Эдуард Веркин

Большая книга ужасов. 1


Чудовище с улицы Розы

Глава I

Это конец

Глава II

В клетке

Глава III

Кики пропал

Глава IV

Ненавижу кошек

Глава V

Прибытие

Глава VI

Ночь на яблоне

Глава VII

Прятки

Глава VIII

К вопросу о пропавших без вести

Глава IX

Чердак

Глава X

Интервью с Коляскиным

Глава XI

Ведьмин глаз

Глава XII

Ночь после праздника

Глава XIII

Черная собака

Глава XIV

Повешенный

Глава XV

Предатели

Глава XVI

Черная поляна

Глава XVII

Чудовище с улицы Розы

Глава XVIII

Как я умер

Глава XIX

Время охоты

<p>Чудовище с улицы Розы</p>
<p>Глава I</p> <p>Это конец</p>

Кажется, все было так.

– Пошел, – сказал я тогда Баксу.

Я еще договаривал это короткое слово, оно еще прыгало у меня на языке, а Бакс уже несся вперед. Он двигался так резко, что ноги его сливались в размытое пятно, совсем как у гонящегося за антилопой гепарда. Издали Бакс был похож на большую ожившую кляксу. На злую черную пулю, выпущенную из бесшумного духового ружья. Прямо в цель.

Когда я пробежал метров сорок, Бакс опередил меня уже метров на тридцать, а может, даже и больше. Бакс, несмотря на свои внушительные размеры, совсем не был увальнем. Он был сильным и быстрым. Гораздо сильнее и резвее меня. Именно поэтому я и послал его первым.

Мы неслись между яблонями, быстро, как только могли. Так быстро, что я даже не успевал дышать, вдыхал через раз. Взрыв-вдох, взрыв-выдох. Думать я тоже не успевал. Да и не о чем было больше думать.

Мы выскочили на лужайку.

Ли увидела нас и радостно воскликнула:

– Эй, ребята! Привет!

Бакс не снизил скорости.

Когда-то в детстве я видел картинку. Поле со скошенной травой, озерко, гуси купаются. К гусям с двух сторон подкрадываются лисы. Нарисовал один мальчик. Картинка была удивительна тем, что художник увидел все это, как бы с высоты птичьего полета. Белые горошины гусей и острые стрелки лис. И это придало всей сцене необыкновенную живость и какую-то даже трагичность. Когда смотрел на нее, я ясно видел, что произойдет в следующее мгновение: лисы рванутся, гуси заорут, ветер поднимет белые перья…

И, приближаясь к Ли и Римме, я вдруг увидел все происходящее, как бы глазами того мальчика-художника. Сад, яблони, трава, на небольшой полянке гуляют две девочки. И мы с Баксом направляемся к ним. Пройдет несколько мгновений, и ветер поднимет…

– Бакс!!! – крикнула Ли. – Стоять!

Мы не остановились.

И Римма все поняла. Сразу. Она выдвинулась вперед и присела. Ли испугалась, успела еще крикнуть:

– Стоять!!!

Бакс шел первым. Мой расчет был точен. И Бакс прыгнул. Римма инстинктивно выставила вперед руку. Бакс повис на ней и потащил Римму вправо.

Потом подоспел я. Прыгнул, и меня было уже не остановить. Краем глаза я увидел, как в обмороке оседает на траву Ли.

Затем я врезался в Римму.

<p>Глава II</p> <p>В клетке</p>

Скоро меня убьют. Вероятнее всего, в конце этой недели. А может, и на следующей. Убьют. Убьют, тут уж ничего не поделать.

Они должны меня подержать тут еще какое-то время, потом отправить куда подальше, в какую-нибудь спецшколу для особо неодаренных. Там со мной начнут заниматься психологи, станут ставить на мне опыты, будут показывать мне кляксы и спрашивать, что я в этих кляксах вижу…

Но этого не случится.

Потому что скоро меня убьют.

Я понял это, как только в мою комнату вошел Белобрысый.

Он улыбнулся, сел на стул и угостил меня леденцами. Затем представился. Психолог. Очередной психолог, он хочет мне помочь, он большой специалист по девиантному[1] поведению среди несовершеннолетних и знает, как действовать в подобных случаях. Если я буду сотрудничать, он мне поможет.

Я сказал, что готов сотрудничать. И в том, что он мне поможет, я тоже не сомневался. Он поможет мне отправиться на тот свет с минимальными для меня усилиями.

– Ты интересный мальчик. – Белобрысый смотрит мне в глаза. – Очень интересный…

И он рассказывает мне о том, что современная наука шагнула далеко вперед и таких, как я, лечат и успешно возвращают в общество. Я согласно киваю. Я вижу, что в глазах Белобрысого прыгает моя смерть.

Просить бесполезно. Белобрысый меня не пощадит, а он тут самый главный. Это видно.

Он сидит напротив меня и улыбается.

Мне с ним не справиться, он гораздо сильнее меня. Он гораздо сильнее даже Риммы. Белобрысый прибьет меня одной рукой, даже не вставая со стула. А Бакса больше со мной нет.

Мне скучно без Бакса, я к нему привык. Я купил его на базаре у одной женщины. Она не знала, какой он породы, называла его «собачкой» и просила сто пятьдесят рублей. У меня было двести, нам, сиротам, полагается ежемесячная помощь от государства, я заплатил и сунул под куртку похожее на валенок существо. Дом, в котором я тогда жил, располагался за городом, воспитанники вели подсобное хозяйство, и пристроить в нем собаку не составило никакого труда. Бакс вырос быстро и вырос большим, сильным и умным. Все его любили, и у меня никогда не было проблем с его содержанием. Во всех приютах, в которых я побывал за свою жизнь, Бакса принимали и любили.

Теперь его нет. Мне без него тяжело, я к нему привык.

А вообще здесь неплохо. Видимо, это какая-то новая клиника или тюрьма, экспериментальная или построенная на деньги каких-нибудь там миллионеров и спонсоров. У меня отдельная комната с кроватью, двумя стульями и телевизором. Правда, телевизор подвешен высоко, почти под потолок, а экран забран сеткой, но все равно это здорово. У меня никогда не было своего телевизора и своей отдельной комнаты, вся моя жизнь с самого начала была сплошным общежитием. Хотя нет, в доме у Ли у меня была и своя комната, и свой телевизор, только недолго. И холодильник в кухне, в который можно залезать в любое время.

Здесь холодильника нет, зато есть трехразовое питание. Утром, в обед и вечером. Кормят хорошо, я даже немного поправился. Это и неудивительно, двигаюсь я мало. Зарядки здесь не предусмотрено, все свободное время я лежу на кровати и смотрю в телевизор. Книжек мне не выдают, иногда приносят газеты, ведь отсутствие газет нарушает мои гражданские права.

Гулять меня не выпускают, как особо опасного. Я ведь очень опасен, даже несмотря на перелом… Кстати, перелом мне они залечили. Даже, кажется, вставили в кость стальной штырь для крепости. Так что я теперь здоров. Почти здоров – некоторая скованность в локтевых движениях все равно наблюдается, и еще я слегка хромаю. Это от пойнтеров.[2] Но с этим можно жить.

Они меня вылечили. Белобрысый специально проследил за этим, лично проследил. Зачем это ему надо, не понимаю. Зачем меня лечить? Чтобы отправить на тот свет здоровеньким? Это даже как-то обидно. Кругом полно больных и голодных, а лечат меня. Смертника. Вот так.

Я думаю, что Белобрысый делает это специально, чтобы в случае чего отвести от себя подозрение. Типа он сделал все, что мог, даже здоровье ему поправил, но ничего не получилось, угрызения совести пациента оказались не совместимы с жизнью…

На прошлой неделе ко мне приходил очередной психолог с учениками. Когда ко мне приходит такая компания, меня забирают из моей комнаты. Два здоровенных, как шкафы, санитара ведут меня направо по коридору, в специальный бокс, где есть все нужное для мозгокрутства. Иногда мне в голову приходит идея: а что, если взять да укатать этих мужиков, и попробовать удрать?

В принципе это выполнимо. Если я буду достаточно быстрым и если мне повезет, я смогу вырваться от них. А дальше что? Куда бежать? Судя по глухой тишине и отсутствию окон, я нахожусь в подвале. Может, на первом уровне, а может, на десятом. Даже если я убегу, я не смогу выбраться на поверхность.

Так вот, на прошлой неделе ко мне заходил психолог с учениками. Я им очень интересен. В последнее время участились случаи, подобные моему, и они собираются провести исследование и написать серьезную научную работу. Юные психологи светили мне фонариком в зрачки, тесты какие-то проделывали. Определите, какая из фигур на этом рисунке лишняя. Заставляли веревочку в кольцо протаскивать, будто я обезьяна какая! Здорово меня затрепали, я не выдержал и даже рыкнул на них. Так они отскочили все от стола и сразу же позвали санитаров. Те ворвались в бокс, заломили мне за спину руки и сунули под нос шокер. Искра заплясала у меня перед глазами, и я сразу стал смирным и послушным, как ягненочек. А эти психологи тут же бросились писать в свои блокноты: «крайняя степень агрессии», «крайняя степень опасности», «крайняя степень социопатии[3]«… Чушь, короче, писали. Фотографировали тоже. А перед уходом психолог сказал этим своим ученикам, что, мол, несмотря на все что я натворил, со мной надобно поступить гуманно, мы ведь не в каменном веке живем. Ученики согласно закивали.

Тогда я втянул посильнее воздух, как бы определяя, кто из них пахнет вкуснее, и аппетитно облизнулся – психолог и его команда стремительно свалили, только я их и видел. Удрали, оставив после себя в воздухе запах больницы. Спирт, лекарства, резиновая обувь. Хоть какое-то разнообразие. Один даже карандаш свой забыл, я этот карандаш спрятал. А санитары меня сразу бац – фейсом об тейбл.

Больно. Так и живем. Но карандаш не заметили.

Или еще. Тоже на прошлой неделе. Приперлись две дамочки с фотоаппаратами. Не знаю уж, кто их пустил, обычно ко мне никого не пускают. Нельзя. А они из какого-то журнала глянцевого, пишут статьи типа «Пришельцы похитили свинью-рекордсменку». А я фигура заметная, как говорят в таких журналах, ньюсмейкер.[4] Дамочки угостили меня домашними сырными шариками и давай проливать надо мной слезы. Что я не виноват, что я такое несчастное существо, жертва этого жестокого мира, неправильного устройства общества. Утешать меня давай, говорили, что уже начат сбор подписей за мое помилование, что меня помилуют, а потом непременно вылечат. И я стану хорошим мальчиком и уже никого никогда не прикончу…

И фотографировали меня с разных сторон. И так и сяк.

Этих я не стал пугать, сырники были вкусные.

Интересно, думал я, каким же надо быть полным придурком, чтобы подписаться под прошением о моем помиловании? Я бы сам себя, если бы, конечно, не знал всей правды, никогда бы не помиловал.

Но меня помилуют. Я еще маленький, к тому же псих. Меня лечить надо.

Но Белобрысый не будет меня лечить, и уж, конечно, он меня не помилует. Выждет удобный момент и прикончит.

Я надеюсь, это будет газ. Мне хочется, чтобы это был газ. Я слышал по телевизору, что газ – самая приятная и безболезненная смерть. Раз, и все – сон. Раз – и ты уже на зеленом лугу, в краях, богатых дичью, в месте, где нет никого, кто был бы тебе неприятен. Белобрысый подойдет ночью к двери и выпустит под нее газ из баллончика. И никаких следов в крови, сердце остановилось, и все. А он будет смотреть на меня через стекло двери… Впрочем, не буду забегать вперед.

Почему я все это тут рассказываю? А рассказываю я все это потому, что мне совершенно нечего делать. Целыми днями я лежу на койке, смотрю в стену. Иногда в телевизор. Читаю что-нибудь в газетах.

Два раза в час в дверь заглядывает дежурный. Он минуту смотрит на меня пустыми глазами, потом исчезает. Бывают дни, в которые я, кроме этой рожи, ничего больше не вижу. Последние часы я проведу в одиночестве.

По местному телеканалу крутили передачу про проблемы воспитания подрастающего поколения, про меня там тоже был сюжетец. Показывали Па. Па от меня отказался. Его спросили, почему я такой, а он понес чушь об ответственности, о просчетах в воспитании, о дурной наследственности, а потом сказал, что он не виноват, он со мной знаком всего полгода, за полгода ничего не успеешь…

Я не очень расстроился, это ведь было правдой.

После Па показали Ма. Ма заявила, что ей за меня стыдно, а больше ей нечего сказать. И отвернулась.

Ли ничего не сказала, ее не показывали по телевизору. Это хорошо. Если бы еще и она чего-нибудь булькнула, я не знаю, что стал бы делать. Повеситься тут нельзя, выручат. Откусить язык и истечь кровью, как японский ниндзя, я не смогу решиться. Один мужик отломал ножку у кровати, налил водой, вставил пыж из резины, а поверх него жеваных газетных шариков. Привязал один конец к батарее, а другой приложил к виску. Ночью вода нагрелась, расширилась, и шарики снесли мужику полбашки. Но это слишком сложно технически. Так что буду пока жить. Что еще остается делать?

Так вот. Возвращаясь к вышеподуманному. Скорее всего это будет газ. А может, Белобрысый подсыплет мне в суп какого-нибудь крысомора. Мало ли?

Или укол. Мне сделают успокаивающую инъекцию или там витамины, а в шприце случайно окажется какой-нибудь яд.

Или… да мало ли что? Белобрысый может запросто вывезти меня куда-нибудь за город и просто пристрелить. У него есть пистолет, видимо, он положен ему по должности. Однажды Белобрысый заглянул ко мне. Он часто заходил, почти каждый день. Я сидел за столом и смотрел телевизор. Он вошел и устроился напротив меня.

Я что-то почувствовал, какую-то угрозу и покосился на видеокамеру в углу моей комнаты. Все нормально, огонек горит.

Белобрысый посмотрел в ту же сторону.

– Она отключена, – улыбнулся он. – Я же тут все-таки главный. Огонек – это так, для отвода глаз.

Белобрысый засмеялся. Засмеялся точно так же, как она. И вдруг резко выхватил серебристый пистолет и положил его на стол. Прямо между нами.

– Попробуй, – усмехнулся он. – Вдруг получится.

Искушение было велико, но я все-таки удержался. Если он такой же, как Римма, то он гораздо быстрее меня, я даже руку не успею протянуть.

– Тогда я. – Он взял оружие и уставил его мне в лоб.

Я знал, что он не выстрелит. Это слишком явное убийство. Он сделает это позже. Я знаю это. Я это чувствую.

Вы спросите меня: почему я не жалуюсь и не прошу никого о помощи?

Во-первых, тут некому жаловаться. Белобрысый тут главный. Во-вторых, у меня синдром богадельни.[5] Дети, которые всю жизнь провели в приютах, детских домах, центрах временного пребывания и других подобных заведениях, не жалуются. Даже в самом маленьком возрасте. Они молчат и сами решают свои проблемы. Так и я. К тому же, если я буду всем говорить, что здешний начальник собирается меня убрать, мне все равно никто не поверит.

А он собирается. По-другому он просто не может. Он ведь точно такой, как она.

И он меня уберет. И не только потому, что месяц назад я расправился с девочкой по имени Римма.

Но еще и потому, что я вижу, кто он на самом деле.

<p>Глава III</p> <p>Кики пропал</p>

Я придумал, чем себя занять. У меня много газет и есть забытый психологами карандаш. Я затачиваю карандаш о спинку кровати и пишу мелкими-мелкими буквами на полях газет свою историю, потом отрываю поля, скатываю в мелкие трубки и прячу в тайник в подошве ботинок. Порою я думаю, что, если вдруг кто-нибудь когда-нибудь найдет мой рассказ и опубликует, он вполне может его озаглавить «Рукопись, найденная в ботинках».

Я рассказываю все это для того, чтобы убить время, которого у меня в избытке, я рассказываю это в расчете на то, что мои газетные трубочки хоть кто-то найдет. Тогда он будет знать, как все получилось. И тогда у него будет шанс. А еще я хочу, чтобы хоть кто-нибудь узнал, что я не псих, не сумасшедший и не лгун. Чтобы хоть кто-нибудь узнал правду.

Сразу хочу предупредить, что рассказ мой будет сбивчивым. Может даже показаться, что я перескакиваю с одного события на другое, из прошлого в настоящее и так далее. Это так. Вы, наверное, это уже заметили. Просто я не знаю, как рассказать все по-другому. Я сижу в своей камере и описываю то, что происходит со мной сейчас, в этот конкретный день. А потом я начинаю вспоминать, что случилось тогда, месяц с небольшим назад. Вот поэтому такой разнобой и получается. Порой я вставляю для ясности несколько мыслей, которые, как мне кажется, поясняют происходившее. А иногда и не вставляю.


Это была абсолютно черная собака. Черная, как смола, которой покрывают дороги. Собака стояла возле изгороди и чесала бок. Затем она остановилась и посмотрела в мою сторону.

Холод.

Я закрыл глаза. А когда открыл, черной собаки уже не было.

Показалось, подумал я. Я снова закрыл глаза и снова уснул. Солнце светило через закрытые веки, и сон мой был крепок и безмятежен. Что может быть лучше полуденного сна в старом, чуть поскрипывающем кресле-качалке?

– Бакс!

Я повернул голову. Бакс насторожил уши и поглядел на меня.

– Бакс!

Я зеваю и потягиваюсь, хрустя суставами.

– Бакс, зараза такая!

Бакс смотрит на меня. Я киваю.

Бакс вскакивает на ноги.

– Сэм!

Это она меня зовет. Ли. На самом деле ее зовут, конечно, не Ли, а Елизавета, но кто, скажите, будет называть так двенадцатилетнюю девчонку? Правильно, никто. И все зовут ее Лиза. А я еще короче – Ли. Потому что Лиза – слишком глупо и мне не нравится, похоже на «лизать».

– Бакс! – кричит она. – Сэм! Идите сюда!

– Ли! – отвечаю я и спешу через кусты на голос.

Кстати, я тоже не Сэм. Это мое прозвище. Так меня все называют. Мое настоящее имя Семен. Сеня. Но Семен длинно и старомодно. Раньше меня звали Сеном, но это вообще не то. В итоге я получился Сэм. Так и коротко, и мне нравится. В том месяце у меня был день рождения, и Ли подарила мне серебряный доллар с дырочкой. Я спросил, при чем тут доллар. Ли же сказала, что $ – на самом деле это объединенные латинские буквы U и S, что означает одновременно и United States, то есть Соединенные Штаты Америки, и Uncle Sam, то есть Дядя Сэм. Мне такой умный подарок очень понравился, я прицепил доллар на цепочку и так теперь с ним и хожу. И каждому понимающему человеку сразу видно, что я – Сэм.

Сэм и Бакс.

Как появилось имя Бакс, я не очень-то и помню. Кажется, кто-то назвал его Собакой Баскервиллей, сокращенно Баск. Но Баск не очень удобно звучит, так что постепенно он переименовался в Бакса. Ему, кстати, Ли тоже подарила доллар. Тут уж понятно почему – Бакс. Бакс, он доллар и есть.

– Бакс! – зовет Ли. – Сэм!

Я киваю еще раз. Бакс срывается и пролетает через кусты. Я следую через кусты за ним.

Бакс уже несется к Ли. Он ее уже видит, но остановиться не успевает. Это он специально. Спотыкается и летит вверх пузом, дрыгая в воздухе ногами. Шлепается на спину. Это он специально, я-то его знаю. Ли очень нравится, когда он так вот переворачивается и шлепается. Она думает, что Бакс неуклюжий, жалеет его.

– Какой он у тебя сундук, Сэм! – смеется она. – Как ты совсем!

Я смущенно улыбаюсь.

Ли хватает Бакса за уши, он злобно рычит.

Ли смеется.

– Я ловчее тебя! Ты, увалень!

Сама Ли ходит на гимнастику, и поэтому она очень ловкая.

Но Бакс все равно ловчей. Он ведь собака. А любая собака в десять раз ловчее самого ловкого человека. Вот, например, Ли очень любит неожиданно щелкать Бакса по носу. Не знаю, чего уж интересного в том, чтобы щелкать пальцем по мокрому собачьему носу, но многим людям это нравится. Ли тоже. За те доли секунды, что ее рука тянется к его морде, он может отпрыгнуть по крайней мере пять раз, но, чтобы сделать ей приятное, он сдерживает рефлексы и дожидается, когда ее палец коснется кончика его носа. Я-то его, хитрюгу, знаю.

– Попался! – радостно крикнет тогда Ли, а я сделаю вид, что жутко расстроен неловкостью своего пса.

Затем она назовет его еще раз сундуком и угостит собачьим печеньем. Я сделаю пальцами запрещающий знак и возьму печенье сам.

– Ты чего? – удивится Ли. – Ешь собачье печенье?

– Ага. Оно вкусное. Вот попробуй!

Ли тоже берет круглый сухарик прямо из-под носа жалобно скулящего Бакса. Пробует.

– И в самом деле вкусное. Только несоленое.

– Собакам соленое и сладкое нельзя, – объясняю я. – А сухарики вкусные, мы раньше всегда их ели. Поешь, водичкой запьешь, и все в порядке.

– А чего Бакс их не кушает? – спрашивает Ли.

Бакс скулит громче. Я разрешительно подмигиваю ему. Он зарывается мордой в сухари и аппетитно хрустит.

– Хороший. – Ли снова щелкает его по носу.

Бакс не обращает внимания, не уворачивается. Пусть Ли думает, что это она у нас тут самая быстрая.

– У нас тоже раньше собака была. – Ли треплет Бакса по голове.

Ей можно. Из остальных никто не решается, разве что Ма. Да и то с опаской.

– Собака была у нас. – Ли гладит Бакса по спине. – Породы лабрадор. Только ее потом машиной сшибло. А ты, Бакс, злодей! Кто в гостиной на диване валялся? Селедка снова ругаться будет – ты ей на диван шерсти напустил, а ей убирать. А это, между прочим, исторический диван, на нем однажды сам Гагарин сидел!

Я киваю головой и стучу кулаком Баксу по голове. Я-то прекрасно сознаю, что диван – вещь историческая, только вот Баксу на это глубоко наплевать. Ему что Гагарин на диване сидел, что Маленький Мук – все едино. Он знает, что на диване очень удобно валяться. Вот он и валяется. Я сижу в кресле, смотрю телевизор, а Бакс лежит на диване и тоже смотрит. Во всяком случае, делает вид, что смотрит.

А Селедка – это наша домработница. Ее зовут Изольда, но на Изольду она совершенно не похожа. Похожа на селедку. Так и зовем.

– Селедка его пылесосом! – смеется Ли. – Всю пыль из него вычешет!

Бакс боится пылесоса. Это ужасно смешно. Почти шестидесятикилограммовая зверюга, способная перекусить дюралевую трубку толщиной в большой палец, при первых же пылесосных звуках прячется под кресло или в какую другую щель и не появляется, пока уборка не будет окончена. Как щенок. Селедка этим пользуется и Бакса моего всячески ущемляет. По дому гоняет.

Впрочем, Бакс ей мстит. Несет, бывало, Селедка чай на веранду, а Бакс спрячется в кустах, а когда Селедка проходит мимо – как выскочит! И морду еще такую зверскую сделает, что кто угодно испугается, не только Селедка. Селедка взвизгнет, поднос у нее на траву упадет, а Баксу только того и надо – быстренько все пирожные и сахар проглотит – и в сад, под деревом дрыхнуть. А Селедка назад в дом идет – за новыми пирожными. А обратно уже с пылесосом – чтобы Бакса отпугивать. Такая у них война.

А вообще-то мой Бакс – добрейшее существо. Недавно Ли притащила из школы белую крысу, так этот дурень ее взял, да и тяпнул, думал, игрушечная. Крыса, конечно, всмятку, Ли в слезы. А Бакс как понял, что натворил – так чуть не рехнулся. Заскулил и под дом забился, еле я его оттуда выманил. Он потом неделю переживал – ничего не ел, а это для него пытка настоящая.

– Помнишь Селедку? – спрашивает Ли. – Тетю Изольду? Пылесос помнишь?

При слове «пылесос» Бакс морщится и показывает зубы.

Ли покатывается от хохота.

– А ну, найди Селедку! – говорит Ли.

Я одобрительно киваю.

– Давай, поищи ее, – просит Ли.

Бакс поднимает морду вверх и втягивает воздух. Морда его начинает дрожать и дергаться, я просто вижу, как сквозь его мозг проносятся сотни, тысячи запахов, окружающих нас со всех сторон и нами не слышимых и не ощущаемых.

Яблоки, яблочная кора, баранина с кухни, бензин из гаража, сигареты – это Ма втайне курит, пыль, в углу сада кроличье семейство, соседи топят углем, одеколон «Арктика» – это Па, кожа дивана… Ага, так и есть. Селедка. Рубит в кухне салат…

Бакс уже собирается выпустить наполнившие его голову запахи обратно, в мир, но вдруг там, в мешанине сотен и тысяч оттенков, он ловит то, что заставляет его задержать выдох.

Запах. Неуловимый, практически неуловимый, одна частица на миллион.

Бакс поворачивает морду ко мне, и я вижу, как шерсть у него на загривке поднимается, а глаза выкатываются. Зрачки расширены.

Такого Бакса я видел всего один раз.

…Мухи. Огромные черные мухи въедаются в еще живое мясо…

Собака напрягается, готовая сорваться с места, я с трудом удерживаю ее за поводок.

– Что это? – спрашивает Ли. – Что с ним?

– Не знаю, – отвечаю я. – Что-то почувствовал.

– Что?

– Всякое может быть, – говорю я. – Может быть, котяра этот…

Бакс смотрит в сторону сада и дрожит, я чувствую, как ходят под шкурой его мышцы.

Он рычит.

– Скажи. – Ли треплет меня за рукав. – Скажи, а то я буду всякую ерунду выдумывать и только напугаюсь.

Я смотрю на Ли.

– Я никому не разболтаю, – уверяет она меня. – Честное слово, никому не разболтаю…

Бакс рычит, я с трудом удерживаю его.

Но тут налетает северный ветерок, и Бакс неожиданно успокаивается. Я отпускаю ошейник.

– Я видел черную собаку, – сообщаю я.

– И что? Вокруг полно черных собак. А там под забором есть хороший подкоп, Бакс вырыл. Слушай, а может, он на собаку и рычал?

– Ты не поняла, – я усаживаю Бакса на землю. – Это не простая собака.

– Бешеная? – испуганно оглянулась Ли.

– Не бешеная… Это… другая собака… Таких собак видят перед тем, как случится что-либо нехорошее. Это как дурная примета…

– Все-все-все, – замахала руками Ли. – Дальше не рассказывай! Я не люблю всякие страшилки…

Я пожал плечами.

– Это не значит, что обязательно что-то плохое случится, – сказал я. – Но когда видишь черную собаку – это знак. На это нельзя не обращать внимания…

– А ты откуда знаешь, что это знак? – спросила Ли.

– У нас в приюте истопник был, его Сухим звали, – ответил я. – Он все про разные знаки знал. Всех нас учил. У него поперек тела шрамы в несколько рядов шли…

– Откуда?

– Он говорил, что оборотень.

– Оборотней не бывает, – сказала Ли.

Я промолчал.

– Ну, хорошо, будем считать, что наш Бакс почуял оборотня, – захихикала Ли. – У меня есть серебряные сережки, можем их переделать в пули.

– Отличная идея, – сказал я. – Но только не сейчас, сейчас слишком жарко, чтобы плавить серебряные пули.

– А что делать тогда будем? – спрашивает Ли. – В догонялки не будем играть, надоело. В прятки тоже. Может, погуляем? До озера и обратно?

Я не против погулять. Бакс же при слове «гулять» начинает приплясывать.

– Вот и отлично, – говорит Ли.

И она попыталась снова щелкнуть Бакса по носу, но в этот раз он решил уклониться.

После чего мы направились к воротам. Ли шагала впереди, я тащился сзади, Бакс, как самая настоящая телохранительская собака, брел за мной – прикрывал спину.

Возле ворот нас догнал на машине Па. Он затормозил и опустил стекло.

– Гулять идете? – спросил Па.

– Ага, – ответила Ли. – К озеру спустимся. Лимонаду купим.

– Понятно… – Па почесал подбородок. – Вы там повнимательнее смотрите.

– А что?

– Кики пропал, – сказал Па. – Вчера с утра куда-то ушел, и все, больше нет. Мать расстроена. Плачет.

– Может, погулять пошел, – предположила Ли.

– Он раньше никогда на ночь не задерживался.

– А может, он на чердак залез? – еще предположила Ли.

– Чердак я прошлым летом забил, забыли, что ли?

– Он все-таки кот… – сказала Ли.

Па покачал головой, открыл ворота и поехал в город.

– Кики пропал, – задумчиво произнесла Ли.

Бакс гавкнул, выражая сдержанную радость.

– Может, еще отыщется, – предположил я.

Так и началась вся эта история.

<p>Глава IV</p> <p>Ненавижу кошек</p>

Это был мой первый настоящий дом. До этого я жил в основном по приютам, а один раз в интернате для детишек, больных туберкулезом. В туберкулезном интернате жилось лучше всего, он располагался в кедровнике, и там хорошо кормили. А год назад запустили федеральную опекунскую программу. Типа, пусть каждая обеспеченная семья, ну те, кто хочет, конечно, возьмут на попечение по ребенку из детских домов, а кто может, пусть возьмет двух.

Многие богатенькие Буратино откликнулись на призыв правительства и взяли себе сироток. Мне тоже повезло. Я попал в дом к Ли.

Ли была единственным ребенком. Па и Ма хотели еще детей, но у них чего-то там не получилось. И они решили помочь мне.

Меня приняли очень хорошо. Взрослые выделили мне комнату на втором этаже и разрешили называть себя Ма и Па. Ли подарила мне компьютер, правда, я не умел им пользоваться.

Бакса все они тоже признали, он был добрым псом и умел расположить к себе людей…


Бакс.

Иногда я завидую ему, он сейчас мертв. Мертв, мертв, могу поспорить. Я слышал, как хрустнул позвоночник, после такого хруста не выживают. Мне жаль его. И еще мне стыдно. Это ведь я подставил его, я. А по-другому было нельзя, по-другому я бы не справился. И выбора у меня не было – или Бакс, или Ли. На самом деле выбора не было. Но я думаю, Бакс на меня не обижается. Он смотрит на меня со своих богатых дичью лугов и не обижается. Он выполнил свой долг, оправдал свое предназначение и существование, иначе он поступить просто не мог. Как всякий настоящий воин, он встал на защиту своей семьи и погиб в бою. Слава тебе, мой друг, мне тебя не хватает.

Забавно, сегодня прочитал в газете интервью Селедки. Я вообще-то думал, что мне газеты нельзя читать, чтобы психика у меня дальше не расшатывалась. Но, видимо, по указанию Белобрысого газеты мне приносят. Он хочет изучить мою реакцию.

Так вот газета. Селедка там на целую страницу разразилась рассказом о том, как она спасла Ли, «этого несчастного ребенка», от «кровожадного чудовища и его зверя», то есть от меня с Баксом. Как она героически выскочила из дома, как, орудуя граблями, отогнала меня от тела и грудью защитила Ли. Как вызвала милицию… Ну, и так далее. Кажется, ей собираются вручить медаль за личное мужество.

Хотя на самом деле все было не так. Едва Селедка выкатилась на полянку, как сразу же завопила, словно сирена на озерном буксире. И вопила, наверное, целую минуту и только потом уже героически спряталась в будке для садовых инструментов. Я, когда убегал, ее слышал.

Ладно с ней, с Селедкой. На нее я не в обиде. Сейчас в меня только ленивый не плюет. Вчера по телевизору была передача, в основу которой лег этот самый «Пригородный инцидент». То есть моя с Баксом история. Кажется, каша заваривается серьезная. По всей стране заваривается. За последних две недели активные группы граждан бессудно расправились с двенадцатью собаками породы Бакса, тремя немецкими овчарками и семью доберманами. Под горячую руку попал даже один черный русский терьер, зверушка уж вполне безобидная. Хозяева боятся своих собак. Некоторые просто выгоняют их на улицы. Где их успешно отстреливает милиция. Через парламент собираются провести закон, запрещающий домашнее содержание служебных собак, собак бойцовых пород и собак, чей рост превышает сорок сантиметров.

Так же серьезно обсуждается вопрос о возможном прекращении действия федеральной программы опекунства. В разных областях уже возвращены в свои детские дома около сотни воспитанников. И вообще количество усыновленных и взятых под опеку детей по всей стране стало стремительно снижаться.

А виноват во всем я.

Я поднимаюсь с кровати. Мне не очень нравится здешний матрас, дома у меня был лучше. Мягкий, набитый вкусно пахнущей кокосовой стружкой. А у Бакса была большая плетеная корзинка, и он спал в ней, как кошка, это ему Ли подарила.

Я поднимаюсь с кровати и делаю три шага вперед, затем три шага назад. Если сделать четыре шага – упрешься носом в стекло двери, а это ни к чему. Потому что, когда я упираюсь в стекло, дежурный начинает нервничать. Он подходит к моей комнате и показывает мне шокер, пускает голубую искру.

Странно, я стал замечать, что дежурный мне начинает постепенно нравиться. Может быть, это оттого, что я почти никого не вижу, кроме этого дежурного.

– Будешь дергаться, – говорит дежурный, – я тебя живо успокою.

Дежурного я понимаю. Работа у него нервная и опасная. Ведь охранять меня – опасное занятие. Вредное для здоровья.

– Сидишь? Так тебе и надо, – ворчит он. – Все вы такие. Сначала кошек душите, потом на людей переключаетесь…

Дежурный, оказывается, кошколюб.

Вы вот любите кошек? Если вы любите кошек, значит, я не из вашей компании. Я кошек не люблю. Я их просто ненавижу. Видимо, это наследственное.

Я не люблю кошек. Про то, что кошек не любил Бакс, нечего и говорить. И с кошки, в общем-то, все это и началось.


Началось все с Кики. С этой мерзкой блохастой твари, которую почему-то так любила Ма. Сначала я даже обрадовался, что он пропал. Этот жирный котяра нам всем давно уже надоел. В смысле нам с Баксом. Я бы даже отступился от своих принципов и придушил бы его потихонечку, но было жалко Ма. А придушить Кики стоило.

За относительно небольшой период нашего знакомства Кики успел внушить к себе ненависть. Кики обладал целым набором на редкость отвратительных качеств. Более противного существа я не встречал в своей жизни и думаю, что больше и не встречу. Кики был неприятен внешне, и его внутренний мир вполне соответствовал его облику.

Кики был огромен. Это был исполин среди котов, я думаю, он весил никак не меньше десяти килограммов. Причем это был не только чистый жир, но еще и весьма злобные мускулы – Кики с легкостью сиамца взбирался в случае опасности на любой столб, что свидетельствовало о его хорошей физической подготовке. Такую значительную массу Кики приобрел благодаря пристрастию к одному оригинальному блюду. С утра Ма готовила Кики еду – открывала две банки тунца, запускала их в блендер, добавляла туда пяток бананов и взбивала до получения однородной серой массы. После чего Ма вываливала все это в небольшой тазик и звала Кики. Кики появлялся и сжирал бадью за минуту. После чего отправлялся спать на шкаф, чтобы мы с Баксом не могли его достать. Кстати, на этот шкаф тоже опирался сам Гагарин. Но Селедка Кики не гоняла, видимо, она ощущала с ним тайную духовную близость.

Кики процветал. Мне все время казалось, что Кики вот-вот должен окочуриться от ожирения сердца, но Кики жил на радость Ма и на скорбь нам с Баксом.

Кики был вреден. Это был настоящий монстр, разрушитель и враг всего живого. Кики с упорством Терминатора уничтожал в округе всякую мелкую живность. Мышей, кротов, воробьев, ласточек, навозных жуков, летучих мышей, морских свинок, других кошек, попугаев, список его жертв можно было продолжать до бесконечности. Причем свою добычу Кики не поедал, а закапывал в дальнем углу сада. У него там образовалось целое маленькое кладбище.

Пытался Кики одержать триумф даже над собачьим племенем. Он брал, к примеру, украденную в детском саду морскую свинку, душил ее и выкладывал на дорогу. Через минуту появлялся соседский абрикосовый пудель и принимался со свинкой играть. И тут откуда-нибудь из кустов вылетал Кики. Глупый пудель с визгом несся прочь, и только неповоротливость Кики спасала этого розового доходягу от позорной смерти. Представляю, с каким наслаждением поместил бы Кики трупик несчастного пуделька на свое кладбище!

Мы с Баксом пытались его отучить от этих манер, но неудачно. Нам удалось спасти лишь семейство кроликов, обитавших в углу сада, да и то случайно. Как-то мы с Баксом отправились посмотреть на кроликов и их детенышей и застали там бесчинствующего Кики. Кики увлеченно, с омерзительным громким урчанием раскапывал кроличью нору и не заметил, как сзади подкрался Бакс. Почуял опасность Кики лишь в последний момент – он рванулся, и в зубах у Бакса остался лишь самый кончик его хвоста. Я хотел сделать из этого хвоста брелок наподобие заячьей лапки, но подумал, что это несколько огорчит Ма. С тех пор Кики к кроликам не лез.

Впрочем, вредил Кики не только маленьким и беззащитным, он вредил всем, кому в силах был навредить. Бывало, Кики прятался на яблоне, под которой любил отдыхать Бакс, Бакс приходил, ложился спать – и тут на него с мявом обрушивался Кики! Удовольствие, прямо скажем, для Бакса небольшое. Или еще. Бакс не всегда все сразу съедал из своей миски, оставлял. Коварный же Кики никогда не упускал случая в эту миску нагадить. Но больше всего пострадал от Кики Па.

Однажды Па шел по коридору, а Кики брел навстречу. Конечно же, Кики и не думал уступать Па дорогу. И совершенно заслуженно получил ногой под брюхо. С тех пор Кики затаил на Па обиду и вынашивал планы мести, ждал подходящего случая. И случай скоро представился. На сорокалетие сотрудники в фирме, где Па был начальником, скинулись и купили Па дорогие швейцарские часы. Па их очень любил. Как-то раз он пришел с работы и совершенно случайно положил часы не в комод, как обычно, а в хрустальную конфетницу. И вышел. В окно тут же проник Кики, он залез в конфетницу, помочился в нее, да еще и нагадил прямо на часы Па.

Тогда Па хотел застрелить Кики из пистолета, но мать Кики отбила. И нам запретила Кики наказывать. С тех пор Кики совсем распустился и буянил уже совершенно безнаказанно.

А теперь он пропал.

Мне бы радоваться, но радоваться с чистым сердцем я не мог – Ма очень расстраивалась, а я не люблю, когда кто-то расстраивается. И я решил найти для нее Кики.

Я подозвал Бакса и сказал:

– Кошка. Кошка. Ищи.

Пес прижал нос к земле и медленно двинулся наискосок сада.

Бакс очень быстро нашел след Кики. Он посмотрел на меня, гавкнул и уверенно двинулся к забору. Видимо, здесь Кики взгромоздился на изгородь, чтобы выбраться на улицу.

На изгородь я влезать не стал. Мы добежали до прокопанного Баксом лаза и выбрались через него на улицу Розы.

Наша улица зовется улицей Розы. Хотя я лично никогда тут ни одной розы не видел. Па говорит, что это название происходит еще со времени революции 1917 года. Улицу назвали в честь Розы Люксембург,[6] а потом фамилия Люксембург как-то отпала и улица стала называться улицей Розы…

Ладно, опять отвлекся. Мы вышли на улицу Розы, Бакс быстро отыскал след пропавшего кошака и двинулся по нему.

Сначала Кики брел вдоль дороги. Он пребывал в хорошем настроении – очень скоро мы обнаружили задавленную им лягушку. Видимо, Кики вышел немного погулять и размять свои кости перед серьезным преступлением. Скоро он перебрался на другую сторону улицы, дошел до перекрестка, немножко подумал и направился вверх по холму.

Раньше на холме стояла водокачка, к водокачке вела липовая аллея. Но в войну водокачку разбомбили, а потом ничего уже и строить не стали. Аллея разрослась, и вся верхушка холма покрылась липами, получился лес, который все почему-то называли парком. На самом деле это уже был настоящий лес, правда, не очень густой. Лес как шапка. Наверху лес, а под ним город, бухта, железная дорога, озеро. Лет двадцать назад собирались лес на холме вырубить и понастроить дач, но народ воспротивился и лес отстоял.

Кики зачем-то направился в лес.

Я сам не очень люблю этот лес. Кусок древней тоски в самом сердце цивилизации. Вросшие в землю валуны, красные кирпичные развалины, неприбранность какая-то. Но Кики пошел именно сюда.

Сначала Кики уверенно направлялся в лесную чащу, чтобы задрать там дикого хомяка или какую-нибудь птицу малиновку. Я понял это по тому, как плотно шел по следу Бакс. Но затем характер следов Кики, вероятно, изменился. Кики вдруг пошел извилисто, стал шастать туда-сюда. От дерева к дереву. Сначала я думал, что Кики просто рехнулся. Но потом я догадался.

Кики здесь не просто шел, Кики убегал. Запутывал следы.

Бакс остановился и зарычал. Мне это совершенно не понравилось. День перестал быть солнечным и беззаботным. И я перестал быть беззаботным, я похлопал Бакса по загривку, и мы двинулись дальше.

Мы обогнули остатки кирпичной стены и вы-шли в заросшую липовую аллею. В аллее Кики заметался еще сильнее. Отчаянно заметался, даже мох кое-где лапами повыдирал.

Я шагал медленно, настороженно. Странно, но Бакс, обычно такой веселый и жизнерадостный, как-то сжался и тащился рядом, к тому же постоянно оглядываясь на меня.

Аллея заканчивалась трехсотлетней липой. Там, возле этой толстой черной липы, Бакс остановился.

– Вперед, – приказал я.

Но пес не сдвинулся.

– Вперед! – повторил я.

Бакс зарычал, и его шерсть встала дыбом.

Я оглянулся. Никого.

– Двигай… – сказал я уже не так уверенно.

Бакс пригнул морду к земле. Он рычал и не трогался с места.

Такое я видел уже во второй раз. Вернее, в третий.

Скорее всего возле этой черной липы преследователь догнал Кики.

Первый раз Бакс вот так же остановился три года назад.

В наш город, ну, туда, где располагался мой очередной детский дом, приехал бродячий зверинец. Нас повели всем классом смотреть на животных, детишки, общаясь с животными, становятся добрее и лучше. Я обрадовался, но сказал, что пойду вместе с Баксом, ему тоже будет полезно посмотреть на животных. Наш воспитатель сразу же сказал, что это невозможно, при виде Бакса звери будут нервничать. Я целый день убеждал директора, что Бакс спокойный и ни с кем ругаться не будет. Нас пустили. С утра к крыльцу подогнали автобус, все ребята дружно погрузились, и мы отправились на экскурсию.

Передвижной зоопарк расположился на рыночной площади прямо напротив Дома культуры. Мы купили билетики с детской скидкой и двинулись вдоль клеток.

В первой клетке сидел волк. Я испугался, что волк, увидев Бакса, сразу кинется на решетку, но волк остался равнодушен. Бакс же тихонько заскулил и прижался к моим ногам. Одна девочка сказала, что волк, совсем как собачка, и совершенно не страшный, но я-то видел, что это не так – в глазах у волка жила ненависть, волк был опасен, волк ждал. И в случае чего волк ни за что не упустил бы своего шанса.

Дальше мы встретили дикого кабана, и он тоже был опасен. Оленя со спиленными рогами и северного оленя, который от теплого климата весь полинял и был похож на неопрятную овчарку-переростка.

Хуже всех был крокодил. Он лежал в полуденной отключке, судя по запаху, обожравшись какой-то тухлятины.

Зебра. Зебра оказалась похожа на обычную полосатую лошадь.

После зебры были енотовидная собака и лев. Собака не стала на нас смотреть, а лев посмотрел. Это был совсем маленький и усталый лев, я представлял львов совсем другими. Потом я понял, почему лев такой – я заметил на полу клетки крошки, льва кормили хлебом, и поэтому он был такой худой. Одни глаза и грива. Глаза большие.

Там еще были страус, водная змея анаконда в каком-то искусственном болотце, павиан, он мне не понравился. Зубр с зубренком. Мы шагали вдоль всех этих животных, и мне было их жалко.

А в самом конце ряда клеток Бакс вдруг остановился и зарычал. Как я его ни толкал и ни дергал, Бакс не двигался, и мне пришлось хлестнуть его по спине поводком. Бакс неохотно поплелся за мной.

Это была пантера. Она была больна. В боку у нее совсем не было шерсти, торчало наружу мясо, а по нему ползали жирные черные мухи. Пантера их даже не сгоняла. Может, она устала, а может, ей было уже все равно.

Я не стал на это смотреть, а наш директор спросил, почему администрация не принимает никаких мер. Служитель сказал, что пантера никого к себе не подпускает, а дать ей снотворное нельзя – сердце может не выдержать. Вот так. Директор стал возмущаться и говорить, что будет жаловаться, что так обращаться с животными нельзя, что не пройдет и двух дней, как их зверинец будет закрыт… Служитель молчал.

После этого мы сразу же уехали домой. Настроение у всех было плохое, и мы всю дорогу молчали. А вечером по местному радио передали, что пантера убежала.

Организовали облаву. Десять человек с ружьями и собаками зашли к нам в детский дом и сказали, что они собирают всех служебных собак и им нужен Бакс. Я сказал, что Бакс без меня не пойдет, директор подумал и отпустил нас, выдал мне плащ и сапоги. Потом я понял, что для облавы им не требовались служебные собаки, им нужна была сила, они хотели послать кого-нибудь вперед.

Облава рыскала по окрестностям нашего приюта. Впереди сеттер[7] и две борзые. Люди с ружьями бежали за ними, а мы с Баксом были пока сзади. Сеттер сделал стойку и повел в овраг. Он повизгивал, дрожал и вообще психовал. Еще бы, это не уток на болотах тиранить. Бакс смотрел на него с удивлением, он пока ничего не чувствовал, у сеттера нюх был острее и тоньше.

– Нашел, – руководитель облавы оттащил сеттера и кивнул мне, – запускай своего убийцу.

Я отщелкнул с ошейника Бакса карабин.

– Бакс! Вперед! Ищи!

Бакс посмотрел на меня, я кивнул, и мой пес понесся по запаху с грозным рычанием. Я хотел было побежать за ним, но взрослые отстранили меня и вошли в овраг первыми.

Пантера умирала. Она лежала и смотрела на нас. Половину ее правого бока занимала огромная рана, кишащая желтыми червями. Они копошились в воспаленном мясе и жрали пантеру еще живую. Наверное, она уже ничего не чувствовала. Я надеюсь.

Бакс чихнул и поморщился. Он посмотрел на меня, спрашивая, что ему делать.

– Стой пока, – велел я.

Бакс заскулил. Я положил руку ему на голову. Вокруг был запах.

Этим кошмарным запахом было пропитано все вокруг. И я догадался, что это пахнет не пантера. Пантера пахла по-другому – обычная сухая шерсть, даже я его слышал. Но другой запах был сильнее. Он перебивал запах зверя.

И я понял, что это был за запах.

Смерть.

Бакс рычал и жался к ногам.

Где-то за спиной лаял безмозглый коричневый сеттер. Бакс дыбил шерсть и продолжал рычать.

– Вы что, не видите? – спросил я у взрослых. – Она же…

Мне было страшно. Первый раз в жизни я боялся смерти.

– Не бойся, – сказал я тогда пантере…

Над моей головой бумкнул выстрел. Пуля попала ей в глаз. Пантера дернулась и перевернулась на спину. Я оглянулся на стрелявшего – это был служитель из зверинца, тот самый. Он пристрелил пантеру: нет пантеры – нет проблем.

Запах разросся и затопил весь овраг, я не вытерпел и выскочил наверх. Бакс пыхтел за мной.

Теперь у черной вековой липы я слышал этот запах снова.

<p>Глава V</p> <p>Прибытие</p>

Вы верите в предчувствия? Я верю. Стоя перед липой на вершине холма, я уже знал, что эта история закончится для меня плохо. Как если бы с горы сорвался огромный камень и покатился вниз, и я чувствовал, что рано или поздно этот камень меня раздавит. Куда бы я ни убегал, где бы я ни спасался.

Белобрысый принес мне самую первую газету. Большими буквами заголовок «Чудовище». На фотографии под надписью я. Видимо, это был тот момент, когда меня взяли. Лицо у меня перекошено от боли и ярости. Выглядит страшно. И почти вся газета про меня. В основном, конечно, про то, что случилось. Я прочитал. Правда, запомнил только передовую статью.

Она была написана скверным газетным языком, сразу видно, что автор привык сочинять не статьи, а рекламную чушь для городского электрического завода.

«Даже видавшие виды работники милиции были удивлены жуткой сценой, разыгравшейся в одном из коттеджей городского пригорода. Около часа дня на пульт дежурного поступил вызов. Соседи услышали из-за изгороди страшные крики и вызвали милицию.

Прибывший патруль был буквально парализован страхом. Место преступления напоминало декорации к фильму ужасов. К сожалению, в интересах следствия мы не можем раскрывать все детали. Да, честно говоря, и не хотим. Подробности совершившегося настолько ужасны, что могут повергнуть в состояние шока даже самого черствого читателя. Достаточно сказать, что один из приехавших милиционеров помещен в специальную клинику с нервным срывом.

