колесе развлекался отнюдь не молодой бурундук, отнюдь не юная белочка. В колесе сидел Ляжка. К колесу был прилажен редуктор, от редуктора шел вал к жерновам. Зимин сыпал измельченную породу в жернова, на выходе собирался тонкий порошок синего цвета. За день ударного стахановского труда Перец, Зимин и Ляжка производили от шести до восьми кувшинов синего порошка. За восемь кувшинов полагалась прибавка к пайку в виде сушеных карасей концлагерного вида.

Кроме благородного Всадника П. и двух его вассалов, на копях присутствовали всадники. В количестве трех штук. Три худосочных парня в черных хламидах и черных очках. Охранники.

Впрочем, охранники были особо и не нужны. Копи были плотно окружены болотами, пробраться через которые никакой возможности не было, это признавал даже склонный к авантюрам Перец. Так что бежать было нельзя.

Принуждать Перца, Зимина и Ляжку тоже было бессмысленно, поскольку в работе они были заинтересованы кровно: на копях действовал простой, но действенный принцип – «Кто не работает – тот не ест». Так что охранники были скорее данью традиции. Заключенных надо охранять. Вот они и охраняли. Сидели на валунах, резались на пендели в карты, лениво жевали мятную траву.

Прошел уже почти месяц с того времени, как Зимин и Ляжка оказались в Месте Снов. В Стране Мечты.

И весь этот месяц Зимин проклинал себя и свое любопытство, дернувшее его подключить к своему компьютеру диск с программой перемещения.

И весь этот месяц Зимин много и тяжело работал на топливных копях, принадлежавших Магическому Ордену. Топливо нужно было для летающих метел – основного средства перемещения всадников по воздуху.

Впрочем, всадниками их называли только Зимин и Ляжка, да и то иногда, упорный же Перец продолжал обзывать охранников колдоперами и пердолетчиками. Колдоперами из-за того, что всадники были мелкими волшебниками и умели производить всякие незначительные фокусы. А пердолетчиками как раз из-за того самого средства перемещения, которое Зимин сначала принял за помело.

Вблизи помело оказалось вовсе не помелом. Основной частью являлся медный, похожий на большой кофейник, раструб, горловина которого заканчивалась сосудом размером с арбуз. Справа и слева от сосуда располагались резервуары с топливом. Наверху седло с ремнем безопасности. К седлу прикреплены тяги, ведущие к рулям. Отклоняешься в седле вправо – помело поворачивает вправо, отклоняешься назад – помело летит вверх. Все просто. Именно это устройство Перец презрительно называл пердолетом.

– Пердолет – единственное, что может изобрести колдопер. Пердолет и колдопер – близнецы-братья! Мы здесь добываем синюю пыль, которая позволяет пердолету летать! Но одной пыли для пердолета мало!

Перец снова ударил по штырю. Звук получился резко дребезжащий, Зимину заложило правое ухо. А охранники на камнях вздрогнули.

– А теперь поинтересуйся у меня, о любознательный Ляжка, почему все колдоперы ходят в черных очках?

– Почему все колдо… всадники ходят в черных очках? Они агенты секретных спецслужб? – тупо спросил Ляжка.

Перец гомерически расхохотался.

– Отнюдь, – сказал он, – отнюдь. Сейчас, о други мои в этом унизительном несчастье, я раскрою вам страшную колдоперскую тайну!

«Страшную колдоперскую тайну» Перец произнес громким голосом, почти выкрикнул.

Охранники уставились на него, на ладонях заплясали разноцветные молнии, но Перец уже повернулся к охранникам спиной и принялся вбивать в скалу длинный стальной штырь. По пути, между ударами, он продолжал рассказывать:

– Так вот, мои преданные друзья, главная пердолетская тайна. Дело в том, что пердолет летает не на простой синей пыли. Пердолет летает на смеси из синей пыли и раствора соли. Эти компоненты попадают во взрывную камеру, где и взрываются. Причем они даже не взрываются, а резко расширяются, что образует реактивную силу. Мощную силу, ну, впрочем, вы сами видели.

Штырь вбивался. Зимин работал гирей. Ляжка бежал в своем колесе.

– Самая подлая штука заключается в том, что соль для раствора годится далеко не всякая. Раствор соли, который служит катализатором для пердолета, не что иное, как слезы! Вы думаете, почему пердолетчики все время ходят в черных очках или в капюшонах? Это потому, что каждый пердолетчик должен ежедневно наплакать пузырек слез! В противном случае его из пердолетчиков выписывают! Хоть в эльфы потом иди, хоть в рыцари, а хоть вообще сваливай. Вот они, сердечные, и плачут! А не будешь плакать – пердолет не полетит!

И Перец обидно расхохотался.

– Работай давай, – сказал всадник на ближайшем камне. – А то жратву тебе сегодня не выпишу, феодал паршивый…

– Друзья мои! – Перец отставил в сторону кувалду. – Друзья мои! Истинный рыцарь, в отличие от всякой швали в черных пижамах, не зависит от жалких пищевых подачек! И может легко обходиться без пищи хоть месяц! Питаясь слюной, сгущаемой в желудке…

Ляжка хотел было возразить, что вокруг находятся не только настоящие рыцари, которые могут питаться сгущаемой слюной, но и люди попроще. Но поостерегся, поскольку Перец вошел в настоящий рыцарский раж, а в раже он был опасен, как бык на корриде, мог и зашибить.

– Я поведаю вам душераздирающую историю, которая случилась с одним из пердолетчиков в славный месяц… в славный, короче, месяц. – Перец театрально, прижимая руки к груди, поклонился. Потом продолжил: – Так вот. С одним молоденьким колдопером случилось несчастье. Он не мог наплакать еженедельный пузырек, и Вацлав, Магистр Ордена Пердолетчиков, недостойный угорь, которого лично я называю Ваца, так вот, этот Ваца уже грозил юнцу отчислением. А этому колдоперу так нравилось колдоперничать, что он просто не знал, что делать. Даже, верный девчачьему обычаю, подумывал молнию проглотить, избавив тем себя от мук. Но потом ему в голову пришла одна идея. Он подумал, что слезы – не единственная соленая субстанция, производимая организмом. И что слезы вполне можно заменить другой жидкостью. Пердолетчик скопил этого, с позволения сказать, раствора соли, залил его в свой агрегат и стартанул. Хорошо так стартанул, высоко. Летит, счастливый. И вдруг бах – пердолет-то и заглох! Оказалось, что в этой самой жидкости соль не той системы – очень быстро заканчивается! И колдоперишко полетел с завываниями к земле! Он орал, как речная крыса, которую ухватила за огузок голодная щука! Его трусливые вопли разбудили в округе даже дохлых ужей! Ибо широко известно, что колдопер не может встретить смерть с достоинством настоящего кабальеро, подобные чувства недоступны пердолетчику, но этого вот внезапно посетила мысль погибнуть героически. Не знаю почему, но посетила, такое иногда бывает даже с самыми недостойными. Он достал из-под своей пижамы колдоперский флаг и расправил его на ветру.

И Перец показал, как именно тот расправил флаг.

– А потом, пролетев еще метров пятьсот, пердолетчик вдруг придумал, как ему спастись. У каждого есть с собой хоть небольшой, но запас этого солевого раствора, это не секрет. И этот колдопер решил дозаправить свой аппарат в полете, вернее, в падении. И вот представьте эту картину! Колдопер с жалкими воплями несется к земле. В одной руке он сжимает свой флаг. А в другой…

Перец злобно расхохотался. Зимин и Ляжка тоже рассмеялись. Вообще по части историй Перец оказался продвинутым парнем, историй он знал целую кучу. И рассказывал их при каждом удобном случае. Зимину особенно нравились вечерние рассказы Перца, хотя и дневные были ничего. Как этот.

А Перец свой рассказ продолжил:

– К сожалению, сей муж не успел воплотить в жизнь свой замысел и на скорости, близкой к скорости звука, врезался в асфальтовое озеро. Другие колдоперы нашли это озеро и вытащили своего товарища. Он застыл в весьма неприглядной и двусмысленной позе.

Зимин и Ляжка снова расхохотались.

– А Магистр Ордена велел немножко подправить позицию этого страдальца, ну, чтобы он сжимал в руках исключительно флаг, а не что-то там еще. И велел установить в качестве памятника на главной площади колдоперской колонии. Как символ героизма и самопожертвования. А в официальной версии было указано, что у него отказал двигатель прямо над гномовским пуэбло, и чтобы среди гномовского населения не было жертв, он отклонил помело в сторону. Герой, короче.

Охранники злобно молчали. Зимин постепенно смещался к большому камню, он видел, как на пальце ближайшего стража начинает играть веселое голубое сияние – верный признак грядущей молнии. Ляжка молнии не замечал, но остановился в своем колесе и смотрел через прутья.

– Эй ты, мистический тарантас, – обратился Перец к ближайшему охраннику. – Скажи, что это не правда, и я дам тебе двадцать крузейро [15]!

Охранник не ответил, лишь выпустил в Перца молнию. Молния попала Перцу в шею, и тот свалился в пыль.

Зимин и Ляжка перестали смеяться.

– За работу, – сказал стражник и смастерил молнию размером с грейпфрут.

Ляжка быстро побежал в колесе, а Зимин принялся увлеченно работать своей гирей.

Но поработать на славу в этот день им уже не пришлось. Очень скоро сверху послышался звук, схожий со звуком пикирующего бомбардировщика. Затем условный свист.

– Три зеленых свистка. – Перец поднялся и потер шею. – Жратва приехала.

Со стороны заката на посадку заходило грузовое помело. Охранники собрали пыль в кувшинах, погрузились на помело и стали медленно подниматься вверх.

– Эй, пердолеты! – крикнул Перец вдогонку. – А как же пожрать?

С грузового помела обидно швырнули огрызком.

– Пожрать не будет, – заключил Перец. – Пердолетчики, как известно, очень обидчивый люд. У них такая т-о-онкая душевная организация, мышь чихнет – и все, вся душевная организация разорвется. У нас, кнехтов, напротив, организация утолщенная, нам страдания по барабану, жалко только, что голодаем сегодня… Но это ничего, усекая тело – накачиваешь дух, правда, Ляжка?

– Истинная правда, – ответил Ляжка. – Только кушать очень хочется…

– Эта проблема решаема, – бодро ответил Перец. – Сегодня у нас будет ужин самурая.

– Опять ужин самурая, – поморщился Ляжка. – А можно мне карася? Мастер, я знаю, у вас ведь есть в запасе карась…

– Не преминь пребыть, – загадочно ответил Перец. – Лучше хвороста соберите.

Зимин и Ляжка набрали по окрестностям хвороста и другого сухостоя и развели костер, костер разгорелся, и Перец закатил в него три округлых булыжника. Когда булыжники достаточно нагрелись, Перец выудил их палкой, завернул в мешковину и раздал.

– О, мои верные вассалы, возьмите хлебы сии и вкушайте, и придадут они вам сил… Возьмите, возьмите, а то по сопатке получите в сию же секунду.

Зимин и Ляжка взяли камни и забрались в хижину. Перец забрался последним. У него внезапно испортилось настроение, и он молчал, хотя обычно каждый вечер Перец рассказывал историю. Но сегодня Перец был не в духе и рассказывать ничего не собирался.

Зимин положил на пузо горячий камень, завернулся в солому и стал смотреть на звезды. Звезды были странные. Зимин в звездах разбирался плохо, но два одинаковых созвездия Большой Медведицы опознать мог даже он. Сами по себе звезды тоже выглядели непривычно, они были крупными, разноцветными и почти не мерцали. Сначала Зимин удивлялся, отчего это так, а потом понял: звезды были выдуманными. И, судя по двойной Большой Медведице, неоднократно.

Камень приятно грел желудок, напрочь отбивая аппетит. Надежное средство, особенно если перед применением камня выпить литр воды. Перец говорил, что все рыцари в походах питаются исключительно так – нагретыми камнями, в крайнем случае, вареным мхом или кашей из березовой коры. Ему, Перцу, больше нравится вареный мох.

– Слушайте, мастер, – сказал вдруг Ляжка, – а почему тут так много этих… ну, типа, волшебников?

– Это ты не у меня должен спросить, – буркнул Перец. – Это ты у себя должен спросить. У вас в том мире все на колдовстве просто помешались, что ли… Колдуны, ведьмы разные, эльфы, астральные кастелянты, сниму порчу, венец безбрачия… Что там происходит у вас? А раньше тут все по-другому было. Космонавты, индейцы, подводники, в крайнем случае, мушкетеры. А сейчас… мир катится в пропасть, все кому не лень колдуют. Колдоперы проклятые…

– Слушай, мастер, – спросил Зимин. – А зачем все это, а? Вообще?

– Очень скоро ты поймешь, – серьезно ответил Перец. – Очень скоро.

– А если я хочу отсюда выбраться? Назад?

Перец промолчал, потом сказал:

– Давайте спать.

Повернулся на бок и стал спать.

Зимин тоже скоро уснул. Ему приснился тупой и бессмысленный сон, Зимин вылез по какому-то узкому лазу на крышу и пытался слезть обратно. А никак не получалось, не получалось, а потом кто-то схватил Зимина за руку. У Зимина всегда были такие сны, ему снилось, что его кто-то хватал, он просыпался и обнаруживал, что его на самом деле кто-то хватает.

Зимин проснулся. За руку его хватал Ляжка.

– Чего тебе? – спросил Зимин. – У меня карася нет, можешь даже не спрашивать…

– Меня кто-то ест, – прошептал Ляжка.

– Успокойся, Ляжка, это совесть. Это не смертельно. Погрызет еще немного, а потом отпустит.

– Это не совесть, – прошептал Ляжка.

– Ну да, конечно, как я забыл, совести у тебя ведь нет. Тогда это мыши. Ты, наверное, затырил сухарь, они чувствуют, вот и подбираются…

– Нет у меня никаких сухарей, – пискнул Ляжка. – А оно грызет! Вот послушай!

Зимин прислушался. И очень скоро действительно услышал чавканье. Приглушенное аппетитное чавканье.

– Хорош, Ляжка, – сказал он. – А то я не поленюсь, встану и навешаю тебе собственноручных…

– Оно чавкает, – заныл Ляжка. – Мастер, спаси меня, пожалуйста.

Но Перец не слышал. Лежал себе, храпел с рыцарским удовольствием. Тогда Ляжка сел и захныкал. Хныкал он с чувством, даже безразличный Зимин и тот растрогался и ткнул в бок Всадника П.

В ответ Перец, не просыпаясь, треснул Ляжку по животу, но, поскольку на животе у Зимина лежал самурайский ужин, Зимину удар особого урона не нанес. А Перцу нанес.

Перец проснулся, завопил и выскочил из лачуги под звездное небо. После чего произнес длинную речь, в которой кроме неприличных выражений содержался краткий, но емкий рассказ про то, как один мальчик подавился коромыслом и что из этого в конце концов вышло. После чего для порядка Перец послал проклятье Тору, Одину и другим, более мелким богам скандинавского пантеона. Потом устало и нервно спросил:

– Ну, что там у вас, скоты?

– Оно его ест, – сказал Зимин, появившись из шалаша.

– Где? – насторожился Перец.

– Там, – Ляжка указал себе на загривок. – Там…

Перец зашел к Ляжке с кормы и прислушался. Затем достал из костра головню.

– Плохо дело, – сказал Перец, посветив Ляжке в лицо. – Совсем плохо… Беспредел медведей в Тевтобургском лесу…

– Что это? – всхлипнул Ляжка. – Что это?

– Это чавкало.

Перец перестал выражаться на рыцарском языке, перешел на нормальный.

– Что?

– Чавкало, – повторил Перец. – Если по научному – болотный янь.

– Какое еще чавкало? – всхлипнул Ляжка. – Какой еще янь?

– Обыкновенное чавкало. Это паразит, тут довольно распространен. Тут вообще паразитов полно, я вам уже говорил…

– Паразиты… Типа глистов, что ли? – спросил Ляжка.

Перец кивнул.

– Только чавкало дочавкивает до конца… ну, до конца в смысле. Вы что, никогда про чавкало не слышали?

Зимин и Ляжка покачали головами.

– Это, мои благородные вассалы, из области страшных историй. Красная рука, кровать-убийца, гроб на колесиках…

– Здесь что, можно гроб на колесиках еще встретить? – удивился Зимин.

– Здесь все можно… тьфу, гроб на колесиках нельзя, конечно. Слишком жалкая выдумка, ненатурально. Так что гроб нельзя. А Красное Пятно можно. Мерзкая штука, я имел несчастье познакомиться. И чавкало, он же болотный янь, тоже. Понимаете, здесь реализуются самые… самые представляемые фантазии. Ну, какой нормальный парень поверит в гроб на колесиках? Никакой. А в чавкало верят. Поэтому оно и здесь. Буду краток. Чувак – обычно это какой-нибудь обжора – так вот, чувак обнаруживает, что у него за спиной начинает чавкать. Причем чавкает так смачно, с большим удовольствием. Чавкает всегда, чавкает везде. Иногда даже другие слышат, как оно чавкает. Чавкает, и жирдяй начинает терять в весе. Худеть начинает. И худеет до смерти. А потом, при вскрытии, обнаруживают, что у него внутри не кишки, а фарш, будто все пережевано…

– Мама! – Ляжка схватился за свои кишки.

– Что-нибудь можно сделать? – спросил Зимин. – Может, ампутировать?

– Чего ампутировать?! – взвизгнул Ляжка. – Не надо ничего ампутировать…

Перец задумался.

Зимин устроился возле костра – с болот тянуло прохладой и тиной, чувствовать огонь было приятно. Вдруг Зимин поймал себя на мысли, что ему хорошо. Нет, вообще Страна Мечты его разочаровала. А вот сидеть у костра, слушать доносящиеся с болот звуки, очень похожие на песни дельфинов… Это ему нравилось. Спокойно так, и не надо думать о завтрашнем дне.

– Можно что-нибудь сделать? – робко спросил Ляжка. – Мастер?

– Можно. Есть одно средство…

– Какое? – с надеждой спросил Ляжка. – Какое средство?

– Не очень приятное. Но зато очень действенное.

Ляжка испуганно задышал.

– Что надо делать? – тихо спросил он.

– Надо сделать татуировку, – сказал Перец.

– На заднице, – совершенно серьезно добавил Зимин.

– Как на заднице? – испугался Ляжка. – Зачем…

– Так, – скорбно кивнул Перец. – Понимаешь, чавкало – он на самом деле китайский демон. К нам его завезли студенты из института Патриса Лумумбы, во время Олимпиады. И само собой, болотный янь боится китайских священных символов. Поэтому на правой части задницы должно вытатуировать Белого дракона, на левой же – дракона Красного. Тогда чавкало испугается.

Зимин молча смеялся. Он представил себе, как Ляжка входит в школьный бассейн и как все дружно аплодируют величественному зрелищу – Ляжка с кормы.

Ляжка покривился, вздохнул и сказал:

– Трудности меня не пугают, мастер. Я со смирением принимаю невзгоды, ниспосланные мне судьбой в наказание за мою гордыню и непослушание. И ввергаю свою бесполезную жизнь в уверенные руки благородного рыцаря Персиваля.

– Смотри, как говорить научился, – хмыкнул Перец. – Способный. Только хочу тебя огорчить, мой способный ученик, не так все просто… Татуировки надо делать раскаленным гвоздем.

Ляжка задрожал.

– Не бойся, мой друг, – ободрил его Перец. – Это, конечно, болезненно, зато потом будешь жить долго и счастливо.

– И Большая Рулетова это оценит, – сказал Зимин. – Возможно, даже себе такие же тату сделает…

– Тебе лишь бы насмешничать! – взвизгнул Ляжка. – А у меня проблема!

– Да какая проблема-то, – усмехнулся Зимин. – Месяц не сможешь присесть, всего и делов-то.

Ляжка забегал глазами, потом сокрушенно вякнул:

– Ай…

– Крепись, – Перец похлопал ему по плечу. – Усекай плоть свою и укрепишь дух свой, я вам это уже говорил неоднократно. А ничего не усекает плоть лучше, нежели должным образом накаленный гвоздь. У меня как раз один припасен.

Перец взмахнул рукой и продемонстрировал длинное острое шило. При виде шила у Ляжки задрожала нижняя губа. Перец поднял штырь на уровень глаз и отмерил ногтем нужную длину.

Длина была внушительная, у Ляжки задрожала еще и верхняя губа. Перец долго на него смотрел, все отодвигая и отодвигая ноготь по штырю, потом не выдержал и жизнерадостно расхохотался.

– Шутка, – сказал он, отсмеявшись. – Хорошая шутка очищает кровь, если сейчас я бы быстренько сдал анализ, то уровень гемоглобина у меня просто зашкаливал бы. Будто я целый месяц пил гранатовый сок. Не бойся, мой добрый вассал Ляжка, я пошутил.

Ляжка вытер лоб обеими руками.

– Я пошутил, – продолжил Перец. – Пошутил. Не расстраивайся, Ляжка, татуировку наносят не на срам. Ее наносят на плечо. И не двух драконов, а профиль сюзерена.

Зимин с удивлением посмотрел на Перца. Ляжка тоже был удивлен.

– Именно так, – подтвердил Перец. – Именно так. Только профиль сюзерена способен отпугнуть от вассала всевозможную нечисть. Можете смеяться и шутить, только вот вернее средства нет. Ты как, Ляжка? А то чавкало с тобой за месяц разберется…

– Я… я согласен…

Дальше Зимин отправился в лачугу спать. Он улегся на соломе и стал потихоньку думать о себе, о мире и о своем месте в этом мире, иногда, довольно редко, Зимин любил подумать, потешить себя мыслями о разном. Зимин представил отца.

Нормально ли в тринадцать лет не думать о своем будущем и о благоустройстве жизни, а пребывать в состоянии общей органической бессмысленности? Отец всегда говорил, что в годы Зимина он уже вовсю работал в колхозе на быке, а затем на тракторе и кормил тем семью. Но уже тогда он видел свое будущее на вертолетном заводе. И всю свою жизнь он, отец, положил на то, чтобы его дети, то есть Зимин, не свели близкого знакомства с лопатой и что если Зимин знакомство с лопатой все-таки сведет…

Отец вздыхал и пожимал плечами, как бы умывая руки над тушкой неразумного отпрыска. В тринадцать лет отец знал, что ему надо, знал, что будет инженером, женится, родит сына Зимина, будет счастлив и станет заниматься любительской фотографией.

Зимин вздохнул. Никаких особых желаний у него не было. Зимин не любил фотографию, астрономию и аквариумистику. Да, ему нравились компьютеры и мотоциклы, но иногда Зимин подозревал, что и их он не любит по-настоящему.

Зимин вздохнул еще, почувствовал себя человеком без серьезного наполнения и решил спать, поскольку лишь сон восполняет в организме недостаток витаминов.

Он спал и слышал, как вскрикивает татуируемый Ляжка и хохочет татуирующий Перец. А когда Зимин проснулся, то первым делом увидел Ляжку.

Ляжка изменился. Он был каким-то строгим и гордым, каким раньше Зимин его никогда не наблюдал. Зимин подошел поближе и увидел, что правый бицепс Ляжки украшает корявая татуировка. Художественных способностей у Всадника П. явно не было, сходство с собой ему передать не удалось. Как, впрочем, и вообще сходство с человеком. Больше всего рисунок на плече напоминал муравьеда и почему-то поэта Пушкина. Только без цилиндра. Такое рисуют маленькие дети, когда воспитатель в детском саду просит их нарисовать кошку.

– Это что, барабашка? – спросил Зимин.

– Это сэр Персиваль Безжалостный, рыцарь ордена Алмазной Твердыни, носитель Клинка Апокалипсиса третьей степени с Золотыми Дубовыми Листьями, кавалер Золотого Локона!

– Не думал, что он похож на барабашку…

– Тебе и не понять, – надулся Ляжка. – Тебе еще далеко до понимания. Это символ, здесь детального сходства не требуется…

– Сделал татуировку – и гляди-ка, человеком заделался, – задумчиво сказал Зимин.

Ляжка не ответил и с гордым видом проследовал к своему колесу и принялся проверять степень его амортизации, степень износа частей. Зимин усмехнулся: ему представилась старая колхозная лошадь, проверяющая собственную упряжь перед посевом озимых. Жалкое зрелище. Когда Ляжка забрался в колесо и принялся производить беговую разминку, Зимин не вытерпел этого и отвернулся. Он подумал, что, судя по жизнерадостной старательности, от чавкала Ляжка избавился.

– Если хочешь, я могу сделать защитную татуировку и тебе, Доход, – прервал Перец его размышления. – Вообще-то…

– Спасибо, в другой раз, – отказался Зимин. – Мне мама строго-настрого велела не делать никак татуировок, она воспитана в старых традициях.

– Мастер, – позвал из колеса Ляжка. – А у тебя… а у тебя…

– Ты хочешь спросить, есть ли татуировка у меня? Есть ли то, что меня охраняет?

Ляжка почтительно кивнул и чуть ли не просунул голову между прутьями.

– Достойны ли вы? – задумчиво сказал Перец.

– О да, монсеньор, – пискнул Ляжка из колеса.

– Дубина, – вздохнул Перец. – Монсеньор – это духовное звание, рыцарю же полагаются звания светские. Ну да ладно, я думаю, время пришло. Я покажу вам своего хранителя, только прежде вы должны омыть свои лица, дабы не осквернить этот образ своим подлым взором. Идите к луже.

Зимин хотел выразиться, но ругаться с утра было лень, он отправился к луже и стал умываться пальцем. Перец заметил это и посоветовал умываться в полную силу, в противном случае не видать Зимину охранной татуировки как собственных ушей.

Ляжка тоже выскочил из колеса и побежал к луже, и умывался хорошенько, даже тер щеки песком, Зимину стало даже как-то противно от такой старательности.

Они помылись и подошли к Перцу. Зимин вдруг с неудовольствием заметил, что количество фурункулов на плечах и спине Перца изрядно сократилось, видимо, физический труд шел ему на пользу. А может, фурункулов стало меньше оттого, что Перец их больше не злил своими расковыриваниями – инструменты-то у него изъяли.

Охранники на валунах заволновались, а потом один из них крикнул:

– Работать давайте! А то обеда не получите, блохастики.

– У нас вакации, – серьезно ответил Перец.

И пока охранники думали, что такое вакации, Перец торжественно размотал повязку на своем левом плече.

– Это портрет благородной дамы, – сказал Перец. – Чье имя высечено огненными буквами в моем сердце.

Зимин пренебрежительно взглянул на руку Перца.

Это был на самом деле портрет. Тончайшая работа, почти как фотография, только гораздо лучше. Светится.

– Этот портрет сделал бродячий художник, который однажды заглянул в Светлозерье. Я отдал за этот портрет шпагу с золотым эфесом в виде морского змея, вступившего в схватку с кашалотом. Художник работал над ним почти неделю, и всю неделю я не ел, а пил лишь росу, собранную гномами на лугах. Знаешь, это…

Перец рассказывал еще и еще, но Зимин его уже не слушал. Он смотрел.

Зимин смотрел и чувствовал, как окружающий мир, серый, болотный и вонючий, растекается добрыми яркими красками.

И еще он чувствовал, что в его жизнь проникло что-то новое, яркое, интересное и совершенно непохожее на то, что было раньше.

Потом Перец завязал портрет.

Так Зимин первый раз увидел Лару.


Глава 10

Магистр и карты

<p>Глава 10</p> <p>Магистр и карты</p>

Они работали пять часов, потом были обед из картофельной баланды с сухарями и полчаса отдыха. Они лежали на земле и стравливали на спор вишневых клопов, которых Перец притащил с болота. Перец пребывал в аристократической тоске и гонял своего клопа вяло и отрешенно, Ляжка тоже особо не усердствовал, Зимин гонял нормально и поэтому всегда выигрывал. Играли они на щелбаны, но поскольку Перцу щелбаны бить было нельзя – ленники не могут бить щелбаны своему сюзерену, Зимин пробивал все щелбаны несчастному Ляжке.

– Скажи, мастер, а отсюда выбраться вообще можно? – спросил Зимин, воспользовавшись обрушившейся на Перца меланхолией и добродушным настроением.

– Отсюда? Нет, мой верный наперсник и возможный будущий оруженосец. Тут кругом глубоководные болота, в болотах враждебная фауна, а дороги никто не знает. Отсюда не выбраться, если у тебя нет крыльев или пердолета… Отсюда не выбраться.

– Да нет, я вообще говорю. Из Страны Мечты.

– Из Вундерланда? Из этих благословенных мест, где каждый может найти то, что хочет его сердце? – И Перец обвел болота жестом Гамлета. – Можно. Но тяжело.

– А чего ты не выбираешься?

– Я-то? – Перец ловко подтолкнул своего клопа на территорию Зимина. – А зачем мне выбираться? Мне и так хорошо. Даже очень.

– Хорошо? Чего здесь хорошего-то?

Зимин вспомнил портрет на плече Перца и подумал, что кое-что интересное здесь, конечно же, есть.

– Здесь все хорошо. – Перец подоткнул своего клопа соломинкой, и тот бросился в атаку. – Здесь я человек и живу как человек. Никто надо мной не висит. Тот мир – он не наш. Он не наш. Он не наш, когда тебе десять лет, и не наш, когда тебе тридцать. А когда тебе полтинник – он уж совсем не наш. Принадлежит каким-то серьезным дядькам. Мне противно в нем жить.

Перец плюнул.

– А этот мир – мой. И твой. И Ляжки. Здорово же: целый мир – и твой, делай что хочешь.

– А эти? – Зимин кивнул в сторону охранников. – Как же быть с этими?

– А эти такие же, как я. Сегодня я к ним в плен попал и вкалываю на них, завтра они ко мне попадут. Все по-честному. А там – нет. Там я всегда с киркомотыгой, а кто-то другой всегда в белом шоколаде. Понял?

Зимин промолчал.

– Там у меня ничего, – сказал Перец. – Ничего.

– А как ты сюда попал? – Зимину надоело обороняться, и он уступил Перцу.

– Легко. – Перец одержал победу и всыпал Зимину десять щелбанов. – Ну, не совсем легко… Ты знаешь, что такое Переписка?

– Так, слышал что-то… – Зимин пожал плечами. – Типа игры такой, да? Все пишут друг другу записки и ищут тайное место.

– Так вот, в Переписке были какие-то полунамеки, ну там, сбыча мечт, зазеркалье и тому подобное. Я стал искать, но толком никто ничего не знал, я три года письма писал, прежде чем нащупал хвост. И еще полгода, чтобы выйти на человека. Он мне показал путь.

– Какой путь? – Зимин выпустил своего клопа на свободу.

– Это сложно понять. Берешь книгу. В принципе можно любую, но только ту, которая тебе до безумия нравится. Хоть руководство по подледной ловле рыбы. Так вот, там надо переставлять фразы в определенном порядке…

Зимин сделал невнятное лицо.

– Ну, вот ты как сюда попал? – решил пояснить Перец.

– Через диск. Купил диск вот у этого долбонавта…

Зимин указал мизинцем на Ляжку.

– Вот видишь. Кто-то попадает через диск, кто-то через книгу, кто-то мазь особую делает, а кто-то ищет Перекресток… Все попадают по-разному. Я через книгу. Надо переставлять фразы. Переставляешь, переставляешь, а потом бац – и попадаешь сюда. Как заклинание.

– А выбраться-то как, мастер? – спросил Ляжка.

Перец хмыкнул.

– Я выбираться не хочу, я уже говорил. У меня тут… дел много. Я на море еще не был. А я очень люблю море…

– Тут даже море есть? – удивился Ляжка.

– А как же? Даже не море, а, говорят, целый океан. Он находится в центре земли – и это самое лучшее здесь место. Мне туда надо обязательно съездить, я еще никогда не был на море, но очень его люблю. Море, оно…

Перец задумался и долго смотрел куда-то в сторону.

– Для того чтобы выбраться отсюда, надо измениться, – сказал он. – Вот и все… Что это там?

Перец сощурился и указал пальцем в сторону горизонта. Зимин повернулся.

– Колдоперы, – Перец плюнул на землю. – Чего-то они шибко суетятся сегодня…

Со стороны солнца приближалась стайка всадников. Охранники действительно засуетились. Они отряхивали плащи от синей пыли, протирали очки и плевали на сапоги – это для того, чтобы сапоги лучше блестели. Зимин заметил, что глаза у них действительно красные, как у кроликов-самоубийц. Ляжка вопросительно посмотрел на Перца.

– Кажется, начальство пожаловало, – зевнул Перец. – Не люблю начальство, начальство всегда руководит…

Когда всадники приблизились, Зимин заметил, что один из них не в черном плаще с капюшоном, а в плаще белом. Видимо, белый цвет как раз и обозначал принадлежность к начальственному сословию.

Всадники круто спикировали вниз, зависли над копями, как американские истребители палубного взлета, затем медленно опустились на землю. Белый всадник ступил на землю, ребята в черных плащах сомкнулись вокруг предводителя кольцом, в воздухе явственно запахло озоном от собираемых молний.

Предводитель был невысок и щупл, впрочем, как и его охрана. Зимин подумал, что это, наверное, оттого, что они много плачут, и их жизненные силы истощены этим плаканьем. В пользу данной версии свидетельствовало и то, что предводитель был тоже в очках. И в капюшоне.

Стало тихо, даже рев на болотах затих, будто болотные твари тоже почувствовали, что приехало начальство. Тишину испортил Перец.

– Уэл-уэл-уэл, – громко сказал он. – Посмотрите-ка, он, как всегда, весь в белом и по колено в повидле, а мы, как всегда, по колено не в повидле…

И стал демонстративно ковыряться в носу.

– Здравствуй, Пашка, – сказал человек в белом. – Ты прекрасно выглядишь, физический труд тебе к лицу.

Он подошел к Перцу и уселся на маленький складной стульчик. Его охрана осторожно убрала в сторону кувалду и отодвинула Зимина и Ляжку.

– Привет, белая горячка, – Перец ковырял в носу. – Как твое плечо?

– Болит, – вздохнул человек. – Твоими заботами… Кость срослась так плохо…

– Хорошие были времена, Ваца, – вздохнул Перец. – Не то, что сейчас…

– Да, да. Но жизнь вносит коррективы.

И оба загадочно улыбнулись. Зимин подумал, что они, наверное, вместе учились в конно-балетном училище. Там, в реальном мире. И не исключено, что оба окончили его с отличием. И обоим были вручены настоящие бордовые конно-балетные шаровары.

– Кстати, – гость потер плечо, – не называй меня этим именем, мне оно не нравится, ты же знаешь. Называй меня по-простому, по-дружески. Магистр.

– Тогда уж и ты, Магистр, зови меня Персивалем и рыцарем.

И Перец надулся.

– Хорошо, хорошо, пусть так… рыцарь сабли Армагеддона…

– Клинка Апокалипсиса, – поправил Перец. – И кроме того…

– Ладно, ладно, пусть так. Клинка Апокалипсиса, служитель локона, служитель кокона и кто ты есть еще там… Ваша иерархия так горизонтальна и запутанна… Кстати, кто это рядом с тобой? Твои рабы?

– Оруженосцы, – уточнил Перец. – Скоро станут рыцарями. Благородные люди, не то, что твои плаксы.

Магистр пожал плечами и снова поморщился от боли.

– Обстановка ухудшается, – сказал он. – Серьезно ухудшается.

– В каком смысле?

– В том смысле. В том самом смысле.

– В каком – в том? – не понимал Перец или делал вид, что не понимает.

– В том, что наши худшие опасения подтверждаются…

– Это ваши худшие опасения подтверждаются, – перебил Перец. – А у меня вообще нет никаких опасений – ни лучших, ни худших. Рыцарю не свойственны опасения, рыцарь смотрит трудностям в глаза, рыцарь плюет на трудности, как, впрочем, на тебя, Магистр, и на всех твоих лизоблюдов…

– Оставь свою пропаганду, – начал злиться Магистр. – Я говорю о том, что в ближайшее время все может закончиться. Все и совсем.

– Колдоперы твердят об этом годами. Даже книжки сочиняют. А уж сколько пророчеств вы расплодили! У вас там каждый шизик пророчествует! Каждый год должно все закончиться, а все никак не заканчивается.

– Признаки говорят об обратном, – покачал головой Магистр. – В разных местах…

– Знаю я ваши признаки, – рассмеялся Перец. – Кошки начинают говорить, у грибов глаза отрастают. У вас там младенцы с собачьими головами еще в лесах не ползают?

Магистр взбесился и, чтобы разрядить свою ярость, пульнул в сторону молнией. Молния поразила Ляжку, он заскулил и спрятался за камень.

– Как смеешь ты портить мое имущество? – взъярился Перец и швырнул камнем в одного из охранников.

С рыцарской меткостью – камень попал в голень. Послышался неприятный костяной звук, и охранник осел на землю. Обстановка начала накаляться, молнии на пальцах у охранников заплясали интенсивней, воздух наполнился треском и запахом озона, у Зимина заломило зубы от разлитого в воздухе электричества.

Но Магистр остановил назревающую стычку, взмахнул рукой, и черные плащи спрятали молнии в рукава.

– «Миру мир, войны не нужно» – вот девиз отряда «Дружба», – сказал Перец и бросил камень на землю.

– Хватит обезьянничать, – скрежеща зубами, произнес Магистр. – Дело нешуточное, я повторяю. Мы объявили всеобщую готовность…

– Все колдоперы взяты под ружье! Все пердолеты заправлены слезами! Перочинные ножи наточены! Очки протерты! Участникам операции выданы таблетки от метеоризма…

– Трепло! – зашипел Магистр и крикнул охранникам: – Кормите их раз в два дня! Змеиным супом! Хлеба и овощей не давать!

Охранники ухмыльнулись. Магистр начал подниматься со стульчика.

– Постой, Вацлав, тьфу ты, Магистр, – Перец преградил ему путь.

Магистр обошел вокруг Перца. С совершенно независимым лицом.

– Постой, Маги, давай в карты перекинемся, – совершенно неожиданно предложил Перец. – По-благородному, в очко…

Магистр остановился.

– Или боишься? – усмехнулся Перец. – Ведь в прошлый раз я тебя хорошенько разул, ты, Ваца, я помню, даже в нижнем белье…

– Давай! – рявкнул Магистр, и его нос даже вздрогнул от решимости. – Ужель силы земли и четырех стихий не помогут мне одолеть тебя! На интерес! Чтобы подтвердить, что удача отвернулась от тебя!

Зимин икнул от непонимания. Благородный рыцарь Всадник П., оказывается, играл в карты.

– На интерес я со своими вассалами играю, – заявил Перец. – Признай себя моим вассалом публично, и я охотно сыграю с тобой на фофаны.

– Но у тебя ведь ничего нет, – усмехнулся Магистр. – Кроме твоих цепей. Да и те наши. Тебе не на что играть.

Перец задумчиво поскреб подбородок и сказал:

– У меня есть два отличных вассала, за каждого я отдал по двести мильрейсов [16]. Один…

Перец поглядел на Ляжку.

– Один силен как слон, безжалостен в бою, умеет прыгать с вышки…

– С какой? – заинтересовался Магистр. – С парашютной или в бассейн?

– С обеих. Даже с закрытыми глазами. Другой…

Перец указал на Зимина:

– Другой умен, как старая кобра, хитер, как яванская лиса, быстр, как…

– А с вышки он умеет?

– Конечно. Хоть с Останкинской. К тому же он потомственный скальд и миннезингер, его отец выступал с дрессированными енотами в цирке шапито.

Магистр с интересом посмотрел на Зимина.

– На самом деле миннезингер? – спросил он. – Про одноногую лошадь песню знаешь?

– Знает, – заверил Перец. – Он даже про безногую знает, мне ее каждый вечер поет перед сном. Отличный вассал, верный. На меня напала банда гоблинов – он прикрыл меня своим телом от их ядовитых зубов.

Магистр тоже принялся чесать подбородок и поглядывать на Зимина с интересом. Поглядывал, наверное, минуту, потом сказал:

– Это все пустое, Пашка. Эти двое хоть и твои вассалы, но при этом они еще наши пленники. Их ставить ты не можешь.

Перец злобно стукнул кулаком в ладонь.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Если не хочешь играть на изумительных вассалов, то так и быть. Если ты выиграешь, то я, так и быть, поговорю с рыцарями Совета Светлозерья о ваших затруднениях. И они примут взвешенное решение. А ты чего поставишь?

– Я? Ну, пожалуй, поставлю мешок картошки.

– Не пойдет! – сразу отрезал Перец. – Мешок картошки – он же тебе тоже не принадлежит. Мешок картошки принадлежит вашему гнусному Ордену. Приличные люди ставят только свои вещи. Например, свою мантию.

Перец указал пальцем.

Магистр посмотрел на свой белый плащ с рукавами и мантией, подумал и кивнул:

– Ладно. Только чур я тасую, а то я вас, рыцарей, знаю, ля-ля-тополя…

– Оскорбляешь при исполнении. – Перец ловким движением вынул из воздуха карточную колоду и протянул Магистру.

Магистр принял колоду, просмотрел, помял, пощупал, произвел над картами несколько пассов.

– На благородные рыцарские карты ваши ужимки не действуют, – усмехнулся Перец. – Можешь хоть с бубном вокруг поплясать. Тоже мне, Вольф Мессинг [17]

Магистр не обратил на это никакого внимания. Он поколдовал над картами, тщательно их перетасовал и протянул Перцу.

Перец презрительно сдвинул колоду.

Зимин с интересом подошел поближе.

Магистр протянул Перцу две карты, две положил перед собой – на специальном раскладном стульчике.

Перец взял карты, поморщился.

– Еще.

Магистр протянул Перцу карту.

– Еще.

Магистр усмехнулся и протянул еще.

– Хватит, – Перец зевнул. – Себе.

Магистр осторожно вытащил из колоды карту, неприлично выругался и бросил свои карты.

– Перебор, – ласково сказал Перец. – А у меня восемнадцать.

Магистр ругнулся еще, затем взял себя в руки и снял плащ. Зимин ожидал увидеть под плащом футболку или на крайний случай майку, но ни того, ни другого под плащом не оказалось. Все туловище Магистра было покрыто угловатой конструкцией, состоящей из проволоки, чугунных блямб и весовых гирь. Конструкция выглядела мрачно и средневеково, Зимин никогда не думал, что волшебники могут употреблять такие.

– Ты носишь вериги? – расхохотался Перец. – Вот это новость, Ваца! Вы там в своем Магическом Ордене совсем с ума посходили!

– Не сметь обсмеивать! – злобно сказал Магистр. – А то играть не буду.

– Ладно, ладно, не обижайся. Только скажи: зачем тебе нужны вериги? Вериги же носят монахи, старцы всякие, а вы не монахи. Зачем тогда?

– Отстань, дубина, тебе все равно не понять. Что ставишь?

– Мантию, – Перец потряс мантией. – Мантию против вериг. Мне хочется иметь эти вериги, мне кажется, что из них можно понаделать хороших грузил. В Светлозерье водятся просто непревзойденные налимы. Магистр, ты любишь налимью печень? Налимья печень ничуть не хуже печени трески, в сущности налим и есть пресноводная треска. Когда ты станешь моим вассалом, Ваца, я буду каждый день потчевать тебя налимьей печенью с кайенским перцем…

Магистр стукнул кулаком по стульчику.

– Хватит болтать, – крикнул он. – Вериги так вериги. Продолжим.

Зимин подумал, что на месте Магистра он никогда не рискнул бы играть с Перцем. Ни на каких условиях. Но Магистр остановиться не мог. И вторая партия окончилась с таким же результатом, как первая. Магистр громогласно проклял всех рыцарей, которые когда-либо рождались под лучами всех светил Млечного Пути.

Он с трудом снял вериги и протянул их Зимину. Зимин с сочувствием увидел, что вся тушка у Магистра была покрыта шрамами, ссадинами и синяками. Видимо, ношение вериг не способствовало укреплению здоровья.

– Ваца! – хихикал Перец. – Ваца, может, ты поколдуешь? Вызовешь сюда какого-нибудь духа, а, Ваца? Я слышал, ты в прошлом году…

– Прекрати молоть вздор, ты не в своем замке! – Магистр снял сапоги. – Ставлю сапоги против вериг и мантии!

– Как говорится, только против вериг.

– Согласен.

Магистр принялся тасовать колоду в третий раз. Зимин продолжал наблюдать.

Перед ним разыгрывалась сцена, которая разыгрываться не могла в принципе. Сэр Персиваль Безжалостный, рыцарь ордена Алмазной Твердыни, носитель Клинка Апокалипсиса третьей степени с Золотыми Дубовыми Листьями, кавалер Золотого Локона обыгрывал в карты Магистра Магического Ордена, Верховного Мага Страны Мечты Вацлава, фамилия неизвестна. Из одежды на Вацлаве оставались лишь совершенно не волшебные плавки с крокодилом и большой амулет на шее. И сапоги с длинными, загнутыми кверху носами.

Голый Магистр был похож на цыпленка. Торчащие кверху ребра – следы явно перенесенного в детстве рахита, общая фиолетовость, отметины от вериг. Магистр ругался, бил себя по коленям, проклинал мировое рыцарство и средневекового французского поэта Кретьена де Труа, сочинителя героических поэм и трубадура.

Перец же веселился от души. Он завернулся в белый плащ, который был ему совершенно мал и на который он немедленно понаставил синих отпечатков ладоней.

Они продолжили игру, и через минуту на Магистре остался только медальон и плавки. Магистр в бешенстве подбросил карты в воздух и испепелил их молнией. Карты осыпались черным пеплом.

– Твоя удача тебе не изменила! – Магистр погрозил Перцу худосочным кулаком. – Воистину лукавый стоит за твоими плечами!

Магистр плюнул за левое плечо, щелкнул пальцами, и один из охранников передал ему плащ. Плащ был велик, Магистр его примерил, потом рыкнул и просто обмотал плащ поперек туловища.

– Удача благоволит к тем, кто прав, – изрек Перец. – А прав тот, сквозь сердце которого растут корни Истины.

– Давай еще сыграем! – подступился Магистр. – Последний раз, я отыграюсь!

– У тебя ничего больше нет, – ответил Перец. – Разве что на пердолет…

– Помела тебе не видать! – посуровел Магистр. – Можешь не рассчитывать!

– Так я и знал. – Перец снял белый плащ, бросил его на землю.

Наступил ногой на рукав, дернул. Наступил на другой, дернул. Плащ превратился в длинный камзол. Перец оценивающе на него посмотрел и с отвращением швырнул Зимину.

– Можешь надеть, – разрешил Перец. – Это согреет тебя в холодные ночи.

– Спасибо, мастер, – кивнул Зимин. – До смерти благодарен.

Он надел плащ. Плащ был хороший и действительно теплый, может быть, даже шерстяной.

Магистр топнул в ярости ногой.

– Без пузырей, – сказал Перец. – Мои вассалы этого не поймут. Кстати, Ляжка, это тебе. Тебе пойдет. Тебе надо смирять плоть втрое усерднее, чем твоему другу.

И он швырнул Ляжке вериги.

– Спасибо, мастер, – прогудел Ляжка, но не очень радостно, вериги носить ему не очень хотелось.

Магистр топнул ногой еще раз.

Ляжка поежился и опасливо надел на себя устройство из цепей, гирь и колючей проволоки. Перец одобрительно кивнул, пришел в благодушное настроение и решил продолжить переговоры.

– Вы нашли центр? – спросил он. – Центр распространения?

– Нет, – скрипнул зубами Магистр.

– Скрипеть зубами вредно, – зевнул Перец. – Эмаль разрушается. Но сейчас мы о другом. Вы узнали, кто стоит за всеми вашими говорящими телятами?

Магистр промолчал.

– То есть вы хотите сказать, что, кроме грибов с глазами – их едят – они глядят – у вас ничего нет? Только сказки?

– Это немало, поверь, – Магистр боязливо оглянулся. – Я слышал… я слышал, что в одном из пуэбло гномов родился теленок с человеческой головой, а через несколько дней все гномы исчезли…

– Ахтунг! Ахтунг! – громко крикнул Перец. – Внимание! Внимание! Говорит Германия! Поворотный момент истории! Объявился Воин Зла – Полюбишь и Козла! Все на борьбу с оккупантом!

Магистр приложил руку к губам и зашикал.

– Вацлав, ты что? – Перец постучал себя по голове. – Что с вами со всеми?! Колдоперы стали похожи на баб! Рассказывают друг другу разные сказки и сами в них начинают верить! Это же полный…

Перец громко постучал себя по голове второй раз.

– Нам надо подумать об объединении сил, – Магистр схватил Перца за обе руки. – Нужно договариваться. Нужно думать о будущем!

– Я с вами, подлые колдоперы, договариваться никогда не буду, – заявил Перец. – С вами договариваться, что против ветра плевать – всегда надуете…

Перец с удовольствием принялся натягивать магистерские сапоги.

– Да пойми ты! – Магистр схватил Перца за руку. – Я не хотел говорить, но теперь скажу. Слушай, напыщенный рыцарский придурок! Судя по всему, они взялись за нас серьезно. За последний месяц уничтожены два наших форпоста. Люди просто исчезли, и все! Никого не осталось, даже чтобы рассказать!

– Хороший колдопер – мертвый колдопер…

– Да очнись ты! – заорал Магистр. – Сегодня они напали на нас, завтра и до твоего Светлозерья очередь дойдет. Этот тип не остановится! Я в этом больше чем уверен.

Перец расхохотался.

– Больше чем уверен, – сказал он. – А я больше чем уверен, что твои дурни просто разбежались со страху! Увидели болотную химеру, вскочили на свои дристолеты – и в разные стороны! Что я их, не знаю? Хилые, трусливые люди.

– Они никуда не улетели, – возразил Магистр. – Все помела остались на месте… И там еще… Там в некоторых местах все было засыпано красной пылью.

– Не улетели, так убежали. Бегают они хорошо, тебе ли не знать… Сапоги чуть маловаты, ну да ничего, разносятся… Красный порошок – да там пустыня недалеко, принесло песчаную бурю с красным песком, вот и все. На пердолет играть, значит, не будешь?

– А пошел ты! – Магистр плюнул и погрозил кулаком кому-то в сторону болот.

И Зимин вдруг с удивлением понял, что Магистр Магического Ордена – тоже, в общем-то, мальчишка. Маленький, щуплый, белобрысый. И весь в шрамах.

– Эй, Ваца, прилетай еще, – крикнул Перец. – Может, портки отыграешь…

Магистр не ответил. Он погрузился на свое помело, махнул рукой охране, и крыло сорвалось в небо.

Обед Магистр все-таки оставил, и Перец, Зимин и Ляжка приступили к трапезе, хотя времени с завтрака прошло тоже немного.

– Я его знаю, – рассказывал Перец, пережевывая гуляш из репы. – Не по той жизни, по Стране Мечты. Мы с колдоперами давно воюем. А Ваце я ключицу как-то сломал. Это было, наверное, год-полтора назад, в битве у Нового Моста. Половина моста нам принадлежит, а другая половина колдоперскому Ордену. Ну, мы и решили, почему только половина моста наша? И два месяца воевали. Правда, ничего не вывоевали, они завербовали огнеплюя, а против огнеплюя не попрешь. Тогда мы тоже завербовали огнеплюя, но война уже кончилась, поскольку сама причина конфликта испарилась – драконы случайно спалили мост…

Перец с удовольствием похлопал по голенищам.

– Хорошие были времена… Когда Магистр учился в школе, другие дети просто так, для прикола, заперли его на ночь в подвале. После этого он почти год не разговаривал… Вот так.

На секунду Перец стал серьезным, Зимин даже испугался, что сейчас Перец расскажет еще что-нибудь неприятное из той жизни, но Перец не рассказал. Он снова стал обычным. Злобным, насмешливым и кусачим. И сказал:

– Вот вы оба уже неоднократно доставали меня вопросами, как отсюда сгаситься. Так вот, я открою вам секрет. Я знаю способ.

– А я вовсе не хочу никуда бежать, мастер, – грохнул веригами Ляжка. – Я только сейчас почувствовал, как я счастлив…

– А ты? – Перец посмотрел на Зимина. – А ты счастлив?

Зимин не ответил.

– Истинный рыцарь не может жить спокойно, если рядом кто-то несчастлив, – проникновенно сказал Перец. – Поэтому я, так и быть, поведаю рецепт, хотя отрывать от себя таких добрых рабов мне жалко всем сердцем. Слушайте же.

Ляжка подвинулся ближе, прижимая к груди вериги, чтобы не брякали. Лицо у него приобрело воодушевленный вид.

– Надо взять в равной пропорции гуано птенца яблочной птицы, сопли полосатой трески, два золотника сушеных крыльев райских бабочек, все это залить муравьиным спиртом и дать настояться два полнолуния…

По мере того как Перец выдавал рецепт, воодушевление на лице Ляжки рассасывалось и трансформировалось в разочарование. Когда Ляжка понял окончательно, он надулся и отвернулся от Перца вообще.

– Не обижайся, мой верный Ляжка, – утешал его Перец. – Это шутка. Но сам посуди: зачем тебе возвращаться? Тебе что, тут плохо? Скоро мы вернемся в Светлозерье, я подарю тебе станок для изготовления сахарных леденцов и патент старшего ключника. Будешь счастлив, честное слово! А там ты кто? Обычный толстый парень, которого дразнят мальчишки и не любят девчонки. А тут старший ключник! Нет, не так. Хранитель ключа! Это же должность! Это же масштаб! Человеком сразу станешь. Личностью! Да еще и леденцовый станок!

Ляжка покорно улыбался.