Первой же мыслью оперативных работников была мысль о маньяке. Всем известно, что в последние недели в нашем городе участились случаи нападения на подростков. Пострадавшие не могли внятно описать внешность нападавшего, но все как один утверждали, что от него ужасно пахло, и все говорили про острые зубы. Высказывались мнения, что эти нападения – дело рук психопата. Однако после первых же следственных действий, после осмотра места происшествия стало ясно, что это чудовищное злодеяние совершил не человек.

Вернее, не только человек. Преступление было совершено…»

Дальше рассказывалось, как наша доблестная милиция моментально прореагировала на совершившееся злодеяние, как она взяла след, как меня быстро нашли. Как я оказал сопротивление, но был обезврежен.

Белобрысый с удовольствием прочитал эту газету вслух, а затем прилепил ее на стекло двери в мою камеру, с обратной стороны. Видимо, для того, чтобы я как следует мучался.

Но я не мучаюсь. Теперь, сидя в этой комфортабельной клетке, я много думаю. О выборе. Что выбор есть почти всегда. Всегда можно уйти, а можно остаться. Можно шагнуть вперед, а можно назад. Я все-таки шагнул вперед. Это было тяжело. Это, наверное, всегда тяжело. Тогда я стоял на верхушке холма и думал приблизительно об этом же.


Итак, я стоял почти на самой верхушке холма. Мне хотелось снова убежать и где-нибудь спрятаться. Чтобы не нашли. Судя по морде Бакса, он испытывал такие же чувства.

Но мы не убежали. Я был большим, умным и сильным, я понимал, что страх – он в голове, а значит, с ним можно справиться. Поэтому я пошел дальше.

Через сорок шагов я оказался на верхушке холма.

Справа сквозь листья блестело озеро. Мне даже почудилось, что я слышу запах жареной рыбы с набережной. Бакс, кстати, тоже облизнулся. Я бы с удовольствием посидел тут, наслаждался бы тишиной, послушал бы озеро и крикливых чаек, но мне надо было все узнать, и я пошагал вниз, на другую сторону.

Скоро я обнаружил и другие следы, для этого даже чутье Бакса не понадобилось. На земле и на стволах некоторых лип виднелись клоки кошачьей шерсти. Кики волокли.

Мы двинулись дальше.

Более-менее проходимый лес закончился, и начались густые кусты, настоящие джунгли. Пробираться сквозь них было тяжело и неприятно. Все кусты были в шерсти Кики, она забивалась мне за шиворот и лезла в нос, отчего хотелось чихать. На некоторых кустах эта шерсть была красной.

Бакс морщился.

Потом мы вышли на полянку. Полянка была небольшая, шагов двадцать в диаметре. В центре рос тополь. Высоченный, как все дикие тополя. К тополю был прибит гвоздями Кики. Мертвый и как-то высушеный, будто это был не настоящий кот, а набитое опилками чучело.

Бакс зарычал.

Я огляделся и прислушался. Бакс тоже понюхал воздух. Он продолжал морщиться, но явных признаков беспокойства не выказывал. Все было тихо. Тогда я подошел поближе и рассмотрел тополь получше.

Сначала я думал, что Кики прибили, чтобы посильнее помучить. Но потом понял, его прибили, чтобы он не дергался – нижняя челюсть у Кики была вырвана, отчего морда у него стала какая-то вампирская. Еще под деревом лежали несколько мертвых птиц, ворон. Вороны были распотрошены, перья грязными кучками рассыпаны рядом.

Меня затошнило. Я отвернулся и закрыл глаза. Подождал, пока желудок успокоится. Бакс вообще не смотрел в сторону дерева.

Я оглядел это место еще раз. Я надеялся, что Кики поймали местные хулиганы или бродяги, или просто какие-то подонки, мучители животных, но следов людей не было. А люди оставляют следы.

Кики поймало и убило что-то другое. Я развернулся и побежал к дому.

Я бежал быстро, изо всех сил, стараясь выкинуть из головы мысли и воспоминания, пытаясь избавиться от осевшего в легких запаха гнилой листвы и кошачьей шерсти. Но мысли все равно меня не оставляли. Теперь я знал, что в этом городке появилось нечто, чего раньше здесь не было.

Дома продолжались поиски Кики. Вернее, Кики искала одна Ли. Она ходила по саду с фонариком и периодически звала: «Кики, Кики, ты где?» Но Кики не отзывался, не мог отозваться. Кики сейчас отдыхал, прибитый гвоздями к тополю. Я подошел к Ли.

– Вы так и не нашли Кики? – спросила она у меня.

Я покачал головой.

– Куда запропастился этот уродец? Найду – шкуру спущу. И тапочки из нее сделаю с бубончиками. Ма весь день в расстройстве.

Ли легонько топнула ногой.

Я подумал, что вряд ли теперь шкура Кики будет пригодна для изготовления тапочек. Пожалуй, при определенной фантазии из него можно будет приготовить несколько приманок для рыбной ловли, но не больше.

– Ты не хочешь его еще поискать? – спросила Ли.

Искать снова Кики мне не хотелось.

– Какой ты вредный сегодня. – И Ли как всегда хлопнула по носу Бакса.

Бакс думал о чем-то своем и поэтому легко увернулся от руки Ли.

– И ты, Бакс, вредный сегодня, – надулась Ли. – Не хотите мне помогать, идите ужинать, а я тут еще поброжу. Подумаю.

Ли снова отправилась в яблони. А мы отправились к веранде.

На веранде отдыхали за вечерним чаем Ма и Па. Па дымил трубкой, Ма наслаждалась пассивным курением. Я поднялся на веранду и устроился за столиком. Бакс заполз под скамейку.

– Явились, – улыбнулась Ма. – Целый день где-то болтались, а теперь вот явились.

– Все в репьях, заметь. – Па выпустил дым.

– Мы Кики искали, – сказал я. – Всю округу облазили, ничего не нашли.

– Жаль, – сказал Па, но я-то видел, что ему ничуть не жаль.

– А ты, Бакс, тоже ничего не нашел? – спросила Ма. – А, бездельник?

Бакс увкнул.

– Понятно. – Ма кинула Баксу печенье, и эта продажная шкура проглотил его в мгновение. – Ничего не нашел, зато в грязи весь перемазался. Вот тебя Изольда-то пылесосом!..

При слове «пылесос» Бакс недовольно заворчал.

– Такая серьезная собака, а пылесоса боится, – сказал Па. – Ладно, впрочем… О чем это мы говорили?

– О Римме.

– Ага. – Па выбил трубку. – История получилась нехорошая, должен тебе сказать. Но мы не виноваты, мы только неделю назад узнали о существовании этой девочки.

– Она нам родственница, кажется? – спросила Ма.

– Дальняя. Она с моей теткой троюродной жила, на Урале где-то. А потом все это и случилось…

– Что?

Па промолчал.

– Что случилось-то? – спросила Ма.

Тут я понял, что Па не хочет говорить при мне, и удалился, сказав, что пойду посмотрю, что делает Ли. На самом деле я просто зашел за угол и стал слушать. Не знаю, почему я тогда так сделал, что-то меня насторожило, что именно, я сам даже не понял.

Па рассказывал:

– …ну, в общем, она с собой покончила. У нее нашли болезнь, и она не выдержала. Она с ума просто сошла. И все это произошло на глазах у Риммы…

– Ужасно как, – произнесла Ма.

– Ужасно, – согласился Па. – А перед тем как повеситься, она пыталась убить девочку. Она так к ней привязалась, что решила не оставлять Римму одну. И хотела ножом… Какой шок для ребенка, только представь! А после смерти тетки Римму передали на попечение в одну семью, тогда еще не знали, что у нее родственники есть…

Па помолчал, из-за угла выплыло облако дыма, и я понял, что Па снова раскурил трубку. Неожиданно на озере загудел катер, и я не услышал, что сказал Па. Я подвинулся чуть поближе.

– …гуляли вдоль дороги, – говорил Па. – Их грузовиком сбило. Обоих. Даже в закрытых гробах хоронили. Очень сильно были…

Снова рявкнул катер.

– …так и не нашли. А тут и мы отыскались, единственные родственники.

– Бедная девочка, – прошептала Ма.

– Да уж, – согласился Па.

– Лизе только не говори! – напомнила Ма.

– Понимаю. – Па вздохнул. – С утра вот оформлял опекунство. Теперь мы – ее семья.

– Я всегда хотела троих детей, – сказала Ма. – Как раз будет.

– Точно. Сейчас поеду забирать.

Я услышал стук выбиваемой трубки и с невозмутимым видом вышел из-за угла.

– Ну что, Бакс, поедешь со мной на машине кататься? – спросил Па.

Бакс был готов ехать куда угодно, но Ма воспротивилась.

– Нечего его брать, – сказала она. – И так девочка натерпелась, а ты еще ее испугать хочешь. Вон у него морда какая хищная.

– А ты не хочешь со мной съездить? – спросил у меня Па.

– Не, – ответил я. – Меня в машинах укачивает.

Бакс разочарованно вздохнул.

– Ну, тогда один поеду.

И Па отправился в гараж. Ма достала свои сигареты и закурила тайком от Па.

– А вы чего смотрите? – прикрикнула она на нас. – А ну, быстро в сад!

Мы с Баксом отправились в сад. Бакс сразу же завалился под свою яблоню и захрапел, сегодня мы хорошо погуляли, и он устал. Он все-таки не очень выносливая собака, сильная, но не выносливая.

Впрочем, я решил последовать его примеру и лег под яблоню с другой стороны, только не на землю, а на надувной матрас. Сначала я никак не мог уснуть, потом меня разморило, к тому же храп Бакса звучал весьма усыпляющее, совсем как шум дождя. Я уснул и увидел мир сквозь закрытые веки, мир был золотист и прекрасен.

Проснулся оттого, что у ворот сигналил Па. Бакс тоже проснулся, и мы побежали посмотреть, что случилось.

Машина Па стояла на улице, он сам мялся перед воротами и пытался открыть их вручную. Автоматика ворот почему-то не сработала, и Па никак не мог сдвинуть решетку в сторону. И вдруг ворота сдвинулись и пребольно ударили Па по лбу. Он ойкнул и упал на асфальт. Ворота остановились, а потом стали двигаться снова. Прямо на Па. А он сидел на асфальте, смотрел на решетку и пытался закрыться от нее руками.

Я растерялся, просто стоял и смотрел.

Тут к Па вдруг прыгнул Бакс, он схватил Па за шиворот и оттащил в сторону. Ворота захлопнулись.

– Молодец, Бакс. – Па потрепал пса по загривку. – Выручил. Сегодня все пирожные тебе…

Бакс лучился от счастья и радости служения.

Я вышел через калитку на улицу, подошел к машине Па и заглянул внутрь.

На заднем сиденье автомобиля сидела девочка лет десяти. Она была худая и бледная до синевы. Волосы белые. Девочка не обратила на меня никакого внимания, посмотрела сквозь. И тут же я почувствовал, как ноги мои задрожали, а спине стало холодно и неуютно. Потому что я увидел…

На лице девочки, пустом и невыразительном, ясно читался знак.

<p>Глава VI</p> <p>Ночь на яблоне</p>

Зима. Уже поздно. За стенами кочегарки пурга, мы сидим на длинной скамейке, греемся у бойлера, дуем чай из берестяных кружек и слушаем. Сухой ворочает в топке длинной кочергой, щурится от жара. Захлопывает дверцу, устраивается в самодельном, из большого пня кресле, смотрит на нас, потом запускает свою очередную историю:

– Когда я был маленький, пацаненок совсем, даже еще меньше вас, к нам в деревню пришел человек. Худой такой, бледный, еле живой. Его накормили, в бане попарили. А это давно было, сразу после войны, мужиков поубивало, а кто еще не успел вернуться, в деревне одни бабы да ребятишки. Ну, бабы обрадовались, руки рабочие всегда нужны, поселили его в избе председателя, одежду кое-какую собрали, поесть тоже. В деревне одна старуха жила, совсем из старых, богомольных старушек, она бабам и говорит, вы что, не видите, кого приютили? У него же на лице печать. Бабы смеются, какая еще печать – райповская или сельповская? А старуха опять: вы гоните его, пока не поздно, это не человек совсем. Поздно будет, кровушки попробует – не выгоните. Бабы не послушали, человек этот и остался. И в ту же ночь в одной избе женщина умерла. Никаких признаков, просто умерла, и все. Дочку ее стали спрашивать, что с мамкой случилось, не приходил ли кто? Дочка и отвечает, да, приходил и сказал, что, если кому скажешь, завтра и за тобой приду. Пытали ее, пытали, да она так ничего и не сказала. Молчала. В следующую ночь все заперлись на все замки, топоры с собой взяли, вилы. И стали ждать. Не дождались. А поутру еще одна женщина умерла. Все испугались. Я пошел гулять, иду по улице, а навстречу как раз этот человек идет. Румяный такой стал, круглый, красивый. И мне улыбается. И что-то в этой улыбке мне так не понравилось, не знаю просто… Я сам не свой стал, иду, не вижу куда. И прямо к дому старушки этой пришел, что всех предупреждала. А она меня будто ждала. И говорит, видел, мол, на лице у человека печать? Знак то есть? Я отвечаю, нет, не видел. Старуха говорит, запоминай и, если сможешь, расскажи другим. Если нос, глаза, брови и скулы образуют фигуру…

Сухой подбрасывает в топку дрова, шурует кочергой и, когда становится светлее, показывает на своем лице, какую фигуру должны образовывать нос, глаза, брови и скулы. Затем говорит:

– Это знак. У этих тварей челюсти не как у людей, кто знает, почти сразу может их опознать. Я спросил у старушки, что же это за человек-то такой, а она ответила, что это не человек вовсе. Тогда я сказал, что встретил его, а он мне улыбнулся. Старушка испугалась и стала надо мной что-то шептать, а потом достала бумажку и давай на этой бумажке писать закорючечки. Написала и сунула мне. И спросила, есть ли дома оружие какое. Я ответил, что есть. Бабка меня тогда научила, что надо делать. Это лесной человек, сказала она. Он живет в лесу и охотится на лесных животных, а когда их становится мало, он выходит к людям. И они умирают. А тот год как раз был бедным, и голодным, и жарким. И страшным.

Сухой снова добавляет в печку полено, мы сидим и слушаем.

– Я сделал все, как нужно. Я полез в погреб и достал обрез, еще дедовский обрез был, хороший. Патроны достал. И на каждой пуле иголкой выцарапал те самые закорючки, что старуха на бумажке записала. Один в один выцарапал, затем зарядил в магазин все пять патронов. Спрятал обрез под кроватью и стал ждать. А потом я уснул. Проснулся от такого тихого поскребывания. На улице скребут, слышу, смотрю, а мать сидит за столом в темноте и тоже ногтями по столу водит. И в сторону двери смотрит. Тогда я взял обрез и выстрелил прямо через дверь.

Нам страшно. Кажется, что там, за стенами, бредет сквозь снег ужасный лесной человек, что он стучится в чьи-то двери, и люди, не знающие, кто он, впускают его в дом и наливают горячего чая.

– Как только рассвело, мы с матерью утащили его к омуту. От самого нашего дома до омута по траве тянулась черная полоса – у этой твари была черная кровь. Мы кинули его в воду, но он не тонул, плавал, как поплавок. Пришлось бежать за багром и доставать его обратно. Я привязал к ногам его жернов и скатил в воду. Даже жернов не помог, эта тварь продолжала держаться на поверхности. Тогда мы достали его, обложили смолистым лапником и сожгли. Он горел долго, мне приходилось бегать к опушке и срубать новые елки. Пуля с закорючками торчала у него прямо из черепа, я не стал ее вынимать. А теперь запомните, все, кто сидит здесь и слушает меня, если вы увидите человека с лицом…


Я вспомнил рассказ Сухого, мгновенно вспомнил, едва только разглядел через голубоватое стекло автомобиля Па лицо Риммы.

На следующий день Ли и Римма отправились гулять в город. Па уехал на работу, Ма с соседкой отправились в спортклуб. Дома остались я, Бакс и Селедка. Селедка возилась на кухне, Бакс общался с кроликами. Я вошел в гостиную, постоял несколько секунд, послушал. Наши комнаты располагались на втором этаже. Я быстро взбежал по лестнице. Бежал я правильно – по самому краю ступенек, чтобы не скрипели, и Селедка меня не услышала.

Комната Ли была первой. Я нажал на ручку, дверь открылась, я проскользнул внутрь.

В комнате Ли как всегда беспорядок. На стенах плакаты каких-то бессмысленных певцов, на подоконнике фикус, который Ли упорно переделывает в бонсай.[8] Все, как обычно.

Следующая комната Риммы. Толкаю дверь, вхожу. Полный порядок.

Я осмотрел комнату повнимательнее. Порядок. Даже постель вроде бы не помята. Она что, стоя спала? Или не спала вовсе? Обошел комнату несколько раз и ничего не обнаружил. Комната имела абсолютно нежилой вид. Меня несколько заинтересовало окно. Я специально подошел и изучил подоконник. Окно недавно открывали. Под рамой была зажата ночная бабочка, она даже не успела высохнуть. Римма приехала вчера. До нее комната была заперта. Значит, окно открывали сегодня ночью. Вполне могло быть, что Римма просто дышала ночным воздухом, слушала ветер с озера…

Я вышел в коридор и спустился вниз.

В гостиной меня поджидала Селедка. Селедка сметала пыль, а на самом деле следила за мной.

– Чего по коридору шастаешь? – спросила она. – И так от твоего пса шерсти по всему дому! Хоть шапки катай! Поназаводят всяких…

– Носки из собачьей шерсти очень полезны, – сказал я. – От ревматизма помогают…

– Не порют вас сейчас. – Селедка погрозила мне метелкой. – А надо пороть, это хорошо…

Она выглядела весьма самоуверенно, и я решил ее немного пугнуть, так, для порядку.

– Знаете, Изольда Петровна, – сказал я, – у нас ведь в районе маньяк появился.

Селедка насторожилась и зашарила свободной рукой в кармашке, я подумал, что у нее там наверняка газовый баллончик.

– Он на одиноких женщин нападает и защекатывает их до смерти, – продолжил я.

Селедка вздрогнула и опасливо посмотрела на дверь.

– Предварительно перемазав их… рыбьим жиром!

И я отправился обдумывать свои дела. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось этой ночью последить за комнатой Риммы, посмотреть, как она спит.

Римма и Ли вернулись уже под вечер. За ужином Ли рассказала, что они заглянули в мороженицу и съели по три порции: шоколадного, ванильного и с карамелью. Вернее, это она съела, поскольку Римма ничего заказывать не стала.

– Я не люблю мороженое, – объяснила Римма. – Я мало ем.

– И правильно делаешь, – сказала Ли. – А я вот люблю мороженое и уже в прошлогодние джинсы не влезаю.

Это Ли просто на комплимент напрашивалась. Она прекрасно влезала даже в позапрошлогодние джинсы, но очень любила, чтобы ей это все говорили.

После ужина девочки отправились в гостиную смотреть телевизор, Бакс попросил разрешения и потащился за ними. Па и Ма скрылись в своей спальне, она находилась в противоположном конце дома. Я вышел на улицу. Часа два я слонялся по саду и ждал. Потом в окнах на втором этаже зажегся свет, и я медленно двинулся к дому.

Сначала я хотел сесть на траву, прямо напротив комнаты Риммы. Но потом выбрал еще более удачную позицию. Яблоня, под которой я устроил наблюдательный пункт, оказалась старой и ветвистой, я изловчился и взобрался на толстую ветку в трех метрах над землей.

С ветки открывался прекрасный вид на окна девочек. Римма и Ли не спали. Сначала они сидели у Ли и рассматривали какие-то журналы, затем Римма вернулась к себе. Ли еще почитала немного и выключила свет. Римма спать не ложилась. Она сидела перед окном и смотрела в сад. Как кукла. Не двигаясь, не моргая, может быть, даже не дыша.

А потом что-то случилось с моими глазами, будто попало в них что-то, я моргнул, а когда открыл глаза, обнаружил, что Риммы в окне больше нет.

Я огляделся по сторонам. Риммы не было нигде в пределах видимости. Она исчезла, растворилась в ночной тьме.

Тогда я посмотрел вниз.

Она стояла прямо подо мной и смотрела.

Сухой рассказывал про такую штуку, но самому мне сталкиваться с этим не приходилось. Некоторые умеют на мгновение наводить затмение на глаза наблюдателя. Вот только что вы их видели, а потом бац – и их нет, а они сами уже рядом, как будто мгновенно переместились из одного места в другое. Я слышал, что такую способность можно у себя развить, но никогда не встречал никого, кто бы этим искусством обладал.

Римма, видимо, обладала.

Она стояла и смотрела на меня. Она положила руку на ствол дерева, и я видел, как странно шевелятся на яблоневом стволе ее пальцы. Они двигались самостоятельно, как короткие подвижные черви, они хотели оторваться от ладони и подняться по шершавой яблоневой коре ко мне… Я закрыл глаза и быстро их открыл. Пальцы как пальцы. Привиделось. Привиделось…

Римма положила на яблоню вторую руку. Зрачки ее резко сузились и превратились в длинные щелочки, а может, это снова мне померещилось…

Запах, тот самый запах, вонь мертвечины, ударил меня снизу и сбил дыхание. Я пополз вверх по ветке, мне было так страшно, что я, наверное, мог бы забраться на самую тонкую ветку, если понадобилось бы.

Но вдруг Римма убрала руки с дерева. Она опустила голову, мне показалось, что она к чему-то прислушивается. Я тоже послушал. Ночь как ночь. У озера только что-то гудело.

Римма развернулась и пошла в сторону изгороди. Я остался один.

Я не слезал с дерева до тех пор, пока мои руки не одеревенели и не задрожали, так что я уже не мог толком держаться. Сад был насквозь пропитан этой вонью, мне казалось, она исходила от каждого дерева, от каждой травинки. Голова у меня закружилась, меня замутило, мне стало страшно и холодно, и я вернулся домой.

Всю ночь я провел возле двери. С ножом в руках. Я не спал, но, как вернулась Римма, я не слышал.

<p>Глава VII</p> <p>Прятки</p>

Мне это до сих пор снится. И, наверное, будет сниться еще долго. Прятки.

Под ногами земля, над головой доски с занозами. Сквозь щели просачивается пыльный солнечный свет. Лучи падают почему-то под разными углами, образуют причудливую многоугольную сетку. Пахнет ветошью и грибами. Я слушаю.

Шаги. Медленные, тяжелые шаги над головой. От каждого шага доски прогибаются и осыпают мне на голову какой-то колючий прах. Шаги направляются ко мне. Бакс. Шерсть у него на загривке поднимается, спина начинает дрожать. Шаги останавливаются прямо над нами. Я уже не дышу.

Голос.

– Вы проиграли.

Смех.

– Вы проиграли.

Смех становится ближе, солнечные лучи гаснут один за другим, сквозь щели наваливается мясной гниющий смрад…

Я дергаюсь и просыпаюсь.

Возле двери с той стороны стоит Белобрысый.

– Что, кошмары мучают? – неожиданно сочувственно спрашивает он. – Бывает. После того, что ты натворил, и должны кошмары мучить. Так что не удивляйся.

А я и не удивляюсь.

Белобрысый открывает дверь и входит. В руках у него поднос, он ставит его на стол, пододвигает мне миску с какими-то бобами в томатном соусе. Я секунду думаю, потом запускаю в миску ложку и начинаю хлебать. Бобы ничего, вкусные. И наверняка очень полезные. Белобрысый смотрит на меня. Потом включает телевизор.

– Смотри-ка. – Белобрысый переключает каналы. – Это все из-за тебя. Целая передача.

Передача была не из приятных. Телекамера снимала антисобачью демонстрацию. Народу было немного, человек, наверное, двадцать. В основном женщины, мужчин мало.

Впереди шагал здоровенный дядька в кожаной куртке. Этот дядька тащил на поводке испуганную упирающуюся собачку, такую же, как Бакс. Только там, у них была сука. Не знаю, что они с этой собакой собирались делать и в чем она провинилась, может, тяпнула этого здоровяка за ляжку, не знаю. Но вся эта компания была настроена весьма решительно – лица озлобленные, у многих плакатики в виде дорожных знаков: собачья голова, перечеркнутая красной полосой. А у некоторых были даже транспаранты с надписями «Остановим собак-убийц». И фотографии каких-то детей. А у одной женщины в рыжей куртке в руке была табличка. На одной стороне было нарисовано число «594», а на другой «загрызенных в год». Где она нашла столько загрызенных в год, не знаю. Скорее всего она эту цифру просто выдумала. И эта тетка поворачивала свою табличку то так, то сяк, и эти надписи упрямо скакали у меня перед глазами.

То и дело кто-нибудь выскакивал из этой толпы и пинал собачку ногой или лупил палкой. Псина была так напугана, что даже не огрызалась, только взвизгивала при каждом тычке. Вся эта куча людей тащилась чуть ли не по главной улице незнакомого мне города и явно собиралась добраться до его центра, как вдруг наперерез им вышла точно такая же с виду толпа. Такие же женщины, мужчины и немного детей. Судя по тем плакатам, которыми вооружился этот народ, это были зеленые, защитники собак и животных вообще. Плакаты были такие же неоригинальные. Добрые собачьи морды с печальными глазами, надписи «Остановим убийц!» и «Вы же люди!». Многие несли плюшевых собак.

Демонстрации остановились друг напротив друга и принялись скандировать каждая свое. Из-за поднявшегося шума разобрать что-то конкретное было сложно. Но они старались, от души старались. Между ними на свободном асфальтовом пространстве металась обезумевшая от всего происходящего псина породы Бакса. Мужик удерживал ее с большим трудом, хотя собака была не из крупных, видимо, не очень хорошей линии. Вдруг кто-то выскочил из толпы с бутылкой…

Белобрысый взял пульт и принялся листать каналы. Он спустился до первого, потом стал двигаться назад, когда на экране снова возникли демонстрации, Белобрысый остановился.

– Жалко, – сказал он. – Самое интересное пропустили.

Ситуация на экране изменилась, демонстрации слились друг с другом, и теперь собаколюбы и собаконенавистники, смешавшись, стояли кольцом, в центре которого что-то дымилось. Они смотрели на черный дымящийся комок. Никто не расходился. На этом трансляция прекратилась, и ведущий задал зрителям тупейший вопрос: «Что делать? Что делать со взбесившимися животными?»

Я отвернулся от экрана и занялся тем, чем я занимался все последнее время. Я стал вспоминать.

Белобрысый постоял еще минуту, похмыкал и вышел.


В тот день я испугался. В тот день я серьезно задумался.

Была суббота. С утра Па и Ма уехали за покупками. У Селедки был выходной. В доме оставались Ли, Римма и я. Бакс еще. Ли приставала ко мне и звала играть в прятки. Мне не хотелось. Я еще помнил, как смотрела на меня, стоя под деревом, Римма, и настроение играть во что-либо улетучивалось. Бакс же был не против поиграть, но он права голоса не имел как существо неполноценное и глупое.

А Ли было скучно. И она продолжала ко мне приставать до тех пор, пока я не устал и не спрятался от нее в кустах. Тогда Ли обратилась к Римме.

– Давай поиграем в прятки? – предложила она.

– Как это? – не поняла Римма.

– Ты что, раньше никогда не играла? – удивилась Ли.

– Нет.

– Ну, ты даешь! – Ли схватила Римму за руку. – Это просто. Я спрячусь, а ты меня будешь искать. А затем ты спрячешься, и я буду тебя искать. Сыграем по разику, а потом уже неинтересно будет. Тогда что-нибудь другое придумаем. Хорошо?

– Хорошо.

– Я первая прячусь! А ты считай до ста.

Ли по детской народной традиции стукнула Римму по плечу и побежала прятаться. Я прекрасно знал, куда спрячется Ли, мы играли в прятки сто раз. Поначалу Ли собиралась укрыться в будке для садового инвентаря, она всегда там пряталась, но потом передумала и побежала дальше. Обогнула дом, на секунду задумалась и залезла под крыльцо.

Я повернулся к Римме.

Римма считала. Я видел, как шевелятся ее губы. Пятьдесят три, сорок восемь, двенадцать…

Ко мне подошел Бакс. Он улегся на траву и стал выгрызать из ногтей занозу. Он делал это усердно и с явным удовольствием, как самая настоящая модница.

А потом произошло то, что я вспоминаю со страхом даже теперь. Ветер, дувший на меня со стороны Риммы, резко изменился. На меня понесло зверинцем, заехавшим в мой старый город четыре года назад. Бакс заволновался, вздыбил шерсть. Вонь усиливалась. И тут я увидел…

Римма нюхала воздух. Ее верхняя губа задиралась вверх, а нос быстро-быстро дергался, настраиваясь на запах. Сначала я решил, что она тоже почувствовала эту чертову вонь, но потом понял, что она вынюхивает Ли. Так охотничья собака вынюхивает дичь. Все туловище Риммы подалось как-то вперед, будто устремляясь за этим жадным носом, Римма поворачивалась справа налево и медленно приседала. Мне было ясно, зачем она это делает, я был прекрасно знаком с этими звериными повадками, Римма уже прокачала верхние слои воздуха и теперь собиралась проанализировать нижние. Взять след. Так обычно работает хорошая гончая. Бакс тоже так делает, когда охотится на лягушек.

Римма опускалась на четвереньки. Запах становился невыносимым, я задыхался, но уйти не мог, я боялся даже пошевельнуться.

Из высокой нескладной девочки Римма быстро превращалась в какое-то существо.

Бакс бесился рядом. Одной рукой я зажимал ему пасть, чтобы он не зарычал, другой держал за ошейник, с трудом держал.

Римма опустилась на траву. Теперь она походила на длинную худую лягушку… Зубы ее выдвинулись вперед. И Римма пошла по следу.

Я рванул вокруг дома. Бакс за мной.

Римма огибала дом справа, мы двигались слева. Не знаю, за сколько я обежал наш коттедж. Мне кажется, я установил рекорд своей возрастной группы, если бы впереди меня пустили русского хорта,[9] я бы от него не отстал.

Я влетел под крыльцо, отыскал Ли и сел рядом с ней. Бакс втиснулся между нами.

– Эй! – Ли принялась меня выталкивать. – Валите-ка отсюда! Из-за вас меня найдут! Давай, сундук, вали отсюда…

Она толкала Бакса в бок, но он не двигался с места. Риммы не было видно.

– Тихо ты. – Я приложил палец к губам. – А то на самом деле найдут.

Ли надулась и замолчала.

Я смотрел сквозь щель в досках. Ветер был от нас, он продувал крыльцо насквозь, я прекрасно понимал, что Римма теперь знает, что Ли не одна, что я с ней рядом. Что Бакс с ней рядом. И от этого Римма стала гораздо опаснее.

Ли принялась меня щипать и щекотать. Я терпел. Тогда она взялась за Бакса. Она щелкала его по носу и чесала переносицу, Бакс тоже терпел, не чихал.

– Я нашла вас, – сказали сверху. – Вы проиграли.

Я вздрогнул. На доски легла тень, сквозь щели просочился запах. Он был так силен, что его почувствовала даже Ли. Она поморщилась и потерла нос. Бакс поднял морду и зарычал.

– Вы проиграли, – повторил голос.

– Это все Бакс, – сказала Ли. – И ты! Приперлись! Специально приперлись! Ладно, вылезаю. А вы сидите здесь, если вам так уж хочется!

– Сейчас я сама спущусь. – По крыльцу протопали неожиданно тяжелые шаги. – Сейчас…

Тут Бакс не выдержал. Он вскочил на ноги и принялся лаять, злобно, яростно, как только умел.

– Скажи ему! – Ли стукнула пса кулачком по голове. – Чего он?

Я не стал останавливать пса. На квадратный километр вокруг не было ни одной живой души, между Ли и ней остался только я. И Бакс. Бакс лаял.

– Бакс, ты чего? – Ли обхватила его за шею. – Что с тобой?

Шаги остановились.

– А ну-ка немедленно успокойся! – Ли пыталась уложить собаку на землю.

Бакс не успокаивался. Шаги снова двинулись к лазу под крыльцо, я уже захлебывался в этом жутком зверином запахе…

Не знаю, чем бы все это закончилось, но плохо бы закончилось, это точно. Еще бы минута… Я уже собирался выскочить из-под крыльца и принять честный бой, как со стороны ворот послышался автомобильный сигнал. Это приехали Ма и Па. Шаги сразу остановились, а потом направились в другую сторону. Запах ослабел, а затем и вовсе развеялся. И снова запахло яблонями и землей. Бакс унялся и только бешено дышал, выгоняя из легких вонь.

– Вот дурак! – Ли стукнула меня в плечо. – Всю игру нам испортил! Если бы не вы, она бы меня ни в жизнь не нашла!

– Это уж точно, – сказал я и выбрался на воздух.

Па был не в духе, Ма тоже. Обедали мы в тишине. Римма сидела рядом с Ли и как ни в чем не бывало гоняла вилкой горошину по тарелке.

– Что делали без нас? – вдруг спросил Па.

– А, – отмахнулась Ли. – Ничего. Решили в прятки поиграть, да Бакс все испортил. Я спряталась, а он меня нашел первым – и как давай лаять! Так ничего и не получилось. Дурачок.

Про меня она ничего не сказала. Интересно, почему?

– Странный Бакс какой-то в последнее время, – произнесла Ма. – Мне кажется, он нервничает почему-то…

– Он лапу наколол, – вставил я. – Вот и волнуется…

– У него переходный возраст, – сказал Па. – Он ведь уже не такой молодой. У него вон уже вроде как седина на подбородке…

– Он еще совсем не старый, – вступилась за Бакса Ли. – Знаешь, как он бегает! А седина у собак с двух лет случается…

Па пожал плечами.

– Я думаю, ему надо устроить особую диету, – сказал он. – Для пожилых.

– Да не надо ему ничего, – возразил я. – Ему и так хорошо…

Этого еще не хватало! Будут кормить Бакса всяким овсом и морковкой сушеной. А он, между прочим, не лошадь. Это лошади овес едят, а Бакс мясо любит…

– В магазине слышал, – вдруг сказал Па, – вчера напали на одного мальчика. Это недалеко отсюда, два квартала. Прямо возле собственного дома… Его нашел электрик, он услышал крики. Но нападавшего не видел. Вызвали милицию, но собака не взяла след. Парень в больнице.

– Что с ним?

– Неизвестно. Но в сознание он пока не пришел.

Все перестали есть.

– Я это к чему говорю, – продолжил Па. – Милиция не исключает, что напал, возможно, какой-то сумасшедший, и я хочу, чтобы вы были осторожны. Вечером из усадьбы не выходить. Если выходите днем – обязательно с телефоном. И Бакса с собой берите. Будьте бдительны…

Интересно… Я подумал о том, что, если бы я вчера ночью пошел за Риммой, этот парень вполне мог бы и не валяться сейчас без сознания. Но я ведь не мог знать наверняка…

– Будьте бдительны, – пронюнила Ли. – Не разговаривайте с незнакомцами, сообщайте о них по указанному телефону, не садитесь к ним в машины…

– Над этим не надо смеяться. – Ма отложила вилку. – Это очень простые и эффективные правила.

– Па, а ты нам пистолеты лучше дай, – вдруг сказала Ли. – У тебя же их три штуки…

– И не вздумай! – возмутилась Ма. – Никаких пистолетов! Они из них друг друга в первый же день перестреляют!

– Бакс лучше всякого пистолета, – сказал Па. – И ума у него больше, чем у вас всех. Так что вы лучше с ним ходите гулять. Или все вместе по крайней мере.

– Я лучше уж с Баксом. – Ли подмигнула мне. – Хотя Бакс ленивый, он в машине любит кататься. Бакси, а ну-ка, изобрази пьяницу!

Бакс послушно перевалился на спину и задрыгал лапами. Все засмеялись. Нервозная атмосфера стала постепенно рассеиваться.

– Ладно, Бакс. – Ли выскочила из-за стола. – Пойдемте в город! Римма, пойдешь с нами?

Римма отрицательно покачала головой. Гулять она не хочет. Вот и хорошо.

Ли оделась потеплее, и мы стали спускаться к городу. Я знал, что хочет Ли – она наверняка желает кафе-мороженое посетить. Я не очень люблю мороженое, а Бакс вот любит.

Пригороды закончились. Мы вошли на ведущую к центру города улицу. Ли шагала весело и беззаботно, раскидывала иногда ногами кучи прелых листьев, срывала с веток редкие прошлогодние каштаны и швыряла их в меня и Бакса, а мы уворачивались. Но мне было невесело. Я видел, что в городе что-то не так. Я видел плохие знаки. Может, у меня паранойя?[10] Навязчивые бредовые идеи в самой обостренной степени? Может, я псих? Может. Но знаки беды ясно читались повсюду.

Объявления. На столбах, на водоразборных колонках, на штукатуренных стенах домов. Пропала кошка. Нашедшего просим вернуть за вознаграждение. Не вернулась домой собака, порода эрдельтерьер. Помогите найти. Ушла и не вернулась овчарка, кличка Батька, нашедшего просьба позвонить. Много объявлений, слишком много. Может, они и раньше были, да я их не замечал.

Я почти уверен. Почти уверен, что это она. Но только почти. «Почти» мало для того, чтобы начать действовать.

Мы шагали дальше.

На улицах совсем нет кошек. Раньше этих мерзких тварюг было полным-полно. А теперь их нет. Кошки ушли. Куда-то исчезли. Разом, будто сговорились. Крыс тоже нет. Говорят, что крысы не боятся даже ядерного оружия, а вот сейчас куда-то пропали. Бывало, все канализационные колодцы так и кишели серыми, они копошились там, занимались какими-то своими крысиными делами. И все, тоже нет, крысы тоже ушли. А крысы уходят только тогда, когда корабль собирается пойти ко дну.

Собаки еще остались. Но это были какие-то смирные собаки, как будто пришибленные. Словно в город пришла чума, и все: и собаки, и кошки, и крысы, и даже птицы – почувствовали ее тяжелые шаги.

– Ты чего такой мрачный? – Ли остановилась и посмотрела мне в глаза. – Чего невеселый? Будем мороженое есть! Па денег отсыпал.

Я был невесел. Я тоже слышал шаги чумы по улицам.

<p>Глава VIII</p> <p>К вопросу о пропавших без вести</p>

Я снова смотрел телевизор. Теперь я много смотрел телевизор, гораздо больше, чем можно. От этого у меня болели и слезились глаза. Но я все равно смотрел. Телевизор был моим единственным развлечением. И еще газеты, которые приносил Белобрысый.

– Больше всех отличился житель Подмосковья, – рассказывал ведущий. – Ему показалось, что его доберман-пинчер по кличке Малыш посмотрел на него «как-то не так». После чего разгневанный хозяин забил своего питомца сковородкой. Избиение продолжалось до тех пор, пока соседи не вызвали милицию. Впрочем, когда прибыли стражи порядка, Малыш уже умер от многочисленных переломов черепа. В свете так называемого «Пригородного инцидента» милиция не стала арестовывать правонарушителя, ограничившись устным внушением…

Тема вошла в моду. Но это ненадолго. Скоро журналисты переключатся на что-нибудь другое, так всегда бывает.


Тогда я сразу же отыскал нужный мне дом. Его было трудно не узнать – возле него дежурила милицейская машина, а еще две машины, но только не милицейские, а обычные, катались туда-сюда по улице. Но в них тоже сидели милиционеры, это было видно.

Из тачки, дежурившей возле дома, высовывалась круглая морда служебной немецкой овчарки. Правильно сделал, что не взял с собой Бакса. Овчарка взглянула на меня с безразличной подозрительностью, а потом служебно гавкнула. Почуяла, что я не тот, кого следует опасаться, и утратила ко мне всякий интерес. Тогда я решил подшутить и отдал овчарке команду «Лежать!». Она послушно упала на пол автомобиля. Мозгов у нее точно не было, я в этом убедился.

– Сиди здесь, – велел я ей и двинулся к дому.

Дом как дом, только вот жалюзи на окнах. На всех. Ограда невысокая, как принято в любых пригородах. И белой краской покрашена. Полная идиллия. Я перепрыгнул через ограду и пошел вокруг дома. Трава была примята почти везде, но примяла ее наверняка милиция – улики искали. Скорее всего не нашли.

На заднем дворе я остановился и прислушался. Внутри дома находились два человека. Наверное, из милиции. Чего-то они ждали. Хозяев не было. Может, это они засаду таким образом устроили. Хотя какой смысл?

Я решил подобраться к ним поближе, послушать. Дверь, выходящая на задний двор, оказалась открыта. Я потянул ручку вниз и проник внутрь.

За дверью обнаружился небольшой коридорчик, а за ним кухня. На кухне и сидели милиционеры. Они пили кофе и жевали хлеб с колбасой. Молча. Я стал ждать. Они покончили с едой, закурили.

– За последних семнадцать лет это у нас первый случай, – сказал один.

Дверь на кухню была закрыта неплотно. Я осторожно приблизился и заглянул в щель.

Говорил старший. Он сидел за столом. Другой, помоложе, стоял рядом.

– Я слыхал, в других областях такое бывало, – сказал молодой.

– Бывало, – подтвердил старший. – Особенно на севере. И никогда никого не находили.

– Маньяк? – спросил молодой.

– Не знаю, – старший достал спичку и принялся ковырять в зубах. – Не знаю. Я раньше в столице работал, такого там понавидался! Когда сюда перебрался, мне здесь служба раем показалась… Много всего видел.

– Чего? – заинтересовался молодой.

– Всего, – снова сказал старший. – Ну, например, к вопросу о пропавших без вести. Есть такие места, в которых исчезают. Знаешь, сколько каждый год людей исчезает? Тысячи. И без следа. Как будто растворяются.

– Это ты про черные дыры?

– Ага. Тоже слыхал?

– Слыхал, – кивнул молодой.

– Но это газетчики их так назвали. А мы их называли заплаты.

– Заплаты? – переспросил молодой.

– Ага. Знаешь, на одежде заплаты? Иногда они отрываются. И в эти дыры проваливаются люди. Я видел однажды…

Старший открыл холодильник, налил себе воды и отпил большой глоток.

– Домой возвращался. А впереди меня девушка шла. И вот она заворачивает за угол. Я шагаю за ней, по пути ведь. Тоже заворачиваю. Смотрю – а никого нет. Переулок пустой. Длинный такой пустой переулок, просто две стены. Ни дверей, ничего вообще. А девушки нет. Исчезла. Я два раза по этому переулку прошел – пусто. Только мусор разный вдоль стен. А потом видел у нас в отделении ориентировку – разыскивается девушка, фамилия такая-то, возраст двадцать один год… Вот так.

Молодой тоже налил себе воды.

– Слушай, а чего с этим парнем-то? Ну, который в этом доме жил? Что случилось? У тебя ведь брат в больнице работает.

Старший ответил:

– У меня шурин в больнице работает – это раз. А два, все, что произошло в больнице, – тайна следствия.

– Да ладно, колись, делать-то все равно нечего, скучно здесь сидеть.

Старший помолчал, а потом все-таки выложил:

– Там темная история. Этот парнишка, на которого напали, он в коме пребывал. То есть в отключке полной. Никто не знал, когда он очнется. А он вчера и очухался. И как только очнулся, так сразу начал кричать. Ни слова не сказал, только кричал и кричал. Как ни пытались его остановить, ничего не получалось. Пришлось ему вколоть снотворного. Он проспал пять часов, проснулся и снова принялся орать. Его опять усыпили. И так три раза. В конце концов его отвезли в какую-то клинику, чуть ли не в саму Москву…

– Да уж…

– Это еще не все. Он поседел за ночь. Шурин рассказывал, что, когда его привезли, он был черноволосый, а когда увозили, белый, как соль. За ночь поседел.

– Так не бывает, за ночь не седеют…

– Седеют, уж поверь мне. И еще. Сдается мне, что все это только начало… Такое еще случится… Вот увидишь…

Молодой кивнул.

– Я рассказ в детстве читал, – вспомнил он. – Там вот такие же вещи происходили. А потом выяснилось, что это из другого мира существа ловушки расставляли. Кто исчезал, кто с ума сходил… А людишек они потом жрали.

– Не, – покачал головой старший. – Тут все не так просто… Тут что-то другое… Гораздо хуже… Или вот. Ты фильм про Фредди Крюгера видел? «Кошмар на улице Вязов»?

– В детстве видел, – улыбнулся молодой. – Смешное кино.

– Кино-то смешное, это точно… А у нас вот был почти такой же случай. Про СВС слыхал?

Молодой отрицательно покачал головой.

– СВС – синдром внезапной смерти, – пояснил старший. – У нас на участке было. Вдруг ни с того ни с сего стали умирать подростки. Лет девятидвенадцати.

– Во сне?

– Нет, не во сне. Но когда рядом никого не было. Родители уходят на работу, оставляют детей дома, а когда возвращаются – парень мертв. Без всяких следов насильственной смерти.

– И все? – молодой опасливо оглянулся.

– Не все. – Старший снова закурил. – Не все. В комнате с мертвым на стене находили как бы выжженное пятно. Размером с футбольный мяч. Просто обугленное пятно. На что мы только не думали. И на шаровые молнии, и на излучатели разные. Ученых приглашали – ничего. Так и не разгадали. Будто что-то приходило в отсутствие родителей, убивало и снова уходило.

– А потом?

– Потом родители кое-что придумали: они стали в каждой комнате видеокамеры расставлять. И смерти сразу же прекратились. Вот тебе и Фредди Крюгер. Сам, кстати, Фредди Крюгер тоже существовал. Но это в Америке было, не у нас.

– Теперь вот у нас чертовщина разная началась, – вздохнул молодой. – А как все хорошо было…

– Да, – согласился старший. – И прямо среди дня. Мальчишка качался на качелях, а потом, наверное, на него кто-то напал. Местный электрик проходил недалеко, услышал крики, но нападавшего не видел. Это он вызвал милицию…

– И мы ничего не нашли. Ни следов, ни улик. Собака след не взяла.

– Следы были, – возразил старший. – Только детские. Потом их затоптали, конечно…

– А чего тебе в этих следах? – спросил молодой. – Парень сходил к калитке и вернулся обратно. Вот на них внимания и не обратили.

– Просто никто не подумал, что следы могли ведь вести и от калитки к качелям. А разница здесь большая… Такие вещи замечаешь, если долго работаешь. Но теперь все равно уже ничего не узнать, парень в себя не приходит. И этот укус… Скорее всего собака, точной экспертизы пока нет.

– А почему не сообщалось об укусе?

– Паника ни к чему. И так в последнее время с собаками что-то творится…

– Что?

– Сводки надо хоть иногда читать… Случаи нападения собак участились, по всей стране. Если народ узнает, что и у нас такое началось, всех здешних собак перевешают. Это нам ни к чему. Если бы исследовать следы…

Когда они стали говорить про следы, я шагнул поближе к двери, поскользнулся на паркете и случайно открыл дверь.

Они уставились на меня, как на привидение. Я оглядел кухню с хозяйским видом. Неодобрительно глянул на сигареты и открытый холодильник.

– Ты кто? – спросил один, тот, что постарше.

Я не ответил. Старший поглядел на молодого:

– Ты, наверное, дверь заднюю не закрыл?

– Закрывал…

Они снова уставились на меня. Молодой даже положил зачем-то руку на кобуру. Я зевнул, решил, что это их успокоит.

– Что ты тут делаешь? – спросил старший.

– А тут мальчишка пропал? – вопросом на вопрос ответил я, решив сработать под дурачка. – Я слышал, что его пришельцы похитили, а у нас как раз кружок уфологии[11] организовался…

Они напряженно засмеялись.

– Иди отсюда, мальчик, – сказал старший. – Тут нельзя находиться.

– А фотографии можно сделать? Я подпишу – «Дом с привидениями». Можно?

– Нет мальчик, нельзя. Иди лучше, а то мы родителям позвоним.

– Жаль, – сказал я.

Я еще оглядел для порядка кухню, а затем сделал вид, что вышел на улицу, хлопнув дверью. На самом деле я остался в доме. Меня интересовало одно место во всем этом коттедже – детская.

Детские обычно всегда помещают на втором этаже, как у нас. Я отыскал лестницу и быстро вбежал наверх. Комнату я обнаружил сразу – поперек двери была натянута бумажная лента с запретительной надписью. Ленту я снимать не стал, прошел под ней.

Вся комната была заполнена всевозможными моделями летательных аппаратов, от истребителей до тяжелых грузовых вертолетов. Самолеты свисали с потолка, стояли на полках и даже на полу. На столе скучала недостроенная модель космического корабля, вокруг нее лежали инструменты и тюбики с клеем и красками.

Ничего интересного. Я осмотрел комнату раз, затем еще. И нашел. Под диваном, в самом углу, на это никто не обратил внимания.

Кучка грязных вороньих перьев. Как там, на холме, там, где я обнаружил Кики.

Я потихоньку спустился на первый этаж. Милиция продолжала болтать на кухне. Я выбрался из дома на двор, подошел к качелям. Ничего необычного. Два вкопанных в землю столба, между ними труба, к трубе на подшипниках прикреплены цепи. На цепях сиденье. Видимо, хозяин дома сам сделал. Вот на этих качелях паренек и качался. Качался и качался. Докачался.

Качели медленно болтались от ветра и поскрипывали. Это было очень грустно. Скрип качелей – самый грустный в мире звук…

Что-то заставило меня оглянуться. Какое-то чувство. Трудно описать. Я вдруг почувствовал, что мне надо оглянуться через левое плечо.