– Вы все еще хотите вернуться, мои любезные? – продолжал Перец. – Но вы ведь не правы… Я повторю вам в очередной раз – тут лучше, чем там. А вы знаете, почему тут хорошо? Потому что тут нет этих, с умными лицами. Вы еще юны и несведущи в жизни, но когда вам стукнет лет по пятнадцати, вы поймете, как тут все хорошо. И тут их нет! Тут Свобода. Они сюда не бегут, не видят здесь прибавочной стоимости. Тут не откроешь торговый дом!

Перец рассуждал еще минут пятнадцать, потом охранники велели заканчивать с трепологией и идти ударно работать на благо великого и могучего Ордена.

Они пошли работать и работали до вечера. Перед самым отлетом Перец устроил потасовку. Подошел к одному из охранников, улыбнулся, а потом плюнул ему в рожу.

Охранник такого оскорбления стерпеть не мог. Он забыл про все молнии и просто, от всей души саданул Перца по морде. Перец ответил, остальные охранники к веселухе присоединились.

– Престидижитаторы дешевые! – орал Перец, отбиваясь. – Вам на рынках старушек обманывать! Сверчков вам дрессировать! Я вас презираю!

Перец был могуч, Перец был искушен, но численное превосходство было не на его стороне. Очень скоро он сдох, прижал колени, закрылся локтями и только ойкал, когда удары охранников попадали в цель.

Охранники с ленивым рвением пинали Перца минут, наверное, пять, потом выдохлись. И тут неожиданно Перец вскочил, повалил одного охранника, повалил другого, и теперь в ржавой сухой пыли копошился уже целый комок.

Вскоре охранникам наскучило бороться со здоровенным Перцем, и они принялись лупить его молниями, в результате Всадник П. забился в какую-то щель и пулялся оттуда мелкими камешками. Тем временем стало темнеть. Охранники плюнули на него по очереди и двинулись к своему помелу.

– Жратвы опять не будет, – грустно сказал увешанный веригами Ляжка.

– Не будь рабом своего желудка, – просипел Перец из щели. – Ложкой роешь себе могилу.

– У меня нет с собой ложки, – вздохнул Ляжка.

– У тебя должна быть внутренняя ложка, – неожиданно для себя сказал Зимин. – И ты должен есть ею даже в случае, если ты ешь руками.

– Молодец, – Перец высунулся наполовину из щели. – Вижу в тебе будущего рыцаря…

Охранники устроились на своем длинном помеле, по земле закружилась пыль, и помело стало тяжело подниматься в небо.

– Передайте привет вашему Магистру! – крикнул Перец. – Пусть в следующий раз наденет подштанники поприличнее, убогие подштанники меня шокируют, я потом питаться не могу.

– А ты и так не сможешь, – крикнул сверху один из всадников.

Так оно и получилось – никакого провианта охранники не оставили. Ляжка вздохнул и выкатил из лачуги три самурайских ужина. Но поужинать даже таким образом не пришлось – Перец созвал их к костру и совершенно неожиданно изложил своим добрым вассалам план побега с копей.

План был авантюристский, но другого все равно не было. Перец предлагал захватить помело.

Сложность заключалась в том, что у всадников, их охранявших, своих средств передвижения не было. Вечером за ними прилетало грузовое помело, забиравшее и охрану, и синюю пыль. Помело не опускалось на землю, а зависало метрах в двух. Вниз сбрасывали веревочную лесенку, охранники поднимались по этой лесенке, грузили кувшины с пылью и улетали. Надо было захватить помело очень быстро, так, чтобы всадник не успел поднять его выше.

– И еще нам нужно топливо, – добавил Перец. – Синей пыли у нас навалом, осталось запастись раствором соли. Поэтому возьмите бутылки, садитесь вокруг огня, я скажу вам слово, которое должно быть услышано каждым уголком ваших заплесневелых сердец. Ибо без нужных слов ваше сердце не сможет исторгнуть слезы должной чистоты. Я же покажу вам, как эти слезы исторгнуть. Все по системе Станиславского, все по науке.

Перец выдержал паузу.

– Надо представить самый трогательный момент в вашей жизни, тогда ваша душа наполнится чистыми, как горный родник, слезами, и все будет в порядке. Понятно, двуустки?

– Понятно, – кивнули Зимин и Ляжка.

– Тогда начнем. Начинает Ляжка. Ляжка, расскажи нам самый трогательный момент в твоей жизни. Только расскажи по-хорошему. Без всяких выкрутасов.

– Ладно. Ладно.

Ляжка принялся тереть виски, затем стал рассказывать:

– Моя мать работает на… на вокзале. Однажды там поставили аппарат, который производил мороженое. Мать мыла там полы, а через месяц ей в качестве премии разрешили съесть столько мороженого, сколько она может. Она привела меня. И я стал есть мороженое. Я съел два килограмма. А потом у меня началась ангина. Два месяца в школу не ходил.

– Это, конечно, трогательно, – сказал Перец. – Но немножко не в тему. Я лично не разрыдался. А ты, Доход?

– Я тоже не разрыдался, – ответил Зимин.

– Вот видишь. А надо, чтобы мы разрыдались. Расскажи чего-нибудь теперь ты, Доход. Что-нибудь про котят или воробушков, это всегда слезы вызывает. Или про морских котиков, стремящихся найти своих пропавших без вести родителей. Ущипни меня за душу, Доход, и так и быть, я подарю тебе того прекрасного сушеного карася.

– Ляжке подари, – сказал Зимин и принялся врать. – История такая. Однажды мне купили щенка…

– Стоп! – Перец сделал останавливающий жест рукой. – Стоп! Дальше не надо! Дальше я все представил с помощью мощного воображения. Это восхитительно! Это самая трогательная история, что я слышал!

И Перец разразился слезами. Он рыдал бурно, навзрыд, Зимин подумал, что с такой страстью, наверное, могла рыдать маленькая девочка, любимого хомяка которой папа случайно раздавил дверью.

Зимин продолжал удивляться.

– Хорошо, – всхлипнул Перец, нарыдавшись. – Очень хорошо. Мне понравилось. Ты продрал меня до слез…

Перец выжал в бутылочку слезы, удовлетворенно крякнул и посмотрел на Зимина и на Ляжку. Бутылочка наполнилась на одну пятую.

Зимин и Ляжка не плакали.

– Не получается, – хмыкнул Перец, оценив результаты своих трудов. – Видимо, ваши души настолько проросли скверной, что искренние чистые слезы через них совсем не пробиваются. Грубые, бесчувственные люди… Впрочем, чего вас винить, вы выросли в жестоком, гадком мире. Придется действовать как обычно, ручным усечением…

– Я к побоям равнодушен! – ответил Ляжка. – К тому же у меня вериги!

– При чем тут побои, – поморщился Перец. – Побои тут ни к чему. Впрочем, как и вериги. Ваш справедливый сюзерен позаботился обо всем. Держите.

Перец сунул руки в карман штанов и достал пару луковиц.

– Колдоперы – хитрый народец, – сказал Перец. – Вы думаете, я с ними за-ради так тут возился? Нет-с! Пока они меня лупцевали – и молниями, и вручную, я прошелся по их карманам. И конечно же, нашел лук! Без лука им ни в жизнь не наплакать ежевечернюю норму! Теперь вы можете использовать этот лук. Натрите им глаза – и очень скоро почувствуете удивительное желание пролить скупые… нет, лучше обильные слезы. Давайте! А я пойду, приготовлю надлежащий аккомпанемент.

Зимин и Ляжка переглянулись. Зимин неловко понюхал луковицу. Лук он не любил.

Ляжка думал по-другому, он думал, что неплохо бы сейчас взять да луковицу и сожрать, а слезу он из себя и так как-нибудь выжмет.

Перец тем временем бережно принес из лачуги самодельную лиру, изготовленную из кривой коряжины и японской лески, и принялся ее настраивать, извлекая из инструмента писклявые и дисгармоничные звуки. Зимин и Ляжка морщились, и трудно было понять, от чего они морщились больше – от лука или от музицирования. Перец извлек еще несколько колебаний воздуха, и Зимин с ужасом вспомнил, что слишком уж давно Перец не пел своих чудовищных песен, не читал еще более чудовищных стихов.

Но песен Перец петь не стал.

– Давайте! – кивнул Перец и взял омерзительный аккорд на своей лире.

Зимин зажмурил глаза и стал натирать веки луковицей. Ляжка последовал его примеру. Через минуту из глаз Зимина потекло.

– Собирайте! – прикрикнул Перец. – А то все впустую!

Зимин и Ляжка принялись собирать слезы платками, а Перец играл на лире, и болота оглашались звуками не менее странными, чем песни никогда не виданных Зиминым болотных дельфинов.


Глава 11

Баллада о страшной Тайне

<p>Глава 11</p> <p>Баллада о страшной Тайне</p>

– Все боятся, – сказал Перец. – Все боятся. В последнее время тут неладно. Говорят, что здесь появилось нечто… Нечто, чего раньше не было.

– Воин Зла? – насмешливо спросил Зимин.

И подумал, что сейчас явление Воина Зла как нельзя кстати. Стоило ему оказаться в Стране Мечты, как в ней немедленно завелся какой-то Воин Зла, как стали пропадать люди и тревога поползла по дальним рубежам…

Хотя в целом всевозможных Воинов Зла Зимин любил. Когда по телику показывали детские сериалы про борьбу ВЗ и ВД (Воинов Добра), Зимин всегда был на стороне ВЗ. Потому что ВД были всегда довольно приторными и скучными, а ВЗ, напротив, все время чего-то придумывали, куда-то спешили, хотели завоевать мир. Они были смешные, жалкие и глупые, Зимин им симпатизировал.

Воины Зла были похожи на Перца.

– Так, значит, все-таки Воин Зла? – спросил Зимин.

– Что-то вроде… Я Магистра обсмеял, но сюда на самом деле пришло что-то, что мы пока не можем объяснить. У нас, у рыцарей, тоже была застава на севере. Там все время кто-то дежурил, все рыцари любят дежурить на заставах, это присуще рыцарскому сословию. Где-то около четырех месяцев назад патруль на заставе пропал. Три человека, никаких следов.

– Может, они просто вернулись в нормальный… в тот мир?

– Не… Они не вернулись. Тут что-то другое. Вообще, есть одна легенда, может быть, это как-то связано…

– Расскажите, мастер, – встрял лизоблюдский Ляжка. – Это очень интересно…

– Хорошо, – кивнул Перец. – Я расскажу.

Перец замолчал и неожиданно стал серьезен.

– Это страшная история, – сказал он. – История, которая началась в том мире и которая, видимо, продолжается здесь…

Это страшная история.

Эта история про мальчика и Тайну.

Жил-был один мальчик. Мальчик как мальчик, ничего необычного. Бабушка у него была старая, она не могла за ним уже присматривать и отдала мальчика в дом инвалидов. Детского дома в их городке не было, а дом инвалидов был, бабушка там договорилась. Мальчик на нее совершенно не обижался, он понимал, что по-другому было просто нельзя, что бабушка ему только добра желала. Там его кормили и поили, а по субботам он к бабушке ходил в гости.

Поселили его в комнату к одному сумасшедшему, он все время читал книжку. Причем задом наперед. А так он ничего был, спокойный. Так этот мальчик и жил. А потом в дом инвалидов приехали люди. И директриса продала им пятнадцать штук своих подопечных. Этого, читающего книжки, тоже. Мальчика не должны были отдавать, но он спал, его приняли за дурачка и тоже забрали.

Их отвезли на военную базу в тайге и стали готовить.

В начале двадцать первого века один биолог столкнулся с очень интересным явлением. Он работал над исследованием поведения крыс. Биолог построил лабиринт из стекла и запускал туда крыс, измеряя время, за которое крысы этот лабиринт проходили. В начале лабиринта крыса, в конце – сыр. Обычная крыса проходила лабиринт за полтора часа. Ученый проводил и проводил опыты, но ничего интересного не происходило. Некоторые крысы проходили лабиринт лучше, другие – хуже. И все.

Тогда биолог решил устроить небольшой эксперимент. Как-то раз, еще обучаясь в институте, он прочитал в одной книжке, как пираты истребляли крыс на своих кораблях. Они делали крысу-убийцу. Это довольно просто. Пираты ловили штук двадцать обыкновенных крыс, сажали их в большую крепкую бочку, бочку плотно запечатывали, только чтобы воздух проходил. Сначала крысы сидели просто так, потом их начинали мучить голод и жажда. Потом они начинали убивать и поедать друг друга. В итоге примерно через месяц, а иногда раньше, в бочке оставалась одна крыса. Эта крыса была абсолютно безумна и яростна. Ее выпускали из бочки, и она за несколько дней истребляла всех крыс на корабле. Ни одна нормальная крыса не могла ей противостоять.

Ученый решил посмотреть, как будет вести себя крыса-убийца в лабиринте. Он закупил в магазине материал и сделал такую крысу. Запустил ее в лабиринт и пошел выпить кофе, а когда вернулся, обнаружил, что крыса сидит на полу. Прямо посередине лаборатории.

Ученый удивился, решил, что посадил крысу не в лабиринт, а мимо. Он посадил ее еще раз, и крыса еще раз оказалась на полу. Тогда биолог проверил лабиринт, он решил, что в нем дырка. Но дырки не было. Он снова запустил крысу, снова отвернулся, и она снова выбралась.

Биолог провел серию опытов с необычной крысой. После чего продал квартиру, купил гараж, построил в нем лабиринт побольше и занялся исследованиями уже по-серьезному. Результаты были ошеломляющими. Крыса-убийца могла выбираться даже из запаянного стального бидона.

Через год военное ведомство запустило проект «Двери». С неограниченным бюджетом. Во главе проекта стоял биолог. В тайге, в заброшенном подземном городе, который построили для спасения от ядерной войны, создали базу. Подземный город был огромен, в одной только шахте баллистической ракеты мог уместиться двадцатиэтажный дом, а шахт там было несколько десятков.

Был построен лабиринт. Бросать крыс не имело смысла – крысы не могли рассказать механизм проникновения через все преграды. Для того чтобы узнать секрет, нужен был тот, кто умел говорить.

Они провели опыты с шимпанзе. Сначала шимпанзе обучали азбуке глухонемых, затем сбрасывали в лабиринт. Некоторые обезьяны проходили лабиринт, некоторые даже могли что-то рассказать. Но это было долго и ненадежно и не давало никаких практических результатов.

Тогда биолог решился. И перевел проект на более высокую степень.

На людей. Изготавливать подобие крысы-убийцы было нельзя – узнать секрет открытия дверей от безумца вряд ли удалось бы. Поэтому проект «Двери» использовал людей вполне нормальных. Но в ненормальной обстановке. И в больших количествах.

Страх – лучший стимулятор мозговой активности, гораздо лучше, чем сыр. Так говорил руководитель проекта.

Иногда это был голодный медведь.

Иногда волки – стая во главе с безжалостным вожаком.

Иногда коридоры лабиринта заливали кислотой. По-разному.

Использовали бомжей. Или приговоренных к смерти преступников. Их называли застенчиво – материал. Сбрасывали в лабиринт, и никто не выбирался. Но биолог был терпелив. Он продолжал свой эксперимент. Ресурсы-то были неограниченные.

Впрочем, и возможности открывались тоже неограниченные.

Возможность проникать в любую точку пространства – это возможность выиграть любую войну в течение нескольких минут. Открываются двери везде, в тысяче мест – и на вражескую территорию вторгаются танковые дивизии и влетают крылатые ракеты с тактическими ядерными зарядами.

И все. Победа.

Эксперимент продолжался, все шло по плану. Но так случилось, что очередной самолет с материалом упал в тайге – в турбину попал сапсан. Все погибли. А эксперимент надо было продолжать. Надо было придерживаться плана. Тогда руководитель обратился к другим возможностям. Позвонил куда нужно, и директор дома инвалидов продала пятнадцать человек по сходной цене.

Мальчишка был тринадцатым, но сам он об этом тогда еще не знал. В первую же ночь к нему постучалась девочка. Это была дочь биолога – руководителя проекта. Она сказала, что им всем надо бежать, потому что ее отец их всех убьет. Убьет по-настоящему. Потому что тут всех убивают, сказала эта девочка.

Тринадцатый не поверил, он решил, что девочка просто пугает. Но девочка не пугала – каждое утро они недосчитывались одного. Говорили, что их отправляют обратно, в инвалидный дом, и тринадцатый верил. А девочка не верила.

Мой папа разрабатывает новое оружие, говорила она. Она не знает, что это за оружие, но это оружие работает на жизнях людей.

Тринадцатый не верил, он думал, что все это сказки, бабушка всегда рассказывала ему сказки.

Той ночью он почему-то совсем не спал. Той ночью к нему снова пришла эта девочка и снова сказала, что надо бежать. Той ночью ему стало страшно, но он подумал, что это из-за магнитных бурь – в небе вовсю играло северное сияние.

Его сбросили в лабиринт утром.

А с ним двух гигантских анаконд.

На следующий день его должны были найти, но не нашли. Сначала думали, что анаконды разорвали его и проглотили, но анаконды этого не делали. Анаконды были убиты. Причем очень интересно – змеи были сломаны сразу в нескольких местах. Тринадцатый остался жив. Его искали целый день и обнаружили в лесу, недалеко от базы. Некоторые волосы у него поседели, но он был жив. И он вырвался из лабиринта. Его стали спрашивать: как это ему удалось? Они требовали, чтобы он открыл им тайну – секрет проникновения через стены, секрет, позволяющий мгновенно появляться в любой точке пространства.

Тринадцатый молчал.

Сначала его пичкали всякими препаратами типа сыворотки правды, потом стали пытать. Это было очень больно, в пытках они разбирались. И очень долго – времени у них было сколько угодно.

Но тринадцатый молчал.

Тогда руководитель проекта сделал вот что. Он приволок тринадцатого ко входу в лабиринт. И двух оставшихся из дома инвалидов. Руководителю было страшно. Он сам проектировал лабиринт. И он прекрасно знал, что из лабиринта ВЫХОДА НЕТ.

Руководитель подтолкнул инвалидов ко входу и сказал, что бросит их в лабиринт, если тринадцатый не раскроет секрет.

Тогда тринадцатый рассказал.

В ту же ночь двое оставшихся инвалидов ушли с базы. И дочь директора проекта тоже исчезла. Она сбежала вместе с ними. Руководитель проекта остался один на один с человеком, который умел проходить через Двери. Один на один с Секретом.

Но это был не секрет, раскрывающий двери, это было что-то другое. Что-то гораздо страшней. Потому что в течение недели на базе покончили с собой семнадцать человек. Когда руководитель проекта понял, что началась эпидемия, он связался с Министерством обороны и сказал, что они нашли нечто кошмарное. То, что может уничтожить мир.

После чего биолог вызвал бомбардировщик.

На базу сбросили вакуумную бомбу.

– И что? – спросил Зимин.

– После вакуумной бомбы обычно не остается ничего. Проплешина в тайге, вот и все.

Перец закончил рассказ, пнул сапогом головню в костре, в небо взлетели искры. А потом еще долго ворошил палкой в костре и молчал.

– А что стало с тринадцатым? – спросил Ляжка.

– Тринадцатый стал чудовищем, – сказал Перец. – Его психика разрушилась, он изменился, он стал зверем. Ребенок не мог расправиться с двумя анакондами голыми руками. Тогда, в лабиринте, по колено в воде, почти в темноте, где слышен только шорох чешуи по железным стенам, где пахнет кровью…

Перец замолчал и продолжил лишь через несколько минут:

– Говорят, что тринадцатый узнал не только секрет Дверей. Он узнал еще кое-что. Что-то ужасное. Самую страшную Тайну. Что-то, способное разрушить мир. От этой Тайны люди сходили с ума.

Перец снова помолчал и заговорил:

– Он сидел на крыше комплекса и глядел в небо. Внизу была паника, слышались стрельба и крики. Весть о бомбе распространилась, и теперь бывшие сотрудники делили места в вертолетах. Он увидел, как руководитель проекта приложил к виску тяжелый черный пистолет. Но не выстрелил, побежал к вертолету. Что-то взорвалось. Потом небо расчертила белая полоса, через несколько секунд земля вздрогнула, и у него заложило уши – бомбардировщик преодолел звуковой барьер прямо над базой. В небе распустился оранжевый парашют вакуумной бомбы. Внизу заорали громче, стрельба усилилась, но он больше не смотрел вниз, он смотрел только в небо…

– А откуда ты все это знаешь, мастер? – спросил Ляжка. – Ты что, тоже там был?

– Там никого не было, – ответил Перец. – А это легенда. У нас был один рыцарь, он собирал местные легенды и записывал их в тетрадку. Он считал, что те, из проекта «Двери», догадались, что тот мир – не единственный. Он считал, что они знают, что тринадцатый где-то здесь. И может быть, они даже его ищут…

– И к чему ты это рассказал, мастер?

– К тому, что здесь… – Перец кивнул на горизонт. – К тому, что вы должны быть всегда настороже, как я уже говорил. Здесь может произойти все что угодно. И здесь может быть кто угодно. Это такое место…

– А где эта тетрадка? – заинтересовался Зимин. – Ну, с историями?

– Не знаю. Где-то в моем сарае… в моем замке валяется. Когда прибудем в Светлозерье, я найду.

– А что стало с этим парнем? – спросил Зимин. – С тринадцатым? Сам он сбежал?

– Сбежал, конечно. Причем не только с базы. Он сбежал сюда.

– Зачем?

– Его бы там сразу убили. В том мире. Он – самый опасный человек на планете.

– Почему? – спросил Зимин.

– Потому что он знает Тайну. Самую главную Тайну в мире. И еще…

Перец быстро шмыгнул глазами.

– Он зло, – шепотом сказал Перец. – И все зло, которое выдумывается там, собирается вокруг него здесь. Просто. И мы не знаем, что ему нужно. Да и вообще. Одни слухи, одни версии. Мы даже не знаем, как он выглядит…

Перец с подозрением посмотрел на Зимина и Ляжку.

– Он хочет отомстить! – вставил Ляжка. – Это же моржу понятно – он хочет отомстить! Он хочет показать всем этим уродам! Показать!

Перец промолчал.

– Знаете, что бы я сделал? – продолжал Ляжка. – Я бы на его месте вот что устроил. Навербовал бы тут всякой мрази, всяких чудовищ и тому подобной ерунды. А потом бац, открывается портал – он же умеет открывать двери! И из этой двери вываливается стая здешних чудовищ! И они крушат супермаркеты! Захватывают вокзалы, почты, мосты! Мочат всех направо и налево! И никто не может их остановить! Поганый вонючий мир в руинах! Здорово! Молодец чувак, классно придумал!

Перец пристально посмотрел на Ляжку. И Зимин тоже посмотрел на Ляжку с интересом – такой кровожадности он от Ляжки не ожидал.

– Вы чего? – спросил Ляжка. – Вы чего так смотрите?

– Интересная позиция, – ухмыльнулся Зимин. – Не думал, что ты такой Ваня Грозный…

– Пожрал бы ты каждый день макароны, не таким бы Ваней стал! – огрызнулся Ляжка. – Правильно этот тринадцатый задумал, я бы в его банду записался!

Перец ткнул Ляжку в шею.

– Как смеешь ты, жалкий холоп, иметь свое мнение в присутствии рыцаря, пускай даже временно находящегося в плену у неприятеля? Как только приедем в Светлозерье, отправлю тебя на конюшню! Отведаешь у меня шпицрутенов, отведаешь у меня кошек! У меня там есть один умелец, зовут Яша Автохтон, так он кнутом может орехи колоть.

Ляжка надулся и, гремя веригами, отправился к лачуге.

– Пагубный воздух свободы, – заметил Перец. – Что с людьми происходит, даже самые верные… А ты? Ты что по этому поводу думаешь, Доход? Воин Зла, Эмпайр Стейт Билдинг в руинах…

– Технически это сложнореализуемая задача, – сказал Зимин. – Требует большой подготовительной работы.

– Почему это?

– Тут все просто. Если бы я знал Тайну, способную уничтожить мир, я не стал бы звонить об этом направо и налево. На фиг кому нужен уничтоженный мир? Лучше его поработить. Лучше его завоевать. Для начала бы я начал шантажировать правительство…

– У всех разная стратегия, – сказал Перец. – Это раз. А во-вторых, не стоит забывать, что этот придурок псих. Ему не хочется завоевывать, ему хочется разрушать.

Зимин пожал плечами.

– Даже с его возможностями разрушить мир довольно трудно, – сказал он. – Ну, хорошо, он умеет оказываться в любом месте, где хочет. Это ценное качество. Но оно не убережет его от пуль, от вирусов и ядов.

– А если захватить ядерную базу?

– Бесполезно.

О том, что ядерные базы захватывать совершенно бесполезно, знал любой, кто хотя бы раз смотрел кино про то, как голодные русские военные торгуют списанными ядерными боеголовками.

– Базы захватывать бесполезно, – повторил Зимин. – Все боеголовки активизируются централизованно, ключ у Верховного главнокомандующего. Так что если ты даже захватишь – они не взорвутся. Захватывать базы с химическим оружием тоже бесполезно – сам отравишься, вот и все. Драконы, ребята на метлах с молниями – это все, конечно, здорово, но все они и минуты не выстоят даже против какого-нибудь вшивенького «Еврофайтера». Не говоря уже о «Су-27» [18]. Так что тут думать и думать…

– У тебя интересное мышление, – подмигнул Перец. – Из тебя бы получился отличный командующий легионом «Кондор».

– Я в военных стратегиях фронтом командовал, – похвастался Зимин. – Паулюс [19] у меня в плен не в январе, а еще в ноябре сдавался…

– Хорошее качество. А как же страшная Тайна? – прищурился Перец. – Если он возьмет да и расскажет Тайну? И все вокруг начнут вешаться, как на той базе?

– Ну, не знаю, – зевнул Зимин. – Не знаю, есть ли тайна, обнародование которой будет способно перевернуть цивилизацию. Мне кажется, всем давно плевать на все.

– Такая Тайна есть, – сказал Перец. – Наверное…

– Честно говоря, мне плевать, – сказал Зимин. – Густой зеленой слюной. Как всем. Я лично не буду вешаться.

Зимин вспомнил, как ему в девять лет приснился сон, что мир захватили динозавры. И вспомнил, что во сне ему это очень понравилось.

– Не буду вешаться. – Зимин отправился вслед за Ляжкой.

Он забрался в солому, оттолкнул к стене Ляжку и принялся спать, даже не подозревая, что следующий день будет последним днем его пребывания на болотах.


Глава 12

Последний день

<p>Глава 12</p> <p>Последний день</p>

Последний день начался худо. Зимин проснулся и почувствовал, что мир звенит. Мир звенел мерзко и противно, как залетевший в комнату комар. Зимин вспомнил, что так звенит мир перед землетрясениями, и немножко испугался, испугался, что сейчас его будет заваливать скалами. Но потом он вспомнил, что он лежит не в многоэтажном доме, а всего лишь в шалаше из веток засохшей карликовой акации, и бояться обрушения не стоит. Зимин успокоился, и свист сразу же стих.

И тогда Зимин вспомнил, что всю ночь ему снились коридоры и вода.

И анаконды.

Зимин почесался, сказал себе, что анаконды – это к удаче, коридоры и вода – это тоже к удаче. После чего, успокоенный, отправился к гигиенической луже.

За ночь лужа немного подмерзла по краям. Зимин разбил ладонями лед, достал тонкие пластинки и приложил ко лбу. Лед быстро растаял и стек по щекам, это было приятно.

Подошел Перец. Перец был раздет до пояса, он набирал пригоршнями ледяную воду и мылся, громко отфыркиваясь. Зимин искоса посматривал на него, вернее не на него, а на его плечо. Плечо Зимина не было перевязано. Зимин смотрел на это плечо, смотрел на рисунок.

Перец перехватил его взгляд, вытащил белую тряпку и перемотал свой бицепс. Зимин отвернулся.

– Здорово, – сказал Перец. – Мне сегодня особенно здорово. Как тебя зовут?

– Зимин, – ответил Зимин.

– Наверняка Зима? – Перец улыбнулся.

– Да.

– Отлично, – повторил Перец. – Отличнее не бывает. Эй, Ляжка, иди сюда!

– У меня горло болит, – ответил Ляжка и направился к своему колесу.

– Как люди быстро хамеют… – Перец подмигнул. – Горло надо слюной прополоскать…

Зимин был удивлен. Перец вел себя странно, очень странно и необычно. Зимин даже чуть испугался. Он хотел было спросить Перца, здоров ли он, но Перец вернулся в свое обычное настроение и стал рассказывать Зимину, что у него в замке в прекрасном проточном пруду водятся изумительные пиявки: приставишь парочку к вискам – и такое благорастворение…

Прилетели всадники, выдали полведра квашеных бычков, Перец, Зимин и Ляжка позавтракали бычками, хотя Зимина от бычков здорово тошнило. Он хотел даже отказаться, но Перец сказал, что позавтракать надо.

– Ибо бычки чрезвычайно питательны, – сказал Перец. – Один отшельник питался бычками и прожил на них двадцать с небольшим лет. И вообще, сегодня я ощущаю загадочные токи. Мне кажется, сегодня должно что-то произойти…

– Если не будете поспешать со своими отбросами, – крикнул охранник, – то произойдет лишь то, что в обед вы не получите даже этих самых бычков. Камни жрать будете.

Перец не стал спорить. Выплюнул обглоданную рыбью голову, схватил кувалду, схватил штырь и отправился к синеватой, изгрызенной штырями скале. Ляжка поплелся к колесу. Однако, судя по его виду, прежнего энтузиазма он не испытывал – бежать в колесе в веригах было довольно утомительно.

Зимин работал с гирей. Несмотря на отсутствие высококалорийного питания, он окреп еще больше, и ему уже не приходилось впрягаться в веревку всем телом. Иногда он подтягивал гирю даже просто руками. Зимин даже подумывал, не заняться ли ему гиревым спортом, хотя раньше никакой страсти к тяжелому железу не испытывал. Но заняться гиревым спортом ему не удалось.

Сидящий на камне охранник встрепенулся и выпустил в небо красную молнию.

– Зашевелились, гады! – радостно крикнул Перец. – Эй, пердолетчики, я знаю, отчего вы зашевелились! В пределы вашей территории вторглась объединенная армия владетелей Светлозерья! Они идут сюда, прокладывая через болота гать!

– Заткнись! – ответил охранник.

Охранники забрались на самый высокий камень и стали совещаться, размахивая руками и указывая в сторону горизонта.

Зимин бросил гирю, влез на булыжник.

С востока приближалось что-то красное и расплывчатое. Ляжка на камни забираться не стал, продолжал бежать в своем колесе, делал вид, что не обращает внимания.

– Что это? – спросил Зимин.

– Не знаю, – улыбнулся Перец. – Я такого никогда еще не видел. Но красиво. Мне кажется, что в нашей жизни наступают большие перемены. Ты любишь перемены?

– Я люблю помидоры.

Это было неправдой, помидоры Зимин не очень любил.

– Воин не может любить помидоры, – сказал Перец. – От помидоров желудочная сырость развивается, особенно если на ночь есть. А с такой сыростью далеко не уедешь… Красное что-то…

Зимин вспомнил. Тогда, когда Перец и Магистр играли в карты, Магистр что-то говорил о красной пыли… Красная пыль… Там, где пропали эти всадники, там все было засыпано красной пылью…

– Эй, пердолетчики! – весело крикнул Перец. – Сдается мне, ваши дружки вас тут подзабыли! А Воин Зла между тем приближается! Вон он! Я вижу на горизонте его передовые отряды!

– Быстро приближается, – сказал Зимин. – Надо бы что-нибудь сделать…

– А что тут сделаешь, бежать отсюда все равно некуда… Посмотрим лучше. Эй, Ляжка, вылезай из колеса, не время норму выполнять, солнечное затмение сейчас будет.

– Какое? – спросил Ляжка.

– Полное. Прохождение Венеры через солнечный диск.

– Это что, действительно Воин Зла? – спросил Зимин.

– Не знаю, – Перец взвалил кувалду на плечо. – Все может быть в нашем мире. Эй, Ляжка, ты вроде бы хотел с Воином Зла познакомиться? Наверное, это он.

Ляжка вылез из колеса и тоже вскарабкался на камень.

– А почему оно не черное? – разочарованно поморщился Ляжка.

– У тебя заурядное мышление, – заметил Зимин. – У многих народов зло красного цвета…

– Так это зло? – Ляжка сощурился, даже больше – для сведения лучшего фокуса растянул пальцами глаза.

Охранники засуетились. Один из них достал подзорную трубу и стал пристально смотреть в сторону надвигавшейся красноты. Смотрел долго. Потом опустил трубу, ничего не сказал, только поглядел на своих товарищей. Тогда трубу взял второй.

– Эй, колдоперы, дайте поглядеть. – Перец перепрыгнул на соседний камень.

Охранники насторожились.

– Давайте, давайте, не упирайтесь рогом, с вами не мальчик говорит…

И Перец нагло отобрал у охранника трубу, прямо от глаза отобрал.

Перец долго не пялился, взглянул в трубу и сразу же крикнул:

– Все на скалу! Быстро!

Крикнул он это громко и уверенно, по-командирски, так что не только Зимин и Ляжка, но даже охранники быстро полезли на скалу. Перец забрался последним – закинул на скалу свою кувалду, затем подтянулся сам.

– Сдается мне, – Перец вытер со лба пот, – сдается мне, что для нас это добром не кончится.

Со стороны наступающей красной пыли подул ветер, ветер пах горелым. Перец сунул Зимину трубу. Зимин прижал трубу к глазу.

Это была не пыль, это были звери. Похожие на ящеров, только в шерсти. В красной.

– Кто это? – спросил Зимин.

– Не знаю, я таких раньше не видел. Какие-то твари. Мало ли кто чего напридумывал на нашу голову… Красные волки. Будем называть их красными волками. Жаль, записать некому, но, может, кто запомнит…

– Что делать? – спросил один из охранников и посмотрел на Перца.

– Ждать. – Перец сел на камень. – Тут только ждать и думать. Вообще, в таких ситуациях жизнь должна проноситься перед вашими глазами…

Трое охранников разом поглядели на Перца.

– Судя по всему, перед вашими глазами ничего не проносится. Жить надо было лучше! Подумайте о маме, это всегда помогает.

– Что происходит? – глупо спросил Ляжка. – Зачем о маме думать?

– Ты что, не понял? – голос у Зимина пропал до половины. – Мы тут умрем.

– Чего?

– Умрем.

– Как? – проскрипел Ляжка.

Зимин поглядел на кувалду возле ног Перца и сказал:

– Видимо, смертью храбрых.

– Как, мастер? Мы умрем?

Зимин скосился на Перца. В такой ситуации Перец должен был ответить стандартно: «А что, насекомое, ты собрался жить вечно?» – это было героически, это было мощно, это было железобетонно.

Но Перец так не ответил. Перец сказал:

– Угу.

Тогда Зимин понял, что дело действительно плохо. Зимин попробовал понять, что он чувствует, но не понял. Ему было страшно. Но не только. Внутри все просто подпрыгивало. Будто в кишки поместили маленькую стиральную машинку. Хотелось самому подпрыгнуть и заорать. Но Зимин не подпрыгнул. Он сел рядом с Перцем и стал ждать.

Красное стало ближе. Появился звук. Будто на копи несся табун мустангов. И еще тряслась земля. Мелкие камешки откалывались от скалы и падали вниз, мир наполнился грохотом, мир дребезжал и готов был взорваться. И вдруг, когда от грохота у Зимина стало закладывать уши, Зимин вдруг почувствовал, что сейчас, через несколько минут произойдет самое важное и самое прекрасное событие в его жизни.

Тогда Зимин вскочил на ноги и все-таки заорал.

– Почувствовал! – засмеялся Перец. – Ты почувствовал! Это великое чувство! Оно бывает перед атакой! А потом, даже когда в тебя попадает стрела – тебе не больно!

Перец тоже вскочил и тоже заорал.

– Именно в такие моменты человек становится воином! Превращение происходит мгновенно, в две секунды! Вот ты сопля, а вот ты уже настоящий зверь! Переход количества в качество! А-а-а!

Один из охранников зажал уши и сбросил очки.

– Смотрите! – указал Ляжка. – Смотрите, там кто-то летит.

Перед стаей болтались два помела. Они летели чуть быстрее и поэтому приблизились раньше, чем краснота. Одно помело грузовое, но на нем всего один всадник, второе помело было двойное, но всадник тоже был только один. В белой мантии.

– Начальство тоже драпает, – усмехнулся Перец. – Мир пришел в движение, мир зашевелился, люблю такие моменты! Это поэзия, это кровь! А начальство драпает, так принято, это старая начальственная традиция – драпать!

– Это Магистр! – крикнул охранник. – Это Магистр! Он за нами!

Помело Магистра добралось до скалы первым. Оно зависло над камнем, невысоко, в метре. Магистр свесился на бок, охранники успели его подхватить. Мантия Магистра была белой только спереди, по спине расплывалось большущее красное пятно. Охранник отшатнулся, потерял равновесие и съехал по камню вниз. Ударился головой и свалился на спину. И не сдвинулся с места.

Перец потрогал у Магистра шею.

– Готов, – сразу сказал Перец. – Вышел Ваца весь.

Перец перевернул Магистра вниз лицом.

– Достань этого придурка снизу, – приказал он. – Того, что свалился.

Зимин скатился вниз, к покалеченному охраннику, схватил его за руки и стал затаскивать на скалу. Охранник был мягкий, как сломанная кукла, тащить его было тяжело.

Тем временем второе помело замедлилось и стало опускаться. Оно еще протянуло несколько сотен метров, затем клюнуло носом и вписалось между двумя валунами, метрах в трехстах от скалы.

– Слезы кончились, – сказал Перец. – Смешно-то как…

– У меня есть, – один из охранников достал из-под мантии бутылку. – Запасные…

– Дуйте к пердолету! – велел Перец. – Заправьте и сюда! Да поскорее…

Охранники спрыгнули с камня и побежали к аппарату.

– Не успеют, – сказал Перец. – Но все равно… Зима, чего ты возишься?

– Он не грузится!

– Сейчас спущусь.

Перец взглянул в подзорную трубу.

– Ляжка, ты давай это, забирайся на помело… – сказал он. – Будешь рулить. Уже близко…

– Я не умею… – пропищал Ляжка.

– Научишься, там все просто. Справа педаль газа. С рулем разберешься. Все! Выполняй!

Перец спрыгнул к Зимину.

– Ну-ка. – Перец оттолкнул Зимина, пощупал пульс охранника.

Зимин повернулся в сторону наступавшей красной пыли. До нее было уже совсем близко, даже без трубы видно было, что это совсем не пыль, видны были лапы, морды и даже зубы. Охранники с дозаправкой слезами медленно, очень медленно пробирались через болото к помелу. Всадник, помелом управлявший, махал им белой тряпкой.

Перец плюнул себе на ладонь и наотмашь хлестанул охранника по лицу, звук пощечины перекрыл даже вой приближающейся стаи. Охранник открыл глаза.

– Этке леовя…

– По-русски! – рявкнул Перец и влепил ему еще одну пощечину.

Охранник вскрикнул, вскочил на ноги и побежал к упавшему помелу.

Сверху посыпался мелкий сор. Зимин посмотрел на скалу. Ляжка оседлал помело и теперь учился управлять. Получалось это у него не очень – помело дрыгалось, как ишак-паралитик, и виляло из стороны в сторону.

– Лезем наверх! – крикнул Перец. – Колдоперы уйдут на грузовике!

Перец и Зимин взобрались на скалу.

Охранники успели добежать до грузового помела и заливали в бак свои слезы. Оглушенный охранник находился на полпути, он бежал, перепрыгивая с камня на камень, черный плащ его колыхался, и Зимин подумал, что это очень похоже на полет над болотами большой летучей мыши. И тут же удивился – думать он должен совсем о другом. Но мысли, совершенно не соответствующие ситуации, упрямо лезли в голову.

Оглушенный добежал до помела и сразу же впрыгнул в седло. Помело зашипело и начало медленно подниматься.

– Успели! – крикнул Зимин.

Но они не успели. Красная волна накатилась и опрокинула летательный аппарат на бок, секунда – и вместо помела уже разлились красные хвосты, лапы, челюсти.

– Ах ты… – только и сказал Перец и посмотрел вверх. – Сразу четверых… Ляжка, ты нас вытаскивать собираешься?

Ляжка болтался на помеле, пытаясь выровнять положение и подогнать его поближе к скале. Но получалось плохо.

Звери достигли границ копей, перевалили через камни и заполнили все вокруг.

– Начинается самое интересное! – крикнул Перец.

И тут же звери, окружившие скалу, замерли. Стало тихо, и Зимин смог разглядеть каждого. Вблизи звери не казались такими огромными, как издали, вблизи они оказались размером с большого волка. И покрыты не шерстью, а довольно редкими длинными волосинами, наподобие кошачьих и собачьих вибрисс. Цвет был на самом деле красный, что-то среднее между спелым помидором и морским окунем. И все эти звери застыли как неживые.

Затем они резко сдвинулись к скале.

– Ляжка! – заорал Зимин. – Гони сюда, зараза!

– Я не могу! – крикнул Ляжка. – Оно не управляется!

– Давай сюда! – завопил Зимин еще громче. – Сюда греби, аденоид драный!

– Не могу!

Над краем скалы появилась морда красной твари. Совсем вблизи она была похожа на дракона с острова Комодо, только красного цвета. Зверь зашипел и разинул пасть. Перец немедленно обрушил на голову твари свою кувалду, голова сплющилась и исчезла.

– Одна есть! – радостно сообщил Перец. – Дело пошло.

Дело действительно пошло, вслед за первым зверем немедленно проявился второй, Перец прибил и его.

Грохот стал тише. Красная стая была теперь повсюду. Вокруг.

– Ляжка, – орал Зимин. – Гони сюда!

Но Ляжка не мог справиться с управлением, помело мотало из стороны в сторону, и оно все дальше удалялось от скалы.

Со стороны Зимина тоже выскочила тварь. Зимин свалился, пнул ее в морду двумя ногами, тварь сорвалась. Следующая не сорвалась. Зимин пинал ее и пинал, а она все держалась и держалась, стараясь цапнуть Зимина за ногу. Сбить звероящера смог лишь подскочивший Перец, он треснул его кувалдой и помог Зимину подняться.

– Держись! – улыбнулся Перец. – Тут их тысяч пять всего, перебьем – и все дела! Мне кажется, у них отличные крепкие когти, из них рыболовных крючков наточить можно…

Перец ударил еще раз, еще одним зверем стало меньше.

– Ляжка, зараза!

Помело рявкнуло, выпустило клубок белого пара и понеслось на скалу.

– Ложись! – крикнул Перец и упал.

Зимин не успел упасть, помело врезалось Зимину в живот.

Это было больно, Зимин схватился за свисающие веревки и успел подумать через боль, что эти веревки отпускать нельзя, а то вообще конец.

Помело закружилось, и прижимающийся к тупому носу аппарата Зимин закрыл глаза, но с закрытыми глазами было еще хуже, тошнило, где-то рядом орал Ляжка, а от земли поднимался разогретый тысячами тел воздух.

И Зимин глаза открыл.

Он висел на носу помела, обнимая дерево, впившись в него даже ногтями, до земли было метров десять. Ляжка протянул руку и помог Зимину влезть в седло. Зимин посмотрел вниз. На скале никого не было.

Перца не было.

Но Зимин сразу увидел его. Каким-то чудом Перец добрался до соседнего валуна и сумел на него выползти. Перец был ободран, покрыт красной пылью, но весел и злобен. Красное сомкнулось. Единственным островком, свободным от красных тварей, был валун, на котором держался Перец.

Он отбивался молча и сосредоточенно, уже не тратя сил на крики о помощи и уже не глядя на помело. Скупо размахивал молотом, с каждым ударом поражая одну, а иногда даже двух зверюг. Зимин наклонился чуть влево, ткнул Ляжку, и помело стало сдвигаться ближе к бьющемуся Перцу.

Когда снаряд завис над Перцем, Зимин крикнул:

– Прыгай, мастер! Прыгай!

– Драпаем лучше! – пискнул Ляжка, но Зимин стукнул его в шею.

– Держи высоту! – рявкнул Зимин. – А то сброшу тебя вниз к фигам собачьим!

Ляжка выдал что-то нечленораздельное.

– Ниже опускайся! – крикнул Зимин. – Чуть ниже или сброшу тебя!

Ляжка опустил помело ниже.

– Прыгай! – снова крикнул Зимин Перцу. – Прыгай!

Перец поднял голову. И тут же несколько тварей бросились на него одновременно. Валун затопила красная волна. Будто и не было никакого Перца.

– Ниже! – крикнул Зимин.

– Нельзя ниже, нас достанут, – ответил Ляжка. – Все, каюк ему…

Но Перец поднялся.

Кувалды в руках у Перца больше не было, он ее упустил. Тело было расцарапано и покрыто кровью. На плечах у Перца висела красная тварь, она трепала Перца за шею, он схватил ее за загривок и хрустнул об колено. И снова упал.

Его не было долго, минуту или две. Зимин уже думал, что это все, но Перец поднялся снова. Он дополз до камня и встал на ноги. Он был могуч. Зимин радостно закричал.

Ляжка сдвинул помело к валуну.

– Прыгай, – крикнул Зимин в очередной раз.

Перец подпрыгнул и уцепился правой рукой за такелаж помела. Пальцы на его левой были раздавлены. Помело покачнулось и накренилось влево. Зимин наклонился и протянул руку. Но Перец рявкнул:

– Сам! Перетяну к черту! Сидите смирно! Газу давай! Если что, держитесь на запад… Смешно все получилось, последний день…

Ляжка стал прибавлять газу, но помело почти не поднималось. Перец болтался на одной руке.

– Перегруз! – прорычал Перец. – Ляжка, там справа должен быть кран, отверни.

Ляжка истерично завозился в поисках крана. Перец стал подтягиваться. На одной руке. Зимин смотрел вниз. Там, прямо под ними, колыхалось алое озеро, из которого красными языками высовывались головы тварей. Что-то опять зашипело, и помело стало задирать нос.

– Больше открой, – простонал Перец. – Кран до упора, придурок!

Ляжка принялся вертеть кран, зашипело громче. Перец закинул ногу на сеть.

Красная тварь прыгнула вверх и вцепилась Перцу в спину. Он дернулся и ударился лицом о деревяшку, изо рта у него выплеснулась кровь. Зимин попытался все-таки взять его за руку, но глаза у Перца почти сразу остекленели, рука поползла, и он сорвался. Помело, сбросившее балласт, рвануло в небо.

Зимин посмотрел вниз, но Перца не было. Там вообще больше ничего не было, только красная рябь повсюду, отдельные звери были уже не видны, расплывались в жидкое томатное пюре. От пыли и ветра глаза слезились, и Зимин почти уже ничего не мог разглядеть. Помело поднималось все выше и выше, и красное пятно уменьшалось. Потом оно скрылось совсем.

Зимин сидел, глядя в спину Ляжки. Он должен был думать о том, как погиб Перец, о другом думать было нельзя, но Зимин почему-то думал совсем о другом. Он почему-то вспоминал, что за месяц на болотах Перец всего два раза ковырялся в своих болячках. И почти не сочинял своих песен. Нет, он начал сочинять одну, но не закончил. В песне говорилось о драконах.

Как они парят в восходящих потоках, неуловимые, как ветер. Как прекрасны языки пламени и песни, которые поют драконы в последний час перед закатом.

И как, устав мерцать, на рассвете падают в синий океан звезды.


Глава 13

Светлозерье

<p>Глава 13</p> <p>Светлозерье</p>

Зимин остановился.

Возле дорожки, напоминавшей протоптанную к водопою тропу горных баранов архаров, кривился вправо самодельный указатель. Столб, а на нем указующая дощечка с горелой надписью, выполненной готическим шрифтом:

«Светлозерье».

Зимин хотел сказать: «Вот ты какой, северный олень», но передумал. А вдруг кто подслушивает.

Они ускорились.

Вообще, до Светлозерья добрались легко, без приключений. Летели все на запад и на запад, до темноты. Потом горючее в помеле закончилось, и они продолжили путь пешком. Сначала была степь, затем резко начался лес. Светлый. Ни вампиров, ни гоблинов, ни другой дряни. Мох, черника, лисички. Хорошо вроде как. Они шли легко и приятно. Иногда Ляжка выражал сомнение в правильности выбранного пути, но Зимин говорил, что идут они нормально. И обязательно дойдут.

Так и оказалось.

Сосновый лес, продолжавшийся последние три дня, оборвался, и открылось озеро. Идеально округлой формы. Пятак, вдавленный в каменистую почву. Такие пятаки получаются, когда из космоса падают здоровенные круглые камни, ну, или когда взрываются вулканы, что ли. На секунду Зимин даже подумал, а не рукотворное ли это озеро? А вдруг все эти рыцари собрались, подналовили гномов, вручили каждому лопоухому по лопате и велели по-быстрому отрыть красивый круглый водоем?

Но потом Зимин прикинул, что для таких выкрутасов нужны все же слишком большие ресурсы, парой гномов с лопатами тут не отделаешься, требуются динамит и экскаваторы. Видимо, все-таки это был небесный камень. Только откуда тут мог быть небесный камень? Хотя, может быть, какому-то астроному-любителю очень хотелось посмотреть, как падает Тунгусский метеорит местного масштаба. Вот и намечтал.

Вода и в самом деле оказалась прозрачной, совсем как рассказывал Перец. И в солнечный день сквозь метры воды наверняка можно было видеть, как по желтому дну извиваются жирные угри и пресноводные жемчужницы ползут в своем неизвестном направлении.

Что касается всего остального…

«По берегам виднеются домики с черепичными крышами, журавли колодцев. А между ними сурово возвышаются угрюмого вида цитадели и замки, торчат из зелени обрывки гигантских крепостных стен, построенных в древние времена, и все это похоже на Прибалтику…»

Зимин видел на фото Прибалтику, город Юрмалу, его папахен когда-то там был и потерял кварцевые часы. Настоящее Светлозерье на Прибалтику не походило совершенно. Оно не походило даже на то, о чем рассказывал Перец.

Никакие домики не виднелись ни по каким берегам. Берега были, домиков не было. Были какие-то лачуги, сложенные из грубых серых камней, а сверху покрытые прелой соломой. Сначала Зимин подумал, что в этих лачугах живут гномы, и окинул взглядом озеро еще раз, в поисках замков.

Но замков не было. Ни целых, ни разрушенных, ни вообще каких-либо. Не говоря уже о цитаделях. Стена, правда, имела место быть, но отнюдь не крепостная и уж тем более не гигантская. Метра в два, сложенная из полуквадратных кирпичей серого цвета. Никаких журавлей, никакой черепицы, никаких упитанных коров.

Тоска.

– Это и есть самое лучшее место на свете? – шепотом спросил Ляжка.

– Видимо, да, – ответил Зимин. – Интересные у людей бывают фантазии…

– Придурок, – облегченно сказал Ляжка. – Что с него взять…

Зимин вспомнил рыцаря Персиваля, и ему стало грустно и неприятно. Чтобы не думать об этом, Зимин решил заняться делом и вступить во владение наследством.

– Ладно, – сказал он Ляжке. – Хиляем в сторону вымпела.

– Ну, давай…

Они двинулись вдоль берега и скоро вышли на дорожку, разбитую многочисленными колесами и копытами. Идти по ней было невозможно, ноги то и дело проваливались в грязевые ямы и норы незнакомых пронырливых животных с желтыми хвостами. Породу их Зимин определить не мог, но больше всего они были похожи на кошек. Дорога виляла между валунами, то спускалась к озеру, то поднималась.

Настроения у Зимина не было никакого, он устал и хотел только одного – погреться у огня и поспать. Из-за озера притянулась надутая туча, туча обошла озеро по краю и прохудилась въедливым дождем.

Ляжка хотел было отпустить что-либо ехидное по поводу того, что вот приперлись, но дождь был такой холодный, что даже Ляжка ничего отпускать не стал. Только вздыхал, погружая ноги в чавкающую жижу.

Зимин тоже молчал. Раздумывал над тем, что лучше – неволя под зонтиком или свобода на семи ветрах. И к однозначному выводу никак прийти не мог.

Откуда-то сбоку неожиданно появился желтый гном, он засеменил рядом с Зиминым и ни с того ни с сего принялся докладывать, что лошадь вся в порядке, почищена, накормлена и напоена, что сагиб, если хочет, может сам убедиться в этом, что кузнец приходил и совершил надлежащий профилактический осмотр…

– Сагиб сам может посмотреть, – бубнил гном. – Может поглядеть, как угодно сагибу…

Зимин никак не мог вспомнить, откуда происходит это словечко – «сагиб». Само слово не очень нравилось Зимину, оно было похоже на «загиб», впрочем, гному было видней. Только вот Зимин никак не мог понять, с какого рожна гном пристал именно к нему. Вполне могло быть, что это был местный гном-сумасшедший, или просто слабоумный, или провокатор, или слабоумный провокатор… Зимину было тяжело думать, и он молчал.

– Я тебе не сагиб, – сказал Зимин, после того как гном назвал его так двенадцать раз.

– Сагиб, – подтверждающе кивнул гном. – Новый сагиб, наследник старого сагиба. Наследник его задницы…

– Чего?! – хором спросили Зимин и Ляжка.

– Задницы, – повторил гном. – То есть наследства. Того, что остается сзади, за спиной. А как пал старый сагиб Персиваль?

– Он погиб в жарком бою, – грустно сказал Зимин, догадавшийся, что раньше гном служил Перцу. – Мы сражались с ним бок о бок с армией порождений тьмы, и он пал смертью храбрых. Успев, однако, перед смертью завещать мне свое благородное имя. Сраженный подлым драконом, изнемогая от ран, он коснулся меня своим доблестным клинком и завещал мне с гордостью нести славное имя сэра Персиваля во всех битвах и странствиях. Я сам был тяжело контужен в том бою и спасся лишь благодаря мужеству Ляжки… Тьфу ты, моего верного друга и данника. Он вынес меня из боя на руках.

– Это был страшный бой… – восхищенно сказал гном.

– Страшнейший, – заверил Зимин.

– Реки текли кровью, – добавил Ляжка. – Кровь текла рекой. Земля тряслась, птицы замертво падали с неба и обугливались по пути… Дракон был, казалось, неуязвим…

Гном кивал головой и удивленно выпучивал глаза.

– Сагиб, – Ляжка кивал на Зимина, – проявлял чудеса храбрости. До трех раз отрубал он драконью голову, и три раза голова прирастала обратно, пока вещий ворон не сбросил бурдюк с мертвой водой, отчего змей умер. Когда мы разрезали его кровожадное брюхо, то нашли там останки двадцати восьми негров… Тьфу ты, гномов. Я думаю, каждый уважающий себя гном должен отдать все средства, чтобы поставить сагибу памятник еще при жизни.

Зимин поглядел на Ляжку и постучал себя по голове.

– Прекрасная идея, – согласился гном. – Я поговорю со старейшинами, мы серьезнейшим образом обсудим эту проблему…

– Не стоит, – Зимин стряхнул со лба воду. – Не к лицу рыцарю воздвигать себе памятник еще при жизни. Вот когда я паду в неравном бою с превосходящими силами противника… Или пусть сей славный подвиг будет увековечен в песнях и легендах, это гораздо почетнее.

– Так точно, – кивнул гном. – Я скажу нашим поэтам, и они сейчас же возьмутся за сочинение баллады… Нет, даже гимна про битву с драконом великого сэра Персиваля. Персиваль – победитель драконов!

Ляжка разразился саркастическими аплодисментами.

– Как тут без меня? – спросил Зимин. – Не случилось ли чего, пока я отсутствовал на поле брани?

– Нет, сагиб, – покачал головой гном. – Последнее время ничего не случалось. Как почернел нож, что ты воткнул в потолочный столб, как закапала с него кровь, так мы и поняли, что тебя, то есть старого сагиба, убили. И совершили обряд, зажарили белого петуха и стали ждать нового сагиба. Через ночь старая Кассиопея бросила кости суслика, и они показали, что хотя старый сагиб и помер, но зато появился новый сагиб. Мы так радовались, а мне поручили встречать нового сагиба каждый день. Старая Кассиопея сказала, что новый сагиб будет семнадцатым, кто пойдет по дороге. И я должен ждать и считать путников, включая даже самих гномов. Я стал ждать и ждал. И вот ты появился.

Гном остановился и отвесил поясной поклон.

– Сейчас челядь работает в поле, – сказал он, – а вечером устроим присягу и поклянемся тебе в вечной верности.

– А сколько челяди-то? – спросил Ляжка. – Душ сколько?

– О! – гном надулся от важности. – У сэра Персиваля огромное количество челяди, больше всех в Светлозерье!

Ляжка забыл про дождь и грязь и даже потер рука об руку. Ляжке очень хотелось стать барином, и он искоса поглядывал на гнома, оценивал его мышечную силу, выносливость и готовность работать шестнадцать часов в сутки.

– Скажи мне, гном, – спросил Ляжка вкрадчивым голосом, – а ты умеешь петь спиричуэлы?

– Чего? – не понял гном.

– Такие грустные протяжные песни.

– Протяжные могу. А старая Кассиопея грустные может…

– Отлично, – Ляжка облизал губы. – А скажи мне, друг, насколько велико количество челяди? Хорошо ли она живет? Послушна ли? Работяща?

– Челяди больше всего тут. Я, старая Кассиопея и Большой Том.

– Как? – удивился Зимин. – И все?

– Да. Целых три человека. Вернее, три гнома! Старая Кассиопея, она слепая, но отлично плетет сети, ее сестра выгнала из дому, и ее хотели съесть волки, а сагиб Персиваль ее пригрел. А Большой Том, он того, слабый ум, его отовсюду гонят и собаками травят, а сэр Персиваль его пригрел. Большой Том очень сильный, он молотом машет.

– А это… – Ляжка потряс головой, выбивая из уха воду. – Ну, прикупить как-нибудь челяди нельзя? На торгах, на аукционе? По наследству там?

– Нет, – помотал головой гном. – Челядью может стать только спасенный. Меня бывший сагиб спас от гоблинов, они из меня холодец хотели сварить. И я в благодарность за спасение пошел к нему в услужение.

– Как это мило со стороны Персиваля, – пробормотал Ляжка. – Надеюсь, этот, новый Персиваль, тоже будет все время кого-то спасать…

Ляжка стал складывать в голове план, как снарядить небольшой налет на поселение гномов, затем самим же избавить их от гнета – с целью того, чтобы как можно больше гномов пошло в услужение.

– Старый сагиб уже спас множество гномов, – напомнил гном. – Новый сагиб – достойный продолжатель дела старого сагиба…

– Это уж точно, – и Ляжка злобно плюнул в сторону озера.

– Да, – Зимин постепенно входил в роль, – старый сагиб, то есть сэр Персиваль, он погиб. Пал смертью храбрых, а мне завещал нести высоко знамя Светлозерья. Завещал хорошо относиться к своим челядинам… ну да ладно.

– Действительно, ладно, – вмешался Ляжка. – Давай лучше обсудим состояние нашего хозяйства…

Ляжка боялся. Надежда на пару тысяч холопов не оправдалась. Теперь он переживал, что также не оправдаются надежды на богатые погреба, бескрайние поля и тучные стада. Всего три холопа. Куда это годится?

Зимину было вообще все равно. Что три холопа, что тридцать три. Он вспомнил про тетрадку с легендами Страны Мечты и теперь хотел ее почитать. И еще. Он надеялся, что в замке он узнает про тот портрет. Вытатуированный на плече самого Персиваля. И тогда, может быть…

– А каковы конюшни? – спрашивал Ляжка. – Хороши ли?

Гном кивал и говорил, что конюшни хороши, только лошади разбаловались. Святогор, как всегда, подозрителен, Вилы кусается и при случае может лягнуть в лоб, что Иггдрасиль…

– Кто? – остановился Зимин.

– Иггдрасиль, – повторил гном. – Отличный конь, один из лучших. Сэр Персиваль его очень любил. Владетель погиб, с ножа, воткнутого в потолочный столб, закапала кровь, и через несколько дней конь прибежал, отощавший и взволнованный. На нем были седло и кофемолка…

– Веди ж меня к нему скорее, – сказал Зимин. – Хочу его я поглядеть, хочу погладить седло искусной работы и выпить кофе, намолотого чудесной кофемолкой. Задать хочу Иггдрасилю овса, я знал его когда-то, в смысле лошадь. Вернее, коня. В бою он верен был и смел, и нес меня… Вернее, своего хозяина, вперед как… как… Быстро, короче.

– Как угодно сагибу, – по-японски поклонился гном и указал узловатым пальцем в сторону появившегося из-за груды камней полукруглого строения. – Мы почти пришли…

Строение напоминало сложенный из булыжников шалаш. Шалаш был не так уж и велик, может, от силы метра два с половиной. Рядом с ним возвышалась построенная из груботесанных досок конюшня. К конюшне, в свою очередь, было приставлено что-то вроде большой собачьей будки.

– Это и есть замок? – Ляжка был разочарован до последнего градуса. – Великий замок великого сэра Персиваля?

– Замок! – с восхищением кивнул гном. – Великий, подпирающий крышей облака!

– Ну-ну… – пробормотал Ляжка.

А Зимину вдруг стало немного жалко гнома. Жалко. Если бы гном увидел настоящий замок, то, наверное, утратил бы сознание. Удар бы с ним случился.

Впрочем, сам Зимин тоже настоящего замка никогда вживую не видел, крепостную стену Владимира проездом к бабушке, да и все. Теперь вот замок светлого рыцаря Персиваля.

– Там печка хотя бы есть? – спросил Ляжка. – В этом замке?

– Камин. И теплые одеяла на рыбьем меху.

– Понятно… Но рыбий мех потом, пока же я хочу посмотреть на лошадей. Беги, предупреди благородных животных, что я иду. А то мы давно не принимали бани, были в этом… в сарацинском плену. Боюсь, что лошади нас не сразу признают.

– Конечно, сагиб, – ответил гном и побежал к конюшне. – Я их предупрежу.

Зимин остановился.

– Мы будем стоять под дождем, сагиб? – спросил Ляжка. – Или, может, пойдем к чертовому огню, сагиб? Я уже мокрый, сагиб!

– Надо сваливать, – сказал Зимин.

– Куда? – спросил Ляжка. – Куда сваливать?

– Как это куда? Подальше.

– Почему это? – усмехнулся Ляжка. – Ты, кажется, рыцарствовать тут собирался вовсю. Вот и рыцарствуй. С драконами сражайся, с красными тварями…

– А ты чего так меня удержать хочешь? – прищурился Зимин. – Без меня тут хочешь властвовать? Так ты на это не надейся. Верный оруженосец…

Зимин потрепал Ляжку по загривку.

– Верный оруженосец должен разделять со своим сюзереном трудности похода. А неверный оруженосец да будет сварен в смоле. Так что выбирай.

Ляжка задумчиво посмотрел в небо. Туча растянулась от горизонта до горизонта, дождь не собирался прекращаться.

– И куда ты отсюда собираешься? – спросил Ляжка.

– Туда, – Зимин махнул рукой за озеро.

– А что там?

– Понятия не имею.

– Может, все-таки подождем до утра? – предложил Ляжка. – Переночуем у камина, а то у меня все кости отсырели. Еды какой найдем…

– Не, – покивал головой Зимин. – Если сваливать, то надо сейчас сваливать, а не потом. Ты же знаешь, что тут за час кувырком все пойдет. Так что никакого камина. Берем Игги и вперед…

– Только я у стремени больше не побегу! – заверил Ляжка. – Я не собака какая-то. Вместе поедем.

– Может, второго коня возьмем?

– Ага, спасибо! Святогор подозрителен, а Вилы кусается. Не надо мне такой радости! Не хочу быть покусанным лошадью!

– Ладно, будешь вторым номером. Пойдем в конюшню.

– Пойдем. Только ты это… достоинства побольше набери. А то ты как-то не очень на рыцаря похож. Будь понаглей и попрезрительней. Эх, если бы я был рыцарем…

Зимин показал Ляжке дулю.

Возле входа в конюшню уже стоял гном. Гном улыбался. Струйки дождя текли по его лицу, с носа срывался небольшой водопад, отчего весь гном походил на большую желтую горгулью. Гном снова поклонился, но не головой или туловищем, а как-то одними глазами и ушами.

Ляжка отвесил гному шутливый реверанс, и они вошли внутрь.

Игги с независимым видом стоял почти у самых ворот. Как ни странно, он сразу же узнал Зимина с Ляжкой и приятельски заржал, вкруговую двигая ушами, а также сразу потянулся за пазуху к Зимину в поисках яблок.

– Нету сегодня яблок, – сказал Зимин.

Он вошел в денник и почесал Игги по носу, Игги показал Зимину язык. В углу денника стоял объемистый сундук, на сундуке седло, попона и керосиновый фонарь. Зимин вспомнил, как общались со своей прислугой герои американских фильмов про войну Севера и Юга и помещики из неудобочитаемой русской классики. После чего отряхнулся и стал говорить. Лениво, с легким пренебрежением и глядя в сторону. Как полагалось говорить настоящему сюзерену, пусть даже и мокрому.

– Это… накрой мне его…

– Чего? – гном снова поклонился.

– Ну, это… Оседлай лошадь… Коня. Этого, Иггдрасиля, я проверю, как он на ходу. Может, у него дисплазия тут завелась?

– Чего? – не понял гном.

– Копыта расслоились, – неправильно объяснил Ляжка.

– Ничего у него не расслоилось, все у него в порядке.

– Надо это… проверить…

– Так дождь ведь, – резонно заметил гном.

– Боевому коню должно быть по барабану. Дождь или не дождь. Или даже град. Давай его, запрягай.

– Как изволите. – Гном легко поднял здоровенное седло и закинул его на коня. – Как сагибу угодно. А что такое все-таки дисплазия, мастер?

Зимин сделал лицо еще более высокомерным и сощурил глаз. Гном сразу же отстал. Ляжка показал Зимину большой палец.

– А в сундуке что? – спросил Зимин.

– Снаряжение, сагиб. Запасной комплект, вы его в карты выиграли еще.

– Снаряжение… Надо проверить и снаряжение, от снаряжения многое зависит… Давно я снаряжения не брал в руки…

Зимин кивнул. Гном откинул крышку.

В сундуке лежали доспехи из черного металла: наплечник, грудные пластины, налокотники, перчатки, шлем, блестящая кольчуга и шпоры. Все новенькое, блестящее, будто прямо из кузницы.

Никакого оружия видно не было. Видимо, оружие Перец в конюшне не хранил.

– Хм… – сказал Зимин. – Мне кажется, они не в порядке… А что, меча нет, арбалета там?

– Нету, – покачал головой гном. – Вы проиграли оружие в тот же день, в который выиграли броню.

– Фортуна переменчива, – сказал Зимин. – Сегодня ты, а завтра… тоже ты. Конечно, эти доспехи… Надо померить. А ты давай, коня приготовляй, я проедусь и сделаю променаж. Слушай, тут есть сапоги…

Зимин вытер ступни соломой и натянул сапоги. Зажмурился от удовольствия. Ляжка издал тоненький писк.

– Не найдется ли обуви для моего верного вассала? – спросил Зимин.

Гном кивнул и вытащил из угла выстроганные из деревянных чурбаков туфли, похожие на гробы.

– Гробоходы, – сказал Зимин. – Как раз подойдут. Примеряй.

Ляжка принялся примерять туфли, Зимин тем временем выволок из сундука кольчугу, взвесил на руке и с помощью гнома надел ее через голову. Кольчуга распределилась по всему телу и оказалась легкой, почти невесомой. Только вот жаркой – Зимин сразу же вспотел.

– Душно, сагиб. – Гном затягивал под брюхом у Игги какие-то ремешки. – Хоть дождь, а душнота. Надо осторожнее быть, можно прострел получить.

– Не твоя забота, – гордо сказал Зимин. – Я сам себе Шопенгауэр.

– Все равно осторожно надо…

– Не приставай к рыцарю! – прикрикнул на гнома Ляжка. – Ему видней!

Гном послушно поклонился.

– Приторочи мою кофемолку и помоги мне с доспехами, – повелел Зимин.

Гном еще раз поклонился, засунул кофемолку в джутовый мешок, привязал ее позади седла и стал прилаживать Зимину броню. Для этого ему пришлось забраться на сундук и даже встать на цыпочки. Гном оказался силен. Он работал и руками и ногами, упирался в Зимина головой и, пыхтя, тянул на себя кожаные ремни, отчего броня впивалась в кольчужные кольца и скрежетала. Но Зимин виду не подавал, терпел.

Когда гном закончил, Зимин осмотрел свое отражение в глазах Игги и остался доволен – из лиловой глубины на него выступал угрюмый обветренный тип с незнакомо волевым лицом и выгоревшими до белизны волосами.

– Да ты просто мистер Изя Райдер, – восхитился Ляжка. – Похож на фашистского подводника, только бороды не хватает…

– Молчи, – выдал Зимин. – Иначе прикажу выпороть тебя прямо здесь, на конюшне.

– Ну-ну, – усмехнулся Ляжка.

Зимин еще раз посмотрелся в лошадиный глаз и еще раз понравился себе.

Да, Зимин себе понравился. Он покрутился и так и сяк, напряг спину, зафиксировал двойной бицепс и спину, подергал шеей и удовлетворенно хрюкнул.

– Как тебя зовут, гном? – спросил Зимин, окончательно придя в хорошее расположение духа. – Я вижу, ты добрый гном, возможно, я тебя отмечу…

– Офелия, о нимфа, помяни меня в своей святой молитве [20]… – произнес Ляжка трагическим голосом.

Зимин поглядел на Ляжку. Ляжка все больше и больше его удивлял. В нем открывались совершенно незнакомые Зимину глубины… Впрочем, думал Зимин, я ведь на самом деле его не очень хорошо знаю. Встречались только по делу, в песочнице вместе не сидели… От Ляжки чего угодно ожидать можно.

– Возможно, я даже возьму тебя с собой в поход, – сказал Зимин. – Мне нужен еще один денщик.

– Я Яша Автохтон, – снова поклонился гном. – Мастер кнута…

Тут Зимин вспомнил, что Перец чего-то там говорил про Яшу Автохтона. Что он вроде как может кнутом перебивать орехи. А вдруг он не только орехи может, вдруг еще какие-то плечелучевые мышцы может ломать?

– Хотя нет, – сказал Зимин, – кто-то должен присмотреть за замком и конюшнями, а ты, я вижу, серьезное существо. Я могу на тебя положиться. Кстати, проводи меня в замок, хочу окинуть его взором.

– Слушаюсь.

Зимин направился за гномом. Шагать в броне было не то чтобы тяжело, но как-то плотно. Впрочем, Зимин решил, что скоро он к доспехам привыкнет. Все привыкают, и он привыкнет.

Дождь продолжался. Капли били по броне с жестяным звуком, это Зимину нравилось, от этого звука хотелось спать. Гном откинул рогожу, закрывающую вход в замок, Зимин просунулся внутрь, корябнув наплечной секирой косяк.

В замке ему понравилось гораздо меньше, чем в конюшне, в замке пахло мокрыми портянками и землей. Гном откинул рогожу с окна.

Убранство было небогато. Сколоченная из досок кровать с соломенным тюфяком. Никакой другой мебели. К потолочной балке над очагом привешен громадный котел, в котором при желании, наверное, мог уместиться сам Зимин.

Очаг представлял собой сооружение, сложенное из островерхих камней, похожее на лунный кратер. С крыши текло, и в камине, как в маленьком бассейне, плескалась вода.

Больше в замке ничего не было. Зимин был разочарован.

– Послушай, Яша. А ты случаем не знаешь, где сагиб хранил… бумаги? Личную переписку?

Гном отрицательно помотал головой. Зимин поднял с полу хворостину и пошурудил за балкой. На землю свалился высохший труп мыши. Значит, про сборник легенд Страны Мечты Перец нагнал, подумал Зимин. А жаль…

– А это… Ты же видел у него на плече татуировку?

– Видел, сагиб. Но про это нельзя говорить, это большая тайна…

– Я твой новый хозяин! – высокомерно напомнил Зимин. – У тебя не должно быть от меня тайн.

Гном бухнулся на колени.

– Не могу сказать, новый сагиб, поклялся кровью потомков, новый сагиб, это страшная тайна…

– Ладно, ладно, – махнул рукой Зимин. – Все с тобой понятно. Ты, это, к вечеру тут все в порядок приведи, а мы пока прокатимся.

Зимин вернулся в конюшню, гном в полусогнутом состоянии шагал за ним.

– Ну, как замок? – с издевкой спросил Ляжка.

– Просто отличный. Мечтал о таком с юных лет.

– Так я и думал. Я тоже о таких башмаках мечтал. И мечта моя осуществилась. Именно поэтому Страна Мечты и есть Страна Мечты.

И Ляжка громыхнул гробоходами.

– Однако нам пора, – сказал Зимин и шагнул к Игги.

Надо было взгромоздиться на лошадь, но Зимин никогда этого в жизни не делал. На помощь пришел гном Яша. Он пододвинул к коню сундук, Зимин влез на сундук, набрал побольше воздуха, затем перегрузился на конскую спину. Сунул ноги в стремена, взял в руки поводья, Игги заржал.

Зимин осторожно ткнул пятками в круглые бока, бока спружинили.

– Вернусь поздно, хочу подышать воздухом… Ты, это, подготовь тут все, не забудь… Овес там, ключевую воду… Осуши камин, растопи его, зажарь свежего вальдшнепа, взбей рыбий мех. Короче, чтобы все было… Ты, Ля… вернее, мой верный оруженосец, отправишься со мной, займи свое место…

И Зимин по примеру Перца попытался закинуть Ляжку на седло одной рукой, но ничего не получилось, сам чуть не свалился. Впрочем, услужливый гном Яша как раз вовремя согнул спину, и Ляжка, вскочив прежде на гномовскую хребтину, переправился на коня.

– Бывай, Яша, – кивнул Зимин гному.

Игги выскочил на улицу. Зимин с непривычки натянул поводья, и Игги поднялся на дыбы. Зимин неожиданно почувствовал под собой мощь, живую настоящую мощь, он ослабил повод и чирканул Игги шпорами. Конь заржал.

– Вперед! – рявкнул Зимин.

Игги рванул вперед, через дождь.

Держаться в седле на такой скорости было довольно сложно, особенно с непривычки. Зимин и Ляжка подскакивали, как мешки с гнилой картошкой. Зимин подскакивал не так сильно, поскольку он сидел в седле и упирался ногами в стремена, Ляжке же, устроившемуся на крупе, приходилось туго.

Однако через несколько минут такой скачки и Зимин почувствовал, что спина, особенно ее нижняя часть, начинает просто отваливаться. Он собрался было сбавить скорость Игги, но подумал, что негоже ему ронять свое лицо перед каким-то там Ляжкой. И поэтому Зимин терпел.

Они скакали еще несколько минут, потом Ляжка не выдержал.

– Сто-то-то-й-й! – простонал он. – Н-не могу…

– Ч-чего? – Зимин сделал вид, что не расслышал.

– Ос-тт-та-но-вись… – провыл Ляжка.

Зимин натянул поводья. Игги послушно остановился.

– Лучше пешком. – Ляжка сполз на землю.

– Как знаешь, – пренебрежительно ответил Зимин и пустил коня шагом.

Они медленно обогнули озеро, по узкой тропинке поднялись на холм на противоположном берегу. Дождь кончился, и немедленно выглянуло солнце. Озеро на самом деле было светлым и красивым. Даже унылые замки на противоположном берегу и то казались светлыми и гостеприимными, от их крыш шел пар, а в слюдяных оконцах блестела вода. Откуда-то появилось стадо рыжих почему-то баранов, стадо тряслось безо всякого управления, шарахалось из стороны в сторону. Потом оно замерло и рвануло к озеру. Зимин решил, что у баранов разыгралась жажда, но это было не так. Хорошенько разбежавшись, бараны бросились в воду и исчезли.

Зимин немножко подивился. Бараны-самоубийцы… Трудно что-то сказать. Хотя… Если есть киты-самоубийцы, которые выбрасываются на берег, то почему бы не быть баранам-самоубийцам, которые бросаются в озеро?

А может, это такие бараны-амфибии? Может, именно как раз из таких баранов делаются одеяла на рыбьем меху?

– Вранье, – зевнул Ляжка. – Все тут сплошное вранье. И Перец тоже бздун. Эта его сказка про удавов…

– Про анаконд, – поправил Зимин.

– Ну, про анаконд…

Зимин сплюнул через левое плечо и прикусил язык. Вспоминать историю про лабиринт и анаконд не хотелось. Зимину почему-то казалось, что история эта нехорошая. Он вообще давно заметил, что есть некоторые вещи, которые притягивают неприятности. Некоторые фильмы, некоторые книги, некоторые истории. Они как бы изначально несут в себе темный заряд и разливают его вокруг, при каждом удобном случае. На все. Смотришь темное кино вечером, а ночью на тебя нападает таракан. А днем отрывается подошва американских кроссовок. А вечером начинается ангина. Да и вообще, все из рук валится.

И Зимину казалось, что он даже знает, почему некоторые истории производят такой разрушительный эффект. Не потому, что они страшные, а потому, что они настоящие.

История про тринадцатого в лабиринте ему не нравилась. Потому что казалась настоящей. Такое ведь вполне могло произойти, думал Зимин. В наше время все может произойти. И еще Зимину казалось, что эта история…

– А тебе не кажется, – спросил Зимин, – что эта история имеет какое-то отношение к… к самому Перцу?

– Конечно, имеет, – ответил Ляжка. – Он ее выдумал. Высосал из пальца, чтобы нас напугать, вот и все. Я тебе сам кучу таких историй расскажу, только вот ночь наступит… Погоди…

Ляжка даже остановился. Потом пристально, одним прищуренным глазом посмотрел на Зимина:

– Ты что, Зима, думаешь, что тринадцатый из этого рассказа – это и есть наш безвременно усопший слабоумный Рыцарь Серобуромалиновой Подвязки?

– Ну, я не знаю…

Ляжка принялся жирно ржать:

– Если он такой крутой, то тогда чего ж он этих красных тварей не раскидал? Это ему было бы вообще влегкую? Такому-то супермену!

– Не знаю…

Ляжка не переставал смеяться:

– Не знаешь, а болтаешь! То же мне, теоретик и практик героизма, возьмите двух сушеных альпинистов…

– Тише ты, – сказал Зимин, – сейчас какую-нибудь Несси местную разбудишь. Она давно такими, как ты, не закусывала.

Ляжка смеяться сразу перестал.

– Нечего делать из обычного вруна романтического героя, – сказал он. – Врун, самый зауряднейший врун. Такой же, как ты.

– А я-то чего?

– А с чего это ты вдруг заделался рыцарем? У тебя что, на лбу написано, что ты рыцарь? Или, может, у тебя наследственность?

– Оставь мою наследственность в покое, – пренебрежительно выдавил Зимин. – Ясно же, что из нас двоих рыцарь я. К тому же ты обещал быть моим вассалом.

– Мало ли чего я в жизни не обещал?!

– Ты что, перерулить все хочешь?

– Допустим, – сказал Ляжка, хотя особой уверенности в его голосе Зимин не услышал.

Зимин бережно пришпорил Игги. Дороги никакой не было, но трава была невысока, газонно-американского типа, продвижению коня она не мешала.

– И каковы же твои требования? – спросил Зимин.

Ляжка принялся рассуждать о том, что Зимин записался в рыцари совершенно самочинно, с формально же юридической точки зрения их обоюдные права на рыцарский титул равны, а может быть, у него, Ляжки, этих прав даже больше. Поскольку Ляжка старше и опытнее в житейских вопросах.

Зимин отвечал, что он согласен, в общем-то, с такой постановкой вопроса, в рыцари он никогда не набивался, напротив, стал рыцарем волею судеб. И он с охотой уступит рыцарский титул и, может, даже имя, если только Ляжка возьмет на себя все случаи форс-мажора – то есть разборки с оголодавшими гоблинами, дуэли с другими рыцарями за прекрасных дам и насущные материальные ценности. Все остальные поединки со всеми вероятными и невероятными противниками.

Ляжка секунду думал, затем от такой чести отказался.

– Оно и правильно, – заключил Зимин. – Хлопоты одни, а прибытку никакого. К тому же на тебя доспехи не налезут. Сначала избавься от лишней телесности, а потом уже в рыцари записывайся!

И Зимин рассмеялся.

Вообще, он с удивлением обнаружил, что без Ляжки ехать стало гораздо легче и приятнее, езда стала Зимина даже забавлять: он тянул поводья влево – и Игги шел влево, он тянул вправо – и Игги поворачивал вправо. А если он тянул на себя – Игги послушно останавливался. Иногда Зимин трепал его за гриву и осторожно стукал между ушами железной боевой перчаткой, говоря:

– Но, зараза. Двигай тазом, не будь унитазом.

Это выражение очень Зимину понравилось, он его повторил про себя несколько раз и почувствовал, как улучшилось настроение. Зимин стянул перчатку и погладил коня ладонью по шее. Ему нравилось повелевать таким большим существом, как Игги. Это было приятно. От этого он чувствовал себя почти взрослым.

Солнце постепенно раскочегаривалось, Зимин разморился на этом солнце и стал подремывать, потому что местность вокруг была однообразная и клонившая в сон. Справа объявилась река, видимо, питавшая озеро, она текла медленно, без извивов и плесов, через сочную осоку и низкие кустарники с кучерявыми листьями. Зимин почему-то представил, как в эту реку войдет кит или какое другое водяное чудовище, как он застрянет между берегами и будет пыхтеть, пуская фонтаны и радуги.

Скоро по сторонам стали попадаться небольшие и абсолютно круглые озерца, да и вообще, все вокруг было какое-то круглое или овальное, даже деревья, глаз не цеплялся за предметы, и от этого Зимину хотелось спать еще больше.

Вот Зимин и спал. Сквозь сон его немного смущало отсутствие дороги. Так, самую малость. Иногда Игги оступался, Зимин просыпался и думал, что трава – это, конечно, хорошо, но неплохо бы было, если бы ландшафт немножечко изменился. Чтобы снова случилась степь, но не высохшая до серого состояния, а желтая и жизнерадостная. Впрочем, как показывал опыт пребывания Зимина в Стране Чудес, все изменения ландшафта здесь происходили неожиданно.

Потом Зимин проснулся и начал думать: есть ли здесь волки или какая другая голодная фауна? И сразу успокоился. Голодная фауна, безусловно, заинтересуется сначала не им, сначала она заинтересуется Ляжкой.

Зимин посмотрел на Ляжку.

– Чего смотришь? – спросил тот.

– Да вот, думаю, это ты или просто куча навалена.

И громко, как и подобает настоящему рыцарю, засмеялся.

Солнце разозлилось уже совсем не на шутку, и Зимин, закупоренный в многослойную броню, стал поджариваться. Вода, которой была пропитана вся его одежда, принялась испаряться, и Зимин оказался будто в пароварке. Ему хотелось искупаться, но речные берега были непроходимо заосочены, а в озерцах купаться он опасался, так как выглядели они подозрительно спокойно и гладко, что являлось верным свидетельством обитания в озерных глубинах вредоносных тварей вроде водозавров или там саблезубых бегемотов. Распускать же броню Зимину не улыбалось, в броне ему очень нравилось. И еще он опасался, что обратно затянуть ее не удастся. Он попробовал снять шлем, но без шлема было еще жарче, так что ему пришлось вернуть шлем на место.

Очень скоро Зимину захотелось пить, а во фляге воды не было, и Зимин принялся искать озерцо поменьше, в котором саблезубый бегемот не уместился бы. Но озера как назло попадались все достаточно крупные, а Зимин рисковать не хотел.

Ляжка тоже мучился от жары, но, как всякий настоящий приспособленец, он быстро нашел выход – шагал точно в тени Зимина и коня Игги, тем и спасался.

Подходящее озерцо Зимин обнаружил не скоро. Водоем был невелик в размерах, где-то двадцать на двадцать, берег песчаный и низкий, вокруг произрастали кусты, и никаких звериных троп и водопоев не наблюдалось. Зимин ускорил Игги с помощью шпор. Подгоняемый жаждой и чувствуя себя Монтесумой, он приблизился к озеру уже метров на двести, как вдруг кусты по берегу раздвинулись, и на пляж выбежала девчонка.

– Смотри-ка – мурена, – громко прошептал Ляжка.

Зимин натянул поводья, спрятался за какой-то ближайшей ракитой и стал наблюдать. Ляжка дышал ему в ухо, причем умудрялся это делать прямо с земли.

Девчонка была красивая, стройная, с волосами красными и короткими, одетая в узкую кожаную куртку и в кожаные штаны. На ее бедрах был широкий плетеный пояс с ножом, а из-за спины торчал костяной меч с длинной рукояткой.

Она вынула меч, воткнула в песок, сбросила мокасины и подошла к воде. Видимо, вода была холодная – пощупав ее пальцами, девчонка села у самой кромки и стала мыть ноги.

– Какая, блин, – шептал Ляжка и переминался с ноги на ногу. – Пригласить бы такую в пирожковую…

– Тише ты, – шептал ему Зимин.

Девчонки никогда особо не занимали Зимина. Нет, он иногда на них посматривал, но они не вызывали у него никаких эмоций. Ему не хотелось втыкать в них булавки, подкладывать кнопки или приглашать на дискач, он был к ним вполне равнодушен. В друзья девчонки не годились, да и не нужны были Зимину друзья. Правда, однажды он вроде типа влюбился в Ташку Иванову, но это была слишком душераздирающая история…

И вообще.

К тому же девчонки, по мнению Зимина, совершенно не секли в компьютерных играх и были глупы и легкомысленны. Но эта чем-то привлекла его, наверное, легкими восточными чертами и немного смуглой кожей, а также тем, что была на кого-то похожа. Во всяком случае, что-то пошевелилось в глубине души Зимина. Красные кровяные тельца, ужаленные генетической памятью татаро-монгольской конницы, засуетились, и Зимин, удивленный этим, распялил глаза пошире, чтобы разглядеть девчонку получше.

Если бы он был внимателен и следил за собой, то обнаружил бы, что ни восточных черт, ни смуглой кожи он с этого расстояния просто не может видеть в силу слабости своего зрения. Восточный образ красавицы всплыл в его мозгу так, сам по себе. Вроде как случайно.

И если бы он был спецом в ретрогипнозе и умел бы размахивать перед зеркалом маятником и шептать мозгокрутским вкрадчивым голосом, то заглянул бы туда, вглубь, в тишину, в десятки поколений своих предков – и увидел бы таки всадника с маленьким круглым щитом, на угрюмой низкой лошадке и в меховой островерхой шапке.

Треугольное лицо всадника лоснилось от сала, предохраняющего от зимнего ветра, а за спиной уходил в небо черный смоляной дым.

Но ничего этого Зимин не увидел и ничего этого он не знал. Он вгляделся в девчонку и решил, что она сильно походит на Яну Тэкс, Потрошительницу Глазниц из некогда любимой Зиминым игры, пройденной им, по крайней мере, восемь раз. И после этого она понравилась ему еще сильнее, поскольку Яна Тэкс была самой симпатичной виртуальной красавицей. У Зимина на стене имелся даже плакат с ее изображением.

И вообще, присутствие девчонки Зимина удивило – до этого он полагал, что в Стране Мечты обитают одни лишь мальчишки. А вот, оказывается, нет. Зимин попытался решить, хорошо это или плохо и будет ли ему от этого какая-то польза, но тут Игги оступился и вывалился из кустов на пляж. Зимин лишь успел принять подобающий вид и стереть с лица выражение крайнего интереса. Затем Игги, влекомый силой тяжести и конской вредностью, споткнулся и припал на передние ноги, отчего Зимин проскользнул между лошадиными ушами и позорно бухнулся в ледяную озерную воду.


Глава 14

Valciriа vulgaris

<p>Глава 14</p> <p>Valciriа vulgaris</p>

Зимин зажмурился. Досчитал до десяти, потом открыл глаза. Это была она, Зимин узнал. Именно она была вырезана на плече рыцаря Перца. Неизвестным художником. За шпагу с богатым эфесом, в виде морского змея, вступившего в бой с кашалотом. Зимин смотрел и не знал, что сказать. И что вообще делать.

– Ты кто?

Зимин не нашел что ответить. В голове вертелось сакраментальное «конь в кожаном пальто», но озвучить подобное Зимин в присутствии девушки почему-то постеснялся. К тому же Зимину было стыдно за свое позорное падение меж лошадиных ушей, за свою неловкость, недостойную положения мужчины и рыцаря без страха и упрека. Поэтому он промолчал и поискал глазами Ляжку.

Девчонка сидела на корточках возле самой воды, Ляжка рядом с ней. Ляжка учтиво смотрел ей в глаза. Он находился за ее левым плечом, но все равно умудрялся смотреть ей в глаза. Зимин подивился такому редкому умению, но потом вспомнил, что Ляжка в делах подобострастия чемодан способный.

– Ты кто? – повторила вопрос девчонка.

– Это высокородный рыцарь…

Зимин мгновенно оценил ситуацию.

Сейчас Ляжка булькнет, что его зовут сэром Персивалем. Девчонка настоящего Персиваля вполне, может быть, и знает. Знала. Или она уличит Зимина во лжи и пошлет его подальше. И правильно сделает. Или ему придется рассказать ей всю правду. Про гибель Перца, про красных волков. Плохое начало знакомства.

Поэтому Зимин кашлянул, и быстрый разумом Ляжка мгновенно перестроился:

– Это высокородный рыцарь… Иеронимус Батиста Винтерснейк, светлый рыцарь Чаши Дня, кавалер Золотого Локона. Сокращенное благородное имя Зима.

– Направляюсь с инспекционной поездкой, – добавил Зимин. – Проверяю, все ли в порядке…

– Ну и как, все в порядке?

– Более-менее… Некоторые временные трудности, конечно, есть, но мы над ними работаем…

– Вы что, вдвоем на одном коне ездите? – хихикнула девчонка.

– Сударыня, – сказал слева Ляжка. – Мы передвигаемся вполне автономно, сами по себе. Но сейчас мы в затрудненных обстоятельствах жизни. Понимаете, наш осел, в смысле, мой осел пал… Он так низко пал, что решил, будто он слишком независимая личность для того, чтобы я на нем ездил. Я ему говорю: Олимпус, прошу тебя, поедем, а он мне отвечает…

– Осел? – удивлялась девчонка.

– Ну да, глупый Олимпус, глупый мой осел. Я ему говорю, будь другом, шагай, а он мне про правовое общество…

Девчонка с красными волосами слушала Ляжку и с улыбкой смотрела на Зимина, щурясь на солнце и покачивая головой.

– И тогда я, конечно, не вытерпел и выставил его вон безо всякого содержания, а у Олика от горя лопнула аневризма, и вот так я оказался без транспорта. А великодушный рыцарь Зима пожалел мои ноги и взял меня с собой. Именно поэтому, добрая сударыня, мы и ездим на одном коне, хотя внешне это и не смотрится.

– Ты смешной, – сказала неизвестно кому девчонка – то ли Зимину, то ли Ляжке.

Тогда Зимин восстал из воды, злобно по-собачьи отряхнулся, попрыгал на одной ноге, потом на другой, вытряхнул воду из ушей. Вода вытекала, впрочем, не только из ушей, но из всех дырочек кольчуги, из-под щитков, из боевых рукавиц. Шлем вообще свалился и затерялся в песке. Предательский Игги предусмотрительно отошел в сторону и теперь обнюхивал кусты, вертя игривым хвостом.

– Не жарко, рыцарь Зима? – спросила красноволосая девчонка и ехидно усмехнулась.

– Нормально, – буркнул Зимин и принялся искать в воде шлем. – Я к жаре с детства привычный, у меня батон в литейке работал, а там жары не боятся.

Зимин не знал точно, зачем он соврал. Профессия намотчика лопастей для вертолета была не такая благородная, как профессия литейщика. Так ему, во всяком случае, казалось.

Зимин нашел шлем, выгнал из него пескарей, но надевать не стал, опасаясь приобрести вид еще более глупый, чем был у него до этого.

– Есть хотите, рыцари? – спросила девчонка.

– Не хочу, – ответил Зимин. – Я уже сыт сегодня.

– А я хочу, мэм, – засуетился Ляжка. – Я уже удивительно давно не ел.

– Как насчет борща? – девчонка подмигнула Зимину. – Борщ. С капустой. Со свеклой. С луком. Даже с ботвой. Где еще здесь найдете?

Живот Зимина ренегатски заурчал, громко, как безухий шотландский кот – и девчонка засмеялась тоже громко и заразительно. Зимин, чтобы призвать живот к порядку, сделал грозное лицо, но это насмешило ее еще больше.

– Смешной! Так как тебя зовут-то?

– Доход… тьфу ты, – Зимин тоже улыбнулся. – Зима меня зовут. Батиста. А это мой оруженосец… его зовут Джа.

– Очень приятно. Вы новенькие здесь? Я вас раньше не видела.

– Отнюдь, – сказал Зимин, и это слово ему понравилось, слово было красивым и подходящим, и он его повторил. – Отнюдь. Мы с одним рыцарем просто очень долго завоевывали новые земли. Мой конь пал в бою с озерным поклепусом, и тогда тот рыцарь великодушно одолжил мне своего коня…

– Ясно. Это сразу видно. Ладно, рыцари, пойдем обедать. Игги! А ну прекрати баловаться!

Игги засунул голову в кусты и с кем-то там фыркал. Приказа он не послушался и фыркать продолжил.

– Ты знаешь Игги? – Зимин сделал вид, что удивился.

– Конечно, это же Пашки конь. Ну, в смысле, рыцаря Персиваля. А сам Пашка где?

– Да он там… – начал Ляжка.

– С Магическим Орденом воюет, – соврал Зимин. – Там еще немного осталось завоевать. Мы с ним там тоже были, я же говорил… Знатное было дело! У колдоперов оказалось численное преимущество, мы их долбали-долбали…

– А, ясно, – девчонка покачала головой. – Значит, не скоро приедет…

– Не, не скоро, там еще на самом деле много дел. Надо всех приструнить, надо все поделить как следует…

– Да-да, – подхватил Ляжка. – Там еще непочатый край работы. На месяц – не меньше. А Всадник Пэ там самый главный… Весь такой в белом.

– Да уж… – красноволосая вздохнула. – Всегда одно и то же… Арбалеты, стенобитные орудия… Тоска.

Зимину показалось, что в голосе девчонки проскочила грусть, и это ему не понравилось. Он испугался, что девчонка примется расспрашивать дальше, и попытался перевести разговор на другую тему:

– А ты сама-то откуда?

– Какая разница? Тут все одинаковые. Тут все равны. Тут все мечты сбываются, это же Мир Мечты…

– Это совершенно справедливо, – Ляжка смотрел на девчонку пищевым взглядом. – Вот возьмем меня. Я, к примеру, всегда мечтал…

– О колбасе, – сказал Зимин.

Ляжка плюнул и пошел вдоль берега озерца с обиженным лицом.

– Зачем ты так? – спросила девчонка.

– А, – Зимин махнул. – Не треснет. А как тебя зовут?

– Лара, – сказала девчонка.

– В честь…

– В честь «Доктора Живаго» [21].

– Не слыхал, – пожал плечами Зимин. – Это экшн или ролевка?

– Это книжка, – снова рассмеялась Лара. – Ты что, книжек не читаешь?

– Да нет, читаю иногда, – Зимин принялся смотреть в сторону. – Я фантастику люблю, про путешествия тоже… Фантастику больше. В Интернет тоже ползаю…

– Ну да ладно, давай обедать, путешественник. Эй, Джа, иди обедать! А почему его Джа зовут?

– Да он раньше дредером был, – соврал Зимин. – Боб Марли [22], еверлав, леголас марихуана. А потом его гопота поймала и виски почикала. Все дреды срезали и заставили сожрать.

– Съесть волосы? – не поверила Лара.

– Ага. Почти килограмм живых волос. Не, он их, конечно, не всухую ел, с майонезом, но все равно тяжело. Он даже похудел потом на восемь килограмм. С тех пор его так и зовут – Джа. Что в переводе с эфиопского означает «человек, объевшийся волосами».

– Ну, ясно… Надо Игги отогнать, а то поесть нам не даст.

Они подошли к Игги, Лара стукнула его ладонью по ляжке, и он отстал от кустов. При этом морда у коня была хитрая и довольная.

– Иди давай, – сказала Лара. – Пасись.

– А твой конь где? – спросил Зимин. – Тоже пасется?

– В кустах прячется. Сейчас позову. Он ужасно стеснительный. Вы только не пугайтесь его, он безобидный. Джа, иди сюда тоже.

Зимин сделал пренебрежительное к страху лицо, благородный рыцарь не пугается, не дрожит, как осиновый лист в осенней дубраве. Ляжка приблизился осторожно – мало ли чего можно было ожидать от красноволосой девчонки?

– Только не бойтесь, он шалун, – предупредила Лара. – Эй, Леха, выходи.

Кусты шевельнулись все разом, будто изнутри они были наполнены огромным, но незаметным существом. Зимин невольно отступил к озеру, Ляжка отступил еще быстрее.

– Давай, Леха, выходи, – позвала Лара еще раз. – Выходи, тебя никто не обидит.

Кусты шевельнулись снова, и сквозь листву просунулась здоровущая, с гараж, морда стального цвета. Зимин сразу же смело шагнул за спину Лары и занял там оборонительную позицию, Ляжка занял оборонительную позицию за Зиминым.

Высунувшаяся морда завертела круглыми глазами, втянула с шипением воздух. В нос ей набился песок, и морда чихнула, насытив эфир запахом горелой бересты и дегтя. Морда ужасно смутилась и прикрыла глаза.

– Кто это? – прошептал Зимин, хотя, кто это, он, в общем-то, догадывался. – Тираннозаурус Рекс?

– Это толстый дракон, – прошептал Ляжка. – Огромный толстый дракон с мегазубами.

– Это валькирия, – сказала Лара. – В простонародье в самом деле ее называют драконом. Valciriа vulgaris, трехлетка. Моя.

– Песец! – Ляжка выдувал воздух. – Синдерелла в восхищении! Я сейчас себе всю голову ото… отхохочу, можете не сомневаться.

– А почему тогда Леха? – не понял Зимин.

– Он мальчик. Смотри – веки-то голубые.

Зимин пригляделся и отметил, что веки и на самом деле голубые. Игги же приветствовал высунувшуюся валькирию как старого друга – подбежал и нагло поставил копыта прямо на нос, отчего Леха свел глаза в кучку и приобрел совершенно комический вид.

– Игги, а ну прекрати! – прикрикнула на коня Лара и сделала движение, будто собирается бросить в него камень.

Игги отскочил, с независимым видом забрел в воду по брюхо и стал мутить воду.

– Он мальчик! – сказал Ляжка саркастически. – Не обижайте его! А то он вам башку оторвет!

Дракон посмотрел на него с тяжелым интересом.

– А ты давай, – приказала Лара дракону. – Высовывайся дальше.

Леха ноздрями выпустил воздух и выдвинулся дальше как получилось, потому что на полную длину он высунуться не мог – уперся в воду. Но и этого вполне хватало, чтобы оценить размеры. Внушающие размеры, видимо, где-то с вагон. А может, даже с рефрижератор.

– Он, в смысле, дракон, друг человека? – осведомился Ляжка. – Он гуманист?

– Он любит людей, – сказала Лара.

– Задам вопрос Винни-Пуха, – сказал Ляжка. – Как он их любит? С чем он их любит? Если, к примеру, он их любит с тертым сыром… Кстати, вы знаете, что Винни-Пух был шизофреник? Я в Интернете читал, что английские психиатры проанализировали всех этих типов: Винни-Пуха, Пятачка, Кролика, Тигру, Сову – и обнаружили, что все они психопаты! Причем ярко выраженные! А Винни-Пух – это вообще труба, дай ему тесак, и будет не Винни-Пух, а Винни Потрошитель! Теперь вы представляете? Нас с детства воспитывали на примере психопатов! Что же они теперь удивляются, что мы все тоже психопаты? Кстати, анекдот. Приходит как-то Пятачок к Сове…

Леха прервал нервные рассуждения Ляжки, выдвинувшись дальше. Вслед за головой обнаружилось туловище, жилистое, похожее на крокодилье. Сверху к туловищу были приставлены широкие черные крылья, сложенные на манер крыльев летучей мыши, а под брюхом имелись лапы со стальными когтями. Видимо, наличествовал еще и хвост, но хвост скрывался в кустах.

Сразу за крыльями драконье тело опоясывал широкий ремень, к которому крепились седло со спинкой и большие кожаные кофры. Лара подошла к чудищу, открыла левую сумку, достала из нее котелок и серебряный термос. Она наполнила котелок борщом и спрятала термос обратно в сумку, после чего сказала Лехе:

– Лех, давай, пыхни.

Леха послушно втянул воздух и выдохнул из ноздрей струю зеленого пламени. Огонь ушел в песок, и песок сразу же сплавился в круглый пятак. Лара поставила на этот пятак котелок, и борщ мгновенно вскипел. В животе у Зимина заурчало совсем громко.

– Почему его зовут Леха? – заметил Ляжка. – Его надо назвать по-нашему. Его надо назвать Пыхарь…

– Сам ты пыхарь, – сказал Зимин. – Не лезь к чужому дракону, своего заведи лучше…

Несмотря на такое огненное усердие, дракон распространял вокруг себя неожиданную прохладу, находиться в его обществе было приятно и легко. Как в салоне дорогого автомобиля. И еще. От дракона, несмотря на его внушающие размеры, совсем не пахло. Ну, разве что берестой.

– Я тоже знал одного такого дракона… – начал Ляжка.

Зимин удивлялся. Ляжка обычно не отличался особым красноречием, а если и рассказывал что-то, то всегда истории из собственной жизни и жизни своих многочисленных приятелей. С обилием злокачественной лексики и всевозможных неприличий. Например, историю про то, как один мальчик отправился пугать девчонок в бассейне, а те взяли и закрыли его в кочегарке, где этот типус проторчал три дня и вынужден был съесть крысу, которую про запас зарыл в уголь охранный пес. Так что сейчас неожиданное красноречие Ляжки Зимина насторожило.

Ляжка рассказывал:

– И тогда этот моторхэд схватил топор и как прыгнет с башни с громким криком, а дракон увернулся, и этот долдон свалился с тридцатиметровой высоты…

– Хватит пургу гнать, – сказал Зимин. – Ты мне надоел.

Ляжка собрался ответить что-нибудь едкое, но Лара взглянула на него, и Ляжка передумал.

– Ладно, давайте есть. – Лара достала кремниевые ложки и по-турецки уселась на песок.

Зимин сел напротив, взял ложку, но зачерпывать не спешил, ждал, пока не начнет Лара. Лара подмигнула Зимину и сказала:

– Давай, начинай, ты же мужчина.

– Я, дорогуша, тоже не сено, – буркнул Ляжка. – Чувства бессрочные имею…

– Ешьте лучше, а то простынет.

Зимин помялся, зачерпнул первым и чуть не подавился.

– Что? – испугалась Лара.

Это был тот самый вкус. Мать варила борщи три раза в неделю, она вообще, кроме борщей, почти ничего не варила.

Зимин зачерпнул еще ложку и убедился, что борщ именно такой. Настоящий буржуазный борщ с хреном и горчицей имени небесного тихохода, производства завода, на котором работала его мать. Если бы Зимин не видел перед собой Лару, то подумал бы, что это матушка его готовила. И тут же Зимин вспомнил, что есть такое мнение, что, типа, мальчики всегда ищут себе подружку, похожую на собственную мать. Он даже с испугом поглядел исподтишка на Лару – мало ли что, а вдруг каким-нибудь чудом…

Нет. Лара совсем не была похожа на его мать. Ни чуточки. Зимин облегченно вздохнул. Не хватало еще, чтобы мамаша тут оказалась. Тогда, вообще, хоть вешайся на невидимых подтяжках.

А борщ… Что борщ, борщ многие стряпать умеют.

Зимин зачерпнул еще.

– Не нравится? – настороженно спросила Лара. – Я сама варила.

И тут Зимина охватило очередное трудноклассифицируемое чувство. Ему показалось, что эту девчонку он знает давно. Полтысячи лет и даже больше. Еще показалось Зимину, что он не сидит сейчас на берегу круглого озера, что не смотрит на него невозможный до одурения дракон, и нет на нем нелепой рыцарской брони, и Ляжка ему не знаком, он его вообще никогда не видел. А сидит он, Зимин, у себя на кухне, за столом с клетчатой клеенкой в цветочек, жует баранки с маком, а напротив него, положив подбородок на руки, сидит вот она. Косичку мелкую заплела.

А Ляжку охватило еще более трудноклассифицируемое чувство. Как будто он купил дорогой журнал с любимыми им океанскими яхтами и уже уединился в кладовке между кухней и единственной комнатой их квартиры. И уже задернул для интимности шторы, и приготовился, и уже ощутил сладкий трепет намерений, и открыл первую страницу и обнаружил, что внутрь книжки блаженного «Яхт Универсума» попал рассказ о «Сикстинской мадонне» и других шедеврах Дрезденской картинной галереи. И что будто бы Ляжка прочитал этот рассказ и внезапно ощутил, что костер его могучих олигархических желаний потух и он даже не знает, что ему делать.

И от этого хотелось плакать почему-то.

И лишь небывалым сейсмическим усилием воли Ляжка избавился от этого наваждения. Применил хитрую, но действенную тактику. Он взглянул на Лару, как глядел на всех девчонок, и увидел, что губы у нее, пожалуй, слишком тонковаты, а уши длинны и вытянуты слегка кверху, что волосы цвета хурмы ей не совсем идут, и она тоща. Да и вообще, наверное, дура.

Ляжке сразу полегчало, и он спокойно подналег на борщ.

– Не нравится? – повторила Лара.

– Наоборот! – очнулся Зимин. – Наоборот! Классно, я уже сто лет не пробовал борща! Ты здорово готовишь! Просто супер!

– Спасибо, – Лара слегка покраснела.

– Путевая жрачка, – Ляжка испортил все волшебство. – Классно стряпаешь, как девки в столовке. Сто лет бы такое рубал.

– И я, – сказал Зимин. – Знаешь, Лар, эти яблоки с сыром уже надоели…

– Знаю, – кивнула Лара. – Мне тоже быстро надоели. Давайте, кушайте, а то остынет.

– Нормально, – Зимин лупил борщ. – Я и холодный очень люблю. Знаешь, я все это время мечтал о свекольнике…

– А я первое время о блинах мечтала, – сказала Лара. – Мечтала, мечтала, а потом перестала.

– А я селедку в яблочном уксусе люблю, а здесь селедки не достать…

– А я люблю… – начал Ляжка.

Они принялись вспоминать все, что любят: селедку, шоколадки с воздушным рисом, курицу карри, клюквенные леденцы, копченую оленину, квас с изюмом, пиццу, перепелиные яйца с грибами, и пока вспоминали, опустошили котелок наполовину. Зимин объелся, отвалился на спину и стал облизывать ложку. Ляжка тоже облизывал ложку и после каждого лизка зачем-то прикладывал ее к щеке. Было хорошо. Лара сунула котелок под нос Лехе, и тот принялся хлебать остатки неожиданно узким раздвоенным языком. Справился он со своей долей очень быстро, в два приема. Зимин подумал, что Леха, наверное, тоже очень любит украинскую кухню.

– А Лара – настоящее имя? – спросил Зимин.