Я оглянулся.

Ничего. Угол двора. В углу два мусорных бака, несет чем-то тухлым.

Я направился к этой мусорке. Чем ближе я подходил, тем сильнее к запаху тухлятины примешивался еще какой-то. Когда до баков осталось шагов двадцать, я вдруг увидел. К крышке бака сбоку прилепилось черное перо. Я уже собрался вытряхнуть мусор и выяснить, что там за птица скрывается, как вдруг дверь открылась и на крылечке нарисовался молодой милиционер.

– Эй, что ты там делаешь? – крикнул он. – А ну, прекрати!

Молодой двинулся ко мне.

Бак уже почти подался, еще секунда – и все содержимое окажется на траве. И я узнаю, что это за птица…

– Стреляю! – неожиданно крикнул молодой.

Я осторожно, не делая резких движений, повернулся в его сторону. Он меня надул. Стоял с перепуганной рожей, а пистолета так и не достал. На его крик из дома вышел старший.

– Чего орешь? – спросил он.

– Парень в бак лезет.

– А тебе что? Может, он решил позавтракать?

– Не знаю… – Молодой расслабился. – А вдруг он там ищет чего-нибудь?

– Если он там чего и найдет, то лишь пару яблочных огрызков. Хотя…

Старший посмотрел на меня, подумал и сказал:

– А вообще-то ты прав. Нечего ему в бак лезть. Вдруг там какие-нибудь улики? А ну, вали отсюда!

И старший похлопал по кобуре.

Я сделал вид, что испугался. Вздрогнул и потрусил к калитке. Милиционеры вернулись в дом.

За калиткой я посмотрел направо, посмотрел налево. Решил возвращаться тем же путем, что и пришел.

Овчарка продолжала лежать на сиденье. Пробегая мимо машины, я услышал, как она тихонечко поскуливает. Я прекрасно знал, что означает это поскуливание. Так поскуливает собака, которой внезапно очень захотелось в туалет, но которая смертельно боится нарушить приказ своего хозяина оставаться на месте.

Безмозглая тварь. Преданная, но безмозглая. Мне стало ее жаль. Я вернулся к машине и сказал:

– Гулять!

Овчарка мгновенно выскочила из автомобиля и рванула к газону. Я отправился дальше.

Я не знал, что мне предпринять. Ничего серьезного я так и не нашел. Кучка перьев. Кучка вороньих перьев и мальчишка, который качался себе на качелях, а потом взял и с ума сошел. И стал седой за одну ночь.

Все могло быть. Я шагал, размышляя, что мне дальше делать. Как себя вести. Едва начатое расследование уже провалилось. И если говорить честно…

Внезапно я услышал за спиной быстрые легкие шаги. Кто-то бежал за мной и очень старался меня догнать. Я сделал вид, что шагов этих не слышу, а когда они приблизились уже на опасное расстояние, сделал обманное движение вправо и резко развернулся.

Это была овчарка. Овчарка остановилась и тупо на меня уставилась.

– Чего надо? – спросил я. – Еще тебе что-нибудь приказать?

Овчарка принялась мучительно думать. Мозги ее скрипели, выполняя непривычную работу. После почти минутного раздумья овчарка завыла.

Она выла на меня.

Собака выла всю ночь под окном, все прекрасно знают, что случается потом.

<p>Глава IX</p> <p>Чердак</p>

С чего я вдруг полез на чердак? Все очень просто. Чердак в доме – самое загадочное место. Самое тайное, редко посещаемое и темное. Мне кажется, что для любого зла чердак гораздо привлекательнее, чем тот же подвал. В подвал всегда легко спуститься, залезть на чердак гораздо сложнее. А если еще чердак заколочен… На таком чердаке обязательно будут происходить всевозможные неприятные вещи. Там наверняка поселятся летучие мыши, совьют гнездо осы-убийцы или еще какие-нибудь малоприятные твари. Такой чердак – первое место, где надо искать опасность.

Но я бы, конечно, так и не собрался обследовать чердак, если бы не одно обстоятельство: утром, за завтраком Ли сказала, будто ей послышалось, что ночью кто-то бродил у нее над головой. Ма сказала, что Ли все это приснилось, а Па предположил, что это, наверное, мыши или крысы. Я же подумал, что крысы крысами, а чердак обследовать все-таки не помешает.

С утра я вышел на улицу и не спеша направился к молочному заводу. Завод находился в противоположной части города, и, чтобы добраться до него, мне пришлось обойти вокруг холма. Сокращать путь и пробираться через верхушку холма мне не хотелось. Я не стал ломиться через главный вход и двинулся сразу к служебной калитке.

Из сторожевой будки высунулся седой ирландский волкодав. С волкодавом связываться не хотелось, опасная животюга. Конечно, у меня в кармане есть молотый перец, красный и черный пополам. Но лучше миром.

– Пропустил бы, – сказал я волкодаву. – Хорошая собака.

Волкодав задумчиво повертел хвостом, потом отодвинулся в сторону. Всегда я умел находить общий язык с собаками.

Я вошел на территорию завода. То, что мне было нужно, располагалось справа. Это были большие баки, куда сливали прокисшую и уже ни к чему не пригодную сыворотку. Раз в неделю эти баки вывозили и сливали в озеро. Запах был точно такой, как у дохлой кошки. Я поморщился, унял тошнотворные рефлексы, набрал в легкие побольше воздуха, а затем зачерпнул палкой из бака желтой бурды вперемешку с червями и наполнил ею пакет. Пакет поместил в другой пакет, а затем в третий, но запах пробивался, пришлось закрыть все это еще и в банку. И все равно – крепкий устойчивый запах дохлой кошки. С таким запахом дома лучше не появляться. Впрочем, я и не собирался возвращаться домой до вечера.

Волкодав на проходной в этот раз на меня даже не посмотрел, сразу спрятался в своей будке.

До дома я добирался несколько дольше. Чтобы не пугать прохожих, пришлось пробираться по различным закоулкам и кустам. И то – возле трамвайного депо от меня шарахнулась дама с двумя болонками, а возле церкви я напугал старушку. Улицу Розы я обогнул с тыла и в нашу усадьбу пробрался через подкоп под изгородью.

Бакс встретил меня в саду, но сразу же принюхался и убрался куда-то в кусты, хотя собаки и любят всякую тухлятину, но дух, исходящий от меня, не смог выдержать даже Бакс. Это было хорошим знаком. Значит, большинство существ с обостренным нюхом даже не подойдут к источнику такого запаха.

Возле веранды меня увидела Ли. Она сразу же сморщилась и спросила:

– Ты где был? На помойке, что ли? Воняет как… как не знаю отчего…

– На молокозаводе был, – объяснил я. – Опарышей накопал, пойду сегодня на зорьке на озеро…

– Ты же вроде на рыбалку никогда не ходил?

– Часы, проведенные на рыбалке, не идут в счет жизни, – изрек я. – А я у одного пацана лодку арендовал. Рыбки вяленой хочицца.

– А у родителей отпросился? – прищурилась Ли.

– Не отпустят, – вздохнул я. – Ты им ничего не говори, может, они и не заметят…

– Я-то не скажу, но все это будет на твоей совести.

– Моя совесть с удовольствием примет еще одно отягощение, – ответил я. – Хочешь на опарышей посмотреть? Такие жирные, аппетитные…

Ли плюнула и пошла в сад, бродить под яблонями и повторять вслух для лучшего запоминания математические формулы – она готовилась к какой-то математической олимпиаде, и ее голова была забита математической чепухой.

Я немного посмотрел, как Ли бродит между деревьями, затем уединился в своей комнате и стал разрабатывать план проникновения на чердак.

Попасть на чердак изнутри дома было нельзя, Па давно заколотил обе лестницы – чтобы мы не шастали по крыше и не ломали себе ноги и головы. К тому же на чердаке было полно всякого старья, о которое можно было легко пораниться и получить заражение крови. Значит, на крышу придется забираться как-то по-другому.

С западной стороны дома имелась длинная приставная лестница, но она находилась прямо перед окном кухни, а мне не хотелось, чтобы меня видела Селедка. Оставался один путь – забраться на крышу гаража, с гаража перепрыгнуть на крышу зимнего сада, подняться по ней до трубы водостока второго этажа, затем вдоль этой трубы пройти до крыши третьего этажа, перебраться через нее, а там уже совсем близко – по козырьку и в слуховое окошко. Оно всегда открыто, для улучшения вентиляции.

Я надел кеды, прихватил банку с припасенной вонючей начинкой и отправился к гаражу. Мне повезло – Ма оставила свою машину во дворе, а это здорово облегчало мне задачу. Я вскочил на капот автомобиля, затем влез на крышу машины, оттуда перепрыгнул на крышу гаража. Между гаражом и зимним садом было метра два, я легко преодолел их. Дальше начались неприятности. Я пробирался по жестяному желобу, а он весь был почему-то забит мертвыми жуками-носорогами. Дождей не было уже давно, носороги высохли, сжались и представляли собой плотные черные комочки, хрустевшие под ногами. Не знаю, почему это произошло, почему умерли носороги… Умерли. Тогда многие умерли.

Я преодолел этот носорожий желоб и ступил на черепицу третьего этажа. Надо было взобраться вверх до конька, а затем спуститься вниз. Уклон был довольно крут, и в одном месте я даже поскользнулся и сполз вниз по крыше, но удержался.

С конька, с самой высокой точки дома, открывался отличный вид на озеро, на бухту и на лес на ближней стороне холма. Хотелось остаться здесь, посидеть, чтобы никто не трогал, чтобы никто не видел.

Но я перевалил через козырек и стал спускаться к слуховому окошку.

На чердаке пахло пылью, летучими мышами, нафталином. Этот запах был настолько сильным, что у меня зачесались глаза, я едва не чихнул. Пространство было завалено разной рухлядью: креслами, баками, старыми столами, одним словом, всеми теми вещами, которыми так богат каждый нормальный чердак. Я прислушался. Никого. Жаль, что со мной нет Бакса. Но затащить собаку на крышу довольно затруднительно…

Я прислушался еще.

Тихо. Никого нет. Надо выбрать место. Я осторожно, чтобы не наделать в пыли следов, обошел чердак по периметру. Возник соблазн спрятаться в старый флотский сундук, но это было опасно. Поэтому я укрылся в огромной куче старого тряпья, хранившегося зачем-то возле дымохода. Тряпье так густо пахло нафталином, что вряд ли она меня бы почуяла. К тому же на всякий случай я снял с банки крышку и вытряхнул на пол пакеты с тухлятиной.

Это было круче нафталина.

Мне пришлось долго ждать. Солнце промелькнуло в чердачном окошке, и почти сразу же стемнело. Вечер. Внизу, в гостиной растопили камин, по трубе за моей спиной пошло тепло, я пригрелся и чуть было не уснул. Мешала нафталиновая пыль, попадавшая в нос, – от нее мне хотелось чихать. Впрочем, может быть, я и уснул. Может, я засыпал вообще несколько раз в ту ночь, не знаю. Но когда в чердачное окно просунулась белая длинная рука, я не спал, все видел.

Рука ощупала раму. Появилась вторая рука. На чердак лезла Римма. С лицом у нее было что-то не так. Половину его закрывало мутное белое пятно, над ним горели глаза. Римма огляделась и запрыгнула внутрь. Она приземлилась сразу на четыре конечности, как кошка. Пятно дернулось, и я понял, что это такое. Это был кролик. Римма несла его в зубах – руки-то у нее были заняты.

Римма выпрямилась. Кролик снова дернулся, и Римма взяла его в руку. Кролик пискнул, и Римма свернула ему шею. Зверек безжизненно повис. Римма села на старый стол. Какое-то время она сидела не шевелясь, затем стала выдирать из кролика шерсть. Шерсть разлеталась клочками по полу, и очень скоро кролик остался совсем голым. Тогда Римма сорвала из-под крыши бельевую веревку, обмотала кролика за ноги и подвесила к потолочной балке. Затем сделала быстрое движение, что-то блеснуло в воздухе, и я почувствовал, как по чердаку поплыл тяжелый запах… Римма села на пол почти под кроликом.

Дальше я не стал смотреть. Мне стало противно, и я закрыл глаза.

Я лежал под ворохом затхлого тряпья и слышал, как капает кровь, как бьют о доски капли. А иногда эти удары сопровождались странными скрежещущими звуками, будто кто-то возил по дереву гвоздем.

Вдруг что-то ужалило мою ногу. Может, это был паук, а может, просто нога затекла. Было больно. Моя нога дернулась совершенно непроизвольно, сама собой. Рваный кожаный сапог, лежавший прямо перед моим носом, упал на пол. Я задержал дыхание и открыл глаза.

Римма поднялась с пола. Она слушала. Ее лицо было все перемазано черным. Или красным. И в этом месиве знак, о котором рассказывал старый истопник Сухой, выделялся особенно отчетливо. Челюсти, скулы, глаза, переносица сошлись под нужным углом, что придавало лицу злое и хищное выражение.

Римма понюхала воздух, но меня так и не нашла – помог мой визит на молокозавод и эти пронафталиненные тряпки. Она решила, что на чердаке никого нет, подняла руку и сорвала кролика из петли. Кролик был какой-то тряпичный, будто выжатый. Римма сунула руку за пазуху, вытащила горсть черных перьев и дунула на ладонь. Перья разлетелись черным снегом. Римма поводила ноздрями и шагнула назад к окну. Постояла с минуту, послушала. Затем выпрыгнула.

Я остался на чердаке один и просидел на нем до утра под кучей ветхого барахла рядом с каминной трубой. Не мог заставить себя выйти.

Когда стало светать, я выбрался из своего укрытия. В том месте, где сидела Римма, на полу, прямо под потолочной балкой, был вырезан незнакомый мне символ. Неровный круг, пересекающийся под разными углами косыми полосами-бороздами. Поверх бороздок дерево было тщательно выкрашено красным. А вокруг разбросана выдранная кроличья шерсть и вороньи перья. Сильно пахло железом. Зачем Римма вырезала этот круг? Зачем она вырезала его именно здесь? Чем она его вырезала?

И внезапно я понял, почему Римма вырезала круг именно под потолочной балкой. Я еще не знал тогда, что означает этот символ и зачем его ставят, но почему он располагался именно тут, я понял.

Он располагался прямо над комнатой Ли.

Я поглядел на круг. От него исходила какая-то неприятная теплая энергия, мне было не по себе рядом с ним, и я поспешил убраться.

Спустившись с чердака, я сразу вернулся в дом. Все было в порядке. Все были дома. Даже Римма. Она отдыхала. Лежала то ли на полу, то ли на кровати. Проходя мимо ее комнаты, я почувствовал, как от нее пахнет кроликами. Теперь от нее будет еще долго пахнуть кроликами…

Я вспомнил о кроликах и решил их навестить. Кликнул Бакса. Бакс появился не сразу, сонный и перепачканный в какой-то тине.

– Пойдем кроликов проведаем? – предложил я. – Давно у них не были.

Бакс согласно вильнул обрубком хвоста.

Не знаю, откуда здесь у нас появились кролики. Видимо, сбежали откуда-то и прижились. А Ма и Па не стали их травить, вот на задворках сада и образовалась небольшая кроличья колония.

Сейчас в кроличьем углу было пусто, хотя сами кролики и находились на месте, в норе. Бакс слышал их и приветливо повизгивал, вызывая на поверхность.

Но кролики не показывались. Выход из норы был разрыт. Земля раскидана вокруг крупными комьями.

Я постучал каблуком по земле, обычно после этого кролики высовывали наружу свои мордочки. Но сейчас они не ответили. Мне подумалось, что кроликам, должно быть, совсем худо. Они ведь такие маленькие и беззащитные, единственное спасение для них – бегство. Но и убежать удается не всегда. И не от всех.

Я позвал кроликов еще раз. Бесполезно. Кролики были заняты. Они копали ход, ведущий прочь от нашего дома.

Мне здесь было больше нечего делать, мы с Баксом выбрались через лаз на улицу и побежали к озеру. После сегодняшней ночи надо было хорошенько помыться.

<p>Глава X</p> <p>Интервью с Коляскиным</p>

Я снова смотрю телевизор, местную программу. А что мне еще в этой камере делать? По телевизору показывают доктора Коляскина. Доктор Коляскин сидит в студии и отвечает на вопросы какого-то студенистого суетливого репортера. Репортер хочет прославиться и задает специально придуманные подлые вопросики.

– Доктор, вы знаете, что в связи с так называемым «Пригородным инцидентом» по стране прокатилась волна демонстраций под общим лозунгом: «Остановим собак-убийц»? К тому же под угрозой срыва оказалась федеральная программа опекунства и усыновления детей-сирот…

Коляскин – наш домашний доктор. В смысле домашний доктор семьи Ли. И его отец был доктором, и его дед, и прадед, наверное, тоже. Говорили, что какой-то из предков Коляскина лечил чуть ли не самого Петра Первого и за это был жалован казной и землями. Так что Коляскин – потомственный доктор. Он, кстати, и животных может лечить, если возникает такая необходимость. Бакса он смотрел.

– Не вижу причин делать из одного частного случая какие-то далеко идущие выводы, – говорит доктор. – Я могу сказать, что за сорок лет моей практики это всего лишь пятое происшествие. И первый случай с летальным исходом. И тысячи семей усыновляют детей-сирот и живут счастливо. В то время как на наших дорогах в автомобильных катастрофах гибнет в среднем по пять человек в день. Женщин, мужчин, детей и стариков. И никто не проводит демонстраций с целью запретить автомобили…

Репортер согласно кивает.

– Допустим, – говорит он, – допустим. Но как должно реагировать на подобные случаи общество? Как в конце концов должно реагировать на подобные случаи правительство?

– Я убежден, что ни общество, ни правительство не должно реагировать на данный конкретный случай никак. Не будет же правительство строить над каждым городом купол из-за существования вероятности падения метеорита?

Репортер не находит, что на это ответить. Тогда он задает самый подлый вопрос изо всех, что можно придумать:

– Вы ведь наблюдали этого мальчика? Можно ли было предотвратить трагедию?

Доктор Коляскин отвечает не сразу. Он протирает очки, массирует пальцем переносицу. Потом говорит:

– Да, я был домашним врачом в этой семье. И наблюдал за ребятами. За девочкой. А как появился мальчик, так и за мальчиком. Нормальный парень, я не заметил никаких отклонений ни в умственном, ни в физическом развитии.

– Вы хотите сказать, – продолжал репортер, – вы хотите сказать, что все произошло абсолютно неожиданно? Без причин? Что любой ребенок в любой момент может превратиться в злобного кровожадного монстра?

– Я не хочу этого сказать, – устало отвечал Коляскин. – Я хочу сказать, что этот случай – отнюдь не система. Это исключение, лишь подтверждающее, что подавляющее число детей, в том числе и усыновляемых детей, вполне нормальны.

– Хочу напомнить телезрителям, – нагло перебил репортер, – что убийцу с улицы Розы зовут…

– Этот случай очень нетипичный, – терпеливо объяснял Коляскин, – этот случай надо еще долго и тщательно изучать. Во всем этом деле довольно много неувязок. Я попытался проанализировать некоторые из них. Почему никто не обращает внимания на довольно-таки странные детали?

– Какие, например? – Репортер аж подпрыгивает от предвкушения сенсации.

Доктора Коляскина камера берет крупным планом.

– Например, следующие. – Доктор заглядывает в записную книжку. – В газетных статьях никто ни разу не написал, что в той семье, в которой раньше жила та приемная девочка, произошел очень похожий случай. Удочерившая ее женщина пыталась Римму убить, правда, неудачно. А сама повесилась.

– На что вы намекаете? – спрашивает репортер.

– Молодой человек, – не выдержал Коляскин. – Я не ваша подружка, чтобы вам на что-то намекать. Я излагаю факты. А факты таковы. Доказано, что на трех человек в нашем городе кто-то напал. Какое-то существо. Какое точно – неизвестно. Все пострадавшие оказались в больнице с сильнейшими психическими расстройствами…

Значит, Ли все-таки попала в больницу. Зато она жива. А кошмары… У всех есть свои кошмары.

Коляскин излагал:

– После того как задержали этого парня с собакой, все стали считать, что нападения – их рук дело…

– Это ведь логично, – ввернул журналист.

– Зачастую логика не работает, особенно в таких случаях. Следы укусов обнаружены во всех случаях, это верно… Но неужели вы считаете, что нападение собаки может испугать человека так, что он уже больше месяца не может говорить, принимать пищу и спать? Кстати, до сих пор нет данных об исследовании останков Риммы. Почему? Но даже без этого можно сказать, что случай несколько не укладывается в схему собаки-убийцы и ее хозяина. Как вы все знаете, в последнем нападении участвовали этот мальчик, Сеня, и его пес. Бакс. Что произошло с хозяином, знают все. Его задержали, и сейчас он ждет специальной комиссии, которая определит степень его вменяемости…

Коляскин налил из бутылочки воды и выпил.

– Бакс, собака, погиб во время нападения. Но никто не обращает внимания, как именно погиб Бакс.

– А как погиб Бакс? – спросил ведущий.

– От перелома позвоночника.

– То есть там, в саду, был еще кто-то, кто сломал позвоночник такой крупной собаке?

– Эксперты утверждают, что никого в саду больше не было. – Коляскин снова налил себе воды. – Только Лиза, хозяйская дочка, Римма, этот парень. И Бакс. Потом прибежала экономка. И все.

– Следовательно, по вашей версии можно предположить, что позвоночник собаке сломала одна из девочек?

Коляскин не ответил.

– Как одиннадцатилетняя девочка смогла расправиться с собакой, которая даже весит больше ее? Которая сильнее ее в несколько раз?

Коляскин пожал плечами.

– Я не делаю выводов, – сказал он. – Я просто сопоставляю факты и рассуждаю логически. Выводы пусть делают другие. Сама себе собака сломать позвоночник не может. Хозяин свою собаку тоже не будет убивать. Следовательно, это сделала одна из девочек. Если продолжать рассуждать логически – собака напала только на Римму, Лизу, дочь хозяев, она не тронула. Значит, объектом нападения изначально являлась Римма. Отсюда: сломать позвоночник Баксу могла тоже лишь она.

– Но это ведь тоже невозможно! – воскликнул ведущий. – Это совершенно невозможно!

Коляскин согласно кивнул.

– Это невозможно. Далеко не каждый взрослый человек способен на такое. Поэтому я и не делаю никаких выводов. Кстати, сейчас я вдруг вспомнил немаловажную деталь. Буквально за день до случившейся трагедии Сеня приходил ко мне. Меня самого дома не было, но моя супруга утверждает, что парень находился в ужасном состоянии. Видимо, за несколько часов до визита его пытались задушить. Скорее всего струной от рояля или чем-то подобным. Так что версия о ревности, самая востребованная, кстати, нашей печатью, эта версия, на мой взгляд, не совсем состоятельна…

– Удивительно! – совершенно невпопад восклицал ведущий. – Какие вы все-таки можете сделать выводы по поводу всего этого?

Коляскин качал головой.

– Я устал повторять, что не собираюсь делать никаких выводов. Я могу лишь предположить, что определенным силам не выгодно разобраться в данном происшествии. Следовательно, им зачем-то нужен этот «Пригородный инцидент». Кому-то очень выгодно, чтобы с наших улиц исчезли привычные нам четвероногие спутники жизни. Не говоря уж о программе усыновления сирот, оказавшейся на грани срыва…

– И кто эти закулисные силы?

– Не знаю. Предполагать можно все, что угодно. Я хочу сказать одно. Человек и собака идут рука об руку уже почти тридцать тысяч лет. Собака всегда помогала человеку. Во время войны погибло около двадцати тысяч служебных собак. А сейчас их хотят запретить. Зачем это надо, я не знаю. И еще. В нашей стране огромное количество сирот. Что-то около трех миллионов. И едва эта ситуация стала как-то разрешаться, едва программа усыновления сдвинулась с мертвой точки, как тут это…

Коляскин закинул ногу на ногу и стал с улыбкой смотреть в камеру.

– Откровения известного в нашем городе доктора Коляскина поистине сенсационны! – выдал ведущий в микрофон. – Возможно, действительно еще не все стороны «Пригородного инцидента» стали достоянием общественности…

Началась реклама. Мне стало смешно: рекламировали собачий корм. Для крупных и жизнерадостных собак.

<p>Глава XI</p> <p>Ведьмин глаз</p>

Ли отправилась на математическую олимпиаду. Ма с ней. Па поручил меня и Римму Селедке, а сам уехал в свою фирму, сказав, что пришло время как следует погрузиться в работу. Как следует – это значит дня на три.

Это развязало мне руки. Теперь мне не надо было опасаться за Ли и Ма. Оставались Па и Селедка, но я не думал, что Римма с ними что-то сделает. Во всяком случае, пока. У нее другие планы. К тому же в доме есть Бакс. Он умен и исполнителен. Я приказал ему следить за порядком, пока меня не будет. Бакс обещал следить.

Я изучил карту области, висящую на стене в столовой, выяснил направление и номер автобусного маршрута. Я рассчитывал, что до возвращения Ли и Ма я успею. Во всяком случае, должен успеть. Запасов никаких я с собой не взял, просто перед дорогой я как следует подкрепился, попил минеральной водички, съел каких-то добавок, улучшающих мозговую деятельность. И отправился на вокзал.

Мне нужен был маршрут на север. На самом деле у нас попасть на автобус довольно легко, даже не имея много денег. А у меня были деньги. Мне полагалась небольшая пенсия от государства, я говорил, к тому же Па всегда выдавал мне и Ли карманные деньги. Я дошел до первого светофора и, когда показался нужный мне автобус, поднял руку. Водитель пустил меня в салон за треть цены.

Я отыскал свободное место, удобно устроился, завернулся в куртку. Было тепло, безопасно, и я уснул.

Через шесть часов автобус остановился у нужной станции. Водитель разбудил меня, и я вышел на улицу. Перекусил в кафе булочками с сосисками. Потом осмотрелся.

Станция почти не изменилась. Заправка, кафе, домик напротив. Водокачка. Вокруг поля и невысокие холмы. В таких холмах живут эльфы и всякая другая волшебная мелочь. Еще в таких холмах обязательно должны водиться оборотни. Если они существуют на свете, то обитают именно в таких вот маленьких городках. Я взглянул на вывеску кафе. Кафе называлось «У дороги». Как и раньше. Если бы оно называлось «У разорванного ягненка», то я бы точно сказал, что здесь водятся оборотни. Но оборотней все-таки не бывает. А может, и бывает. Если бывают такие, как Римма, то вполне возможно, что есть и оборотни. А может, это вообще одно и то же. Мой старый дом вон за тем холмом, три километра.

Мне вдруг захотелось остаться тут. Уйти в поля и жить в них. Вырыть нору, встречать в ней осень и смотреть, как падают вокруг желтые листья. Но я не мог здесь остаться. Я купил бутылку лимонада и зашагал по дороге.

Через полчаса быстрого хода я добрался до нашей старой усадьбы.

Дом был пуст. Окна и двери заколочены, тропинки заросли сосенками и можжевельником. Все уехали. Видимо, детский дом перевели в другое место. Я проехал четыреста километров впустую.

Сначала я хотел вернуться на автовокзал, но потом вспомнил, что автобус будет только завтра. Ночевать на вокзале не очень хотелось, и я решил остаться в усадьбе, отодрал доски от двери и вошел внутрь.

Дом был пуст. Я поднялся в свою старую комнату. В комнате – ни мебели, ни обоев, ничего. Пусто. Даже газет нет, чтобы постелить на пол. Спать нельзя. Тут я вдруг вспомнил, что в котельной наверняка остались дрова, топчан и какая-нибудь телогрейка, а значит, мне вполне можно переночевать там.

Котельная была открыта. И топчан был. И поленица дров вдоль стены. Я быстро растопил огонь в котле, нагрел помещение, вскипятил в консервной банке воды и устроился на топчане. Да, еще дверь, дверь я припер ломом.

Мне было, с одной стороны, хорошо, с другой – как-то не по себе. Хорошо оттого, что я будто вернулся домой, пусть не совсем в свой, но все-таки в дом. А не по себе потому, что я был один. Я – и холмы со всех сторон, а в холмах кто только не водится…

Я выпил кипятку, закутался в ватник и стал старательно засыпать. Но не получилось. Сначала мыши мешали, затем прогорели дрова, и мне пришлось вставать и подбрасывать в топку поленья.

А потом в дверь постучали.

Сначала я решил, что мне послышалось, но стук сразу же повторился.

– Кто? – спросил я.

– Я, – ответил детский голос.

Я вскочил с топчана. Детский голос ночью, в заброшенном доме… Ненормальность какая-то. У меня промелькнула даже идея, что это Римма меня выследила здесь.

– Не бойся, – сказал голос. – Я Леха.

– И что?

– Я сын Сухого.

– У Сухого не было никакого сына.

– Был, – заверил меня голос. – Еще когда папка тут работал, я был. А потом, когда детдом закрыли, папка к нам в деревню переселился.

– Какой у него руки нет, правой или левой? – спросил я.

– У него обе руки есть, – ответил этот Леха.

Я убрал лом и открыл дверь. В котельную протиснулся парень в таком же, как у меня, ватнике и в огромных солдатских сапогах. В руках у парня было такое же огромное ружье.

– Ружье убери, – сказал я. – А то еще выстрелишь.

– Тебя как зовут? – Леха поставил ружье в угол, уселся у котла и стал греть руки.

Я назвался.

– А я Леха. А это карабин.

– Ты уже говорил, что ты Леха. Значит, ты сын Сухого?

– Ага. Сначала отец присматривал за вашим домом, а потом он болеть стал, не мог уже. Мне велел присматривать. А год назад помер он, похоронили его тут недалеко на холме. Ну, а я все присматриваю…

– Я не воровать пришел.

Леха усмехнулся:

– Тут воровать больше нечего, все уже своровали. Мне отец сказал – если кто вдруг вернется, ты помоги ему. Тебе что-то нужно ведь, да?

– Я хотел кое-что спросить. Узнать кое-что…

– Ты хочешь спросить о ведьме?

И Леха улыбнулся.

По спине у меня побежали мурашки.

– Почему ты решил, что о ведьме? – спросил я.

– Не знаю. У тебя лицо такое. Испуганное. Я видел такие лица…

Леха посмотрел на дверь и снова припер ее ломом.

– Такие лица бывают у тех, кто встретился с ведьмой.

– Почему ты называешь их ведьмами?

– Значит, я угадал. – Леха взял свой карабин, клацнул затвором, выщелкнул из магазина патрон.

Патрон блестел, в отблесках печи он казался красным и острым. Красивая вещица.

И вдруг Леха резко кинул его мне.

Я уклонился, патрон стукнулся о поленницу и скатился на пол.

– Ты чего? – Я нагнулся и поднял патрон с пола.

Леха внимательно смотрел на меня.

– Чего кидаешься? – снова спросил я.

Леха не ответил. Я хотел вернуть патрон ему, но потом решил оставить себе и спрятал его в карман.

– Ты меня извини. – Леха снова приставил карабин к стене. – Я сказал, что отец умер, это не совсем так. Он не умер, он пропал в лесу.

– Как?

– Это длинная история…

– У нас до утра полно времени. – Я подбросил в печку дров. – Что может быть приятнее сказки, рассказанной ночью?

– В этих сказках мало приятного, – ответил Леха. – Это страшные сказки. Но ты ведь приехал, чтобы их слушать. Так что слушай.

Леха сделал паузу, я услышал, как где-то в холмах жутко кричит настигнутый совой заяц, затем Леха стал рассказывать:

– С тех пор как закрыли приют, отец перебрался в поселок, он там, возле реки. Стали мы жить хорошо, отец устроился на лесосеку, получал он тоже хорошо. Работа посменная была, сутки работаешь, трое отдыхаешь. Они на вездеходе уходили на делянку, вырубали ее, а потом возвращались. Все было вроде нормально, а затем вдруг случилось. Однажды отец вернулся из леса какой-то неспокойный. Ни обедать не стал, ни в баню не пошел, а сразу принялся что-то искать. Мать спрашивала, чего он ищет, а он не отвечал. Злой стал, перерыл весь дом. Но, видимо, так и не нашел. На следующую смену он отправился, прихватив карабин. Вот этот как раз. Потом вдруг стали дети пропадать. Найти не могли. Нет, сначала стали пропадать животные, но на это внимания никто не обратил, мало ли, собака в лес убежала или корова там заблудилась. Все бывает. А затем дети. Трое. Пошли за грибами, недалеко пошли, совсем рядом, за реку. Искали, почти десять дней искали, бесполезно все, потом решили, что в болото провалились. И отец мой тоже искал, правда, не со всеми вместе, а где-то сам, отдельно. Четыре дня из тайги не вылазил, а вышел – сам не свой. Рука обмотана тряпкой, кровоточит. Мать стала спрашивать, что произошло, а отец сказал, что волк на него напал, еле отбился. И снова принялся дом перетряхивать. А потом будто вспомнил что-то, заорал радостно и убежал, а через два часа вернулся с каким-то свертком. Мать спросила, что это, но отец не ответил, ушел в сарай и до вечера там копался.

Утром в поселок приехала милиция, и мы узнали, что ночью пропал еще один парень. Причем даже непонятно, как, родители говорили, что на ночь и двери, и двор закрывали, а все бесполезно. Люди собрались и опять пошли искать в лес, со всего поселка собрали рабочих и из соседнего тоже. А отец почему-то не пошел. Весь день что-то делал по хозяйству, вечером курицу зарезал, зажарил, пообедали мы, спать легли.

На следующий день отец проснулся рано и принялся собираться в путь. Матери сказал, что у него есть идея одна. Когда собрался, подошел ко мне и сказал, что хочет поговорить, но не дома, а на улице. Он привел меня сюда. И все рассказал. Про ведьм. Но он их называл не ведьмами, а лесными людьми. Отец сказал, что в день, когда пропали ребятишки, он нашел в лесу одну вещь. И сразу понял, что скоро что-то случится. А на следующий день он встретил лесного человека. Он его сразу узнал, потому что…

– Потому что глаза, скулы, форма челюстей образуют на лице…

– Знак, – закончил Леха.

– Точно, – кивнул я. – Знак. Звериную сущность выдающий.

– Ага. Леспромхоз продвинулся слишком далеко в тайгу и потревожил лесную тварь. И она пришла к людям в поисках еды. Отец рассказал мне про них и рассказал про то, как их можно отличить и убить. Отец развернул тот сверток, что он принес. В нем был обрез и несколько патронов. Пули на каждом патроне были исписаны маленькими значками. Я спросил, что это, отец сказал, что он не знает, но эти значки убивают лесных людей. Это какой-то древний заговор. Он оставил мне два патрона, а остальные зарядил в обрез. Там, в глубине болот, есть небольшой островок, сказал отец. На этом островке обитает эта тварь. Он сказал, что попробует ее подкараулить и убить. Я спросил, где, если что, нам его искать, отец ответил, что искать его не надо, если он сможет, он вернется сам. Он ушел в лес и не вернулся. Но детишки пропадать перестали. Через год один охотник наткнулся в лесу на отцовскую куртку, ее мы и похоронили. И все.

Я вспомнил Сухого. Сухой сделал все, как надо.

– Отец сказал, что лесные люди боятся вот этих значков, огня и собак. Еще он сказал, что некоторые лесные люди научаются жить среди обычных людей. Они могут до какого-то времени контролировать свой голод, но потом все равно начинают убивать. И что я, если встречу такого человека, должен буду его прикончить. Потому что их все больше и больше…

– И ты встречал их?

– Нет, – ответил Леха. – Пока не встречал. К счастью. Но однажды видел по телевизору. Видел. Это очень известный человек, я даже не хочу его называть…

– А где твоя собака? – спросил я.

Леха сдвинул лом и щелкнул языком. Через секунду в дверь вдвинулась здоровенная немецкая овчарка. Овчарка понюхала воздух и посмотрела на Леху. Леха кивнул. Овчарка подошла к хозяину.

– Он на улице охраняет, – пояснил Леха. – Отец говорил, что любая собака ведьм чувствует за километр, поэтому я всегда хожу с Волком.

Леха потрепал овчарку по голове.

– А с тобой что случилось? – спросил Леха. – Ты знаешь ведьму?

– Знаю, – сказал я и рассказал Лехе свою историю.

Леха слушал, почесывая за ушами Волка.

– Ты уверен, что она такая? – спросил он после того, как я закончил.

Я не был уверен.

– И что мне делать?

Леха не ответил.

– Ладно, давай спать. – Леха стал устраиваться на топчане. – Спать надо. Мы маленькие дети, нам хочется бай-бай…

– После твоих сказочек уснешь… – сказал я.

– Спи. – Леха зевнул. – Сон полезен…

Леха поворочался немного, потом неожиданно захрапел. Я думал, что мне не удастся уснуть, но я уснул. Иногда я одним глазом просыпался и слышал, как за стеной медленно бродит Волк, охраняя нас от ночных гостей. Окончательно проснулся я лишь утром, когда встало солнце. Спина болела, и я с трудом смог выпрямиться и сесть. Огляделся.

Лехи в котельной не было.

Я встал и вышел на улицу. Леха делал зарядку. Он нашел где-то ржавый огнетушитель и теперь приседал, держа огнетушитель на вытянутых руках. Волк сидел рядом.

– Привет. – Леха бросил огнетушитель. – Как настроение?

– Веселое, – сказал я. – Только спина болит. Слушай, я вчера забыл спросить, кто они такие? А? Ну эти, лесные люди?

– Не знаю точно. Разное говорят. Ты про виндиго когда-нибудь слыхал?

– Нет, – ответил я.

– Это очень старая американская легенда, ее мало кто знает. Потому что сейчас почти не осталось лесов. А когда леса были, про виндиго знали все. Виндиго – это пожиратель лосей. Я про него прочитал в библиотеке. Мне кажется, что лесной человек – это и есть виндиго. Внешне он, как человек, его почти нельзя опознать с первого взгляда, ну, если не умеешь знаки читать. Виндиго появляется в лесу и убивает всех лосей. Он очень, очень сильный, он разрывает лосей на части. Затем он поедает всех медведей, потом всех волков, а затем и других зверей, помельче. А когда ему больше нечего уже есть, виндиго переключается на людей. Человек идет в лес и в самой чащобе встречает или больного старика, или ребенка. Как он там оказался? Человек не думает, он приводит ребенка к себе домой. А наутро обнаруживает, что все его собственные дети умерли. Задохнулись. А этот сидит как ни в чем не бывало и улыбается такими остренькими зубками. И потом его уже очень трудно остановить…

Леха замолчал.

– Это виндиго? – спросил я. – Римма – это оно?

Леха не ответил.

– Как? – спросил я. – Как его… ее остановить? Осиновый кол… Или серебро в горло…

– Не пойдет, – ответил Леха. – Не успеешь. Оно очень сильное и быстрое. Тут надо стрелять.

И Леха поднял карабин, прицелился, выстрелил. Пуля срезала ветку.

– Мне не из чего стрелять, – сказал я. – Но у меня есть собака.

– Собака – это хорошо…

Леха выбросил гильзу, подобрал, покидал на ладонях и сунул в карман.

– Собака – это здорово… Пойдем, погуляем? Заодно до остановки тебя провожу…

Волк насторожил уши и оглядел округу. Леха подозвал овчарку и двинулся в перелесок между холмами. Я за ним.

Почти сразу мы оказались в самом настоящем сосновом лесу.

Леха шагал быстро и уверенно, ориентируясь по только ему заметным приметам, так передвигается человек, хорошо знакомый с лесом, походами и всяческими путешествиями. Я едва за ним поспевал. Волк кружил вокруг нас, то исчезая, то выныривая из-за деревьев. Хорошая собака.

Вдруг Леха резко остановился. Он поглядел по сторонам, послушал, затем сел на мох. Волк встал у него за спиной.

– И что? – спросил я.

– Смотри.

Леха сдвинул карабином пласт мха. Под мхом открылся чистый желтый песок. На песке лежала странная вещь. Две челюсти, судя по размерам, собачьи. Челюсти были связаны черными веревочками и образовывали кольцо. По бокам этого кольца были привязаны вороньи перья и засохшие кусочки мяса. Что-то эта дрянь мне напомнила, только сразу я не сообразил, что именно.

– Что это? – спросил я.

– Это смерть, – ответил Леха. – Самая настоящая смерть.

Я хотел было взять эту штуку, но Леха крикнул:

– Не смей! Это нельзя трогать. Лучше не трогать, даже сейчас… Тот, кто его трогает…

Леха замолчал.

Я пожал плечами. Предмет выглядел омерзительно, но никак не угрожающе. Я все думал, на что он похож…

– Это ведьмин глаз, – пояснил Леха. – Черный ловец. Обычного ловца плетут из волос хвоста белой кобылицы и перьев из хвоста галки. Этот сделан из собачьих челюстей, вороньих перьев и собачьих языков. Он притягивает кошмары и сводит людей с ума. Они начинают делать то, что хочет оно. Это существо. Люди становятся его рабами, уходят в лес, и оно ими питается, пьет их жизненную силу. А если не уходят, то у них начинаются разные болезни и они умирают. Потому что жить рядом с ведьминым глазом нельзя. Это конец.

Леха кивнул на предмет.

– Я нашел его в лесу, – продолжил он. – Уже после того, как отец пропал. Этот и еще несколько других. Вокруг поселка были развешаны. Я их поснимал и закопал.

Леха накрыл ведьмин глаз мхом.

– А почему ты этот не закопаешь? – спросил я. – Или не сожжешь?

– Сейчас он безвреден. – Леха прижал мох, и теперь никто не смог бы ничего обнаружить, просто мох. – Он опасен только тогда, когда рядом есть его хозяин. А так просто плетеная дрянь. Ты у себя такого не видел?

– Нет, кажется, – ответил я. – Хотя я и не искал…

– Поищи. Поищи, пока не поздно. Они разные бывают…

Леха встал, осмотрелся и зашагал между деревьями. Я за ним.

– А ребят тех нашли? – спросил я. – Тех, которые пропали? Тогда, когда Сухой… отец твой… исчез…

Спросил, хотя и предвидел, какой будет ответ.

– Нет, – ответил Леха. – Не нашли. Сам понимаешь, этим, из леса, нужен был более сильный ведьмин глаз… Собачьи челюсти для этого не очень подходят… Настоящего черного ловца можно сделать… ну, сам понимаешь…

– Понимаю.

– Тут она рисунком не обойдется…

Мне не хотелось думать, из чего можно сделать настоящего черного ловца.

– Я не знаю, что тебе посоветовать. Если бы на твоем месте был я, я бы, наверное, ушел. В конце концов это не твоя семья. Вместе с ним, с этим существом, приходит смерть. Ведьма убивает всех, до кого сможет дотянуться… Ей нужно только время. Начинает с самых беззащитных. Если в твоем доме есть еще дети, она начинает с них. Она вообще детей… любит. Скоро в твоем доме начнут болеть. Поэтому уходи.

– Я не могу уйти, – сказал я. – Не могу.

– Тем хуже для тебя. – Леха зевнул. – Вон там, через сто метров, дорога и остановка.

Я еще немного посмотрел на него и на Волка, а потом пошагал прочь.

– Эй, – позвал Леха. – Подожди еще минутку.

Я обернулся. Леха подошел ко мне.

– Я еще кое-что вспомнил. Как можно отличить ведьму. Кроме знака на морде. У нее ноги как руки.

– Как это? – не понял я.

– Она может действовать ногами так же, как и руками. Забирается на сосну, затем прыгает вниз, на спину лося. И разрывает его на части. Так в книжке было написано. И еще запомни.

Я слушал.

– У него преимущество перед тобой. В него не верят. А ты есть. И у тебя есть собака. С когтями и зубами. С устрашающей мордой.

– Что ты хочешь сказать?

– Когда у нас стали пропадать дети, – сказал Леха шепотом, – все решили, что это собака. Что собака их убивает…

Я все понял.

– Мир гораздо темнее, чем нам кажется, – произнес Леха на прощание. – Ведьмин глаз открыт. Корабль из когтей и волос уже спущен на черную воду…

Далеко на трассе показался автобус. Я пожал руку Лехе и побежал через лес к дороге.

В правом кармане моей куртки подпрыгивал длинный теплый патрон, острый, исписанный мелкими закорючистыми значками.

<p>Глава XII</p> <p>Ночь после праздника</p>

Пассажиров в автобусе было мало, я сел в кресло и стал смотреть в окно, иногда поглядывал на попутчика.

Сначала он читал газету, затем отложил ее и принялся смотреть в окно. Газета лежала передо мной, и я ее немного почитал. Но ничего интересного там не писали, все как обычно.

– У меня тоже была собака, – неожиданно сказал попутчик и отвернулся от меня к окну. – Я сразу узнаю тех, у кого есть собака. У тебя есть. И у меня была. Мне тогда было десять лет. Я целый год копил, подрабатывал в гараже, в порту даже. Помощником грузчика. Смешно – я когда-то работал помощником грузчика… Так вот, я накопил денег и пошел в зоомагазин. А там как раз были щенки. Они бегали в таком стеклянном загоне с опилками. Я сразу увидел своего пса. Он сидел чуть в сторонке и смотрел на меня. Я его и купил.

Попутчик постучал по стеклу пальцами.

– И мы жили с моей собакой девять лет. Я ей мог все рассказать, и она меня всегда понимала. Она меня провожала в школу и встречала, когда я возвращался. Даже когда я сломал ногу и лежал в больнице, она ждала меня под окном. А однажды у нее случился заворот кишок, так я неделю рядом с ней просидел, школу забросил. Это было здорово. А потом я встретил одну девушку. Девушке моя собака не понравилась, они как-то сразу невзлюбили друг друга. А мне казалось, что я эту девушку очень люблю. Девушка сказала мне – или я остаюсь, или собака…

Попутчик замолчал. Он молчал несколько минут и все глядел на пробегающие за окном деревья. Затем он собрался и продолжил рассказ.

– Я долго думал, а потом все-таки выбрал девушку. Куда девать собаку, я не знал. В милицию ее не брали – она была уже старая для милиции. Продать ее тоже нельзя было. В приют сдать у меня не было денег. Я мучился, мучился, не знал, что все-таки предпринять. Девушка же продолжала настаивать. И я решил собаку увезти на автобусе подальше и оставить.

Попутчик сунул руку и достал плоскую блестящую фляжку. Свинтил колпачок и сделал большой глоток.

– Я отвез ее в этот город, – продолжил он. – Целый день мы ходили по окрестностям, гуляли по лесу… А потом я велел ей ждать меня. Она села и стала ждать, а я побежал на автобусную станцию и уехал домой. И стал жить с той девушкой…

– А как собаку звали? – спросил я.

– Жулик, – ответил попутчик.

– Ну, так чего вы волнуетесь! Я в этом городе в приюте жил, у нас там истопник был, Сухой звали, так он как раз собаку подобрал, примерно в то самое время. Правда, он ее не Жулик звал, а Ташка. Она еще долго жила, я ее помню.

Попутчик улыбнулся.

– Однажды утром я проснулся, – сказал он. – Какое-то беспокойство на меня навалилось. Сначала ходил по дому, а потом решил выйти на улицу, воздухом подышать. Открываю дверь, а на пороге лежит моя собака. Мертвая лежит.

Я покраснел.

Попутчик снова приложился к фляжке.

– Она пробежала от одного города до другого и умерла. Вот такая вот история. А с девушкой я через месяц расстался. И остался один. И до сих пор один.

Попутчик опять улыбнулся. Улыбка его была не грустная, а какая-то светлая и умиротворенная.

– Вспомнил – и все будто вчера произошло, – сказал он. – Знаешь, сейчас, когда прошло много лет, я выбрал бы своего пса. Без всяких колебаний. Но когда ты молод, на многие вещи смотришь совсем по-другому… Глупо на вещи смотришь… А ты молодец. И собака у тебя наверняка хорошая.

Он откинулся на спинку кресла и задремал. Но я знал, что он не спит. Он просто закрыл глаза и думал о своем. Я решил поспать. И уснул. Проснулся, когда за окном поползли знакомые мне пригороды. Автобус пересек наш небольшой городок и остановился на станции. Мы вышли на улицу.

Он подмигнул мне и пошагал на станцию. А я домой.

Дома все было нормально, Ли и Ма еще не приехали, Па находился на работе, а Бакс нервничал и прятался в саду. Я отыскал его и спросил, в чем дело.

Он повернулся ко мне боком и продемонстрировал довольно большую, в пол-ладони, проплешину.

– Кто это так тебя?.. – спросил я.

Бакс зарычал. В этом доме Бакс рычал только на Селедку. Но Селедка не осмелилась бы из него выдергивать шерсть. На улицу Бакс один не выходил никогда. Значит, шерсть из него выщипнула Римма.

Я гладил Бакса по спине, обещал намазать бок зеленкой. Бакс жаловался. Вдруг он почувствовал что-то в воздухе и всю его мрачность как рукой сняло. Я тоже понюхал. С кухни явственно пахло печеньем.

– Селедка, – сказал я. – Селедка печет печенье. Сегодня праздник, Ли возвращается…

Бакс посмотрел на меня. Я кивнул, и он радостно побежал попрошайничать на кухню.

Этим вечером Ли и Ма вернулись со своей олимпиады, Па тоже прибыл с работы, он и Ма устроили небольшой праздник в саду. Праздник и в самом деле был нужен, во-первых, стоило развеять мрачное настроение, установившееся в нашем доме. А во-вторых, Ли заняла второе место, и теперь ее собирались отправить в столицу, на самую главную олимпиаду. Поэтому был праздник.

Весь вечер в нашем саду жарились шашлыки. Па играл на аккордеоне, а Ма танцевала. Ли веселилась и лопала мороженое, Римма сидела за столом и улыбалась. Бакс обожрался печеньем и храпел на крыльце, уставив в небо все четыре лапы. Часов в девять все отправились в дом и стали укладываться спать.

Я поднялся в свою комнату и свалился на кровать. Но не уснул. Мешало что-то. Я ворочался, перекатывался с боку на бок, но сон не шел. Тогда я лег на спину и стал смотреть в потолок. Если долго смотреть в потолок, то сон рано или поздно все равно тебя сморит.

В ту ночь я услышал.

Дверь в конце коридора скрипнула и медленно открылась. И все.

Я вскочил и подошел к двери своей комнаты. Послушал. Услышал Селедку. Она храпела у себя, наевшись перед сном тертой моркови с чесноком, это вызывает жуткий храп.

Снова послушал. Тихо.

Потом шаг. Скрипнул пол в коридоре. Я выглянул из комнаты. Половина коридора в темноте, ничего не видно. Даже, наверное, больше половины коридора в темноте… Минуты три глаза будут привыкать.

Еще шаг в коридоре. По направлению к комнате Ли, навстречу мне. Тяжелый шаг, половицы прогнулись и скрипнули уже громче.

Плохо, ничего не видно. И Бакса нет, Бакс сейчас бы не помешал.

Мои глаза привыкали, темнота, сначала черная и непроницаемая, сделалась серой и прозрачной, и я увидел.

Римма стояла на четвереньках посреди коридора. Она снова напоминала лягушку. Рядом с ней на полу стояла плетеная корзина с какими-то тряпками. Не знаю, зачем ей понадобилась эта корзина.

Римма продвигалась медленно, очень медленно, один шаг в минуту.

Шаг. Еще. Еще. Я стоял и смотрел. До двери Ли она добралась минуты за три. Она так и не поднялась на ноги. И так же, не поднимаясь с четверенек, она протянула руку и открыла дверь.

И тут я почувствовал запах, по коридору от Риммы потянуло мертвечиной и холодом. Римма вошла в комнату Ли. Я свистнул, особо свистнул, громко, чтобы Бакс, дрыхнувший то ли в кухне, то ли в гостиной, услышал. Потом я выскочил из комнаты и рванул по коридору.

Римма склонилась над кроватью Ли. Я замер в дверях.

– Стой!

Ли проснулась. Римма отскочила. Запах сразу же исчез. В комнату ворвался Бакс и сразу же с лаем бросился на Римму. Я едва успел схватить его за ошейник.

– Ну и что вы все сюда приперлись? – сонно спросила Ли. – Здесь что, ночной клуб открыли?

– Мне показалось… – начал было я.

– Сэм, если кажется – креститься надо, – зевнула Ли. – Я всегда так делаю. Бакс, а ты чего гавкаешь?

Бакс не останавливался. Бакс кидался на Римму, оскалившись и брызгая слюной. Римма закрылась руками и выглядела жалко и испуганно.

Я снова попал в дурацкую ситуацию. Если я сейчас отпущу Бакса, все скажут, что я специально это сделал. Хотя… Я ведь могу его и не удержать. Но тогда достанется Баксу. Как ни крути, ничего не выходит…

Прибежал Па. Бакс не прекращал лаять. Он рвался и постепенно подтаскивал меня к Римме. Она вжалась в угол и всхлипывала.

– Что тут происходит? – спросил Па.

Он был весь взъерошенный со сна, а в руке сжимал кочергу от камина. Видимо, захватил, когда поднимался наверх.

– Бакс чего-то лает. – Ли вылезла из постели и теперь искала под кроватью тапки.

– Тихо! – приказал я.

Бакс заткнулся, перестал лаять, но рычать продолжал.

– Я услышала лай, – пролепетала Римма. – А когда прибежала, он уже лаял…

– Что с тобой? – Па посмотрел на Бакса настороженно.

– Я услышал шум в комнате Ли… Лизы и решил посмотреть, что случилось, – начал объяснять я. – Потом Бакс подоспел…

– А это что?

Возле кровати валялся на полу клок черной шерсти.

– Из тебя, Бакс, шерсть уже лезет, – сказал Па. – А ты все бегаешь, лаешь… Пора уже отдыхать, а ты все воюешь…

Я решил. Отпущу Бакса сейчас. Бакс прыгнет на Римму, тогда они увидят, что она не человек. Вот прямо сейчас… Я стал разжимать пальцы на ошейнике, Бакс напружинился, Римма заметила это и тоже напряглась.

– Да что вы в самом деле? – Ли выскочила из постели, подбежала к Баксу и обняла за шею. – Ты чего хулиганишь? А ты чего?

Она посмотрела на меня.

– Сэм, ты зачем его науськиваешь?

– Я не науськиваю, – развел я руками. – Он сам…

– Я его сейчас успокою. – Ли принялась натягивать губы Бакса на клыки. – Бакс, будь хорошей собакой…

– Лиза, осторожнее… – сказал Па.

Но Ли его не послушала. Она заскочила за спину Баксу и стала дергать его за уши.

– Лиз… – повторил Па.

Бакс неожиданно перестал лаять и сел на пол. Это правильно, подумал я, нападать на Римму сейчас нельзя. Бессмысленно, да и опасно. Она прикончит меня, прикончит Бакса, а затем уберет свидетелей. То есть Ли и Па. А потом свалит все на Бакса. Ведь того парня, кажется, тоже покусали. Римма скажет, что я сошел с ума, натравил собаку и мы на пару всех перебили. И ей поверят. Всегда поверят худенькой девочке с голубыми глазами.

Я щелкнул пальцами – и Бакс сделал «хорошую собаку». Напустил на себя глупый вид, сел на пол и принялся лизать Ли в лицо.

– Может, Бакс чего почуял. – Я присел рядом с Ли. – Тут что-то неладное творится…

– Неладное творится у вас в головах, – сказал Па. – Вы слишком много смотрите фильмов и в компьютеры играете, и вообще бездельничаете. Знаете, у меня идея появилась. Устрою-ка я вас в свою фирму работать, будете корреспонденцию разбирать. А Бакса в охрану пристрою. Ну все, идите спать, а я Бакса вниз отведу.

– Я теперь не усну, – заявила Ли. – У меня нервный шок…

Но Па так на нее взглянул, что всякий нервный шок у нее тут же прошел, Ли щелкнула Бакса по носу и запрыгнула в постель. Римма вышла в коридор, мы с Па – вслед за ней. Па проследил, чтобы девочки закрыли двери.

– А это еще что такое? – Он увидел корзину с одеждой напротив двери Ли. – Селедка… тьфу ты, Изольда, наверное, забыла. Ладно, сам в кухню отнесу…

Па поднял таз и направился в кухню. Я пошагал за ним. Бакс плелся последним.

Внизу Па загрузил белье в стиральную машину и запустил ее. Уселся на перевернутый таз и позвал меня к себе.

Вдруг я понял, зачем ей нужна была корзина с одеждой. И я понял, зачем ей надо было выдергивать шерсть из Бакса. Одежда ей была нужна для того, чтобы переодеться. После всего. Она расправилась бы с Ли, и вся ее одежда была бы в крови. А Римме надо было оставаться чистой. Чтобы никто не подумал, что это сделала она. Шерсть же нужна была для того, чтобы навести милицию на меня и на Бакса. Она бы разбросала ее вокруг, все бы подумали, что Ли сопротивлялась и выдрала эту шерсть из собачьей шкуры. И укусы. Наверняка остались бы укусы. Все правильно.

– Садись сюда. – Па похлопал по табуретке.

Я подошел.

– Что происходит? – спросил меня Па. – Что с тобой, Сень?

Как мне надоели эти вопросы. Зачем люди задают вопросы, если знают, что на них все равно не ответить?

– Все было так хорошо… – сказал Па. – Мы же все так хорошо жили. Бакс какой-то нервный…

– Это пройдет, – уверил я. – Просто он чего-то боится, такие страхи бывают. Собаки иногда кое-что чувствуют…

– Я понимаю. – Па посмотрел мне в глаза. – Я понимаю – у нас появилась еще одна девочка, и ты немножко нервничаешь. Ревность – это нормальное чувство.

– Я не ревную. Просто…

– Ты постарайся понять, у Риммы очень тяжелая судьба. Она жила в деревне, почти в лесу, ее родственница погибла, как-то страшно погибла, жутко… Ее надо пожалеть, ей нужно помочь устроиться, как-то адаптироваться к жизни…

– Я помогу, – сказал я. – Я постараюсь ей помочь…

Па смотрел в вертящийся барабан стиральной машинки.

– Я скажу Баксу, чтобы больше ее не пугал.

– Ладно. – Па поднялся с таза. – Поживем – увидим. Я пойду спать. И ты спи. А то вид у тебя безумный какой-то…

Па вернулся в спальню. Я посидел еще какое-то время на кухне и выглянул в сад, воздухом подышать. Хотел Бакса сперва еще позвать, но не позвал. Пусть успокоится.

Римма сидела возле окна. В руках у нее было что-то длинное и черное. Сначала я никак не мог понять, что это. Потом догадался, что это кочерга. Па забыл ее в комнате Ли. Римма держала кочергу и смотрела в сад. А я стоял под яблоней и смотрел на нее снизу. Она видела меня и слышала, я в этом не сомневался. Просто не подавала вида. Мы смотрели друг на друга. Лицо у Риммы было абсолютно непроницаемым. Она будто отключилась от мира и теперь лишь ждала какого-то своего внутреннего сигнала для пробуждения.

Потом вдруг в саду крикнула сова, и Римма очнулась. Она посмотрела сквозь меня и сломала кочергу. Обломки она выкинула в сад. Они упали недалеко от меня, я подошел посмотреть.

Чугунная кочерга толщиной в два больших человеческих пальца была сломана, как простой карандаш. Легким движением рук.

Мне стало ясно, что мне не одолеть Римму. Одному не одолеть. У меня нет ружья, как у Лехи. И раздобыть негде. Римма очень сильная. Гораздо сильнее взрослого человека. Гораздо. Как там сказал Леха – «оно прыгает на спину лосю и разрывает его на части». Римма была способна разорвать на части лося, и я верил в это.

<p>Глава XIII</p> <p>Черная собака</p>

На следующий после ночного происшествия день они решили сводить Бакса к Коляскину. Он хоть и был доктором, но и зверюшек тоже лечил по случаю. Одно слово – семейный врач, специалист широкого профиля.

С утра я ощутил исходящий из собачьей миски какой-то странный запах. Я вопросительно посмотрел на Ли.

Бакс тоже на нее посмотрел.

– Кушай, Бакси, – улыбнулась она. – Кушай. Там лекарство. Мама сказала, это чтобы ты не нервничал и чтобы у тебя голова не болела.

Бакс понюхал еду, но есть не спешил.

– Давай, ешь. – Ли присела рядом с миской и достала руками кусок мяса.

– Жри, давай, – велел я. – Так надо.

Бакс взял из руки Ли кусок. Отказаться было тяжело, с рук едят даже самые капризные собаки. Я знавал одного пуделька, так тот только с рук и питался. Из миски ему было влом есть. А у него была язва желудка, и питался он только манной кашкой. И его хозяйке приходилось обмакивать в кастрюлю с кашей руки, а он их потом облизывал. Омерзительное было зрелище.

Бакс проглотил мясо.

– Молодец, Бакс, – похвалила Ли. – Молодец, хорошая собака.

Видимо, в еде и в самом деле присутствовали какие-то лекарственные препараты, скорее всего успокаивающее, на Баксе их действие сказалось почти сразу – он расслабился, зевнул и собрался было свернуться калачиком, но тут в кухню заглянула Ма.

– Как вы тут? – спросила она. – Бакс еще не готов?

– Он готов, – сказал я и ткнул пса в бок. – Еще немного и тащить придется.

– Может, не надо? – осторожно попросила Ли. – Может…

– Нет, – строго сказала Ма. – Это необходимо. Так лучше для всех. Для него в том числе. Мы говорили с папой, вчерашний случай нас насторожил…

И Бакса пристегнули к поводку. Пришлось надеть на него и намордник. Намордник был совсем новенький и сильно пах кожзаменителем. Такое было в первый раз, раньше я никогда не надевал эти штуки. Надобности не было.

Бакс недовольно заворчал.

– Ну, не обижайся, – сказала ему Ли. – Он тебе очень идет.

– Это точно, – подтвердил я. – Безумно идет…

Бакс мог бы скинуть эту гадость одним движением лапы, но я посмотрел на него строго, и он не стал этого делать.

– А Римма что, с нами не пойдет? – спросила Ма. – Сегодня такой чудесный день для прогулки.

– Она плохо себя чувствует, – ответила Ли. – Сказала, что посидит дома.

– Ну, как знает.

Ма вывела из гаража машину, я как мужчина сел впереди, Ли с Баксом устроились на заднем сиденье. Ма тронулась с места, и мы отправились к доктору.

Машина ползла медленно – Ма не любила ездить быстро; мы смотрели по сторонам, Ли жевала шоколадку, Бакс высунул в окно морду.

Возле самой подошвы холма Ма еще больше снизила скорость. Дорогу окружали густые заросли каких-то кустов, по виду напоминавших орешник, только без орехов. Кусты росли вплотную друг к другу, отчего казалось, что машина едет по туннелю. Я смотрел вперед, на дорогу. Потом от мелькания зелени у меня закружилась голова, и внезапно я заметил, что справа, в глубине зарослей, что-то шевельнулось. Мои глаза не успели среагировать, а когда я повернулся к боковому стеклу, то обнаружил, что в зарослях колышутся ветки… Больше ничего рассмотреть мне не удалось.

Ли прижалась к стеклу. Она тоже что-то увидела и пыталась рассмотреть это «что-то».

Бакс ничего не заметил.

Ма прибавила скорость.

Я оглянулся. Кусты продолжали качаться, но ничего не было видно.

– Что это? – спросила Ли.

Ма не ответила.

– Я там что-то видела! – Ли смотрела в заднее стекло.

– Мусоровоз мешок обронил, – сразу же ответила Ма. – Вот и все. И нечего на всякую ерунду смотреть. Закрой окно.

– Нет, я видела! – настаивала Ли. – Я видела!

– Ничего ты не видела, – занервничала Ма. – Там ничего не было…

– Было! – настаивала Ли. – Было! Я видела собаку!

Бакс навострил уши.

– Никакой собаки там не было, – сказала Ма. – Тебе показалось! Если бы там была собака, Бакс бы отреагировал.

– Мне не показалось! – упрямствовала Ли. – Я видела черную собаку!

– Немедленно замолчи! – вдруг крикнула Ма.

Я даже вздрогнул.

Ли надулась и закрыла окно. Ма и Ли молчали. Бакс сполз на пол с сиденья. Я на всякий случай посмотрел назад. Дорога была пуста. Никого.

До клиники Коляскина они молчали. Ли сопела носом, Ма вела машину. Вела гораздо быстрее, чем обычно. Перед самой клиникой Ма дала Ли платок, чтобы та высморкалась. Ли приняла платок с независимым видом.

– Ма, – сразу же спросила Ли. – А что у Баксика болит? Зачем мы его привезли?

– Голова, – соврала Ма. – У него голова болит. Он, наверное, ухо застудил, вот теперь у него боли начались. Поэтому он и нервничает. Поэтому он вчера лаял.

– А он не умрет?

– Нет, конечно. Коляскин посмотрит его, выпишет лекарств, и Баксик быстро поправится.

Коляскин встретил нас как обычно: сунул нам по мандарину, Ма предложил кофе. Бакса угостил домашним овсяным печеньем.

– А это еще что за гадость? – Коляскин протянул руку и снял с Бакса намордник, и бросил его на пол.

Бакс тут же цапнул даденное печенье и принялся им радостно хрустеть.

Вообще-то, по тупым собачьим правилам, снимать намордник может только тот, кто его надевал. То есть я. А если намордник снимает посторонний человек, то собаки от этого распускаются и утрачивают последнюю дисциплину.

Но Коляскину было на эти правила плевать. В собачьей психологии он разбирался прекрасно, лучше многих. Коляскин провел нас в маленький отдельный кабинет, где он обычно принимал животных.

– Что вас беспокоит? – спросил Коляскин и указал Баксу на стол.

Бакс тяжело запрыгнул и тут же растянулся на холодном железе.

– Нервничает он, – сказала Ма. – У нас девочка живет, у нее родственники погибли. А вчера вечером Бакс взял и облаял эту девочку, ни с того ни с сего. Я бы даже сказала, что он пытался ее покусать…

– Он не хотел ее укусить, – вмешался я. – Он просто…

– Укусить? – Коляскин заглянул Баксу в пасть. – Как интересно…

Ли уселась в кресло и стала играть пластмассовой игрушечной костью. Ма сверкнула на нее глазами, и Ли кость оставила.

– Да, – повторила Ма. – Пытался укусить. А всегда был таким смирным.

– Странно. – Коляскин закрыл Баксу пасть. – Странно… Судя по внешнему виду, он очень хорошей крови, вон какая голова массивная. Ты его откуда взял? В клубе? В питомнике купил?

– На базаре, – ответил я.

– Тебе повезло. – Доктор потрепал Бакса по голове. – Это, пожалуй, лучший пес в породе, какого я видел…

– Нам, доктор, от этого не легче, – сказала Ма. – Мы очень беспокоимся.

– Да, конечно… А вообще, какая в доме обстановка?

– Нормальная, – ответила Ма. – Все как обычно.

– Странно. – Доктор достал стетоскоп. – У такого пса должны быть железные нервы. Тогда, два месяца назад, он об изгородь изорвался, так я ему шкуру срезал безо всякого наркоза, а ему хоть бы что! Вообще у этой породы устойчивая психика.

Он стал слушать сердце Бакса. Долго слушал, хмурился, что-то ему там не нравилось, в этом сердце. Наконец он убрал стетоскоп и пощупал Баксу нос.

– Какой-то он у вас заторможенный. – Доктор посветил собаке в глаза маленьким фонариком. – Вы ему что-то давали?

– Успокаивающего, – сказала Ма. – Я сама его каждый день пью.

– Вы – одно дело. – Коляскин снял очки. – А собака – другое. У нее нервная система совсем иная.

– И что? – спросила Ма.

– И ничего, – ответил Коляскин. – С первого взгляда все нормально. А чтобы говорить серьезно, надо сделать анализы. Но я думаю, что ничего страшного нет. Бакс просто немного устал. В его породе это иногда случается.

Коляскин потрепал Бакса по подбородку.

– Что же нам делать? – спросила Ма.

– Ничего. – Доктор стал мыть руки. – Попробуйте исключить из рациона мясные продукты, замените их рыбой, злаками…

– Может, ему мюсли подойдут? – спросила Ли.

– Мюсли ему, конечно, подойдут, – улыбнулся Коляскин, – если он их только есть будет.

– Мы вместе будем есть, – сказала Ли.

Я подумал, что это вряд ли.

– Вот и отлично. А сейчас вы все с Баксиком пойдете в коридорчик и подождете, а мы с мамой поговорим.

Мы с Ли и Баксом вышли в коридор. Ли немедленно стала теребить Бакса за уши и толкать в бок. Я прислушался, о чем они там переговариваются в кабинете.

– Он не опасен? – шепотом спросила Ма.

– Не думаю, – так же шепотом ответил Коляскин. – Не думаю, что опасен. С вами же он вполне дружелюбен?

– Да.

– Это может быть заурядная реакция на постороннего. Такое случается. Я думаю, ваш пес придет в норму. Надо только подождать.

Ли засунула руку в пасть Баксу и принялась проверять, не качаются ли у него зубы. Он слегка прищемил ей руку, она испуганно ойкнула и собралась уже треснуть его по носу, но тут дверь вдруг распахнулась и в приемную вбежала растрепанная женщина. В руках она держала сверток. Сверток был перепачкан кровью, шевелился и издавал жуткие вопли.

– Приползла сейчас! – кричала женщина. – Приползла, а мордочка вся разорвана. Доктор! Челюсти нету…

Бакс зарычал. Ли сразу же отвернулась. Ма выскочила из кабинета доктора, схватила ее за руку и выволокла за дверь. Коляскин вышел в приемную. Он сразу отобрал у женщины сверток и отнес его в кабинет. Женщина, утирая слезы, вбежала за ним.

Я слышал, как Коляскин звенит инструментами.

– Поймите. – Я слышал из-за двери его голос. – Поймите, что ничего уже нельзя сделать! Вообще ничего нельзя сделать. И деньги тут не помогут! Единственное, что я могу, – это помочь ей… облегчить страдания…

Женщина ревела.

Я вышел на улицу. Там меня уже ждали Ма и Ли. Бакс нервно плясал рядом.

– Сейчас мы зайдем в магазин, – каким-то деревянным голосом сказала Ма. – Зайдем в магазин, купим продуктов…

– А что там было? – стала приставать к ней Ли. – Там было…

– Кошка под мотоцикл попала. Вот и все, – отрезала Ма. – Идем в магазин.

Мы отправились к магазину. Как-то бессмысленно направились, будто каждый сам по себе.

Возле магазина стояла нищенка. Она была в старом сером плаще и вязаной шапочке. В руке держала большую железную кружку. Странно, раньше в нашем городе я никогда не видел нищих.

– Мама, а можно, я дам ей денежку? – спросила Ли. – Этой женщине?

– Дай, – разрешила Ма. – Только в кружку кидай, а до рук не дотрагивайся, неизвестно, что там у нее на руках…

– Хорошо. – Ли подбежала к женщине и опустила в ее кружку денежку. Нищенка благодарно кивнула.

Я тоже нащупал в кармане монету, пять рублей, и кинул в кружку. Бакс, наверное, тоже бы кинул, но у него не было ни монеты, ни рук.

– Вы тут постойте, – сказала Ма, – а я в магазин забегу. Никуда с этого места не уходите. А ты охраняй!

Это она Баксу сказала.

– Никуда не отходите, – повторила Ма и отправилась в магазин.

– Никуда не отходите… – передразнила Ли. – Куда тут уйдешь? Как на цепи сидим…

Она прислонилась к стене и стала пинать ее каблуком. Смотрела по сторонам, читала номера проезжавших мимо машин. Потом повернулась к собирающей подаяние женщине. Понюхала воздух.

– Как от нее плохо пахнет, – сказала Ли. – Просто ужасно пахнет… Даже сюда доносится…

– А ты хотела, чтобы она розами пахла? – усмехнулся я.

– Надо ей как-то помочь. – Ли открыла свою сумочку и стала в ней копаться. – А то все это нехорошо…

– Ей не так нужно помочь… – сказал я, но Ли меня не услышала.

Она вытащила из сумочки синий прозрачный флакончик. Духи. Яблоки и корица. Бакс чихнул, он не любил духов. Ли подошла к бродяжке и сунула ей в руку флакон своих любимых духов. Бродяжка благодарно кивнула.

– Вот так. – Ли вернулась ко мне. – Вот так намного лучше. Если бы…

Тут из магазина вышла Ма, и мы поехали домой.

Всю дорогу Ма пилила Ли за то, что она подарила бродяжке духи. Оказывается, она все это видела в окно. Досталось и мне.

– А ты куда смотрел? – ругала меня Ма. – Ты же взрослый! Вы не должны подходить ко всяким сомнительным личностям!

И Баксу досталось.

– А ты чего? А еще сторожевая собака!

Я не очень-то обращал на это внимание. Слушал, не обижался. Ли пыталась нас с Баксом защищать.

– Они не виноваты, – говорила она. – Это все я. Я сама подбежала, а они и не видели…

– А у тебя самой, значит, мозгов нет! – злилась Ма. – Елизавета, в наше время нельзя быть такой беззаботной!

В конце концов Ма разозлилась окончательно и велела нам весь вечер сидеть дома и никуда не выходить.

– А мы с отцом и с Риммой поедем в кино.

Я подумал, что это вообще здорово, что их всех не будет сегодня, хоть один спокойный вечер. Отдохнем.

Они стали собираться в свое кино, а мы с Ли и Баксом решили поиграть в прятки. У меня не было настроения играть в прятки, но Ли очень хотелось побеситься. И мы стали беситься. Бакс, как всегда, изображал злую собаку, а мы с Ли, как всегда, от него спасались.

Ли спряталась за тумбочкой с телевизором, я, зная Баксовы страхи, спрятался за комодом, там, где хранился пылесос. Бакс сразу же отыскал Ли. Ли стукнула его диванной подушкой, и он погнался за ней со свирепым рычанием. Ли спряталась в комнате родителей. Она запыхалась, я слышал, как она стоит со своей подушкой прямо за дверью. Бакс ворвался в комнату и немедленно получил подушкой по голове. Он рявкнул и свалился на ковер.

– Получил! – радостно воскликнула Ли. – Лови еще!

Она швырнула в Бакса подушку, он поймал ее на лету зубами и швырнул обратно. Подушка попала Ли в живот, и она тоже свалилась на ковер.

– Зараза! – Ли вскочила на ноги и кинулась на Бакса.

Бакс нырнул под кровать.

– Так нечестно! – Ли стала прыгать по кровати. – Это я должна прятаться, а ты должен меня искать! Ты сиди там, а я побегу спрячусь. Ты подожди подольше…

Я сидел за комодом. Мне было хорошо и спокойно, не хотелось вылезать, пусть играют без меня.

Ли с Баксом продолжали играть. Я слышал, куда направилась Ли. Она спустилась в гостиную, подумала немного и полезла на шкаф, на который когда-то облокачивался Гагарин. Решила спрятаться от Бакса на нем.

И вдруг Ли завизжала.

Я мгновенно выскочил из-за комода и бросился на помощь.

Ли балансировала на одной ноге на краю исторического шкафа, Ма и Па стояли в дверях и смотрели на нее, раскрыв рты. Они стояли с совершенно растерянным видом, а Ли начинала падать. Спиной вниз.

Риммы в гостиной не было.

Я оценил обстановку мгновенно. Дергаться не стоило – Ли падала не на пол, а опять-таки на диван, на который садился все тот же Гагарин. Поэтому я просто сбежал с лестницы и замер на первой ступеньке, ожидая, что последует дальше.

Ничего страшного не произошло – Ли громко крикнула «мама» и бумкнулась на диван. Пружины прогнулись, подкинули ее вверх, Ли перевернулась в воздухе и мягко приземлилась на ковер.

– Ты чего орешь, Лиз? – спросил Па. – Подумаешь, со шкафа упала. Ничего ведь не ушибла?

– Не… – протянула Ли.

Шкаф продолжал раскачиваться на высоких ножках. Затем он стукнулся о стену, и откуда-то сверху свалился круглый предмет. Он покатился по полу, описал круг и остановился возле дивана.

Бакс подошел к нему, понюхал и завыл.

Я узнал эту дрянь, лежащую на полу. Две кошачьи челюсти, связанные в кольцо и обмотанные серыми вороньими перьями. Одна челюсть была явно свежей – по ее краю шли едва подсохшие куски мяса. Это был ведьмин глаз, «черный ловец». Я вдруг вспомнил: его форма совпадала с формой знака, вырезанного Риммой на чердаке над комнатой Ли. И еще вспомнил.

«Тот, кто дотронется до него, очень скоро умрет…» – сказал тогда Леха.

«Ловец» лежал возле дивана. Ли посмотрела на него и протянула к нему руку.

– Не трожь! – рявкнул я. – Нельзя!

Но Ли все тянула к «ловцу снов» свою руку, расстояние между перьями и пальцами сокращалось…

– Бакс! – крикнул я.

Бакс прыгнул. И, прежде чем пальцы Ли коснулись кошачьих челюстей, пес оттолкнул ее правым боком и подхватил «ловца» зубами.

Ничего не произошло. Бакс подержал эту гадость зубами, затем выпустил на пол.

– А ну-ка. – Па тоже потянулся к ловцу.

Бакс оскалился и зарычал.

– Ты чего? – Па отдернул руку. – Ты чего это?

Бакс продолжал рычать. Он рычал на Па впервые. И вообще первый раз в жизни он рычал на кого-то из домашних. Грозно рычал.

– Ты что, Бакс?

Па посмотрел на меня.

– Бакс! – рявкнул я. – Нельзя!

– А ну-ка, Бакс, отойди, – спокойно сказал Па.

– Отойди! – продублировал я.

Я сделал шаг назад. Теперь уже Ма вознамерилась схватить «ловца», но Па удержал ее.

– Тут что-то не то, – проговорил Па. – Не надо это трогать. Может, оно отравлено… Собака странно реагирует…

– А что это? – спросила развеселившаяся Ли. – Игрушка?

– Елизавета, – серьезным голосом сказал Па. – Поднимись, пожалуйста, в свою комнату.

– Но почему?..

– Иди в комнату! – приказал Па.

Ли послушно отправилась наверх. Па достал из кармана платок и накрыл ведьмин глаз. Я отошел к дивану. Бакс корчился, будто к нёбу у него прилипла жвачка, потом не удержался и выпустил слюну на паркет.

– Что это? – Ма кивнула на платок. – Это человеческие челюсти? Она ведь совсем… совсем…

Я стоял рядом с Па, никто меня не гнал.

Па присел над платком.

– Успокойся, это не человеческие челюсти, посмотри на зубы, – сказал он. – Когда я был маленький, мы делали такие штуки. Похожие, во всяком случае… Не из челюстей, конечно, из соломы и веточек. Мы называли их… Забыл, как называли… Такие штуки притягивали хорошие сны. А эта я не знаю, что притягивает… Вряд ли она что-то доброе притягивает…

– Убери ее! – нервно сказала Ма.

Отец взял каминные щипцы, подхватил «ловца» и понес его вниз, в подвал. Ма пошла с ним.

Меня в подвал не пустили. Но я выбежал на улицу, обошел дом и стал смотреть в подвальное окошко. Бакс тяжело дышал рядом.

Они разговаривали возле бойлера. Я видел все в окошко. И слышал. Па развел огонь и бросил в него челюсти с перьями.

– Это он, – сказала Ма. – Это он сделал.

И вдруг я понял, что она говорит обо мне. Это было так неожиданно, что сначала я даже не поверил.

– Что сделал? – Па закрыл дверцу печи.

– Эту гадость. Эту дрянь.

Па вздохнул.

– Ты не понимаешь, что говоришь, – сказал он. – Бакс – собака, а это сделал человек. Собака не может такого сделать. У нее нет рук. Единственное, что он мог сделать, – это притащить эту вещь. Но навряд ли в этом был умысел. Просто увидел и притащил.

– Я не про собаку, я не сумасшедшая. Не про Бакса я говорю.

– Ты считаешь…

Ма имела в виду меня.

– Лиза испугалась, – сказала Ма.

– Я сам испугался…

– Ты знаешь, что это за вещь?

Па не знал.

– А я знаю. Такими вещами наводят порчу. После таких вещей в доме умирают…

– Дорогая! Я же тебе уже говорил! Оставь ты эту мистику! Это ничто. Это просто дрянь с перьями – и все! Какие-нибудь дураки делают, чтобы народ пугать. А Бакс нашел, да и притащил…

– Ничего просто так не бывает. – Ма смотрела в огонь. – Что тут вообще происходит… Ты же видел – он натравил на Римму собаку! Бакс на нее кинулся, Лиз испугалась. Он и на тебя рычал! Он рычал, этого раньше никогда не было! А это не моська, такая собака легко может убить…

Па открыл дверцу, посмотрел, как горит.

– Ты знаешь, – шепотом сказала Ма. – Я сегодня видела черную собаку.

– Что?!

В голосе Па я услышал страх. Обычно Па никогда ничего не пугался. А тут вдруг голос его задрожал и просел, как земля на кладбище.

– Что ты видела? – переспросил он.

– Черную собаку, – повторила Ма. – Сегодня я видела черную собаку!

– Это нормально, Бакс ведь черный, ты наверняка ошиблась…

– Это не Бакс! – крикнула Ма. – Бакс сидел на заднем сиденье! Я не ошиблась! Там, возле холма! Я видела ее! Черная собака…

Па приложил руку к бойлеру и тут же отдернул.

– Это может ничего не значить… – Он подул на палец. – Это может совсем ничего не значить…

– Ты прекрасно знаешь, что это может значить! Ты же помнишь! В последний раз, когда мы видели черную собаку, умер отец…

– Хватит! – неожиданно рявкнул Па. – Хватит! Я устал от всей этой чуши! Тебе надо лечиться! То тебе черные собаки мерещатся…

– Ее видела и Лиза, – сказала Ма.

Па умолк.

Ма сказала Па:

– Не знаю, что делать… И этот его Бакс…

– Ты предлагаешь его вернуть? – прямо спросил Па. – Вернуть Сеньку?

Меня собирались вернуть.

– Нет… – сказала Ма. – Я не хочу его возвращать. Но я не знаю, что нам делать. Мне кажется, он может в любой момент стать неуправляемым… В конце концов мы про него ничего не знаем. Мне кажется, он начал за нами следить. Он ходит, приглядывается все…

Значит, Ма заметила.

– У тебя просто нервы распустились. – Па прибавил газу в котел, пламя вспыхнуло веселее. – Ничего такого нет, тебе на самом деле кажется…

– Мне кажется, что проблему придется решать…

Па выбил трубку о котел.

– Давай поступим по-другому. – Он закурил. – У меня есть один сослуживец, а у него отец живет на севере. Можно на время парня отправить. Скажем, что там надо помочь дом достроить. Или посторожить что – тогда можно будет и Бакса отправить…

Из котла шел удушливый запах мертвечины.

<p>Глава XIV</p> <p>Повешенный</p>

Сегодня утром ко мне пришла женщина. Это была совсем непримечательная женщина. На ней были белая куртка и белые джинсы, и она весьма походила на моль.

Видимо, ее пропустил Белобрысый.

Я был один и не думал ни о чем. И вдруг открылась дверь и вошла эта женщина. Она подошла ко мне и остановилась.

Она ничего не сказала и не смотрела мне в глаза. Это очень плохой знак, когда тебе не смотрят в глаза. Она стояла метрах в двух и все мялась.

Почему-то мне вдруг захотелось встать. Я встал и подошел поближе. Она сунула руку в сумочку и достала пистолет.

Ее точно пропустил Белобрысый. Если она меня пристрелит, это будет Белобрысому только на руку.

Я думал, что сейчас она что-нибудь скажет. Но она молчала, только целилась. Прямо мне в лоб. Хотя целиться у нее получалось плохо, ее руки дрожали, оружие в них прыгало, пуля никак не могла остановить свой выбор – куда укусить? В правый или в левый глаз?

Вся жизнь промелькнула у меня перед глазами… Ха, ничего подобного не было. Моя жизнь передо мной не мелькала, просто я смотрел, как пляшет по прицельной линии ее зрачок, и не моргал.

Все это продолжалось, наверное, минуты три. Потом женщина опустила оружие и так же молча вышла. И я сразу же вспомнил, кто она. Я видел ее в одной передаче, их сейчас много показывают. Она там сидела с точно таким же расплющенным видом и односложно отвечала на вопросы ведущего. Оказывается, у нее тоже была дочь. И эту дочь искалечили собаки. Правда, это были не домашние собаки, а бродячие.

Меня еще тогда очень удивила эта история. Обычно у бродячих собак практически отсутствует враждебность по отношению к человеку. Во всяком случае, первыми они никогда не нападают. У них и так слишком много проблем в жизни, чтобы интересоваться еще и человеком. Но так вот случилось.

И эта женщина собралась меня застрелить.

Но убить кого-либо очень тяжело. Я-то знаю. Это лишь на первый взгляд кажется, что нажать на курок очень легко. Эта женщина не смогла. Не знаю, хорошо это или плохо.

В дверь заглянул Белобрысый.

– Не смогла… – ухмыльнулся он. – Жаль, жаль…

– Это точно, – сказал я.

– Ну, что? – спросил он. – Не понравилось, когда пистолетом в морду тычут? Привыкай.

Я не удостоил его ответом. Мне надо было подумать.

Сегодня меня пытались убить во второй раз в моей жизни. Не получилось. А в третий раз получится. Природа любит число три, в третий раз меня достанут. Это точно. В первый раз меня пыталась убить Римма.

Она попыталась меня убить. Никто не видел. Они пошли гулять к озеру. Римма, Ли, Ма и Бакс. Бакс не хотел идти, он был ленив, но я его все-таки отправил, я не мог отпустить Ли с Риммой одну. Па уехал на работу.

Я с ними к озеру не пошел. Ма не хотела брать Бакса, но я убедил их, что без Бакса ходить опасно.

И они ушли.

Я отправился в сад. Целый час бродил между деревьями, думал, что делать дальше. Пахло яблочками. Потом решил сходить к кроликам. Я знал, что они ушли, но все равно на что-то тупо надеялся. А вдруг кто-нибудь из них остался?

Кролики ушли. Их подземные лабиринты опустели, они прорыли ход куда-то в сторону ручья и убежали по нему. Все. Взрослые кролы, крольчихи и совсем маленькие крольчата.

Я сидел, глядя в осыпающиеся черные дыры в земле. Мне было тяжело. Даже плакать хотелось. Будущее, которое уже стало у меня постепенно вырисовываться, сытое, теплое и доброе, это будущее растаяло. Теперь впереди у меня снова была одна неизвестность. Черная кроличья нора, осыпающаяся по краям. Вот так.

Я попробовал заплакать, но у меня ничего не получилось, я ведь никогда раньше не плакал, к тому же мальчики не плачут.

Позже, уже сидя здесь, в камере, я понял, какую ошибку допустил тогда. Глупую, таких ошибок не допускают опытные люди. Местоположение было выбрано мной крайне неудачно – я сидел лицом к изгороди, а за спиной у меня были сад и дом. Ветер дул со стороны улицы, и я не мог знать, что происходит у меня за спиной.

И когда я почувствовал надвинувшийся на меня трупный запах, было уже поздно. Я начал сдвигаться…

Это была тонкая стальная проволока. Она резко сошлась на моей шее и пережала дыхание. Я рванулся. Проволока держала крепко. Она впилась в кожу. Я рванулся сильнее и упал на траву.

Короткое мгновение я лежал, разглядывая землю перед глазами. Я запомнил ее, эту землю. Прелые и зеленые травинки, песок, кусочки коры, муравьи тащат украденные где-то крупинки сахара, у каждого по слипшемуся кусочку за спиной, улитка на стебельке, мой сорвавшийся с шеи серебряный медальон в виде доллара… Затем меня легко приподняли с земли и перевернули на спину.

Надо мной стояла Римма. На ее руку была намотана длинная стальная удавка, такими отлавливают бродячих собак. Римма смотрела на меня и шевелила ноздрями. Глаза у нее изменились, зрачки превратились в две большие черные дыры, с черными же набухшими сосудами по белкам.

Римма поставила мне ногу на горло и придавила. С виду в девчонке было совсем немного весу, от силы килограммов тридцать пять. Мне же показалось, что на шею мне наступил по крайней мере слон. Но шея у меня была крепкая, с шеей мне повезло, она выдержала. К тому же мне удалось вильнуть вправо, и нога Риммы соскользнула. Я вывернулся и попытался вскочить. Римма молча прижала меня к земле.

Со стороны это, наверное, выглядело весьма комично – щуплая девчонка ногой вжимает в землю довольно крепкого парня. Но мне было не до смеха, удавка все глубже впивалась в горло. Все это происходило в полной тишине, я даже слышал, как, собирая обед, на кухне гремит посудой Селедка.

Перед глазами у меня поплыли серые круги, и на несколько мгновений я отключился.

Когда сознание вернулось, я обнаружил, что мои ноги болтаются в воздухе, а удавка впилась в горло еще сильнее. Я висел и медленно поворачивался по часовой стрелке. Римма перекинула конец проволоки через толстый яблоневый сук и подвесила меня на дереве.

Я захрипел и задергался. Это было больно. Попробовал позвать Бакса, но вспомнил, что Бакс ушел гулять. Я был один и захлебывался в слюне. Римма стояла рядом со мной и наблюдала. Ее лицо абсолютно ничего не выражало: ни ненависти, ни злорадства, оно было равнодушное и пустое. Как всегда. Только глаза горели черным огнем, да язык то и дело выскакивал из-за сомкнутых губ и тут же прятался обратно.

Теперь мне легко обо всем этом рассказывать. Сейчас мне тоже угрожает смерть, но я ее совсем не боюсь. Я сделал все, что должен был сделать, и я спокоен.

Тогда же мне было очень страшно. Даже не страшно, а как-то безнадежно. Мной овладело безразличие, я видел все происходящее как бы со стороны, будто это не я висел, задыхаясь, на проволоке, а совершенно другой человек. Я не надеялся, что меня кто-то спасет. Обидно было, что все кончилось так бессмысленно, что я так ничего и не успел…

Мысли мои стали сбиваться, я почувствовал, как расслабляются мышцы, как постепенно немеют конечности, как сердце, до этого бешено колотившееся, начинает останавливаться…

Римма обмотала удавку вокруг ствола, шагнула ко мне, обняла меня своими подвижными твердыми руками и повисла вместе со мной. Ее пальцы впились под ребра, проволока разрезала кожу на моей шее.

В голове моей что-то лопнуло, зеленая краска разлилась неудержимым морем, и я увидел.

Поля, богатые дичью, плыли перед моими глазами. Они были зеленые, коричневые, золотистые, небо голубое, а оранжевое солнце заливало все это нестерпимым светом. Мне захотелось ступить на эту яркую сочную зелень, и я уже сделал первый шаг…

В моей голове что-то лопнуло во второй раз, и я очнулся. Я лежал под яблоней. На шее моей болтался обрывок удавки. Каким-то чудом стальная проволока оборвалась, и я свалился на землю.

Рядом со мной стояла Римма. Я поднялся и попятился. Римма присела, вытянула вперед руки и собралась прыгнуть на меня. В голове колыхалась муть – это кровь прилила к мозгу, я плохо соображал, но понял, что единственный шанс спастись – бежать.

И я побежал. Я никогда так не бегал. Я несся, удирал, драпал со всех ног. Она почти не отставала, это было слышно по запаху. Оглядываться я почти не успевал, а когда мне удавалось это сделать, я видел, что Римма бежала не как человек. Она двигалась на четвереньках, редкими длинными скачками, как большая зубастая лягушка. Каждый такой скачок в несколько моих шагов. Ноги плохо меня слушались, и Римма меня постепенно настигала.

Спасло меня то, что до ворот я добежал первым. Я поднырнул под решетку, перекатился по асфальту и вскочил на ноги.

Римма повисла на воротах с другой стороны. Она держалась за прутья двумя руками, и пальцы ее шевелились, как белые черви. По подбородку у нее текла тоненькая коричневая струйка.

Преследовать меня по улице Римма не решилась.

Через полчаса я добрался до порта. Здесь в воздухе перетирался миллион разных запахов, возле причала были составлены разные контейнеры и ящики, и в их лабиринте Римма, даже если бы захотела, не смогла бы меня отыскать. Оставалось выбрать тихое местечко и передохнуть. Лучше всего для этого подходили ржавые морские контейнеры, сваленные на портовой окраине.

<p>Глава XV</p> <p>Предатели</p>

Оказалось, что место было уже занято. Возле контейнеров грелись на солнце мальчишки. Не беспризорники, обычные ребята, скорее всего, живущие возле порта. Я их не знал, что, впрочем, неудивительно – я ведь не так долго жил в этом городе. Ребята лениво переговаривались, когда появился я, замолчали и уставились на меня.

Парни были далеко не хилыми и, судя по лицам, закаленными в уличных драках, со всеми я бы не справился. Предводитель компании взглянул на кирпично-рыжего мальчишку. Тот лениво поднялся и направился ко мне.

– Стоять, – спокойно приказал я.

Рыжий не остановился.

– Стоять, – повторил я. – У меня тяжелый характер.

Рыжий оглянулся. Предводитель сделал знак глазами.

– Тебе чего тут надо? – уже дружелюбнее спросил рыжий.

– Устал от домашней жизни, – сказал я. – Жвачки хотите?

Предводитель кивнул рыжему.

– Проходи. – Рыжий занял место рядом с вожаком.

Я угостил ребят жвачкой и уселся рядом с ними на прогретом солнцем песке. Все молчали и недоверчиво смотрели на меня, а потом рыжий спросил у старшего:

– А дальше что было?

– Дальше он ее убил, – ответил вожак. – Лопатой. И закопал прямо под окном. А на этом месте выросло по весне дерево. Странное какое-то. И однажды его нашли на этом дереве повесившимся. Вот.

– Так я и знал, – покачал головой рыжий. – Так всегда бывает…

– Вы часто тут собираетесь? – спросил я.

– Часто, – ответил мне предводитель. – Но сегодня мы собрались в последний раз. Здесь теперь нехорошо.

Предводитель поежился и принялся меня внимательно разглядывать.

– А с тобой что случилось? – Он кивнул на мою шею.

– Да так… С одной девчонкой в бадминтон играли, а я запнулся и шеей прямо на тросик упал. Чуть башку себе не оторвал.

– Бывает… – философски заметил предводитель. – Попробуй мочой промыть, говорят, помогает.

– Чьей мочой?

– Своей. – Компания расхохоталась.

Я не обиделся.

– У нас учитель по физике каждый день пьет мочу и всем советует. И здоров, как бык.

Они снова рассмеялись.

– Еще хорошо илом натираться, – посоветовал предводитель. – Или зарываться в…

– Ты когда-нибудь слыхал про черную собаку? – спросил я его.

Я спросил про черную собаку, и вся компания напряглась и как-то незаметно, мелкими шажками собралась вокруг вожака. Они отодвинулись от меня, будто я был заразной чумной тварью. Рыжий испуганно осмотрелся.

– Ты знаешь про черную собаку? – снова спросил я.

– Все знают, – ответил предводитель. – Все знают про черную собаку.

Он сделал паузу, посмотрел на своих приятелей, а затем продолжил:

– Иногда это овчарка. Иногда это дог. Иногда это даже ньюфаундленд. Но чаще всего это беспородная собака. Она полностью черная, без подпалин и коричневых пятен. В последнее время ее замечают то здесь, то там. Близко подойти к ней тоже нельзя – она исчезает. Так что ее видно лишь вдалеке и краем глаза. Она промелькнет и исчезнет. Когда появляется черная собака, это значит, что в этом месте будет беда. Большая беда. Многие умрут. Такая собака – это как предвестник несчастий и зла. Лучше ее не видеть.

– Ну и?.. – спросил я.

– Два дня назад я видел черную собаку, – сказал предводитель. – Там, за портом. Я шел по берегу, искал, что море выбросило. Иногда очень хорошие вещи выбрасывает. Мы подбираем и относим их в лом. Деньги получаем. Я шел по берегу и вдали увидел черную собаку. Она стояла у самого берега и ела песок.

Я удивился.

– Да, да, – подтвердил предводитель. – Она ела песок. Это ведь необычная собака, она может делать то, чего не могут другие собаки. Так вот, черная собака повернула голову и поглядела прямо на меня. И долго глядела, пока я не отвернулся. А когда я снова посмотрел, она уже исчезла. Тогда я подошел к тому месту, где она стояла. Песок был мокрым, но никаких следов я не увидел…

Я слушал.

– Я видел черную собаку, – повторил предводитель. – А сегодня напали на одного парня. Он пошел в магазин, но не вернулся. Стали искать, нашли там, у холма. В колодце. Живой еще.

– Живой? – спросил рыжий.

– Живой. Только не в себе. Все время твердит одно слово и трясется.

– Какое? – спросил рыжий. – Какое слово?

– «Зубы», – сказал предводитель. – Он все время говорит про зубы. Трясется и воет: «Зубы, зубы»…

Предводитель поднялся на ноги, все остальные тоже. И вся компания молча отправилась к выходу из порта. Я остался.

Еще немного посидел на солнце и направился к контейнерам. Мне жутко хотелось спать, я забрался в самый дальний и зарылся в кучу грязных пластиковых пакетов.

Вокруг шеи шла глубокая ноющая борозда от удавки. Борозда распухла и кровоточила. Я знал, что такие раны могут закончиться заражением крови, столбняком и мучительной смертью. Надо было что-то делать.

Я стал думать. Возвращаться домой пока бесполезно. Дома Римма и Селедка. Ма, Ли и Бакс будут только к вечеру. А к вечеру я могу вполне сдохнуть от столбняка. Значит, остается…

Значит, остается Коляскин. И идти надо не к нему в клинику, а домой. Кажется, он принимает до трех, значит, домой возвращается часам к четырем. Сейчас, судя по солнцу, около двух. Час на отдых, минут сорок на дорогу. Все.

Я закрыл глаза и уснул. И спал ровно час, может, чуть больше. Когда я проснулся, шея распухла еще сильнее, поворачивать голову стало тяжело, рана словно горела.

Коляскин жил на противоположной от нашего коттеджа стороне городка, что было большим плюсом – это если бы Римма вдруг решила меня поискать. На выходе из порта я посмотрелся в лужу. Вид у меня был страшный: волосы взъерошены, под челюстью вздулся бугор, весь я в царапинах каких-то. Но делать нечего, пришлось идти так.

Как ни странно, добрался я без всяких приключений. Дверь в дом доктора была, как всегда, приоткрыта, сквозь кухонное окно я видел, как жена Коляскина возится у плиты, в воздухе плыл запах творожников. Я вошел в дверь, пройдя короткий коридорчик, оказался в гостиной. В гостиной Коляскина имелся специальный колокольчик для посетителей, я подошел к колокольчику и звякнул.