Лара не ответила, отобрала котелок у Лехи, устроилась на берегу и принялась споласкивать посудину в воде.

– А тебе здесь нравится? – продолжал Зимин.

– Да, – просто ответила Лара. – А тебе что, нет?

– Нравится. Только не привык пока еще. Все не так как-то… Ненормально…

– А мне вот тут не нравится, – сказал Ляжка. – Тут все не так. И туфли навсегда мои натерли ноги… У меня туфли в виде гробов, они натирают мне ноги, Ларочка. А это неспроста…

– Чувак, хочешь, я сделаю тебе массаж горячими камнями? – спросил Зимин, но Ляжка от массажа горячими камнями отказался, сказал, что у него на спине экзема.

– Собирайтесь, массажеры, нам пора.

– Куда? – спросил Зимин.

– Туда. Вы что, думаете тут вечно торчать?

– Да нет, – протянул Зимин. – Мы как раз в поиске…

Они собрали вещи, нагрузили их на дракона Леху и коня Игги и ушли от озера.

Леха с Игги шагали впереди, а Зимин, Ляжка и Лара за ними. Они шагали по траве, потом трава внезапно оборвалась и превратилось в степь, при виде которой Зимину вспомнился ни с того ни с сего какой-то Степняк-Кравчинский, а Ляжке вспомнилась почему-то лошадь Пржевальского, она же тарпан. Некогда исчезнувшая, но на сегодняшний день зачем-то восстановленная методом генной инженерии.

Но в здешней степи никаких тарпанов не наблюдалось, степь была безжизненна – ни стад носастых джейранов, ни щекастых сусликов, ни даже гномовских пуэбло не было видно в желтовато-голубом мареве.

– Верблюд! – Ляжка указал пальцем в степное молоко, и все поглядели в ту сторону, будто никогда и не видели верблюда в жизни.

– Копытоблюд, – передразнил Зимин. – Ищи верблюда в себе, а не cебя в верблюде, тебе здесь не нерестилище!

Какое-то время все молчали, потрясенные величием этой фразы, а затем Зимин сказал вдогонку уже не такое нетленное:

– Нет там никакого верблюда, здесь верблюды не водятся. Правда, Лара?

– Не знаю. – Лара шагала весело и легко, крутила в пальцах длинный жезл и от этого была похожа на мажоретку. – Если ты можешь представить здесь верблюда, он может здесь водиться.

– А если я могу представить, допустим, Эйфелеву башню, она что, тоже может здесь водиться?

– Может, наверное, – пожала плечами Лара. – Я не задумывалась никогда. Зачем задумываться, если хорошо?

– Но тут ведь все ненормально, все не так…

– Это там не так, это там все ненормально, – ответила Лара. – Не так, как должно быть. А тут как раз ничего. Привыкнешь. Начнет нравиться, поверь. Нет ни одного человека, которому тут бы не нравилось. К тому же тут – это и есть в какой-то степени там.

– Как это? – не понял Зимин.

– Просто. Тут ты можешь заниматься тем, чем всегда хотел заниматься там. И занимаешься. Хотел летать на метле с такими же придурками – летай на здоровье. Бегать с мечом – пожалуйста! Некоторые хотели разводить гномов – разводи! Другие хотели колдовать – ради бога. Я всегда хотела иметь дракона – вот, у меня есть Леха. Там у меня ничего такого и не могло быть. Поэтому здесь правильно и по-настоящему. Здесь настоящая настоящесть, не там. А ты чего хотел здесь найти?

– Я? Не знаю точно…

Зимин подумал, что и в самом деле не очень представлял, зачем он здесь. Он попытался по-быстрому проанализировать свои мотивы и получил один ответ: «Просто так».

Просто так.

Барабанно. И еще Зимин подумал, что и вся его жизнь барабанна, впрочем, как и жизнь многих его сверстников. Она легка и бесценна, в том смысле, что ничего не стоит, потому что ее не за что ценить. И поэтому ее мало кто и ценит по-настоящему.

Зимин вспомнил, как в прошлом году два фуфела из параллельного класса разбились на краденых мотоциклах. Просто так. Ну, не совсем просто так, за двадцать литров бензина. Они сыграли «в стену». Смысл этой простой спортивной игры заключался в следующем: два мотоциклиста становились напротив бетонного забора, как следует прогазовывались, а затем бросали сцепление и неслись к стене. Кто первый остановится или отвернет – тот проиграл.

Первым никто не отвернул.

Героев похоронили рядом. На могиле одного установили погнутый руль, а на могиле другого – разорванный бензобак. Эта смерть потрясла всех в классе Зимина, и почти целый месяц никто не ходил на мукомольный завод висеть на элеваторе, кататься на крыше электрички, играть в «байду», ловить в ручье мутировавших бычков и готовить из них настоящее суши.

А один одноклассник Зимина после этого случая даже записался в секту.

– Не знаю, чего точно я хочу, – сказал Зимин. – Не знаю…

– Ясно, – констатировала Лара. – Таких в последнее время очень много. Полным-полно. Все бегут не к чему-то, а от чего-то. Там что, совсем плохо?

– Не знаю… Как всегда, наверное.

– Плохо. Плохо. – Лара состроила пальцы в замысловатую фигуру из кругов и треугольников. – Кстати, вы заметили, что все тут примерно одинакового возраста?

– Конечно, заметили, – сказал Ляжка. – Это потому, что дебилизм лет с двенадцати у некоторых личностей чрезвычайно обостряется. Это из-за гормонального шторма. Они прутся неизвестно куда и зачем и прихватывают с собой нормальных челов. Лучше бы они в «здравствуй, клоун, сегодня вторник» поиграли.

Зимин удивился снова. Ляжка на себя не походил. Это был слишком умный Ляжка, непривычный. Может, это воздух Страны Мечты на него так действовал? А может, просто раньше Ляжка всегда притворялся.

– Это ты неправильно говоришь, – сказала Лара. – Это не из-за гормонов, это из-за того, что в этом возрасте всем хочется мечтать. А потом уже не хочется, потом человек умирает.

– Как это? – спросил Зимин.

– Так. Это легко определить, ну, когда ты умер…

– Ничто меня, блин, не радует, не ранит [23], – едко вставил умный Ляжка.

– А он точно говорит, – сказала Лара. – Когда ты перестаешь радоваться победам и плакать над мертвыми – значит, ты умер.

Все замолчали, потому что тема была серьезная, и даже самые циничные циники в таких случаях старались вести себя относительно пристойно.

Зимин думал-думал, а потом выдал фразу из тупого анекдота:

– Просыпаешься, а башка в тумбочке…

А Ляжка сказал:

– А я вообще родился мертвым.

Лара рассмеялась.

– Вы ничего не поняли. – Она разбежалась и запрыгнула на голову Лехе. – Ничего не поняли! Вы и в самом деле книжек мало читали!

– Ну… – протянули Ляжка и Зимин хором.

– Понятно, – покивала Лара. – Если вы оказались здесь – значит, вы живы, вот и все. И вы сможете пробыть здесь до тех пор, пока не умрете. То есть пока не разучитесь мечтать.

– Я здесь совершенно случайно, и прошу это запомнить, – заявил Ляжка. – И ко всей вашей этой ерунде я не имею никакого отношения. Я материалист, а мечтать я совсем не умею. Прошу запротоколировать, я не мечтатель вшивый – я люблю, чтобы все реально и конкретно.

– А если кто умрет? – потихоньку спросил Зимин. – Здесь умрет? Ну, так вдруг, с лошади свалится да и расшибется? Или там, метеоритный дождь?

– А почему ты спрашиваешь? – насторожилась Лара.

– Ну как почему… – Зимин повертел руками. – Все рыцари ведь палят из настоящего оружия, а вдруг кому-нибудь в глаз попадут?

– Дурики, – сказала Лара. – Я же говорю – дурики. И сюда тащат всю эту дрянь, не могут…

У Лары испортилось настроение, и она замолчала. Зимин решил сменить тему.

– А чего ты пешком-то ходишь? – спросил он. – Чего не летаешь?

– У Лехи паразиты в крыльях завелись, летать не может, не отражается. Можно сильно упасть.

Лара щелкнула языком, и Леха растянул крыло. Крыло было проточено во многих местах, и сквозь него было видно солнце. Крыло было похоже на побитую молью шаль, в прорехах копошились крупные мошки цвета «металлик».

– Вот паразиты передохнут, и снова полетим. Тут вода в озерах лечебная, быстро заживет. Я всегда летать хотела.

Лара посмотрела в небо, Зимин и Ляжка приготовились слушать.

– Я всегда хотела летать. Мне даже сны такие снились – будто я разбегаюсь, отталкиваюсь от земли и вверх, вверх. Я даже в парашютную секцию записалась. Но не смогла прыгнуть, так и не получилось. А летать хотела. Так сюда и попала.

– С парашютом? – спросил Ляжка.

Но Лара не обиделась и продолжила:

– Сначала я думала, что тут будет все, как я хочу. У меня тогда такие дурные мечты были – хотела, чтобы все было синим и розовым. Я книжку какую-то прочитала, а там все было синим и розовым. Оазис, где все розовое. Ну и там принцессы на послушных конях, гномы коварные, рыцари скачут. Любовь. А тут все не так, по-другому. Даже лучше. Одновременно по-настоящему и одновременно как в сказке…

– Вот скажи мне лучше, – перебил Зимин. – Ты мечтала получить дракона – и получила. Ты мечтала получить оазис – и получила. И еще, наверное, много получила. Вот. А я мечтал получить бластер, как следует пострелять и стать героем – и где все это?

– Тебе же ясно тогда сказали где, – поддал из-за плеча Ляжка. – В Караганде.

– Все это будет, – уверила Лара. – Бластер мы тебе как-нибудь добудем, я тут видела ребят с бластерами. Песчаные рейнджеры. И мы их найдем. Вот скоро у Лехи зарастут крылья, и мы найдем этих самых рейнджеров, обязательно найдем. И место найдем, где вам будет хорошо. Ведь даже если ты про это место не знаешь, это место тут есть. Это ведь Страна Мечты, и где-то здесь твоя мечта обязательно осуществится! Надо просто подождать. Здесь каждый находит себе то, что ему надобно. И у Джа тоже все сбудется – если он попал сюда, значит, он этого достоин, значит, и ему надо что-нибудь…

– А мне лично надобно всего ничего, – сказал Ляжка. – Я человек со скромными запросами. Лишь бы были…

И Ляжка сказал, о чем он мечтал на самом деле.


Глава 15

Эльф Коровин

<p>Глава 15</p> <p>Эльф Коровин</p>

– Лес, – вздохнул Зимин. – Лес, распростершийся мягкими лапами, тянет меня за собой…

Это стихотворение Зимин прочитал на почте у бабушки. Стих был написан на стене карандашом, и Зимин почему-то запомнил его сразу. И еще пару таких же японских стихов запомнил, нескладных, но на удивление трогательных, тоже со стены. Сейчас Зимин подумал, что Ларе должна нравиться японская поэзия, она ей очень идет. Потому что сама Лара очень похожа на аниме [24]. Глаза, глаза.

– В том лесу густом замерзал ямщик, – сказал нелиричный Ляжка. – Форрест Гамп [25], значит, говорите…

– Это Сверкающий лес, – сказала Лара. – Там живут эльфы. Они вам помогут. Они могут материализовывать некоторые вещи, не все, некоторые… Но лучше… Лучше приготовить оружие. У вас-то, я смотрю, нет.

– Мы отдали его нашим боевым товарищам, им было нужнее, – сказал Ляжка. – У нас одно барахло в мешке.

– Тогда подождите.

Лара остановила своего дракона и достала из кофров меч, арбалет и палицу.

– Не очень хороший. – Она передала меч Зимину. – Но рубит. На время. Арбалет получше. Правда, стрел всего восемь…

Зимин взял меч и почувствовал себя человеком. Это было очередное удивительное ощущение из набора ощущений Страны Мечты, оружие придавало мощи и храбрости, его хотелось немедленно применить. Рукоять была отполирована множеством прежних рук. Раньше Зимин никогда не держал настоящего оружия. Сила, подумал Зимин. Это и есть настоящая сила. Интересно, им кого-нибудь уже убивали?

Он вертанул мечом, воздух свистнул. Затем понюхал лезвие, но лезвие пахло всего лишь теплой сталью.

– Осторожней махай сабелькой, – посоветовал Ляжка. – Не в чащобе…

– А дубина – Джа, вон он какой сильный, – улыбнулась Лара.

– Подобное с подобным, – сказал Зимин.

– На себя посмотри, вуглускр задрипанный, – огрызнулся Ляжка.

Зимин прицепил меч к перевязи за спиной, а арбалет пристроил в специальное гнездо возле правого стремени. И поехали.

Лес появился, как всегда, внезапно, будто выскочил из-за горизонта: вот его не было, а вот появился и торчит себе как ни в чем не бывало. Километров за пять до леса начиналась дорога, с разных сторон степи собирались тропинки, они сливались и образовывали дурную разбитую колею, похожую на путь к старой мельнице.

– Что за лес-то? – спросил Зимин. – Что там?

– Я же говорю – Сверкающий, – ответила Лара. – Это эльфийский лес. Познакомитесь с эльфами.

– Заметно, что сверкающий, – сказал Ляжка. – Цвет ненормальный. Кислотный. Нарки такими красками гаражи расписывают.

– На любителя, – пожала плечами Лара. – Некоторым нравится. Эльфам нравится.

Лес и впрямь был необычным, деревья были очень тонкими, высокими и с невозможной сиреневой листвой, отчего местность получалась какая-то базиликовая и мрачная.

– А за этим лесом уже пустыня, – пояснила Лара. – А что за пустыней – никто не знает, там никто не был из моих знакомых. А мы с Лехой не летали. Хотели полететь, да Леха заболел. Ничего, скоро он поправится.

Лара опять растянула крыло Лехи. Дырочек стало уже меньше, они затянулись тонкой дымчатой кожей, а паразитов уже вообще не было видно.

– Пройдем лес, а там мне уже рядом, полдня пути. А если на Лехе, то и вообще час. Раз – и все. Полетим.

– А Игги?

– А Игги за нами по земле побежит, он привычный. Полетим, Леха?

Леха насторожил уши и пошевелил лопатками в предчувствии неба. Вдруг Зимин понял, что Лара ему нравится.

– Слушай, а я к тебе в гости смогу зайти? – спросил он.

– Сможете, конечно. За эльфийским лесом. Пустыня налево, моя земля направо. Если захотите. Я же говорю, полетим…

– Нет, я имею в виду там, в настоящем мире, – Зимин кивнул в небо. – Ну, когда мы там окажемся…

Лара не ответила, лес стал ближе.

– Вы только не очень напрягайтесь, – сказала Лара. – Эльфы, они с прискоком… Ку-ку.

– Почему? – спросил Зимин.

– Я сам ку-ку, – сказал Ляжка. – У меня бумага есть – меня даже в армейку не возьмут. Я этим эльфам покажу…

– Почему они ку-ку? – спросил снова Зимин.

– Ну, ты сам подумай, кто в нормальном мире мечтает стать эльфом? Во-во. Так что вы не очень-то удивляйтесь. А так они ничего, прикольные… Лучше нам все-таки верхом.

Лара запрыгнула в седло, Зимин тоже влез на Игги и затянул за собой неловкого Ляжку. Затянул и подумал, что теперь это у него уже получается. Быстро все тут, в Стране Мечты.

– Опасно? – спросил Зимин мужественно.

Рядом с Ларой и Лехой он чувствовал себя мужественно и уверенно. Готов был к свершениям.

– Не опасно, – Лара покачала головой. – По-другому. Увидишь…

Лара вытянула из кофров плащ и поплотнее в него закуталась. Зимин подумал, что в лесу, вероятно, прохладно, на всякий случай устроил арбалет поудобнее и порадовался его силе. Ляжка, как всегда, скрылся за спиной Зимина.

Лес встретил путников замшевшими статуями амазонок, амазонки были рослыми мускулистыми женщинами в доспехах и целились в путников из лука. Ляжка сказал, что амазонки эти ненастоящие, а фуфловые, у каждой настоящей амазонки нет правой груди – чтобы было удобнее стрелять, а у этих все на месте. Более чем на месте, эти классные девчонки годятся…

– Закрой подвал, – Зимин усиленно ткнул Ляжку локтем. – Дышать мешает.

Раскраска амазонок тоже была фиолетовой, между статуями была навалена куча разнообразного хлама, в которой преобладали пластиковые бутылки и коробки из-под пиццы. Зимин вопросительно посмотрел на Лару, она пояснила:

– Эльфы. Колдовать умеют. По мелочи, конечно, колдуют, вещи материализуют. Пистолет, дельтаплан – кому что нравится. Тут почти все барахло от эльфов. Тебе что, к примеру, надо, я забыла уже?

– Я же говорил, бластер, – сразу же сказал Зимин. – Такой, серьезный…

– Проблема может возникнуть, – покачала головой Лара. – Дело в том, что эльфы могут создавать вещи… Но в основном только те, которые существуют. Если бластеры существуют, то – пожалуйста, а если нет…

– А что с меня будет?

– Нарубишь эльфам дров, починишь крышу, они тебе бластер и сделают, – говорила Лара. – Ну, в смысле, наколдуют.

– А дракона ты как завела? – неожиданно спросил Ляжка. – Борщ эльфам варила?

Лара усмехнулась.

– Не, дракона… я сама вырастила. Это очень интересная история. Мне он совершенно случайно достался, хотя я всегда мечтала о драконе. Мне его один парень подарил. Это было…

Лара вдруг замолчала, будто вспомнила что-то малоприятное.

– А я думал, его это… – Ляжка ухмыльнулся. – Из яйца надо высиживать…

Зимин представил Лару, сидящую на огромном, почему-то зеленом, яйце. Сидит, жует жвачку, выдувает пузыри и читает книгу «Приемы и навыки разведения драконов в домашних условиях», и про себя засмеялся. Лара покраснела. Зимин опомнился и ткнул Ляжку локтем уже с силой, чтобы тот свалился с коня. Ляжка свалился.

– Следуй теперь рядом, – велел Зимин. – Держись за стремень. И укороти язык, иначе придется это мне сделать.

Ляжка послушно взялся за стремя, Зимин улыбнулся Ларе и развел руками, извиняясь за плебейские повадки своего оруженосца.

– Ладно уж, – простила Лара. – Бывает. А тот человек, что подарил мне Леху…

– А мусор откуда? – Зимин кивнул на мусор.

Он вдруг понял, что Ларе совершенно не хочется рассказывать про то, как у нее появился Леха. И спросил про мусор.

– Откуда здесь столько мусора? Похоже на помойку.

– Эльфы очень ленивы, – объяснила Лара. – Поэтому они и становятся эльфами. Эльфом может стать лишь самый законченный бездельник. Непоседы и драчуны становятся рыцарями, те, кто любит чудеса, стремятся стать волшебниками, девчонки редко попадают, становятся принцессами или воительницами. Вояки, ну те, кто пострелять любители, идут в рейнджеры к Сержанту…

– К Сержанту?

– Его отряд в пустыне. Они кочуют и воюют со скорпенами. У них танк и как раз твои бластеры. Есть еще несколько мелких кланов, и одиночек всяких полно. Я всех не знаю, население постоянно меняется, одни прибывают, другие убывают…

Зимин, Лара и Ляжка окончательно въехали в Сверкающий лес. Дорога стала протоптанней и тверже, мусору прибавилось, и он стал разнообразнее. К бутылкам и коробкам присоединились лысые автомобильные покрышки, облезлые холодильники, цветочные горшки, консервные банки, старые лыжи, ржавая мотоциклетная рама, миллион оберток от шоколадок. Лес был похож на самостийную пригородную свалку – пеструю и красивую. И чем дальше они углублялись, тем уровень мусоризации был выше. Мусор возвышался уже метра на полтора и кое-где собирался в мусорные горы.

– Так откуда же здесь все-таки мусор? – спросил Зимин в очередной раз и на всякий случай переложил арбалет еще поудобнее, чтобы, если что, выстрелить прямо с седла.

Правда, он забыл арбалет зарядить, но это уже было делом десятым.

– Я же говорю, эльфы патологически ленивы, – рассказывала Лара. – Они ничего не любят делать. Вот представь: к ним прибегает какой-нибудь паренек, кваса ему захотелось вдруг, вкус родины он видите ли забыл, а эльф, ну тот же Корова, говорит: ты, значит, пацан, мне воды из ручья принеси, нагрей ее и устрой мне горячий душ с еловыми вениками. А я тебе за это ящик кваса или корзину чипсов, кто как хочет. Ну, делать нечего, любитель этого чудесного напитка берет в руки ведра и давай таскать воду. А эльф лежит себе на сене и отдыхает в тени дерев, размышляет о сути вещей, о волшебных эссенциях. А этот гриб наносит воды, нагреет ее, зальет в бак, устанет как собака и просит потом эльфа. А эльф помоется, погреет ноги у костра, да и материализует ему десять бутылок. Гриб доволен, давай сразу квас лакать, а эльф еще десятину требует. Этим эльфы и живут.

– Хотел бы я быть барсиком… – сказал Ляжка.

Дорога разделилась на три ветви, на развилке стоял развильный камень с бодрыми напутственными надписями:


Прямо похиляешь – бошку потеряешь.

Влево похиляешь – клячу потеряешь.

Вправо попрешь – репу раздерешь.


– Темные перспективы, – сказал Ляжка. – Особенно по поводу репы. Предлагаю поехать влево. Там потери меньше. А репа мне как-то дорога, она у меня не в лизинг взята… Слышишь, мастер?

– Слышу, – буркнул Зимин, а Игги посмотрел на Ляжку с осуждением.

Зимин было остановился, но Лара без раздумий двинулась прямо.

– Фигня это все, – сказала она. – Ерунда. Это чтобы не лезли несведущие люди.

Развильный камень и впрямь оказался фуфлом – метров через пятьдесят все три дорожки сходились снова, а еще метров через сто обнаружилась поляна. На поляне наличествовала избушка.

– А вот и «Хилтон», господа, – снова оживился Ляжка. – Высший класс, завтрак туриста. Только для белых, цветным и слугам вход строго воспрещен.

Избушка и впрямь была выдающаяся – часть ее была выстроена из бревен, часть – из грубых досок, еще часть – из рекламных пластиковых щитов и еловых веток, а крыша остроумно покрыта разрезанными вдоль пластиковыми бутылками. Вместо крыльца лежали автопокрышки, вместо окна – иллюминатор, иллюминатор был разбит. Вокруг дома в беспорядочности цвела картошка, в картошке суетились необычайно крупные колорадские жуки.

Еще возле избушки имелся стол из досок, рядом со столом в землю были вкопаны чурбаки, на каждый чурбак была нахлобучена покрышка, так что получилась мягкая мебель.

На одном из подобных стульев спал здоровенный сизый кот, который почти сливался цветом с покрышкой. У ближайшей сосны был выстроен шалаш, над шалашом растянут маскировочный тент. Под тентом имелась поленница из кривых суковатых поленьев.

– А чего тут покрышек-то столько? – спросил Зимин.

– Черт его знает, ты сам у них спроси. У него… Эльфы же стуканутые, не все дома. Ку-ку, я же говорила.

– А чего они себе дров не наколдуют? – Ляжка указал на поленницу. – Если они все могут, то почему запрягают на работу других? Почему им должны крыши чинить?

– Тут тоже тонкость, – объясняла Лара. – Эльф ничего не может заказать для себя, только для кого-нибудь другого. Если он материализует вещь для себя, то получается полная дрянь. Ну, знаешь, сделать хотел мазут, а получил козу… Кажется, приехали… Эй, Сивка-Бурка, вещая кобурка! Выходи! Выволакивай на воздух свой толстый бак.

Шалаш зашевелился, и на свет выдвинулись сначала крупные пятки, а вслед за пятками обнаружил себя большой чумазый гуманоид неопределенного пола.

– Это и есть эльф, – Лара указала на гуманоида пальцем.

– А я думал, просто куча, – не удержался-таки Ляжка.

Зимин представлял эльфа несколько по-другому.

Зимин представлял эльфа худым существом с утонченным лицом и благородными манерами, вылезший же из шалаша субъект был хотя и высок, но как-то грузен, с лицом как непропеченный блин. Причем грузность у него была не такая приятная и круглая, как, допустим, у Ляжки, а какая-то рыбья или даже осьминожья. Пожалуй, эльф был даже не грузным, а тучным, похожим на стог. Никакого лука у него за спиной тоже не наблюдалось, хотя все источники в один голос утверждали, что лук – непременный атрибут эльфа, эльф рождается с серебряной флейтой в одной руке и луком в другой. Из лука эльф может попасть в обручальное кольцо или даже в летящего слепня.

Лука у эльфа не было. Зато у него в обилии присутствовали длинные грязные волосы, длиннее плеч. Одет эльф был необычно для эльфа – в фиолетовое кашемировое пальто. Очень поношенного вида, надетое на голое эльфийское тело. Видимо, это пальто было когда-то элегантной вещью, но от скверного обращения все его качества нарушились.

Пальто придавало эльфу вид разорившегося банкира средней руки.

Эльф безразлично осмотрел дракона, коня, Лару, Зимина, Ляжку и сказал:

– Чо надо? Перхоть замучила? За проход платите, а то нематод напущу. С толстого в двойном размере, за вес.

Говорил эльф с ярко выраженным непонятным акцентом.

– Привет, Корова, – ответила Лара. – От Персиваля тебе поклон.

Во взгляде эльфа появилась осмысленность.

– Чюз, Лариска, – сохмылился он. – Ты… Давно тебя не видел. Зрю, у тебя все рулем. Леха не дрищет?

– Твоими молитвами, – Лара постучала по шкуре Лехи. – Здоров как коров.

– Ну, гут, располагайтесь, – довольно негостеприимно предложил Корова, указав в сторону кривого стола и врытых вокруг чурбаков. – Только не мельтешите, я бороду отращиваю.

– А чего в избушке не живешь? – спросила Лара. – Все глючит?

– Не, больше не глючит. Маусы там просто завелись, – вздохнул эльф и запахнул полы. – Большие. Никак не справлюсь. Бобровая струя нужна, а где ее тут возьмешь? Дыра-с… Хоть и Страна Мечты. А Доминикус, мой котик, слишком утончен, чтобы ловить мышей, не могу же я его заставить насильно? Мы не в Уругвае, в конце концов… А с тобой это что за человеки?

– Благородный рыцарь Батиста, Кавалер Ордена Локона и Чаши, сокращенное имя Зима, – представила Лара. – С оруженосцем Джа. Сделайте знакомство.

– Эльф фон Берлихинген, – представился эльф со значением. – Мастер Белого Огня, Двойной Протектор Сущего. Сокращенного имени нет.

– Да ладно тебе, Коровин, – засмеялась Лара. – Какой еще там Берлихинген Белого Огня! Васька Коровин… И акцент свой брось…

– Короче, – разозлился вдруг Коровин, но акцент забыл. – Давай, шпрехай чо надо, а то и в самом деле нематод напущу, потом год чесноком лечиться будете…

– Что за гостеприимство, Корова? – тоже разозлилась Лара. – Ты чего мне тут пащелками дробишь!

Сизый кот проснулся и насторожил морду. Лара спрыгнула на землю и двинулась на эльфа. Леха нахмурился.

– Ты с кем так разговариваешь, сарафан мохнатый! – продолжала Лара. – На кого раструб раззявил? Ты чо, совсем перевернутый?!

Зимин слегка удивился переходу из девочки с красными волосами сразу в красноволосую фурию. Ляжка смотрел на разворачивающуюся сцену с жадным вниманием.

– Коровин, не вешай суши мне на уши! – наступала Лара. – Каких нематод, а? Каких? Ты место-то свое не забывай! Я пальцем поведу – тут сразу армия будет! Когда на тебя колдоперы наехали, тебя кто крышевал-то?

Это впечатлило и эльфа. Он отвернулся и стал с независимым видом вертеть единственную пуговицу пальто.

– Ты перед кем на коленях ползал?! Защити, Пашка, завтра урезать приедут! А я уж тебе там…

– Колдоперы! – зашипел грузный Коровин. – Что может быть презренней презренных колдоперов?! Когда я слышу это наименование, я просто башку теряю! Я хочу рвать и метать! Жалкие ничтожные фокусники, я им всю морду расцарапаю! Я из них фенстербротов понаделаю!

Коровин вскочил, забегал вокруг стола, его пальто развевалось, и бледное пузо выпрыгивало на свет, в волосах скакали шишки, Коровин краснел и тряс кулаками.

– А тебе, матушка, уж и до земли поклониться не переломлюсь! – Эльф Коровин поклонился. – Поклон тебе эрдальный в ноги! Твой френд – мой френд и сюзерен! Приветствую тебя, мастер Зима Батиста, и простираюсь перед тобой в уважении и лобызании. А тебе, доблестный оруженосец Джа, я приготовлю пива, подобающего тебе по формату и даже…

– Пашка вот тоже хотел скоро заехать, – сказала Лара. – Посмотреть, как ты тут…

– Милости просим-с, – поклонился Коровин. – Всегда рад такому гостю, Павел Арсеньевич мой большой друг и жизненный учитель. Глаза мне раскрыл, уши растопырил. Кольчугу новую или там книжку в сафьяновом переплете – всегда битте, всегда нахбарн… Чтобы громил позорных колдоперов и мочил их повсеместно! Я ему новый меч сделаю, хотя и старый мой меч вполне ничего…

– Кстати, Корова, о мечах. Вот тут мастеру Батисте нужен один девайс [26], – Лара подмигнула Зимину. – Особого свойства.

Коровин просиял и сложил ручки на голом животе.

– Все что смогу, все что могу, – заюлил он. – Чего изволите. Любую зюзюку, любую, с любыми примочками. Эксклюзив до последнего зуба. А пока давайте-ка перекусим, закинем в топку килокалов. Вы не против?

– Не против, Коровин, – согласилась Лара. – Удиви меня, Коровин! Удиви, и я, может быть, не испепелю твою вонючую просеку…

Коровин еще раз поклонился, схватил топор с длинной ручкой и принялся с хаканьем рубить дрова.

– Он, вообще-то, хорошо материализует, – шепнула Зимину Лара. – Сделает тебе бластер, наверное…

– А мне пусть сделает… – начал было, но Ляжку не стал никто слушать.

Они присели за стол. Делать было нечего, и Зимин решил закурить. Надевая утром броню, он обнаружил в ней тайный карман, а в нем кисет табаку, трубку и огниво. Видимо, это добро принадлежало предыдущему владельцу брони. Правда, Зимин никогда не видел, чтобы Перец курил. Зимину было грустно, он набил трубку и чирканул кресалом.

С этого момента Зимин начал курить и курить, ему неожиданно понравилось. Ляжка курил и раньше. Трубки у него не было, но он быстренько вырезал ее себе из еловой коры. Они забили трубки и стали курить. Эльф посматривал на них с явной завистью и еще ожесточеннее набрасывался на дрова.

Зимин подумал, что ему очень нравится наблюдать за тем, как кто-то с усердием работает. Зимин подумал, что быть рыцарем по большому счету даже приятно.

– Дрова рубить – не кобылу столбить, – заметил Ляжка. – Укрепляет плечевой сустав…

Эльф закончил с дровами, принес из дома котелок, чайник и сковородку.

– Может, помочь с костром? – предложила Лара и кивнула в сторону Лехи.

– Нет уж, не надо, твой фойербарт мне всю поляну сожжет. Я уж лучше так, по старинке.

И Коровин развел огонь с помощью кресала и набора из сушеных мухоморов.

– Вассер гибт мир нихт [27], – эльф посмотрел на Ляжку.

– У меня палец болит, – сказал Ляжка. – Подагра, что в переводе с латыни значит «капкан для ног». Мой папаша страдал ею и передал мне по наследству…

– У тебя же нет папаши, – сказал Зимин. – У тебя же одна мать вроде как…

– Это не значит, что его нет вовсе. Он у меня этот… летчик-испытатель. Ракеты испытывает…

И Ляжка издевательски расхохотался.

– Объясняю по-русски, – промычал Коровин. – Вода мне нужна, вода…

– Давай я схожу, – сказал Зимин. – Мне все равно надо размяться. А то все чресла напрочь отсидел…

– И я схожу тоже, – вызвался Ляжка. – Тоже разомну. Спинной мозг.

– Как благороден твой спутник, Лара, – сказал эльф. – И его оруженосец тоже благороден. Вон по той тропочке, пожалуйста. Тут недалеко совсем. Бах, баух, нахтигал [28]. Вот ведра.

Эльф выставил две пятилитровые пластиковые бутылки.

Тропинка начиналась за избушкой. На всякий случай Зимин прихватил меч – вдруг в лесу какая-нибудь тварь агрессивная водится. Да и просто приятно было ходить с мечом. По-мужски.

Но никакой фауны Зимину не встретилось, один дятел, да и тот какой-то дикий, ничего не сказал, только долбал и долбал. Зимин кинул в него шишкой, чтобы не тикал. Ляжка шагал по тропинке первым, размахивал бутылками и размышлял вслух:

– Лажовое тут все, Зима, не так устроено. Я бы тут все наладил конкретно. Что вот этот синемордый бездельничает? Пусть бы работал. Производил бы что-нибудь полезное. А еще лучше устроить так, чтобы из этого мира можно было бы легко попасть в другой, в наш. Тогда вообще было бы круто. Тут заказал, у эльфа, к примеру, килограмм золота, а там его продал. Прикупил бы пушек и сюда, а здесь уже ребят понабрать…

Тропинка пошла вниз, и открылся Зимину ручей. Ручей, как водилось в Стране Мечты, был свеж и прозрачен, в нем извивалась загадочная трава, а на дне сидели раки. Возле ручья выделялась прибитая к дереву табличка.


Эльфы – круто, гоблины —

хунде шайзе, не пей, баклан,

рога свернутся


– Какая тонкая философия, – сказал Ляжка. – Хунде шайзе – это что?

– Чуваки безбашенные, – перевел Зимин.

– Ясно, – кивнул Ляжка. – Так я почему-то и думал.

Он огляделся, нашел уголек и приписал:


Ненавижу всех уродов.

Особенно зайцев


– Воды набери, – велел Зимин.

Ляжка набрал воды в банки.

– Теперь вали, я хочу побыть один, – уже совсем привычно приказал рыцарь Зима. – Подумать. Погрезить, так сказать.

Ляжка поковылял к избушке Коровина.

Зимин снова посмотрел на табличку. Вспомнил, что точно такая же надпись красовалась на их районной водокачке, только вместо эльфов были «деповские», а вместо гоблинов «баторцы». Зимин подумал о превратностях судьбы, о том, что мир упорно повторяем, о том, что если подумать, то вокруг каждой водокачки, оказывается, живет полно эльфов, но о них никто не знает. А в районе ремзавода можно встретить множество рыцарей. А в Шанхае, где жизнь тяжела и безрадостна, читают свои руны колдоперы и варят свои липкие отвары ведьмы. Плотник районного ЖЭКа выращивает из выеденного яйца черта, бывший шофер-дальнобойщик клеит из бумаги искусственные крылья. Слепой ветеран последней войны учится стрелять из лука.

Зимин смотрел на воду, на оранжевый лес (за ручьем тоже был лес, только оранжевого цвета) и думал. Зимин думал про то, что раньше, в той жизни, он совершенно не чувствовал мир. Был мир, был Зимин. Ничего между ними не было. Жизнь катилась, а Зимин этого совершенно не замечал. То, что существовало за границами комнаты, для Зимина просто не существовало. Например, ручей.

Рядом с бабушкиным домом тоже был ручей. Узкий, можно перешагнуть, но очень глубокий. Однажды Зимин прыгнул через него, но провалился. До дна не достал. Ручей тек за бабушкиным домом целую кучу лет, может быть, целую тысячу, а Зимин никогда не думал, что это за ручей. И зачем тут ручей, и почему ручей такой глубокий. И вообще, раньше Зимин редко думал.

А теперь Зимин вдруг понял, что в последнее время он думает гораздо чаще. И думает не о системе жидкостного охлаждения винчестеров поколения Х, а о ручье. И об оранжевом лесе. О том, что он очень не хочет, чтобы все это кончилось…

Со стороны эльфийской полянки послышался свист.

Зимин попрощался с ручьем и вернулся к жилищу эльфа Коровина.

Эльф чистил картошку и ругал футболистов «Спартака», которые даже за бабки не хотят играть нормально, Лара сидела и смотрела на огонь, шевелила в нем палочкой. Дракон Леха лежал на земле и мимикрировал под окружающий мусор, Игги жевал свежую картофельную ботву и был счастлив.

Эльф закончил чистку, залил воды в котел и всыпал туда плохо очищенные клубни. Кофейник эльф заправил тертой сосновой корой.

– Чем богаты, – развел руками Коровин. – Потом найдем получше, после обеда, тут недалеко. А пока готовится фуд, я развлеку вас доброй народной песней. Кляйне мунлайт зонг [29].

В предвкушении кляйне мунлайт зонга у Зимина заболели зубы. Почему-то большинство обитателей Страны Мечты склонны к сочинительству и исполнению самодельных поэтических произведений, подумал он. Наверное, это традиция такая.

Эльф сходил в избушку и вернулся с балалайкой. Балалайка очень шла к фиолетовому пальто. Зимина не удивляло уже ничего, Лара же вообще была привычна к подобным эксцессам. Эльф держал балалайку нежно и с уважением.

– Давай, трубач, задействуй диафрагму, – сказал Ляжка. – Продай талант за медный грош.

Эльф лег на землю и тронул струны.

Это так говорится, тронул струны. На самом деле Коровин ударил по ним, вонзил в них свои пальцы и выдал пронзительную трель.

– Ходил я по Неаполю… – затянул Коровин голосом престарелого кастрата.

Это была шуточная и одновременно романтичная история – про то, как один ловец жемчуга вышел в бурное море, а на берегу его осталась ждать… На третьем куплете с неба упала большая зеленая жаба.

– А, черт… – Коровин прервал игру и посмотрел в небо. – Опять…

Упала вторая жаба. Жаба подпрыгнула и как ни в чем не бывало поскакала в сторону ручья.

– Я не виноват, – сказал эльф. – Оно само…

– Мы что, во Франции? – спросил Ляжка. – Я лично…

Жабы западали чаще.

– Ну, знаешь, Коровин! – Лара вскочила на ноги.

Игги жалобно заржал, а Леха запыхтел и нервно завозился.

– Круто, – сказал Зимин. – Джа, тебе компания. В смысле, жабы…

– Леха, спокойно, – Лара подбежала к дракону и стала гладить его по морде. – Это всего лишь лягушки, они не кусаются…

Леха жалобно вздыхал. Жабы падали густо, одна попала Зимину по голове и ощутимо его ударила. Игги взбрыкнул и убежал в лес.

– Жабопад, жабопад, не мечи мне на косы, – сказал Ляжка.

– Пойдемте в дом, – предложил Коровин. – Там крыша крепкая.

– У тебя там мыши! – Лара стукнула Коровина кулаком по спине.

Коровин был жалок. Падающие жабы били его по голове и оставляли следы на пальто, но он не старался прикрываться. Зимин предложил спрятаться под стол, но Лара отказалась.

– Идиот! – ругнулась Лара на эльфа. – Леха!

Она шепнула что-то на ухо ящеру, и Леха поднял крылья домиком. Лара нырнула в укрытие первой, Зимин за ней, за ним Ляжка. Коровин остался снаружи. Он жался под жабьим дождем и, отбиваясь, махал над головой балалайкой, отчего дождь, по мнению Зимина, лишь усиливался.

– Этот парень мне нравится, – кричал Ляжка сквозь шум. – С ним можно ездить на гастроли по латиноамериканским странам, там такое любят…

– Лара… – причитал Коровин. – Они бьются…

– Ладно, виртуоз, залезай, – смилостивилась Лара. – Только без балалайки.

Лара приподняла крыло, и Коровин немедленно втиснулся. От эльфа пахло тиной, а пальто было густо перепачкано лягушачьей икрой. Вслед за Коровиным под крылья дракона просочился презрительный к жизни кот Доминикус.


Глава 16

Унд зайн здоров

<p>Глава 16</p> <p>Унд зайн здоров</p>

– Это от твоего пения что-то расстроилось в небесной механике, – смеялась Лара. – Небесная гармония нарушилась. Хотя было весело. Я давно так не смеялась.

– Вам смешно, а мне все уши заложило, – вздыхал эльф. – Жизнь моя здесь тяжела и беспрекословна. Похож на какого-то клошара [30], а что самое обидное, ничего сам себе сделать не могу. Когда пипл не идет, вынужден питаться подножным кормом. Кору гложу, а она имеет вяжущие свойства. Пью же исключительно бахвассер [31]

– Барух Спиноза прямо, – сказал Ляжка. – Жан-Жак Руссо [32]

– Вот нам и интересно. – Лара поставила кружку на стол. – Зачем ты тогда тут живешь?

Они сидели возле вновь разведенного костра, отдельные жабы распрыгивались по лесу, а так все было уже в порядке. Еды, правда, больше не было, но и есть уже особо не хотелось. Приближался вечер.

– Ты же знаешь, Ларисочка, что живу я все равно хорошо. Лучше не придумаешь. Ну, холодно, ну, пожрать иногда нету, а еще и дождь из жаб бывает, но это ведь такая фигня. Вот, на балалайке выучился играть…

Лара засмеялась. Эльф улыбнулся.

– Тут мы можем жить без этих, – эльф указывал пальцем в небо. – Они надоели. Знаете, я ведь еще одну песню разучил…

– Не надо! – сказали сразу и Зимин и Лара, Леха пошевелил крыльями, а Игги неодобрительно храпнул.

– Не, я не буду играть, – успокоил всех Коровин. – Но там просто есть очень правильные слова. Про то, что… Про то, что нам не интересен их мир. А они все делают, чтобы мы втянулись в него. И это у них получается. Вот пройдет еще два-три года, и этот их мир начнет тебя заедать, ты уйдешь отсюда и займешься поисками престижной работы…

– Я не уйду, – сказала Лара.

– Уйдешь, – вздохнул Коровин. – Тебе захочется иметь дом как у людей, захочется холодильник, захочется детей и пеленок. В этом-то и вся проблема. И вся скука. Но назад сюда уже нельзя вернуться никогда. Никогда не будет ни Лехи, ни золотых рек, ни водопадов, ни единорогов, чего там еще у тебя есть… Но ты все равно пойдешь дальше на север, или на юг, или на восток, к этому полосатому столбу и скажешь…

– А ты что, уже ходил? – спросила Лара.

– Ходил. Да только вернулся быстро. Мне пока и здесь гут. И еще долго будет хорошо.

Зимин сидел и слушал. Ему было тепло и тоже хорошо. Только вот Ляжке хотелось есть. Ляжка знал, что на вкус лягушки вполне ничего, но вот кто их будет потрошить? Ляжка с грустью поглядывал на скачущих вокруг жаб.

– Ты, Коровин, оставь свою лирику, – говорила Лара. – Ты давай нам вещь изготовляй, лирикой я сама тебя завалю…

– Поздно уже, – отвечал эльф. – А мне нужна солнечная энергия… К тому же сегодня так много плохих эмоций, вокруг такие эманации… Надо спать ложиться…

– Мерлин голимый, – сказала Лара. – Ты и там наверняка был придурком.

Эльф пожал плечами и выставил из рукавов руки, поближе к огню.

– И где мы будем спать, позволь спросить? – недовольствовалась Лара. – С мышами? С этим блохастиком?

Доминикус оскорбленно мяукнул.

– Он не блохастый, – поправил эльф. – Он сибирский и колдовской – варлок кэт. Ты, Лариска, можешь в шалаше, рыцарь может на столе лечь, а Джа может…

– Нет уж, спасибо, сам спи на столе. – Лара залезла на Леху, достала из кофров индейское пончо и два одеяла. – Мы не покойники, мы лучше на земле. А в твоем шалаше ползучки сплошные, я отсюда вижу…

– Как хотите. На земле спать очень вредно, особенно ночью.

Эльф сунул к огню ступни и стал гипнотически шевелить пальцами ног в непосредственной близости от языков пламени.

Они какое-то время посидели, потом по-быстрому устроились спать.

– Лар, а почему тут почти одни гномы? – спросил Зимин, вытолкав из-под спины острый камень. – Ну, в смысле, ведь выдумывают много всяких существ, а я тут пока только гномов видел толком, да и те не такие совсем. Ну, еще баранов каких-то дурных, они в озере утопились. И эти красные…

– Кто красные? – спросила Лара.

– Красная змея, – нашелся Зимин. – Она напала на Джа. Помнишь, Джа?

– Конечно… – вспомнил Ляжка. – Помню. Она чуть нас не загрызла. Красная, и эти, детишки у нее тоже красные…

– А эльфы, Лар? Ну, настоящие? А там хоббиты всякие? Как в сказках? Тут есть?

Они лежали возле потухшего костра и, как все люди их возраста, смотрели в небо.

– Не знаю. – Лара, лежа, пожала плечами. – Может, и есть. Знаешь, я сама об этом раньше думала. Почему гномов так много. Наверное, гномы самые неприхотливые. Прижились. Гоблины тоже. Вампиры. Так, еще дрянь всякая разная… Те, что попроще, прижились, вот и все. К тому же… Чтобы придумать эльфа, надо самому быть немного эльфом. Поэтому, я думаю, так и получается – придумывают эльфов, а получаются гномы. Разноцветные…

– Заткнитесь, а, – просил Ляжка. – Спать хочется некоторым…

Зимин смотрел на два созвездия Большой Медведицы, заворачивался поплотнее в пахнущее верблюжьей шерстью одеяло, думал, стоит ли слегка прижаться спиной к Ларе, или она это неправильно поймет? И поймет ли это правильно дракон Леха, который вроде спит, а нет-нет да и раскрывает свой церберский глаз, бдит. Большая автосигнализация, оборудованная огнеметом. Одобрит ли Леха?

– А у меня там совсем не было друзей, – говорил Зимин. – Ну, не чтоб уж совсем…

– С таким чудаком еще дружить… – бурчал Ляжка.

– Тут ты не оригинален, – отвечала Лара. – Если у человека есть друзья, он сюда редко попадает, ему и там терпимо. А кому там туго, тот ищет пути. Вон, Коровин. Знаешь, как его там называли? Гнида. Его звали Гнида. Однажды они с классом поехали по реке в поход, а парни решили приколоться и высадили его на острове. Он там трое суток просидел, чуть не сдох. Весело. А Пашка, у него вообще страшно все…

Лара не стала рассказывать дальше. К тому же в лесу как раз загукала ночная птица, Зимин решил, что это тот самый козодой, стал ее слушать и скоро уснул. Но не совсем, а вполглаза, как привык спать в Стране Мечты. И сквозь этот сон он слышал, как в шалаше храпит и ворочается Коровин, которого раньше называли Гнидой, который теперь был эльфом и мог материализовывать вещи.

Разбудил Зимина обычный утренний солнечный зайчик. Зайчик испускался из глаза Лехи и попадал ровно в глаз Зимина. Зимин потянулся, перевалился на бок и осмотрел окрестности.

На столе лежал сам Коровин. Он раскинул руки, оголил пуп и заряжался солнечной энергией. Ляжка сидел возле костра, выковыривал из пепла печеную картошку. Лары не было видно. Игги бесхозно бродил по поляне.

– Коровин, а Коровин, – позвал Зимин, – а Лара где?

– Не мешай мне, – раздраженно отозвался эльф. – Я инсайд. Заряжаюсь теллурической энергией и одновременно воспаряю.

– Что делаешь?

– Воспаряю.

– Над обыденностью дней? – спросил Зимин.

– И над этим, конечно, тоже. Но больше над окрестностями. Чтобы окинуть их пристальным взором.

– Зачем тебе воспарять?

Коровин молча сунул руку за пазуху и достал плотный желтый свиток.

– Что это? – спросил Зимин. – Туалетка, типа, местная?

– Дурак ты, рыцарь. Это карта Мира Мечты. Неполная, конечно, я ведь не везде еще воспарить успел. Хочешь посмотреть?

– Не, не хочу, – отказался Зимин.

– Почему?

– Не знаю. Боюсь увидеть, как выглядит Мечта со стороны.

– Зря, – Коровин спрятал свиток. – Мечта снаружи – поучительное зрелище. Впечатляет. Особенно форма. Больше всего она похожа на…

– Не хочу знать.

– Твое дело. Просто я хотел сказать, что снаружи мечта больше всего похожа на… но не хочешь, как хочешь. А я два года на составление потратил. Я, как Семен Дежнев [33] прямо, очертил, так сказать, ойкумену… И знаю почти все пути. Единственное место, где я не был еще внутренним взором, это океан. Океан на самом западе. Может, тысяча километров, а может, две. Далеко. Некоторые считают, что океан лежит в самом центре Мира Мечты, но это не верно, нет. Я был в центре. А океан не в центре, он на западе… В самом сердце пустыни, когда силы покидают тебя, когда кожа начинает отставать от костей, а легкие взрываются от распаленного воздуха, ты видишь океан…

– А как вернуться к месту проникновения, не знаешь? – спросил Зимин.

– К столбу, что ли? Проще простого, солдатик. Это фишка такая здешняя. Не ты находишь это место, а, наоборот, оно находит тебя. Как перейдешь на новый уровень, так очень скоро на него и наткнешься.

– Что за уровень-то? Может, кто-нибудь наконец объяснит толком?

– Не-а. Никто не объяснит. Это надо только самим понять, такие правила. Тебе что надо-то? – спросил эльф. – Базуку, кажется?

– Бластер.

– На фиг тебе бластер? – презрительно спросил Коровин. – Небось космодесом хочешь стать?

– Хочет, хочет, – подал голос Ляжка. – Только сказать стесняется. Сам себя стесняется, придурок.

– Да нет… Просто хочу… – Зимину было неприятно от Ляжкиных слов.

– Бластер – опасная штука, должен тебе сказать. – Коровин сел. – Застрелиться – как два пальца. Не рекомендую. Давай просто пистолет, а? Австрийский, керамический, а ствол из суперстали. Легкий, кучность стрельбы просто поразительная! Классная вещь. Могу тебе даже автоматический сделать. Это вообще! Один раз нажал, бах – очередь, и все в винегрет…

– А бластер не можешь, что ли, сделать? – разочарованно спросил Зимин. – Я думал…

– Могу, могу. – Коровин окончательно слез со стола. – Как скажешь, чурманбек, козяин – барин, все сделаем. Только смотри, отстрелишь пальцы – никто обратно не пришьет. Мессеркюсс – пальцы в шлюз, сам знаешь.

– Знаю, – сказал Зимин.

– Да ему они и не нужны совсем, – засмеялся Ляжка. – Без надобностей. Не пальцы, в смысле, пальцы ему, наоборот, просто необходимы…

– Заткнулся бы. – Зимин потянулся, ругаться с утра не хотелось.

– Все сделаем, все… Но для начала надо как следует пожрать. – Эльф почесал пузо. – Фрессен унд нихт регрессен [34]. Подкрепить теллурические силы силами физическими. Слушай, Зима, давай твою лошадь зажарим, а?

Игги протестующе заржал.

– Твоего кошака зажарим, – ответил Зимин. – От него все равно никакого прока.

– Хорошая идея, – сказала появившаяся Лара. – Он такой у тебя упитанный. Доминикус! Иди сюда, кошечка! Кис-кис-кис!

Доминикус предусмотрительно спрятался в покрышки.

Лара появилась неожиданно. Голова у нее была мокрая, и красные волосы торчали в стороны, будто на макушке взорвалась петарда. Леха приветствовал хозяйку суетой на морде, все составляющие его физиономии пришли в движение и устремились в сторону Лары, кончик хвоста вилял в разные стороны, маленькие деревца падали.

Лара была красивая, Зимин украдкой плюнул на тыльную сторону ладони и протер глаза для лучшей видимости.

– А еды между тем нет. – Эльф втянул живот. – Но тут недалеко…

– Я в этом не участвую, – сразу же сказала Лара. – Мне это совсем не нравится…

Она отошла в сторону.

– Ну и гут. – Эльф подвязал пальто грязным кушаком цвета британского флага. – Там тебе и не нужно, ты там со своим панцервагеном [35] всех распугаешь. А мы вот с рыцарем Батистой и его другом провиант раздобудем…

– Может, лучше обменяем? – предложил Ляжка. – У нас кофемолка ненужная есть, в мешок завернута.

Ляжка сбегал и принес из сумки кофемолку, доставшуюся в наследство от рыцаря Персиваля. При виде кофемолки Коровин истерически расхохотался.

– Чего смешного? – настороженно спросил Зимин.

– Знакомая вещица, – Коровин ткнул в кофемолку пальцем. – Знаете, ее Желудков сделал, был тут у нас один такой… Сделать-то он ее сделал, только вот добиться, чтобы она хоть что-то молола, у него не получилось. Он и так и сяк, и об косяк, а ничего! Тогда он рассвирепел и бросил ее в ручей. Но потом, конечно, одумался, чего добру-то пропадать? Взял, достал, соплями натер, чтобы блестела, да и пошел к гномам. Менять. Но взамен не просто чего по мелочи хотел, а бочку меда и мешок орехов. Спрашивают гномы: а чего так дорого-то? Эх вы, говорит Желудков, темнота пещерная, это же не простая кофемолка, это Сампо – мельница богов. Главное, ручку вертеть, а с другой стороны тебе все, чего твоей душеньке надо, будет вываливаться. Рахат-лукум, сухофрукты, эники-беники, все, что хочешь, короче. Гномы не дураки – спрашивают: чего ты сам не вертишь, а он отвечает, что все, отвертелся. Вертеть ее можно только в полнолуние – это раз. А два – только раз в семнадцать лет. Так что свое я уже отвертел. Но хочу поделиться с добрыми гномами своей удачей, я ведь не гнида… не жадина какая. И прошу всего ничего, по-божески. Ну, эти лопухи помялись-помялись, да и выдали ему эту бочку варенья и… пардон, бочку меда и мешок орехов. Прибежали к себе в деревню, дождались полнолуния и давай вертеть! Они ее и по часовой стрелке вертели, и против, только, само собой, ничего из нее не выпало. Тогда они очень расстроились и выкинули кофемолку в ручей. Но потом одумались, достали. Ставили ее на бочку с квашеной капустой – в виде гнета. Так что шансов снова ее впендюрить гномам маловато. Они хоть и свинорылые, но не такие уж и дураки, а слухи среди них распространяются ой как быстро! Ни один гном теперь эту дурацкую кофемолку не возьмет даже даром. Унд зайн здоров [36]!

Коровин принес из избушки три мешка, один сунул Зимину, другой Ляжке.

– Ты решительно отказываешься? – спросил Коровин у Лары. – А то бы с Лехой как набежали…

– Я кофе лучше сварю, – сказала Лара.

И показала Коровину искусно свернутую двойную фигу, подтвердив тот факт, что суставы у девочек гораздо пластичнее, чем суставы у мальчиков.

– Девушка моей мечты, – эльф послал ей воздушный поцелуй. – Марика Рёк [37], только худосочная. Мы встретимся с тобой в платиновых чертогах Небесного Эквадора. Идем за мной, воин добра Батиста. Идем за мной, добрый человек Джа.

И Коровин направился прямо в лес, безо всякой дороги. Зимин и Ляжка за ним.

Шли они недолго, скоро вышли к большой поляне. Посреди поляны торчали приземистые хижины, синеватые стога ягеля и пахло фасольной похлебкой.

– Вона, – указал из-за кустов эльф. – Пуэбло ихнее. Значит, так…

– Выбегаем с громким криком, – перебил Зимин, – прорываемся вон к тому сараю, ломаем крышу…

– Хватаем все съедобное, – добавил Ляжка. – Свиньям по морде, гномам по морде, всем по морде…

– Ну вот, вы и сами все знаете, какие молодцы. – Коровин подвязывал поплотнее пальто. – Это упрощает задачу. Вперед! Мешок держи крепче!

Коровин заорал «А-Р-Р!!!» и выскочил из кустов, Зимин заорал «У-У-У!» и тоже выскочил, Ляжка громко завопил «Ё!!!» И они побежали к хижинам.

Но то ли они не выглядели достаточно страшно, то ли гномы были подготовлены и знакомы с ситуацией, но паники в поселении не возникло. Гномы выскочили навстречу неожиданно сплоченными рядами, выстроились цепью в шахматном порядке, выхватили пращи и выдали дружный залп.

– Блин! – успел сказать Коровин, прежде чем настоящий шквал глиняной шрапнели сбил его с ног.

Через час они грустно сидели вокруг костра.

– Что-то не так идет в Стране Мечты. – Коровин прикладывал к ушибам кота Доминикуса, который врачевал эльфа своими биотоками. – Как будто что-то появилось неприятное тут, что-то, от чего мои силы разладились. Я напрочь контужен и душевно опустошен. Со мной так нельзя, я слишком тонкая структура…

– Ты мне надоел, Коровин, – устало сказала Лара. – Ты вообще чего-нибудь можешь?

– Я все могу, – отвечал Коровин. – У меня где-то был прейскурант, там сорок три позиции, я вам не гнида… не сволочь…

Зимин растирал шишки на голове и синяки на ногах без участия целительного кота, самостоятельно.

Ляжка синяки не лечил, а просто злился.

Гномы гнали их почти до поляны Коровина и остановились, лишь завидев Леху. Леха сделал грозный вид, выпустил в воздух огненную струю для острастки, и гномы отступили. Эльф Коровин отделался легкими телесными повреждениями, а Зимину глиняный шар раскроил губу, отчего правый верхний клык стал безобразно вываливаться наружу. Впрочем, Лара, осмотрев физиономию Зимина, сказала, что губа быстро зарастет, останется лишь маленький шрамик, а шрамики парню к лицу.

Ляжке расквасили нос. Почти сломали. А может, и сломали. Ляжка шевелил им туда-сюда, но определить, есть ли перелом, не мог.

– Я говорю, жить становится все сложнее, – жаловался эльф. – Гномы совсем распоясались, приличным людям даже пройти нельзя. Уйду отсюда, уйду. Я устал, устал…

– Не ной, а, Коровин? – попросила Лара. – Давай лучше работай. Нам пора ехать.

– Как скажешь. – Коровин встал и воздвиг руки в небо. – Бластер?

– Угу, – кивнул Зимин. – Бластер.

– Получите-с!

Коровин истерически затряс руками, будто призывая на свою голову грозу. И действительно, воздух быстро наэлектризовался и наполнился фиолетовыми вспышками, что-то хлопнуло, и на стол грохнулась упаковка двухлитровой газировки. Шесть бутылок.

– Ах ты… – протянул Коровин.

– Нормально! – Ляжка сплюнул на землю кровянку.

– Пошли отсюда, – сказала Лара. – Теряем время.

– Подождите! – закричал эльф. – Подождите, я еще раз попробую…

Он воздел руки и хлопнул воздухом еще раз. На стол упала лысая автопокрышка.

– Идем.

– Ларка! – Эльф попытался схватить, но Леха предупредительно хмыкнул, и Коровин отстал.

– Тебе, парниша, во вторсырье надо работать, – Ляжка подошел к столу и забрал газировку. – Фокусник вшивый.

– Я не виноват! – ныл Коровин. – Все изменилось…

Зимин подманил Игги и ловко вспрыгнул в седло, как настоящий ковбой.

– Нам и вправду пора, – сказал он. – Загостились, однако.

– Не знаю, что происходит, – бормотал эльф Коровин. – Все из рук валится… Мыши везде ходят, а от кваса этого меня уж тошнит… Этот гусак из соседнего леса конкуренцию делает, а он ведь вообще ничего не умеет…

– Пишите письма мелким почерком. – Ляжка залез на стол, а оттуда перебрался на круп Игги. – Обращайтесь в комитет по борьбе с идиотами.

– Леха, двигай, – приказала Лара.

Леха распрямил лапы и двинулся в путь, Игги потрусил за ним.

Зимин оглянулся в последний раз. Коровин сидел на земле и плакал.

Лара молчала.


Глава 17

Звенящий Бор

<p>Глава 17</p> <p>Звенящий Бор</p>

– Что это? – Зимин указал пальцем.

– Звенящий Бор. Оазис. Моя Страна Мечты.

– И моя тоже, – сказал Ляжка. – И моя. Я могу сказать это не глядя. Я любую мечту за километр ощущаю волосами в носу.

– Мечта? – Зимин всматривался в даль.

– Кисельные реки – молочные берега? – ухмыльнулся Ляжка. – Парадиз? Эльдорадо?

– Там хорошо, – Лара глядела из-под руки. – Вам понравится.

– Не сомневаюсь, – сказал Ляжка. – Молочные берега – моя кисельная мечта детства.

Игги стал нюхать воздух, Леха забеспокоился и пытался расправить крылья.

– Мы ненадолго заедем, – сказал Зимин. – Только отдохнем и двинем дальше. У нас еще дела есть.

– За всех не отвечай, – вставил Ляжка.

– Да хоть на сколько, – улыбалась Лара, – у меня места много. У Лехи крылья заживут совсем – полетаем, он троих запросто возьмет. Это здорово. Летать – это здорово, вам понравится.

– Знаю, – сказал Зимин, – у меня был в детстве самолетик с пропеллером, моя любимая игрушка, он даже летал…

– А моя любимая игрушка – Леха, – Лара подергала валькирию за уши.

– А моя… – начал Ляжка.

– А ты молчи лучше, – оборвал Зимин.

Ляжка кисло улыбнулся. Оазис вырастал из пустыни и становился все шире и красивее. Хотя это был не классический оазис, в классическом оазисе должны расти суставчатые пальмы, возвышаться уступистые зиккураты [38] и пастись сайгаки, а тут ничего подобного не обнаруживалось. Это был оазис-модерн.

– А колдоперы сюда не заглядывают? – Зимин испытывал некую неприязнь к широким просторам, вполне, впрочем, объяснимую. – Ну, эти…

Сказать «пердолетчики» ему было стыдно.

– Из Магического Ордена? – вывернулся он. – Метельщиков тут не бывает?

– Не, – Лара почесала дракона за ухом. – Далеко. Да и делать им тут нечего. Ко мне не сунешься – у меня Леха, к рейнджерам тоже – посекут из бластеров, гномов тут немного – рабов не набрать. Так что не летают.

– А другие? Ну, в смысле, бомжары? Бродяги всякие лысые? Другие?

– Другие? Мне что другие, что не другие, дракон – лучший доберман. С Лехой мне ничего не страшно.

– А что это там синеет? – Зимин указал пальцем.

– Бирюзовая Гора. Она высотой два километра и окружена ливанским кедром. Каждое дерево высотой тридцать метров. Знаете, что такое ливанский кедр?

– Знаю. У меня был такой мышиный коврик, из кедра. Нескользящий мегаковрик. Ползун из кедра, а валик из настоящего силикона…

– Говорят, из силикона губы хорошие получаются, – сказал Ляжка. – Большие. Красивые…

– Коврик, – хмыкнула Лара. – Губы, – хмыкнула Лара. – Из смолы кедра получаются лучшие в мире благовония, так-то вот.

– Это уж само собой, – сказал Ляжка. – Отсюда слышно.

Оазис приблизился, и Зимин тоже ощутил в воздухе запах хвои и чистой воды – ну вроде как со швейцарских ледников, что теперь активно разливаются в голубые бутылки.

Оазис приблизился, и Зимин увидел, как на самом краю травы над песком сидит очередное невиданное существо. Внешне существо походило на увеличенную до размеров небольшой лошади пантеру. Спина кошки была по-настоящему правильного черного цвета, а на пузе просвечивали оранжевые пятна леопарда. Впрочем, пантера отличалась не только внушительными размерами. Она имела еще одну необычную особенность, а именно – прямо из морды между глазами и чуть выше у пантеры рос короткий витой рог цвета морской волны, размеров вполне угрожающих.

Пантера увидела приближающихся и гибко потянулась спиной.

– Во лапша еще, – оценил пантеру Ляжка. – Котенок, блин, багира-мама…

– Это единорог, – пояснила Лара. – Приблудный. Пришел откуда-то и живет. Ко мне многие животные приходят.

– Я думал, единороги – это белые лошади, – не оценил единорога Ляжка. – Но мне кажется, что кошка гораздо приятнее. Хотя кошкам я не очень доверяю…

– Все так думают. Все думают, что косатки не умеют летать…

– А они что, умеют? – спросил Зимин.

– Ну, конечно, умеют, – сказал Ляжка. – Это вообще очень просто, летать в смысле. Кит, косатка, или там большой синий, или кашалот, идет в магазин, берет там пакет целлофановый, очиститель для труб, плавательные очки, сначала очки надевает… Летающие рыбы есть, почему летающим косаткам не быть?

Зимин стукнул Ляжку арбалетом по спине, чтобы неповадно было долдону. Ляжка ойкнул.

– Лара и так умеет летать, – сказал Зимин. – У нее дракон.

– У меня тоже дракон дома есть. Я вообще Повелитель Драконов… – начал было Ляжка, но Зимин его прервал.

– У тебя тритон дома есть, – сказал Зимин. – И ты Повелитель Тритонов. И вообще, заткнись.

Единорог подошел поближе. Леха не обратил на него никакого внимания, а Игги испугался и фыркнул.

– Я другую историю знаю, – сказал Зимин по-рыцарски неприкаянно. – Про одного пацика, он от симуляторов летных зависал. По двенадцать часов мог на «Спитфайере» [39] долбаться. Ну так вот, как-то раз ему на мыло письмо упало. Типа приходи сегодня на собрание всяких там виртуальных летчиков – не пожалеешь. Зарубимся типа по сети. Этот пошел, а на следующий день его нашли. Он разбился на фиг.

– А может, он с крыши сбросился, – предположил Ляжка. – Насмотрелся мультиков про летающих слонов и решил слегонца тоже на ушах полетать. Эти любители симуляторов – они же полное дубье, это все знают…

– Там и дома-то никакого не стояло, в чистом поле все было.

– А может, он с воздушного шара упал, – продолжал Ляжка.

– Может, – ответил Зимин. – А может, и не упал. Все бывает… Единороги тоже вот бывают.

– Он однажды Игги на спину с дерева прыгнул, поиграть хотел. – Лара кинула в единорога огрызком яблока. – Он старый, а игривый. А Игги как заорет! Пашка его потом целый день по кустам искал.

– А что он тут делает? Этот, единорог?

– Живет. Как все. Это единственный единорог, что я видела в Стране, он рыбу любит. Там ручей, он возле него трется все время, рогом рыбу гипнотизирует и ловит. А сейчас меня ждет, думает, я ему что-нибудь принесу. Хитрый. Нету у меня ничего, иди отсюда.

Единорог обиделся и ушел, а Лара с Зиминым и Ляжкой въехали в оазис по дорожке из прозрачного песка. Песок был такой необычайно высокой прозрачности, что казалось, что путники плывут над тропой. Внизу под ногами были видны кроты, жужелицы и другие подземные твари. Зимин вертел головой, удивлялся, но виду, как настоящий мужчина, не подавал. Ляжка, наоборот, восхищался слишком рьяно, он то и дело восклицал «супец», «песец», «бумбокс» и подмигивал Ларе, то есть вел себя так, как и полагается вести себя недалекому парню с городских окраин в услужении у именитого сеньора.

Как толстый парень, которому понравилась девчонка без надежды на взаимность.

По сторонам прозрачной тропы торчали граненые хрустальные столбы, столбы сияли на солнце и размножали солнечных прыгунков, под столбами росли романтические ромашки и синий волшебный мох. Над мхом летали бабочки и шуршащие разноцветные драгонфлаи. Это было красиво, это видел даже Зимин и, может быть, даже Ляжка. Справа в небо уходила Бирюзовая Гора, слева был синий мох и бабочки. В лесу, чуть подальше, прижимаясь к холодной земле, крался единорог, он охотился на спящих днем соловьев, потому что был одержим тягой к красоте и обожал соловьиные язычки.

– Это самое прекрасное место на свете, – сказала Лара. – Тут все так, как должно быть. Как я хочу. И никаких людей.

– Это хорошо, – говорил Зимин и смотрел на Лару.

Дорога привела к водопаду, он падал с отрога Бирюзовой Горы и превращался в ручей. Через ручей перегибался похожий на радугу деревянный мостик сказочного вида. К перилам моста была прикована длинной цепью круглая серебряная кружка.

– Это водопад Виктории, – сказала Лара. – Так он называется.

– В честь английской королевы?

– Не. В честь одной метелки. Ее звали Вика, я с ней раньше дружила, а потом мы разругались, и я в честь нее назвала водопад. Он такой же бессмысленный и громкий. Тут особая вода, можешь попробовать, она коллоидная и продлевает жизнь. Каждая кружка на целый час.

Зимин не хотел пробовать, ему было лень спускаться к воде. А Ляжка немедленно спустился, как следует попробовал и продлил свою жизнь на целых семь часов.

– Если приходить сюда каждый день и выпивать по двадцать четыре кружки, будешь жить вечно, – сказал он.

– Баран, – возразил Зимин. – Тогда тебе придется всю свою длинную жизнь провести возле этого ручья.

– Это заблуждение, кавалер, я могу брать эту чудесную воду и с собой…

И Ляжка тут же рассказал, как можно использовать живую воду в меркантильных целях. Можно разливать ее в бутылки, а можно еще эффективнее – наладить водопровод и продавать воду оптом. А можно сшить такие специальные кофры, побольше, прицепить их к этому бездельнику-дракону, возить воду в отдаленные окрестности земли и продавать там опять же с большой выгодой. А если научиться эту воду дистиллировать и сгущать, например, в таблетки…

Леха взглянул на Ляжку несколько напряженно.

Лара остановила дракона у моста и позвала:

– Эй, выходи-ка.

Под мостом гулькнуло, и из-под сваи появился невысокий человечек, похожий на сноп соломы.

– Это что за дистроф? – Зимин на всякий случай переложил поперек седла арбалет. – Йог? Местный диетолог? Узник режима?

– Это Рабиндранат Тагор, – сказал Ляжка. – Просто он долго болел и питался только собственными ногтями.

– Это мостник, – Лара поманила существо пальцем. – Он живет под мостом, питается не ногтями, а ельцами и дружит с бобрами.

– А, помню. Помню, изучали, – вспомнил Зимин. – Русская Правда и Урок Мостникам. Во времена Мономаха, да?

– Это не мостник, – сказал Ляжка. – Это какой-то постник. Он что, лебеду тут разводит? Весь в траве какой-то… Эй, бабай, что за трава-то?

– Отстань от него, – сказал Зимин.

– И вправду, – озаботился Ляжка. – А вдруг он заразный. У меня однажды уже был грибок…

– Здравствуй, – Лара кивнула существу. – Как дела у тебя?

Мостник поклонился и протянул Ларе лукошко с голубикой.

– Съедим с молоком, – сказала Лара. – Спасибо тебе. А это подарок.

Она протянула мостнику оранжевый макинтош, и мостник с радостью в него облачился, став сразу похожим на маленького рабочего-путейца, только лома не хватало.

– Теперь похож на человека, – сказал Ляжка. – Только морда паскудная. Хотя… как раз к жилету.

Лара спрыгнула с Лехи.

– Мост не выдержит, – сказала она. – Треснет. Давай, Леха.

– Главное, чтобы харя не треснула, – вставил Ляжка.

Зимин погрозил ему кулаком.

Мостник предусмотрительно спрятался под насыпь, Игги, не слушаясь Зимина, забежал на мост, Ляжка, повинуясь неконтролируемому импульсу самосохранения, по обыкновению присел, Лара же, наоборот, встала прямо и высоко.

Тогда Зимин в первый раз увидел, как летает дракон.

Леха подобрал лапы, сдвинул крылья и весь как-то напружинился, а потом разом оттолкнулся от земли и оказался в воздухе. Крылья со свистом распустились, и у Зимина отвалилась челюсть.

Поскольку полет дракона впечатлял.

Пройдет много лет, и потом, в глубокой старости, Зимин будет вспоминать эти мгновения и думать, что ничего величественнее и лучше в своей жизни он не видел.

Перец был прав: дракон – самое чудесное зрелище, какое только существует в мире.

Крылья оказались очень большими. Огромными. Леха взмахнул ими, и песок вокруг Зимина завернулся в вихри, по земле прошла тень, в воде хлопнула рябью испуганная рыба, волосы Лары взметнулись красным костром. Зимина хлестануло по глазам острым ветром, он закрыл их на миг, а когда открыл, Леха был уже высоко.

Леха был уже высоко и набирал обороты, уходя в небо мощными рывками.

– Жахни, Леха! – крикнула Лара. – Давай!

Леха стал почти неразличим, так, черная точка на синем полотне. На секунду он завис в зените, затем, резко сложив крылья, пошел вниз.

– Блин! – сказал Зимин.

– О-п-па, – сказал Ляжка, не подымаясь с карачек.

– Мое любимое, – улыбнулась Лара.

Больше всего это походило на пике «Юнкерса-87». Рев, свист рассекаемого воздуха, острокрылый силуэт и лапы, весьма похожие на растопыренные шасси. Дракон падал, тень его расползалась, увеличивалась в кляксу, – крылатый, грозный, великий, Леха был страшен.

– Давай!!! – крикнула Лара в небо. – Давай!!!

Леха внезапно раскинул крылья, резко затормозил и выпустил огненную струю. Струя упала на ближайший столб, он треснул от жара и взорвался.

На землю упал хрустальный снег.

Игги рванул, и Зимин, не удержавшись в седле, свалился с моста в коллоидную воду. Падая с моста, он услышал, как верещит Ляжка. Совсем как несчастная ярославская выпь. Вода была и в самом деле чудная, как желе, она прогнулась под тяжестью Зимина в глубину, почти до дна, залезла в уши, нос, под одежду и тут же выплюнула его обратно на поверхность.

– Не волнуйся, мастер, – крикнул с моста воспрянувший Ляжка. – Гуано не тонет! И этот прекрасный водоем доказывает истинность этого утверждения. Еще хотел бы заметить, что гуано не тонет потому, что…

Зимин кинул в Ляжку камнем со дна коллоидного ручья. Не попал.

Когда Зимин выбрался из воды, Леха уже как ни в чем не бывало сидел на другом берегу и лизал себе лапы, Лара держала Игги за узду и чесала ему холку. Ляжка стоял с видом Аристотеля в мехах и ковырялся в зубах соломинкой, выдернутой из мостника.

– Как водичка? – спросил он.

Зимин злобно не ответил, так как не любил выглядеть дураком в присутствии посторонних лиц, особенно девушек, к которым его сердце испытывает нежную симпатию.

– Поехали лучше, конквистадоры, – засмеялась Лара. – Уже близко.

– Поехали, поехали, я слышу звуки мамбо, – оживился Ляжка. – И мой желудок взывает к справедливости, к возмещению всех моих моральных страданий.

– Не делай из еды культа, – заметил Зимин. – Мортифицируй плоть – и пройдешь сквозь верблюжье ушко. Жаль, вериги мы выкинули…

– Я и так сквозь любое ушко пройду, – самоуверенно заявил Ляжка.

– Игги, иди к хозяину. – Лара подтолкнула коня, но он поступил самовольно и к Зимину не подошел.

– Этот конь на редкость пугливый. – Зимин, вытряхивая воду, прыгал на ноге. – Психопат просто. У него нервная система полностью нарушена, я продам его гоблинам, честное слово, они его на гамбургеры переделают. Может, лучше пройдемся, разомнем копыта?

– Как хочешь, – ответила Лара. – Я же говорю, тут рядом. Километр.

– Ну, вы идите, а я вот немного прокачусь. – Ляжка стал было подманивать Игги, но Игги в руки Ляжке не дался, аристократом был потому что.

– Возьми лучше оружие. – Зимин нагрузил на Ляжку всю свою амуницию. – Это смирит твою подлую волю и улучшит дух.

Ляжка ругнулся, но оружие взял, и скоро они были уже дома.

Дом Лары стоял на вечнозеленом холме, похожем на рыцарский шлем времен войны Алой и Белой Розы [40]. Перед домом росли красная рабоче-крестьянская сосна и белый дворянский бук, так их сразу определил Зимин. И подумал, что не хватает здесь чего-либо новенького и современного, какой-нибудь гевеи или ультрамодной пальмы саго.

Дом был в два этажа, деревянный, из круглых желтых бревен, с верандой и балконом. Крыша покрыта красной черепицей, в окнах разноцветные средневековые стекла и витражи – тонкие разноцветные женщины в еще более тонких энненах [41]. По стене вился чахлый пивоваренный плющ, а может, и виноград даже. Трава неправдоподобно зеленая.

– Канадская вечнозеленая, – Ляжка потрогал траву. – Вечнозеленая, совсем как баксы. Двести баксов фунт. А ничего у тебя хибарка, черепица, смотрю, дорогая. Чухонская?

– Дом построил Пашка, – сказала Лара. – И Леха помогал еще. А черепица – не знаю какая. Местного производства. Гномы пустынные делают. Они и кирпичи тоже делают…

– Сразу видно – стены кривые, – сказал иронично Зимин. – А черепица точно чухонская. У меня олдак такую хочет себе на дачу, уже целый ящик купил. Думает, повесит черепицу – так сразу викингом заделается. Мечтает с детства. Где конюшня-то?

– Вечнозеленые бывают только доллары, я же говорю. – Ляжка сбросил все оружие на траву. – Вообще-то. И штандарты французского королевского дома. А трава зеленая временно, до приказа. А потом раз – и пожелтеет вся разом, в один день. И будет – как вся любая нормальная трава. А стены и впрямь кривые…

– Нормальные стены, – буркнула Лара. – Конюшня там, за домом. Ставь Игги и заходите.

Зимин поймал Игги и обошел с ним дом. Дом был Игги, видимо, знаком, Игги оказывал дому всевозможные знаки внимания: лизал окна, стучал в стены копытом, приятельски ржал, вилял хвостом и чесался боком о высокий фундамент. Лишний раз доказывая, что он вполне дружелюбное существо с большим душевным содержанием.

А вообще, вокруг дом был такой же, как спереди, кривой, но крепкий. Конюшни же толком не оказалось. Она представляла собой навес, четыре бревна и неструганые доски. Рядом с навесом была обширная песчаная площадка, целый пляж. На нем, видимо, спал Леха. Для Лехи навеса не предусматривалось – видимо, ему и без навеса было хорошо.

Зимин привязал Игги к столбу и вернулся к крыльцу. Лара ждала его, Ляжка тоже сидел. Лара ела мороженое, Ляжка тоже ел мороженое, третье мороженое ела оса. Это третье мороженое было припасено для Зимина, но оса его опередила без всякого объявления войны, и Зимину пришлось довольно долго бороться за свое счастье. Он победил, и мороженое оказалось фисташковым. Зимин закатал фольгу до середины и сел на крыльцо под колокольчик с надписью «Лара. Звонить три раза».

– Благодарю, – сказал Зимин. – Вы крайне предусмотрительны, сударыня, мороженое как нельзя кстати.

– На здоровье, милорд. Дома еще окрошка есть. Со льдом.

– Я с квасом люблю.

– Я тоже с квасом. И с газированным льдом. И с фруктовым уксусом.

– А я люблю с финикийскими клопами, их надо выжимать… – стал рассказывать Ляжка.

Но слушать про особенности финикийской кухни никто не захотел.

– Идем, – Лара распахнула дверь. – Покажу вам, что в доме.

Зимин вспомнил про клопов. Про клопов Ляжка наверняка вычитал в журнале «Юный натуралист», в кабинете биологии лежали старые подшивки, и во время длинных рассказов о вегетативных системах и биоценозах болота можно было почитать о причудливых нравах камчадалов и особенностях охоты на мрачных мантисс Мертвого моря. Зимин прочитал пару номеров. Про клопов тоже прочитал. Клопы очень ценились на побережье Ливана, там же, где и ливанские кедры.

Они вошли в дом в соответствии с иерархией – Лара, Зимин, Ляжка последний. Над головой запел серебряный органчик, «Предчувствие Напалма» – опознал Зимин, хорошая, лирическая баллада, про любовь и верность, как один бобик ушел на войну и пропал без вести, а его квакушка ждала тридцать лет. А когда он ни с того ни с сего взял и вернулся, он ей совсем не понравился. Органчик пел хорошо, похоже.

– А здесь вот я живу, – похвастала Лара. – Я всегда так хотела жить.

– И я, мадам, – сказал Ляжка. – Хотел, только не мог. Злые люди не давали мне жить просто и счастливо.

Внутри оказалось светло. Вся мебель была светлая. Стены и потолок тоже светлые. И еще свету добавлялось оттого, что в доме была всего одна комната, одна большая комната, в которой в беспорядке были расставлены разные красивые вещи. Куклы-китайцы, вазы из Египта, лампы, пуфики, подушки-думки, леопардовые пледы, разноцветные стеклянные шарики, ветряные колокольчики и елочные игрушки самых фантастичных форм.

Беспорядок Зимина порадовал, Зимин вообще уважал всякий беспорядок. Вся его жизнь там, дома, была заранее проигранной борьбой с порядком в собственной комнате. Порядок, поддерживаемый матушкой, успешно теснил орды хаоса, столь милого сердцу Зимина. У Лары Зимину понравилось.

– Сладостный аромат мещанства, – Ляжка втянул воздух. – Берлогу тоже путево обставила, молодец, мне нравится. Не хватает только этого… ползучего агар-агара [42].

– Да, – согласилась Лара. – Агар-агара нет. Зато есть много других прекрасных вещей. Я вам покажу.

– Моя бабушка работала на заводе «Вибратор», – сказал Ляжка. – Они изготовляли реле для зенитных ракет. Тут не хватает реле для зенитных ракет. Я тебе достану парочку, тогда твое жилище будет полностью завершено в дизайнерском смысле…

Лара посмотрела на Зимина, и Зимин треснул Ляжку по спине рукояткой плетки.

– Не забывайся, смерд! – сказал он Ляжке. – А то твой пыл укорочу я на расстояние языка!

– И уши упадут в салат, – буркнул Ляжка и вернулся на веранду. – И будет сердцу неспокойно…

Они остались вдвоем, Зимин и Лара, Зимин ощутил страх и с испугу задвигал челюстями.

Лара хмыкнула и провела экскурсию специально для Зимина. Она дотрагивалась пальцем до каждого важного предмета и объясняла его назначение:

– Это диван че. Диван, сделанный из шелка-че. На этом диване достаточно посидеть двадцать минут, и всю усталость как рукой снимет. И обретешь веру в себя. Попробуй.

Зимин попробовал, в самом деле снял усталость и сразу же обрел веру в себя. Лара присела рядом с ним, и это придало ему еще больше веры.

– А это ваза с чувствительными цветами. Они цветут всегда, когда ты счастлив или у тебя хорошее настроение. А ну, почувствуй себя счастливым.

Зимин напрягся и попробовал почувствовать себя счастливым, но у него получилось лишь с третьего захода. Он представил.

Утро. Вроде как срединная осень – уже холодно, но листья еще не опали. Воскресенье, народ еще спит, потому что вчера была суббота. Зимин медленно едет по городу. Но не на автобусе. На собственном немецком мотоцикле. Корнями уходящем еще во времена гитлеровской Германии. Такой есть далеко не у каждого, ой, далеко. Новенький двигатель работает совсем не слышно, шуррр, шуррр. Да на таком и через полсотни лет двигатель так же тихо будет работать, это же вечная вещь.

Зимин не спешит. Едет потихоньку. Не оттого, что выделывается, а оттого, что ему приятно осознавать под собой двухсотсильную, готовую вырваться при одном движении ручки газа мощь. Ползут мимо окраины, неразличимые пятиэтажки в тополях, среди которых прячется одна, заветная. Он разыскивает ее среди других таких же сестриц и останавливается возле третьего подъезда. Поднимается на пятый этаж и стучит брелоком в дверь, потому что звонить нельзя – проснутся родители. На третьем стуке в двери появляется щель и в нее на уровне замка высовываются два глаза. «Ты кто?» – спрашивают глаза. «Я к Лариске», – отвечает Зимин. «Это твой мотоцикл там?» – «Мой». Глаза вздыхают. «Лариску позови». – «Прокатишь меня потом, а то закричу». – «Лариску позовешь – прокачу. А ты кто?» – «Я брат», – сообщают глаза. Тут дверь распахивается и на пороге оказывается уже Лара. Она закутана в одеяло, но совсем не сонная. Зимин догадывается, что Лара проснулась уже давно и ждала. «Тебе чего?» – спрашивает Лара. «Едем», – говорит Зимин. «Куда это?» – «Как куда? На шашлыки. Договаривались ведь». – «А, тогда сейчас». Через две минуты Лара появляется в полном боевом облачении.

Она ждала.

Зимин и Лара спускаются по лестнице молча.

«Это твой?» – Лара удивлена. «Да, так». – «Классно. Куда едем?» – «На озеро». Зимин выдает Ларе шлем, запускает двигатель, и они несутся к озеру. Зимин не сдерживает газ, и Лара прижимается к нему в потоке плотного холодного воздуха.

Все это представилось Зимину в восьмую долю секунды, и в восьмую долю секунды он почувствовал себя счастливым – и в вазе зацвели веселым желтым цветом душистые одуванчики. На них сразу прилетели мохнатые шмели и принялись собирать мед.

– Странно, – сказала Лара. – А ну, дай-ка я.

Лара тоже почувствовала себя счастливой, только в вазе зацвели голубые тюльпаны и на них прилетели злые осы. Осы прогнали неуклюжих шмелей, ос здесь вообще было много.

– Интересно, твое счастье желтое, а мое голубое. А у Пашки вообще зеленое.

– Да он сам вообще зеленый, – Зимин щелкнул осу, и она в ответ предприняла попытку укусить его в палец. – Зелен мармелад. Лошара он. Дерёвня.

– А вон люстра-соловей, – Лара перевела тему. – Когда наступает вечер, она поет песни или сверчит сверчком.

– А «Анаболик Бомберс» она может?

– Она Штрауса может, – ответила Лара.

– Штрауса любой дурак может, – заметил Зимин. – Я одного барана знавал, он в ансамбле ложкарей участвовал, так он Штрауса мог на щеках сбацать. Даже Джа может так. А вот «Бомберсов» пусть сыграет, пусть ответит растущим запросам населения…

Люстра-соловей завертелась вокруг продольной оси, но «Анаболик Бомберс» у нее не пошел, люстра закашлялась и выдала вместо него длинную соловьиную трель. Трель усугубила иронически-лирическое настроение Зимина.

– Красиво, – сказал Зимин. – Пошел однажды в лес весной, хлебнуть березы сок, над лесом ветер пузырял и холодил висок… А потом у меня была жуткая аллергия и я покрылся красными прыщами. И ко мне прикладывали мазь…

Зимин подумал, что он становится похожим на Ляжку, несет какую-то гадость… Но остановиться было уже тяжело. Он посмотрел на Лару. Ему захотелось ее поцеловать. Но Лара все испортила.

– Пашке эта люстра особенно нравится, – сказала она. – И кресло-качалка.

– Он в нем качается? Ну, в смысле мускулатюр наращивает? Берет на трипак, с грудухи давит? Питается мясом игуан?

– Он в нем спит. Это кресло для сна. Стоит сесть в него и немного покачаться, как сразу уснешь и увидишь удивительно хорошие сны. Таких никогда нигде не увидишь. Фантастические сны…

– Ну да, охотно верю, – согласился Зимин. – Насчет фантастики Перец горазд. Нам тоже всегда всякие байки травил. Фантастические. Однажды такую жуткую историю толканул – я потом спать не мог, всю ночь за мной анаконды гонялись…

– Анаконды? – Лара вздрогнула.

– Ну да, анаконды. Будто я по лабиринту иду, вода по колено, а они ползут, ползут… Жутяга. Проект «Двери» называется, изготовление сверхчеловеков. Он тебе ничего не рассказывал?

– Нет, – быстро ответила Лара, – он мне ничего не рассказывал. Ни про сверхчеловеков, ни про…

Лара вдруг отвернулась.

– Ни про «Двери»…

Лара перешла на шепот. И Зимину показалось, что она как-то насторожилась. Испугалась, что ли, даже.

– Ты чего? – спросил Зимин. – Перец ведь чего только не напридумывает. Он вон Ляжке про чавкало рассказывал, оно же болотный янь.

– Болотный янь? – улыбнулась Лара.

– Болотный янь. Так Ляжка так испугался…

– Вранье, – подал голос с улицы Ляжка, – ничего я не испугался.

– Испугался, испугался. Перец умел, в смысле умеет страшные истории рассказывать. У него талант. У него вообще много талантов… Да ладно с ним, что ты там про кресло для сна рассказывала? Хорошее кресло, говоришь? Навсегда уснешь, говоришь?

– Что-то ты разошелся, – обиделась Лара. – Ты пока лучше тут покачайся и отдохни, а я пойду обед приготовлю.

Лара ушла, Зимин вытащил качалку на веранду к Ляжке, взял какой-то кинжал с золотой ручкой и принялся качаться, подкидывая кинжал. Мимо проковылял Леха, он направлялся к своей песчаной лежанке и был похож на сонного дракона.

– Уморился, огнемет, – сказал Ляжка. Зимин сразу уснул, и это было второе видение Зимина в тот день.

Ему приснился здоровенный негр в тельняшке. Негр сидел на завалинке супермаркета «Ягодка», на всегдашнем месте хулиганов, и независимо торговал кедровыми орешками. Негр был похож на смерть.

Зимин тащился в магазин за французским батоном и решил от нечего делать прикупить афроамериканского грызева. Недавно Зимин выучился одному ловкому способу добывания этих орешков из скорлупы и теперь собирался его опробовать.

– Почем стакан, снежок? – спросил он у негра.

– Тебе, солдатик, за пятеру отдам, – ответил негр. – Хорошие орешки, конкретные. Съешь один – и станешь счастлив.

– Я и так счастлив, – сказал Зимин.

Зимин сунул негру пятерку, и негр насыпал ему кедра. Кедр был почему-то горячим. Зимин купил батон, закинул его за плечо и отправился домой, чтобы стать счастливым окончательно и бесповоротно.

– Эй, парень, – крикнул вслед негр, – мне нравятся твои джинсы.

Зимин не оглянулся на этот тупой возглас, но стал размышлять, что негр хотел этим сказать. Нравятся ли негру конкретно джинсы или, возможно, негру…

– Просыпайся, герой, – сказали откуда-то сбоку. – Время пришло.

И Зимин проснулся. Негра не было, над ним стояла Лара с половником в руке. Из-за Лары выглядывал Ляжка, который грыз огурец.

– Пора обедать, – сказала Лара.

– Мне негр приснился, – пожаловался Зимин.

– Это к дождю, – сказал Ляжка. – Вот если бы тебе приснилась негритянка на экскаваторе…

Возле качалки стоял маленький столик. На столике супница с окрошкой, ведерко со льдом, кувшин с квасом и миска сметаны. Лара налила Зимину тарелку, заправила уксусом, сметаной и льдом. Зимин вооружился серебряной ложкой и стал хлебать. Ляжка сидел по правую руку и тоже ел, Лара смотрела на них с удовольствием.

Тут же откуда ни возьмись появился единорог и стал попрошайничать, тыкаться в ноги, ходить туда-сюда, мурчать и цепляться своим рогом за стулья. Зимин не вытерпел и сунул ему кусок хлеба, единорог жадно схватил угощение. Лара стукнула единорога половником по голове, и тот скрылся под крыльцом.

– Вот зараза, – незло сказала Лара. – Лизоблюд какой. У меня там кошка такая же была, все время попрошайничала. А я намазывала ей на колбасу горчицу. А вообще-то, я всегда хотела дракона, я уже это, наверное, сто раз говорила.

– А я хотел мотоцикл, – сказал Зимин. – Немецкий.

– А я красную машину с открытым верхом.

– А я с аквалангом хотел поплавать.

– А я вечернее платье хотела. Чтобы разрез до пояса и декольте.

– А я сапоги-казаки. И настоящую косуху с проклепом.

– Какие, однако, у вас убогие фантазии, – сказал Ляжка. – Берите пример с меня, я всегда хотел…

– Да мы уж знаем, что ты всегда хотел, – сказала Лара.

Они замолчали, а потом вместе засмеялись, как старые друзья-трилобиты в период больших, обильных планктоном течений.

– А Пашка всегда хотел быть похожим на Шона Рея [43]. Он сам мне признался. Только ты ему не рассказывай.

– Шон Рей негр, – сказал Зимин и понял, почему ему приснился негр. Это был вещий сон.

– Ты что, расист? – засмеялась Лара.

– Расист ли я? – спросил Зимин. – Я тебе сейчас покажу, какой я расист. – Зимин зачерпнул из ведерка горсть льда и быстро засунул за шиворот Ларе.

Она завизжала. И плеснула в Зимина окрошкой. Зимин увернулся, и окрошка попала на Ляжку. Лара выскочила из-за стола, спрыгнула с веранды и побежала к сосне. Зимин побежал за ней, но Лара встретила его огнем из плотных зеленых шишек. Они кидались шишками целый час, пока Зимин не попал Ларе в нос и у нее не пошла кровь.

А Ляжка все сидел за столом и аккуратно объедал с себя грибы, огурцы и кусочки картошки. Закончив, он сгрыз весь лед и заскучал.


Глава 18

Вода бессмертия

<p>Глава 18</p> <p>Вода бессмертия</p>

Они сидели на мостике, свесив ноги, как старые птицы, и смотрели на Бирюзовую Гору. Лара обрывала ромашки и пускала по воде белые лепестки.

Они сидели на мостике, Ляжка лежал на травке у ручья и отдыхал от оздоровительных трудов. С утра он дежурил на берегу и пил целебную воду, одолел пятнадцать кружек, и теперь ему было плохо. Бессмертие не выглядело таким уж привлекательным. Иногда Ляжка стонал и ругал неудавшуюся жизнь, Страну Мечты и Зимина, жажду наживы и вообще ругал все, что попадало в голову.

За кустом, вниз по течению, прятался мостник, он подбирал плывущие лепестки и гадал: любит, не любит, мостник тоже был последним романтиком.

– Он скоро приедет в гости, – говорила Лара. – И мы устроим праздник. Когда приходит Пашка, тут всегда праздник, тут все по-другому, как будто все взрывается. И птицы прилетают, и вообще все расцветает…

Зимин молча следил за падающими лепестками.

– Я умею пирожки печь, – говорила Лара. – Такие маленькие. С мясом, с творогом, с черемуховым вареньем.

– А с котятами не умеешь? – орал с берега ручья Ляжка. – Я лично с котятами люблю…

– Пашка больше всего любит с курагой…

Зимин следил за лепестками. Как-то раз Зимин влюбился в Ташку Иванову. Ну, не влюбился. Просто к Ивановой он относился чуть-чуть не так, как к остальным. Ну, не мог смотреть ей в глаза почему-то долго. Иванова не была самой красивой девчонкой в их классе, но Зимина она задевала до пугающего холодка. Иванова ходила на бальные танцы и роскошно давила румбу, ча-ча-ча и даже танго. На каждом школьном вечере она танцевала, и все ей хлопали. С ней танцевал Татаринов из девятого, он так глубоко заваливал Иванову в па, что Зимину казалось, что он Татаринова ненавидит. И еще. Однажды он тайно подарил Ивановой шкатулку, а она решила, что это сделал их одноклассник Жмуц.

Жмуц был уже совсем взрослым и богатым, у него были прыщи, и он мог ходить в «Зеленый Попугай». Сейчас Зимин думал, что хорошо бы, чтобы Жмуц попал сюда. Он бы быстро объяснил ему основные принципы отношений в обществе, показал бы, кто тут заглавный бандерлог, а кто брукезия [44] обыкновенная. Взял бы да в зубы ему аристократической волшебной кофемолкой. Но у Жмуца было так мало фантазии, что в Страну Мечты он не мог попасть никак. Он, пожалуй, мог попасть на глянцевые страницы журнала «Трансмиссия и коленчатый вал», да и то спросонья. Поэтому расправа посредством кофемолки откладывалась на неопределенный срок, к сожалению. А сейчас Зимин вдруг понял, что ему совершенно безразличен Жмуц и, в общем-то, Иванова тоже.

Ему небезразлична Лара.

– Он стихи сочиняет, – рассказывала Лара. – Он…

– Я тоже сочиняю, – сказал Зимин.

– Он хорошие сочиняет.

– Я тоже хорошие, – кивнул Зимин. – Про любовь. Про красоту природы. Вот послушай:

Любимые, родимые, поганые края,Березка низкорослая.Поганница моя.

Вообще, это были не его стихи, Зимин прочитал их на школьной парте, и они запали ему в душу.

– И в самом деле хорошие, – оценила Лара. – Только грустные какие-то. На Фета похоже. Ты знаешь, Фет в своей жизни написал очень немного стихотворений…

– Грустные – это значит лирические. А вообще, жизнь невеселая штука, поэтому Фет мало и написал, – ответил Зимин. – Здесь тоже невесело.

– Это потому, что тут тоже много одиноких. Они сюда попадают, потому что там одинокие, а здесь с этим не лучше. Грустно. Вот приедет Пашка, и станет весело. Знаешь, он умеет делать замечательные фейерверки.

– Я тоже могу, – кричал с берега Ляжка. – Надо только съесть побольше гороху…

– В прошлый раз он изготовил летающего бегемота…

Зимин слушал про летающих бегемотов, про огни Святого Эльма, про то, как можно поймать кита, раскрасить его фосфорной краской, привязать к земле – и он будет светиться день и ночь, украшая окрестности, про чудные лотосы, которые весят легче воздуха и сияют розовой краской, если потереть их ладонями.

Зимин думал о том, что он не умеет делать фейерверки, не умеет строить дома, рыцарь из него тоже никудышный, что он не может ничем привлечь такую девчонку, как Лара. От этого было обидно, хотелось сделать что-нибудь плохое…

– Он мне ведь очень помог, когда я сюда попала. Я когда вывалилась, два дня пробиралась через горы…

– А ты что, не у столба вывалилась? – спросил Зимин.

– Когда как. Некоторые у столба, некоторые нет. Да тут вообще правил всяких мало. Я вывалилась и два дня пробиралась через горы и ничего не ела, одним мумием питалась. И уже почти дошла до равнины, как вдруг на меня напали дикие волки. Знаешь, такие здоровые, как рыжие овчарки, злые очень. Я уж думала – конец, как вдруг смотрю, а навстречу мне Пашка… Представляешь, мы раньше были знакомы, но здесь я его совсем не думала встретить!

Лара оборвала все лепестки и кинула в ручей желтое сердце, оно поплывет вниз по течению, и мостник, караулящий за кустом ракиты, выловит его и спрячет в пузырек, а пузырек привесит на шею.

– Мы потом восемь волков насчитали. У меня до сих пор шуба хранится дома. Могу показать потом…

– Не надо, – отказался Зимин.

– Почему?

– У меня на собак аллергия, – сказал Зимин. – Я от них чихаю.

– Так там волки были…

– А на волков еще больше. Не могу их просто видеть, в кому впадаю.

– Ну, как хочешь, – сказала Лара. – Он меня спас, как когда-то… И подвез досюда. Он сказал, что это особая местность, что здесь природа ведет себя так, как чувствует себя человек. Когда я сюда приехала, тут был лишь каменный холм. А потом все это появилось. Оно само наросло, само по себе. Я лишь воображала, а оно появлялось как по волшебству. Я хотела водопад – и был водопад…

– А если я сейчас пожелаю, чтобы тут возник швейцарский горнолыжный курорт? – спросил Зимин.

– Нет, надо, чтобы я пожелала… К тому же это не возникает сразу, это растет постепенно, метр за метром. Вот этот мост вырос за два месяца. Сначала появился такой простой соломенный каркас, он утолщался с каждым утром, а потом стал деревянным, ну и так далее.

– А если я пожелаю, чтобы все вы провалились к чертовой матери, – подал голос Ляжка, – вы провалитесь, а? А что если я захочу оказаться в компании Девушки Апреля на океанской яхте?

Ляжку пучило бессмертием, от этого он нервничал и был зол.

– Зря я его откачал, – сказал Зимин. – Пожалел его мать-старушку. Не хочешь зла, не делай добра…

Лара была погружена в озвучивание собственных воспоминаний и не слышала ничего вокруг.

– А Пашка уехал воевать, у них было «сорок дней крови», они тогда объединяли Светлозерье…

Объединять Светлозерье Зимин тоже не умел.

– А ты на него чем-то похож, – прервалась вдруг Лара.

У Зимина сладко екнуло с левой стороны. С другой стороны, ему стало неприятно. Он предпочел бы, чтобы Перец был похож на него, а не он на Перца.

– Я на него не похож ничуть, – возразил поэтому Зимин. – Я похож на Тома Берринджера [45].

– Может. Тебе надо только подкачаться, и ты станешь совсем на него похож. На Пашку. Знаешь, я помню один комплекс упражнений, он легкий, изометрический, поделаешь неделю и сразу станешь здоровым…

– Мне и так хорошо, – Зимин начинал злиться. – Это вон Джа надо немножко потренироваться.

– Ну, как хочешь, – Лара пожала плечами. – Еда у меня хорошая – массу быстро нагонишь. Тут вообще можно стать таким, каким хочешь. Я вот захотела красные волосы – и они у меня через неделю стали красными.

– Это если я возжелаю себе особой могучести… – оживился Ляжка и даже вскочил на ноги. – Так это ж какое счастье-то…

– Придурок! – крикнул Зимин. – Лучше ума себе пожелай…

– Я имел в виду бицепс! – Ляжка показал язык. – Исключительно бицепс…

Какая гадость, думал Зимин. С тобой случается настоящее чудо, ты попадаешь в мир, где возможно практически все, а тут какой-то идиот вслух мечтает о том, как хорошо бы волшебным способом увеличить свои мускульные кондиции до волшебных размеров.

Лара тряхнула головой, и Зимин лишний раз ею восхитился. И головой Лары и самой Ларой. Ларой в целом. А чего было еще делать, как не восхищаться? Лара была красива.

– Пашка мне обещал такую кофемолку еще привезти, старинную. Чтобы у нее был характер. Это ведь так здорово – вещь с характером! Если есть настроение – она кофе мелет, а если нет – то не мелет.

– Да уж, – кивнул Зимин. – Здорово. Здоровее не бывает.

– Я собираю вещи с характером. Мне их все Пашка привозит. Каждый раз как приезжает, так и привозит. И кресло, и люстру. А в этот раз кофемолку обещал. Как приедет – так привезет.

– Кофемолка – это круто, – сказал Зимин. – У меня тоже есть кофемолка, только не волшебная, дрянная.

– Это здорово!

– А что ты все-таки будешь делать, когда повзрослеешь? – спросил вдруг Зимин. – Уйдешь отсюда?

– Не знаю. У меня Леха, он без меня не сможет. Я за него в ответе, он меня слушается…

– Знаем эту песню. – Зимин взял и сделал то, что делает каждый настоящий мужик, оказавшийся на мосту.

Он плюнул, потому что вид падающего в воду плевка его всегда магнетизировал. И мостовик, стороживший свое счастье в ста метрах ниже по течению, попытался поймать плевок и увековечить его в баночку, но это у него не получилось – плевок рассеялся, и мостовик понял, что надежды нет никакой. Этим же вечером, когда единорог пришел к ручью подманивать рыбу, мостовик выскочил из укрытия и огрел его древней корягой, хотя сам не знал, зачем он это сделал, сердце подсказало.

– И почему все парни все время плюют в воду? – спросила Лара. – И Пашка тоже. Сидим на мосту, смотрим на закат, а он все в воду плюет.

– Больше не будет он плевать, – сказал Зимин. – У него больше нет этой привычки.

– Почему? – испугалась Лара.

– Потому что он мертв.

Ляжка услышал это, закрыл глаза и громко скрипнул зубами.

– Баран, – крикнул он. – Лариска, он шутит. Это он специально, чтобы тебя позлить. Этот баран в тебя…

– Его убили! – тоже крикнул Зимин. – Красный волк. Перец подпрыгнул и уцепился рукой, а красный волк достал его и перегрыз шею. Он мертв. Во всяком случае, он мертв здесь. А там он уже нашел себе новую дуру с красными волосами и водит ее в стереокино! Они жрут поп-корн и запивают его колой…

Лара молчала.

– Ты это понимаешь? – продолжал Зимин. – Его больше нет тут. Да если уж говорить по правде, сэр Персиваль – большое дерьмо! Разыгрывал из себя рыцаря, а сам – обычный…

Лара смотрела в воду.

– А ты за ним бегаешь! Забудь…

Лара смотрела в воду.

– Он… он… Да он про тебя анекдоты рассказывал…

Лара встала и ушла. Зимин остался один. На мост поднялся Ляжка.

– Слушай, Зима, – сказал он. – Только-только устроились, как вдруг ты решил играть в откровенности! Чего ты ей рассказал? Эта дура нас бы кормила до пришествия своего Персиваля, то есть всегда. Халявная жрачка на таком курорте! Ты что, с тыквой в ссоре? А может, тебе здешний воздух вредит, а?

Зимин молчал.

– Ты просто свинья! – бесился Ляжка. – Понос ты мороженый, вот ты кто! Затащил меня сюда, в Страну Туфты, и теперь, значит, встал в благородную позу лотоса! Только жизнь наладилась, только нашли лохушку, а ты!

Со стороны дома Лары показался Игги. Он бежал веселой рысцой, к седлу были прицеплены оружие и броня Зимина, на морде у Игги было нарисовано предчувствие долгих путешествий, всевозможных радостей и побед.

– Вот! – крикнул Ляжка. – Вот чего ты добился. Нас выставили!

– Можешь оставаться, – сказал Зимин. – Тебя никто не гонит. Наверняка…

– А отличный замес, – обрадовался Ляжка. – Я так и сделаю. А ты рыцарь Хвост Собачий пошел отсюда мелкими шагами! Я теперь сам по себе человек в рубашке.

Зимин снял с седла арбалет и натянул крюком тетиву.

– Что, ты меня пристрелить собираешься? – хмыкнул Ляжка. – Так не получится. Слабенько тебе, калявый. Ты слабак. И там был слабаком. И здесь слабак… Ты и в быка не попадешь!

Зимин надавил на крючок. Жила дернула воздух, стрела прошла в сантиметре над головой у Ляжки, Ляжка ойкнул и свалился спиной в реку.

– Тебе, смерд, надо охладиться, – сказал Зимин.

Он вскочил в седло и натянул поводья, всегда спокойный Игги заржал и даже встал на дыбы, отчего Ляжка свалился вторично.

– И да будет так, – сказал Зимин и уехал от Лары, от Ляжки и от Бирюзовой Горы, оставив за собой тишину и воду бессмертия.

И в нем не вздрогнул ни один мускул, и сердце не затрепетало, потому что мужчины не плачут, это давно известно всем, каждой собаке.


Глава 19

Пустынные мысли

<p>Глава 19</p> <p>Пустынные мысли</p>

Зимин путешествовал в полупустыне уже два дня. Питался в основном манной – жесткими круглыми шариками, которые падали с неба по утрам с тупой регулярностью. По вкусу шарики напоминали крекеры самого дешевого разбора, есть их было очень трудно. Впрочем, у шариков имелся один большой плюс – для того чтобы сбить аппетит, достаточно было съесть всего пять штук. Делал так – набирал в горсть и дробил, а потом зажевывал стеблями какого-то зеленого питательного растения. Если при этом представлять, допустим, бабушкины пирожки или даже Ларискину окрошку со льдом, то манные шарики не казались такими уж отвратительными и черствыми.