Через минуту из кухни вышла жена Коляскина в фартуке, в одной руке у нее была лопатка, в другой блюдо сырников.

– Вот это да! – Она сразу поставила блюдо на стол. – Что это с тобой случилось?

– Там, за холмом гулял, провалился в какую-то яму, в проволоке запутался. Порезался весь, до поликлиники далеко, сразу к вам решил…

– Правильно решил. – Она сняла фартук. – Пойдем со мной.

Я знал, что у Коляскина дома есть небольшой кабинет, где он иногда принимал неотложных пациентов. Жена Коляскина провела меня в заднюю часть дома. Она щелкнула выключателем и открыла дверь в кабинет.

– Заходи.

Кабинет был идеально чистый, сверкающий и светлый. Посередине комнаты стоял хирургический стол. В углу кипятильник и лоток с инструментами в спирту.

– Коляскин придет через час, – сказала она. – Может, чуть позже. Не будем ждать, ждать нам нельзя. Садись на стол.

Я забрался на стол. Она намочила ватку спиртом. Потом посмотрела на ватку и бросила ее в корзину, взяла сразу бутылку. Растворила в спирте зеленоватую таблетку.

– Терпи. Не будешь дергаться?

Я покачал головой.

– Наклонись.

Она взболтала бутылочку, подождала, пока осядут пузырьки, и вылила мне на шею.

Спирт зашипел, в башке у меня взорвался серебряный вихрь, рана вспыхнула и захолодела.

– Терпи. – Жена Коляскина набрала на ватный тампон густой мази. – Может снова быть больно.

Она намазала мне шею и замотала ее бинтом. Больно не было, мазь мне помогла почти сразу. Кожа стала стягиваться, чесаться и, как мне показалось, даже потрескивать.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– За медицинскую помощь не благодарят. А кто это тебя на самом деле? – спросила она. – Подрался? Побили?

– Не, в яму упал, я же вам сказал. Там какую-то теплотрассу раскопали, я и провалился…

– Ну, не хочешь, не говори. Коляскин придет, позвонит твоим. Тебя повесить, что ли, пытались? В городе черт-те что происходит… Коляскин говорит, что кошке недавно челюсть вырвали…

Я презрительно поморщился.

– Тоже слышал? – улыбнулась жена Коляскина. – Или кошек не любишь? Ладно. Надо еще укол от столбняка сделать.

Она открыла небольшой шкафчик и стала искать лекарство.

– Куда все катится? – ворчала она. – Собак вешают, кошкам челюсти вырывают… На людей кто-то нападает… Я говорю Коляскину – надо отсюда уезжать, надо поближе к сыну перебираться, а он все одно: сто двадцать восемь поколений Коляскиных жили и умирали здесь, и он отсюда никуда не поедет. Я ему говорю – поедем, а то поздно будет. А он все свое. Ну, хоть ружье тогда достань, говорю! А он и ружье не достал. Сказал, что в нашей стране честному человеку нечего бояться.

Она нашла нужную ампулу и стала спиливать колпачок.

– Коляскин, говорю, тебе что надо, чтобы реки кровью потекли? Чтобы земля трястись начала?

Это она, конечно, преувеличивала. Никакого конца света у нас тут не планировалось. Просто одна маленькая мерзкая тварь.

Жена Коляскина набрала в одноразовый шприц противостолбнячной сыворотки и велела мне стоять смирно. Затем сделала мне укол.

– Готово. – Жена Коляскина бросила шприц в корзину. – Можешь идти. А домой тебе мы позвоним. Пусть там разберутся. А если не разберутся, то я сама в милицию позвоню. А то так мы до чего докатимся-то?

Я слез со стола. Подошел к ней.

– Спасибо, – снова сказал я.

– Спасибо не говорят, дубина. Иди, иди, мне еще готовить надо…

Я потупился и стал пятиться к двери.

– Погоди-ка! – Она вспомнила о чем-то и выбежала из кабинета.

Она накормила меня сырниками. Много я есть не стал, хотя проголодался сильно, запросто навернул бы, наверное, целую тарелку, а то и две. Но я съел всего пять штук, чтобы не очень себя отяжелять, а потом ушел.

К вечеру я вернулся домой. Меня встретила Ли. Она сидела в гостиной и читала книжку. «Винни-Пух и все-все-все», глава про наводнение. Я подошел к ней и сел рядом.

– Жутко выглядишь, чувак, – сказала она. – Всклокочен весь, перемазан в чем-то… Кровь, что ли? Зеленка? Давай я тебя вытру.

Ли достала носовой платок и стала вытирать мне лицо.

– В яму свалился, – объяснял я. – Поцарапался весь, коньки чуть не отбросил…

– Осторожней надо, – приговаривала Ли. – Тут кто-то опять в городе чего-то натворил. Предки не говорят, но милиция приезжала. Предки странные. Закрылись у себя в спальне, сидят, шушукаются… А я вот книжку читаю…

Я заглянул в «Винни-Пуха». Пятачок сидел возле окна и смотрел на наводнение. Самое роскошное место во всей книжке.

Прибежал Бакс, понюхал. Тявкнул. И сунулся к Ли, ему не понравилось, как от меня пахло.

– Бакси, – оттолкнула его Ли. – Не мешай!

– Я пойду, помоюсь, – сказал я. – Устал я чего-то…

Я принял душ. Изучил себя в зеркале. Шрам на шее выглядел просто роскошно – будто мне пытались отпилить голову, а потом приставили обратно. Пришили суровыми нитками. Я было хотел оставить все как есть, но затем все-таки замотал шею бинтом. Нечего пока. Смазал царапины на лице перекисью и поплелся к своей комнате.

Проходя мимо спальни, я увидел, что дверь не закрыта. Остановился. Па и Ма разговаривали. Про меня. Я затаил дыхание и стал смотреть в щель. Они курили. Курили прямо в спальне.

– Надо что-то решать. – Ма смотрела на Па.

Он промолчал.

– Что ты молчишь?

– А что мне прикажешь? – злобно произнес Па. – Взять револьвер и пристрелить его?

Теперь промолчала Ма. Она молчала довольно долго, потом сказала:

– Ты говорил, что у тебя есть какой-то друг на севере.

– Есть, – кивнул Па. – Есть. Я ему позвоню…

– Позвони. – Ма докурила сигарету до фильтра и затушила ее о подошву домашней туфли. – Ты уже говорил, что позвонишь…

– Завтра же позвоню… – как-то нерешительно произнес Па. – Найду телефон…

– Мне кажется, это все неспроста. – Ма смотрела в пол.

– Что неспроста? – не понял Па.

– То неспроста. Еще одного мальчика сегодня покусали…

– И что? – У Па вдруг затряслись руки.

Ма закурила вторую сигарету.

– Милиция считает, что это могло сделать какое-то животное…

– Какое животное? – тупо спросил Па.

– Большое. Волк. Размером с волка.

– Не хочешь ли ты сказать, что это сделал наш Бакс? – Па сделал большие глаза. – Что Сеня натравил Бакса? Своего пса?

– Я ничего не хочу сказать! – Ма сломала пальцами сигарету. – Я ничего не хочу сказать! Я боюсь.

Па почесал голову.

– Я боюсь, – снова проговорила Ма. – Я его боюсь. Помнишь ту книжку? Где собака жила с одними людьми, а ночью уходила в поселение и убивала детей. Потому что, когда она была щенком, какие-то дети каждый день привязывали ее к батарее и душили проволокой. Ночью она убивала, а утром приходила домой и ложилась спать как ни в чем не бывало. И никто не знал, что это та собака. Но однажды она пришла с пропоротым боком…

Па хихикнул.

– Чего ты смеешься? Ничего смешного нет! Он вполне мог это сделать. Мальчика покусали как раз тогда, когда мы с Ли уезжали на олимпиаду. А ты помнишь, где Сеня был все то время?

– Нет, – покачал головой Па. – Не помню. Я тоже на работе был… Мне кажется, что его вообще дома не было. Он где-то болтался…

– Зря мы все это…

– Что зря?

– Зря мы взяли этого парня. Мы ведь не знаем, кем были его родители. Наследственность – это очень серьезная вещь, а вдруг его родители были маньяки?

– Ну, полно…

Забавно, подумал я, а вдруг мои родители на самом деле были маньяки? Кто их знает?

– Ты видел его сегодня?

– Нет еще, – ответил Па.

– Он пришел весь перемазанный в крови. И вообще выглядел страшно. Шея перемотана бинтом.

– Так надо спросить, да и все…

– Нет, – сказала Ма шепотом. – Он соврет. Скажет, что подрался или упал куда-нибудь…

Па почесал подбородок.

– Только не вздумай сказать Лиз, – попросила Ма. – Ничего не говори, пусть она об этом не думает…

– Конечно, – закивал головой Па. – Конечно, не скажу…

Он отобрал у Ма пачку и закурил. Жадно закурил, дым пополз под дверь.

– Сегодня мне на работу звонил Коляскин, – сказала Ма.

– И что?

– Не знаю. Связь была плохая, он что-то сказал про него, я не разобрала. Перезванивала потом, но связи нет.

Па взял со столика бутылку виски, налил рюмку, выпил.

– И еще. Я слышала, что милиция видела возле дома первого мальчика большую коричневую собаку.

– Ты серьезно считаешь, что все эти нападения совершили Сеня и Бакс? – спросил Па.

– Он мог это сделать, – сказала Ма. – Он вполне мог это сделать. Баксу все равно на кого нападать, на тебя он уже рычал! А вдруг в Бакса кто-то вселился?

– Прошу тебя, давай обойдемся без всей этой ерунды, ладно? На дворе двадцать первый век, а ты мне говоришь про какое-то переселение душ, про одержимых собак… Похоже на дешевый фильм ужасов.

– Вот именно! – тихо вскрикнула Ма. – На фильм ужасов! Именно на фильм ужасов. Ты должен его убрать отсюда.

Они предали меня. Но я не очень обиделся. Они ведь были не моими родными родителями. У них была своя дочь, они за нее волновались. Я не очень на них обиделся.

– Погоди-ка…

Ма замолчала.

– Что? – спросил Па.

– Он слушает.

– Кто слушает?

– Он.

Па выглянул в коридор. Мы встретились глазами. Па долго смотрел на меня, а потом не выдержал и отвернулся.

– Его нет здесь, – произнес Па. – Тебе показалось.

Я выскочил в гостиную, сел на диван, отдышался и выкинул из головы все мысли. На кресле валялся раскрытый «Винни-Пух». Я почитал немного, а затем поднялся наверх, к комнате Ли. Открыл дверь.

Ли лежала на своем диване и слушала музыку. Риммы в ее комнате не было.

– Привет еще раз. – Ли спрыгнула с дивана мне навстречу. – Тебе лучше?

– Лучше, – ответил я. – Скоро еще лучше будет.

– Ты совсем плохо выглядишь, но это ничего. Мы поедем в одно хорошее место, и ты там сразу поправишься. Сразу-сразу. Там целебная вода.

– До свидания, Ли, – сказал я. – Пока.

Но Ли не слышала меня.

– Хочешь, я тебе куплю целый килограмм мороженого? – спрашивала она. – А Баксу сосисок… Или наоборот…

– Я ухожу, – повторил я. – До свидания.

– А я завтра тоже уезжаю, – сказала Ли. – У нас опять математическая олимпиада. Если я войду в тройку лидеров, то смогу попасть даже на международную. Это будет здорово! Так что опять еду… А вы с Баксом остаетесь тут за хозяев. Присматривайте за домом. Смотрите, не обижайте Римму. Я Баксу уже сказала.

Мы не обидим ее, мы ее не обидим. Это я могу гарантировать. Мы просто не сможем ее обидеть.

– Ладно, пока, – сказала Ли. – Скоро встретимся.

И она выставила меня из комнаты.

– Встретимся, – сказал я тихо. – Мы обязательно встретимся…

Я позвал Бакса и велел ему сторожить мою дверь.

Ночью ничего не случилось, а на следующий день было воскресенье.

Воскресенье мне как раз подходило.

С утра Ли и Ма уехали на свою олимпиаду. Селедка взяла выходной. Па остался дома, но за него я не особенно волновался – мне почему-то казалось, что Римма не будет на него нападать. Зачем ей это? Римма хочет остаться в семье вместо Ли. Ма и Па ее, конечно, примут, а в смерти Ли обвинят меня и Бакса. Скажут, что я сошел с ума и натравил своего пса. Все логично. А до этого натравил его на двух мальчишек… Я ведь убийца.

И сегодня я собираюсь прикончить одну девочку. Худенькую, с длинными белыми волосами. План уже сложился, я знал, как буду действовать. Но в одиночку с ней я не справлюсь. Мне нужен Бакс. И еще кое-что. Оружие.

Я велел Баксу прикрывать спину и занялся изготовлением оружия. Отодвинул в сторону тумбочку и достал из-за нее патрон, подаренный мне Лехой. С выцарапанными знаками по мягкой меди пули. Сначала я хотел сделать что-то стреляющее, но потом подумал, что это не очень надежно. Один выстрел – это мало. Достать еще патронов было негде, к тому же я вряд ли смог бы в точности воспроизвести эти маленькие закорючки. А значит, у меня был только один шанс.

В гараже я нашел длинную и тонкую водопроводную трубу. Отпилил ножовкой конец в метр, для того чтобы труба не скользила, обмотал изолентой. В конец трубы вставил патрон, обжал тисками. Получилось копье.

– Ну, как? – спросил я у Бакса. – Пойдет?

Но Бакс меня не слушал, он смотрел в сторону ведущих в усадьбу ворот и ворчал, опустив голову. Это был знак, что в усадьбе посторонние. Я выглянул из гаража. Возле ворот стоял автомобиль. Из него вышли два человека и собака. Посторонние люди и посторонняя собака. Одного человека я узнал, я встречал его однажды. Он работал в комиссии по делам несовершеннолетних. Значит, за мной приехала милиция. И Холуй.

Этот милиционер – для меня, Холуй – для Бакса. Все. Мы здесь больше не нужны. Мне не верилось, что милиция заглянула, чтобы просто поговорить со мной. Если бы хотели просто поговорить, не приходили бы с Холуем.

Холуй был известным персонажем в этом городе, его часто показывали по телевизору. Раньше он служил где-то в центре, искал взрывчатку и наркотики, и от этого совсем свихнулся и стал настоящим убийцей. Он покусал вьетнамского дипломата, и его списали сюда, в провинцию, дослуживать в местной милиции.

Его боялись все, от огромных пятнистых догов до крошечных тойтерьеров. Если, бывало, такой тойтерьерчик начинал озоровать и отказывался от гусиной печени или от фрикасе, то хозяйка ему сразу говорила: смотри, Пюпюс, будешь плохо себя вести – позову Холуя! И Пюпюс пускал лужицу и послушно возвращался к своей фарфоровой миске.

На самом деле у Холуя было какое-то другое имя, но все почему-то звали его именно так. Холуй. По слухам, на счету Холуя было около восемнадцати собачьих жизней. В основном это были несчастные бездомные псы, неспособные оказать никакого сопротивления. Холуй работал в постовой службе, выслеживал бродячих собак и расправлялся с ними. Жуткая тварь.

Холуй направился к дому. Двое людей за ним. Тот, что работал с несовершеннолетними, свинчивал по пути духовую трубку, из таких плюют в бродячих собак. Стрелами с ядом кураре.

Я дождался, когда они зайдут внутрь, и побежал к воротам. Бакс за мной. Па решил устроить мне маленькую ловушку, да не получилось.

Со стороны дома послышались крики и ругань. Потом появились эти типы с трубками и Холуй. Мимо моего уха просвистела стрела с оранжевым хохолком.

– Взять! – услышал я за спиной.

Оглянулся. Холуй несся первым, те двое отстали. Я дернул калитку. Закрыто. Быстро лег на спину и подкатился под ворота. Бакс подлез рядом. Холуй тоже поднырнул, я размахнулся и огрел его по лапам своим копьем. Холуй завизжал и втянулся за решетку.

Эти двое орали Па, чтобы он открыл ворота. Я еще раз оглянулся.

На крыльце дома стоял Па. Лицо у него было растерянное и жалкое.

<p>Глава XVI</p> <p>Черная поляна</p>

Я проснулся. Комната была пуста. Телевизор был выключен. Из-за закрытой двери слышались негромкие голоса.

Один голос был мне незнаком. Второй голос я узнал сразу. Белобрысый. Голоса спорили.

– Вы же прекрасно понимаете, что расследование отнюдь не завершено, – говорил первый, незнакомый мне голос. – По большому счету расследования вообще не было. Дуболомы из милиции верят в то, что это он убил девочку. А доктора Коляскина никто не слушает…

– Ваш отдел и так возился с этой историей слишком долго, – отвечал Белобрысый. – К тому же вы прекрасно понимаете, что все эти расследования – не более чем отвлекающий маневр. Эти расследования никому не нужны… Если милиция и население уверены, что он убийца, – так это просто отлично! Это облегчает нам задачу…

– Случай неординарный, – говорил первый. – Я имею в виду это существо, эту, с позволения сказать, девочку…

Тишина. Белобрысый молчит.

– Я был на вскрытии, – продолжал первый. – И все видел своими глазами. Вы хотя бы понимаете, с чем мы столкнулись?

– Я прекрасно понимаю, с чем мы столкнулись, – отвечал Белобрысый. – Я тоже был на вскрытии. И понимаю, что подобное существо попало к нам впервые. Тем более надо обеспечить секретность, нужно представить все так, чтобы общественность подумала, что это обычный случай…

– Этот парень поймал вам…

Тут первый сделал длинную паузу.

– За это ему, конечно, большое спасибо, – сказал Белобрысый. – Но я должен обеспечить операции прикрытие. Мы уже задействовали газеты и телевидение, мы уже развернули кампанию… Вы хоть понимаете, чем может обернуться утечка информации? Одна мысль о присутствии среди нас этих существ опрокинет установившийся миропорядок. Вам что дороже – судьба одного мальчишки или благополучие человечества?

– Вы задаете глупые вопросы, – ответил первый. – И подменяете понятия…

– Это бесполезный спор. Мы ни до чего не договоримся. Вы не понимаете….

– Нет, это вы не понимаете, – сердился первый голос. – Вы не понимаете! Вы не понимаете, что вот этот парень, которого вы собираетесь убить, – этот парень раскусил существо и смог с ним справиться. Один. За несколько дней. А сколько лет вы гонялись за подобной тварью? Двенадцать? Пятнадцать?

– И что?

– А то, что это не обычный парень…

– Обыкновенный мальчишка. Просто так сложились обстоятельства…

Зашелестела бумага.

– Вы взрослый человек! – нервничал первый. – Вы же понимаете, что просто так ничего не происходит.

– Давайте-ка без этих сказочных штучек, – отвечал Белобрысый. – Все просто. Это обыкновенный парень. Эта тварь попала в их дом, и он ее раскусил. Вот и все.

Они опять замолчали, и в этот раз пауза затянулась.

– Поверьте мне, что это не обыкновенный парень, – сказал наконец первый голос. – Я знаю. У меня большой опыт. В Департаменте лежат письма из трех университетов, заключение комиссии… Он может быть полезен, а вы его собираетесь, как обычного уголовника!.. Если подобрать таких, как он, то можно создать отдел по борьбе…

– «Секретные материалы»? – усмехнулся Белобрысый.

– Но мы должны как-то прореагировать… Создание подобного отдела – это продиктованная временем необходимость. И я настаиваю, чтобы этот случай был изучен более тщательно, следует сделать определенные выводы…

– Это невозможно, – твердо ответил Белобрысый.

– Почему? – удивился первый.

– Вы же знаете правила. Вы сами их составляли! Любой объект, имевший близкий контакт с…

Тишина.

– …сами знаете с кем, должен быть изолирован. А уж куда ближе контакт – он… сами знаете, что сделал… Так что я ничего не могу. К сожалению.

Послышался звук, будто кто-то ударил кулаком в стену.

– Надо что-то предпринять, – просительно сказал первый. – Надо.

– Ничем не могу помочь, – ответил Белобрысый. – Ничем. Департамент уже вынес постановление.

Стало тихо. Я слышал, как работают лопасти вентилятора и течет по трубам вода.

Все понятно, подумал я. Первый человек, с незнакомым голосом, хочет меня выручить, хотя и боится утечки информации. У него есть инструкции. Утечка информации на самом деле опасна, это понятно. Что станут делать люди, если вдруг узнают, что среди них водятся такие твари? Это будет сильнейшим шоком для человечества. Как если бы вдруг оказалось, что все сказки про вампиров вовсе не сказки, а суровая правда жизни.

Белобрысый вдруг сказал:

– Ладно. Я попробую… попробую его вывезти, хотя сами понимаете, это определенный риск…

Они ушли.

Больше в этот день ничего интересного не произошло. И я уже дошел почти до конца своего рассказа. Осталось совсем немного. Осталось вспомнить последний день. Самый главный.


Я бежал по улице Розы и помаленьку выдыхался. Холуй догонял. Даже хромая, эта скотина продолжала исполнять свои жандармские обязанности. Нет, я мог с ним расправиться, но мне для этого понадобилось бы минуты четыре, не меньше. А за четыре минуты нас догонят менты. Поэтому я бежал вдоль улицы, бежал не спеша, экономил силы. Холуй постепенно подтягивался ближе. Бакс несколько раз порывался разобраться с Холуем, но я его не пускал. Его бы пристрелили эти, из милиции, а Бакс мне был нужен. Он был моим другом – это раз, и я собирался его использовать – это два.

Но они нас не достанут. В нужный момент я сверну в сторону леса, туда, где машина не проедет. А когда Холуй увяжется за нами и потеряется между кустами, я легко с ним разберусь. Я давно знаком с собаками и знаю, как с ними обращаться.

И все бы произошло так, как я рассчитал, но, когда мы добежали до последнего перед лесом дома, Бакс вдруг остановился и, не послушав меня, понесся сквозь кусты. Пришлось мне бежать за ним. Скоро я почувствовал, почему Бакс повернул – в воздухе витал аромат яблок и корицы: духи Ли. К этому запаху примешивалась вонь когда-то останавливавшегося в нашем городе зверинца.

Какого черта, Ли должна быть сейчас на олимпиаде… Значит, они с Ма никуда не уехали. Значит, Римма перехватила их по дороге…

Запах усиливался, я побежал быстрее. Бакса я уже не видел. Зато видел Холуя. Эта тупая безмозглая тварь догоняла. Когда я забрался на вершину холма, Холуй был в какой-то сотне шагов.

Впереди послышался крик. Я собрал последние силы и побежал вниз. Скорее всего Ма и Ли были на той самой полянке, где я нашел мертвого Кики. Все возвращалось.

Дыхание сбилось окончательно, ноги дрожали от усталости, сердце колотилось в чудовищном темпе, но я бежал. Я должен был успеть. Я должен был спасти Ли.

Почему она оказалась здесь? Почему она не уехала на свою олимпиаду? Я не успевал думать, просто скатывался вниз. Холуй сократил отставание вполовину.

Впереди снова закричали, послышалась возня. Бакс лаял.

Я ворвался в заросли. Скорость снизилась. Продираться сквозь ветки акации было тяжело. Последние метры я проделал почти шагом. Когда до полянки осталось несколько шагов, моя нога застряла между корнями, и я упал. Холуй налетел на меня сзади. Он не успел остановиться и, по инерции продолжая движение, выскочил на полянку.

Холуй взвизгнул. Бакс не переставал лаять.

Я дернулся, пытаясь высвободиться. Корни не отпускали. Холуй визжал.

Я наконец выбрался из кустов акации.

Полянка была в крови. Черные пятна, черные пятна кругом. Вонь мертвечины была так густа, что резала глаза, аромат яблок и корицы тонул в этой вони. Возле тополя лежала Ли. Я опоздал.

Холуй ползал вокруг. Из его распоротого брюха вывалились… Не хочу вспоминать… Холуй визжал. Бакс прижался спиной к дереву, шерсть у него поднялась так, что он сделался похожим на большой меховой шар. Лаять он перестал.

Больше на полянке никого не было. Она ушла. Она успела уйти.

– Сюда! – услышал я голос. – Они сюда побежали…

Это были те двое. Милиционеры, стрелки из духовых трубок. Надо было торопиться. Я подошел к Ли и перевернул ее на спину.

Передо мною лежала не Ли. Яблоки и корица, но это была не Ли!

Акация затрещала. Я прыгнул в кусты, подозвал Бакса и уложил его рядом. Менты вышли на поляну. Они стояли и смотрели. Просто стояли и смотрели.

– Мама… – сказал тот, что из комиссии по делам несовершеннолетних.

Второй шагнул назад. Холуй увидел своих хозяев и пополз к ним.

– Он загрыз ее… – ошарашенно сказал первый. – Перегрыз горло. За минуту… И Рекса… Надо его догнать…

– Не надо, – сказал второй. – Не надо. Пусть еще кто-нибудь приедет… Нужно уходить.

– А как же она? – первый указал трубкой на тело.

– Она мертва, – второй достал рацию.

Про Холуя они будто забыли.

Я наблюдал за ними сквозь листву, Бакс лежал рядом. Они испуганно озирались по сторонам и не знали, что делать. Я не шевелился. Второй щелкнул передатчиком.

– Диспетчер, – шепотом сказал он. – Тут убийство. Женщина. Он ее убил… Еще он загрыз нашего пса… Я не знаю, кто это, похоже, это снова он… Высылайте. Все, кто может, пусть приезжают. И по радио сообщите…

Холуй заскулил и попытался лизнуть сапог первого. Тот в страхе отпрыгнул.

– Господи, чем же тут воняет?.. – Второй зажал нос. – Невыносимо…

Холуй застонал. Люди не выдержали и побежали назад к своей машине. Холуй завыл им вслед.

Я подождал, пока они удалятся, и вернулся к лежащему человеку. Слава богу, это была не Ли. Это была та бродяжка, что встретилась нам после визита к Коляскину. Которой Ли дала деньги и флакон духов с ароматом яблок и корицы. Тварь шла по запаху, но в этот раз ошиблась.

Горло у бродяжки и в самом деле было… не хочу вспоминать. Глаза вылезли из орбит, это даже были не глаза, а одни зрачки, растянувшиеся до неимоверных размеров. Перед смертью она не увидела ничего хорошего. Я перевернул ее на живот, пусть лучше в землю смотрит. Бакс заскулил.

Холуй подполз ко мне. Он дергался, кровь из живота смешивалась с какой-то темноватой жидкостью и пачкала траву. Но Холуй не собирался умирать. Он бы промучился еще с час, не меньше. Тибетские мастиффы, они очень живучие. Он что-то шипел, пытался мне сказать, но понять ничего было нельзя. Впрочем, мне кажется, что перед смертью все существа говорят примерно одно и то же.

– Закрой глаза, – велел я ему. – И перевернись на спину.

Холуй послушно закрыл глаза и перевернулся.

Это было тяжело сделать. Я никого никогда еще не убивал. Я перехватил копье покрепче и ударил. Холуй вздрогнул и затих. Бакс заскулил.

Через минуту Холуй был готов.

Меня вырвало. Потом еще раз. Затем я услышал смех. Далеко, почти у самой лесной опушки. Она смеялась. Я первый раз слышал, как она смеялась. И вообще, первый раз слышал подобный смех. Так смеются заводные игрушки.

В городе завыли милицейские сирены.

<p>Глава XVII</p> <p>Чудовище с улицы Розы</p>

Остаток дня мы прятались в канаве. Мимо проносились милицейские автомобили и мотоциклы. Но нас никто не нашел. Солнце зашло за холм, и я в последний раз вернулся домой. Я рассудил, что где-где, а дома они меня искать уж точно не будут. Мы пробрались через лаз в сад и устроились под яблонями.

Вечером Па вышел на улицу. У Па на поясе болтался револьвер. Он прохаживались по тропинке.

Когда стало совсем темно, я подошел к дому и устроился напротив окна Риммы. Но в эту ночь она никуда не выходила. Всю ночь она сидела у окна в своем дремотном оцепенении.

Потом наступило утро.

В семь часов приехали Ма и Ли. Ли была сонная, но счастливая. В руках у нее красовался диплом в деревянной рамке. Теперь оставалось только ждать.

Ветер дул на нас, и это было хорошо. Римма нас не услышит, а Бакс почует ее прекрасно. У нас есть преимущество. В несколько секунд, но этого хватит. Хватит. Должно хватить.

Я стоял под яблоней и слушал. Очень скоро они пойдут в угол сада, туда, где еще недавно жили кролики. Там все и должно произойти. Но не произойдет. Потому что мы с Баксом здесь. Бакс лежит по другую сторону яблони, он не понимает важности надвигающегося момента и ничуть не боится. Хотя я ему все объяснил. Лежит, делает маникюр – грызет расслоившийся коготь. А я боюсь.

И поэтому завидую Баксу. Он не знает страха, потому что он не думает о будущем. Тень от яблони медленно, по миллиметрам, ползет влево. Время ползет за ней.

Теперь я думаю, что это были самые долгие минуты в моей жизни. Это было, как пишут в книжках, «затишье перед бурей», удивительные мгновенья покоя, самое странное время в жизни любого существа. Мое восприятие мира обострилось, я до сих пор помню все в самых мелких подробностях. Примерно как тогда, когда Римма пыталась меня повесить. Вот снова струйкой бегут возле моей левой руки садовые муравьи, высоко над землей рассекает к озеру чайка, в порту свистит паром, он привез рыбаков. Вниз по улице катится на велосипеде почтальон. На молочном заводе пыхтит котел, а внизу, почти у самой подошвы холма, старушечий голос ругает какого-то Пашку… Мир прекрасен, я боюсь с ним расставаться. Бакс отрывается от своего когтя и поворачивает голову к дому. Началось.

Они вышли на улицу. Ли шагает первая, она чуть сзади. Так и должно быть.

– Так что ты хотела мне там показать? – спрашивает Ли и зевает.

– Увидишь, – отвечает она.

– Там кролики живут, я знаю, – говорит Ли. – Я, правда, давно к ним не ходила… Но они днем все равно прячутся…

– Сейчас не прячутся.

– Кролики неинтересные, – продолжает Ли. – Они все время жуют.

– Там появился новый кролик. Очень необычный кролик. Он синего цвета.

– Синий кролик? – удивляется Ли. – Он и вправду синий или крашеный?

– По-настоящему синий.

– Это хорошо. А то я спать хочу, всю ночь ехали…

Они идут по тропинке между яблонь. Я жду. До места еще не дошли. Еще шагов шестьдесят.

– Хорошо бы его поймать тогда, – говорит Ли. – А потом приручить. Надо попросить Бакса, пусть поймает. Хотя он такой сундук!

Бакс улыбается.

– А он там один или еще и крольчиха есть? – спрашивает Ли.

– Не знаю. Может, и есть.

– Можно было бы тогда их разводить, – придумывает Ли. – И расселять повсюду. И очень скоро везде жили бы только синие кролики. Это ведь здорово – синие кролики!

– Просто отлично.

Мир, даже заполненный синими кроликами, прекрасен. Двадцать шагов.

– А тебе нравится Бакс? – спрашивает Ли.

– Нет.

– Он классный! Однажды в городе на меня напал бульдог, так Бакс ему такую трепку задал! Тот визжал и даже описался.

– Я не люблю собак.

Я улыбаюсь. Бульдог стоил Баксу разодранного до ребра бока. Десять шагов.

– А каких животных ты любишь? – спрашивает Ли.

Пять.

– Я? Я люблю…

Три.

– Я люблю…

Один.

– Пошел, – сказал я Баксу.

Я еще договаривал это короткое слово, а Бакс уже несся вперед. Он двигался так резко, что ноги его сливались в одно пятно, и издали Бакс был похож на огромную черную кляксу.

Когда я пробежал метров сорок, Бакс опередил меня уже метров на тридцать. Бакс, несмотря на свои внушительные размеры, совсем не был увальнем. Он был сильным и быстрым. Гораздо сильнее и быстрее меня. Именно поэтому я и послал его первым.

Мы неслись между яблонями, быстро, как только могли. Я даже не успевал дышать, вдыхал через раз. Думать я тоже не успевал.

Когда-то в детстве я видел картинку. Поле со скошенной травой, озерко, гуси купаются. К гусям с двух сторон подкрадываются лисы. Нарисовал один мальчик. Картинка была удивительна тем, что художник увидел все это как бы с высоты птичьего полета. Белые горошины гусей и острые стрелки лис. И это придало всей сцене необыкновенную живость и какую-то даже трагичность. Когда я смотрел на нее, я ясно видел, что произойдет в следующее мгновенье: лисы рванутся, гуси заорут, ветер поднимет белые перья…

И, приближаясь к Ли и Римме, я вдруг увидел все происходящее как бы глазами того мальчика-художника. Сад, яблони, трава, на небольшой полянке гуляют две девочки. И мы с Баксом направляемся к ним. Пройдет несколько мгновений, и ветер поднимет…

Мы выскочили на лужайку.

Ли увидела нас и радостно воскликнула:

– Эй, ребята! Привет!

Бакс не снизил скорости.

– Бакс!!! – крикнула Ли. – Стоять!

Римма все поняла. Сразу. Она выдвинулась вперед и присела, губы поползли в стороны, и я увидел, как остры ее зубы. У человека таких не бывает. Ли испугалась, она успела еще крикнуть:

– Бакс! Стоять!

Бакс шел первым. Мой расчет был точен. И Бакс прыгнул. Римма инстинктивно выставила вперед руку. Бакс повис на ней и потащил Римму вправо. Римма должна была упасть, девочка не может устоять после того, как на нее обрушивается шестидесятикилограммовый пес. По всем законам физики.

Но она устояла. Она устояла на ногах. Римма развернулась, перехватила Бакса другой рукой и сломала его о колено. Его позвоночник хрустнул, как сухое печенье.

Она сделала все так, как я и рассчитывал. Она отвлеклась на Бакса и подставила мне шею. Прости меня, Бакс.

Я был уже рядом, я перехватил крепче копье, и меня было уже не остановить. Краем глаза я увидел, как в обмороке оседает на траву Ли. После чего я вогнал копье в горло Риммы.

Селедка описывала это так: «Чудовище вонзило острие в горло ребенка и едва не оторвало ему голову…»

На самом деле все было совсем по-другому.

Я воткнул копье в шею Римме, но она оказалась не мягкой и податливой, какой должна быть шея одиннадцатилетней девочки. Шея Риммы была жесткой и крепкой, как пожарный шланг. Копье с патроном в качестве наконечника вошло неглубоко, но, похоже, и этого было достаточно – Римма заревела и упала на спину. Закорючки, старательно вырезанные Лехой на пуле, сделали свое дело. Я придавил ее копьем к земле и держал.

Существо продолжало биться, оно дергало руками и ногами, пыталось перевернуться и никак не хотело умирать. Так продолжалось еще долго, минуты четыре. Перед тем как замереть окончательно, существо изловчилось и схватило меня за правую руку, и сломало ее, как карандаш. Но я не отпустил копья и держал до того момента, пока силы окончательно не покинули Римму.

Правая рука болела. Кость пробила кожу и торчала наружу, по руке текла кровь, но несильно. От этого не умирают. Я подошел к Римме. Она была мертва. Я был уверен в этом. Почти на сто процентов. На девяносто девять. Оставался процент, я не мог оставить Римме его, этот процент. Я должен был быть уверен.

И я сделал то, за что меня прозвали Чудовищем с улицы Розы. Я достал нож, рассек Римме грудную клетку. Это было трудно – ребра оказались на редкость прочными и какими-то вязкими. За ребрами я нашел сердце. Оно продолжало биться, равномерно и независимо. Оно билось даже тогда, когда я вырвал его. Лежало на траве и сокращалось… В этом теле не было крови, ничего… Оно было какое-то резиновое и ненастоящее внутри, как у куклы, дрянь…

Я выдернул копье из шеи и вогнал его в это сердце.

Сердце было черного цвета.

Все было кончено. Я оглядел полянку.

Ли лежала без сознания. Я хотел привести ее в чувство, но не стал. Лучше ей очнуться позже, потом. Запах мертвечины улетучивался, и теперь вокруг пахло яблоками и корицей. Как всегда.

Бакс валялся рядом. Ноги его еще дрыгались, он смотрел на меня и пускал слюну, но я понимал, что Бакс умирает. Слишком уж громко хрустнул его позвоночник.

Я подошел к Баксу поближе.

– Пока, – сказал я. – Мы обязательно встретимся в лугах, богатых дичью.

Но он уже ничего не слышал. Я посмотрел последний раз на Ли, развернулся и побежал. За спиной вопила Селедка.

Уйти далеко я не смог.

Они пустили по моему следу пойнтеров.

<p>Глава XVIII</p> <p>Как я умер</p>

Это было утро – по телевизору шла утренняя программа, таймер внизу экрана показывал 6:20. Дверь открылась, и в комнату вошел Белобрысый. Он был обряжен так, будто собирался в поход – куртка маскировочного цвета со множеством карманов и застежек, ботинки на толстой подошве, прорезиненные штаны. Турист. А я, значит, завтрак туриста.

– Как самочувствие? – спросил он меня бодро.

– Самочувствие нормальное, – ответил я.

– А я за тобой, – сказал Белобрысый. – На следующую неделю назначена комиссия. Так что тебя надо перевезти. Собирайся.

Я подготовился к этому заранее. Аккуратно собрал все исписанные газетные поля, свернул их в еще более тонкие трубочки и спрятал в ботинки. Вдруг найдут? Вот и все.

В последнее время, лежа на койке, я перебрал множество способов спасения и пришел к выводу, что вырваться невозможно. Белобрысый вывезет меня в лес, убьет и похоронит в каком-нибудь овражке, чтобы не нашли. Я для себя решил, что сделаю следующее – попытаюсь убежать и прыгнуть в реку, такие твари, насколько я помню, боятся проточной воды. Правда, вряд ли я успею. Но хотя бы попробую. Все-таки это шанс.

– Собирайся, – повторил Белобрысый.

Был еще один шанс. Можно было попытаться отломать ножку у стула, заточить ее и выцарапать на ней маленькие закорючки. Но стул был железным, и отломать ножку я не мог. Дальше. У меня не было тонкого острого предмета, типа булавки, чем бы я мог выцарапать эти закорючки на ножке. И еще была проблема. Сколько я ни пытался, но я не мог воспроизвести эти самые закорючки в памяти. Так что вот.

– Тебя будут изучать лучшие психиатры нашей страны, – врал Белобрысый, пока мы шли по коридору. – Специально человек прилетел из Москвы…

Я глядел по сторонам. Ничего особенного. Коридор как коридор. Стены, силовые кабели. Лампы под потолком. Двери. Комнаты – я насчитал их девять. Все пустые.

Белобрысый шагал за моей спиной бесшумно, как кошка. Кошка. Ненавижу кошек.

В конце коридора были лестница и грузовой лифт. Белобрысый втолкнул меня в лифт, и мы стали подниматься.

Наверху нас ждал «уазик», довольно древний с виду, в таких перевозят заключенных. Рядом стоял пожилой охранник с автоматом на пузе.

Он посмотрел на меня, так все нормальные люди смотрят на убийц и психопатов.

– Если хочешь, можешь с ним сфотографироваться, – пошутил Белобрысый.

Охранник отвернулся.

– Этот… человек. – Я кивнул на Белобрысого. – Он хочет меня убить. Сделайте что-нибудь.

– Юморист, – усмехнулся Белобрысый. – Все время шутит.

– Позвать Коновалова? – спросил охранник. – Для сопровождения?

– Нет, не надо. С мальчишкой справлюсь как-нибудь сам. На обратном пути заеду, куплю бутербродов…

– Мне с рыбой, – напомнил охранник.

– Как всегда.

И Белобрысый открыл заднюю дверь в «уазике» и впихнул меня внутрь, в мою очередную камеру. Правда, здесь было гораздо теснее и не было телевизора. Я устроился на маленьком откидном сиденье. В окошко было видно, как охранник меня разглядывает.

– Это не человек, – сказал я ему. – Помните об этом. Когда-нибудь он вас убьет.

Охранник отвернулся. Белобрысый завел мотор и вывел автомобиль со двора.

Я смотрел в окошко. Здание, в котором я провел последнее время, не было мне знакомо. Серый бетонный куб, крашенный в зеленый цвет. В нашем городе я такого никогда не видел.

Белобрысый долго блуждал по индустриальным пригородам, потом вывел машину на дорогу и направился к западу, я определил направление по солнцу.

Мы ехали долго, я сидел, скрючившись, на скамейке и пытался на всякий случай запомнить дорогу. Но по сторонам дороги тянулся однообразный лес. То и дело мы обгоняли длинные лесовозы с хлыстами бревен, самосвалы, груженные щебнем, грузовики с сеном. Потом машины вдруг кончились. И асфальт кончился, машина протряслась по ухабам и свернула с дороги.

Я представлял себе этот момент много раз, каждый день представлял, утром, днем и вечером. И теперь я уже не боялся.

Машина остановилась. Белобрысый заглушил мотор и вышел из «уазика». Я приготовился. Белобрысый обошел вокруг автомобиля и стал открывать дверь.

Я уперся в скамейку и пнул дверь изнутри.

Я попал. Дверь врезалась во что-то твердо-мягкое.

– Браво, – сказал Белобрысый.

Он открыл дверь, просунул в камерку руку и выволок меня наружу.

– Ты упорно борешься за жизнь, это мне нравится. – Белобрысый защелкнул на моем запястье наручник, по щеке у него ползла вязкая черная капля.

Он прицепил меня к ручке дверцы автомобиля. Затем достал желтый пакет, развернул его, оказалось, что это дождевик.

– Это чтобы не запачкаться, – пояснил он. – Всяко бывает.

Я и так понял.

Белобрысый снял куртку с карманами и застежками, бережно пристроил ее на плечики, а плечики на зеркало заднего вида. Натянул дождевик.

– Так лучше. – Он погляделся в зеркало. – Не люблю, когда неаккуратно…

Вдруг мне захотелось узнать, я спросил:

– Слушайте, а что эта ваша тварь… Римма, что она такая молчаливая-то была?

– Молодая просто. К тому же все разные. Одни веселые, другие молчаливые. Я был очень расстроен, когда вы со своим псом убили ее. Твой приемный отец, у меня на него были серьезные планы… Ты все разрушил. Теперь придется начинать все заново.

Белобрысый натянул резиновые перчатки.

– Тот, кто убивает, сам должен быть готов к смерти, – изрек Белобрысый. – Готовься…

Я дернулся. Ручка держала крепко.

Белобрысый рассмеялся. И стал меня обнюхивать.

– Дрянь! – заорал я. – Не подходи!

Белобрысый нюхал, и лицо его постепенно изменялось, сдвигалось, переделываясь в морду, на которой ясно читался знак. У Белобрысого это было даже хуже, чем у Риммы, его морда менялась быстрее, зубы выдвигались вперед, черная слюна пузырилась на губах.

И вонь. От Белобрысого воняло мертвечиной. Он шагнул ко мне.

Я не мог смотреть на него и стал глядеть в небо.

Белобрысый булькал у меня над ухом. Я рванулся еще. Наручник не отпускал. Бакс, где ты?

Я орал, орал и не мог остановиться.

Белобрысый прорычал что-то, совсем уже неразборчивое, непонятное. Он взялся за цепочку наручников, дернул и с мясом вырвал ручку из двери. Затем поволок меня в глубь леса. Я упирался, упирался, но бесполезно, с таким же успехом я мог сопротивляться танку, Белобрысый даже не замечал этого моего сопротивления, от сопротивления становилось даже хуже – наручник рвал руку.

Пока мы шагали, Белобрысый все больше сутулился, из спины выпирали острые лопатки, он становился похож на зубастую лягушку, как тогда Римма. Он что-то бормотал и рыкал, дергая за наручник, распускал вокруг себя зловоние.

Лес становился все глуше, стояла жуткая тишина. Грибы, очень много почему-то грибов, хороших, не мухоморов. Норы какие-то, наверное, лисьи. Отличное место.

Вдруг лес пошел книзу, деревья стали тоньше, мох из синего перекрасился в зеленый, Белобрысый выволок меня к болоту. Нежная зеленая травка, а между нею такие неглубокие с виду лужицы, водомерки по ним бегают. Топь. Трясина. Кочки. Теперь понятно. Трясина – это то, что ему нужно. Никаких следов.

Белобрысый остановился.

Интересно, если прыгнуть в болото? Тогда…

Белобрысый неожиданно перестал ворчать и насторожился. Он завертел своей заострившейся башкой и стал смотреть вверх, на холм. Я на всякий случай снова дернулся, но Белобрысый резко уложил меня на мох, лицом в коричневую жижу.

В нос и рот мне сразу налилась гнилая вода, я стал задыхаться и биться, но Белобрысый крепко вдавливал меня в болото.

Вдруг хватка ослабла, я вывернулся вправо и набрал в грудь воздух. Продышался.

– Здорово выглядишь, – сказал странно знакомый мне голос.

Я стер с лица грязь. Надо мной стоял Леха. На плече у него дымился карабин. Леха подал мне руку, и я поднялся на ноги.

– Под конец все-таки почуял, тварь. – Леха кивнул на Белобрысого. – Сволочь поганая…

Леха был обряжен в куртку Белобрысого.

– Старый прием. – Леха стянул с себя куртку и бросил в болото. – Звери не знают своего запаха…

Белобрысый корчился на траве. Лехина пуля попала в лоб, проделала дырку и застряла внутри. В его морде уже не было совсем ничего человеческого, рыло, чем-то похожее… Черт знает на что похожее, в кино такое лишь встретишь. Челюсти продолжали щелкать, зубы крошили толстую палку, черная лужа растекалась, и трава на кочках желтела и умирала.

– Отохотился, – сказал Леха. – Тварь.

Он осторожно приблизился, приставил карабин к тому месту, где у существа находилось сердце, и выстрелил еще раз.

Белобрысый затих.

– Готов. – Леха подобрал палку и столкнул Белобрысого в трясину. – Болото – как раз для него, трясина его засосет. На, водички попей.

Леха сунул мне фляжку. Я отпил. Белобрысый медленно погружался.

Я покивал.

– Как ты тут оказался? – наконец смог спросить я. – Как?

– Немного терпения и сообразительности, – улыбнулся Леха. – И все. Про тебя, друг, во всех газетах написали, я сразу понял, что ты прибил ведьму.

– А дальше?

– Дальше я решил тебя навестить. Узнал, где ты находишься, тебя в другой город перевезли. Приехал, прихожу, смотрю, а из ворот эта тварь выходит.

Леха плюнул в сторону уходящего в трясину Белобрысого.

– Я сразу все и понял. Тут же допер, что он тебя решил кончить. И стал следить. Почти месяц напротив твоей тюряги просидел, в бинокль наблюдал. Матери сказал, что в лагерь оздоровительный поехал. А сегодня гляжу – выводят тебя. Я из кустов мотоцикл вытащил и за вами покатил. Вот и все. Стрелять я умею, да и патроны у меня то, что надо. Он так ничего и не почуял.

От Белобрысого остался лишь капюшон плаща на поверхности. Трясина вокруг желтого плаща пузырилась, мне казалось, что Белобрысый еще жив, еще шевелится под грязью.

– Он не оживет? – спросил я.

– Не… Вряд ли. С этим все. А вот другие…

– Другие? – Я вздрогнул.

– А ты что думал? – Леха поднял изгрызенную палку и швырнул ее в топь. – Их много… Я как через город проезжал, еще двух видел. А они чувствуют, если с кем-то из них что-то случается. Так что надо отсюда валить, а то скоро…

Трясина булькнула, от Белобрысого ничего не осталось.

– Время, – сказал Леха. – У нас теперь есть время. Какое-то…

<p>Глава XIX</p> <p>Время охоты</p>

Мне приснился цветной сон. Я и Ли шагали по гребню длинной скалы. Деревьев не было, один поросший зеленым мхом камень. Ли шагала первой, я за ней. По обеим сторонам уходили вниз синеватые пропасти, заполненные теплым белым туманом. Иногда из этих пропастей выплескивались высокие кипящие гейзеры и разбрасывали в разные стороны теплые брызги. Вдруг скала кончилась, и мы оказались на самом краю бездонного провала. А внизу плескалось море. Ли присела на большую зеленую кочку, я устроился рядом с ней. Мы смотрели на море и молчали.

Потом неожиданно гейзеры начали нестерпимо громко реветь.

Я проснулся. Мимо пролетел длиннющий оранжевый бензовоз. Я болтался на сиденье мотоцикла, справа и слева мелькали сосны и полосатые дорожные столбы, Леха гнал мотоцикл на север по федеральной трассе.

– Не спи, – обернулся Леха. – А то свалиться можно. Приятного мало, я падал.

Я перехватился покрепче за ручку сиденья, спать больше не стал, принялся думать. Количество нападений животных на человека резко увеличилось. Может быть, это означает, что увеличилось число таких, как Римма? Я видел двоих. Они, эти твари, бродят по нашему миру, заходят в дома, втираются в семьи, внедряются в государственные организации, ждут своего часа. Часа охоты. Часа, когда люди ворочаются в беспокойстве в своих постелях, а собаки в страхе воют на луну. И никто не может этих тварей остановить. Потому что никто о них не знает.