Пробовал вытрясти из кофемолки кофе, но кофемолка не поддалась. Зимин хотел ее выкинуть, но пожалел, нагрузил на Игги.

За эти два дня Зимин никого не встретил. Пару раз он видел каких-то неаппетитных ящериц и слоновьи перекати-поле. Они катились огромными серыми комками и напоминали верблюдов. Иногда Зимину казалось, что это миражи, и тогда он стрелял в них из арбалета, чтобы проверить.

Утром в полупустыне был туман. Туман поглощал все звуки и сгущал их в росу, эту росу можно было поймать на листьях питательного растения. Игги ловил росу губами и пил таким образом. Зимин поступал по-другому: он громко кричал и подставлял шлем – звуковые колебания разлагали внутритуманные связи, и туман проливался водой. Если покричать минут двадцать, можно набрать полшлема воды и хорошенько напиться.

В тумане Зимин никуда не ехал, он снимал попону, клал ее на песок и спал, потому что ночью спать было невозможно из-за холода, а днем из-за жары. Зимин спал в тумане, это было здорово.

В тумане приходили мысли. Зимин закутывался в пончо и думал. Вспоминал дом. Не, он не скучал, потому что в таком возрасте не скучают еще по родителям. Скучают по дому. И Зимин скучал по дому. Вернее, по своей комнате. Подсчитывал, какой месяц там. Получался где-то октябрь. Все уродцы пошли в школу и впитывают теперь вовсю бессмысленную премудрость. В одно ухо впитывают, в другое проливают. Сидят, бедолаги, тоскуя по будущей весне, оплакивая недосягаемую свободу.

Думать о том, что кто-то парится в школе, а ты лежишь себе в тумане и ничего не делаешь, было щекотно и легко. Спина уже не болела от постоянной езды в седле, мозоли на ногах и руках окаменели, а морда покрылась толстым красным панцирем от солнца и ветра. Зимин окончательно закалился и стал выдержаннее. Еще немного – и он станет похож на настоящего песчаного рейнджера. Худой, выжженный солнцем изнутри и снаружи. Он будет таким и понравится Ларе. И они поедут на мотоцикле на пикник. А Перец пошел подальше.

С такими приятными мыслями Зимин засыпал, и ему ничего не снилось. Хотя нет, иногда вроде снилась Лара. А может, и не она даже…

Когда туман уходил, Зимин просыпался и двигался дальше.

Однажды в небе показался треугольник. Дракон долго висел под солнцем, а потом опустился на высоту выстрела. Зимин узнал Леху и испугался, что тот пыхнет, но Леха не пыхнул. Вместо этого от Лехи отделился темный предмет.

Темный предмет оказался бурдюком с водой. После этого Зимину стало легче. Он стал даже думать, что неплохо бы повернуть назад, но потом подумал, что лучше немного выждать, чтобы женщина не решила, что он слаб.

Выждать пару месяцев, стать окончательным пустынным рейнджером и вернуться настоящим героем с ожерельем из хвостов сухопутных скорпен вокруг шеи. Вот что надо сделать. Тогда она поймет…

Воду он взял, и ее хватило.

Однажды он встретил человека-змею. Зимин хотел с ним поговорить, но человек-змея нырнул в землю, видимо, он был мизантроп. Зимин подумал: сам ли завелся здесь человек-змея или его тоже кто-то придумал? А впрочем, Зимину сейчас было все равно. Как-то раз он посещал бродячий «Мир Чудес» и вдоволь насмотрелся на всяких человеков-змей, человеков-слонов, человеков-устриц, русалок, кентавров и других созданий. Они все были одинаковыми и скучными, позабавило Зимина то, что тогдашний человек-змея пытался продать ему диск с фильмом «Аманда зажигает в Леверкузене». Зимин диск с приключениями Аманды не купил, но с тех пор в человеках-змеях был очень разочарован.

Одним утром на него напали рапторы. Едва сошел туман, как Зимин обнаружил двух ящеров. Они грелись на молодом солнце и готовились к нападению – оттачивали когти. Они кинулись на Зимина безо всякого предупреждения, сразу. Игги испугался, но не отступил, стал лягаться передними копытами и топорщить гриву. Зимин поднял арбалет, выстрелил и промазал. Он стал перезаряжать оружие, но тут один из ящеров подвернул ногу и упал, а второй воспользовался ситуацией и откусил своему товарищу голову. Зимин его больше не интересовал.

Зимин подумал, что в мире нельзя никому верить, и продолжил путь. К обеду он нашел панцирь древней черепахи. Панцирь был так велик, что в нем уместился бы человек, Зимин отпилил от панциря кусок и вырезал из него расческу. Зимин давно нуждался в расческе, поскольку за время пребывания в Стране Мечты обзавелся довольно длинной гривой и начал ее даже захлестывать в маленький хвост.

А потом полупустыня кончилась и началась настоящая пустыня. И ехать по ней на Игги уже было нельзя, так что Зимину пришлось спешиться и вести Игги за собой.

В настоящей пустыне Зимин мечтал об океане. Мечтал искупаться. А одним утром он решил прогнать Игги. Игги было тяжело, его масть слишком притягивала солнце, солнце выпаривало из Игги воду и собирало ее в лошадиную соль. Игги был уже весь покрыт этой солью, и ему грозило смертельное засоление, к тому же Игги исхудал и с трудом передвигал копыта. Зимин думал, что дальше так Игги не выдержит. Он нагрузил на него броню и арбалет и прогнал прочь.

– Лара, Леха, иди к ним, – сказал коню Зимин. – Тут недалеко. Ты быстро доскачешь.

Зимин хотел дать Игги остатки своей воды, но в мехе воды почти уже не оставалось. Тогда Зимин отдал ему два питательных стебля, а один оставил себе.

Игги уходить не очень-то хотел, и Зимину пришлось его побудить к этому – Зимин достал меч и плашмя стукнул коня по крупу. Игги вздрогнул и вертанул обиженным глазом.

– Иди давай, – сказал Зимин. – До свадьбы заживет.

Зимину вдруг стало страшно, ему показалось, что вот сейчас Игги возьмет да и скажет что-нибудь в ответ. И чтобы Игги ему ничего не сказал, он хлопнул его еще раз, посильнее, на всякий случай.

Игги развернулся и неуверенно побрел назад по песочному следу.

Когда Игги убежал, Зимин попробовал сконденсировать в мехах немного воды. Он дышал в узкую горловину двадцать минут, а потом зарывал мешок в песок, на прохладную глубину. Но воды достать не удалось, она не сконденсировалась. Тогда Зимин разозлился и выкинул бурдюк. С каждым километром идти становилось все тяжелее и тяжелее. Шагал Зимин собственным способом – он поднимался на бархан, а вниз скатывался на боку, по инерции. Зимин вспоминал всех героев, которые когда-либо проходили пустыни, и пытался применить их опыт на практике. Получалось слабо. То ли пустынные герои были не те, то ли Зимин действовал неправильно. Но ни питаться перхотью, ни дышать через раз на три, ни облизывать собственный пот и восстанавливать этим солевой баланс, как советовали все авторитеты, у него не получалось. Манна сыпалась все реже и реже, а потом и вовсе перестала. Впрочем, есть ему уже не хотелось.

И дракон больше в небе не появлялся.

Через день, а может, через полдня после того как Зимин прогнал Игги, у него распухли суставы на ногах и идти стало невозможно. Зимин сжевал последний стебель питательного растения, но это не помогло. Тогда Зимин лег на живот и от нечего делать решил подумать, зачем это он здесь умирает.

Умирать было страшно лишь чуточку, Зимин все равно знал, что это не настоящая смерть, а так, как бы виртуальная. Потом будет еще жизнь, и потом можно будет во всем разобраться, расставить всех кошек над «i», попрятать всех скелетов по шкафам. А пока можно подумать о жизни.

Сначала Зимин решил определить для себя: зачем он жил все это время, все свои тринадцать с половиной лет.

Определить не удалось. Он подумал, в чем смысл? В смысле, смысл его, Зимина, существования? И тоже не смог ответить. Не было в нем великой цели, к которой стоит идти, отряхнув с плеч пепел великих побед, свернув в бараний рог внутреннюю обезьяну. Он не хотел построить баркас без единого гвоздя и обогнуть земной шар, он не хотел построить справедливое общество. Он ничего не хотел. Вспомнилась песенка, в которой были слова про то, что пока в тушке сохраняется дыхание, надо шагать вперед. Вот, думал Зимин, дышать я покуда умею, а идти вперед насущной необходимости не испытываю.

Зачем ты живешь? Спросил его его душевный голос. За шкафом, ответил Зимин голосу, и это был отличный ответ. По большому счету правдивый.

Тогда Зимин стал думать иначе. Ради кого я живу?

Ради себя, мурзилка, ответил бы, к примеру, Ляжка. Только так и стоит жить. Коли не лошара.

Ради друзей, ответила бы, наверное, Лара. Ради тех, кто идет с тобой рядом. Какая тоска.

О, мой верный Зима, жить надо для того… для того, чтобы жить! Ответил бы Перец.

Я живу ради тебя. Сказал бы отец. Ради твоего будущего. Я все силы… Дальше можно было не слушать.

Мать тоже сказала бы эту ужасную правду.

Что бы сказал дракон Леха?

Что бы сказал конь Игги?

Живут для тех, кто дает им жрачку. Но они животные, у них инстинкты. Это не считается.

А вот он, Зимин, никого не любит и не жалеет. Значит, жить ему получается вроде как не для чего. И что теперь? Помирать под бледным тазом? Хотя…

Есть Лара. Она выгнала его, но она возьмет его назад. Потому что она умеет прощать. И они еще там встретятся. А пока делать нечего, он немного помрет.

Один.

Зимину вдруг перехотелось умирать в одиночестве. Пусть даже и понарошку. В одиночестве страшно. Зимин вдруг понял, что нет ничего хуже этого. Он вдруг вспомнил соседку, старуху, которую никто в подъезде не любил, а потом как-то раз взяли и забрали в дом престарелых. А она оттуда стала всем в подъезде письма писать. Видимо, никаких других адресов она просто не знала. Каждую неделю приходило по письму. Отец Зимин взял и подсчитал на калькуляторе, что соседка на письма и марки тратит всю свою пенсию. И в один момент Зимину захотелось вот взять и ответить ей на письмо, но он подумал, что это, наверное, будет глупо, и не написал. А потом письма приходить перестали. И теперь Зимин почему-то жалел, что он так и не написал той старухе. Жалел.

Зимин поискал вокруг себе какую-нибудь компанию. Посмотрел в небо, нет ли там обычных в таких случаях грифов или буревестников. Грифов и буревестников не было. Посмотрел вокруг себя, а вдруг скарабей, а вдруг ящерка какая-нибудь, варан, но и этих не оказалось.

– Вот, блин, – прошептал Зимин. – Типа черный ворон, черный ворон, не кружися надо мною… Что это такое… Глюки…

На ближайший бархан вплыло странно знакомое Зимину существо. Существо, казалось, состояло исключительно из треугольников – треугольное тело, такая же башка, из мелких треугольников составлены длинные плавники, заменявшие конечности, из треугольников чуть побольше состоял хвост. По хвосту в форме сердца Зимин его и опознал.

Это была гигантская сухопутная скорпена – бич любого песчаного рейнджера. Яд скорпены вызывал мощный сепсис, а потом и некроз пораженных конечностей. Скорпены парализовывали свою добычу ядом и прятали ее в песке, а потом, когда она уже слегка подгнивала, доставали и потребляли с большим удовольствием и пользой для хитинового слоя. Скорпена висела в метре над землей, плавники медленно пошевеливались, разгоняя из-под брюха перегретый воздух. Существо огляделось, приметило Зимина и направилась к нему неспешащей семенящей походкой.

Зимин вытащил меч и попробовал встать. Ему было страшно. Умирать таким образом ему и вовсе не хотелось.


Глава 20

Пушки-пиво-рок-н-ролл

<p>Глава 20</p> <p>Пушки-пиво-рок-н-ролл</p>

Скорпены приближались. Для начала Зимин метнул в них гранату. Граната подбила первых двух, скорпены разлетелись на неаппетитные зеленые клочки, что, впрочем, не образумило их товарищей – организованной стаей они продолжили наступление. Скорпены двигали суставчатыми коленцами и скрипели, скорпены выглядели угрожающе. Еще месяц назад скорпены наводили на Зимина легкий ужас, теперь он к ним привык, на стволе его бластера красовались восемьдесят пять зарубок, каждая зарубка – скорпена. После сотой скорпены можно было получить нашивку рядового второй статьи. Чтобы стать сержантом, надо было спалить пять тысяч членистоногих.

Тогда, в первый день, Зимин так и не смог завалить ни одну тварюку. Едва он вытянул меч, как из-за бархана вслед за скорпеной появился человек, одетый в модифицированную металлопластиковую броню. Человек поднял короткое черное ружье с толстым стволом, прицелился, затем выстрелил. Белая полоса протянулась от ружья до скорпены, скорпена вскипела.

Человек с ружьем подошел к Зимину и сказал:

– Вставай, боец. Не время отдыхать, надо дело делать. Твари окружают нас по периметру.

После чего человек снял с плеча запасной бластер и протянул Зимину. Бластер был тяжелый и горячий. Толстый ствол из черного металла оплетен разноцветной проволокой и бисером. Зимин подивился. Никак не мог он представить, что рейнджер, охотник на скорпен, стал бы любовно оплетать свое оружие проволокой и бисером. И вообще, Зимин представлял себе бластер несколько по-иному.

– Когда ствол раскалится, отвинтишь эту пробку и зальешь воду, – человек протянул Зимину пузатую алюминиевую фляжку. – Система простая, опробована еще сто лет назад. Если вовремя не залить воду, ствол может прогореть, тогда мало не покажется. Руки оторвет. Вместе с головой. Понятно?

– Понятно, – кивнул Зимин.

– Когда кончится заряд, нажмешь сюда.

Человек ткнул пальцем в рукоятку. Оружие разломилось, из казенника ствола выскочил блестящий цилиндр.

– Это батарея. Хватает на пятьдесят выстрелов, потом надо заряжать. Попусту не пали, заряжать батареи трудно. Все ясно?

– Угу, – сказал Зимин. – Яснее не бывает.

Так Зимин стал песчаным рейнджером. Тогда. Сбылась мечта.

А сейчас Зимин поднял бластер и стал расстреливать скорпен. Спокойно, как в тире. Целил в головогрудь – если заряд попадал в головогрудь, скорпены взрывались особенно красиво. Бить в головогрудь было по-мужски, отстреливать конечности, хвосты и клешни считалось дурным тоном.

Зимин успел подстрелить четырех, потом у него произошел сброс батареи. Батарея была старая, Зимин заряжал ее раз сорок, шанс мгновенной разрядки был велик. И батарея разрядилась.

Затвор щелкнул, выстрела не последовало. Скорпены навалились кучей, одна ухитрилась ужалить Зимина под наколенник. Зимин закинул бластер за плечо и стал отбиваться ножом, нога у него сразу опухла, и это весьма снижало боеспособность Зимина.

Прежде чем нога предала окончательно, Зимин сумел зарезать еще одну скорпену.

– Держись, дружище! – справа возник Сержант. – Мы рядом!

Сержант плюнул из огнемета, скорпена обуглилась и рассыпалась в сажу. Сержант подхватил Зимина под руку и потащил к танку. При этом Сержант успевал петь боевую песню про десантников и свободной рукой отстреливаться от наседающих тварей.

– Смерть скорпенам, подлым тварям, огнеметом их зажарим… – ревел Сержант и пулял огнем.

Воняло керосином. Появились и остальные рейнджеры, они оттеснили скорпен от Зимина и Сержанта, зажали между барханами и теперь добивали поодиночке. Сержант уронил Зимина на песок и залез в медкит.

– Держи, – он протянул Зимину шприц с антидотом.

Антидоты Зимин не любил, после них в голове вертелось, а во рту стояла какая-то гниль. Это и не случайно – антидот гнали из скорпеньих голов. Однако если не принять антидот вовремя – начнется гангрена, потом и вообще умрешь в муках. А может, и не умрешь. До сих пор никто не умирал, хотя никто пока и не рисковал антидотом пренебречь. Зимин стащил зубами колпачок с иглы и загнал ее в бедро. Подействовало почти сразу.

– Убийцы, привал! – закричал Сержант. – Заканчивайте там!

Взвод добил последнюю скорпену и принялся обрубать на память хвосты.

Сержант сел в песок, мужественно положил огнемет на колени и сказал:

– Хорошо сегодня поработали, ребята! Еще один сектор расчищен от мутантской нечисти. Последний бросок, друзья, последний бросок не за горами! Уже недалеко то время, когда мы сметем эти порождения активных осадков в океан!

При этих словах Сержанта Зимин ощутил некие сомнения. Он состоял в рейнджерах уже больше месяца, но океан так и не объявился вдали, количество скорпен не сокращалось, воздух не пах влагой и солью. Иногда Зимину казалось, что океана нет вовсе, а иногда он думал: зачем ему этот океан? Зачем эти скорпены?

Поначалу Зимин ожидал встретить в пустыне и других чудовищ, но, кроме скорпен, никого больше не было. Не было ни мутировавших гигантопитеков, ни кислотных плевунцов, ни шестируких минотавров, ни зеленых бабочек. Иногда вдалеке показывались уже знакомые рапторы, но, завидев рейнджеров, сразу же прятались в барханы. Когда Зимин спрашивал о причинах удивительного однообразия здешней фауны у Сержанта, Сержант хлопал его по плечу и говорил:

– Не горюй, дружище, хватит войны и на твою долю! Война – ремесло молодых! Вот продвинемся к западу, там все будет! И тигрострекозы, и супервомбаты. А рапторы что, рапторы дрянь, на чепчики лишь годятся. Пушки, пиво, рок-н-ролл! Правда, бойцы?

– Без балды! – рейнджеры одобрительно лязгали амуницией. – Пушки-пиво-рок-н-ролл!

Они продвигались к западу ежедневно на несколько километров, но никаких изменений не встречалось. Каждый день – песок, скорпены, огнеметы. Скорпены, огнеметы, песок. Пахнущая железом вода и белковая тушенка. Никакого отдыха, никакого рок-н-ролла.

– А теперь перекусим! – крикнул Сержант. – Добрый солдатский паек!

Сержант сбросил огнемет в песок, достал из ранца банку тушенки и флягу, взвод поступил так же. Зимин тоже достал банку, вскрыл ее ножом и принялся поедать куски белкового мяса. Мясо было безвкусным и жестким. Зимин ел без аппетита, просто потому, что надо было есть. Тушенка слегка надоела. Даже не слегка надоела.

– Мне еще восемнадцать очков осталось, – говорил сосед справа. – А потом можно взять на складе новую броню…

– Все-таки ты «Кровопуск» неправильно используешь, – отвечал сосед слева. – Им надо не снизу вверх, а в горизонтальной плоскости…

– Бластер, – говорили рядом. – Бластер тут не пойдет…

Бойцы чавкали и выкидывали в песок банки. Взвод был расслаблен, но в то же время готов в любую секунду отразить возможную атаку возможного противника. Сержант достал из-за голенища опасную бритву, глядел в начищенный до зеркала наколенник и спиливал с подбородка щетину. По-сухому. Хотя настоящей щетины толком у него и не было, Сержанту было лет шестнадцать от силы, и щетина у него не росла. Но сам Сержант свято верил, что если терзать подбородок ежедневно, щетина обязательно появится. И придаст ему законченно-героический вид.

Сержант то и дело резался, ойкал, но чтобы не подать подчиненным виду, растирал порезы песком и сплевывал. Подбородок у него был весь в шрамах, но шрамы украшают солдата – это всем известно. Зимин глядел на Сержанта и снова размышлял.

Раньше Сержант учился в автодорожном техникуме на автослесаря и ненавидел свою жизнь до последнего винтика. Сейчас Сержанту было хорошо, сержант был при деле.

Раньше ему все время хотелось выстрелить в морду обладателя очередного «Ягуара», теперь он стрелял в хитиновые мордасы скорпен, жизнь была гармонична, жизнь была осмысленна.

Раньше Сержанта звали… Коля. Его звали Коля. Хозяин называл просто Колямба. Сейчас у Сержанта не было хозяина, Сержант был сам по себе. Сержант сидел на месте, курил самокрутку и сквозь спекшиеся веки глядел на пустыню.

Вот так.

Зимин закончил обед и принялся выгребать из брони песок.

Однажды они с родителями почти съездили к Черному морю, но он взял да и заболел ангиной. Прямо летом. На Черном море был почти такой же вот песок. Наверное. Там было такое же небо. Там еще и вода была. Зеленая и густая. Здесь воды не было. Вода была впереди.

– Во второй половине дня у нас запланирована операция «Неотвратимая Заря», – сказал Сержант и потушил окурок в ладонь. – Готовность: пятнадцать минут.

Зимин посмотрел на юг, туда, где была Бирюзовая Гора, маленькое королевство Лары.

Но на юге не было видно ни гор, ни водопадов, ни хрустальных столбов, одна пустыня и только пустыня от края до края.

– Вперед! – Сержант первым рванул к танку и запрыгнул на броню.

Рейнджеры устремились за ним. Зимин опоздал, и ему досталось переднее место, справа от зенитной установки. Это считалось самым неудобным местом, тут была самая горячая броня, и пыль летела прямо в рожу. В рот, в нос, в глаза, всюду, куда только могла пролезть. Все схватились за внешние скобы. Водитель спрыгнул в люк и задвигал рычагами.

– Держись! – крикнул Сержант всем сразу.

Двигатель заревел, танк взбрыкнул на неточной передаче и покатился по песку. Зимин держался двумя руками, но помогало слабо.

– Широчи качать ваще просто, – рассказывали за спиной. – Берешь, руку выворачиваешь вот так и отжимаешься. Только отжиматься надо на одной руке, а то амплитуды нужной не будет…

– А я хочу себе комбайн. Чтобы рама от «М-16», но с укороченным стволом, модернизация для джунглей, чтобы надствольный гранатомет был, подствольный огнемет и два штыка выщелкивались…

– «Лексус» это «Лексус». Какой тебе он «Нексус»…

– Я вернусь, значит, домой на восходе дня, накормлю жену, обниму коня…

Танк спускался с барханов, танк поднимался на барханы, иногда он объезжал барханы, а иногда даже пробивался сквозь них с разгона. Зимин постоянно окатывало пылью, песком и даже мелкими камнями. Иногда кто-нибудь стрелял в песок или в небо, издавал вопль, кричал «не дрова везешь, вешалка», требовал у водителя остановиться или, наоборот, прибавить хода. Было весело.

И Зимину тоже было весело, езда напоминала американские горки, только тут можно было еще и стрелять. А можно было и не стрелять, так, просто держать руку на масляной ребристой поверхности бластера, чувствовать себя вооруженным, значительным и сильным. Зимин представлял танк корветом и представлял, что тот идет по морю. От этого путешествие становилось загадочнее и интереснее. Иногда он, как все, поднимал бластер и с усталым видом смотрел в визор, а потом разочарованно опускал ствол и плевал через броню.

Сержант посматривал в бинокль. Когда из-за очередного бархана появилось большое глиняное пуэбло, он застучал по броне сапогом, и водитель снизил скорость.

– Готовность ноль, – объявил Сержант и сделал рукой непонятный знак. – Во, Мексика-на!

Пуэбло походило на вкопанное в песок ведро. Ведро вкопали, а потом кто-то саданул по нему из дробовика, получилась целая куча маленьких, беспорядочно разбросанных дырочек. Каждая дырочка – примерно три гнома, прикидывал Зимин. Всего… Сколько всего гномов – сосчитать трудно.

Рейнджеры приготовились и насторожились. Танк медленно подъехал к строению и замер, бойцы спрыгнули в песок и растянулись цепью, Зимин оказался крайним справа.

– Граждане гномы! – крикнул Сержант в мегафон. – Нам стало известно, что в вашем кондоминиуме приготовляется оружие массового поражения, что угрожает миру, интересам Чудесной Страны и всеобщей демократизации. В рамках реализации операции «Неотвратимая Заря», с целью предотвращения эскалации вооруженного конфликта и укрепления всеобщей безопасности предлагаю выплатить оговоренную ранее контрибуцию.

Пуэбло не ответило.

– Сопротивление, кстати, бесполезно, – промегафонил Сержант и кивнул водителю.

Башня танка повернулась с песчаным хрустом, зенитка гаркнула и выплюнула гильзу, в верхнем крае пуэбло появилась щербина, в воздухе повисла кирпичная пыль.

– Я повторяю…

Пуэбло отвалило откидной мост, и наружу вышли гномы с корзинами. Эти были желтыми, как Яша Автохтон, даже, наверное, кирпичными. Песчаными и какими-то иссохшими и ломкими с виду, похожими на игрушки. Корзины они волокли с трудом, а вооружения никакого на них не наблюдалось, даже пращей. Гномы опасливо подошли к танку и поставили корзины на песок. Сержант пересчитал их и сказал:

– Двух не хватает.

– Масса пусть простит, – сказал самый тощий гном. – Очень плохой урожай. Очень сухо.

– Ладно, – Сержант плюнул. – Это вы ведь мичуринцы, не мы. Вы в охране нуждаетесь… Мы вас охраняем. Охраняем. А вы что?

Гном потупился.

– А у моих бойцов от голода ухудшается психологическая устойчивость. Звереют, короче, бойцы.

Гном готов был заплакать. Его заячьи губы дергались в нервном припадке.

– Ладно еще раз, фиг с вами, – сжалился Сержант. – В следующий раз возместите.

Гномы поклонились. Рейнджеры дали им для порядку по торжественному пинку и стали грузить корзины на танк.

– Что за существа? – ругался Сержант. – Никакой дисциплины! И кто таких только придумывает?

Дежавю, вспомнил Зимин слово. Это называется дежавю. Кажется, даже игрушка такая была. Дурная бесконечность, зацикленная сама на себе.

– По машинам, – устало скомандовал Сержант. – Солнце скоро сядет…

Рейнджеры устало пошагали к машине.

Танк остановился в шести километрах от лагеря – кончилась соляра. Пришлось толкать. Толкали четыре часа, потом устроили привал, расположились прямо на песке и стали поедать сыр, яблоки и запивать молоком. Яблоки были, как всегда, вкусные, сыр свежий, молоко холодное.

– Откуда у них всегда яблоки? – говорили между собой рейнджеры. – У них всегда эти яблоки, а я яблонь никогда не видел лично…

– Они их под землей выращивают. А вот откуда молоко? Коров-то у них нет…

– Я бы тебе сказал, да боюсь испортить аппетит.

– Ты хочешь сказать… ты хочешь сказать, они свиней, что ли, доят?

Рейнджеры ржали. Зимин же о яблоках не задумывался. Разболелись руки, толкание танков оказалось нелегким занятием. Зимин пытался руки массировать, чтобы облегчить боль, но боль уходила слабо.

– Полосатик! – заорали вдруг справа. – Полосатик!

Бойцы вскочили, Зимин тоже вскочил и посмотрел в небо.

Полосатик плыл высоко. Он медленно поворачивался вокруг своей оси и ловил потоки нагретого воздуха, синие и белые полосы переливались на солнце. Полосатик походил на дирижабль.

– Здоровый какой! Никогда такого не видел. Их мало теперь, давно уже всех перебили, а это, погляди-ка, остался…

– Это не кит, это моллюск на самом деле. Такой гигантский осьминог. У него внутри полости, а легкие вырабатывают гелий…

– Какая разница, блин, полости, лопасти, пропасти… Если в него попасть, такой фейерверк будет! Спорим, завалю его.

– Тебе, Глина, по банкам только стрелять…

– Я говорю, спорим! На три тушенки и бутылку, блин, молока. Завалю с двух разрядов, блин.

Глина поднял бластер и стал целиться, подкручивая рамки и щурясь в визор.

– Не трожь полосатика, – сказал вдруг Зимин.

Сказал совершенно неожиданно для себя. Раньше Зимин полосатиков вообще не любил. Впрочем, как и других китообразных. Киты казались ему слишком избыточными и бессмысленными, а китовая колбаса на вкус была похожа на пластиковый пакет. И вообще, Зимин не мог понять обоснованность существования подобных гигантских существ. Когда по телеку начинались передачи про китов, Зимин переключал на музканал, а когда он слышал по радио, что очередная партия китов выбросилась на берег, он думал, что и правильно сделала – креветки в магазине вона какие дорогие, а эти твари лопают их каждый день две тонны каждый.

– Не трожь полосатика, удод.

Глина нажал на курок. Разряд с шипением ушел в небо. Глина не попал.

Зимин встал и ударил Глину по руке.

– Не трожь, говорю, – повторил Зимин. – Он тебе что, мешает?

Глина развернулся к Зимину.

– Жить насрать, блин, да? Легко исправим. – Глина нажал на курок.

Разряд прошел прямо над головой Зимина и спалил волосы. Зимин присел и прыгнул в живот Глине, стараясь попасть головой в солнечное сплетение, парализовать врага и лишить его мобильности.

В сплетение Зимин не попал, зато попал в тяжелую пряжку от штанов. Пряжка была со звездой, и грани этой звезды весьма болезненно впились в обожженную солнцем голову Зимина. Долго еще на голове у него оставался пятиконечный след. Впрочем, маневр увенчался успехом – Глина охнул и свалился, Зимин приземлился на него, и оба покатились под бархан. Особого интереса у окружающих драка не вызвала, бойцы все так же сидели на песке, курили и устало переговаривались.

– Отставить! – Сержант подскочил и растащил Зимина и Глину в стороны. – Отставить! Чего деретесь, макаки! Все равно не достать отсюда.

После этого Сержант весьма болезненно стукнул по почкам сначала Зимину, затем Глине.

– Завтра новый сектор расчищаем, а вы! Подберитесь! Каждому по ночному наряду! Встать! Бодрей! Встать всем! Пушки, пиво, рок-н-ролл! Пушки-пиво-рок-н-ролл!

Пушки. Пиво. Рок-н-ролл. Взвод разом вскочил и, как положено, побежал к танку. Толкать было еще два километра.


Глава 21

Победа или Смерть

<p>Глава 21</p> <p>Победа или Смерть</p>

Зимин сидел на криво построенной наблюдательной вышке и смотрел на пустыню. Была ночь. И почти тишина. Лишь генератор жужжал, заряжая батареи от бластеров. От генератора клонило в сон.

Вышка была сплетена из чахлого местного саксаула и при сильных порывах ветра жидко подрагивала, отчего в животе возникали неприятные ощущения. Можно было поставить вышку из приличного дерева, но всем было лень ехать к лесу, рубить сосны, распиливать их на доски, везти обратно в пустыню и строить. А саксаул рос тут, рядом.

Вышку сделал Плетун, он раньше, в мире, ходил в кружок художественного плетения. Он сплел вышку, сплел хижины, сплел сарай, камбуз и некоторые другие строения. Постройки получились хилые, как и все остальное на базе рейнджеров. Единственной капитальной и солидной постройкой являлся арсенал. Арсенал был не сплетен, а сложен из саманного кирпича. Сложен аккуратно и с явным умением, отчего Зимин подозревал, что арсенал сложили не сами рейнджеры, а гномы. В качестве добровольной помощи братским бойцам пограничного фронта.

Арсенал все время был заперт, а ключ от больших железных ворот имелся лишь у Сержанта. На шее. Нанизанный на толстую рояльную струну. Снять можно только с головой, так всегда говорил сам Сержант. В арсенал Сержант никого не пускал, выдавал оружие и боеприпасы сам, через небольшое окошечко в железных воротах.

Арсенал находился почти под самой вышкой, и Зимин почему-то думал: а что будет, если взять и прыгнуть на крышу? Пробьется крыша или ноги сломаются?

Размышления об этом отвлекали Зимина от мыслей о ненадежности плетеной конструкции, на которой он находился.

Вышка заваливалась с регулярностью раз в две недели. В хижины наметало песка, в сарай по ночам забирались супервараны. Жить в лагере «Победа или Смерть» было неудобно, но на это никто внимания не обращал, поскольку вот-вот передовые отряды рейнджеров должны были пробиться к океану, а там пушки, пиво, рок-н-ролл.

Лагерь ютился на небольшом каменном островке посреди пустыни. Сверху он был похож на кольцо, или на атолл, или на бублик. В центре, в дырке от бублика, был выжжен колодец, но воды в нем всегда было очень мало. Вода скапливалась за ночь, а утром ее вычерпывали и разливали по фляжкам и радиаторам бластеров. И в парогенератор еще много заливали. Из-за большой водной скудости мылись раз в две недели. В месте, где камень переходил в песок, рос камыш, который все называли саксаул. Саксаул рос быстро. Вечером рубили, утром был уже новый. Саксаул шел на топливо, для кухни и для выработки электричества генератором. Зимин дивился полезности этого растения и все хотел набрать от него семян, но где в саксауле помещались семена, он не знал, а рассмотреть их не удавалось. В ботанике Зимин был не силен. Ботаников в лагере было мало. Вообще не было. Не для ботаников такие места – распорядок лагеря «Победа или Смерть» особой курортностью не отличался.

В шесть горнист трубил подъем. Рейнджеры ссыпались с двухъярусных нар и бежали умываться. Так как воды было мало, умывались песком. Это лишь на первый взгляд умываться песком тяжело, на самом деле все дело в привычке, главное – закрывать покрепче глаза. После умывания следовала зарядка. Сержант с ускорением гонял рейнджеров по песку, вырабатывал выносливость. После зарядки завтрак из тушенки, сваренной с рубленой сердцевиной саксаула. Сердцевина саксаула смахивала на пенопласт, в этом было ее важное преимущество перед остальными продуктами. Достаточно было съесть несколько ложек, запить горьким чаем – и в желудке саксаул разбухал, надолго отбивая аппетит. Саксаула было много, рост он почти из ничего, полезное растение.

После завтрака – приборка в бараках, вернее, в казармах, потом выезд по секторам. Обед в полевых условиях. Снова работа по секторам. Ужин – каша из саксаула. Вечерняя поверка. Отбой. Суббота, воскресенье – выходные, делай что хочешь. Вот Зимин, к примеру, в субботу спал, а в воскресенье маялся скукой. Он пробовал развлекать себя воспоминаниями, но постоянно скатывался к Ларе и всей этой истории, а скатившись, перещелкнуться на что-нибудь другое уже не мог. Это стало Зимина раздражать, и он вообще перестал вспоминать, чтобы не мучиться.

А чтобы окончательно отбить у себя возможность к мыслительному процессу, Зимин решил научиться подтягиваться. Раньше он никогда этим не занимался, да и вообще, старался по возможности закосить от физкультуры под предлогом хронического воспаления эндокринной системы. Зимин даже не знал толком, сколько раз он вообще может подтянуться. И не очень от этого страдал.

Но вот в одно из воскресений, устав от размышлений над своей тяжкой судьбой, он решил проверить, на что он годится. Подошел к перекладине и подтянулся один раз.

Это Зимина порадовало. Один раз – это здорово. Где один раз, там и два, где два, там и восемь. Будучи человеком логическим, Зимин рассуждал так. В любой сфере деятельности, работаешь ли ты головой, или излюбленной папашкой Зимина лопатой, существуют некоторые уровни. Качественные и количественные. Качественный уровень перешагнуть гораздо сложнее. Тяжело научиться быстрочтению, если ты вообще не умеешь читать. Если ты хотя бы знаешь алфавит, все гораздо проще.

Зимин умел подтягиваться один раз. И решил, что между одним разом и двенадцатью существенной разницы нет. После двенадцатого раза, по представлениям Зимина, должен наступить следующий качественный порог. Но для начала надо добраться до двенадцати. Система была проста. Зимин подошел к перекладине и подтянулся один раз. Через пять минут он подтянулся еще раз. Потом еще. И так до тех пор, пока не повис на перекладине сосиской.

На следующий день он не мог подтянуться ни разу. И еще на следующий тоже. Зато на четвертый день Зимин смог подтянуться полтора раза.

На день сегодняшний Зимин подтягивался шесть раз в трех подходах. Подтягиваться ему нравилось. Когда подтягиваешься, ни о чем больше не думаешь. Зимин решил, что научится подтягиваться до двадцати раз. Чтобы думать меньше, а то в последнее время он стал слишком часто думать.

И стал работать над собой.

А вообще, быть рейнджером оказалось не очень весело. Как-то не так, как представлялось. Подружиться он, как всегда, ни с кем не смог. Не сошлись нервными организациями. У Зимина нервная организация была тягучая, а рейнджеры отличались взрывной нервной организацией. Когда Зимин ложился поспать, рейнджеры садились играть в карты на тушенку, когда Зимин не прочь был пострелять по тушеночным банкам, рейнджеры ехали трясти гномов. Зимину почему-то трясти гномов не хотелось, а вот рейнджеры это развлечение вполне уважали. И все чаще и чаще Зимин думал, что путь рейнджера – не его путь.

Почему он вообще хотел стать рейнджером? Ну да, у рейнджеров бластеры. Ну да, у рейнджеров броня. Танк даже есть. И что? Зимин предполагал, что когда он дойдет до рейнджеров, то он что-то поймет. Поймет по жизни. А ничего он пока не понял. И вообще. Бластеры ему надоели. Танк ему надоел. И хотелось ему чего-то другого, а чего именно – Зимин не мог понять, как ни пытался. Да и рейнджером быть больше не катило. К тому же, к своему легкому неудовольствию, Зимин осознавал, что он снова, даже здесь, не знает, кем хочет стать.

Зимин вспоминал свое путешествие по Стране Мечты. Пустыню, Перца, колдоперов, красных волков. Зачем все это? Зачем он через все это прошел? Для того, чтобы сидеть на вышке из саксаула и гонять злобных ночных гостей?

Глупо. Глупо. И неизвестно, что будет завтра. Зимин вспомнил, как говорил песчаный динго.

Все желания существ сбываются, это самая главная правда мира. Чего желал – то получай.

Это он верно сказал, нужно мечтать осторожно. Все мечты сбываются. Так или иначе. А он мечтал неосторожно. И вот сидит на саксауловой вышке. Скучает. А скучать лучше всего в одиночку. Поэтому Зимин и сидел на вышке.

Задача дежурного была проста и необременительна – периодически брать со специального жестяного листа горящие головни и кидать их в особо наглых суперваранов, осмеливавшихся пересекать саксауловый плетень. Да раз в час стрелять в воздух из бластера – это на случай, если вдруг к лагерю забредет случайный мертвяк или нередкий здесь дух песка. Вот и все обязанности. Легко.

Зимин взял головню, размахнулся и швырнул ее в ящеров.

– Вон пошли, мокасины, – сказал он. – Жизни от вас нет.

После чего Зимин укутался в брезент. Но теплее не стало. Тогда Зимин решил покурить. В последнее время Зимин курил все больше. Раньше он курение не одобрял, а теперь вот одобрял.

Он достал табак и умело забил трубку. До жаровни тянуться было лень, и Зимин подпалил выстрелом из бластера хворостинку, а от нее уже растянулся. Выдул дым кольцами, закашлялся в кулак.

В ближайшем бараке отвалилась дверь и на воздух вышли два рейнджера. Они огляделись, даже в небо зачем-то посмотрели. Зашли за угол. И тут случился интересный эффект – то ли благодаря акустике глиняных стен, то ли благодаря завихрениям вечернего воздуха Зимин, сидящий на вышке в карауле, прекрасно слышал весь разговор, хотя самих рейнджеров видно и не было.

– Когда? – спрашивал один.

– Давай через… три дня, блин, – отвечал другой.

– Хорошо. Через три так через три…

– А что наш дурак?

– А что дурак? Дураку ствол под челюсть и втемную. А будет дергаться, так и вообще, в колодец опустим.

– Давно пора, блин. Грабли распускать, блин, стал.

– Пора, кто бы сомневался. Да все руки не доходят. Задолбал уже со своими порядками. Океан… Пушки, пиво, рок-н-ролл. Ха! Нет там ничего. Ни пива, ничего!

– Нет, конечно. А тут ведь рядом все и есть. Местечко – супер! Вода, еда, кипарисы произрастают. Все, что хочешь, блин, для счастья…

Зимин узнал Глину.

– Вот где надо было, блин, обосноваться, – говорил Глина. – А этот дурак нас в пустыне, блин, держит. Я сюда что, на пустыню смотреть приехал? Мне этого добра и там хватало…

– Это, конечно, правильно. Но у нее ведь, кажется, дракон, – сказал другой.

– У нее дракон, блин, а у меня две «Мухи» [46] зашхерено, – голос у Глины стал совсем масляным. – Они этого дракона даже и не заметят. «Муха» танк, блин, прошибает, чего там дракон. Главное, в сердце сразу попасть. А сердце у него за левым крылом. А потом я в его башке бар, блин, сделаю.

– А еще кто?

– Восемь человек, блин, – говорил Глина. – Пахтакор, Крупа, Тело, Замотай, Супесь…

– Нормально. Можно попробовать.

– Чего там, блин, пробовать?! Гасить этого Сержанта-Воображанта, да и все, блин! Через три дня как раз будем в том секторе, и тогда… Давно пора почикать кое-когошеньки…

– Ладно, Глина. Потом еще оббазарим. А то у него бессонница в последнее время. Болтается по лагерю, вынюхивает что-то. Пойдем спать-ка.

– Пойдем, блин.

Они ушли. Зимин выждал пять минут, а потом слетел по веревке на землю. Прислушался.

Было тихо, только генератор жужжал, выплевывал через широкую трубу в небо крупные искры. В северном бараке храпел кто-то тонким храпом, песок перекатывал свои миллионы тонн по власти ветра, саксаул стучал ветками, придавая ночи совершенно восточный колорит. Зимин, чтобы сильнее насторожить ушные перепонки, выдохнул воздух и отправился к хижине Сержанта. Он подошел к ней осторожно и уже собрался поскрести ногтем в дверь, как дверь раскрылась, и на пороге оказался сам Сержант.

– Как ночь? – спросил Сержант.

– Нормально, – ответил Зимин. – Только холодно.

– Угу. Табак есть?

Зимин достал кисет.

– Хороший у тебя табак. – Сержант закурил. – Откуда?

– А, в лесу набрал, – соврал Зимин. – Там еще эльф недалеко живет.

– Да, надо к эльфам съездить, а то тушенка кончается… И топливо.

Они помолчали. Потом Сержант предложил немного прогуляться, и они отошли к самому краю платформы. Дальше начинался саксаул и песок. Сержант сел на крайний камень, снял ботинки.

– Я тоже против, чтобы полосатиков убивать, – сказал Сержант. – Они ведь никому не мешают, да? Вот скорпены – другое дело! От них тут одни проблемы. Но ничего, скоро прорвемся к океану, там легче будет! Там ни мертвяков, ни скорпен. Тут раньше, на этом вот месте, гномы жили. Необыкновенные такие, красные, не знаю, кто их уж и выдумал. Так у этих гномов что-то вроде религии было. Они ничего не делали, только сидели и все. Ну и в туалет ходили, само собой…

– А как же еду и воду добывали? – спросил Зимин.

– Силой духа. Они сидели на площадке и молчали. А утром с неба падала манна, такая крупная, что не умещалась в кулаке, вечером из колодца поднималась чистая холодная вода. Им этого хватало, ничего другого надо не было. А потом…

– Давай я расскажу дальше, – сказал Зимин.

– Ну, расскажи…

– Дальше было вот что, – начал рассказывать Зимин. – Красные гномы жили счастливо, а потом что-то случилось. Что-то произошло, хотя никто не знал, что именно. Но в один прекрасный день манны выпало немного меньше. Гномы заволновались и стали думать, в чем причина подобного явления. И один вдруг сказал, что манна не выпала из-за того, что кто-то из гномов не очень усердствовал в духовных упражнениях. Кто-то решил похалявить, сказал предводитель гномов, не будем его искать, но пусть халявщик серьезно подумает. Гномы снова уселись и ввергли себя в духовные упражнения.

Но на следующий день манны выпало еще меньше, а вода в колодце не поднялась. Гномы решили разобраться, кто халтурит, и весь следующий день спорили и ругались, определяя виновника. И само собой, на следующий день манны не выпало вовсе.

Тогда гномы испугались и попытались наладить все как раньше. Но у них не получилось. Они продолжали собачиться до тех пор, пока не умерли все с голоду.

– Интересная история, – сказал Сержант. – Ты, наверное, умеешь рассказывать истории… Только все было не так. Я пришел сюда первым. И застал последнего гнома. Он был совершенно безумен. Он прикончил всех своих друзей. Я застрелил его. Видимо, эпидемия… А может, еще что, кто его разберет. Некоторые считают, что из этого колодца раз в тринадцать лет выходит зло, но я в сказки не верю.

Сержант замолчал. Получился довольно длинный рассказ, Зимин даже удивился самому себе, раньше он никогда не замечал за собой страсти к рассказам, в его роду никаких рассказчиков не было.

– Я считаю, что они просто спятили тут, в пустыне…

– Бывает, – пожал плечами Зимин. – Некоторые даже не в пустыне спячивают, чего уж говорить…

– Я уже старый, – пожаловался вдруг Сержант. – Взрослый почти. Я здесь давно. Мне скоро уже пора обратно. А я туда не хочу. Боюсь.

– Чего? – удивился Зимин.

Чего может там бояться Сержант?

– Не знаю. Там все как-то…

– И что?

– Там всем на все плевать. Никто ничего не замечает. Что-то делают, делают… Вот ты рыбу ловить любишь?

– Не очень.

– А я люблю. Знаешь, в рыбалке много загадочного. Есть такая рыба – лещ, знаешь?

– Ну.

– А есть подлещик.

– Подлещик – это маленький лещ, – сказал Зимин. – Чего тут загадочного?

– Так вот, там, где я жил, все рыбаки считали, что лещ и подлещик – это разные рыбы. Потому что переходная форма попадается очень редко. Мне в последнее время кажется, что дети и взрослые – это тоже разные виды…

– И ты об этом серьезно думаешь? – спросил Зимин и посмотрел на Сержанта с удивлением.

– Думаю. Мне уже пора думать. Думать – это и означает становиться взрослым. Взрослые – это…

Сержант прислушался к ночи.

– Турбина начинает барахлить, хорошая турбина, ее, знаешь ли, с затонувшего британского эсминца сняли…

У Сержанта появилось лицо человека, которому не хочется произносить разные глупости, но он их почему-то все равно говорит…

– Мне иногда кажется, что тут какой-то заповедник, – Сержант почесал ногу. – Здесь оказываются те, кто еще не успел стать таким же, как они… Хотя всякие попадают…

– Мне надо уйти, – сказал Зимин.

– Я тут хотел до океана дойти, да видно, уж теперь не дойду, – будто не услышал Сержант. – Там здорово, у океана…

– А почему ты…

Зимин хотел спросить, почему Сержант боится, но спросил по-другому.

– Почему ты тут дальше жить не хочешь? – спросил Зимин.

– Устал, – ответил Сержант. – Тупо… А там страшно. Да и здесь все меняется… Раньше этих полосатиков было! До фига. Везде висели. А потом их перестреляли. Все какие-то озлобленные приходят. Всем стрелять хочется… Еще четыре года назад все по-другому было. Краснота, говорят, какая-то там…

Сержант махнул в сторону ночи.

– Пойдем со мной, – предложил Зимин. – Там, куда я иду, хорошо.

– Не, не пойду, – покачал головой Сержант. – Не хочу умножать тупость.

– Зря. А я ухожу.

Зимин положил на камни бластер и стал отстегивать бронепластину.

– Оставь себе, – сказал Сержант. – Загляни на склад, там дежурного нет, возьми чего-нибудь… Хотя нет.

Сержант зашел за порог, вынес Зимину подсумок.

– Тут две батареи, – сказал он. – Может, хватит. Тут на самом деле недалеко. Только идти надо ночью. И еще вот кое-что… Сохранил.

Сержант передал Зимину меч. Тот, что когда-то подарила Лара.

– Вообще-то, конечно, не полагается, но правила и созданы для того, чтобы их нарушать.

Зимин закинул подсумок на правое плечо, меч на левое.

– Слушай, скажи, только честно? – попросил Зимин.

– Ну, попробую. Но не обо всем можно говорить, ты же сам знаешь.

Зимин тоже почесался, спросил:

– Я понимаю, мечи, арбалеты и броню можно сделать самостоятельно. Эльф может сделать лимонад или керосин, гномы еду добывают. Батареи заряжаются от паротурбины… Откуда паротурбина? Откуда танк? Ведь танк или бластер на коленях не сделаешь. И эльф не сделает, я-то знаю. Откуда здесь сложные технические вещи?

Сержант посмотрел в пустыню.

– Ты прав, Зима, – сказал он. – Сложные вещи нельзя материализовать. Но есть один человек.

Сержант замолчал.

– Его зовут Механик, – сказал Сержант. – Его нельзя найти. Он сам приходит. Только очень редко. Он приходит, и тогда его можно попросить что-нибудь достать. И он может это сделать. Танк. Пару ящиков экспериментального оружия. Портативную электростанцию. Парогенератор. Не знаю как, но он может доставать эти вещи. Только его в последнее время нет что-то давно… Вон звезду видишь? Справа от Второй Большой Медведицы?

– Вижу.

– Это Глаз Волка. Надо все время идти на него, и через две ночи выйдешь к своей Бирюзовой Горе.

– Пойдем со мной.

– Не.

– Глина собирается…

– Я знаю.

Зимин протянул руку. Сержант пожал.

– Догонять не будут? – спросил Зимин.

– Скажу, что тебя мертвяк утащил, – улыбнулся Сержант.

– Кто назвал лагерь так? «Победа или Смерть»?

– Я. А что, не нравится?

Зимин не ответил.

– Ладно, – сказал он. – Увидимся, наверное…

– Ну. Может быть.


Глава 22

Чертополох

<p>Глава 22</p> <p>Чертополох</p>

Зимин понял, что что-то не так. Звенящий Бор изменился. Он пожелтел. Листья качались на невидимом ветру, отрывались и падали. Солнце отражалось от их гладких поверхностей и играло, как по воде бликами. Листопад, кривой подагренный старик, пришел на Бирюзовую Гору и обосновался здесь твердо. Он выглядывал из-за каждого ствола, гримасничал в спину. Зимин подумал, что картину осени прекрасно дополнил бы повесившийся на толстой ветке Винни-Пух. Он ведь был, кажется, шизофреник? Запросто мог повеситься. На веревке от воздушного шарика. И утопленник Иа тоже наверняка шизик.

Подумал и сразу же испугался, вспомнив, что некоторые мысли и желания в Звенящем Бору исполняются, не отходя от кассы.

Зимин шагал по тропинке и очень скоро встретил единорога. Любопытный единорог подошел к Зимину, и тот увидел, что шерсть на морде единорога поседела, а глаза выцвели и затянулись белесой пленкой. Зимин достал из мешка саксаул, но единорог отвернулся и саксаул не принял. Его витой рог покрылся черным налетом, и в нем больше не было видно морских волн.

Зимин прибавил шагу.

Хрустальные столбы выветривались и больше не пели, маленькие осколки осыпались со столбов белой чешуей и укладывались на земле в слово «вечность». Зимина вечность бесила, он смел ее сапогом и двигался дальше.

– Ненавижу вечность, – бормотал Зимин. – К черту вечность…

Листья плотно засыпали прозрачную дорогу, иногда они доходили до колен, тогда Зимину приходилось прыгать по камням, и это весьма замедляло продвижение.

Зимин добрел до водопада, но его больше не было. Вода перестала течь, ручей превратился в пруд, пруд превращался в болото, по поверхности ползла ряска, кое-где высунулись лилии, символ плохо кончившей французской монархии. Сам мост обвалился. Под березой сидел серый пожухлый куль. Зимин подошел поближе и увидел, что это мостовик, тот самый, что угощал их голубикой. В подаренном Ларой макинтоше. Макинтош выцвел, как глаза единорога. Мостник держал в руках серебряную кружку, серебро почернело от смерти.

Зимин хотел его похоронить, но мостник распался в сухую траву и прах, испачкав смертью ладони.

Зимин присел у воды и опустил в нее руки. Вода была теперь теплая и густая, к пальцам устремились суставчатые черные пиявки, и Зимин руки выдернул. Он снял с плеча бластер, навел разрядник в кучу пиявок и нажал курок. Выстрела не последовало. Зимин нажал еще раз. Нет. Он проверил заряд, заряд был. Зимин выщелкнул батарею, свинтил предохранитель, стукнул цилиндр днищем о камень и бросил в воду. Не сработало. Пиявки собирались к берегу, на воде шевелилось жирное черное пятно, которое разрасталось на глазах. Зимин подобрал палочку и сунул в пятно, пиявки мгновенно поползли вверх, Зимин отбросил прутик и отпрыгнул от ручья.

Болото он обошел с левого фланга, от болота до дома Лары он бежал. Здесь листьев не было, но бежать было тяжело, песчаная дорожка поменяла свою структуру, песок стал мелким, сыпучим и пропускал через себя сапоги. Но Зимин старался. Он отстегнул броню и бросил все оружие, только меч оставил. Чтобы только бежать.

Дом стоял на месте, на бугре зеленой травы, под вечнозеленым дубом, под красной высокой сосной, на самом пересечении мира. Сначала Зимину даже показалось, что дом не изменился, что все осталось по-прежнему, стоит подняться на крыльцо, позвонить в колокольчик – дверь откроется и появится Лара, скажет: «пойдем, что ли, блинов поедим» или «хочешь квасу»… Но колокольчика не было, он валялся на земле у крыльца, внутри его жила беспечная лягушка. Зимин подошел поближе и увидел, что окна дома разбиты, ставни умерли, а сквозь крышу тянется несознательная трава.

– Лара! – позвал Зимин. – Лара!