Хотя нет, знают. Любой доктор может сказать, что Римма была не человеком. Но не говорят, молчат. Значит, такие, как Римма, кому-то интересны. Они кому-то нужны. Может, спецслужбы из них какое-нибудь вещество выпаривать собираются. Или, может, они хотят их разводить и делать из них суперсолдат. А может, вообще на другие планеты забрасывать, кто его знает? Но то, что правительство в курсе, это несомненно. А может, правительство само все из таких тварей состоит…

Я не знаю, кто они на самом деле. Виток эволюции, пришельцы из космоса, просто чудовища. Леха, наверное, имеет на этот счет какие-нибудь мысли. Точно имеет. Но я спрошу его позже, сейчас Леха занят – следит за дорогой, ведет мотоцикл. Но мне почему-то кажется, что Лехе все равно, кто они такие. Они не люди, и они несут зло. Этого достаточно. Достаточно, чтобы…

Мы свернули с трассы, машин стало меньше, и Леха прибавил газу. Старенький мотоцикл завизжал и почти полетел сквозь стынущий воздух. Я вцепился в ручку сиденья и теперь думал о том, чтобы не упасть на дорогу.

Мотоцикл прогрохотал по старому деревянному мосту, Леха снизил скорость, срулил на узкую лесную дорогу и остановился. Я слез на землю и поприседал, разгоняя кровь.

Леха осмотрел место, удовлетворенно хмыкнул и достал из бардачка мотоцикла длинный моток проволоки.

– Я хочу увидеть Ли, – сказал я. – Хочу попрощаться.

– Нет, – покачал головой Леха. – Забудь. Ты теперь мертв.

– Как это мертв? – не понял я.

– Мертвее не бывает. А ну-ка, сними рубаху.

– Зачем? – насторожился я.

Леха вытащил из-за голенища длинный зубчатый кинжал.

– Зачем нож?

– Снимай рубаху. – Леха воткнул кинжал в березу и принялся разматывать проволоку.

Я рассудил, что смысла Лехе меня убивать никакого нет, и послушно стянул рубаху. Леха сразу же оторвал у рубахи рукав, рубаху спрятал, а рукав бросил на землю, потоптался на нем и хорошенько извалял в грязи и листьях.

– Пойдет. – Леха отрезал ножом от мотка длинный конец, свернул петлю, проверил на прочность. – Иди сюда.

Я подошел. Леха взял мою руку, повертел.

– Сейчас будет больно. Придется потерпеть.

– Потерплю.

Леха надел мне на руку петлю, затянул, потом дернул. Петля сорвала с руки кожу, сразу потекла кровь. Я почти не почувствовал боли.

– Нормально. – Леха измазал проволоку в крови, затем закрепил ее на березе.

Со стороны выглядело, как будто тут кого-то повесили.

– Тебе в кино надо работать, – сказал я. – «Повешенный», часть девятая…

Леха испачкал в крови рукав моей рубашки и забросил в кусты.

– Отлично! – Леха удовлетворенно хлопнул в ладоши. – Все происходило так. Тебя отправили для изучения в область. По пути на машину напали. Охрану убили, тебя убили, тел не нашли. И не найдут. Ни одна собака не пройдет по такому следу, ты же сам знаешь. Но мне вообще кажется, что никто ничего искать не будет. Родителей у тебя нет, родственников тоже, никому ты не нужен. А у милиции других забот хватает. Так что будь спокоен. А это все на случай, если какой-нибудь грибник заглянет или охотник там… Домой приедем, переоденешься…

– А как я жить буду? – спросил я. – У меня ни документов, ничего… Как жить-то?

– Счастливо. – Леха достал из внутреннего кармана какие-то бумаги и кинул мне.

Это было свидетельство о рождении, медполис, еще какие-то документы.

– Паспорт тебе еще рано иметь, – сказал Леха, – а на свидетельстве фотографий нет. Так что ты теперь Ярцов Илья Юрьевич, запомни. Это мой брат троюродный. Был… Он в Тюмени жил, родители у него в автокатастрофе погибли, он к нам в начале лета приехал и почти сразу в реке утонул. Мать сначала хотела сообщить, а потом мы подумали и решили, что пусть так и будет… Мало ли. Теперь вот пригодилось. Так что ты теперь Илья… Юрьевич.

– Классная биография. – Я спрятал документы. – Родители погибли, сам утонул…

– Чего ты напрягаешься-то? Насколько я знаю, у тебя предков вообще не было, а что касается утонул… Тебя, мужик, два часа назад чуть не загрызли. Так что биография нормальная.

Я согласно кивнул.

Леха последний раз осмотрел место и вытер ладони о мох.

– А что мы делать будем? – еще раз спросил я.

– Ты же сам сказал – жить. – Леха запрыгнул на мотоцикл. – Будешь моим братом, жить будем у нас, осенью в школу пойдем. И готовиться будем. У нас еще много чего впереди, этих тварей становится все больше и больше. Время охоты еще не закончилось. Садись…

Я устроился на сиденье за Лехой.

– Погоди-ка! – Леха повернулся ко мне.

– Чего?

– Идея пришла. Ворот у куртки расстегни.

Я послушно расстегнул ворот.

– Как тебя там звали? – Леха натянул пальцем цепочку с серебряным долларом на моей шее.

– Сэм…

Но Леха не слушал, он рванул цепочку, она лопнула, медальон, что подарила мне Ли, остался на ладони у Лехи.

– Больше ты не Сэм. – Леха размахнулся и зашвырнул медальон в кусты. – Теперь все. Нам еще почти двести километров ехать.

Леха надел черные кожаные перчатки, шлем, пнул стартер. Двигатель заработал, машина устремилась вперед.

Перед тем как мотоцикл взобрался на насыпь, я оглянулся. Чтобы увидеть и запомнить место, где я умер и был похоронен.

И я увидел…

Из-за березы с болтающейся петлей вышла черная собака. Это был Бакс. Он смотрел на меня, пригнув к земле голову. Он не рычал и не улыбался.

Я закрыл и открыл глаза. Ничего. Никого. Показалось…


Глава I

Это конец

<p>Глава I</p> <p>Это конец</p>

Кажется, все было так.

– Пошел, – сказал я тогда Баксу.

Я еще договаривал это короткое слово, оно еще прыгало у меня на языке, а Бакс уже несся вперед. Он двигался так резко, что ноги его сливались в размытое пятно, совсем как у гонящегося за антилопой гепарда. Издали Бакс был похож на большую ожившую кляксу. На злую черную пулю, выпущенную из бесшумного духового ружья. Прямо в цель.

Когда я пробежал метров сорок, Бакс опередил меня уже метров на тридцать, а может, даже и больше. Бакс, несмотря на свои внушительные размеры, совсем не был увальнем. Он был сильным и быстрым. Гораздо сильнее и резвее меня. Именно поэтому я и послал его первым.

Мы неслись между яблонями, быстро, как только могли. Так быстро, что я даже не успевал дышать, вдыхал через раз. Взрыв-вдох, взрыв-выдох. Думать я тоже не успевал. Да и не о чем было больше думать.

Мы выскочили на лужайку.

Ли увидела нас и радостно воскликнула:

– Эй, ребята! Привет!

Бакс не снизил скорости.

Когда-то в детстве я видел картинку. Поле со скошенной травой, озерко, гуси купаются. К гусям с двух сторон подкрадываются лисы. Нарисовал один мальчик. Картинка была удивительна тем, что художник увидел все это, как бы с высоты птичьего полета. Белые горошины гусей и острые стрелки лис. И это придало всей сцене необыкновенную живость и какую-то даже трагичность. Когда смотрел на нее, я ясно видел, что произойдет в следующее мгновение: лисы рванутся, гуси заорут, ветер поднимет белые перья…

И, приближаясь к Ли и Римме, я вдруг увидел все происходящее, как бы глазами того мальчика-художника. Сад, яблони, трава, на небольшой полянке гуляют две девочки. И мы с Баксом направляемся к ним. Пройдет несколько мгновений, и ветер поднимет…

– Бакс!!! – крикнула Ли. – Стоять!

Мы не остановились.

И Римма все поняла. Сразу. Она выдвинулась вперед и присела. Ли испугалась, успела еще крикнуть:

– Стоять!!!

Бакс шел первым. Мой расчет был точен. И Бакс прыгнул. Римма инстинктивно выставила вперед руку. Бакс повис на ней и потащил Римму вправо.

Потом подоспел я. Прыгнул, и меня было уже не остановить. Краем глаза я увидел, как в обмороке оседает на траву Ли.

Затем я врезался в Римму.


Глава II

В клетке

<p>Глава II</p> <p>В клетке</p>

Скоро меня убьют. Вероятнее всего, в конце этой недели. А может, и на следующей. Убьют. Убьют, тут уж ничего не поделать.

Они должны меня подержать тут еще какое-то время, потом отправить куда подальше, в какую-нибудь спецшколу для особо неодаренных. Там со мной начнут заниматься психологи, станут ставить на мне опыты, будут показывать мне кляксы и спрашивать, что я в этих кляксах вижу…

Но этого не случится.

Потому что скоро меня убьют.

Я понял это, как только в мою комнату вошел Белобрысый.

Он улыбнулся, сел на стул и угостил меня леденцами. Затем представился. Психолог. Очередной психолог, он хочет мне помочь, он большой специалист по девиантному[1] поведению среди несовершеннолетних и знает, как действовать в подобных случаях. Если я буду сотрудничать, он мне поможет.

Я сказал, что готов сотрудничать. И в том, что он мне поможет, я тоже не сомневался. Он поможет мне отправиться на тот свет с минимальными для меня усилиями.

– Ты интересный мальчик. – Белобрысый смотрит мне в глаза. – Очень интересный…

И он рассказывает мне о том, что современная наука шагнула далеко вперед и таких, как я, лечат и успешно возвращают в общество. Я согласно киваю. Я вижу, что в глазах Белобрысого прыгает моя смерть.

Просить бесполезно. Белобрысый меня не пощадит, а он тут самый главный. Это видно.

Он сидит напротив меня и улыбается.

Мне с ним не справиться, он гораздо сильнее меня. Он гораздо сильнее даже Риммы. Белобрысый прибьет меня одной рукой, даже не вставая со стула. А Бакса больше со мной нет.

Мне скучно без Бакса, я к нему привык. Я купил его на базаре у одной женщины. Она не знала, какой он породы, называла его «собачкой» и просила сто пятьдесят рублей. У меня было двести, нам, сиротам, полагается ежемесячная помощь от государства, я заплатил и сунул под куртку похожее на валенок существо. Дом, в котором я тогда жил, располагался за городом, воспитанники вели подсобное хозяйство, и пристроить в нем собаку не составило никакого труда. Бакс вырос быстро и вырос большим, сильным и умным. Все его любили, и у меня никогда не было проблем с его содержанием. Во всех приютах, в которых я побывал за свою жизнь, Бакса принимали и любили.

Теперь его нет. Мне без него тяжело, я к нему привык.

А вообще здесь неплохо. Видимо, это какая-то новая клиника или тюрьма, экспериментальная или построенная на деньги каких-нибудь там миллионеров и спонсоров. У меня отдельная комната с кроватью, двумя стульями и телевизором. Правда, телевизор подвешен высоко, почти под потолок, а экран забран сеткой, но все равно это здорово. У меня никогда не было своего телевизора и своей отдельной комнаты, вся моя жизнь с самого начала была сплошным общежитием. Хотя нет, в доме у Ли у меня была и своя комната, и свой телевизор, только недолго. И холодильник в кухне, в который можно залезать в любое время.

Здесь холодильника нет, зато есть трехразовое питание. Утром, в обед и вечером. Кормят хорошо, я даже немного поправился. Это и неудивительно, двигаюсь я мало. Зарядки здесь не предусмотрено, все свободное время я лежу на кровати и смотрю в телевизор. Книжек мне не выдают, иногда приносят газеты, ведь отсутствие газет нарушает мои гражданские права.

Гулять меня не выпускают, как особо опасного. Я ведь очень опасен, даже несмотря на перелом… Кстати, перелом мне они залечили. Даже, кажется, вставили в кость стальной штырь для крепости. Так что я теперь здоров. Почти здоров – некоторая скованность в локтевых движениях все равно наблюдается, и еще я слегка хромаю. Это от пойнтеров.[2] Но с этим можно жить.

Они меня вылечили. Белобрысый специально проследил за этим, лично проследил. Зачем это ему надо, не понимаю. Зачем меня лечить? Чтобы отправить на тот свет здоровеньким? Это даже как-то обидно. Кругом полно больных и голодных, а лечат меня. Смертника. Вот так.

Я думаю, что Белобрысый делает это специально, чтобы в случае чего отвести от себя подозрение. Типа он сделал все, что мог, даже здоровье ему поправил, но ничего не получилось, угрызения совести пациента оказались не совместимы с жизнью…

На прошлой неделе ко мне приходил очередной психолог с учениками. Когда ко мне приходит такая компания, меня забирают из моей комнаты. Два здоровенных, как шкафы, санитара ведут меня направо по коридору, в специальный бокс, где есть все нужное для мозгокрутства. Иногда мне в голову приходит идея: а что, если взять да укатать этих мужиков, и попробовать удрать?

В принципе это выполнимо. Если я буду достаточно быстрым и если мне повезет, я смогу вырваться от них. А дальше что? Куда бежать? Судя по глухой тишине и отсутствию окон, я нахожусь в подвале. Может, на первом уровне, а может, на десятом. Даже если я убегу, я не смогу выбраться на поверхность.

Так вот, на прошлой неделе ко мне заходил психолог с учениками. Я им очень интересен. В последнее время участились случаи, подобные моему, и они собираются провести исследование и написать серьезную научную работу. Юные психологи светили мне фонариком в зрачки, тесты какие-то проделывали. Определите, какая из фигур на этом рисунке лишняя. Заставляли веревочку в кольцо протаскивать, будто я обезьяна какая! Здорово меня затрепали, я не выдержал и даже рыкнул на них. Так они отскочили все от стола и сразу же позвали санитаров. Те ворвались в бокс, заломили мне за спину руки и сунули под нос шокер. Искра заплясала у меня перед глазами, и я сразу стал смирным и послушным, как ягненочек. А эти психологи тут же бросились писать в свои блокноты: «крайняя степень агрессии», «крайняя степень опасности», «крайняя степень социопатии[3]«… Чушь, короче, писали. Фотографировали тоже. А перед уходом психолог сказал этим своим ученикам, что, мол, несмотря на все что я натворил, со мной надобно поступить гуманно, мы ведь не в каменном веке живем. Ученики согласно закивали.

Тогда я втянул посильнее воздух, как бы определяя, кто из них пахнет вкуснее, и аппетитно облизнулся – психолог и его команда стремительно свалили, только я их и видел. Удрали, оставив после себя в воздухе запах больницы. Спирт, лекарства, резиновая обувь. Хоть какое-то разнообразие. Один даже карандаш свой забыл, я этот карандаш спрятал. А санитары меня сразу бац – фейсом об тейбл.

Больно. Так и живем. Но карандаш не заметили.

Или еще. Тоже на прошлой неделе. Приперлись две дамочки с фотоаппаратами. Не знаю уж, кто их пустил, обычно ко мне никого не пускают. Нельзя. А они из какого-то журнала глянцевого, пишут статьи типа «Пришельцы похитили свинью-рекордсменку». А я фигура заметная, как говорят в таких журналах, ньюсмейкер.[4] Дамочки угостили меня домашними сырными шариками и давай проливать надо мной слезы. Что я не виноват, что я такое несчастное существо, жертва этого жестокого мира, неправильного устройства общества. Утешать меня давай, говорили, что уже начат сбор подписей за мое помилование, что меня помилуют, а потом непременно вылечат. И я стану хорошим мальчиком и уже никого никогда не прикончу…

И фотографировали меня с разных сторон. И так и сяк.

Этих я не стал пугать, сырники были вкусные.

Интересно, думал я, каким же надо быть полным придурком, чтобы подписаться под прошением о моем помиловании? Я бы сам себя, если бы, конечно, не знал всей правды, никогда бы не помиловал.

Но меня помилуют. Я еще маленький, к тому же псих. Меня лечить надо.

Но Белобрысый не будет меня лечить, и уж, конечно, он меня не помилует. Выждет удобный момент и прикончит.

Я надеюсь, это будет газ. Мне хочется, чтобы это был газ. Я слышал по телевизору, что газ – самая приятная и безболезненная смерть. Раз, и все – сон. Раз – и ты уже на зеленом лугу, в краях, богатых дичью, в месте, где нет никого, кто был бы тебе неприятен. Белобрысый подойдет ночью к двери и выпустит под нее газ из баллончика. И никаких следов в крови, сердце остановилось, и все. А он будет смотреть на меня через стекло двери… Впрочем, не буду забегать вперед.

Почему я все это тут рассказываю? А рассказываю я все это потому, что мне совершенно нечего делать. Целыми днями я лежу на койке, смотрю в стену. Иногда в телевизор. Читаю что-нибудь в газетах.

Два раза в час в дверь заглядывает дежурный. Он минуту смотрит на меня пустыми глазами, потом исчезает. Бывают дни, в которые я, кроме этой рожи, ничего больше не вижу. Последние часы я проведу в одиночестве.

По местному телеканалу крутили передачу про проблемы воспитания подрастающего поколения, про меня там тоже был сюжетец. Показывали Па. Па от меня отказался. Его спросили, почему я такой, а он понес чушь об ответственности, о просчетах в воспитании, о дурной наследственности, а потом сказал, что он не виноват, он со мной знаком всего полгода, за полгода ничего не успеешь…

Я не очень расстроился, это ведь было правдой.

После Па показали Ма. Ма заявила, что ей за меня стыдно, а больше ей нечего сказать. И отвернулась.

Ли ничего не сказала, ее не показывали по телевизору. Это хорошо. Если бы еще и она чего-нибудь булькнула, я не знаю, что стал бы делать. Повеситься тут нельзя, выручат. Откусить язык и истечь кровью, как японский ниндзя, я не смогу решиться. Один мужик отломал ножку у кровати, налил водой, вставил пыж из резины, а поверх него жеваных газетных шариков. Привязал один конец к батарее, а другой приложил к виску. Ночью вода нагрелась, расширилась, и шарики снесли мужику полбашки. Но это слишком сложно технически. Так что буду пока жить. Что еще остается делать?

Так вот. Возвращаясь к вышеподуманному. Скорее всего это будет газ. А может, Белобрысый подсыплет мне в суп какого-нибудь крысомора. Мало ли?

Или укол. Мне сделают успокаивающую инъекцию или там витамины, а в шприце случайно окажется какой-нибудь яд.

Или… да мало ли что? Белобрысый может запросто вывезти меня куда-нибудь за город и просто пристрелить. У него есть пистолет, видимо, он положен ему по должности. Однажды Белобрысый заглянул ко мне. Он часто заходил, почти каждый день. Я сидел за столом и смотрел телевизор. Он вошел и устроился напротив меня.

Я что-то почувствовал, какую-то угрозу и покосился на видеокамеру в углу моей комнаты. Все нормально, огонек горит.

Белобрысый посмотрел в ту же сторону.

– Она отключена, – улыбнулся он. – Я же тут все-таки главный. Огонек – это так, для отвода глаз.

Белобрысый засмеялся. Засмеялся точно так же, как она. И вдруг резко выхватил серебристый пистолет и положил его на стол. Прямо между нами.

– Попробуй, – усмехнулся он. – Вдруг получится.

Искушение было велико, но я все-таки удержался. Если он такой же, как Римма, то он гораздо быстрее меня, я даже руку не успею протянуть.

– Тогда я. – Он взял оружие и уставил его мне в лоб.

Я знал, что он не выстрелит. Это слишком явное убийство. Он сделает это позже. Я знаю это. Я это чувствую.

Вы спросите меня: почему я не жалуюсь и не прошу никого о помощи?

Во-первых, тут некому жаловаться. Белобрысый тут главный. Во-вторых, у меня синдром богадельни.[5] Дети, которые всю жизнь провели в приютах, детских домах, центрах временного пребывания и других подобных заведениях, не жалуются. Даже в самом маленьком возрасте. Они молчат и сами решают свои проблемы. Так и я. К тому же, если я буду всем говорить, что здешний начальник собирается меня убрать, мне все равно никто не поверит.

А он собирается. По-другому он просто не может. Он ведь точно такой, как она.

И он меня уберет. И не только потому, что месяц назад я расправился с девочкой по имени Римма.

Но еще и потому, что я вижу, кто он на самом деле.


Глава III

Кики пропал

<p>Глава III</p> <p>Кики пропал</p>

Я придумал, чем себя занять. У меня много газет и есть забытый психологами карандаш. Я затачиваю карандаш о спинку кровати и пишу мелкими-мелкими буквами на полях газет свою историю, потом отрываю поля, скатываю в мелкие трубки и прячу в тайник в подошве ботинок. Порою я думаю, что, если вдруг кто-нибудь когда-нибудь найдет мой рассказ и опубликует, он вполне может его озаглавить «Рукопись, найденная в ботинках».

Я рассказываю все это для того, чтобы убить время, которого у меня в избытке, я рассказываю это в расчете на то, что мои газетные трубочки хоть кто-то найдет. Тогда он будет знать, как все получилось. И тогда у него будет шанс. А еще я хочу, чтобы хоть кто-нибудь узнал, что я не псих, не сумасшедший и не лгун. Чтобы хоть кто-нибудь узнал правду.

Сразу хочу предупредить, что рассказ мой будет сбивчивым. Может даже показаться, что я перескакиваю с одного события на другое, из прошлого в настоящее и так далее. Это так. Вы, наверное, это уже заметили. Просто я не знаю, как рассказать все по-другому. Я сижу в своей камере и описываю то, что происходит со мной сейчас, в этот конкретный день. А потом я начинаю вспоминать, что случилось тогда, месяц с небольшим назад. Вот поэтому такой разнобой и получается. Порой я вставляю для ясности несколько мыслей, которые, как мне кажется, поясняют происходившее. А иногда и не вставляю.


Это была абсолютно черная собака. Черная, как смола, которой покрывают дороги. Собака стояла возле изгороди и чесала бок. Затем она остановилась и посмотрела в мою сторону.

Холод.

Я закрыл глаза. А когда открыл, черной собаки уже не было.

Показалось, подумал я. Я снова закрыл глаза и снова уснул. Солнце светило через закрытые веки, и сон мой был крепок и безмятежен. Что может быть лучше полуденного сна в старом, чуть поскрипывающем кресле-качалке?

– Бакс!

Я повернул голову. Бакс насторожил уши и поглядел на меня.

– Бакс!

Я зеваю и потягиваюсь, хрустя суставами.

– Бакс, зараза такая!

Бакс смотрит на меня. Я киваю.

Бакс вскакивает на ноги.

– Сэм!

Это она меня зовет. Ли. На самом деле ее зовут, конечно, не Ли, а Елизавета, но кто, скажите, будет называть так двенадцатилетнюю девчонку? Правильно, никто. И все зовут ее Лиза. А я еще короче – Ли. Потому что Лиза – слишком глупо и мне не нравится, похоже на «лизать».

– Бакс! – кричит она. – Сэм! Идите сюда!

– Ли! – отвечаю я и спешу через кусты на голос.

Кстати, я тоже не Сэм. Это мое прозвище. Так меня все называют. Мое настоящее имя Семен. Сеня. Но Семен длинно и старомодно. Раньше меня звали Сеном, но это вообще не то. В итоге я получился Сэм. Так и коротко, и мне нравится. В том месяце у меня был день рождения, и Ли подарила мне серебряный доллар с дырочкой. Я спросил, при чем тут доллар. Ли же сказала, что $ – на самом деле это объединенные латинские буквы U и S, что означает одновременно и United States, то есть Соединенные Штаты Америки, и Uncle Sam, то есть Дядя Сэм. Мне такой умный подарок очень понравился, я прицепил доллар на цепочку и так теперь с ним и хожу. И каждому понимающему человеку сразу видно, что я – Сэм.

Сэм и Бакс.

Как появилось имя Бакс, я не очень-то и помню. Кажется, кто-то назвал его Собакой Баскервиллей, сокращенно Баск. Но Баск не очень удобно звучит, так что постепенно он переименовался в Бакса. Ему, кстати, Ли тоже подарила доллар. Тут уж понятно почему – Бакс. Бакс, он доллар и есть.

– Бакс! – зовет Ли. – Сэм!

Я киваю еще раз. Бакс срывается и пролетает через кусты. Я следую через кусты за ним.

Бакс уже несется к Ли. Он ее уже видит, но остановиться не успевает. Это он специально. Спотыкается и летит вверх пузом, дрыгая в воздухе ногами. Шлепается на спину. Это он специально, я-то его знаю. Ли очень нравится, когда он так вот переворачивается и шлепается. Она думает, что Бакс неуклюжий, жалеет его.

– Какой он у тебя сундук, Сэм! – смеется она. – Как ты совсем!

Я смущенно улыбаюсь.

Ли хватает Бакса за уши, он злобно рычит.

Ли смеется.

– Я ловчее тебя! Ты, увалень!

Сама Ли ходит на гимнастику, и поэтому она очень ловкая.

Но Бакс все равно ловчей. Он ведь собака. А любая собака в десять раз ловчее самого ловкого человека. Вот, например, Ли очень любит неожиданно щелкать Бакса по носу. Не знаю, чего уж интересного в том, чтобы щелкать пальцем по мокрому собачьему носу, но многим людям это нравится. Ли тоже. За те доли секунды, что ее рука тянется к его морде, он может отпрыгнуть по крайней мере пять раз, но, чтобы сделать ей приятное, он сдерживает рефлексы и дожидается, когда ее палец коснется кончика его носа. Я-то его, хитрюгу, знаю.

– Попался! – радостно крикнет тогда Ли, а я сделаю вид, что жутко расстроен неловкостью своего пса.

Затем она назовет его еще раз сундуком и угостит собачьим печеньем. Я сделаю пальцами запрещающий знак и возьму печенье сам.

– Ты чего? – удивится Ли. – Ешь собачье печенье?

– Ага. Оно вкусное. Вот попробуй!

Ли тоже берет круглый сухарик прямо из-под носа жалобно скулящего Бакса. Пробует.

– И в самом деле вкусное. Только несоленое.

– Собакам соленое и сладкое нельзя, – объясняю я. – А сухарики вкусные, мы раньше всегда их ели. Поешь, водичкой запьешь, и все в порядке.

– А чего Бакс их не кушает? – спрашивает Ли.

Бакс скулит громче. Я разрешительно подмигиваю ему. Он зарывается мордой в сухари и аппетитно хрустит.

– Хороший. – Ли снова щелкает его по носу.

Бакс не обращает внимания, не уворачивается. Пусть Ли думает, что это она у нас тут самая быстрая.

– У нас тоже раньше собака была. – Ли треплет Бакса по голове.

Ей можно. Из остальных никто не решается, разве что Ма. Да и то с опаской.

– Собака была у нас. – Ли гладит Бакса по спине. – Породы лабрадор. Только ее потом машиной сшибло. А ты, Бакс, злодей! Кто в гостиной на диване валялся? Селедка снова ругаться будет – ты ей на диван шерсти напустил, а ей убирать. А это, между прочим, исторический диван, на нем однажды сам Гагарин сидел!

Я киваю головой и стучу кулаком Баксу по голове. Я-то прекрасно сознаю, что диван – вещь историческая, только вот Баксу на это глубоко наплевать. Ему что Гагарин на диване сидел, что Маленький Мук – все едино. Он знает, что на диване очень удобно валяться. Вот он и валяется. Я сижу в кресле, смотрю телевизор, а Бакс лежит на диване и тоже смотрит. Во всяком случае, делает вид, что смотрит.

А Селедка – это наша домработница. Ее зовут Изольда, но на Изольду она совершенно не похожа. Похожа на селедку. Так и зовем.

– Селедка его пылесосом! – смеется Ли. – Всю пыль из него вычешет!

Бакс боится пылесоса. Это ужасно смешно. Почти шестидесятикилограммовая зверюга, способная перекусить дюралевую трубку толщиной в большой палец, при первых же пылесосных звуках прячется под кресло или в какую другую щель и не появляется, пока уборка не будет окончена. Как щенок. Селедка этим пользуется и Бакса моего всячески ущемляет. По дому гоняет.

Впрочем, Бакс ей мстит. Несет, бывало, Селедка чай на веранду, а Бакс спрячется в кустах, а когда Селедка проходит мимо – как выскочит! И морду еще такую зверскую сделает, что кто угодно испугается, не только Селедка. Селедка взвизгнет, поднос у нее на траву упадет, а Баксу только того и надо – быстренько все пирожные и сахар проглотит – и в сад, под деревом дрыхнуть. А Селедка назад в дом идет – за новыми пирожными. А обратно уже с пылесосом – чтобы Бакса отпугивать. Такая у них война.

А вообще-то мой Бакс – добрейшее существо. Недавно Ли притащила из школы белую крысу, так этот дурень ее взял, да и тяпнул, думал, игрушечная. Крыса, конечно, всмятку, Ли в слезы. А Бакс как понял, что натворил – так чуть не рехнулся. Заскулил и под дом забился, еле я его оттуда выманил. Он потом неделю переживал – ничего не ел, а это для него пытка настоящая.

– Помнишь Селедку? – спрашивает Ли. – Тетю Изольду? Пылесос помнишь?

При слове «пылесос» Бакс морщится и показывает зубы.

Ли покатывается от хохота.

– А ну, найди Селедку! – говорит Ли.

Я одобрительно киваю.

– Давай, поищи ее, – просит Ли.

Бакс поднимает морду вверх и втягивает воздух. Морда его начинает дрожать и дергаться, я просто вижу, как сквозь его мозг проносятся сотни, тысячи запахов, окружающих нас со всех сторон и нами не слышимых и не ощущаемых.

Яблоки, яблочная кора, баранина с кухни, бензин из гаража, сигареты – это Ма втайне курит, пыль, в углу сада кроличье семейство, соседи топят углем, одеколон «Арктика» – это Па, кожа дивана… Ага, так и есть. Селедка. Рубит в кухне салат…

Бакс уже собирается выпустить наполнившие его голову запахи обратно, в мир, но вдруг там, в мешанине сотен и тысяч оттенков, он ловит то, что заставляет его задержать выдох.

Запах. Неуловимый, практически неуловимый, одна частица на миллион.

Бакс поворачивает морду ко мне, и я вижу, как шерсть у него на загривке поднимается, а глаза выкатываются. Зрачки расширены.

Такого Бакса я видел всего один раз.

…Мухи. Огромные черные мухи въедаются в еще живое мясо…

Собака напрягается, готовая сорваться с места, я с трудом удерживаю ее за поводок.

– Что это? – спрашивает Ли. – Что с ним?

– Не знаю, – отвечаю я. – Что-то почувствовал.

– Что?

– Всякое может быть, – говорю я. – Может быть, котяра этот…

Бакс смотрит в сторону сада и дрожит, я чувствую, как ходят под шкурой его мышцы.

Он рычит.

– Скажи. – Ли треплет меня за рукав. – Скажи, а то я буду всякую ерунду выдумывать и только напугаюсь.

Я смотрю на Ли.

– Я никому не разболтаю, – уверяет она меня. – Честное слово, никому не разболтаю…

Бакс рычит, я с трудом удерживаю его.

Но тут налетает северный ветерок, и Бакс неожиданно успокаивается. Я отпускаю ошейник.

– Я видел черную собаку, – сообщаю я.

– И что? Вокруг полно черных собак. А там под забором есть хороший подкоп, Бакс вырыл. Слушай, а может, он на собаку и рычал?

– Ты не поняла, – я усаживаю Бакса на землю. – Это не простая собака.

– Бешеная? – испуганно оглянулась Ли.

– Не бешеная… Это… другая собака… Таких собак видят перед тем, как случится что-либо нехорошее. Это как дурная примета…

– Все-все-все, – замахала руками Ли. – Дальше не рассказывай! Я не люблю всякие страшилки…

Я пожал плечами.

– Это не значит, что обязательно что-то плохое случится, – сказал я. – Но когда видишь черную собаку – это знак. На это нельзя не обращать внимания…

– А ты откуда знаешь, что это знак? – спросила Ли.

– У нас в приюте истопник был, его Сухим звали, – ответил я. – Он все про разные знаки знал. Всех нас учил. У него поперек тела шрамы в несколько рядов шли…

– Откуда?

– Он говорил, что оборотень.

– Оборотней не бывает, – сказала Ли.

Я промолчал.

– Ну, хорошо, будем считать, что наш Бакс почуял оборотня, – захихикала Ли. – У меня есть серебряные сережки, можем их переделать в пули.

– Отличная идея, – сказал я. – Но только не сейчас, сейчас слишком жарко, чтобы плавить серебряные пули.

– А что делать тогда будем? – спрашивает Ли. – В догонялки не будем играть, надоело. В прятки тоже. Может, погуляем? До озера и обратно?

Я не против погулять. Бакс же при слове «гулять» начинает приплясывать.

– Вот и отлично, – говорит Ли.

И она попыталась снова щелкнуть Бакса по носу, но в этот раз он решил уклониться.

После чего мы направились к воротам. Ли шагала впереди, я тащился сзади, Бакс, как самая настоящая телохранительская собака, брел за мной – прикрывал спину.

Возле ворот нас догнал на машине Па. Он затормозил и опустил стекло.

– Гулять идете? – спросил Па.

– Ага, – ответила Ли. – К озеру спустимся. Лимонаду купим.

– Понятно… – Па почесал подбородок. – Вы там повнимательнее смотрите.

– А что?

– Кики пропал, – сказал Па. – Вчера с утра куда-то ушел, и все, больше нет. Мать расстроена. Плачет.

– Может, погулять пошел, – предположила Ли.

– Он раньше никогда на ночь не задерживался.

– А может, он на чердак залез? – еще предположила Ли.

– Чердак я прошлым летом забил, забыли, что ли?

– Он все-таки кот… – сказала Ли.

Па покачал головой, открыл ворота и поехал в город.

– Кики пропал, – задумчиво произнесла Ли.

Бакс гавкнул, выражая сдержанную радость.

– Может, еще отыщется, – предположил я.

Так и началась вся эта история.


Глава IV

Ненавижу кошек

<p>Глава IV</p> <p>Ненавижу кошек</p>

Это был мой первый настоящий дом. До этого я жил в основном по приютам, а один раз в интернате для детишек, больных туберкулезом. В туберкулезном интернате жилось лучше всего, он располагался в кедровнике, и там хорошо кормили. А год назад запустили федеральную опекунскую программу. Типа, пусть каждая обеспеченная семья, ну те, кто хочет, конечно, возьмут на попечение по ребенку из детских домов, а кто может, пусть возьмет двух.

Многие богатенькие Буратино откликнулись на призыв правительства и взяли себе сироток. Мне тоже повезло. Я попал в дом к Ли.

Ли была единственным ребенком. Па и Ма хотели еще детей, но у них чего-то там не получилось. И они решили помочь мне.

Меня приняли очень хорошо. Взрослые выделили мне комнату на втором этаже и разрешили называть себя Ма и Па. Ли подарила мне компьютер, правда, я не умел им пользоваться.

Бакса все они тоже признали, он был добрым псом и умел расположить к себе людей…


Бакс.

Иногда я завидую ему, он сейчас мертв. Мертв, мертв, могу поспорить. Я слышал, как хрустнул позвоночник, после такого хруста не выживают. Мне жаль его. И еще мне стыдно. Это ведь я подставил его, я. А по-другому было нельзя, по-другому я бы не справился. И выбора у меня не было – или Бакс, или Ли. На самом деле выбора не было. Но я думаю, Бакс на меня не обижается. Он смотрит на меня со своих богатых дичью лугов и не обижается. Он выполнил свой долг, оправдал свое предназначение и существование, иначе он поступить просто не мог. Как всякий настоящий воин, он встал на защиту своей семьи и погиб в бою. Слава тебе, мой друг, мне тебя не хватает.

Забавно, сегодня прочитал в газете интервью Селедки. Я вообще-то думал, что мне газеты нельзя читать, чтобы психика у меня дальше не расшатывалась. Но, видимо, по указанию Белобрысого газеты мне приносят. Он хочет изучить мою реакцию.

Так вот газета. Селедка там на целую страницу разразилась рассказом о том, как она спасла Ли, «этого несчастного ребенка», от «кровожадного чудовища и его зверя», то есть от меня с Баксом. Как она героически выскочила из дома, как, орудуя граблями, отогнала меня от тела и грудью защитила Ли. Как вызвала милицию… Ну, и так далее. Кажется, ей собираются вручить медаль за личное мужество.

Хотя на самом деле все было не так. Едва Селедка выкатилась на полянку, как сразу же завопила, словно сирена на озерном буксире. И вопила, наверное, целую минуту и только потом уже героически спряталась в будке для садовых инструментов. Я, когда убегал, ее слышал.

Ладно с ней, с Селедкой. На нее я не в обиде. Сейчас в меня только ленивый не плюет. Вчера по телевизору была передача, в основу которой лег этот самый «Пригородный инцидент». То есть моя с Баксом история. Кажется, каша заваривается серьезная. По всей стране заваривается. За последних две недели активные группы граждан бессудно расправились с двенадцатью собаками породы Бакса, тремя немецкими овчарками и семью доберманами. Под горячую руку попал даже один черный русский терьер, зверушка уж вполне безобидная. Хозяева боятся своих собак. Некоторые просто выгоняют их на улицы. Где их успешно отстреливает милиция. Через парламент собираются провести закон, запрещающий домашнее содержание служебных собак, собак бойцовых пород и собак, чей рост превышает сорок сантиметров.

Так же серьезно обсуждается вопрос о возможном прекращении действия федеральной программы опекунства. В разных областях уже возвращены в свои детские дома около сотни воспитанников. И вообще количество усыновленных и взятых под опеку детей по всей стране стало стремительно снижаться.

А виноват во всем я.

Я поднимаюсь с кровати. Мне не очень нравится здешний матрас, дома у меня был лучше. Мягкий, набитый вкусно пахнущей кокосовой стружкой. А у Бакса была большая плетеная корзинка, и он спал в ней, как кошка, это ему Ли подарила.

Я поднимаюсь с кровати и делаю три шага вперед, затем три шага назад. Если сделать четыре шага – упрешься носом в стекло двери, а это ни к чему. Потому что, когда я упираюсь в стекло, дежурный начинает нервничать. Он подходит к моей комнате и показывает мне шокер, пускает голубую искру.

Странно, я стал замечать, что дежурный мне начинает постепенно нравиться. Может быть, это оттого, что я почти никого не вижу, кроме этого дежурного.

– Будешь дергаться, – говорит дежурный, – я тебя живо успокою.

Дежурного я понимаю. Работа у него нервная и опасная. Ведь охранять меня – опасное занятие. Вредное для здоровья.

– Сидишь? Так тебе и надо, – ворчит он. – Все вы такие. Сначала кошек душите, потом на людей переключаетесь…

Дежурный, оказывается, кошколюб.

Вы вот любите кошек? Если вы любите кошек, значит, я не из вашей компании. Я кошек не люблю. Я их просто ненавижу. Видимо, это наследственное.

Я не люблю кошек. Про то, что кошек не любил Бакс, нечего и говорить. И с кошки, в общем-то, все это и началось.


Началось все с Кики. С этой мерзкой блохастой твари, которую почему-то так любила Ма. Сначала я даже обрадовался, что он пропал. Этот жирный котяра нам всем давно уже надоел. В смысле нам с Баксом. Я бы даже отступился от своих принципов и придушил бы его потихонечку, но было жалко Ма. А придушить Кики стоило.

За относительно небольшой период нашего знакомства Кики успел внушить к себе ненависть. Кики обладал целым набором на редкость отвратительных качеств. Более противного существа я не встречал в своей жизни и думаю, что больше и не встречу. Кики был неприятен внешне, и его внутренний мир вполне соответствовал его облику.

Кики был огромен. Это был исполин среди котов, я думаю, он весил никак не меньше десяти килограммов. Причем это был не только чистый жир, но еще и весьма злобные мускулы – Кики с легкостью сиамца взбирался в случае опасности на любой столб, что свидетельствовало о его хорошей физической подготовке. Такую значительную массу Кики приобрел благодаря пристрастию к одному оригинальному блюду. С утра Ма готовила Кики еду – открывала две банки тунца, запускала их в блендер, добавляла туда пяток бананов и взбивала до получения однородной серой массы. После чего Ма вываливала все это в небольшой тазик и звала Кики. Кики появлялся и сжирал бадью за минуту. После чего отправлялся спать на шкаф, чтобы мы с Баксом не могли его достать. Кстати, на этот шкаф тоже опирался сам Гагарин. Но Селедка Кики не гоняла, видимо, она ощущала с ним тайную духовную близость.

Кики процветал. Мне все время казалось, что Кики вот-вот должен окочуриться от ожирения сердца, но Кики жил на радость Ма и на скорбь нам с Баксом.

Кики был вреден. Это был настоящий монстр, разрушитель и враг всего живого. Кики с упорством Терминатора уничтожал в округе всякую мелкую живность. Мышей, кротов, воробьев, ласточек, навозных жуков, летучих мышей, морских свинок, других кошек, попугаев, список его жертв можно было продолжать до бесконечности. Причем свою добычу Кики не поедал, а закапывал в дальнем углу сада. У него там образовалось целое маленькое кладбище.

Пытался Кики одержать триумф даже над собачьим племенем. Он брал, к примеру, украденную в детском саду морскую свинку, душил ее и выкладывал на дорогу. Через минуту появлялся соседский абрикосовый пудель и принимался со свинкой играть. И тут откуда-нибудь из кустов вылетал Кики. Глупый пудель с визгом несся прочь, и только неповоротливость Кики спасала этого розового доходягу от позорной смерти. Представляю, с каким наслаждением поместил бы Кики трупик несчастного пуделька на свое кладбище!

Мы с Баксом пытались его отучить от этих манер, но неудачно. Нам удалось спасти лишь семейство кроликов, обитавших в углу сада, да и то случайно. Как-то мы с Баксом отправились посмотреть на кроликов и их детенышей и застали там бесчинствующего Кики. Кики увлеченно, с омерзительным громким урчанием раскапывал кроличью нору и не заметил, как сзади подкрался Бакс. Почуял опасность Кики лишь в последний момент – он рванулся, и в зубах у Бакса остался лишь самый кончик его хвоста. Я хотел сделать из этого хвоста брелок наподобие заячьей лапки, но подумал, что это несколько огорчит Ма. С тех пор Кики к кроликам не лез.

Впрочем, вредил Кики не только маленьким и беззащитным, он вредил всем, кому в силах был навредить. Бывало, Кики прятался на яблоне, под которой любил отдыхать Бакс, Бакс приходил, ложился спать – и тут на него с мявом обрушивался Кики! Удовольствие, прямо скажем, для Бакса небольшое. Или еще. Бакс не всегда все сразу съедал из своей миски, оставлял. Коварный же Кики никогда не упускал случая в эту миску нагадить. Но больше всего пострадал от Кики Па.

Однажды Па шел по коридору, а Кики брел навстречу. Конечно же, Кики и не думал уступать Па дорогу. И совершенно заслуженно получил ногой под брюхо. С тех пор Кики затаил на Па обиду и вынашивал планы мести, ждал подходящего случая. И случай скоро представился. На сорокалетие сотрудники в фирме, где Па был начальником, скинулись и купили Па дорогие швейцарские часы. Па их очень любил. Как-то раз он пришел с работы и совершенно случайно положил часы не в комод, как обычно, а в хрустальную конфетницу. И вышел. В окно тут же проник Кики, он залез в конфетницу, помочился в нее, да еще и нагадил прямо на часы Па.

Тогда Па хотел застрелить Кики из пистолета, но мать Кики отбила. И нам запретила Кики наказывать. С тех пор Кики совсем распустился и буянил уже совершенно безнаказанно.

А теперь он пропал.

Мне бы радоваться, но радоваться с чистым сердцем я не мог – Ма очень расстраивалась, а я не люблю, когда кто-то расстраивается. И я решил найти для нее Кики.

Я подозвал Бакса и сказал:

– Кошка. Кошка. Ищи.

Пес прижал нос к земле и медленно двинулся наискосок сада.

Бакс очень быстро нашел след Кики. Он посмотрел на меня, гавкнул и уверенно двинулся к забору. Видимо, здесь Кики взгромоздился на изгородь, чтобы выбраться на улицу.

На изгородь я влезать не стал. Мы добежали до прокопанного Баксом лаза и выбрались через него на улицу Розы.

Наша улица зовется улицей Розы. Хотя я лично никогда тут ни одной розы не видел. Па говорит, что это название происходит еще со времени революции 1917 года. Улицу назвали в честь Розы Люксембург,[6] а потом фамилия Люксембург как-то отпала и улица стала называться улицей Розы…

Ладно, опять отвлекся. Мы вышли на улицу Розы, Бакс быстро отыскал след пропавшего кошака и двинулся по нему.

Сначала Кики брел вдоль дороги. Он пребывал в хорошем настроении – очень скоро мы обнаружили задавленную им лягушку. Видимо, Кики вышел немного погулять и размять свои кости перед серьезным преступлением. Скоро он перебрался на другую сторону улицы, дошел до перекрестка, немножко подумал и направился вверх по холму.

Раньше на холме стояла водокачка, к водокачке вела липовая аллея. Но в войну водокачку разбомбили, а потом ничего уже и строить не стали. Аллея разрослась, и вся верхушка холма покрылась липами, получился лес, который все почему-то называли парком. На самом деле это уже был настоящий лес, правда, не очень густой. Лес как шапка. Наверху лес, а под ним город, бухта, железная дорога, озеро. Лет двадцать назад собирались лес на холме вырубить и понастроить дач, но народ воспротивился и лес отстоял.

Кики зачем-то направился в лес.

Я сам не очень люблю этот лес. Кусок древней тоски в самом сердце цивилизации. Вросшие в землю валуны, красные кирпичные развалины, неприбранность какая-то. Но Кики пошел именно сюда.

Сначала Кики уверенно направлялся в лесную чащу, чтобы задрать там дикого хомяка или какую-нибудь птицу малиновку. Я понял это по тому, как плотно шел по следу Бакс. Но затем характер следов Кики, вероятно, изменился. Кики вдруг пошел извилисто, стал шастать туда-сюда. От дерева к дереву. Сначала я думал, что Кики просто рехнулся. Но потом я догадался.

Кики здесь не просто шел, Кики убегал. Запутывал следы.

Бакс остановился и зарычал. Мне это совершенно не понравилось. День перестал быть солнечным и беззаботным. И я перестал быть беззаботным, я похлопал Бакса по загривку, и мы двинулись дальше.

Мы обогнули остатки кирпичной стены и вы-шли в заросшую липовую аллею. В аллее Кики заметался еще сильнее. Отчаянно заметался, даже мох кое-где лапами повыдирал.

Я шагал медленно, настороженно. Странно, но Бакс, обычно такой веселый и жизнерадостный, как-то сжался и тащился рядом, к тому же постоянно оглядываясь на меня.

Аллея заканчивалась трехсотлетней липой. Там, возле этой толстой черной липы, Бакс остановился.

– Вперед, – приказал я.

Но пес не сдвинулся.

– Вперед! – повторил я.

Бакс зарычал, и его шерсть встала дыбом.

Я оглянулся. Никого.

– Двигай… – сказал я уже не так уверенно.

Бакс пригнул морду к земле. Он рычал и не трогался с места.

Такое я видел уже во второй раз. Вернее, в третий.

Скорее всего возле этой черной липы преследователь догнал Кики.

Первый раз Бакс вот так же остановился три года назад.

В наш город, ну, туда, где располагался мой очередной детский дом, приехал бродячий зверинец. Нас повели всем классом смотреть на животных, детишки, общаясь с животными, становятся добрее и лучше. Я обрадовался, но сказал, что пойду вместе с Баксом, ему тоже будет полезно посмотреть на животных. Наш воспитатель сразу же сказал, что это невозможно, при виде Бакса звери будут нервничать. Я целый день убеждал директора, что Бакс спокойный и ни с кем ругаться не будет. Нас пустили. С утра к крыльцу подогнали автобус, все ребята дружно погрузились, и мы отправились на экскурсию.

Передвижной зоопарк расположился на рыночной площади прямо напротив Дома культуры. Мы купили билетики с детской скидкой и двинулись вдоль клеток.

В первой клетке сидел волк. Я испугался, что волк, увидев Бакса, сразу кинется на решетку, но волк остался равнодушен. Бакс же тихонько заскулил и прижался к моим ногам. Одна девочка сказала, что волк, совсем как собачка, и совершенно не страшный, но я-то видел, что это не так – в глазах у волка жила ненависть, волк был опасен, волк ждал. И в случае чего волк ни за что не упустил бы своего шанса.

Дальше мы встретили дикого кабана, и он тоже был опасен. Оленя со спиленными рогами и северного оленя, который от теплого климата весь полинял и был похож на неопрятную овчарку-переростка.

Хуже всех был крокодил. Он лежал в полуденной отключке, судя по запаху, обожравшись какой-то тухлятины.

Зебра. Зебра оказалась похожа на обычную полосатую лошадь.

После зебры были енотовидная собака и лев. Собака не стала на нас смотреть, а лев посмотрел. Это был совсем маленький и усталый лев, я представлял львов совсем другими. Потом я понял, почему лев такой – я заметил на полу клетки крошки, льва кормили хлебом, и поэтому он был такой худой. Одни глаза и грива. Глаза большие.

Там еще были страус, водная змея анаконда в каком-то искусственном болотце, павиан, он мне не понравился. Зубр с зубренком. Мы шагали вдоль всех этих животных, и мне было их жалко.

А в самом конце ряда клеток Бакс вдруг остановился и зарычал. Как я его ни толкал и ни дергал, Бакс не двигался, и мне пришлось хлестнуть его по спине поводком. Бакс неохотно поплелся за мной.