Лара не отозвалась и не вышла навстречу. Тогда Зимин толкнул дверь и сам вошел внутрь. Серебряный органчик не запел над головой, дом был пуст. Зимин огляделся.

Диван из небывалого шелка-че, тот, что снимает усталость, лопнул.

Ваза с чувствительными цветами, теми, что цветут от счастья, треснула и впустила в себя муравьев.

Люстра-соловей улетела к югу.

Кресло-качалка страдало ревматизмом и не качалось, только постанывало в углу.

Лары не было. Лары здесь больше не было.

Зимин обошел дом. Он трогал вещи, и они разваливались под пальцами. Зимин поднялся на второй этаж и вышел на веранду. Перила обвалились, Бирюзовая Гора не плыла больше в синих облаках, рубиновые руны не плясали на ее склонах. Зимин вернулся вниз.

Лары не было.

Зимин вышел из дома. Вдруг он вспомнил про Леху и вспомнил про Игги. Он обошел дом вокруг, но ни Игги, ни Лехи не нашел. Конюшня была пуста, а на песчаной лежанке дракона рос чертополох. Чертополох вообще рос вокруг дома, Зимин только что это заметил. Его было много, чертополох стоял колючими джунглями, был как живой, он ждал и собирался прыгнуть.

Зимин сделал ладонями «сову» и позвал:

– Игги! Ле-ха-а!

Никто не ответил.

– Игги! Ле-ха-а! Э-эй!

Чертополох не ответил, он шевелил иглами и смотрел красными глазами цветов.

Зимин решил уйти. Он повернулся к дому спиной, сказал сам себе «аста ла виста» и тут же услышал, как кусты вздохнули и зашевелились в своей глубине. Аста ла висты не получилось, Зимин вынул меч и вошел в заросли.

Все киногерои прорубались сквозь буш легко и непринужденно, они размахивали мачете, курили сигары и рассказывали своим прекрасным спутницам анекдоты про дочек сенаторов. Ночь они коротали в разбитых самолетах, где всегда много виски и упитанных змей. У Зимина так не получалось. Чертополох оказался упрямее всех тропических лиан, вместе взятых, он не поддавался и пропускал Зимина неохотно, вырывая в качестве дани куски одежды, царапая лицо, разрывая руки. Это было труднее, чем бежать по песку, сок стеблей стекал с клинка на кожу и щипался, но Зимин прорубался вперед.

На Леху он наткнулся вдруг. Вдруг чертополох поредел, и Зимин увидел дракона. Его было не узнать. Леха лежал в неглубокой канавке. Его крылья были съедены молью, теперь это были не крылья, а кости с хрящами. Шкура покрылась плесенью, на ней поселились лишайники и бледные грибы несъедобного вида. Леха похудел, его панцирные пластинки топорщились и отпадали.

Однажды Зимин видел, как в живом уголке умирает от какой-то болезни бойцовая сиамская рыбка. Плесень, ребра прорываются через кожу, чешуя слезает серебристыми хлопьями. Дети пытались лечить ее зеленкой и марганцовкой, да только рыбка не вылечилась, умерла ночью. А утром за нее уже принялись улитки.

Тут тоже были улитки, они собирались вокруг, но напасть пока не осмеливались. Зимин поднял с земли ветку и улиток раскидал.

– Леха, – позвал Зимин.

Дракон не шевельнулся.

– Леха, ты что?

Зимин осторожно потрогал дракона веткой.

– Ты спишь, что ли? – спросил Зимин, и ему тут же стало стыдно за свой тупой вопрос.

Леха шевельнулся. Шевельнулся по-прежнему мощно, но при этом как-то страшно, будто шевельнулось не существо, а внезапно оживший скелет.

– Леха, ты что?

Леха узнал Зимина и потянулся к нему мордой, Зимин заметил, что веки, обычно голубые и чуть блестящие, выцвели и посерели.

– Леха, – спросил Зимин, – где Лара?

Леха закрыл глаза и вздохнул. Пластинки панциря жалобно скрипнули.

– Где Лара? – повторил Зимин. – Ты знаешь?

Дракон втянул и выпустил воздух.

– С ней случилось что-то? – Зимин присел возле морды. – С ней все в порядке?

Зимин положил руку на драконью морду. Морда была сухая и твердая.

– Умерла? – шепотом спросил Зимин. – Лара что, умерла?

Дракон едва заметно помотал головой. Зимин обрадовался и стал спрашивать дальше:

– Она ушла? Ушла отсюда?

Леха вздохнул.

– Назад? В тот мир?

Леха отвернулся.

– Она ушла в настоящий мир?

Леха замер и перестал шевелиться. Зимину хотелось видеть глаза дракона, он обошел вокруг морды, глаза были закрыты.

– А тебя она что, бросила?

Леха не ответил. Зимин сел на землю и прислонился к драконьей голове. Рядом с Лехой еще сохранялась прохлада, это было приятное ощущение. Зимин вытер пот со лба и перемазался в соке чертополоха, став зеленым.

– А ты что здесь делаешь? Сам? Отдыхаешь? Наслаждаешься прекрасным видом?

Леха опять не ответил.

– Понятно. Типа помираешь. Со мной не пойдешь?

Дракон открыл глаза и посмотрел. Не мигая выцветшими веками.

– Пойдем со мной, Леха, – снова сказал Зимин. – Будем бродить туда-сюда, летать будем, может. А потом хорошее место себе отыщем… Пойдешь?

Леха отказался. Он не издал ни звука и головой даже не покачал. Но Зимин понял, что Леха отказался.

Зимин положил руку на шкуру, под крыло, туда, где чешуя была мелкая и мягкая. Сердце дракона билось медленно и неверно, с промежутками. Иногда ударов вообще не было, вообще.

– Лис улыбнулся, а Принц загрустил, в ответе за тех ты, кого приручил… Так, значит…

Зимин отвернулся. Чертополох шевелился под невидимым ветром. Покачивал острыми листьями, подмигивал, трещал колючими стеблями, Зимину казалось, что чертополох жив и следит тысячами зрачков, отчего все время хотелось оглянуться.

Леха издал звук, и Зимин его понял.

– Нет, – Зимин поднялся на ноги. – Не проси даже.

Леха пошевелил мордой.

– Почему она ушла? – Зимин улыбнулся. – Из-за него. Из-за него ушла. Она из-за него бросила тебя. И меня тоже. Мы ей не нужны. Хотя нет, меня она не бросала…

Зимин почувствовал злость.

– Меня она не бросала, чего ей меня бросать? А у этого гада татуировка на плече… Я бы сам мог такую татуировку сделать, мог бы. Влегкую. Подумаешь, татуировка… Гад… Может, ты хочешь пить, Леха?

В фильмах умирающие всегда хотели пить. Просили пить.

– Пить хочешь? – снова спросил Зимин.

Но сразу подумал, что не знает точно, пьют драконы или нет. А потом вспомнил, что и воды теперь здесь нет. Здесь нет больше воды. И если бы она даже и была, принести ее все равно не в чем.

– Если хочешь, я схожу… сбегаю. Сбегать?

Зимину не хотелось оставаться, Зимин боялся. Боялся, потому что начал догадываться.

– Пить, значит, не хочешь…

Зимин не знал, что еще можно сказать. Ему хотелось поругать Лару, хотелось поругать Перца, ему хотелось их просто прибить, растереть по шпалам, но при Лехе ему не хотелось этого делать.

Лехе было бы неприятно, Леха бы, наверное, расстроился, а Зимину не хотелось его расстраивать сейчас. Поэтому он сказал:

– Вообще-то, она хорошая, Лара… Хорошая. Может, это, попробуем ее найти…

Леха снова отвернулся.

– Ну и правильно, – согласился Зимин. – Плюнь на нее, Леха, пошли со мной. Будешь моим другом. Будем летать. Ты же умеешь летать…

Леха не ответил.

– Драконы после смерти превращаются в свет звезды. Это она сказала. В тень звезды, в день звезды, в пень звезды. Я ухожу. Не могу я это сделать, не проси.

Зимин погладил Леху по боку. Дракон помнил ветер, помнил запах и вкус облаков, и там, в облаках или даже выше, его ждали другие драконы. Свешивали с высоты тяжелые звероящерные морды, смотрели вниз. А может быть, даже…

Мысль была дурацкая и не к месту, но Зимину она вдруг понравилась. Он представил, как драконы сидят на облаках, курят трубки и смотрят вниз, на мир. Зимин даже чуть улыбнулся от этих мыслей, хотя ему было совсем невесело.

Невесело.

А надо было сказать что-нибудь ободряющее, типа: «Держись, братан, все будет пучком». Но Зимин не стал ничего такого говорить.

– Давай, – сказал он. – Бывай, – сказал он.

Дракон не пошевелился.

Зимин ушел.

Перед тем как нырнуть в колючие заросли, Зимин не выдержал и оглянулся. Ничего не изменилось, Зимин сказал себе, что не будет больше оглядываться, и не оглядывался. Пробирался через чертополох. Не хотелось ни о чем думать, но мысли лезли, тогда Зимин назло шагал через самые чертополоховые дебри, чтобы было больно. Но не помогало.

Зимин прошел чертополох почти до половины, остановился и сел. На какую-то кочку. Уходить было нельзя. Зимин это понимал. Но и вернуться он тоже… Тяжело было возвращаться.

Тяжело. Он вспомнил, как в первый раз увидел Леху. Тогда. Возле озера. Вспомнил, как они играли с Игги, вспомнил борщ. А Лара тогда еще сказала…

Зимин хлопнул себя по щеке. Сильно хлопнул, чтобы почувствовать. И еще разок. После чего Зимин побежал назад.

Дракон не открыл глаз, и Зимин был благодарен ему за это.

Он спит, решил Зимин, конечно, спит. Спит, а что ему еще делать? Спит, видит свои, драконьи сны.

Интересно, что снится драконам?

Интересно, о чем мечтают драконы?

Небо, скорее всего. Наверняка. Говорят, что самолетам снится небо, драконам же просто обязано сниться небо. Розовое утреннее небо. Или сине-полуденное небо. И даже черное небо перед грозой. А может, даже зимнее небо, хотя зимы Леха, наверное, никогда не видел.

Или, может быть, им снятся битвы? Им должны сниться битвы. Огонь, лязг металла, дымные столбы по горизонту, кровь героев. Музыка сражений.

Он спит, подумал Зимин. Он спит, и ему не будет больно, это ведь дракон. Валькирия, поющая песнь войны, равнодушная к боли и смерти, несущая огонь птица.

Зимин осторожно раздвинул пластинки панциря в нужном месте, за левым крылом, приложил к коже клинок и быстро навалился всем телом на рукоятку.

Леха вздрогнул. Из левой ноздри вырвался дымок.

По шкуре запрыгали разноцветные искры, запахло арбузом, огурцами и, как показалось Зимину, земляникой. Зимин предусмотрительно отскочил подальше.

Искры плясали все быстрее и быстрее, панцирь дал трещину, и из нее вырвался на волю упругий белый свет. Затем панцирь лопнул в другом месте, и снова вспыхнул свет. Панцирь стал расседаться, и свет лился уже беспрерывно. Он был таким плотным, что поднялся ветер.

Сначала Зимин смотрел на этот белый вихрь, потом глаза у него заболели, он их закрыл и чувствовал лишь тепло, вспышки и движение воздуха – все быстрее, быстрее и быстрее.

Все кончилось, и Зимин открыл глаза.

Лехи не было. В ложбинке, где он лежал, рассеивались искры и маленькие торнадо, улитки быстро расползались по норам.

Дракон ушел к звезде.

Зимин подобрал горячий еще меч и отправился к дому, злобно напевая песенку про хитрого поганца Лиса, который говорил на поганом, затерянном в далеком космосе, астероиде, что каждый поганец в ответе за каждую отдельно прирученную мурену. Зимин ругал поганых гуманистов, размахивал мечом и, как настоящий Чапаев, сек чертополох.

Из зарослей Зимин вышел в окончательно недобром настроении и хотел было поджечь дом, но передумал. Во-первых, спичек не было, а во-вторых, Зимин подумал… Короче, Зимин подумал, что не стоит дом поджигать, дом этого не заслуживает, а заслуживает он другого.

Зимин набрал побольше слюны и плюнул.

– Дрянь! – крикнул он. – Такая же, как все! Обыкновенная!

И сразу ему стало стыдно. Зимин подумал, что, может быть, он это зря, может быть, Лара вынуждена была уйти по каким-нибудь безотлагательным обстоятельствам. И что дракон Леха откуда-нибудь сверху наблюдает за ним и разочаровывается в его поведении. И чтобы не сделать еще чего-нибудь поганого, Зимин ушел.

Он не увидел, как рухнул дом, вспыхнула пылью черепица, обвалились ставни, как чертополох, вырвавшись из земли, захватил Звенящий Бор.


Глава 23

Славянская готика

<p>Глава 23</p> <p>Славянская готика</p>

Тытырин улегся на поваленную березу и принялся обкладывать себя дисками, выпиленными из древесного ствола. Он прикладывал куски дерева аккуратно и вплотную друг к другу, в результате чего оказался покрыт круглыми деревяшками с ног до головы.

– Это древотерапия, – пояснил Тытырин. – То есть лечение древесной силой. Таким образом я получаю подпитку от самой земли-матушки. От истоков, от корней. Творческая энергия шпарит, аж горлынь захлебывает. А мреть уходит, уходит мреть… И еще от заболеваний суставов помогает, от ломоты костной. Еще на солнце хорошо лежать, тоже славная подпитка, но у меня кожа слабая, на солнце я сгораю.

– Понятно, – сказал Зимин. – А ты как подпитку получаешь? Тоже дровами обкладываешься?

– Медитативным путем получаю, – ответил Снегирь. – Медитирую, духовные практики, знаешь ли, провожу…

– Он в гробу лежит! – меленько засмеялся Тытырин.

Зимин не особо удивился. Чего удивительного? Чувак лежит в гробу. Ничего. Рано или поздно все в гробу будут лежать. Если повезет, конечно.

– Это не гроб! – возразил Снегирь. – Это отрицатель. Когда ложишься в отрицатель, то отрицаешь весь суетный мир, и в голову начинают приходить удивительные мысли. Светлые мысли, суесловие ваше уходит… Извините, чувствую прилив, надо бежать.

И Снегирь забежал за избушку, будто у него случился прилив не светлых мыслей, а совсем другого.

– Ну не придурок ли? – спросил Тытырин.

И повертел пальцем у виска. Зимин пожал плечами. Он обошел вокруг хибары – хотелось посмотреть на отрицатель.

На заднем дворе стояла большая бочка с водой, а рядом с ней – отрицатель.

В бочке бесились похожие на томагавки личинки комаров, на отрицателе сидел Снегирь. По виду отрицатель был на самом деле точь-в-точь как гроб. Только не приличный гроб, не ромбический, а примерно такой, какие изготовляют воспитанники профтехучилищ для детей с отставаниями в развитии – обычный квадратный ящик из груботесанных досок.

И еще. Справа и слева к гробу большими коваными гвоздями были прибиты круглые деревянные колеса.

– Вот тебе и гроб на колесиках… – задумчиво сказал Зимин. – Представлял немного по-другому…

Он подошел к отрицателю и вежливо пнул колесо ногой.

– Странная особенность мышления, – заметил Снегирь. – Каждый, кто видит мой отрицатель, называет его гробом на колесиках. Книжки надо в детстве хорошие читать, а не байки друг другу в подворотне рассказывать. Ты там еще красную руку поищи…

– А по виду все равно гроб, – сказал Зимин. – Как ни крути.

– Так задумано, – ответил Снегирь. – Если бы это была бочка, то я бы думал, что лежу в бочке, и никакого эффекта не испытал бы. В лучшем случае, я почувствовал бы себя Диогеном, а Диоген ничего не написал стоящего, только какашками в прохожих кидался. Поэтому отрицатель и смахивает на гроб. Я забираюсь в него… Знаешь, особенно хорошо забираться в него осенью. Я выкатываю его в рощу, ставлю под дуб. Лежишь, а по крышке шлепают падающие желуди! Супер! Будто комья земли стучат… Такие мысли начинают возникать – ого-го! Жаль, что внутри темно, ничего записать нельзя. Хотя знаешь, я слышал от достоверных людей, что Генри Миллер [47] всегда в гробу писал… Знаешь, сейчас я работаю над планом романа, он называется «Проецируя Гаутаму»… пока рабочее название, неважно. В этом самом романе чувак отрезает себе голову и пришивает ее к заднице бульмастифа… Поэтому мне пора полежать в моем гробу, то есть в отрицателе.

Снегирь сдвинул крышку.

Внутри отрицатель был ничуть не привлекательнее, чем снаружи. Те же груботесанные доски. И все.

Снегирь запрыгнул в отрицатель, задвинул крышку и затих.

Зимин остался один. Он сидел на полешке, слушал. В роще куковала кукушка, что было необычно и забавно. Зимин не удержался и спросил, сколько ему жить, хотя раньше таких вопросов он кукушкам никогда не задавал, опасался, что мало дадут.

Кукушка, впрочем, оказалась нежадной и щедро откуковала Зимину сто тринадцать лет. Зимин был удивлен, так долго прожить он и не помышлял, но по большому счету и против не был. На сто четырнадцатом году кукушка поперхнулась, а может, увлеклась упитанным короедом – так или иначе, она замолчала. Вокруг распространилась лесная тишина, и Зимину от этой тишины стало как-то скучновато. Надо было что-то сделать. Если чего-нибудь не начнешь делать, то начнешь вспоминать, а вспоминать Зимину не хотелось.

Он подумал, что неплохо было бы, наверное, полежать в гробу. Вернее, в отрицателе. Чтобы стало еще тише.

И еще вдруг Зимин подумал о том, что в идее лежания в гробу имеется и зерно здравого смысла. Из Страны Мечты можно выбраться, лишь перейдя на другой уровень. Как перейти, никто не знает. Может быть, полежав пару часиков в гробу, он догадается, как перейти на следующий уровень?

И вернуться домой.

В последнее время он решил вернуться домой.

И едва Зимин об этом подумал, как из отрицателя немедленно послышался негромкий, но сочный храп. Зимин решил, что, скорее всего, Снегирь ушел слишком далеко по пути познания душевных пространств. Так далеко, что даже заснул.

Зимин подошел к отрицателю и деликатно постучал согнутым пальцем по крышке. Храп не прекратился. Тогда Зимин осторожно крышку отодвинул.

Писатель Снегирь сладко спал, обнимая большого плюшевого лягушонка. Улыбался во сне.

– Эй, Снегирь, – Зимин потрогал сочинителя за плечо. – Проснись-ка!

Снегирь спрятал лягушонка под рубашку, покраснел и сел.

– Что-то я задремал, – сказал он. – Там так классно, только спать все время хочется…

– Мне можно? – Зимин щелкнул пальцем по крышке.

– Чего?

– В гроб?

– То есть в отрицатель?

– Да, в отрицатель.

– Зачем? – Снегирь соскочил на землю.

– Хочу это… поискать себя.

Снегирь серьезно кивнул.

– Пожалуйста. Я все равно хотел пойти поработать, пока этот дурак не запачкал машинку своими пащелками. Знаешь, все эти тытырины просто обожают в носу ковыряться… Ну да ладно с ними. Каждый день пять страниц минимум, так говорил великий Хемингуэй…

И Снегирь направился к избушке.

Зимин остался один на один с отрицателем. Какое-то время он водил пальцем по краю, потом все-таки решился и забрался внутрь. Задвинул крышку.

В отрицателе было прохладно и тихо. Через щели пробивался свет, но он как-то искажался и казался синим, будто лунным. Зимин зевнул и стал прислушиваться к своим ощущениям.

Но каких-то особых ощущений не было. Лежит в затененном месте. Довольно удобно, только доски жестковаты. Он вспомнил, что где-то слышал, что Петр Первый обожал спать в шкафу. И всегда этот шкаф возил с собой. Едет в Англию, к примеру, а шкаф за собой везет.

Зимин представил. Сидит себе в яблоневом саду Ньютон, ждет, пока на него какая-нибудь там английская антоновка обрушится, а тут в сад вносят большой шкаф, и из него появляется самодержец всероссийский в шляпе и ботфортах.

Зимин попробовал почувствовать себя Петром Первым, но это почувствовать почему-то не получалось. К тому же в голову прокралась тупая мысль – Зимин стал думать, в каком положении спал в шкафу император: в лежачем или в стоячем? Если в лежачем, то одно дело, если же в стоячем, то бытовым условиям великого русского царя завидовать не приходилось. Зимин представлял, как Петр засыпал и сразу вываливался из своего шкафа и как какой-нибудь там фельдмаршал Буркхард Миних водворял его обратно. Подобные размышления сводили на нет всю торжественную тайность момента…

Зимин все-таки постарался настроиться на нужный лад, но на торжественность настроиться не получалось никак.

Тогда он стал думать о том, что ему делать дальше.

Что делать дальше, Зимин не знал. Совершенно не знал. Надо было куда-то идти, что-то предпринимать, только вот Зимин не знал, куда и что. Он просто хотел отсюда выбраться. Только как?

Перейти на новый уровень, так, кажется, говорил этот гид в самом начале. А как туда перейти? Что для этого надо делать?

Помучавшись минут пятнадцать, Зимин решил, что он ничего предпринимать не будет, пусть все течет, как течет. Само собой. Зимин решил было даже по примеру Снегиря вздремнуть хорошенько, но почувствовал шаги. Шаги приближались.

Зимин стал прислушиваться. Шаги приблизились к отрицателю вплотную. Секунду была тишина, потом справа, почти напротив лица Зимина, послышался железный стук.

Зимин вздрогнул.

Стук повторился с другой стороны. Зимин вздрогнул уже сильнее, так, что даже хлопнулся лбом о крышку гроба.

– Кто там? – сказал Зимин и потер лоб. – Кто это? Тытырин? Снегирь?

Никто не ответил. Зато стукнуло в третий раз, возле правой ноги.

Когда стукнуло еще раз, Зимин попытался сдвинуть крышку. Не получилось. Крышка держалась плотно.

– Что за фигня? – Зимин толканул крышку уже изо всех сил.

Крышка не сдвинулась. Вдруг Зимин понял. Вдруг ему все стало ясно. Стуки были не простыми стуками. Каждый стук – гвоздь. Гвоздь в крышку.

Гвоздь в крышку гроба.

Зимин дернулся и попытался оттолкнуть крышку коленями. Но расстояние до крышки было слишком небольшое, как следует напрячь ноги не получалось.

– Эй вы! – позвал Зимин, выпрямляясь.

Рядом с отрицателем засмеялись. Тихонько так. Удовлетворенно.

– Эй, вы, писатели вшивые! – крикнул Зимин. – Что творите, уродцы волосатые?!

Зимин попытался сесть в гробу, но не получилось – крышка не поднималась.

Снаружи засмеялись громче.

– Хватит шутить! – Зимин попытался придать голосу грозности, но не удалось.

Ситуация была не из тех, когда легко придать голосу надлежащей строгости.

– Эй вы, чего хотите? – попытался договориться Зимин.

Теперь смеялись уже вовсю, и Зимин сумел различить смех, принадлежавший Тытырину, и смех, принадлежавший Снегирю.

Зимин пожалел, что не взял с собой в гроб свой верный меч, но кто бы мог знать… Он заорал и принялся пинать крышку, пытаясь выбить доски. Но отрицатель был построен крепко, доски гудели, но не поддавались. Поколотившись немножко, Зимин успокоился.

– Эй! – позвал он. – На фиг вы это сделали?

Вместо ответа забивание гвоздей продолжилось.

– Сволочи! – заорал Зимин. – Скоты! За меня отомстят! Не пройдет и дня, как здесь будет гвардия Светлозерья при поддержке драконов и небесных червей! Выпустите меня из этого опреснителя, гады!

Но забивание гвоздей продолжалось. До тех пор, пока гвозди не были вбиты по всему периметру отрицателя. Зимин принялся лупить в бортики гроба, стараясь выбить доски в стороны, но доски были укреплены хорошо, ничего не получилось и тут.

Зимин принялся просто кричать:

– Сочинители-расчленители! Инженеры-недоучки! Писатели недобитые!

Но снаружи не отвечали. Только смеялись. Потом Зимин почувствовал, как сдвинулся и покатился гроб.

– Куда вы? – спросил Зимин, но ему никто, естественно, не ответил.

Отрицатель двигался. Он иногда подскакивал, отчего Зимин определил, что везут его в рощу, а подскакивает гроб на корнях. Или на прошлогодних желудях.

– Во придурки-то! – не унимался Зимин. – Всегда подозревал, что писатели такие ненормальные, но не думал, что до такой степени! Вы просто психи! Зачем вы собираетесь меня закопать?

Но снаружи не отвечали.

Гроб остановился. Зимин почувствовал, что ящик поднялся в воздух. Какое-то время он раскачивался, а затем рухнул вниз.

– Остановитесь, сволочи! – заверещал Зимин. – Братья Гримм затрапезные!

Он понял, что собирались делать сумасшедшие сказочники.

Они собирались похоронить его живьем. В соответствии с дремучими законами славянской готики и скандинавской романтики.

Сверху послышалось пыхтение.

Щели в крышке стали темнеть, а внутрь отрицателя посыпалась сухая, пахнущая червями земля.

С Тытыриным и Снегирем Зимин встретился, конечно же, совершенно случайно. Он медленно брел по пустыне, прикидывая, из чего бы построить зонтик, чтобы солнце не так сильно палило голову, как вдруг на горизонте показались зеленые насаждения. Зимин, не думая, повернул в сторону этих насаждений, рассчитывая пополнить запасы воды, а если повезет – и еды. Типа сушеных бычков в крайнем случае или гномовских копченостей в случае удачном.

Зелень выглядела довольно весело, у Зимина забурлило в животе, и он ускорился и поковылял в направлении рощи раскачивающимся спортивным шагом.

Роща была, мягко говоря, необычная. Наполовину роща состояла из берез, причем таких берез, которые Зимин видел только на картинках художников-передвижников да на палехских лаковых миниатюрах.

На другую половину роща состояла из угрюмых черных дубов, которых в жизни Зимин не видел никогда, зато в большом количестве встречал в фильмах про оборотней и другую прозападную нежить. Возле места перехода степи в березовую рощу стояли шезлонг и плетеная качалка, качалка была перевернута, и вокруг нее были разбросаны многочисленные листы бумаги.

Зимин, подивившись своей неожиданной практичности, быстро собрал все листочки и спрятал их в рюкзак – с бумагой в Стране Мечты были затруднения. Засовывая листы в сумку, Зимин обнаружил, что листы имеются двух видов.

На одних была написана такая фраза:

«Глядить-ко, подумал Колупень-косая сажень, и все-тоть есть на той столешнице, и рясопузье, и убоина с головизной, и сбитень пенный, и медовень-напиток, и голубечина, и сказал он тогда печенеже…»

На других была написана фраза другая:

«Скиталец стоял на скалистом берегу черного, как сама тьма, озера и, сжимая в руках едва тлевшую трубку с душистым табаком, смотрел в сторону страны, в которой он прожил двадцать лет жизни, полной скитаний и борьбы…»

Обе фразы были напечатаны на одной и той же печатной машинке с западающими буквами «г» и «о». Зимину показалось, что обе фразы он где-то встречал, он попытался вспомнить где, но так и не вспомнил. Списав ухудшение памяти на недостаток фосфора в рационе, Зимин углубился в рощу и скоро вышел на проплешину. Это была не поляна, а именно проплешина, деревья были повалены и сожжены, кругом из земли топорщились черные пни и чернели пожухлые листья.

Зимин спрятался за толстым деревом и принялся наблюдать.

На проплешине помещалось строеньице. То ли избушка, то ли большой шалаш, то ли еще что, это жилище впитало в себя широкий спектр деталей от разных временных обиталищ, но больше всего было, пожалуй, от сараев, в которых путевые обходчики хранили уголь, шпалы и ломы. Такие сараи в изобилии встречались возле любой уважающей себя железной дороги, на Зимина они всегда наводили легкий ужас – ему всегда казалось, что в таких сараях способны жить исключительно какие-нибудь тролли и старые людоеды.

Вот и сейчас Зимин немного испугался. Ему совершенно не улыбалось встретить парочку троллей, пусть даже умеющих клацать на пишущей машинке. Бластер он выбросил со злобы в Звенящем Бору, а тролли – дурная компания, бластер для них – лучший аргумент…

Но это были не тролли. И не людоеды. Дверь избушки отвалилась, и на воздух выбрались два парня. Обычные ребята. Абсолютно обычные. Один с бородой. Другой без бороды.

– Что такое голубечина?! – спросил безбородый. – Ответь мне внятно: что такое голубечина?

– Голубечина… Голубечина – это голубцы с голубиковым соусом! А что значит «сжимая в руках едва тлевшую трубку»? Он что, одну трубку двумя руками держал? У него что, дегенеративные изменения в суставах?

И бородатый показал своему противнику двойной кукиш, чем снова удивил Зимина, который с недавнего времени свято верил, что двойной кукиш могут показывать исключительно девчонки.

Безбородый надулся, а потом совершенно неожиданно плюнул в бородатого. Плевок был произведен стремительно и тренированно, бородатый не успел отклониться, и слюна попала ему точнехонько в центр бороды.

Безбородый торжествующе рассмеялся.

Но бородатый был не промах и тут же нанес ответный удар. Харчок попал безбородому в глаз. Равенство было восстановлено и тут же нарушено вновь – безбородый плюнул еще раз.

Они принялись плеваться уже по-серьезному. Делали это страстно, с увлечением, стремясь нанести противнику как можно более ощутимый моральный урон. Зимин с удовольствием наблюдал за происходящим.

Во-первых, дуэль на харчках была оригинальным, увлекательным зрелищем. Она радовала душу.

Во-вторых, ребята работали с огоньком, а за любым делом, производящимся с огоньком, наблюдать приятно, людей за работой Зимин созерцать любил.

В-третьих, особую пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что плевались не простые смертные, а, насколько понял Зимин, писатели.

Зимин всегда представлял себе писателей несколько другими. Серьезными дядьками с умным взглядом, проникающим в душу. Большими, солидными людьми, даже если сами они не отличались выдающимися и крупными размерами.

Эти же писатели были совсем другие. Юркие и злые. Может, оттого, что они были еще довольно молоды и не успели далеко пройти по нелегкой писательской стезе, а может, это на них воздух Страны Мечты повлиял так разлагающе. Трудно сказать.

Минут через пять активного плевания запасы слюны и злости у враждующих сторон подошли к концу. Они плюнули еще по разочку, так, для порядка, после чего принялись вытираться. Бородатый закончил вытираться первым.

– Да, – довольно вздохнул он, – однако… Знаешь, Снегирь, мне, вообще-то, нравится начало твоего романа. Черное озеро, человек на берегу… Символично. В этом что-то есть, определенно…

– Да. – Безбородый, которого звали Снегирь, тоже закончил. – Да… Мне тоже твой текст понравился. У тебя талант, Тытырин. Большой талант.

Тытырин промолчал. Тогда Зимин, решив, что ничего интересного не будет, вышел из-за дерева.

– Привет, цибизоиды, – сказал он важно. – Как дела?

– Нормально, – ответил Тытырин. – А что?

– Вы, вообще, кто? – спросил Зимин.

– Мы, в некотором роде, литераторы, – ответил тот, что с бородой. – Я Тытырин.

И Тытырин протянул Зимину руку. Рука у Тытырина была крепкой и деревянной, а рукопожатие могучее, как у борца тяжеловеса, такие рукопожатия Зимин не любил. Он с трудом удержался от того, чтобы не поморщиться, и успел заметить, что Тытырин как раз этого и ждал. Но Зимин все-таки не поморщился, и Тытырин был разочарован.

– А я Снегирь, – сказал безбородый.

У Снегиря рука была совсем другого свойства. Вялая, как вареный кальмар, безжизненная.

– Чем занимаетесь, литераторы? – Зимин незаметно тряханул рукой, чтобы сбросить с нее рыбью вялость Снегиря и распрямить поприжатые дебильной мощью Тытырина косточки.

– В фольклорном стиле работаем. – Тытырин держался как-то напряженно. – Я в славянской готике, он в скандинавской романтике.

О славянской готике и уж тем более о скандинавской романтике Зимин имел весьма смутные представления. Но встреча с литераторами была проявлением перста судьбы, Зимин в этом ничуть не сомневался.

– Вы то мне и нужны, – обрадовался Зимин. – Литераторы – это значит писатели вроде как?

– Можно назвать и так, – скромно улыбнулся Снегирь. – Хотя само слово «писатель» сегодня так затаскано… Каждая сволочь называет себя писателем.

– Это точно, – согласился Тытырин. – Поэтому мы предпочитаем называть себя литераторами.

– Ленин был литератором, – сказал Снегирь и засмеялся. – А Горький писателем. Инженером, так сказать, человеческих туш…

– Избавь меня от своей вечной иронии! – взвизгнул Тытырин. – Такие, как ты, все высмеивают! Досмеялись до того, что все разваливается!

И Тытырин обвел подобранным прутиком рощу и окрестности избушки.

– А такие, как ты, только хнычут! Это из-за таких, как ты, все разваливается!

И Снегирь обвел окрестную рощу рукой.

Зимин увидел, как задвигались челюсти Тытырина, увидел, как Снегирь начал нервно сглатывать, набирая слюну для суперплевка. Зимин подумал, что все прекрасное в мире должно быть в единичном экземпляре, а плевательную дуэль он уже видел.

Он сел на землю, достал меч и принялся полировать его о голенище сапога.

– У вас пожевать чего-нибудь не найдется, миннезингеры [48]? Так, в целях профилактики разных обострений.

– Найдется, – ответил Тытырин. – Конечно же, найдется. Эй, Птичкин, твоя очередь.

– Как же?! – возмутился Снегирь. – Как же – моя! Твоя, милый мой!

– Моя вчера была, смотри зарубки!

И Тытырин указал пальцем ноги в сторону угла избушки, на котором были вырезаны длинные и короткие риски.

– Это моя вчера была!

Они принялись спорить, чья метка была последней, спорили долго и уныло, отчего Зимину захотелось сделать две вещи: уснуть и не просыпаться. В конце концов Тытырин и Снегирь тоже устали спорить и бросили жребий, жребий выпал Снегирю. Снегирь раздул угли, развел костер и поставил на него большой котел с водой. После чего достал из избушки большой деревянный молот, ведро и корявую самодельную лопату.

Зимин наблюдал за приготовлениями с интересом. Снегирь направился к ближайшему дубу и принялся долбить по нему молотом, отчего сверху щедро обрушивались желуди. Когда желудей скопилось достаточное количество, Снегирь нагреб их лопатой в ведро. Притащил к костру и, даже не перебирая, засыпал в воду. У сидевшего неподалеку Тытырина громко забурчало в животе. Зимин стал наблюдать за процедурой пищеприготовления внимательнее. Он ожидал, что Снегирь добавит в котел сала, картошки или хотя бы соли, но ничего этого Снегирь в котел не поместил. Сидел рядом, отгонял редких комаров и болтал в вареве гигантским черпаком. Когда вода в котле выкипела до половины, дежурный по кухне объявил, что обед готов, нечего продукт переваривать, жесткий станет.

После чего разлил похлебку по деревянным мискам и раздал едокам.

Зимин пододвинулся поближе к костру, достал походную ложку и попробовал желудевую похлебку на вкус.

– Это можно есть? – спросил он.

– Ызвыни, Мыкола, аняясов я тебе не припас, – сказал Снегирь. – Не боись, желуди очень питательны, там сплошной витамин С.

И Снегирь с аппетитом понюхал варево. Зимин же насчет питательности очень сомневался, писатели не выглядели особо упитанными ребятами, скорее наоборот. Но выбирать не приходилось.

Писатели вооружились ложками – Снегирь алюминиевой, а Тытырин расписной деревянной. Огромной и грубой, такие ложки, если верить научно-популярным каналам, обнаруживались в захоронениях неандертальцев.

– Хороша еда, – облизнулся Тытырин. – Внутри все так и замолаживает!

– И совсем без холестерола, – прищелкнул языком Снегирь.

Они накинулись на желуди и ели их с большим аппетитом и удовольствием, а Тытырин сделал себе еще и добавку.

Зимин с тоской вспомнил о белковой тушенке и каше из саксаула и с трудом одолел четыре желудя. По вкусу желуди были похожи на несвежие вареные дрова, Зимин не сомневался, что по части питательности они могли с этими дровами тоже посоперничать.

– Теперь можно и отдохнуть, – сказал Тытырин, облизав ложку. – Хорошо… благорастворение, тудыть его в бакенбарды…

– Благорастворение благорастворением, а я хочу предаться творчеству, – заявил Снегирь и вытащил из рукава несколько свернутых в жгут листов. – Пару строк накидаю…

Зимин немножко подумал, а потом сказал:

– Мне надо, чтобы вы описали… одного человека. Только чтобы красиво.

– Девку, что ли? – хихикнул Тытырин.

– Девушку, – строго поправил Зимин.

– А что дашь? – немедленно спросил Снегирь.

Тытырин презрительно улыбнулся.

– Так они все, – сказал он. – Для них искусство – мешок с баблосами, они родную маму за бабки опишут. Мы, настоящие художники слова, берем гораздо меньше – так, только чтобы оправдать умственные расходы. По-брательнически, по-общинному, как в старину…

– Не связывайся с ним, – сказал Снегирь. – Он ничего не может. Литературный паразит…

– Прозаический выкидыш, – парировал Тытырин.

– Брейк! – Зимин щелкнул мечом о ножны. – Брейк.

Сочинители послушно успокоились.

– Мы, кажется, говорили о цене? – напомнил через минуту Тытырин.

– А что вам нужно?

Тытырин и Снегирь переглянулись.

– Понимаешь, нам, в смысле мне, так вот, мне нужна бумага. Я не могу писать на обратной стороне, не могу, я не поэт какой-нибудь…

– И я не могу, – вставил Снегирь. – И даже больше…

– Так вот. Нам нужна бумага. А бумаги нет. А без бумаги мы ничего не можем написать, сам понимаешь. Раньше мы у эльфов заказывали, но в последнее время от них не дождешься, проблемы какие-то у них. И запрашивают много слишком, крохоборы просто. Вот мы и придумали – писать свои книги на березовой коре!

– Как в Нижнем Новгороде! – сказал Снегирь.

– Как в Великом Новгороде, дубина, – поправил Тытырин. – Но это не так важно. Конечно, на березовой коре не попечатаешь, но гвоздиком ковырять можно.

Зимин представил, как Лев Толстой выковыривает на рулонах березовой коры «Войну и мир». Представилось плохо. Зато очень хорошо представлялось, как Тытырин выковыривает свое «…и все-тоть есть на той столешнице, и рясопузье, и убоина с головизной, и сбитень пенный, и медовень-напиток, и голубечина, и сказал он тогда печенеже…»

– Так что давай заключим поручение – ты нам березовой коры запасешь, а мы тебе напишем рассказ, – предложил Тытырин.

– Художественную миниатюру, – добавил Снегирь. – Я, знаешь, большой в этом деле мастер. Вообще, моя форма – страниц пять, знаешь, этакий сгусток… Хотя я работаю над романом…

– Я тоже работаю над романом! И мне нужна береста!

– Тебе голубечина нужна! – хихикнул Снегирь.

– Заткнись!

Зимин начал подозревать, что не очень ладно с этими писателями, хотя, с другой стороны, с писателями Зимин был вообще мало знаком.

– Вот и договорились! – неожиданно Тытырин захлопал в ладоши. – Ты нам бумагу, сиречь бересту, мы тебе описание предмета сердечности в красочностях. А пока… Пока ты тут подумай, а нам… мне надо кое-что сделать… Не ходи, Илья, за гору Сорочинскую, не купайся в Опочай-реке…

Тытырин достал из-за избушки пилу, взвалил ее на плечо и направился к толстой поваленной березе. Примерно через час после того, как Тытырин отпилил от березы первый блин, Зимин лежал в гробу.

И между признаками паники пытался подумать, поспособствует ли это переходу его на новый уровень.


Глава 24

Великий четверг

<p>Глава 24</p> <p>Великий четверг</p>

В какой-то из немногочисленных книжек, прочитанных Зиминым, содержался рецепт освобождения из гроба. Сделать это можно, перевернувшись на живот и отталкиваясь от дна руками и ногами. Именно в такой позе можно приподнять крышку, правда, лишь в том случае, если зарыли тебя неглубоко. И если гвоздями не прибили.

Впрочем, гвозди Зимина не очень смущали. Гвоздями ничего накрепко прибить нельзя. Смущала возможная глубина захоронения. Причем смущала так, что перешибала все мысли о том, как выбраться наружу. Хотелось просто биться и кричать.

Но биться и кричать было нельзя. Когда человек бьется и кричит в гробу, кислорода расходуется гораздо больше. Зимин вспомнил про это и попытался себя успокоить – жечь воздух смысла не было, раньше помрешь. Но лежать на спине и контролировать себя было тяжело, Зимин поднапрягся и перевернулся на живот.

Достаточно сильный человек, если, конечно, закопали неглубоко, может приподнять крышку гроба, об этом Зимин откуда-то знал. Он не был человеком достаточно сильным, хотя и мог подтянуться шесть раз. Зато он был человеком достаточно испуганным.

Он передохнул секунду, уперся ногами в дно и начал приподниматься. Мышцы напружинились, сухожилия в коленках затрещали, Зимин напрягся еще немного и ощутил то, что иногда ощущают люди, занимающиеся тяжелой атлетикой – он почувствовал, как мышцы медленно отстают от костей.

Крышка не пошевелилась. Зимин попробовал еще. Бесполезно. Ноги и руки дрожали. Зимин напрягся и стал давить спиной вверх. И давил до тех пор, пока ноги его не поехали.

Потом он еще попробовал встать, но не смог, кислород ушел, молочная кислота перестала выводиться из мышц, и Зимин растянулся на дне гроба.

Какое-то время он лежал, наблюдая за плывущими перед глазами синими и желтыми кругами, а потом даже синие и желтые круги растворились. Зимин громко зевнул и уснул, как рыба на дне лодки.

Очнулся он от свежего воздуха. Кто-то разговаривал. Через щели в крышке пробивался апельсиновый солнечный свет.

– Опять?! – недовольно говорил незнакомый Зимину голос. – Вы же обещали, что больше не будете!

Снегирь и Тытырин захихикали.

– Обещали?

– Сегодня же великий четверг! – значительно сказал Тытырин.

– Какой четверг? – переспросил голос.

– Великий, – еще значительнее сказал Тытырин. – День поминовения всех умерших. В этот день обязательно надо кого-нибудь похоронить, а то удачи не будет…

– Вы мне обещали!

Пауза.

– Тут так скучно, что я даже не могу, – сказал Снегирь. – Я просто не могу, честное слово!

– А я еще больше не могу, – добавил Тытырин. – Еще немогучее!

– Вы же сами сюда стремились, – сказал голос. – Стремились?

– Стремились, – вздохнули хором литераторы.

– Только я не знал, что тут так, – пискляво сказал Тытырин. – Мне говорили, что тут репа везде растет, а тут одни желуди…

– А я вообще сюда приехал работать, – буркнул Снегирь. – А на этих желудях я вам что напишу?!

– Значит, опять ничего так и не написали? – грустно спросил голос.

Литераторы промолчали.

– Огород бы, что ли, развели, – предложил новый человек. – И все бы у вас было. Я же вам семена привозил, тыква – отличная культура. И большая, и растет почти везде…

Молчание.

– Сожрали, что ли?

Кто-то зевнул.

– Работать не хотите…

– А когда мы тогда писать будем? – хором спросили Снегирь и Тытырин.

– А вы хоть что-нибудь пишете?

Молчание. Потом Снегирь сказал:

– Писатель пишет всегда. Когда ест, когда пьет, когда лежит. Даже когда в сортире сидит.

Тытырин и Снегирь рассмеялись.

– Ладно, придурки, доставайте его, – сказал голос. – А то воспаление легких подхватит, а доктора нормального тут не сыскать…

– А может… Ай, не надо! – взвизгнул Тытырин.

Снегирь засмеялся.

– Да мы и так его уже доставать хотели, – обиженным голосом сказал Тытырин. – Когда их достаешь – у них волосы просто торчком в разные стороны стоят, просто так смешно! Я потом целую неделю могу хохотать!

– Еще раз узнаю, что кого-то зарыли, – прибью! – пообещал новый человек. – Будешь у меня всю жизнь потом хохотать! Доставайте гроб!

– Это отрицатель, – поправил Тытырин. – Эти два устройства принципиально отличаются…

– Доставайте гроб! – приказал голос. – А то тут появится еще два отрицателя!

– Сию минуту!

По крышке гроба царапнули, и скоро Зимин почувствовал, как отрицатель начал медленно подниматься. Тогда Зимин вытянулся на спине в противоестественной позе, скорчил руки в конвульсивном жесте, пустил по подбородку предсмертную слюну и стал ждать.

Гроб подняли на поверхность, и Зимин услышал, как скрипят вытаскиваемые клещами гвозди. Крышка откинулась, и Зимин с трудом удержался, чтобы не выскочить и не прибить всех, кто попадется на его пути. Лишь втянул поглубже пыльный воздух свободы.

– Сдох… – протянул Снегирь.

– Может, у него это… сердце слабое было? – предположил Тытырин.

– Может… И что теперь с ним делать?

Тытырин глупо рассмеялся.

– Давайте его это… По-настоящему зароем…

Теперь глупо расхохотался Снегирь.

– А что? – продолжал рассуждать Тытырин. – Зароем и все…

– А отрицатель?! – возмутился Снегирь. – Где я возьму другой отрицатель?! Ты мне его сделаешь?! Ты же гвоздь в стену вбить не можешь!

– Давайте его оттащим в пустыню, – предложил Тытырин. – Бросим, а птицы его постепенно склюют. И он прямиком отправится в небесные сферы! Вернее, прямой дорогой в Славь!

– На фиг ему твоя Славь?! Он уже давно дома у себя сидит, пиццу уже заказал! А мы тут от желудей пучимся…

– Можно это… – Тытырин прищелкнул языком. – Ну, вы понимаете, что я имею в виду…

– Ты его еще на котлеты предложи переделать! – сказал неизвестный голос.

– А что? – Снегирь заинтересовался. – В одной книжке один чувак…

– А может, его это… – Тытырин икнул. – Отдать твоим гномам? Я слышал, они неразборчивы в продуктах питания…

– Заткнись, Тытырин, – велел голос. – Лучше давайте поговорим о наших делах.

Зимин услышал двойной вздох. После чего почувствовал, как его шеи коснулась прохладная и сухая рука, явно не принадлежавшая ни одному из писателей.

Рука явно искала пульс. И нашла. Голос хмыкнул и сказал:

– Действительно мертв. Мертв, как собачьи какашки. Потом похороним. Пока же у нас есть дела и понасущнее. Поговорим о них…

Снова двойной вздох. Зимин осторожно, через веки, открыл глаза. Смотреть было довольно неудобно, но можно. Рядом со Снегирем стоял парень в заурядных джинсах, заурядной выгоревшей на солнце льняной рубашке и жилетке из белой кожи. С широким, опять же кожаным ремнем. К ремню была прицеплена шпага. Шпага была не простая. Длинная, лезвие черное, по стали мелкие узоры, отличающие настоящий булат от кухонного хлебореза. Рукоятка замысловатая. Гарда плавно переходит в эфес, выполненный в виде чешуйчатого морского змея. Морской змей пытался обвить и заглотить кашалота, который и представлял собой рукоять.

Парень был похож на Дон Кихота, только без бороденки и с умным взглядом.

– Итак, господа литераторы, – сказал парень. – Около двух месяцев назад я заказал вам пьесу из жизни гномов. В двух действиях.

Парень достал из кармана клочок бумаги.

– За пьесу авансом было заплачено: яиц гусиных – две дюжины, яблок медового сорта – пять мешков, сыров из козьего молока – пять голов, сухарей ржаного хлеба – десять кулей. Литераторы Тытырин и Снегирь обязались выполнить заказ в течение шести недель. Прошло почти восемь, и вот я здесь. Хочу узнать, готова ли моя пьеса?

– Конечно, готова, Поленов, – с достоинством ответил Снегирь. – Не изволь беспокоиться.

И Снегирь с проворством факира извлек из-за поясного ремня папку с листами.

– Прошу! – и Снегирь по-халдейски протянул папку Поленову. – Ознакомьтесь-с.

Поленов принялся ознакомляться с текстом. Читал он споро, видимо, по диагонали, быстро перелистывал листы и кидал их под ноги. Постепенно количество листов на земле увеличивалось, а настроение у литераторов ухудшалось. Они мрачнели, все больше шевелили пальцами рук и громко сопели.

На землю упал последний листок, стало тихо.

Затем Поленов присел и подобрал несколько листов. Повертел их, потер пальцами. Затем спросил:

– Что это?

– Как что? – ответил Тытырин. – Пьеса в двух действиях.

Зимин заметил, что бороды у Тытырина больше не было. Вместо бороды по нижней части лица шла красная полоса.

– Насколько я понял, ваша пьеса называется… – Поленов заглянул в лист. – «Гундыр и стрептококки»?

– А что ты имеешь против стрептококков? – заносчиво спросил Снегирь.

– Против стрептококков я ничего против не имею. – Поленов стал комкать лист. – А при чем тут Гундыр? Кто такой вообще Гундыр?

Тытырин пренебрежительно хмыкнул.

– Гундыр… Гундыр – это народный фольклор, между прочим. Гундыр – это Змей Горыныч. Змей Горыныч подхватил стрептококки и теперь не может пуляться огнем. Тут как раз на горизонте появляется добрый молодец, который вызывает Гундыра на бой. Гундыр плюет в него огнем и тоже заражает добра молодца стрептококками…

– Я же просил из жизни гномов, – сказал Поленов. – При чем тут Змей Горыныч?

Тытырин не нашелся что ответить.

– Я просил из жизни гномов, – повторил в третий раз Поленов. – Все просто. Есть гномы, есть люди, они взаимодействуют. Где здесь гномы?

Тытырин и Снегирь промолчали.

– Я спрашиваю, где гномы?

– А при чем здесь гномы? – Снегирь решил пойти в атаку. – Художник должен отражать мир таким, как он его видит, а не писать о гномах! Пусть о гномах всякие остальные пишут! Вам мне на горло не наступить!

Поленов начал казенным голосом читать:

– Яиц гусиных – две дюжины, яблок медового сорта – пять мешков, сыров из козьего молока – пять голов, сухарей ржаного хлеба – десять кулей… Это, не считая помощи в строительстве жилища и предоставленной во владение керосиновой лампы. Пьесы нет.

– Как это нет! – возмутился Тытырин.

Но Поленов треснул его по голени короткими ножнами. Тытырин ойкнул и замолчал.

– Пьесы нет. А посему – вы оба переходите ко мне в обельные холопы на два месяца.

– Почему это на два месяца? – возмутился Тытырин. – За два десятка яиц на два месяца?

– Не забывай про керосиновую лампу!

Зимин открыл глаза пошире и даже чуть приподнялся на локте – и писатели, и читатель слишком увлеклись литературной беседой и про Зимина подзабыли.

– Вы меня очень разочаровали, – сказал Поленов. – У меня намечен график работ, вложены средства, люди задействованы. А вы меня так подвели.

Поленов щелкнул ножнами.

– Мне даже кажется, что двумя месяцами холопства не обойтись, – вздохнул Поленов. – Мне кажется, надо прибегнуть к более радикальным средствам.

– Не надо! – пискнул Снегирь.

– Это все он виноват! – Тытырин указал пальцем в сторону лежащего Зимина. – Труп! Он нас терроризировал! В смысле, когда еще жив был!

– Точно! – подхватил Снегирь. – Этот вандал! Он целые сутки пел частушки про трактористов! Какой драматург сможет работать под трактористские частушки? Я все-таки художник, я не полярник какой-нибудь!

– Он заставлял меня каждый день сочинять оду в честь его дурацкой подружки! – заявил Тытырин. – Это было омерзительно! Я спать даже не мог!

– От него все время пахло лисой, – сказал Снегирь. – Я не мог работать в таких условиях!

Зимин решил, что не стоит упускать момент. Еще минута – и они скажут, что он заставлял их возводить Великую китайскую стену из сушеного кроличьего помета. Или еще чего делать. Зимин неожиданно сел в гробу и вытянул перед собой руки.

– Ожил… – ойкнул Снегирь.

– Пресуществился, – булькнул Тытырин.

Зимин думал, что у слова «пресуществился» несколько иное значение, но спорить не стал. Он резко выскочил из гроба, шагнул к Тытырину и быстро сломал ему нос ударом кулака. Подтягивания даром не прошли.

Тытырин сел на траву.

– Это за дурацкую подружку, – сказал Зимин. – И это хорошо.

Затем он повернулся к Снегирю.

– Частушки про трактористов, говоришь? – усмехнулся Зимин. – Пахло лисой, значит? У меня к тебе, Снегирь, тоже несколько серьезных вопросов…

Однако Снегирь времени даром не терял. Едва поверженный Тытырин рухнул на сыру землю, как его собрат во творчестве Снегирь побежал. Сторонник скандинавской романтики бежал быстро, но Зимин, успевший близко познакомиться с внутренностями отрицателя, бежал быстрее.

Он догнал романтика и ударил его локтем в трапециевидную мышцу. Снегирь охнул и свалился, стукнувшись лбом о немилую его сердцу березу. Береза вздрогнула, а сам Снегирь покатился по земле, собирая на себя прошлогодние листья. Остановившись, он решил было притвориться мертвым, но Зимин на притворение не поддался, о мертвецах он имел кое-какое представление. Поэтому он стал пинать Снегиря ногами.

И пинал до тех пор, пока Снегирь не подал прошения о пощаде.