Это была пантера. Она была больна. В боку у нее совсем не было шерсти, торчало наружу мясо, а по нему ползали жирные черные мухи. Пантера их даже не сгоняла. Может, она устала, а может, ей было уже все равно.

Я не стал на это смотреть, а наш директор спросил, почему администрация не принимает никаких мер. Служитель сказал, что пантера никого к себе не подпускает, а дать ей снотворное нельзя – сердце может не выдержать. Вот так. Директор стал возмущаться и говорить, что будет жаловаться, что так обращаться с животными нельзя, что не пройдет и двух дней, как их зверинец будет закрыт… Служитель молчал.

После этого мы сразу же уехали домой. Настроение у всех было плохое, и мы всю дорогу молчали. А вечером по местному радио передали, что пантера убежала.

Организовали облаву. Десять человек с ружьями и собаками зашли к нам в детский дом и сказали, что они собирают всех служебных собак и им нужен Бакс. Я сказал, что Бакс без меня не пойдет, директор подумал и отпустил нас, выдал мне плащ и сапоги. Потом я понял, что для облавы им не требовались служебные собаки, им нужна была сила, они хотели послать кого-нибудь вперед.

Облава рыскала по окрестностям нашего приюта. Впереди сеттер[7] и две борзые. Люди с ружьями бежали за ними, а мы с Баксом были пока сзади. Сеттер сделал стойку и повел в овраг. Он повизгивал, дрожал и вообще психовал. Еще бы, это не уток на болотах тиранить. Бакс смотрел на него с удивлением, он пока ничего не чувствовал, у сеттера нюх был острее и тоньше.

– Нашел, – руководитель облавы оттащил сеттера и кивнул мне, – запускай своего убийцу.

Я отщелкнул с ошейника Бакса карабин.

– Бакс! Вперед! Ищи!

Бакс посмотрел на меня, я кивнул, и мой пес понесся по запаху с грозным рычанием. Я хотел было побежать за ним, но взрослые отстранили меня и вошли в овраг первыми.

Пантера умирала. Она лежала и смотрела на нас. Половину ее правого бока занимала огромная рана, кишащая желтыми червями. Они копошились в воспаленном мясе и жрали пантеру еще живую. Наверное, она уже ничего не чувствовала. Я надеюсь.

Бакс чихнул и поморщился. Он посмотрел на меня, спрашивая, что ему делать.

– Стой пока, – велел я.

Бакс заскулил. Я положил руку ему на голову. Вокруг был запах.

Этим кошмарным запахом было пропитано все вокруг. И я догадался, что это пахнет не пантера. Пантера пахла по-другому – обычная сухая шерсть, даже я его слышал. Но другой запах был сильнее. Он перебивал запах зверя.

И я понял, что это был за запах.

Смерть.

Бакс рычал и жался к ногам.

Где-то за спиной лаял безмозглый коричневый сеттер. Бакс дыбил шерсть и продолжал рычать.

– Вы что, не видите? – спросил я у взрослых. – Она же…

Мне было страшно. Первый раз в жизни я боялся смерти.

– Не бойся, – сказал я тогда пантере…

Над моей головой бумкнул выстрел. Пуля попала ей в глаз. Пантера дернулась и перевернулась на спину. Я оглянулся на стрелявшего – это был служитель из зверинца, тот самый. Он пристрелил пантеру: нет пантеры – нет проблем.

Запах разросся и затопил весь овраг, я не вытерпел и выскочил наверх. Бакс пыхтел за мной.

Теперь у черной вековой липы я слышал этот запах снова.


Глава V

Прибытие

<p>Глава V</p> <p>Прибытие</p>

Вы верите в предчувствия? Я верю. Стоя перед липой на вершине холма, я уже знал, что эта история закончится для меня плохо. Как если бы с горы сорвался огромный камень и покатился вниз, и я чувствовал, что рано или поздно этот камень меня раздавит. Куда бы я ни убегал, где бы я ни спасался.

Белобрысый принес мне самую первую газету. Большими буквами заголовок «Чудовище». На фотографии под надписью я. Видимо, это был тот момент, когда меня взяли. Лицо у меня перекошено от боли и ярости. Выглядит страшно. И почти вся газета про меня. В основном, конечно, про то, что случилось. Я прочитал. Правда, запомнил только передовую статью.

Она была написана скверным газетным языком, сразу видно, что автор привык сочинять не статьи, а рекламную чушь для городского электрического завода.

«Даже видавшие виды работники милиции были удивлены жуткой сценой, разыгравшейся в одном из коттеджей городского пригорода. Около часа дня на пульт дежурного поступил вызов. Соседи услышали из-за изгороди страшные крики и вызвали милицию.

Прибывший патруль был буквально парализован страхом. Место преступления напоминало декорации к фильму ужасов. К сожалению, в интересах следствия мы не можем раскрывать все детали. Да, честно говоря, и не хотим. Подробности совершившегося настолько ужасны, что могут повергнуть в состояние шока даже самого черствого читателя. Достаточно сказать, что один из приехавших милиционеров помещен в специальную клинику с нервным срывом.

Первой же мыслью оперативных работников была мысль о маньяке. Всем известно, что в последние недели в нашем городе участились случаи нападения на подростков. Пострадавшие не могли внятно описать внешность нападавшего, но все как один утверждали, что от него ужасно пахло, и все говорили про острые зубы. Высказывались мнения, что эти нападения – дело рук психопата. Однако после первых же следственных действий, после осмотра места происшествия стало ясно, что это чудовищное злодеяние совершил не человек.

Вернее, не только человек. Преступление было совершено…»

Дальше рассказывалось, как наша доблестная милиция моментально прореагировала на совершившееся злодеяние, как она взяла след, как меня быстро нашли. Как я оказал сопротивление, но был обезврежен.

Белобрысый с удовольствием прочитал эту газету вслух, а затем прилепил ее на стекло двери в мою камеру, с обратной стороны. Видимо, для того, чтобы я как следует мучался.

Но я не мучаюсь. Теперь, сидя в этой комфортабельной клетке, я много думаю. О выборе. Что выбор есть почти всегда. Всегда можно уйти, а можно остаться. Можно шагнуть вперед, а можно назад. Я все-таки шагнул вперед. Это было тяжело. Это, наверное, всегда тяжело. Тогда я стоял на верхушке холма и думал приблизительно об этом же.


Итак, я стоял почти на самой верхушке холма. Мне хотелось снова убежать и где-нибудь спрятаться. Чтобы не нашли. Судя по морде Бакса, он испытывал такие же чувства.

Но мы не убежали. Я был большим, умным и сильным, я понимал, что страх – он в голове, а значит, с ним можно справиться. Поэтому я пошел дальше.

Через сорок шагов я оказался на верхушке холма.

Справа сквозь листья блестело озеро. Мне даже почудилось, что я слышу запах жареной рыбы с набережной. Бакс, кстати, тоже облизнулся. Я бы с удовольствием посидел тут, наслаждался бы тишиной, послушал бы озеро и крикливых чаек, но мне надо было все узнать, и я пошагал вниз, на другую сторону.

Скоро я обнаружил и другие следы, для этого даже чутье Бакса не понадобилось. На земле и на стволах некоторых лип виднелись клоки кошачьей шерсти. Кики волокли.

Мы двинулись дальше.

Более-менее проходимый лес закончился, и начались густые кусты, настоящие джунгли. Пробираться сквозь них было тяжело и неприятно. Все кусты были в шерсти Кики, она забивалась мне за шиворот и лезла в нос, отчего хотелось чихать. На некоторых кустах эта шерсть была красной.

Бакс морщился.

Потом мы вышли на полянку. Полянка была небольшая, шагов двадцать в диаметре. В центре рос тополь. Высоченный, как все дикие тополя. К тополю был прибит гвоздями Кики. Мертвый и как-то высушеный, будто это был не настоящий кот, а набитое опилками чучело.

Бакс зарычал.

Я огляделся и прислушался. Бакс тоже понюхал воздух. Он продолжал морщиться, но явных признаков беспокойства не выказывал. Все было тихо. Тогда я подошел поближе и рассмотрел тополь получше.

Сначала я думал, что Кики прибили, чтобы посильнее помучить. Но потом понял, его прибили, чтобы он не дергался – нижняя челюсть у Кики была вырвана, отчего морда у него стала какая-то вампирская. Еще под деревом лежали несколько мертвых птиц, ворон. Вороны были распотрошены, перья грязными кучками рассыпаны рядом.

Меня затошнило. Я отвернулся и закрыл глаза. Подождал, пока желудок успокоится. Бакс вообще не смотрел в сторону дерева.

Я оглядел это место еще раз. Я надеялся, что Кики поймали местные хулиганы или бродяги, или просто какие-то подонки, мучители животных, но следов людей не было. А люди оставляют следы.

Кики поймало и убило что-то другое. Я развернулся и побежал к дому.

Я бежал быстро, изо всех сил, стараясь выкинуть из головы мысли и воспоминания, пытаясь избавиться от осевшего в легких запаха гнилой листвы и кошачьей шерсти. Но мысли все равно меня не оставляли. Теперь я знал, что в этом городке появилось нечто, чего раньше здесь не было.

Дома продолжались поиски Кики. Вернее, Кики искала одна Ли. Она ходила по саду с фонариком и периодически звала: «Кики, Кики, ты где?» Но Кики не отзывался, не мог отозваться. Кики сейчас отдыхал, прибитый гвоздями к тополю. Я подошел к Ли.

– Вы так и не нашли Кики? – спросила она у меня.

Я покачал головой.

– Куда запропастился этот уродец? Найду – шкуру спущу. И тапочки из нее сделаю с бубончиками. Ма весь день в расстройстве.

Ли легонько топнула ногой.

Я подумал, что вряд ли теперь шкура Кики будет пригодна для изготовления тапочек. Пожалуй, при определенной фантазии из него можно будет приготовить несколько приманок для рыбной ловли, но не больше.

– Ты не хочешь его еще поискать? – спросила Ли.

Искать снова Кики мне не хотелось.

– Какой ты вредный сегодня. – И Ли как всегда хлопнула по носу Бакса.

Бакс думал о чем-то своем и поэтому легко увернулся от руки Ли.

– И ты, Бакс, вредный сегодня, – надулась Ли. – Не хотите мне помогать, идите ужинать, а я тут еще поброжу. Подумаю.

Ли снова отправилась в яблони. А мы отправились к веранде.

На веранде отдыхали за вечерним чаем Ма и Па. Па дымил трубкой, Ма наслаждалась пассивным курением. Я поднялся на веранду и устроился за столиком. Бакс заполз под скамейку.

– Явились, – улыбнулась Ма. – Целый день где-то болтались, а теперь вот явились.

– Все в репьях, заметь. – Па выпустил дым.

– Мы Кики искали, – сказал я. – Всю округу облазили, ничего не нашли.

– Жаль, – сказал Па, но я-то видел, что ему ничуть не жаль.

– А ты, Бакс, тоже ничего не нашел? – спросила Ма. – А, бездельник?

Бакс увкнул.

– Понятно. – Ма кинула Баксу печенье, и эта продажная шкура проглотил его в мгновение. – Ничего не нашел, зато в грязи весь перемазался. Вот тебя Изольда-то пылесосом!..

При слове «пылесос» Бакс недовольно заворчал.

– Такая серьезная собака, а пылесоса боится, – сказал Па. – Ладно, впрочем… О чем это мы говорили?

– О Римме.

– Ага. – Па выбил трубку. – История получилась нехорошая, должен тебе сказать. Но мы не виноваты, мы только неделю назад узнали о существовании этой девочки.

– Она нам родственница, кажется? – спросила Ма.

– Дальняя. Она с моей теткой троюродной жила, на Урале где-то. А потом все это и случилось…

– Что?

Па промолчал.

– Что случилось-то? – спросила Ма.

Тут я понял, что Па не хочет говорить при мне, и удалился, сказав, что пойду посмотрю, что делает Ли. На самом деле я просто зашел за угол и стал слушать. Не знаю, почему я тогда так сделал, что-то меня насторожило, что именно, я сам даже не понял.

Па рассказывал:

– …ну, в общем, она с собой покончила. У нее нашли болезнь, и она не выдержала. Она с ума просто сошла. И все это произошло на глазах у Риммы…

– Ужасно как, – произнесла Ма.

– Ужасно, – согласился Па. – А перед тем как повеситься, она пыталась убить девочку. Она так к ней привязалась, что решила не оставлять Римму одну. И хотела ножом… Какой шок для ребенка, только представь! А после смерти тетки Римму передали на попечение в одну семью, тогда еще не знали, что у нее родственники есть…

Па помолчал, из-за угла выплыло облако дыма, и я понял, что Па снова раскурил трубку. Неожиданно на озере загудел катер, и я не услышал, что сказал Па. Я подвинулся чуть поближе.

– …гуляли вдоль дороги, – говорил Па. – Их грузовиком сбило. Обоих. Даже в закрытых гробах хоронили. Очень сильно были…

Снова рявкнул катер.

– …так и не нашли. А тут и мы отыскались, единственные родственники.

– Бедная девочка, – прошептала Ма.

– Да уж, – согласился Па.

– Лизе только не говори! – напомнила Ма.

– Понимаю. – Па вздохнул. – С утра вот оформлял опекунство. Теперь мы – ее семья.

– Я всегда хотела троих детей, – сказала Ма. – Как раз будет.

– Точно. Сейчас поеду забирать.

Я услышал стук выбиваемой трубки и с невозмутимым видом вышел из-за угла.

– Ну что, Бакс, поедешь со мной на машине кататься? – спросил Па.

Бакс был готов ехать куда угодно, но Ма воспротивилась.

– Нечего его брать, – сказала она. – И так девочка натерпелась, а ты еще ее испугать хочешь. Вон у него морда какая хищная.

– А ты не хочешь со мной съездить? – спросил у меня Па.

– Не, – ответил я. – Меня в машинах укачивает.

Бакс разочарованно вздохнул.

– Ну, тогда один поеду.

И Па отправился в гараж. Ма достала свои сигареты и закурила тайком от Па.

– А вы чего смотрите? – прикрикнула она на нас. – А ну, быстро в сад!

Мы с Баксом отправились в сад. Бакс сразу же завалился под свою яблоню и захрапел, сегодня мы хорошо погуляли, и он устал. Он все-таки не очень выносливая собака, сильная, но не выносливая.

Впрочем, я решил последовать его примеру и лег под яблоню с другой стороны, только не на землю, а на надувной матрас. Сначала я никак не мог уснуть, потом меня разморило, к тому же храп Бакса звучал весьма усыпляющее, совсем как шум дождя. Я уснул и увидел мир сквозь закрытые веки, мир был золотист и прекрасен.

Проснулся оттого, что у ворот сигналил Па. Бакс тоже проснулся, и мы побежали посмотреть, что случилось.

Машина Па стояла на улице, он сам мялся перед воротами и пытался открыть их вручную. Автоматика ворот почему-то не сработала, и Па никак не мог сдвинуть решетку в сторону. И вдруг ворота сдвинулись и пребольно ударили Па по лбу. Он ойкнул и упал на асфальт. Ворота остановились, а потом стали двигаться снова. Прямо на Па. А он сидел на асфальте, смотрел на решетку и пытался закрыться от нее руками.

Я растерялся, просто стоял и смотрел.

Тут к Па вдруг прыгнул Бакс, он схватил Па за шиворот и оттащил в сторону. Ворота захлопнулись.

– Молодец, Бакс. – Па потрепал пса по загривку. – Выручил. Сегодня все пирожные тебе…

Бакс лучился от счастья и радости служения.

Я вышел через калитку на улицу, подошел к машине Па и заглянул внутрь.

На заднем сиденье автомобиля сидела девочка лет десяти. Она была худая и бледная до синевы. Волосы белые. Девочка не обратила на меня никакого внимания, посмотрела сквозь. И тут же я почувствовал, как ноги мои задрожали, а спине стало холодно и неуютно. Потому что я увидел…

На лице девочки, пустом и невыразительном, ясно читался знак.


Глава VI

Ночь на яблоне

<p>Глава VI</p> <p>Ночь на яблоне</p>

Зима. Уже поздно. За стенами кочегарки пурга, мы сидим на длинной скамейке, греемся у бойлера, дуем чай из берестяных кружек и слушаем. Сухой ворочает в топке длинной кочергой, щурится от жара. Захлопывает дверцу, устраивается в самодельном, из большого пня кресле, смотрит на нас, потом запускает свою очередную историю:

– Когда я был маленький, пацаненок совсем, даже еще меньше вас, к нам в деревню пришел человек. Худой такой, бледный, еле живой. Его накормили, в бане попарили. А это давно было, сразу после войны, мужиков поубивало, а кто еще не успел вернуться, в деревне одни бабы да ребятишки. Ну, бабы обрадовались, руки рабочие всегда нужны, поселили его в избе председателя, одежду кое-какую собрали, поесть тоже. В деревне одна старуха жила, совсем из старых, богомольных старушек, она бабам и говорит, вы что, не видите, кого приютили? У него же на лице печать. Бабы смеются, какая еще печать – райповская или сельповская? А старуха опять: вы гоните его, пока не поздно, это не человек совсем. Поздно будет, кровушки попробует – не выгоните. Бабы не послушали, человек этот и остался. И в ту же ночь в одной избе женщина умерла. Никаких признаков, просто умерла, и все. Дочку ее стали спрашивать, что с мамкой случилось, не приходил ли кто? Дочка и отвечает, да, приходил и сказал, что, если кому скажешь, завтра и за тобой приду. Пытали ее, пытали, да она так ничего и не сказала. Молчала. В следующую ночь все заперлись на все замки, топоры с собой взяли, вилы. И стали ждать. Не дождались. А поутру еще одна женщина умерла. Все испугались. Я пошел гулять, иду по улице, а навстречу как раз этот человек идет. Румяный такой стал, круглый, красивый. И мне улыбается. И что-то в этой улыбке мне так не понравилось, не знаю просто… Я сам не свой стал, иду, не вижу куда. И прямо к дому старушки этой пришел, что всех предупреждала. А она меня будто ждала. И говорит, видел, мол, на лице у человека печать? Знак то есть? Я отвечаю, нет, не видел. Старуха говорит, запоминай и, если сможешь, расскажи другим. Если нос, глаза, брови и скулы образуют фигуру…

Сухой подбрасывает в топку дрова, шурует кочергой и, когда становится светлее, показывает на своем лице, какую фигуру должны образовывать нос, глаза, брови и скулы. Затем говорит:

– Это знак. У этих тварей челюсти не как у людей, кто знает, почти сразу может их опознать. Я спросил у старушки, что же это за человек-то такой, а она ответила, что это не человек вовсе. Тогда я сказал, что встретил его, а он мне улыбнулся. Старушка испугалась и стала надо мной что-то шептать, а потом достала бумажку и давай на этой бумажке писать закорючечки. Написала и сунула мне. И спросила, есть ли дома оружие какое. Я ответил, что есть. Бабка меня тогда научила, что надо делать. Это лесной человек, сказала она. Он живет в лесу и охотится на лесных животных, а когда их становится мало, он выходит к людям. И они умирают. А тот год как раз был бедным, и голодным, и жарким. И страшным.

Сухой снова добавляет в печку полено, мы сидим и слушаем.

– Я сделал все, как нужно. Я полез в погреб и достал обрез, еще дедовский обрез был, хороший. Патроны достал. И на каждой пуле иголкой выцарапал те самые закорючки, что старуха на бумажке записала. Один в один выцарапал, затем зарядил в магазин все пять патронов. Спрятал обрез под кроватью и стал ждать. А потом я уснул. Проснулся от такого тихого поскребывания. На улице скребут, слышу, смотрю, а мать сидит за столом в темноте и тоже ногтями по столу водит. И в сторону двери смотрит. Тогда я взял обрез и выстрелил прямо через дверь.

Нам страшно. Кажется, что там, за стенами, бредет сквозь снег ужасный лесной человек, что он стучится в чьи-то двери, и люди, не знающие, кто он, впускают его в дом и наливают горячего чая.

– Как только рассвело, мы с матерью утащили его к омуту. От самого нашего дома до омута по траве тянулась черная полоса – у этой твари была черная кровь. Мы кинули его в воду, но он не тонул, плавал, как поплавок. Пришлось бежать за багром и доставать его обратно. Я привязал к ногам его жернов и скатил в воду. Даже жернов не помог, эта тварь продолжала держаться на поверхности. Тогда мы достали его, обложили смолистым лапником и сожгли. Он горел долго, мне приходилось бегать к опушке и срубать новые елки. Пуля с закорючками торчала у него прямо из черепа, я не стал ее вынимать. А теперь запомните, все, кто сидит здесь и слушает меня, если вы увидите человека с лицом…


Я вспомнил рассказ Сухого, мгновенно вспомнил, едва только разглядел через голубоватое стекло автомобиля Па лицо Риммы.

На следующий день Ли и Римма отправились гулять в город. Па уехал на работу, Ма с соседкой отправились в спортклуб. Дома остались я, Бакс и Селедка. Селедка возилась на кухне, Бакс общался с кроликами. Я вошел в гостиную, постоял несколько секунд, послушал. Наши комнаты располагались на втором этаже. Я быстро взбежал по лестнице. Бежал я правильно – по самому краю ступенек, чтобы не скрипели, и Селедка меня не услышала.

Комната Ли была первой. Я нажал на ручку, дверь открылась, я проскользнул внутрь.

В комнате Ли как всегда беспорядок. На стенах плакаты каких-то бессмысленных певцов, на подоконнике фикус, который Ли упорно переделывает в бонсай.[8] Все, как обычно.

Следующая комната Риммы. Толкаю дверь, вхожу. Полный порядок.

Я осмотрел комнату повнимательнее. Порядок. Даже постель вроде бы не помята. Она что, стоя спала? Или не спала вовсе? Обошел комнату несколько раз и ничего не обнаружил. Комната имела абсолютно нежилой вид. Меня несколько заинтересовало окно. Я специально подошел и изучил подоконник. Окно недавно открывали. Под рамой была зажата ночная бабочка, она даже не успела высохнуть. Римма приехала вчера. До нее комната была заперта. Значит, окно открывали сегодня ночью. Вполне могло быть, что Римма просто дышала ночным воздухом, слушала ветер с озера…

Я вышел в коридор и спустился вниз.

В гостиной меня поджидала Селедка. Селедка сметала пыль, а на самом деле следила за мной.

– Чего по коридору шастаешь? – спросила она. – И так от твоего пса шерсти по всему дому! Хоть шапки катай! Поназаводят всяких…

– Носки из собачьей шерсти очень полезны, – сказал я. – От ревматизма помогают…

– Не порют вас сейчас. – Селедка погрозила мне метелкой. – А надо пороть, это хорошо…

Она выглядела весьма самоуверенно, и я решил ее немного пугнуть, так, для порядку.

– Знаете, Изольда Петровна, – сказал я, – у нас ведь в районе маньяк появился.

Селедка насторожилась и зашарила свободной рукой в кармашке, я подумал, что у нее там наверняка газовый баллончик.

– Он на одиноких женщин нападает и защекатывает их до смерти, – продолжил я.

Селедка вздрогнула и опасливо посмотрела на дверь.

– Предварительно перемазав их… рыбьим жиром!

И я отправился обдумывать свои дела. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось этой ночью последить за комнатой Риммы, посмотреть, как она спит.

Римма и Ли вернулись уже под вечер. За ужином Ли рассказала, что они заглянули в мороженицу и съели по три порции: шоколадного, ванильного и с карамелью. Вернее, это она съела, поскольку Римма ничего заказывать не стала.

– Я не люблю мороженое, – объяснила Римма. – Я мало ем.

– И правильно делаешь, – сказала Ли. – А я вот люблю мороженое и уже в прошлогодние джинсы не влезаю.

Это Ли просто на комплимент напрашивалась. Она прекрасно влезала даже в позапрошлогодние джинсы, но очень любила, чтобы ей это все говорили.

После ужина девочки отправились в гостиную смотреть телевизор, Бакс попросил разрешения и потащился за ними. Па и Ма скрылись в своей спальне, она находилась в противоположном конце дома. Я вышел на улицу. Часа два я слонялся по саду и ждал. Потом в окнах на втором этаже зажегся свет, и я медленно двинулся к дому.

Сначала я хотел сесть на траву, прямо напротив комнаты Риммы. Но потом выбрал еще более удачную позицию. Яблоня, под которой я устроил наблюдательный пункт, оказалась старой и ветвистой, я изловчился и взобрался на толстую ветку в трех метрах над землей.

С ветки открывался прекрасный вид на окна девочек. Римма и Ли не спали. Сначала они сидели у Ли и рассматривали какие-то журналы, затем Римма вернулась к себе. Ли еще почитала немного и выключила свет. Римма спать не ложилась. Она сидела перед окном и смотрела в сад. Как кукла. Не двигаясь, не моргая, может быть, даже не дыша.

А потом что-то случилось с моими глазами, будто попало в них что-то, я моргнул, а когда открыл глаза, обнаружил, что Риммы в окне больше нет.

Я огляделся по сторонам. Риммы не было нигде в пределах видимости. Она исчезла, растворилась в ночной тьме.

Тогда я посмотрел вниз.

Она стояла прямо подо мной и смотрела.

Сухой рассказывал про такую штуку, но самому мне сталкиваться с этим не приходилось. Некоторые умеют на мгновение наводить затмение на глаза наблюдателя. Вот только что вы их видели, а потом бац – и их нет, а они сами уже рядом, как будто мгновенно переместились из одного места в другое. Я слышал, что такую способность можно у себя развить, но никогда не встречал никого, кто бы этим искусством обладал.

Римма, видимо, обладала.

Она стояла и смотрела на меня. Она положила руку на ствол дерева, и я видел, как странно шевелятся на яблоневом стволе ее пальцы. Они двигались самостоятельно, как короткие подвижные черви, они хотели оторваться от ладони и подняться по шершавой яблоневой коре ко мне… Я закрыл глаза и быстро их открыл. Пальцы как пальцы. Привиделось. Привиделось…

Римма положила на яблоню вторую руку. Зрачки ее резко сузились и превратились в длинные щелочки, а может, это снова мне померещилось…

Запах, тот самый запах, вонь мертвечины, ударил меня снизу и сбил дыхание. Я пополз вверх по ветке, мне было так страшно, что я, наверное, мог бы забраться на самую тонкую ветку, если понадобилось бы.

Но вдруг Римма убрала руки с дерева. Она опустила голову, мне показалось, что она к чему-то прислушивается. Я тоже послушал. Ночь как ночь. У озера только что-то гудело.

Римма развернулась и пошла в сторону изгороди. Я остался один.

Я не слезал с дерева до тех пор, пока мои руки не одеревенели и не задрожали, так что я уже не мог толком держаться. Сад был насквозь пропитан этой вонью, мне казалось, она исходила от каждого дерева, от каждой травинки. Голова у меня закружилась, меня замутило, мне стало страшно и холодно, и я вернулся домой.

Всю ночь я провел возле двери. С ножом в руках. Я не спал, но, как вернулась Римма, я не слышал.


Глава VII

Прятки

<p>Глава VII</p> <p>Прятки</p>

Мне это до сих пор снится. И, наверное, будет сниться еще долго. Прятки.

Под ногами земля, над головой доски с занозами. Сквозь щели просачивается пыльный солнечный свет. Лучи падают почему-то под разными углами, образуют причудливую многоугольную сетку. Пахнет ветошью и грибами. Я слушаю.

Шаги. Медленные, тяжелые шаги над головой. От каждого шага доски прогибаются и осыпают мне на голову какой-то колючий прах. Шаги направляются ко мне. Бакс. Шерсть у него на загривке поднимается, спина начинает дрожать. Шаги останавливаются прямо над нами. Я уже не дышу.

Голос.

– Вы проиграли.

Смех.

– Вы проиграли.

Смех становится ближе, солнечные лучи гаснут один за другим, сквозь щели наваливается мясной гниющий смрад…

Я дергаюсь и просыпаюсь.

Возле двери с той стороны стоит Белобрысый.

– Что, кошмары мучают? – неожиданно сочувственно спрашивает он. – Бывает. После того, что ты натворил, и должны кошмары мучить. Так что не удивляйся.

А я и не удивляюсь.

Белобрысый открывает дверь и входит. В руках у него поднос, он ставит его на стол, пододвигает мне миску с какими-то бобами в томатном соусе. Я секунду думаю, потом запускаю в миску ложку и начинаю хлебать. Бобы ничего, вкусные. И наверняка очень полезные. Белобрысый смотрит на меня. Потом включает телевизор.

– Смотри-ка. – Белобрысый переключает каналы. – Это все из-за тебя. Целая передача.

Передача была не из приятных. Телекамера снимала антисобачью демонстрацию. Народу было немного, человек, наверное, двадцать. В основном женщины, мужчин мало.

Впереди шагал здоровенный дядька в кожаной куртке. Этот дядька тащил на поводке испуганную упирающуюся собачку, такую же, как Бакс. Только там, у них была сука. Не знаю, что они с этой собакой собирались делать и в чем она провинилась, может, тяпнула этого здоровяка за ляжку, не знаю. Но вся эта компания была настроена весьма решительно – лица озлобленные, у многих плакатики в виде дорожных знаков: собачья голова, перечеркнутая красной полосой. А у некоторых были даже транспаранты с надписями «Остановим собак-убийц». И фотографии каких-то детей. А у одной женщины в рыжей куртке в руке была табличка. На одной стороне было нарисовано число «594», а на другой «загрызенных в год». Где она нашла столько загрызенных в год, не знаю. Скорее всего она эту цифру просто выдумала. И эта тетка поворачивала свою табличку то так, то сяк, и эти надписи упрямо скакали у меня перед глазами.

То и дело кто-нибудь выскакивал из этой толпы и пинал собачку ногой или лупил палкой. Псина была так напугана, что даже не огрызалась, только взвизгивала при каждом тычке. Вся эта куча людей тащилась чуть ли не по главной улице незнакомого мне города и явно собиралась добраться до его центра, как вдруг наперерез им вышла точно такая же с виду толпа. Такие же женщины, мужчины и немного детей. Судя по тем плакатам, которыми вооружился этот народ, это были зеленые, защитники собак и животных вообще. Плакаты были такие же неоригинальные. Добрые собачьи морды с печальными глазами, надписи «Остановим убийц!» и «Вы же люди!». Многие несли плюшевых собак.

Демонстрации остановились друг напротив друга и принялись скандировать каждая свое. Из-за поднявшегося шума разобрать что-то конкретное было сложно. Но они старались, от души старались. Между ними на свободном асфальтовом пространстве металась обезумевшая от всего происходящего псина породы Бакса. Мужик удерживал ее с большим трудом, хотя собака была не из крупных, видимо, не очень хорошей линии. Вдруг кто-то выскочил из толпы с бутылкой…

Белобрысый взял пульт и принялся листать каналы. Он спустился до первого, потом стал двигаться назад, когда на экране снова возникли демонстрации, Белобрысый остановился.

– Жалко, – сказал он. – Самое интересное пропустили.

Ситуация на экране изменилась, демонстрации слились друг с другом, и теперь собаколюбы и собаконенавистники, смешавшись, стояли кольцом, в центре которого что-то дымилось. Они смотрели на черный дымящийся комок. Никто не расходился. На этом трансляция прекратилась, и ведущий задал зрителям тупейший вопрос: «Что делать? Что делать со взбесившимися животными?»

Я отвернулся от экрана и занялся тем, чем я занимался все последнее время. Я стал вспоминать.

Белобрысый постоял еще минуту, похмыкал и вышел.


В тот день я испугался. В тот день я серьезно задумался.

Была суббота. С утра Па и Ма уехали за покупками. У Селедки был выходной. В доме оставались Ли, Римма и я. Бакс еще. Ли приставала ко мне и звала играть в прятки. Мне не хотелось. Я еще помнил, как смотрела на меня, стоя под деревом, Римма, и настроение играть во что-либо улетучивалось. Бакс же был не против поиграть, но он права голоса не имел как существо неполноценное и глупое.

А Ли было скучно. И она продолжала ко мне приставать до тех пор, пока я не устал и не спрятался от нее в кустах. Тогда Ли обратилась к Римме.

– Давай поиграем в прятки? – предложила она.

– Как это? – не поняла Римма.

– Ты что, раньше никогда не играла? – удивилась Ли.

– Нет.

– Ну, ты даешь! – Ли схватила Римму за руку. – Это просто. Я спрячусь, а ты меня будешь искать. А затем ты спрячешься, и я буду тебя искать. Сыграем по разику, а потом уже неинтересно будет. Тогда что-нибудь другое придумаем. Хорошо?

– Хорошо.

– Я первая прячусь! А ты считай до ста.

Ли по детской народной традиции стукнула Римму по плечу и побежала прятаться. Я прекрасно знал, куда спрячется Ли, мы играли в прятки сто раз. Поначалу Ли собиралась укрыться в будке для садового инвентаря, она всегда там пряталась, но потом передумала и побежала дальше. Обогнула дом, на секунду задумалась и залезла под крыльцо.

Я повернулся к Римме.

Римма считала. Я видел, как шевелятся ее губы. Пятьдесят три, сорок восемь, двенадцать…

Ко мне подошел Бакс. Он улегся на траву и стал выгрызать из ногтей занозу. Он делал это усердно и с явным удовольствием, как самая настоящая модница.

А потом произошло то, что я вспоминаю со страхом даже теперь. Ветер, дувший на меня со стороны Риммы, резко изменился. На меня понесло зверинцем, заехавшим в мой старый город четыре года назад. Бакс заволновался, вздыбил шерсть. Вонь усиливалась. И тут я увидел…

Римма нюхала воздух. Ее верхняя губа задиралась вверх, а нос быстро-быстро дергался, настраиваясь на запах. Сначала я решил, что она тоже почувствовала эту чертову вонь, но потом понял, что она вынюхивает Ли. Так охотничья собака вынюхивает дичь. Все туловище Риммы подалось как-то вперед, будто устремляясь за этим жадным носом, Римма поворачивалась справа налево и медленно приседала. Мне было ясно, зачем она это делает, я был прекрасно знаком с этими звериными повадками, Римма уже прокачала верхние слои воздуха и теперь собиралась проанализировать нижние. Взять след. Так обычно работает хорошая гончая. Бакс тоже так делает, когда охотится на лягушек.

Римма опускалась на четвереньки. Запах становился невыносимым, я задыхался, но уйти не мог, я боялся даже пошевельнуться.

Из высокой нескладной девочки Римма быстро превращалась в какое-то существо.

Бакс бесился рядом. Одной рукой я зажимал ему пасть, чтобы он не зарычал, другой держал за ошейник, с трудом держал.

Римма опустилась на траву. Теперь она походила на длинную худую лягушку… Зубы ее выдвинулись вперед. И Римма пошла по следу.

Я рванул вокруг дома. Бакс за мной.

Римма огибала дом справа, мы двигались слева. Не знаю, за сколько я обежал наш коттедж. Мне кажется, я установил рекорд своей возрастной группы, если бы впереди меня пустили русского хорта,[9] я бы от него не отстал.

Я влетел под крыльцо, отыскал Ли и сел рядом с ней. Бакс втиснулся между нами.

– Эй! – Ли принялась меня выталкивать. – Валите-ка отсюда! Из-за вас меня найдут! Давай, сундук, вали отсюда…

Она толкала Бакса в бок, но он не двигался с места. Риммы не было видно.

– Тихо ты. – Я приложил палец к губам. – А то на самом деле найдут.

Ли надулась и замолчала.

Я смотрел сквозь щель в досках. Ветер был от нас, он продувал крыльцо насквозь, я прекрасно понимал, что Римма теперь знает, что Ли не одна, что я с ней рядом. Что Бакс с ней рядом. И от этого Римма стала гораздо опаснее.

Ли принялась меня щипать и щекотать. Я терпел. Тогда она взялась за Бакса. Она щелкала его по носу и чесала переносицу, Бакс тоже терпел, не чихал.

– Я нашла вас, – сказали сверху. – Вы проиграли.

Я вздрогнул. На доски легла тень, сквозь щели просочился запах. Он был так силен, что его почувствовала даже Ли. Она поморщилась и потерла нос. Бакс поднял морду и зарычал.

– Вы проиграли, – повторил голос.

– Это все Бакс, – сказала Ли. – И ты! Приперлись! Специально приперлись! Ладно, вылезаю. А вы сидите здесь, если вам так уж хочется!

– Сейчас я сама спущусь. – По крыльцу протопали неожиданно тяжелые шаги. – Сейчас…

Тут Бакс не выдержал. Он вскочил на ноги и принялся лаять, злобно, яростно, как только умел.

– Скажи ему! – Ли стукнула пса кулачком по голове. – Чего он?

Я не стал останавливать пса. На квадратный километр вокруг не было ни одной живой души, между Ли и ней остался только я. И Бакс. Бакс лаял.

– Бакс, ты чего? – Ли обхватила его за шею. – Что с тобой?

Шаги остановились.

– А ну-ка немедленно успокойся! – Ли пыталась уложить собаку на землю.

Бакс не успокаивался. Шаги снова двинулись к лазу под крыльцо, я уже захлебывался в этом жутком зверином запахе…

Не знаю, чем бы все это закончилось, но плохо бы закончилось, это точно. Еще бы минута… Я уже собирался выскочить из-под крыльца и принять честный бой, как со стороны ворот послышался автомобильный сигнал. Это приехали Ма и Па. Шаги сразу остановились, а потом направились в другую сторону. Запах ослабел, а затем и вовсе развеялся. И снова запахло яблонями и землей. Бакс унялся и только бешено дышал, выгоняя из легких вонь.

– Вот дурак! – Ли стукнула меня в плечо. – Всю игру нам испортил! Если бы не вы, она бы меня ни в жизнь не нашла!

– Это уж точно, – сказал я и выбрался на воздух.

Па был не в духе, Ма тоже. Обедали мы в тишине. Римма сидела рядом с Ли и как ни в чем не бывало гоняла вилкой горошину по тарелке.

– Что делали без нас? – вдруг спросил Па.

– А, – отмахнулась Ли. – Ничего. Решили в прятки поиграть, да Бакс все испортил. Я спряталась, а он меня нашел первым – и как давай лаять! Так ничего и не получилось. Дурачок.

Про меня она ничего не сказала. Интересно, почему?

– Странный Бакс какой-то в последнее время, – произнесла Ма. – Мне кажется, он нервничает почему-то…

– Он лапу наколол, – вставил я. – Вот и волнуется…

– У него переходный возраст, – сказал Па. – Он ведь уже не такой молодой. У него вон уже вроде как седина на подбородке…

– Он еще совсем не старый, – вступилась за Бакса Ли. – Знаешь, как он бегает! А седина у собак с двух лет случается…

Па пожал плечами.

– Я думаю, ему надо устроить особую диету, – сказал он. – Для пожилых.

– Да не надо ему ничего, – возразил я. – Ему и так хорошо…

Этого еще не хватало! Будут кормить Бакса всяким овсом и морковкой сушеной. А он, между прочим, не лошадь. Это лошади овес едят, а Бакс мясо любит…

– В магазине слышал, – вдруг сказал Па, – вчера напали на одного мальчика. Это недалеко отсюда, два квартала. Прямо возле собственного дома… Его нашел электрик, он услышал крики. Но нападавшего не видел. Вызвали милицию, но собака не взяла след. Парень в больнице.

– Что с ним?

– Неизвестно. Но в сознание он пока не пришел.

Все перестали есть.

– Я это к чему говорю, – продолжил Па. – Милиция не исключает, что напал, возможно, какой-то сумасшедший, и я хочу, чтобы вы были осторожны. Вечером из усадьбы не выходить. Если выходите днем – обязательно с телефоном. И Бакса с собой берите. Будьте бдительны…

Интересно… Я подумал о том, что, если бы я вчера ночью пошел за Риммой, этот парень вполне мог бы и не валяться сейчас без сознания. Но я ведь не мог знать наверняка…

– Будьте бдительны, – пронюнила Ли. – Не разговаривайте с незнакомцами, сообщайте о них по указанному телефону, не садитесь к ним в машины…

– Над этим не надо смеяться. – Ма отложила вилку. – Это очень простые и эффективные правила.

– Па, а ты нам пистолеты лучше дай, – вдруг сказала Ли. – У тебя же их три штуки…

– И не вздумай! – возмутилась Ма. – Никаких пистолетов! Они из них друг друга в первый же день перестреляют!

– Бакс лучше всякого пистолета, – сказал Па. – И ума у него больше, чем у вас всех. Так что вы лучше с ним ходите гулять. Или все вместе по крайней мере.

– Я лучше уж с Баксом. – Ли подмигнула мне. – Хотя Бакс ленивый, он в машине любит кататься. Бакси, а ну-ка, изобрази пьяницу!

Бакс послушно перевалился на спину и задрыгал лапами. Все засмеялись. Нервозная атмосфера стала постепенно рассеиваться.

– Ладно, Бакс. – Ли выскочила из-за стола. – Пойдемте в город! Римма, пойдешь с нами?

Римма отрицательно покачала головой. Гулять она не хочет. Вот и хорошо.

Ли оделась потеплее, и мы стали спускаться к городу. Я знал, что хочет Ли – она наверняка желает кафе-мороженое посетить. Я не очень люблю мороженое, а Бакс вот любит.

Пригороды закончились. Мы вошли на ведущую к центру города улицу. Ли шагала весело и беззаботно, раскидывала иногда ногами кучи прелых листьев, срывала с веток редкие прошлогодние каштаны и швыряла их в меня и Бакса, а мы уворачивались. Но мне было невесело. Я видел, что в городе что-то не так. Я видел плохие знаки. Может, у меня паранойя?[10] Навязчивые бредовые идеи в самой обостренной степени? Может, я псих? Может. Но знаки беды ясно читались повсюду.

Объявления. На столбах, на водоразборных колонках, на штукатуренных стенах домов. Пропала кошка. Нашедшего просим вернуть за вознаграждение. Не вернулась домой собака, порода эрдельтерьер. Помогите найти. Ушла и не вернулась овчарка, кличка Батька, нашедшего просьба позвонить. Много объявлений, слишком много. Может, они и раньше были, да я их не замечал.

Я почти уверен. Почти уверен, что это она. Но только почти. «Почти» мало для того, чтобы начать действовать.

Мы шагали дальше.

На улицах совсем нет кошек. Раньше этих мерзких тварюг было полным-полно. А теперь их нет. Кошки ушли. Куда-то исчезли. Разом, будто сговорились. Крыс тоже нет. Говорят, что крысы не боятся даже ядерного оружия, а вот сейчас куда-то пропали. Бывало, все канализационные колодцы так и кишели серыми, они копошились там, занимались какими-то своими крысиными делами. И все, тоже нет, крысы тоже ушли. А крысы уходят только тогда, когда корабль собирается пойти ко дну.

Собаки еще остались. Но это были какие-то смирные собаки, как будто пришибленные. Словно в город пришла чума, и все: и собаки, и кошки, и крысы, и даже птицы – почувствовали ее тяжелые шаги.

– Ты чего такой мрачный? – Ли остановилась и посмотрела мне в глаза. – Чего невеселый? Будем мороженое есть! Па денег отсыпал.

Я был невесел. Я тоже слышал шаги чумы по улицам.


Глава VIII

К вопросу о пропавших без вести

<p>Глава VIII</p> <p>К вопросу о пропавших без вести</p>

Я снова смотрел телевизор. Теперь я много смотрел телевизор, гораздо больше, чем можно. От этого у меня болели и слезились глаза. Но я все равно смотрел. Телевизор был моим единственным развлечением. И еще газеты, которые приносил Белобрысый.

– Больше всех отличился житель Подмосковья, – рассказывал ведущий. – Ему показалось, что его доберман-пинчер по кличке Малыш посмотрел на него «как-то не так». После чего разгневанный хозяин забил своего питомца сковородкой. Избиение продолжалось до тех пор, пока соседи не вызвали милицию. Впрочем, когда прибыли стражи порядка, Малыш уже умер от многочисленных переломов черепа. В свете так называемого «Пригородного инцидента» милиция не стала арестовывать правонарушителя, ограничившись устным внушением…

Тема вошла в моду. Но это ненадолго. Скоро журналисты переключатся на что-нибудь другое, так всегда бывает.


Тогда я сразу же отыскал нужный мне дом. Его было трудно не узнать – возле него дежурила милицейская машина, а еще две машины, но только не милицейские, а обычные, катались туда-сюда по улице. Но в них тоже сидели милиционеры, это было видно.

Из тачки, дежурившей возле дома, высовывалась круглая морда служебной немецкой овчарки. Правильно сделал, что не взял с собой Бакса. Овчарка взглянула на меня с безразличной подозрительностью, а потом служебно гавкнула. Почуяла, что я не тот, кого следует опасаться, и утратила ко мне всякий интерес. Тогда я решил подшутить и отдал овчарке команду «Лежать!». Она послушно упала на пол автомобиля. Мозгов у нее точно не было, я в этом убедился.

– Сиди здесь, – велел я ей и двинулся к дому.

Дом как дом, только вот жалюзи на окнах. На всех. Ограда невысокая, как принято в любых пригородах. И белой краской покрашена. Полная идиллия. Я перепрыгнул через ограду и пошел вокруг дома. Трава была примята почти везде, но примяла ее наверняка милиция – улики искали. Скорее всего не нашли.

На заднем дворе я остановился и прислушался. Внутри дома находились два человека. Наверное, из милиции. Чего-то они ждали. Хозяев не было. Может, это они засаду таким образом устроили. Хотя какой смысл?

Я решил подобраться к ним поближе, послушать. Дверь, выходящая на задний двор, оказалась открыта. Я потянул ручку вниз и проник внутрь.

За дверью обнаружился небольшой коридорчик, а за ним кухня. На кухне и сидели милиционеры. Они пили кофе и жевали хлеб с колбасой. Молча. Я стал ждать. Они покончили с едой, закурили.

– За последних семнадцать лет это у нас первый случай, – сказал один.

Дверь на кухню была закрыта неплотно. Я осторожно приблизился и заглянул в щель.

Говорил старший. Он сидел за столом. Другой, помоложе, стоял рядом.

– Я слыхал, в других областях такое бывало, – сказал молодой.

– Бывало, – подтвердил старший. – Особенно на севере. И никогда никого не находили.

– Маньяк? – спросил молодой.

– Не знаю, – старший достал спичку и принялся ковырять в зубах. – Не знаю. Я раньше в столице работал, такого там понавидался! Когда сюда перебрался, мне здесь служба раем показалась… Много всего видел.

– Чего? – заинтересовался молодой.

– Всего, – снова сказал старший. – Ну, например, к вопросу о пропавших без вести. Есть такие места, в которых исчезают. Знаешь, сколько каждый год людей исчезает? Тысячи. И без следа. Как будто растворяются.

– Это ты про черные дыры?

– Ага. Тоже слыхал?

– Слыхал, – кивнул молодой.

– Но это газетчики их так назвали. А мы их называли заплаты.

– Заплаты? – переспросил молодой.

– Ага. Знаешь, на одежде заплаты? Иногда они отрываются. И в эти дыры проваливаются люди. Я видел однажды…

Старший открыл холодильник, налил себе воды и отпил большой глоток.

– Домой возвращался. А впереди меня девушка шла. И вот она заворачивает за угол. Я шагаю за ней, по пути ведь. Тоже заворачиваю. Смотрю – а никого нет. Переулок пустой. Длинный такой пустой переулок, просто две стены. Ни дверей, ничего вообще. А девушки нет. Исчезла. Я два раза по этому переулку прошел – пусто. Только мусор разный вдоль стен. А потом видел у нас в отделении ориентировку – разыскивается девушка, фамилия такая-то, возраст двадцать один год… Вот так.

Молодой тоже налил себе воды.

– Слушай, а чего с этим парнем-то? Ну, который в этом доме жил? Что случилось? У тебя ведь брат в больнице работает.

Старший ответил:

– У меня шурин в больнице работает – это раз. А два, все, что произошло в больнице, – тайна следствия.

– Да ладно, колись, делать-то все равно нечего, скучно здесь сидеть.

Старший помолчал, а потом все-таки выложил:

– Там темная история. Этот парнишка, на которого напали, он в коме пребывал. То есть в отключке полной. Никто не знал, когда он очнется. А он вчера и очухался. И как только очнулся, так сразу начал кричать. Ни слова не сказал, только кричал и кричал. Как ни пытались его остановить, ничего не получалось. Пришлось ему вколоть снотворного. Он проспал пять часов, проснулся и снова принялся орать. Его опять усыпили. И так три раза. В конце концов его отвезли в какую-то клинику, чуть ли не в саму Москву…

– Да уж…

– Это еще не все. Он поседел за ночь. Шурин рассказывал, что, когда его привезли, он был черноволосый, а когда увозили, белый, как соль. За ночь поседел.

– Так не бывает, за ночь не седеют…

– Седеют, уж поверь мне. И еще. Сдается мне, что все это только начало… Такое еще случится… Вот увидишь…

Молодой кивнул.

– Я рассказ в детстве читал, – вспомнил он. – Там вот такие же вещи происходили. А потом выяснилось, что это из другого мира существа ловушки расставляли. Кто исчезал, кто с ума сходил… А людишек они потом жрали.

– Не, – покачал головой старший. – Тут все не так просто… Тут что-то другое… Гораздо хуже… Или вот. Ты фильм про Фредди Крюгера видел? «Кошмар на улице Вязов»?

– В детстве видел, – улыбнулся молодой. – Смешное кино.

– Кино-то смешное, это точно… А у нас вот был почти такой же случай. Про СВС слыхал?