Но Зимин не остановился, сердце Зимина просило разрушения. Он огляделся. Березок и дубов было множество, вырубить их все было довольно трудно. Тогда Зимин обратился к избушке. Он подошел к ней решительным шагом, вышиб ногой дверь.

Внутри избушка больше всего напоминала коптильню. Нормальной печки или даже простенькой задрипанной буржуйки у писателей не оказалось. Оказался неопрятный очаг в углу и дырка в потолке над ним. Впрочем, судя по серой, давно протухшей золе, очагом не пользовались уже довольно давно, хотя все стены были покрыты бахромой из черной сажи. Но это, видно, еще с прошлых, хороших, времен.

По стенам помещались топчаны. Два полена, две доски, деревянная подушка. Роль одеял выполнял материал, весьма напоминавший холст, из которого были изготовлены картофельные мешки.

С крыши свисал крюк с керосиновой лампой. Керосина в лампе было на полпальца, в нем уныло плавали дохлые мухи и насекомые совсем незнакомой Зимину конфигурации.

Стола не оказалось вовсе. Посередине строеньица прямо из земли торчал дубовый пень. На пне стояла внушительных видов пишмашинка с заправленным листом бумаги. Вокруг, на полу, на топчанах, в щелях в стенах, везде, где только можно, скучала бумага. Бумаги было много, бумага была разноцветная. Белая, зеленая, синяя, красная и даже желтая. Зимин набрал себе еще про запас белых листов, затем сделал вот что. Вытащил из-под крыши огниво – напильник с привязанной к нему железякой, собрал бумагу в центре комнаты, чирканул железкой. Огниво выдало ворох искр, но бумага не загорелась. Тогда Зимин разбил керосиновую лампу и удобрил бумагу настоянным на насекомых горючим.

Снова чиркнул.

Листы вспыхнули, огонь побежал по кругу, по бумаге, воткнутой в стены, по крыше. Избушка наполнилась дымом, дышать стало трудно.

Перед тем как выбраться наружу, Зимин убрал в футляр пишущую машинку и закинул за плечо. В качестве трофея.

Поленов притащил шезлонг и наблюдал за деятельностью Зимина с одобрением. Избушка разгоралась, бревна трещали, крыша плевалась смолой, воздух ревел. Красота.

Показался Тытырин. Тытырин прикрывал нос ладонью и, боязливо озираясь, продвигался к своей избушке.

– Торопись, Тытырин, – крикнул Поленов. – А то вся нетленка прогорит! Все Колупени на комонях [49]!

Хибара быстро превращалась в костер.

– Ай! – завизжал Тытырин и попытался броситься в огонь с целью спасения своих шедевров, но на пороге комнаты передумал и отбежал на безопасное расстояние.

Снегирь чего-то спасать даже не собирался, выглядывал из-за дуба, но выглядывал тоже в меру, без риска. Скандинавский романтик опасался быть поколоченным еще раз.

Избушка горела жизнерадостно, Зимин смотрел, но никакого особого удовлетворения или облегчения почему-то не испытывал. Желание разрушать не пропало. Даже усилилось. Да, разрушать хотелось все больше и больше. Зимин шагнул в сторону рощи, в которой скрывался Снегирь, но Поленов сказал:

– Да плюнь ты на них, не марайся.

– Ты думаешь?

– Точно. Все равно с этих гадов взять нечего, нищие, как северные гномы.

– Они на самом деле… литераторы?

– Ну да, типа того… Какой дряни только и не встретишь в Краю Грез… Плюнь на них, они недостойны внимания. Ты кто будешь?

И, не дожидаясь ответа, представился сам:

– Я Поленов. Бродячий художник. Путешественник.

– Путешественник? – переспросил Зимин.

– Угу.

– Ясно. Поленов – хорошее имя.

– А я…

Зимин набрал воздуха, а с ним важности и достоинства и произнес:

– Я сэр Персиваль, бродячий рыцарь.

– Бродячий? – улыбнулся Поленов. – Тоже бродячий?

– Тоже угу. Дело в том, что мой домен близ Светлозерья уничтожен. Стерт с лица земли… Красная пыль…

– Красная пыль? – посерьезнел Поленов.

– Точно. Теперь моего домена нет, впрочем, как многих доменов других добрых рыцарей. И титулы не имеют смысла… Впрочем, только до восстановления замка, которое произойдет в самом ближайшем будущем. А пока этого не случилось, я дал себе обет – «Да не будет произнесен мой титул вслух, да не узнает никто наименования». И отправился в путь, чтобы как простой калика перехожий, избив в кровь ноги, сглодав семьдесят булыжников… Я, как мои добрые друзья…

Тут Зимин почувствовал, что красноречие его иссякло, и замолчал. Даже всхлипнул чуть-чуть, как бы вспомнив о своих добрых друзьях.

– Красная пыль… – сказал Поленов. – Красная пыль – это красные волки? Пыль у них с шерсти сыплется, кажется… Ящеры?

Зимин кивнул.

– Ящеры… – задумчиво сказал Поленов. – Раньше их вроде не было. Видимо, кто-то снова перегнул с мечтаниями…

– Намечтать красного волка… – пожал плечами Зимин. – Надо умудриться.

– Красные волки – это еще нормально. Года полтора назад тут пауки появились. Но не простые, а с такими длинными желтыми хоботками. Укусит такой паук, а потом на тебя смех накатывается. И смеешься потом две недели, остановиться не можешь. Не ешь, не пьешь, не спишь, только смеешься. Еле вытравили эту заразу. Так что волки еще ничего.

– Лучше бы уж чего-нибудь полезного придумали…

– Это точно, – задумчиво кивнул Поленов. – Но полезное придумать так сложно… А ты, значит, Персиваль. Я знал Персиваля, знал… Он передал тебе имя?

Зимин промолчал.

– Значит, он ушел. Жалко. Это его шпага, кстати. Хотя это не шпага, конечно, это меч. Прекрасная вещь. Хочешь попробовать?

Поленов отстегнул меч от пояса и протянул Зимину. Зимин взял оружие. Меч был легким, вернее, не легким, а прекрасно сбалансированным. Рукоять в виде кашалота лежала в руке. Зимин взмахнул клинком, почувствовал, как со свистом разошелся воздух.

Избушка дрогнула и обрушилась внутрь. Тытырин топнул ногой и убежал в рощу.

– Мне кажется, нам здесь больше нечего делать, – сказал Поленов. – Пойдем, если хочешь. На той стороне рощи меня ждет фургон. Ты куда вообще?

– Не знаю. Теперь не знаю.

– Это ничего, – успокоил Поленов. – Это у всех бывает. Сначала удивление, потом испуг, потом апатия. Следующее состояние – интерес. Скоро тебе станет интересно…

– Так ты художник? – остановил его Зимин.

– Собирался стать. Пойдешь?

Зимин кивнул и передал Поленову меч. Хотя ему было и жалко это делать, меч ему понравился. У него был хуже.

Поленов забрал меч и положил его на плечо.

– Тропинка, – Поленов направился в рощу. – Идем, а то меня там ждут уже…

– Кто? – спросил Зимин.

– Увидишь, – и Поленов двинулся в лес.

Они шагали между дубами и березами, Поленов рассказывал:

– Я занимался в художественной школе. А вечером рисовал пейзажи… По выходным их продавал на базаре. Знаешь, у меня была такая необычная особенность – не мог нарисовать человека. Такое у некоторых художников случается, они могут написать что угодно, но как только дело доходит до человека – так просто… Рука не поднимается, короче. Едва я брался писать портрет, как получалась абсолютная дрянь. Меня даже два раза из школы исключать собирались, да только не исключили – все-таки пейзажи я рисовал очень круто. И меня всякий раз оставляли. Даже на выставки всякие отправляли, говорили, смотрите, это будущий Левитан, будущий Айвазовский. Я прямо от гордости лопался. И малевал всякие водопады, ручьи, полевые работы.

А потом как-то раз я сидел возле одного супермаркета, продавал себе картинки. Погода была плохая, и картинки покупали хорошо, в плохую погоду всегда почему-то хорошо покупают. Ко мне подошел один старик. Знаешь, он сказал, что у него есть дочь, которая очень больна. И он хочет, чтобы я нарисовал ее портрет. Я посоветовал ему ее сфотографировать, а этот старпер ответил, что он хочет, чтобы это был именно портрет, а не фотография. В фотографии типа души нет.

Я ответил, что не умею рисовать портреты, и вообще, нам нельзя на заказ работать. Но этот старик канючил и канючил, говорил, что он обошел уже кучу художников, и все они ему отказали, так что мне, в конце концов, надоело, и я согласился. У этого старика была машина, такой древний «уазик», мы отправились в сторону пригородов. Долгие тянучие пригороды, мы, наверное, полчаса по ним виляли. Потом вышли возле дома. Трехэтажник такой, квартира под крышей. Старик пообещал, что даст мне тысячу за портрет. Но мне уже никаких денег не хотелось, хотелось свалить отсюда подальше. И побыстрее. Мы поднялись по лестнице и вошли.

Я почему-то представлял, что дочь старика – девчонка, но она оказалась женщиной, ей было лет, наверное, сорок. И она была совершенно мертва. Даже окоченела уже. Этот старик сел на стул и не вставал, а я совершенно не знал, что делать, сидел на другом стуле и молчал. Так мы, наверное, час сидели, уже темнеть стало. Мне было страшно. Тогда я взял карандаши и стал рисовать. Рисовал и рисовал, и стало совсем темно, я даже почти уже не видел, что я рисую. В конце концов я просто уснул, а проснулся только утром. Старик все сидел на том стульчике. А в моей руке был рисунок.

Дочь старика.

Как живая. Я даже испугался, мне показалось, что она как-то перешла на рисунок. Старик как увидел, так одурел просто, выхватил рисунок и убежал куда-то. А я еще немного посидел, а потом тоже ушел.

Дома, конечно, влетело, что я не ночевал, но я не очень расстроился, радовался, что могу теперь рисовать портреты. В этот же день я отправился в класс и попытался нарисовать портрет своего приятеля. И у меня не получилось. Я старался, старался, но – ничего. Потом один художник, он у нас читал композицию, сказал мне, что однажды уже встречался с таким явлением. Это… Короче, оказалось, что я могу рисовать только тех, кого кто-то сильно любит. Именно кто-то, а не я сам. Этот дед очень, очень любил свою дочь, поэтому она у меня и получилась. А потом…

– Э-эй! – позвали сзади.

Зимин оглянулся.

Из-за деревьев выглядывали Тытырин и Снегирь. Они были вполне ничтожны и замизераблены, такие писатели Зимину понравились гораздо больше.

– Чего надо? – грубо спросил Поленов.

– Поленов! – позвали с почтительного расстояния Тытырин и Снегирь. – Поленов, оставь нам хоть чего-нибудь, у нас от желудей заворот кишок!

– Вы лодыри, – отвечал Поленов. – Я ничего вам не оставлю, жрите желуди! Желуди – самая подходящая для вас еда.

– Мы не лодыри! – крикнул вдогонку Тытырин. – Мы художники слова!

Поленов остановился.

– Художники, говорите? – ухмыльнулся он. – А ну, художники, придумайте рифму к слову «венгр»?

Тытырин и Снегирь тупо переглянулись.

– Пусть отдаст машинку! – осторожно крикнул Тытырин. – Она нам нужна как инструмент.

На это требование Зимин ответил полуприличным жестом. Настаивать писатели не решились.

– Вот и я о чем говорю, – вздохнул Поленов. – Болваны и дурошлепы. Ладно. Слушайте. Через неделю я буду проходить в обратном направлении и проверю. Если придумаете рифму к слову «венгр», так и быть, я дам вам немного еды. И еще. Если через неделю не выложите мне вменяемую пьесу, я вас…

Поленов сделал паузу.

– Я вас назад отправлю. В мир. Работать будете, понятно? Но сначала два месяца у меня отхолопствуете.

– Хорошо, Поленов, – ответили Тытырин и Снегирь дружно. – Только ты не забудь, ладно? Зайди к нам?

Поленов кивнул затылком.

И они пошли дальше по тропинке.

– А какая рифма к слову «венгр»? – спросил Зимин, когда почувствовал, что Тытырин и Снегирь растворились между деревьями.

– К слову «венгр» нет рифмы, – ответил Поленов. – Во всяком случае, никто пока ее не придумал.

– А зачем тебе пьеса была нужна? – спросил Зимин.

Поленов не ответил, указал пальцем.

Дубо-березовая роща обрывалась в пустыню.

На краю пустыни стояли три большие повозки.

Такие повозки показывают в фильмах про жизнь американских пионеров, откочевывающих на Дикий Запад. Каждая повозка была запряжена парой упитанных лошадей, борта были высокие, в случае нападения индейцев можно было составить повозки в круг и отстреливаться из-за них неограниченное время.

Зимин подумал, что при нападении три повозки в круг не поставишь, разве что в треугольник. А из треугольника отстреливаться, наверное, труднее, чем из круга. Да и индейцев тут вряд ли найдешь, с индейцами в Стране Мечты тугота.

На выпуклых матерчатых боках повозок аккуратными красными буквами было написано:

«Бродячий Театр Поленова».


Глава 25

Побивание рыцаря

<p>Глава 25</p> <p>Побивание рыцаря</p>

Поленов долго смотрел в бинокль, потом сказал:

– Чуть влево. Они флаг подняли, мы как раз на это время договаривались. Ждут.

Зимин вгляделся в указанном направлении и действительно заметил – на длинном шесте болтался змеистый зеленый вымпел.

– Звони, – сказал Поленов. – Самое время звонить, деревня совсем рядом уже. А то еще рогатину какую-нибудь запустят…

– Угу, – кивнул Зимин.

Он вылез на крышу повозки, накинул на ступню петлю от колокола и принялся дергать в такт с покачиваниями повозки. Над степью поплыл тягучий звон.

Зимин устроился поудобнее, ворочал ногой и смотрел по сторонам.

Место с мачтой медленно приближалось. Зимин порадовался за этих гномов – маскироваться они умели просто здорово. Если бы не зеленый флаг, обнаружить гномовское поселение было бы довольно трудно. Наверное, даже невозможно.

Почти до самого поселения никаких признаков чьего-либо обитания не наблюдалось. Обычная степь. Сухая трава, чахлые деревца саксаульного типа, редкие, похожие на мексиканцев, кактусы, перекати-поле.

Степь, степь, степь.

Повозки приблизились к заставе, из окошка выставилась пушка.

Вообще-то Зимину показалось, что пушка не настоящая, а глиняная, что она предназначена не столько для поражения противника шрапнелью или там картечью, сколько для его отпугивания. Да и откуда у гномов порох?

Но чтобы гномов не злить, Зимин сделал вид, что пушкой вполне впечатлился.

– Привет, ребята! – кивнул гномам Поленов. – Узнали нас?

Гномы ничего не ответили, но хилый шлагбаум стал подниматься, а зеленый флаг на шесте опускаться. Он опустился совсем, и гномовское поселение уже нельзя было обнаружить, разве что поднявшись над степью на монгольфьере.

Поленов цокнул языком, и повозка перевалилась через край воронки. У Зимина перехватило дыхание от открывшегося вида.

Здоровенная круглая яма в земле. Даже не здоровенная, а просто грандиозная. Целый город, построенный ниже общего уровня. Гигантское пуэбло, только перевернутое вверх ногами. Яма напомнила Зимину разработанную алмазную трубку. Конус, уходящий вниз на глубину почти в километр. Воронка. С противоположной стороны воронки тек ручей, на одном из витков спирали он отрывался от земли и обрушивался вниз водопадом, который скапливался на дне болезненно голубым озером. Зимин заметил, что звезды в этом озере отражаются даже днем. И еще на озере резвились похожие на игрушки парусные лодки.

Вниз, по спирали, шла дорога. По левую сторону дороги тянулись глинобитные жилища, по правую – террасные поля и висячие сады. Сверху все это было похоже на большую концептуальную модель, построенную талантливым ландшафтным дизайнером.

Повозка покатилась вниз. Театр Поленова продолжал гастроли.

За три дня путешествия Зимин неплохо ознакомился с бродячей труппой Поленова. Она была немногочисленна. Сам Поленов и два актера. Трое. По количеству повозок.

Поленов был руководителем. Режиссером-постановщиком. Менеджером. Художником. Исполнителем. Идейным вождем и учителем. Станиславским и Немировичем-Данченко в одном лице. Мастером на все руки.

Остальные два актера, к удивлению Зимина, оказались гномами. Настоящие их имена были слишком труднопроизносимы, поэтому Поленов дал им имена домашние.

Одного гнома звали Костиком, другого – Ростиком. Первоначально Зимин с трудом отличал Костика от Ростика, они казались ему похожими, как два китайца. Потом Зимин приметил, что Костик, когда разговаривает, заворачивает нижнюю губу внутрь, а Ростик, напротив, наружу. Этим и отличаются. Зимин спросил у Поленова, почему его актеры – гномы. Тот ответил, что среди многочисленного народца, обитающего в Стране Мечты, не нашлось ни одного человека, желающего играть в театре. Театралы в Страну Мечты не спешили, им и в обычном мире было неплохо.

Идеями беззаветного служения Мельпомене прониклись только вот эти серые гномы. Костик и Ростик.

Зато лучше гномов актеров нет, говорил Поленов. Послушные, делают что скажешь, а если повозка застревает в грязи, могут легко ее вытащить вместо лошади, поскольку силой не обделены, даже наоборот.

Впрочем, театр совершал пока еще только свое второе путешествие по Стране Мечты, да и то только по знакомым Поленову областям.

Первое путешествие, по словам Поленова, прошло более чем удачно. С успехом. И теперь Поленов собирался его повторить и развить, охватив гастролями еще большую территорию.

Зимин спросил: почему именно театр? С чего это вдруг Поленов решил заняться театром, он же вроде по профессии художник?

Поленов ответил, что точно он не знает. Захотелось вдруг и все. Может быть, из-за того, что в детстве он очень часто читал о всяких бродячих театрах и цирках шапито и всегда завидовал беспечной жизни артистов. Едут куда хотят, делают что в голову взбредет. И никто не указывает, что делать. Свобода.

Только вот, к сожалению, классические пьесы он помнит плохо, а новых никак раздобыть не удается, потому что взять их тут негде. Да и с теорией плохо, поскольку сам Поленов в театре был всего два раза в жизни, один раз на утреннике по мотивам «Конька-Горбунка» Ершова, а второй на балете «Золушка», большую часть из которого он успешно проспал.

Поленов закрыл глаза, будто стараясь возродить в своей памяти тот сладкий сон на балете «Золушка». А потом спросил: не знает ли Зимин какой-нибудь простенькой пьесы, не помнит ли он завалященького телеспектакля? А то все приходится придумывать самому, по памяти и общим представлениям.

Зимин с театральным искусством был знаком приблизительно в том же объеме, что и Поленов. Парочка утренников и поход с классом на спектакль «Герой нашего времени», на котором Зимин, впрочем, не спал, а играл в «морской бой» на мобильном телефоне. Так что насчет репертуара он помочь не может, но у него есть одна идея.

– Надо сочинить пьесу про то, как один мальчик… короче, ему очень понравилась одна девочка. А эта девочка любила совсем другого мальчика и о том, первом, мальчике даже не думала…

– Старо, – скептически помотал головой Поленов. – Старо, как мир. Называется классический любовный треугольник – он любит ее, она любит космонавта. Такое во всех книгах описывается. Вообще-то, конечно, у нас в репертуаре есть кое-что похожее, а комедии вот хорошей нет. Надо что-то такое веселое, чтобы всем было знакомо и всем было смешно…

– Точно, масса, – из соседней повозки высунулась голова Ростика. – Нужно что-нибудь смешное, чтобы все смеялись. У гномов тяжелая жизнь, им надо много смеяться…

Тут в голову Зимина пришла забавная идея.

– Предлагаю вам поставить такую пьесу. «Благородный рыцарь Сигизмунд, или Побивание камнями в роще», – сказал он. – Сюжет такой. Благородный рыцарь с целью пополнить пищевые ресурсы приближается к пуэбло гномов. Он въезжает в деревню, весь такой гордый, весь такой важный, а гномы обстреливают его камнями, побивают палками и изгоняют с позором, лишив коня, доспехов и самоуважения.

– Хорошая идея, я подумаю, – согласился Поленов. – И смешно, и экшн есть. А главное, что на злобу дня.

Поленов думал тогда до вечера, а вечером труппа приступила к первым репетициям. Пьеса была незамысловата. Рыцаря играл, конечно, Поленов, доблестных гномов изображали гномы. Весь вечер гномы бегали за Поленовым с палками и лупцевали его совершенно безжалостно, рыцарь жалко орал, ойкал и вздевал к небу руки. Выглядело это на самом деле смешно, Зимин, во всяком случае, смеялся.

Репетиции спектакля «Благородный рыцарь Сигизмунд, или Побивание камнями в роще» захватили всю труппу, особенно гномов. Теперь, в свободное от повторных прогонов основной постановки время, Поленов, Костик и Ростик занимались «Побиванием благородного рыцаря в роще», а Зимин присматривал за лошадьми, варил в котле днем картошку, а вечером кашу и следил за звездным небом. Костик и Ростик продолжали репетиции по вечерам и даже на ходу.

Вот и сейчас, управляя повозками, Костик и Ростик продолжали учить текст.

– Получи по мордасам, проклятый воришка! – говорил Костик.

– Получи по пяткам, жадный дурак! – говорил Ростик.

Повозки медленно спускались по спирали. Зимин со страхом поглядывал вниз, высота была громадная, он представлял, что будет, если повозка сорвется. Ничего хорошего.

Постепенно начались гномовские домики. Домики были слеплены из глины и покрыты желтой соломой и тоже спускались вниз по спирали. Гномы не высовывались из домиков, вообще казалось, что поселение вымерло. Зимин даже насторожился, но Поленов сказал, что ничего необычного нет, до вечера гномы будут работать, а вечером все сбегутся на главную площадку пуэбло, она рядом с озером. А до вечера можно отдохнуть.

– Можно уже прямо сейчас начать отдыхать, – посоветовал Поленов. – Мы будем долго туда спускаться, часа два, наверное…

Зимин посмотрел вниз.

Спускаться было интересно, но и спать тоже хотелось, езда в повозке укачивала и успокаивала, поэтому Зимин устроился в соломе между реквизитом и уснул. За время пребывания в Стране Мечты Зимин усвоил простое правило: если есть возможность поспать, надо спать.

И он уснул и не увидел снов.

Проснулся Зимин от криков. Сначала он решил было, что опять началась какая-нибудь заваруха, и даже стал оглядываться в поисках какого-нибудь оружия…

Но потом Зимин услышал, что крики отнюдь не воинственные, а скорее радостные. Он выбрался из соломы и выглянул наружу.

Повозка стояла на главной площади поселения, напротив озера. На площади был сооружен невысокий помост из старых ящиков. По краям помоста торчали жаровни с горящим хворостом – на улице было уже достаточно темно. Вокруг чернела толпа гномов. Гномы были серьезные и молчаливые.

На помосте разворачивался спектакль.

В правом углу помоста размещалась сколоченная из ящиков конструкция, которая изображала дом и балкон. Под балконом стоял гном. На гноме топорщилась детская рубашечка в белый горошек, маленькие сапожки и детский берет с гигантским гусиным пером.

Гном стоял не просто так, гном стоял со шпагой. Зимин узнал шпагу с морским змеем и кашалотом, видимо, Поленов одолжил ее на время представления.

Шпага была в два раза длиннее самого гнома, но, как ни странно, торжественности обстановки это не портило. Гном держал шпагу коромыслом, на плечах.

Другой гном, стоящий на балконе, был обряжен в вечернее платье, сделанное из кружевной занавески. В дырки кружев проглядывала унылая гномовская шкура серого цвета, и это Зимина весьма позабавило.

Но гномы не считали происходящее забавным, они следили за действием серьезно и с напряжением.

– Я перебрался чрез забор, – сказал гном в берете и вывернул губу внутрь, отчего Зимин понял, что это Костик. – Закрылками любви сюда я перенесся.

– Приди ко мне, Ромео, – сказал гном в занавеске. – Томлюсь, томлюсь.

– Томлюсь и я, однако, тяжкой страстью, – ответствовал Ромео. – Но тут у нас случилась заморочка, о, Джульетта.

– Чего же там, чего? – спрашивала Джульетта.

Конструкция из ящиков пошатывалась, и Джульетта опасливо балансировала руками. Ромео со шпагой поддерживал ящики снизу. И отвечал:

– Там чуваки на мя в лесу напали скопом. Но я не промах парень, я бретер [50].

Ромео взмахнул шпагой так широко, что едва не отсек нос стоявшей на ящиках Джульетте. Зрители ойкнули, Джульетта закрыла глаза, ящики заскрипели.

– Трех человек убил одним ударом, – сказал Ромео. – Рассек от кадыка и до седалищного нерва, средь них твой брат. Мне показалось, был вторым он.

– Как? Как мой брат?

– Двоюродный, наверное. Любимец твоего отца, его наперсник.

– Печально, – отвечала Джульетта. – Мы частенько с ним резались в лапту, и в го, и в бабки.

Зимин, как уже говорилось выше, был не очень знаком с театральной классикой, но по некоторым приметам он опознал, что это «Ромео и Джульетта».

– Бежим с тобой, подруга, в Арканзас, – Ромео воздел руки. – И будем жить там в мире и достатке. Устроим огород, паслен, оливки, грядки сикомор, посадим кучно все и станем наблюдать.

– Бежим! – согласилась Джульетта. – Я буду день и ночь работать с шелкопрядом…

Она сбросила свою занавеску, Ромео дернул за нее, и Джульетта обрушилась вниз вместе с балконом. Но Ромео был силен и смог поймать свою избранницу, балкон же отбросил в толпу.

Они обнялись и, взявшись за руки, весело, с подскоками направились к натянутому в противоположном углу занавесу. Но не дошли. Остановились. Потому что из-за занавеса послышался тяжелый грохот.

– Шаги! – воскликнул Ромео, он же Костик. – Чу, слышу поступь мавра!

– Кого, кого?

– Идет! – затрясся коленями Ромео. – Идет за мной! О, мавр, страшны твои шаги!

– Кто? Кто, Ромео мой прекрасный?

– Отелло! Он – маньяк! Девятый день назад убил он Леопольдо, в ушную полость влил настой из лебеды. Грозился и меня, но я был быстр ногами, и между нами заводь пролегла.

– За что? За что? За что тебя он ненавидит?

– Отец мой и его отец товарищами были, и как-то раз они вступили в темный лес, в дубраву, где произрастают ели. Увидели горшок, набитый серебром, из-за него пустились в спор жестокий. И мой отец разбил его отцу чело. С тех пор семейства наши во вражде. Отелло же поклялся истреблять нас во всех средах, на суше, и на море, и в эфире, везде, где встретит нас, и слово держит он. И он идет!

– Бежим! – И Джульетта потащила Ромео в другую сторону.

– Поздняк! – Ромео закрыл глаза. – Поздняк. Настиг он нас, пришла она – погибель!

Топот стих. Занавес распахнулся. На сцену вышел Поленов. Поленов был страшен. На нем была деревянная бочка. Из бочки торчали руки. В одной руке был огромный мешок, в другой – несоразмерный топор. На голове – ящик, выкрашенный черной краской. Поленов потряс топором.

Зрители вздохнули.

Гномы были ему по колено, может, чуть выше.

Поленов принялся душить гномов, гномы ужасно вопили и дрыгали конечностями. Потом они обмякли, Поленов поднял их за ноги и погрузил в мешок.

Зрители обмерли.

Зимин зажал рот, чтобы не расхохотаться. Представление получилось роскошным.

– Убил… – задумчиво сказал Поленов. – Но что-то смутное я чувство ощущаю. Как будто брата я сразил, или сестру, иль тетю – ту, что в детстве я любил…

Поленов поднял мешок, заглянул в него.

– О горе мне! – Поленов уронил мешок.

Гномы резиново брякнули.

Зрители дружно вздохнули.

– О горе мне, о други! Свершилось наказание небес! В покойном узнаю родного брата, которого в младенчестве в пучине морской дракон похитил беззаконный! Семья его разыскивала тщетно. Он пал, сраженный дерзостной рукою! Убил! Убил родного брата!

Поленов трагически воздел руки.

Зимин подумал, что вряд ли у Поленова могли быть такие низкорослые родственники, но, в конце концов, ему видней. К тому же театр – искусство условностей, это знают даже маленькие детишки.

– Мученья не снесу! – Он поднял с помоста шпагу. – Остановлю существованье! Морталия! Иду к тебе! Прими меня в свои объятья!

И Поленов сунул под мышку шпагу.

Зрители охнули.

Поленов медленно осел на сцену.

Было тихо. Зимин слышал, как на озере играет рыба, вышедшая поохотиться на вечерних комаров.

Потом все взорвалось аплодисментами. Бурными. Переходящими в овацию. Гномы бесновались, как малолетние фанаты на концерте разнузданной панк-группы.

Толпа ревела и лезла на помост. Помост подмялся, гномы ворвались на сцену, подхватили Поленова и принялись качать. Другие разорвали мешок, неделикатно добыли из него Ромео и Джульетту и тоже принялись подбрасывать. Поленов подлетал в воздух с достоинством победителя и даже успевал раскланиваться по сторонам. Гномы, в силу небольшой массы тела, подлетали в два раза выше Поленова и визжали от страха. Успех был грандиозным. Зимин понял, почему Поленов решил заняться театром в Стране Мечты.

Гномы буйствовали почти полчаса. Потом ликование прекратилось, на площадь вытащили столы, и Зимин понял, что пришло время фуршета. Он вылез из фургона и направился к восседавшему за центральным столом Поленову.

– Приятного аппетита, – сказал он, приблизившись.

С достаточным вызовом сказал.

Гномы насторожились. Некоторые положили руки на дубинки и пращи. Вообще, как успел понять Зимин, гномы в Стране Мечты весьма настороженно относились к чужакам, подозрительные были гномы, напряжные.

Но Зимину очень хотелось есть. Поэтому он раздвинул Костика и Ростика, уселся на скамью и притянул к себе блюдо с тушеной рыбой. Рыба была вкусной, и Зимин принялся, не церемонясь, в нее вгрызаться.

Гномы смотрели с напряжением.

– Это наш помощник, – сказал Поленов. – Он недавно в нашей чудесной стране, немного оголодал. Он безобидный.

Гномы расслабились и вернулись к поеданию рыбы, яблок, сыров и пряников. Пиршество продолжалось. Откуда-то прикатили большущую, в рост человека бочку, пробили в дне дыру и принялись разливать по глиняным кружкам мутную пенистую жидкость. Воздух наполнился запахом кислых яблок, и Зимин решил, что гномы разливают сидр.

Тогда Зимин, у которого от рыбы разыгралась жажда, тоже решил попробовать сидра. Вообще-то раньше он никогда ничего крепче бабушкиного кваса не пробовал, но пить очень хотелось, а ничего, кроме сидра, на запивку не предлагалось. Поэтому Зимин притянул к себе большую, наверное, даже литровую кружку с напитком и осторожно попробовал. Сначала языком.

Больше всего сидр напоминал прокисший яблочный сок с небольшим добавлением сахара. Но вкус был ничего, освежающим. Похожим на крепкий квас. Зимин сделал большой смелый глоток. Так и есть. Слухи о том, что новичкам сразу дает в голову, были сильно преувеличены.

Зимин поднял кружку и выхлебал до половины. Со стуком бахнул кружку об стол. Сидр подстегнул аппетит, Зимин с удвоенным усердием набросился на печеные яблоки и пряники. Пряники были оригинальные, в виде голов гномов, по вкусу как тульские, только корицы побольше и почему-то с тмином, Зимин съел два.

И снова запил сидром.

Очередная порция сидра освежила Зимина еще больше, Зимин вылез из-за стола и подошел к Поленову.

Поленов тоже уже хорошенько освежился и был весел.

– У меня к тебе дело, – сказал Зимин и подмигнул.

– Ну? Хочешь выступить в роли Джульетты? – спросил Поленов. – Я могу посодействовать, оказать протекцию, так, по большому знакомству…

– Я не хочу играть Джульетту, – сказал Зимин. – Я хочу, чтобы ты сделал мне татуировку.

– Зачем?

– Просто.

– И что же ты хочешь? – Поленов поглядел на Зимина с лукавством. – Хо Ши Мина [51]? Или, может, этого, в черном шлеме? Многие заказывают. А может… или, может, ты русалку хочешь? Я могу наколоть тебе отличную русалку, с такой большой… хвостом. Людям тоже нравится.

С Поленовым сделался непредсказуемый приступ меланхолии, он всхлипнул и утер лицо рукавом. Зимин подумал, что с русалками, видимо, связаны не самые безоблачные моменты жизни художника.

– Многие, многие накалывают на спине русалок… – грустно сказал Поленов.

– А пошел ты со своею русалкой! – Зимина повело. – Сам себе русалку на спине наколи! Мне не русалку надо!

– Двух русалок хочешь?

– Да не хочу я вообще русалок! Ни одну, ни двух!

– А чего же ты тогда хочешь?

Поленов спросил с таким искренним удивлением, будто ему никогда ничего, кроме русалок в количестве одной или двух штук, накалывать не приходилось.

– Помнишь рыцаря Персиваля? Помнишь, как на плече ему татуировку делал?

– Тебе?

– Да не мне…

– Как не тебе? Ты же Персиваль? Я же прекрасно помню, что ты Персиваль! И татуировку делал я Персивалю. Значит, тебе. Ты что, еще одну хочешь? Нет, ты все-таки хочешь две русалки! Но за две придется заплатить как за две, я даром работать не буду, я вам не бетономешалка…

И Поленов погрозил Зимину пальцем.

– Да не мне, – Зимин не мог понять, прикалывается Поленов или нет, – а тому Персивалю, предыдущему.

– А, – улыбнулся Поленов. – Я так и знал, что ты не тот. Что ты са-мо-зва-нец… Ну а тому я уже сделал. Или он тоже еще одну хочет? Ну так пусть сам ко мне обратится, персонально, мне посредники ни к чему…

– Я тебя простым серьезным языком спрашиваю, – сказал Зимин. – Ты чего чудишь? Ты мне сделаешь татуировку?

– Хоть две, – заверил Поленов. – Одну русалку с крупной чешуей, а другую с мелкой, зернистой…

– Мне не чешую… тьфу ты, мне не русалок надо.

– Так я и знал! – Поленов снова погрозил пальцем. – Тебе все-таки нужен Хо Ши Мин! Но за него я беру как за трех русалок, не меньше, и половину вперед…

– Хватит! – тихо зарычал Зимин. – Хватит!

Поленов неожиданно пришел в себя.

– Помнишь, я говорил тебе, что у меня не все портреты получаются?

– Ну, помню… Помню!

– А ты не боишься?

– Чего?

– Что не получится? Что буду я делать татуировку, сделаю, а потом ты посмотришь, а там совсем другое? Не то, чего ты ожидал?

– Не боюсь.

Поленов забарабанил по столу пальцами. Пробарабанил от блюда с мелкой щучьей икрой, по подозрению Зимина изобилующей печеночными сосальщиками и другой гадостью, до тарелки с маленькими калачами, кроме соли, не изобилующими ничем.

– Так ты сделаешь? – с надеждой спросил Зимин.

– Посмотрим. – Поленов набрал горсть калачей и с хрустом их прожевал. – Посмотрим…

Поленов снова стал несерьезным и веселым.

– Веселись пока, дурилка. – Поленов щелкнул пальцами, гномы налили ему кружку. – Потом уже совсем невесело будет…

Поленов щелкнул еще, и Зимину тоже гномы налили. Зимин отхлебнул.

Ему было хорошо. По организму распространялось приятное умиротворение, Зимин разомлел и даже стал подумывать, не исполнить ли ему несколько лирических песен из репертуара одной западноевропейской группы. Но тут он увидел яйца.

Раньше Зимин никогда не любил яиц. Ну, мог съесть пару штук за завтраком. Но только всмятку и с майонезом. Или на крайний случай с тостом и вареньем. Яйца, сваренные вкрутую, Зимин не уважал, от них сводило пищевод.

А тут он увидел целую яичную пирамиду, сложенную на широком глиняном блюде. И Зимину здорово захотелось срубать парочку. К тому же яйца были необычные. В два раза меньше стандартных, типа перепелиных. И с интересными золотыми искорками по скорлупе.

Зимин пододвинул к себе блюдо. Выбрал яйцо покрупнее. Ткнул локтем Ростика. Ростик доверчиво повернулся, и Зимин тут же хлопнул его яйцом по лбу.

Скорлупа оказалась крепкой, лоб Ростика ее не одолел, и озадаченный Зимин треснул яйцом по столу. По яйцу побежала трещина. Зимин подцепил трещину ногтями и стал яйцо расколупывать.

Когда он очистил яйцо до половины, произошло следующее – яйцо вдруг лопнуло и разошлось по пальцам красной жижей.

Сидящие вокруг гномы шарахнулись в стороны. Зимин бросил яйцо на землю и вытер руки о стол. Огляделся.

Гномы расползались по сторонам, будто Зимин подхватил вирус лихорадки Эбола [52] или другую смертельную болезнь, передающуюся преимущественно воздушно-капельным путем. Да, лица у гномов были перекошенные.

– Чего такое? – спросил Зимин. – Чего все обконились-то? Ну, яйцо с кровянкой попалось? Если бы из него валькирия рыжая вылупилась… А так… Чего такого-то?

Но гномы убегали. Побросав еду, оставив столы, скамейки и посуду, забыв даже про бочку с сидром.

Зимин потряс головой и поглядел вокруг. Костик смотался, Ростик еще не успел. Он набивал торбу яблоками, копчеными сырами и жареной рыбой, поглядывая на Зимина с опаской.

– Что такое? – спросил Зимин. – Чего все разбежались-то?

– Кровавое яйцо – это плохая примета, – сказал Ростик. – Это к большой беде.

– Предрассудки… – Зимин выплеснул остатки сидра на землю. – Я тысячу раз такие яйца встречал, и ничего страшного не происходило. А вы всполошились…

– Большая беда будет. – Ростик быстро собирал еду. – А тот, кто яйцо разбил… тот… тот беду приносит.

Зимин икнул. Площадь была уже пуста. Даже Поленов и то куда-то сгасился, хотя вряд ли он испугался яйца.

– Ну и пошли вы все… – сказал Зимин. – Медленными шагами…

Он плюнул на стол и направился к бочке. На полпути посмотрел вверх. Созвездия Больших Медведиц плясали на темнеющем небе, к горлу подкатывалась тяжелая тошнота. Неожиданно земля рванулась навстречу и треснула Зимина по лбу. Совсем как рассказывали.

Потом, почти сразу же, Зимина стали кусать за пятку.

Зимин открыл глаза и обнаружил, что на дворе утро, а за пятку его кусает Костик. Вернее, не кусает, а дергает чугунным волком для колки орехов.

– Чего тебе? – спросил Зимин.

– Вставай, – в поле зрения Зимина вошел Поленов. – У нас проблемки…

– Ты отравился мочеными яблоками? Или сделал русалок гномовскому вождю?

Зимин с трудом расхохотался, потому что горло распухло.

– Да нет. Выгляни наружу.

– Выгляни в окошко, дам тебе горошка… – Зимин с трудом сел.

Голова кружилась еще сильнее, чем вчера. Во рту будто крыса сдохла, сердце прыгало, а руки неприятно тряслись. Зимин привалился к борту повозки и выглянул наружу.

И увидел. Озеро. Сначала озеро показалось Зимину коричневым, затем он понял, что оно совсем не коричневое, а красное. Багровое.

Краснота распространялась по озеру широкими кругами, будто кто-то кинул в центр большой кусок красной ртути, она ушла на дно, а потом всплывала вверх порциями. Кое-где еще виднелись полосы голубой воды, но их было мало, их затягивала медленная алая пелена.

По поверхности в большом количестве плавали остроносые белобрюхие рыбины и даже птицы, белые чайки. Зимин подумал, что, может, это у него в глазах такая пелена красная, и протер глаза кулаком, но пелена не исчезла.

– Это труба, – сказал Поленов. – Нам всем труба…

– Вода покраснела… – прошептал Зимин. – Почему?

– Не знаю… – покачал головой Поленов. – Я слышал о таком. Может, и ты слышал. Вода обратилась в кровь, и умерли все травы…

– Чего-то слышал, – согласился Зимин. – Кажется, кино такое было. Или игра…

– Это из Библии. Мне кажется, что Мир Мечты ждет какая-то беда…

– Беда не беда, а вода просто так не краснеет. Почему она покраснела?

– Откуда я знаю? Может, это твои красные волки. Этого мы не узнаем уже… Вообще, надо сматываться.

Поленов был явно испуган.

– Лошади запряжены? – спросил он.

– Только в эту повозку… – растерянно сказал Ростик. – Остальных не успели пока…

– И не успеем, – Поленов постучал себя по лбу. – Не успеем! Тук-тук-тук, однако…

– Они идут, – прописклявил Костик. – Они идут из города…

– Кто еще? – Поленов перебежал на другую сторону повозки.

Высунул голову.

– Ах ты, блин, – Поленов треснул по ящикам. – Попали…

Зимин с трудом перекатился к другому борту, выглянул. Со стороны города молча приближалась толпа гномов. Даже не толпа, а стена. Широкая серая стена.

Зимин с тоской посмотрел вверх. До выхода из ямы было далеко.

– Оружие какое-нибудь есть? – спросил Зимин, хотя и понимал, что оружие тут не поможет, разве что ядерное. Но ядерного под рукой не нашлось.

Гномы окружили повозку.

– Вот и все… – сказал Костик.

И потихонечку заплакал.

Зимин посмотрел на Поленова.

– Ничего еще не все, – сказал Поленов. – Все – это когда совсем все, а сейчас все еще не совсем.

Поленов отряхнул с одежды солому, принял деловое выражение лица и вышел на корму повозки. Зимин высунулся за ним.

– Вы пришли поблагодарить за наше вчерашнее выступление? – засмеялся Поленов, но смех у него был натянутый и испуганный.

Гномы загудели. Зимин отодвинул Поленова и выступил рядом.

– Ну, вытащил я вчера это яйцо! – крикнул он. – Ну и что? Я совсем не хотел это яйцо вытаскивать. Я вообще яйца не люблю…

Поленов попытался его оттолкнуть в глубину, но Зимин не оттолкнулся.

– Он! – Гномы указывали своими мелкими пальчиками на Зимина. – Он навлек на нас беду! На нем печать! На нем знак!

Зимин быстро себя осмотрел, но никакой печати не увидел, видимо, имелась в виду фигуральная печать.

– Это на вас печать, придурки! – неожиданно для себя самого крикнул Зимин. – Печать глупости! Вы просто засранцы!

Гномы на минуту оторопели. Затем толпа подступила к повозкам совсем уж вплотную. К Зимину потянулись серые ручки. Гномы закричали:

– Это он! Побьем его! Бросим его в озеро!

– Стойте! – попытался остановить гномов Поленов. – При чем здесь он…

Но гномы упрямо наступали. Костик и Ростик испуганно забрались в ящики. Зимин поискал глазами ящик и для себя, но ящика достаточных размеров под рукой не было. Тогда Зимин подумал, что не пристало благородному рыцарю прятаться по всяким ящикам. Благородный рыцарь должен встречать свою судьбу, стоя на твердых ногах, а не лежа в позорном ящике из-под кураги. Зимин придал лицу неустрашимости.

Снаружи послышались крики и характерный свист раскручиваемых пращей. И вдруг все стихло.

– А вот и фюрер, кажется, – прошептал Поленов. – Может, поговорим в повозке?

Полог откинулся, и внутрь упругим мячиком запрыгнул старший гном. Старший гном ничем не отличался от своих собратьев. Ни короны, ни горностаевой мантии, ни даже нарукавной повязки. Просто более умное лицо. Видимо, для того чтобы добиться успеха в гномовской среде, этого было вполне достаточно.

– Плохи дела, – старший гном уселся на пол. – Вода стала красной – очень плохая примета. И пить ее нельзя. Он, – гном указал пальцем на Зимина, – он принес нам несчастье. Он расколол красное яйцо.

– Послушай, Майло, – начал Поленов терпеливо, – вода стала красной не от яйца, вода стала красной от железа в почве, только и всего. Через неделю краснота уйдет в осадок, и все будет нормально.

– Через неделю мы все вымрем, – сказал Майло. – Или даже раньше. От жажды. Гномам надо много пить, чтобы не высохнуть…

– И что делать?

– Отдай нам его.

Майло указал пальцем на Зимина.

– Мы бросим его в озеро. Если он утонет, значит, он виноват. Если он не утонет, значит, он не виноват. Все просто. В любом случае, мы бросим его в озеро, и вода очистится.

– Так вопросы не решаются, Майло. – Поленов выхватил из кармана плоскую коробочку с леденцами. – Это просто несерьезно…

Он откинул крышку. По повозке пополз дынный запах. Поленов закинул в рот леденец и предложил старшему гному.

Майло протянул было руку, но потом отдернул. Поленов ухмыльнулся и протянул коробку высунувшимся Костику и Ростику. Те одним леденцом не ограничились, набили за щеки не меньше чем по дюжине и сразу спрятались, опасаясь, что Поленов передумает.

– Теперь жить здесь нельзя, – сказал старший гном. – Это место отравлено краснотой…

Поленов огляделся и сказал шепотом:

– Знаешь, Майло, разные слухи ходят… Ходят слухи, что здесь…

Поленов обвел рукой как бы все окружающее пространство.

– Что здесь появился… как бы это сказать…

– Воин зла, – вставил Зимин.

– Вот именно, – кивнул Поленов. – И этот, с позволения сказать, воин зла, он как-то связан… как-то связан с красным цветом. Это проклятие – оно не только на вас распространяется, оно, похоже, везде. Так что от привычки жить на одном месте придется отказаться…

– Мы не уходили никуда от своего пуэбло дальше чем на лигу, мы не знаем, что там.

– Тут недалеко лес. А в другую сторону тоже степь, а потом лес.

– В лесу лесные гномы, а мы гномы степные, – ответил старший. – В степи привыкли жить, в земляных ямах.

– Придется менять образ жизни, я же говорю, – сказал Поленов. – Приходят другие времена. Знаете, что я вам предлагаю? Я вам предлагаю новую жизнь. Кочевую. У вас же полно повозок? Грузимся в повозки и вперед! Степь большая.

Снаружи послышался шум, как будто тысяча ложек ударила в тысячу тарелок. Майло вдруг как-то сжался и сказал:

– Не получится степь. Новая жизнь тоже не получится. Бегите лучше, все разозлились. Могут…

С повозки сорвали материю. Вокруг были гномы. Одни гномы, наверное, все гномы, которые только жили в воронке. Гномы были озлоблены.

Майло проворно соскочил с повозки и скрылся между своими.

Гномы молчали.

– Граждане гомункулюсы, не надо волноваться! – крикнул Поленов. – Мы все исправим…

– Сам гомункулюс! – крикнули гномы.

Они разом шагнули к повозке и принялись раскачивать ее. Усердно, с таким усердием разгневанные антиглобалисты раскачивают полицейские водометы аргентинских внутренних войск.

– Образумьтесь! – крикнул Поленов. – Вода восстановится. Восстановится, вот увидите, это просто геология…

Повозка подскакивала, Зимин ухватился за проволочную дугу, стараясь удержаться и не вывалиться наружу. Ему вспомнилась старая немецкая хроника про подготовку диверсантов. Диверсантов сажали на площадку, площадка подпрыгивала на домкратах, по периметру стояли эсэсовцы с автоматами и собаками. Собаки бросались на будущих диверсантов, над их головами автоматчики пускали очереди, при этом диверсанты должны были передавать в эфир сообщения о перемещении вражеских войск.

Сейчас Зимин чувствовал себя настоящим диверсантом.

– Отриньте зло, несчастные! – воззвал Поленов. – Откройте сердца добру…

Из-за тряски это звучало так: о-о-от-крой-й-й-те-сер-ца-доб-б-ру-у-у…

Кто-то кинул в Поленова помидором, и про добро он замолчал.

Гномы внезапно отступили. Повозка перестала раскачиваться. Зимин грохнулся на дно.

– Надо бросить его в озеро! – крикнули гномы. – Бросьте его в озеро, и вода станет как прежде…

– Да пошли вы! – крикнул Зимин. – Уродцы каучуковые, щас сам вас в озеро побросаю…

– Не надо! – зашипел Поленов.

Но Зимин уже не мог остановиться.

– Да! – орал он. – Это я кинул вам эту красную гадость! Тоже мне, любители театра! Будет вам театр! И не пройдет и трех дней, как здесь появятся красные волки! Они устроят вам театр! Будет вам «Конек-Горбунок», будет вам «Фауст Патрон»…

Гномы замолчали, а потом снова принялись раскачивать повозку.

– И каюк вам настанет! – крикнул Зимин. – Полный каюк…

Свистнули пращи. Зимин привычно хлопнулся на дно повозки. Сверху посыпались камни.

Поленов прикрылся ящиком.

– Видимо, по-хорошему не получится! – крикнул он. – Придется по-плохому. Держитесь!

Поленов сунул руку за пазуху и швырнул в толпу кожаный мешочек.

Грохнуло, что-то лопнуло, последовала вспышка, гномы прыснули в стороны. Зимин зажмурился и свалился на дно. Поленов прыгнул на место возницы, хлопнул в ладоши, свистнул. Выхватил свою шпагу, хлопнул плашмя по лошадиному крупу. Лошади рванули. Гномы шарахались по норам. Поленов орал и гнал повозку по спирали наверх. Костик и Ростик перекатывались по дну, как большие круглые орехи.

Зимин валялся на дне повозки. Из левого плеча у него торчала тонкая блестящая игла. Игла пробила плечо насквозь. Плечо не болело. Но когда Зимин пробовал его пальцем, оно ничего не чувствовало.


Глава 26

Город гоблинов

<p>Глава 26</p> <p>Город гоблинов</p>

Зимину казалось, что он уже видел океан.

Когда он умирал, ему все время мерещилась вода, и про себя Зимин решил, что это океан. Согласитесь, умирать возле океана гораздо приятнее, нежели возле воды, образованной разложившимся сознанием.

Умирал Зимин довольно долго. Так долго, что, в конце концов, он понял, что, скорее всего, так и не помрет. Во всяком случае, в Стране Мечты. Когда он понял это, он стал смотреть на океан по-другому, спокойно и с удовольствием. А потом и вообще отрубился.

Зимин довольно часто отрубался, большую часть времени пребывая в отрубе. А в промежутках ему чудились голоса.

Глаза открыть сил у Зимина не было, а голоса звучали далеко и здорово искажались. Будто в конце широкой длинной жестяной трубы беседовали две гигантские лягушки. Определить, кто это, Зимин не мог, да и сил у него не было. Как, впрочем, и сил определить, звучат ли голоса у него в голове, или он на самом деле их слышит.

– Подыхает? – спрашивал кто-то.

– Угу, – отвечал другой. – Заражение крови. Типичное. Я такое видел как-то раз, у меня братец на серп ржавый напоролся. Пришлось ему переливание крови делать. То же самое было, как и у этого. Видишь, вся морда красная?

Это у меня заражение, думал Зимин. А потом думал, что это, может быть, ему только кажется. Эти голоса кажутся…

Голоса пропадали, а потом снова появлялись.

– Ну, как?

– Так же.

– Без улучшений?

– Какие тут улучшения…

– Жалко. Столько сил потрачено… Можно чего-нибудь сделать?

– Укол. Надо сделать укол… А может, даже два. А так сдохнет, игла гномовская была какой-то дрянью смазана…

Пауза.

– Может ли быть…

Пауза.

– Ты хочешь спросить, могла ли быть эта игла… не случайной?

– Ага. Примерно так. Кто-то проведал про всю нашу операцию…

– Нет. Отравленная игла – случайность. Гномы часто используют такое оружие. Я в этом уверен. Никто ни про что не знал. Секретность абсолютная, ты же знаешь…

– Знаю…

Пауза.

– Боюсь, что в последнее время… Что-то неспокойно в последнее время. По-настоящему неспокойно. Я чувствую, они подобрались слишком близко. Надо вытащить этого дурачка, он мне нужен…

– Понимаю. Вполне тебя понимаю. Если человек гибнет здесь, то у него в девяноста девяти процентах случаев абсолютно стирается память. А тебе ведь нужно, чтобы он помнил…

– Нужно. Ой, как нужно. Поэтому вытащи его, будь добр. Не хочу, чтобы из-за какого-то глупого гнома все пошло к черту. Столько усилий…

– Я не могу его вытащить. Я не Айболит, Айболиты бывают только в сказках. Кстати, почему у нас тут нет Айболита?

– Ты же знаешь, придумать человека сюда нельзя. И затащить сложно. А сами Айболиты сюда не очень спешат, чего им здесь делать?

Пауза.

– Хотя над этим не мешало бы поработать. Над Айболитом. А он ничего не слышит?

– Не. Сейчас ничего. А если слышит, то не понимает. В таком состоянии… Мозги кипят. Яд отключает слух и зрение. Короче, если ты не достанешь мощных антибиотиков, он отбросит копыта. Времени мало.

Пауза.

– Ладно. Жди. Я скоро. Потом не забудь ему сделать…

Смех.

– Не забуду, не беспокойся. Смотри, у него пальцы шевелятся.

– На ногах?

Зимин отключился в очередной раз.

И снова ему почудилась вода. Только в этот раз он знал, что это не океан, а река. Река и пески. И на этих песках он обнаружил, что все дно реки засыпано большими золотыми наручными часами. Зимин стал собирать часы в мешок, собирал, собирал, а потом почувствовал, что мешок тянет его вниз, сквозь песок. Зимин проваливался и проваливался, но бросить мешок ему было жалко, он провалился уже по плечи, но мешок не брос