Молодой отрицательно покачал головой.

– СВС – синдром внезапной смерти, – пояснил старший. – У нас на участке было. Вдруг ни с того ни с сего стали умирать подростки. Лет девятидвенадцати.

– Во сне?

– Нет, не во сне. Но когда рядом никого не было. Родители уходят на работу, оставляют детей дома, а когда возвращаются – парень мертв. Без всяких следов насильственной смерти.

– И все? – молодой опасливо оглянулся.

– Не все. – Старший снова закурил. – Не все. В комнате с мертвым на стене находили как бы выжженное пятно. Размером с футбольный мяч. Просто обугленное пятно. На что мы только не думали. И на шаровые молнии, и на излучатели разные. Ученых приглашали – ничего. Так и не разгадали. Будто что-то приходило в отсутствие родителей, убивало и снова уходило.

– А потом?

– Потом родители кое-что придумали: они стали в каждой комнате видеокамеры расставлять. И смерти сразу же прекратились. Вот тебе и Фредди Крюгер. Сам, кстати, Фредди Крюгер тоже существовал. Но это в Америке было, не у нас.

– Теперь вот у нас чертовщина разная началась, – вздохнул молодой. – А как все хорошо было…

– Да, – согласился старший. – И прямо среди дня. Мальчишка качался на качелях, а потом, наверное, на него кто-то напал. Местный электрик проходил недалеко, услышал крики, но нападавшего не видел. Это он вызвал милицию…

– И мы ничего не нашли. Ни следов, ни улик. Собака след не взяла.

– Следы были, – возразил старший. – Только детские. Потом их затоптали, конечно…

– А чего тебе в этих следах? – спросил молодой. – Парень сходил к калитке и вернулся обратно. Вот на них внимания и не обратили.

– Просто никто не подумал, что следы могли ведь вести и от калитки к качелям. А разница здесь большая… Такие вещи замечаешь, если долго работаешь. Но теперь все равно уже ничего не узнать, парень в себя не приходит. И этот укус… Скорее всего собака, точной экспертизы пока нет.

– А почему не сообщалось об укусе?

– Паника ни к чему. И так в последнее время с собаками что-то творится…

– Что?

– Сводки надо хоть иногда читать… Случаи нападения собак участились, по всей стране. Если народ узнает, что и у нас такое началось, всех здешних собак перевешают. Это нам ни к чему. Если бы исследовать следы…

Когда они стали говорить про следы, я шагнул поближе к двери, поскользнулся на паркете и случайно открыл дверь.

Они уставились на меня, как на привидение. Я оглядел кухню с хозяйским видом. Неодобрительно глянул на сигареты и открытый холодильник.

– Ты кто? – спросил один, тот, что постарше.

Я не ответил. Старший поглядел на молодого:

– Ты, наверное, дверь заднюю не закрыл?

– Закрывал…

Они снова уставились на меня. Молодой даже положил зачем-то руку на кобуру. Я зевнул, решил, что это их успокоит.

– Что ты тут делаешь? – спросил старший.

– А тут мальчишка пропал? – вопросом на вопрос ответил я, решив сработать под дурачка. – Я слышал, что его пришельцы похитили, а у нас как раз кружок уфологии[11] организовался…

Они напряженно засмеялись.

– Иди отсюда, мальчик, – сказал старший. – Тут нельзя находиться.

– А фотографии можно сделать? Я подпишу – «Дом с привидениями». Можно?

– Нет мальчик, нельзя. Иди лучше, а то мы родителям позвоним.

– Жаль, – сказал я.

Я еще оглядел для порядка кухню, а затем сделал вид, что вышел на улицу, хлопнув дверью. На самом деле я остался в доме. Меня интересовало одно место во всем этом коттедже – детская.

Детские обычно всегда помещают на втором этаже, как у нас. Я отыскал лестницу и быстро вбежал наверх. Комнату я обнаружил сразу – поперек двери была натянута бумажная лента с запретительной надписью. Ленту я снимать не стал, прошел под ней.

Вся комната была заполнена всевозможными моделями летательных аппаратов, от истребителей до тяжелых грузовых вертолетов. Самолеты свисали с потолка, стояли на полках и даже на полу. На столе скучала недостроенная модель космического корабля, вокруг нее лежали инструменты и тюбики с клеем и красками.

Ничего интересного. Я осмотрел комнату раз, затем еще. И нашел. Под диваном, в самом углу, на это никто не обратил внимания.

Кучка грязных вороньих перьев. Как там, на холме, там, где я обнаружил Кики.

Я потихоньку спустился на первый этаж. Милиция продолжала болтать на кухне. Я выбрался из дома на двор, подошел к качелям. Ничего необычного. Два вкопанных в землю столба, между ними труба, к трубе на подшипниках прикреплены цепи. На цепях сиденье. Видимо, хозяин дома сам сделал. Вот на этих качелях паренек и качался. Качался и качался. Докачался.

Качели медленно болтались от ветра и поскрипывали. Это было очень грустно. Скрип качелей – самый грустный в мире звук…

Что-то заставило меня оглянуться. Какое-то чувство. Трудно описать. Я вдруг почувствовал, что мне надо оглянуться через левое плечо.

Я оглянулся.

Ничего. Угол двора. В углу два мусорных бака, несет чем-то тухлым.

Я направился к этой мусорке. Чем ближе я подходил, тем сильнее к запаху тухлятины примешивался еще какой-то. Когда до баков осталось шагов двадцать, я вдруг увидел. К крышке бака сбоку прилепилось черное перо. Я уже собрался вытряхнуть мусор и выяснить, что там за птица скрывается, как вдруг дверь открылась и на крылечке нарисовался молодой милиционер.

– Эй, что ты там делаешь? – крикнул он. – А ну, прекрати!

Молодой двинулся ко мне.

Бак уже почти подался, еще секунда – и все содержимое окажется на траве. И я узнаю, что это за птица…

– Стреляю! – неожиданно крикнул молодой.

Я осторожно, не делая резких движений, повернулся в его сторону. Он меня надул. Стоял с перепуганной рожей, а пистолета так и не достал. На его крик из дома вышел старший.

– Чего орешь? – спросил он.

– Парень в бак лезет.

– А тебе что? Может, он решил позавтракать?

– Не знаю… – Молодой расслабился. – А вдруг он там ищет чего-нибудь?

– Если он там чего и найдет, то лишь пару яблочных огрызков. Хотя…

Старший посмотрел на меня, подумал и сказал:

– А вообще-то ты прав. Нечего ему в бак лезть. Вдруг там какие-нибудь улики? А ну, вали отсюда!

И старший похлопал по кобуре.

Я сделал вид, что испугался. Вздрогнул и потрусил к калитке. Милиционеры вернулись в дом.

За калиткой я посмотрел направо, посмотрел налево. Решил возвращаться тем же путем, что и пришел.

Овчарка продолжала лежать на сиденье. Пробегая мимо машины, я услышал, как она тихонечко поскуливает. Я прекрасно знал, что означает это поскуливание. Так поскуливает собака, которой внезапно очень захотелось в туалет, но которая смертельно боится нарушить приказ своего хозяина оставаться на месте.

Безмозглая тварь. Преданная, но безмозглая. Мне стало ее жаль. Я вернулся к машине и сказал:

– Гулять!

Овчарка мгновенно выскочила из автомобиля и рванула к газону. Я отправился дальше.

Я не знал, что мне предпринять. Ничего серьезного я так и не нашел. Кучка перьев. Кучка вороньих перьев и мальчишка, который качался себе на качелях, а потом взял и с ума сошел. И стал седой за одну ночь.

Все могло быть. Я шагал, размышляя, что мне дальше делать. Как себя вести. Едва начатое расследование уже провалилось. И если говорить честно…

Внезапно я услышал за спиной быстрые легкие шаги. Кто-то бежал за мной и очень старался меня догнать. Я сделал вид, что шагов этих не слышу, а когда они приблизились уже на опасное расстояние, сделал обманное движение вправо и резко развернулся.

Это была овчарка. Овчарка остановилась и тупо на меня уставилась.

– Чего надо? – спросил я. – Еще тебе что-нибудь приказать?

Овчарка принялась мучительно думать. Мозги ее скрипели, выполняя непривычную работу. После почти минутного раздумья овчарка завыла.

Она выла на меня.

Собака выла всю ночь под окном, все прекрасно знают, что случается потом.


Глава IX

Чердак

<p>Глава IX</p> <p>Чердак</p>

С чего я вдруг полез на чердак? Все очень просто. Чердак в доме – самое загадочное место. Самое тайное, редко посещаемое и темное. Мне кажется, что для любого зла чердак гораздо привлекательнее, чем тот же подвал. В подвал всегда легко спуститься, залезть на чердак гораздо сложнее. А если еще чердак заколочен… На таком чердаке обязательно будут происходить всевозможные неприятные вещи. Там наверняка поселятся летучие мыши, совьют гнездо осы-убийцы или еще какие-нибудь малоприятные твари. Такой чердак – первое место, где надо искать опасность.

Но я бы, конечно, так и не собрался обследовать чердак, если бы не одно обстоятельство: утром, за завтраком Ли сказала, будто ей послышалось, что ночью кто-то бродил у нее над головой. Ма сказала, что Ли все это приснилось, а Па предположил, что это, наверное, мыши или крысы. Я же подумал, что крысы крысами, а чердак обследовать все-таки не помешает.

С утра я вышел на улицу и не спеша направился к молочному заводу. Завод находился в противоположной части города, и, чтобы добраться до него, мне пришлось обойти вокруг холма. Сокращать путь и пробираться через верхушку холма мне не хотелось. Я не стал ломиться через главный вход и двинулся сразу к служебной калитке.

Из сторожевой будки высунулся седой ирландский волкодав. С волкодавом связываться не хотелось, опасная животюга. Конечно, у меня в кармане есть молотый перец, красный и черный пополам. Но лучше миром.

– Пропустил бы, – сказал я волкодаву. – Хорошая собака.

Волкодав задумчиво повертел хвостом, потом отодвинулся в сторону. Всегда я умел находить общий язык с собаками.

Я вошел на территорию завода. То, что мне было нужно, располагалось справа. Это были большие баки, куда сливали прокисшую и уже ни к чему не пригодную сыворотку. Раз в неделю эти баки вывозили и сливали в озеро. Запах был точно такой, как у дохлой кошки. Я поморщился, унял тошнотворные рефлексы, набрал в легкие побольше воздуха, а затем зачерпнул палкой из бака желтой бурды вперемешку с червями и наполнил ею пакет. Пакет поместил в другой пакет, а затем в третий, но запах пробивался, пришлось закрыть все это еще и в банку. И все равно – крепкий устойчивый запах дохлой кошки. С таким запахом дома лучше не появляться. Впрочем, я и не собирался возвращаться домой до вечера.

Волкодав на проходной в этот раз на меня даже не посмотрел, сразу спрятался в своей будке.

До дома я добирался несколько дольше. Чтобы не пугать прохожих, пришлось пробираться по различным закоулкам и кустам. И то – возле трамвайного депо от меня шарахнулась дама с двумя болонками, а возле церкви я напугал старушку. Улицу Розы я обогнул с тыла и в нашу усадьбу пробрался через подкоп под изгородью.

Бакс встретил меня в саду, но сразу же принюхался и убрался куда-то в кусты, хотя собаки и любят всякую тухлятину, но дух, исходящий от меня, не смог выдержать даже Бакс. Это было хорошим знаком. Значит, большинство существ с обостренным нюхом даже не подойдут к источнику такого запаха.

Возле веранды меня увидела Ли. Она сразу же сморщилась и спросила:

– Ты где был? На помойке, что ли? Воняет как… как не знаю отчего…

– На молокозаводе был, – объяснил я. – Опарышей накопал, пойду сегодня на зорьке на озеро…

– Ты же вроде на рыбалку никогда не ходил?

– Часы, проведенные на рыбалке, не идут в счет жизни, – изрек я. – А я у одного пацана лодку арендовал. Рыбки вяленой хочицца.

– А у родителей отпросился? – прищурилась Ли.

– Не отпустят, – вздохнул я. – Ты им ничего не говори, может, они и не заметят…

– Я-то не скажу, но все это будет на твоей совести.

– Моя совесть с удовольствием примет еще одно отягощение, – ответил я. – Хочешь на опарышей посмотреть? Такие жирные, аппетитные…

Ли плюнула и пошла в сад, бродить под яблонями и повторять вслух для лучшего запоминания математические формулы – она готовилась к какой-то математической олимпиаде, и ее голова была забита математической чепухой.

Я немного посмотрел, как Ли бродит между деревьями, затем уединился в своей комнате и стал разрабатывать план проникновения на чердак.

Попасть на чердак изнутри дома было нельзя, Па давно заколотил обе лестницы – чтобы мы не шастали по крыше и не ломали себе ноги и головы. К тому же на чердаке было полно всякого старья, о которое можно было легко пораниться и получить заражение крови. Значит, на крышу придется забираться как-то по-другому.

С западной стороны дома имелась длинная приставная лестница, но она находилась прямо перед окном кухни, а мне не хотелось, чтобы меня видела Селедка. Оставался один путь – забраться на крышу гаража, с гаража перепрыгнуть на крышу зимнего сада, подняться по ней до трубы водостока второго этажа, затем вдоль этой трубы пройти до крыши третьего этажа, перебраться через нее, а там уже совсем близко – по козырьку и в слуховое окошко. Оно всегда открыто, для улучшения вентиляции.

Я надел кеды, прихватил банку с припасенной вонючей начинкой и отправился к гаражу. Мне повезло – Ма оставила свою машину во дворе, а это здорово облегчало мне задачу. Я вскочил на капот автомобиля, затем влез на крышу машины, оттуда перепрыгнул на крышу гаража. Между гаражом и зимним садом было метра два, я легко преодолел их. Дальше начались неприятности. Я пробирался по жестяному желобу, а он весь был почему-то забит мертвыми жуками-носорогами. Дождей не было уже давно, носороги высохли, сжались и представляли собой плотные черные комочки, хрустевшие под ногами. Не знаю, почему это произошло, почему умерли носороги… Умерли. Тогда многие умерли.

Я преодолел этот носорожий желоб и ступил на черепицу третьего этажа. Надо было взобраться вверх до конька, а затем спуститься вниз. Уклон был довольно крут, и в одном месте я даже поскользнулся и сполз вниз по крыше, но удержался.

С конька, с самой высокой точки дома, открывался отличный вид на озеро, на бухту и на лес на ближней стороне холма. Хотелось остаться здесь, посидеть, чтобы никто не трогал, чтобы никто не видел.

Но я перевалил через козырек и стал спускаться к слуховому окошку.

На чердаке пахло пылью, летучими мышами, нафталином. Этот запах был настолько сильным, что у меня зачесались глаза, я едва не чихнул. Пространство было завалено разной рухлядью: креслами, баками, старыми столами, одним словом, всеми теми вещами, которыми так богат каждый нормальный чердак. Я прислушался. Никого. Жаль, что со мной нет Бакса. Но затащить собаку на крышу довольно затруднительно…

Я прислушался еще.

Тихо. Никого нет. Надо выбрать место. Я осторожно, чтобы не наделать в пыли следов, обошел чердак по периметру. Возник соблазн спрятаться в старый флотский сундук, но это было опасно. Поэтому я укрылся в огромной куче старого тряпья, хранившегося зачем-то возле дымохода. Тряпье так густо пахло нафталином, что вряд ли она меня бы почуяла. К тому же на всякий случай я снял с банки крышку и вытряхнул на пол пакеты с тухлятиной.

Это было круче нафталина.

Мне пришлось долго ждать. Солнце промелькнуло в чердачном окошке, и почти сразу же стемнело. Вечер. Внизу, в гостиной растопили камин, по трубе за моей спиной пошло тепло, я пригрелся и чуть было не уснул. Мешала нафталиновая пыль, попадавшая в нос, – от нее мне хотелось чихать. Впрочем, может быть, я и уснул. Может, я засыпал вообще несколько раз в ту ночь, не знаю. Но когда в чердачное окно просунулась белая длинная рука, я не спал, все видел.

Рука ощупала раму. Появилась вторая рука. На чердак лезла Римма. С лицом у нее было что-то не так. Половину его закрывало мутное белое пятно, над ним горели глаза. Римма огляделась и запрыгнула внутрь. Она приземлилась сразу на четыре конечности, как кошка. Пятно дернулось, и я понял, что это такое. Это был кролик. Римма несла его в зубах – руки-то у нее были заняты.

Римма выпрямилась. Кролик снова дернулся, и Римма взяла его в руку. Кролик пискнул, и Римма свернула ему шею. Зверек безжизненно повис. Римма села на старый стол. Какое-то время она сидела не шевелясь, затем стала выдирать из кролика шерсть. Шерсть разлеталась клочками по полу, и очень скоро кролик остался совсем голым. Тогда Римма сорвала из-под крыши бельевую веревку, обмотала кролика за ноги и подвесила к потолочной балке. Затем сделала быстрое движение, что-то блеснуло в воздухе, и я почувствовал, как по чердаку поплыл тяжелый запах… Римма села на пол почти под кроликом.

Дальше я не стал смотреть. Мне стало противно, и я закрыл глаза.

Я лежал под ворохом затхлого тряпья и слышал, как капает кровь, как бьют о доски капли. А иногда эти удары сопровождались странными скрежещущими звуками, будто кто-то возил по дереву гвоздем.

Вдруг что-то ужалило мою ногу. Может, это был паук, а может, просто нога затекла. Было больно. Моя нога дернулась совершенно непроизвольно, сама собой. Рваный кожаный сапог, лежавший прямо перед моим носом, упал на пол. Я задержал дыхание и открыл глаза.

Римма поднялась с пола. Она слушала. Ее лицо было все перемазано черным. Или красным. И в этом месиве знак, о котором рассказывал старый истопник Сухой, выделялся особенно отчетливо. Челюсти, скулы, глаза, переносица сошлись под нужным углом, что придавало лицу злое и хищное выражение.

Римма понюхала воздух, но меня так и не нашла – помог мой визит на молокозавод и эти пронафталиненные тряпки. Она решила, что на чердаке никого нет, подняла руку и сорвала кролика из петли. Кролик был какой-то тряпичный, будто выжатый. Римма сунула руку за пазуху, вытащила горсть черных перьев и дунула на ладонь. Перья разлетелись черным снегом. Римма поводила ноздрями и шагнула назад к окну. Постояла с минуту, послушала. Затем выпрыгнула.

Я остался на чердаке один и просидел на нем до утра под кучей ветхого барахла рядом с каминной трубой. Не мог заставить себя выйти.

Когда стало светать, я выбрался из своего укрытия. В том месте, где сидела Римма, на полу, прямо под потолочной балкой, был вырезан незнакомый мне символ. Неровный круг, пересекающийся под разными углами косыми полосами-бороздами. Поверх бороздок дерево было тщательно выкрашено красным. А вокруг разбросана выдранная кроличья шерсть и вороньи перья. Сильно пахло железом. Зачем Римма вырезала этот круг? Зачем она вырезала его именно здесь? Чем она его вырезала?

И внезапно я понял, почему Римма вырезала круг именно под потолочной балкой. Я еще не знал тогда, что означает этот символ и зачем его ставят, но почему он располагался именно тут, я понял.

Он располагался прямо над комнатой Ли.

Я поглядел на круг. От него исходила какая-то неприятная теплая энергия, мне было не по себе рядом с ним, и я поспешил убраться.

Спустившись с чердака, я сразу вернулся в дом. Все было в порядке. Все были дома. Даже Римма. Она отдыхала. Лежала то ли на полу, то ли на кровати. Проходя мимо ее комнаты, я почувствовал, как от нее пахнет кроликами. Теперь от нее будет еще долго пахнуть кроликами…

Я вспомнил о кроликах и решил их навестить. Кликнул Бакса. Бакс появился не сразу, сонный и перепачканный в какой-то тине.

– Пойдем кроликов проведаем? – предложил я. – Давно у них не были.

Бакс согласно вильнул обрубком хвоста.

Не знаю, откуда здесь у нас появились кролики. Видимо, сбежали откуда-то и прижились. А Ма и Па не стали их травить, вот на задворках сада и образовалась небольшая кроличья колония.

Сейчас в кроличьем углу было пусто, хотя сами кролики и находились на месте, в норе. Бакс слышал их и приветливо повизгивал, вызывая на поверхность.

Но кролики не показывались. Выход из норы был разрыт. Земля раскидана вокруг крупными комьями.

Я постучал каблуком по земле, обычно после этого кролики высовывали наружу свои мордочки. Но сейчас они не ответили. Мне подумалось, что кроликам, должно быть, совсем худо. Они ведь такие маленькие и беззащитные, единственное спасение для них – бегство. Но и убежать удается не всегда. И не от всех.

Я позвал кроликов еще раз. Бесполезно. Кролики были заняты. Они копали ход, ведущий прочь от нашего дома.

Мне здесь было больше нечего делать, мы с Баксом выбрались через лаз на улицу и побежали к озеру. После сегодняшней ночи надо было хорошенько помыться.


Глава X

Интервью с Коляскиным

<p>Глава X</p> <p>Интервью с Коляскиным</p>

Я снова смотрю телевизор, местную программу. А что мне еще в этой камере делать? По телевизору показывают доктора Коляскина. Доктор Коляскин сидит в студии и отвечает на вопросы какого-то студенистого суетливого репортера. Репортер хочет прославиться и задает специально придуманные подлые вопросики.

– Доктор, вы знаете, что в связи с так называемым «Пригородным инцидентом» по стране прокатилась волна демонстраций под общим лозунгом: «Остановим собак-убийц»? К тому же под угрозой срыва оказалась федеральная программа опекунства и усыновления детей-сирот…

Коляскин – наш домашний доктор. В смысле домашний доктор семьи Ли. И его отец был доктором, и его дед, и прадед, наверное, тоже. Говорили, что какой-то из предков Коляскина лечил чуть ли не самого Петра Первого и за это был жалован казной и землями. Так что Коляскин – потомственный доктор. Он, кстати, и животных может лечить, если возникает такая необходимость. Бакса он смотрел.

– Не вижу причин делать из одного частного случая какие-то далеко идущие выводы, – говорит доктор. – Я могу сказать, что за сорок лет моей практики это всего лишь пятое происшествие. И первый случай с летальным исходом. И тысячи семей усыновляют детей-сирот и живут счастливо. В то время как на наших дорогах в автомобильных катастрофах гибнет в среднем по пять человек в день. Женщин, мужчин, детей и стариков. И никто не проводит демонстраций с целью запретить автомобили…

Репортер согласно кивает.

– Допустим, – говорит он, – допустим. Но как должно реагировать на подобные случаи общество? Как в конце концов должно реагировать на подобные случаи правительство?

– Я убежден, что ни общество, ни правительство не должно реагировать на данный конкретный случай никак. Не будет же правительство строить над каждым городом купол из-за существования вероятности падения метеорита?

Репортер не находит, что на это ответить. Тогда он задает самый подлый вопрос изо всех, что можно придумать:

– Вы ведь наблюдали этого мальчика? Можно ли было предотвратить трагедию?

Доктор Коляскин отвечает не сразу. Он протирает очки, массирует пальцем переносицу. Потом говорит:

– Да, я был домашним врачом в этой семье. И наблюдал за ребятами. За девочкой. А как появился мальчик, так и за мальчиком. Нормальный парень, я не заметил никаких отклонений ни в умственном, ни в физическом развитии.

– Вы хотите сказать, – продолжал репортер, – вы хотите сказать, что все произошло абсолютно неожиданно? Без причин? Что любой ребенок в любой момент может превратиться в злобного кровожадного монстра?

– Я не хочу этого сказать, – устало отвечал Коляскин. – Я хочу сказать, что этот случай – отнюдь не система. Это исключение, лишь подтверждающее, что подавляющее число детей, в том числе и усыновляемых детей, вполне нормальны.

– Хочу напомнить телезрителям, – нагло перебил репортер, – что убийцу с улицы Розы зовут…

– Этот случай очень нетипичный, – терпеливо объяснял Коляскин, – этот случай надо еще долго и тщательно изучать. Во всем этом деле довольно много неувязок. Я попытался проанализировать некоторые из них. Почему никто не обращает внимания на довольно-таки странные детали?

– Какие, например? – Репортер аж подпрыгивает от предвкушения сенсации.

Доктора Коляскина камера берет крупным планом.

– Например, следующие. – Доктор заглядывает в записную книжку. – В газетных статьях никто ни разу не написал, что в той семье, в которой раньше жила та приемная девочка, произошел очень похожий случай. Удочерившая ее женщина пыталась Римму убить, правда, неудачно. А сама повесилась.

– На что вы намекаете? – спрашивает репортер.

– Молодой человек, – не выдержал Коляскин. – Я не ваша подружка, чтобы вам на что-то намекать. Я излагаю факты. А факты таковы. Доказано, что на трех человек в нашем городе кто-то напал. Какое-то существо. Какое точно – неизвестно. Все пострадавшие оказались в больнице с сильнейшими психическими расстройствами…

Значит, Ли все-таки попала в больницу. Зато она жива. А кошмары… У всех есть свои кошмары.

Коляскин излагал:

– После того как задержали этого парня с собакой, все стали считать, что нападения – их рук дело…

– Это ведь логично, – ввернул журналист.

– Зачастую логика не работает, особенно в таких случаях. Следы укусов обнаружены во всех случаях, это верно… Но неужели вы считаете, что нападение собаки может испугать человека так, что он уже больше месяца не может говорить, принимать пищу и спать? Кстати, до сих пор нет данных об исследовании останков Риммы. Почему? Но даже без этого можно сказать, что случай несколько не укладывается в схему собаки-убийцы и ее хозяина. Как вы все знаете, в последнем нападении участвовали этот мальчик, Сеня, и его пес. Бакс. Что произошло с хозяином, знают все. Его задержали, и сейчас он ждет специальной комиссии, которая определит степень его вменяемости…

Коляскин налил из бутылочки воды и выпил.

– Бакс, собака, погиб во время нападения. Но никто не обращает внимания, как именно погиб Бакс.

– А как погиб Бакс? – спросил ведущий.

– От перелома позвоночника.

– То есть там, в саду, был еще кто-то, кто сломал позвоночник такой крупной собаке?

– Эксперты утверждают, что никого в саду больше не было. – Коляскин снова налил себе воды. – Только Лиза, хозяйская дочка, Римма, этот парень. И Бакс. Потом прибежала экономка. И все.

– Следовательно, по вашей версии можно предположить, что позвоночник собаке сломала одна из девочек?

Коляскин не ответил.

– Как одиннадцатилетняя девочка смогла расправиться с собакой, которая даже весит больше ее? Которая сильнее ее в несколько раз?

Коляскин пожал плечами.

– Я не делаю выводов, – сказал он. – Я просто сопоставляю факты и рассуждаю логически. Выводы пусть делают другие. Сама себе собака сломать позвоночник не может. Хозяин свою собаку тоже не будет убивать. Следовательно, это сделала одна из девочек. Если продолжать рассуждать логически – собака напала только на Римму, Лизу, дочь хозяев, она не тронула. Значит, объектом нападения изначально являлась Римма. Отсюда: сломать позвоночник Баксу могла тоже лишь она.

– Но это ведь тоже невозможно! – воскликнул ведущий. – Это совершенно невозможно!

Коляскин согласно кивнул.

– Это невозможно. Далеко не каждый взрослый человек способен на такое. Поэтому я и не делаю никаких выводов. Кстати, сейчас я вдруг вспомнил немаловажную деталь. Буквально за день до случившейся трагедии Сеня приходил ко мне. Меня самого дома не было, но моя супруга утверждает, что парень находился в ужасном состоянии. Видимо, за несколько часов до визита его пытались задушить. Скорее всего струной от рояля или чем-то подобным. Так что версия о ревности, самая востребованная, кстати, нашей печатью, эта версия, на мой взгляд, не совсем состоятельна…

– Удивительно! – совершенно невпопад восклицал ведущий. – Какие вы все-таки можете сделать выводы по поводу всего этого?

Коляскин качал головой.

– Я устал повторять, что не собираюсь делать никаких выводов. Я могу лишь предположить, что определенным силам не выгодно разобраться в данном происшествии. Следовательно, им зачем-то нужен этот «Пригородный инцидент». Кому-то очень выгодно, чтобы с наших улиц исчезли привычные нам четвероногие спутники жизни. Не говоря уж о программе усыновления сирот, оказавшейся на грани срыва…

– И кто эти закулисные силы?

– Не знаю. Предполагать можно все, что угодно. Я хочу сказать одно. Человек и собака идут рука об руку уже почти тридцать тысяч лет. Собака всегда помогала человеку. Во время войны погибло около двадцати тысяч служебных собак. А сейчас их хотят запретить. Зачем это надо, я не знаю. И еще. В нашей стране огромное количество сирот. Что-то около трех миллионов. И едва эта ситуация стала как-то разрешаться, едва программа усыновления сдвинулась с мертвой точки, как тут это…

Коляскин закинул ногу на ногу и стал с улыбкой смотреть в камеру.

– Откровения известного в нашем городе доктора Коляскина поистине сенсационны! – выдал ведущий в микрофон. – Возможно, действительно еще не все стороны «Пригородного инцидента» стали достоянием общественности…

Началась реклама. Мне стало смешно: рекламировали собачий корм. Для крупных и жизнерадостных собак.


Глава XI

Ведьмин глаз

<p>Глава XI</p> <p>Ведьмин глаз</p>

Ли отправилась на математическую олимпиаду. Ма с ней. Па поручил меня и Римму Селедке, а сам уехал в свою фирму, сказав, что пришло время как следует погрузиться в работу. Как следует – это значит дня на три.

Это развязало мне руки. Теперь мне не надо было опасаться за Ли и Ма. Оставались Па и Селедка, но я не думал, что Римма с ними что-то сделает. Во всяком случае, пока. У нее другие планы. К тому же в доме есть Бакс. Он умен и исполнителен. Я приказал ему следить за порядком, пока меня не будет. Бакс обещал следить.

Я изучил карту области, висящую на стене в столовой, выяснил направление и номер автобусного маршрута. Я рассчитывал, что до возвращения Ли и Ма я успею. Во всяком случае, должен успеть. Запасов никаких я с собой не взял, просто перед дорогой я как следует подкрепился, попил минеральной водички, съел каких-то добавок, улучшающих мозговую деятельность. И отправился на вокзал.

Мне нужен был маршрут на север. На самом деле у нас попасть на автобус довольно легко, даже не имея много денег. А у меня были деньги. Мне полагалась небольшая пенсия от государства, я говорил, к тому же Па всегда выдавал мне и Ли карманные деньги. Я дошел до первого светофора и, когда показался нужный мне автобус, поднял руку. Водитель пустил меня в салон за треть цены.

Я отыскал свободное место, удобно устроился, завернулся в куртку. Было тепло, безопасно, и я уснул.

Через шесть часов автобус остановился у нужной станции. Водитель разбудил меня, и я вышел на улицу. Перекусил в кафе булочками с сосисками. Потом осмотрелся.

Станция почти не изменилась. Заправка, кафе, домик напротив. Водокачка. Вокруг поля и невысокие холмы. В таких холмах живут эльфы и всякая другая волшебная мелочь. Еще в таких холмах обязательно должны водиться оборотни. Если они существуют на свете, то обитают именно в таких вот маленьких городках. Я взглянул на вывеску кафе. Кафе называлось «У дороги». Как и раньше. Если бы оно называлось «У разорванного ягненка», то я бы точно сказал, что здесь водятся оборотни. Но оборотней все-таки не бывает. А может, и бывает. Если бывают такие, как Римма, то вполне возможно, что есть и оборотни. А может, это вообще одно и то же. Мой старый дом вон за тем холмом, три километра.

Мне вдруг захотелось остаться тут. Уйти в поля и жить в них. Вырыть нору, встречать в ней осень и смотреть, как падают вокруг желтые листья. Но я не мог здесь остаться. Я купил бутылку лимонада и зашагал по дороге.

Через полчаса быстрого хода я добрался до нашей старой усадьбы.

Дом был пуст. Окна и двери заколочены, тропинки заросли сосенками и можжевельником. Все уехали. Видимо, детский дом перевели в другое место. Я проехал четыреста километров впустую.

Сначала я хотел вернуться на автовокзал, но потом вспомнил, что автобус будет только завтра. Ночевать на вокзале не очень хотелось, и я решил остаться в усадьбе, отодрал доски от двери и вошел внутрь.

Дом был пуст. Я поднялся в свою старую комнату. В комнате – ни мебели, ни обоев, ничего. Пусто. Даже газет нет, чтобы постелить на пол. Спать нельзя. Тут я вдруг вспомнил, что в котельной наверняка остались дрова, топчан и какая-нибудь телогрейка, а значит, мне вполне можно переночевать там.

Котельная была открыта. И топчан был. И поленица дров вдоль стены. Я быстро растопил огонь в котле, нагрел помещение, вскипятил в консервной банке воды и устроился на топчане. Да, еще дверь, дверь я припер ломом.

Мне было, с одной стороны, хорошо, с другой – как-то не по себе. Хорошо оттого, что я будто вернулся домой, пусть не совсем в свой, но все-таки в дом. А не по себе потому, что я был один. Я – и холмы со всех сторон, а в холмах кто только не водится…

Я выпил кипятку, закутался в ватник и стал старательно засыпать. Но не получилось. Сначала мыши мешали, затем прогорели дрова, и мне пришлось вставать и подбрасывать в топку поленья.

А потом в дверь постучали.

Сначала я решил, что мне послышалось, но стук сразу же повторился.

– Кто? – спросил я.

– Я, – ответил детский голос.

Я вскочил с топчана. Детский голос ночью, в заброшенном доме… Ненормальность какая-то. У меня промелькнула даже идея, что это Римма меня выследила здесь.

– Не бойся, – сказал голос. – Я Леха.

– И что?

– Я сын Сухого.

– У Сухого не было никакого сына.

– Был, – заверил меня голос. – Еще когда папка тут работал, я был. А потом, когда детдом закрыли, папка к нам в деревню переселился.

– Какой у него руки нет, правой или левой? – спросил я.

– У него обе руки есть, – ответил этот Леха.

Я убрал лом и открыл дверь. В котельную протиснулся парень в таком же, как у меня, ватнике и в огромных солдатских сапогах. В руках у парня было такое же огромное ружье.

– Ружье убери, – сказал я. – А то еще выстрелишь.

– Тебя как зовут? – Леха поставил ружье в угол, уселся у котла и стал греть руки.

Я назвался.

– А я Леха. А это карабин.

– Ты уже говорил, что ты Леха. Значит, ты сын Сухого?

– Ага. Сначала отец присматривал за вашим домом, а потом он болеть стал, не мог уже. Мне велел присматривать. А год назад помер он, похоронили его тут недалеко на холме. Ну, а я все присматриваю…

– Я не воровать пришел.

Леха усмехнулся:

– Тут воровать больше нечего, все уже своровали. Мне отец сказал – если кто вдруг вернется, ты помоги ему. Тебе что-то нужно ведь, да?

– Я хотел кое-что спросить. Узнать кое-что…

– Ты хочешь спросить о ведьме?

И Леха улыбнулся.

По спине у меня побежали мурашки.

– Почему ты решил, что о ведьме? – спросил я.

– Не знаю. У тебя лицо такое. Испуганное. Я видел такие лица…

Леха посмотрел на дверь и снова припер ее ломом.

– Такие лица бывают у тех, кто встретился с ведьмой.

– Почему ты называешь их ведьмами?

– Значит, я угадал. – Леха взял свой карабин, клацнул затвором, выщелкнул из магазина патрон.

Патрон блестел, в отблесках печи он казался красным и острым. Красивая вещица.

И вдруг Леха резко кинул его мне.

Я уклонился, патрон стукнулся о поленницу и скатился на пол.

– Ты чего? – Я нагнулся и поднял патрон с пола.

Леха внимательно смотрел на меня.

– Чего кидаешься? – снова спросил я.

Леха не ответил. Я хотел вернуть патрон ему, но потом решил оставить себе и спрятал его в карман.

– Ты меня извини. – Леха снова приставил карабин к стене. – Я сказал, что отец умер, это не совсем так. Он не умер, он пропал в лесу.

– Как?

– Это длинная история…

– У нас до утра полно времени. – Я подбросил в печку дров. – Что может быть приятнее сказки, рассказанной ночью?

– В этих сказках мало приятного, – ответил Леха. – Это страшные сказки. Но ты ведь приехал, чтобы их слушать. Так что слушай.

Леха сделал паузу, я услышал, как где-то в холмах жутко кричит настигнутый совой заяц, затем Леха стал рассказывать:

– С тех пор как закрыли приют, отец перебрался в поселок, он там, возле реки. Стали мы жить хорошо, отец устроился на лесосеку, получал он тоже хорошо. Работа посменная была, сутки работаешь, трое отдыхаешь. Они на вездеходе уходили на делянку, вырубали ее, а потом возвращались. Все было вроде нормально, а затем вдруг случилось. Однажды отец вернулся из леса какой-то неспокойный. Ни обедать не стал, ни в баню не пошел, а сразу принялся что-то искать. Мать спрашивала, чего он ищет, а он не отвечал. Злой стал, перерыл весь дом. Но, видимо, так и не нашел. На следующую смену он отправился, прихватив карабин. Вот этот как раз. Потом вдруг стали дети пропадать. Найти не могли. Нет, сначала стали пропадать животные, но на это внимания никто не обратил, мало ли, собака в лес убежала или корова там заблудилась. Все бывает. А затем дети. Трое. Пошли за грибами, недалеко пошли, совсем рядом, за реку. Искали, почти десять дней искали, бесполезно все, потом решили, что в болото провалились. И отец мой тоже искал, правда, не со всеми вместе, а где-то сам, отдельно. Четыре дня из тайги не вылазил, а вышел – сам не свой. Рука обмотана тряпкой, кровоточит. Мать стала спрашивать, что произошло, а отец сказал, что волк на него напал, еле отбился. И снова принялся дом перетряхивать. А потом будто вспомнил что-то, заорал радостно и убежал, а через два часа вернулся с каким-то свертком. Мать спросила, что это, но отец не ответил, ушел в сарай и до вечера там копался.

Утром в поселок приехала милиция, и мы узнали, что ночью пропал еще один парень. Причем даже непонятно, как, родители говорили, что на ночь и двери, и двор закрывали, а все бесполезно. Люди собрались и опять пошли искать в лес, со всего поселка собрали рабочих и из соседнего тоже. А отец почему-то не пошел. Весь день что-то делал по хозяйству, вечером курицу зарезал, зажарил, пообедали мы, спать легли.

На следующий день отец проснулся рано и принялся собираться в путь. Матери сказал, что у него есть идея одна. Когда собрался, подошел ко мне и сказал, что хочет поговорить, но не дома, а на улице. Он привел меня сюда. И все рассказал. Про ведьм. Но он их называл не ведьмами, а лесными людьми. Отец сказал, что в день, когда пропали ребятишки, он нашел в лесу одну вещь. И сразу понял, что скоро что-то случится. А на следующий день он встретил лесного человека. Он его сразу узнал, потому что…

– Потому что глаза, скулы, форма челюстей образуют на лице…

– Знак, – закончил Леха.

– Точно, – кивнул я. – Знак. Звериную сущность выдающий.

– Ага. Леспромхоз продвинулся слишком далеко в тайгу и потревожил лесную тварь. И она пришла к людям в поисках еды. Отец рассказал мне про них и рассказал про то, как их можно отличить и убить. Отец развернул тот сверток, что он принес. В нем был обрез и несколько патронов. Пули на каждом патроне были исписаны маленькими значками. Я спросил, что это, отец сказал, что он не знает, но эти значки убивают лесных людей. Это какой-то древний заговор. Он оставил мне два патрона, а остальные зарядил в обрез. Там, в глубине болот, есть небольшой островок, сказал отец. На этом островке обитает эта тварь. Он сказал, что попробует ее подкараулить и убить. Я спросил, где, если что, нам его искать, отец ответил, что искать его не надо, если он сможет, он вернется сам. Он ушел в лес и не вернулся. Но детишки пропадать перестали. Через год один охотник наткнулся в лесу на отцовскую куртку, ее мы и похоронили. И все.

Я вспомнил Сухого. Сухой сделал все, как надо.

– Отец сказал, что лесные люди боятся вот этих значков, огня и собак. Еще он сказал, что некоторые лесные люди научаются жить среди обычных людей. Они могут до какого-то времени контролировать свой голод, но потом все равно начинают убивать. И что я, если встречу такого человека, должен буду его прикончить. Потому что их все больше и больше…

– И ты встречал их?

– Нет, – ответил Леха. – Пока не встречал. К счастью. Но однажды видел по телевизору. Видел. Это очень известный человек, я даже не хочу его называть…

– А где твоя собака? – спросил я.

Леха сдвинул лом и щелкнул языком. Через секунду в дверь вдвинулась здоровенная немецкая овчарка. Овчарка понюхала воздух и посмотрела на Леху. Леха кивнул. Овчарка подошла к хозяину.

– Он на улице охраняет, – пояснил Леха. – Отец говорил, что любая собака ведьм чувствует за километр, поэтому я всегда хожу с Волком.

Леха потрепал овчарку по голове.

– А с тобой что случилось? – спросил Леха. – Ты знаешь ведьму?

– Знаю, – сказал я и рассказал Лехе свою историю.

Леха слушал, почесывая за ушами Волка.

– Ты уверен, что она такая? – спросил он после того, как я закончил.

Я не был уверен.

– И что мне делать?

Леха не ответил.

– Ладно, давай спать. – Леха стал устраиваться на топчане. – Спать надо. Мы маленькие дети, нам хочется бай-бай…

– После твоих сказочек уснешь… – сказал я.

– Спи. – Леха зевнул. – Сон полезен…

Леха поворочался немного, потом неожиданно захрапел. Я думал, что мне не удастся уснуть, но я уснул. Иногда я одним глазом просыпался и слышал, как за стеной медленно бродит Волк, охраняя нас от ночных гостей. Окончательно проснулся я лишь утром, когда встало солнце. Спина болела, и я с трудом смог выпрямиться и сесть. Огляделся.

Лехи в котельной не было.

Я встал и вышел на улицу. Леха делал зарядку. Он нашел где-то ржавый огнетушитель и теперь приседал, держа огнетушитель на вытянутых руках. Волк сидел рядом.

– Привет. – Леха бросил огнетушитель. – Как настроение?

– Веселое, – сказал я. – Только спина болит. Слушай, я вчера забыл спросить, кто они такие? А? Ну эти, лесные люди?

– Не знаю точно. Разное говорят. Ты про виндиго когда-нибудь слыхал?

– Нет, – ответил я.

– Это очень старая американская легенда, ее мало кто знает. Потому что сейчас почти не осталось лесов. А когда леса были, про виндиго знали все. Виндиго – это пожиратель лосей. Я про него прочитал в библиотеке. Мне кажется, что лесной человек – это и есть виндиго. Внешне он, как человек, его почти нельзя опознать с первого взгляда, ну, если не умеешь знаки читать. Виндиго появляется в лесу и убивает всех лосей. Он очень, очень сильный, он разрывает лосей на части. Затем он поедает всех медведей, потом всех волков, а затем и других зверей, помельче. А когда ему больше нечего уже есть, виндиго переключается на людей. Человек идет в лес и в самой чащобе встречает или больного старика, или ребенка. Как он там оказался? Человек не думает, он приводит ребенка к себе домой. А наутро обнаруживает, что все его собственные дети умерли. Задохнулись. А этот сидит как ни в чем не бывало и улыбается такими остренькими зубками. И потом его уже очень трудно остановить…

Леха замолчал.

– Это виндиго? – спросил я. – Римма – это оно?

Леха не ответил.

– Как? – спросил я. – Как его… ее остановить? Осиновый кол… Или серебро в горло…

– Не пойдет, – ответил Леха. – Не успеешь. Оно очень сильное и быстрое. Тут надо стрелять.

И Леха поднял карабин, прицелился, выстрелил. Пуля срезала ветку.

– Мне не из чего стрелять, – сказал я. – Но у меня есть собака.

– Собака – это хорошо…

Леха выбросил гильзу, подобрал, покидал на ладонях и сунул в карман.

– Собака – это здорово… Пойдем, погуляем? Заодно до остановки тебя провожу…

Волк насторожил уши и оглядел округу. Леха подозвал овчарку и двинулся в перелесок между холмами. Я за ним.

Почти сразу мы оказались в самом настоящем сосновом лесу.

Леха шагал быстро и уверенно, ориентируясь по только ему заметным приметам, так передвигается человек, хорошо знакомый с лесом, походами и всяческими путешествиями. Я едва за ним поспевал. Волк кружил вокруг нас, то исчезая, то выныривая из-за деревьев. Хорошая собака.

Вдруг Леха резко остановился. Он поглядел по сторонам, послушал, затем сел на мох. Волк встал у него за спиной.

– И что? – спросил я.

– Смотри.

Леха сдвинул карабином пласт мха. Под мхом открылся чистый желтый песок. На песке лежала странная вещь. Две челюсти, судя по размерам, собачьи. Челюсти были связаны черными веревочками и образовывали кольцо. По бокам этого кольца были привязаны вороньи перья и засохшие кусочки мяса. Что-то эта дрянь мне напомнила, только сразу я не сообразил, что именно.

– Что это? – спросил я.

– Это смерть, – ответил Леха. – Самая настоящая смерть.

Я хотел было взять эту штуку, но Леха крикнул:

– Не смей! Это нельзя трогать. Лучше не трогать, даже сейчас… Тот, кто его трогает…

Леха замолчал.

Я пожал плечами. Предмет выглядел омерзительно, но никак не угрожающе. Я все думал, на что он похож…

– Это ведьмин глаз, – пояснил Леха. – Черный ловец. Обычного ловца плетут из волос хвоста белой кобылицы и перьев из хвоста галки. Этот сделан из собачьих челюстей, вороньих перьев и собачьих языков. Он притягивает кошмары и сводит людей с ума. Они начинают делать то, что хочет оно. Это существо. Люди становятся его рабами, уходят в лес, и оно ими питается, пьет их жизненную силу. А если не уходят, то у них начинаются разные болезни и они умирают. Потому что жить рядом с ведьминым глазом нельзя. Это конец.

Леха кивнул на предмет.

– Я нашел его в лесу, – продолжил он. – Уже после того, как отец пропал. Этот и еще несколько других. Вокруг поселка были развешаны. Я их поснимал и закопал.

Леха накрыл ведьмин глаз мхом.

– А почему ты этот не закопаешь? – спросил я. – Или не сожжешь?

– Сейчас он безвреден. – Леха прижал мох, и теперь никто не смог бы ничего обнаружить, просто мох. – Он опасен только тогда, когда рядом есть его хозяин. А так просто плетеная дрянь. Ты у себя такого не видел?

– Нет, кажется, – ответил я. – Хотя я и не искал…

– Поищи. Поищи, пока не поздно. Они разные бывают…

Леха встал, осмотрелся и зашагал между деревьями. Я за ним.

– А ребят тех нашли? – спросил я. – Тех, которые пропали? Тогда, когда Сухой… отец твой… исчез…

Спросил, хотя и предвидел, какой будет ответ.

– Нет, – ответил Леха. – Не нашли. Сам понимаешь, этим, из леса, нужен был более сильный ведьмин глаз… Собачьи челюсти для этого не очень подходят… Настоящего черного ловца можно сделать… ну, сам понимаешь…

– Понимаю.

– Тут она рисунком не обойдется…

Мне не хотелось думать, из чего можно сделать настоящего черного ловца.

– Я не знаю, что тебе посоветовать. Если бы на твоем месте был я, я бы, наверное, ушел. В конце концов это не твоя семья. Вместе с ним, с этим существом, приходит смерть. Ведьма убивает всех, до кого сможет дотянуться… Ей нужно только время. Начинает с самых беззащитных. Если в твоем доме есть еще дети, она начинает с них. Она вообще детей… любит. Скоро в твоем доме начнут болеть. Поэтому уходи.

– Я не могу уйти, – сказал я. – Не могу.

– Тем хуже для тебя. – Леха зевнул. – Вон там, через сто метров, дорога и остановка.

Я еще немного посмотрел на него и на Волка, а потом пошагал прочь.

– Эй, – позвал Леха. – Подожди еще минутку.

Я обернулся. Леха подошел ко мне.

– Я еще кое-что вспомнил. Как можно отличить ведьму. Кроме знака на морде. У нее ноги как руки.

– Как это? – не понял я.

– Она может действовать ногами так же, как и руками. Забирается на сосну, затем прыгает вниз, на спину лося. И разрывает его на части. Так в книжке было написано. И еще запомни.

Я слушал.

– У него преимущество перед тобой. В него не верят. А ты есть. И у тебя есть собака. С когтями и зубами. С устрашающей мордой.

– Что ты хочешь сказать?

– Когда у нас стали пропадать дети, – сказал Леха шепотом, – все решили, что это собака. Что собака их убивает…

Я все понял.

– Мир гораздо темнее, чем нам кажется, – произнес Леха на прощание. – Ведьмин глаз открыт. Корабль из когтей и волос уже спущен на черную воду…

Далеко на трассе показался автобус. Я пожал руку Лехе и побежал через лес к дороге.

В правом кармане моей куртки подпрыгивал длинный теплый патрон, острый, исписанный мелкими закорючистыми значками.


Глава XII

Ночь после праздника

<p>Глава XII</p> <p>Ночь после праздника</p>

Пассажиров в автобусе было мало, я сел в кресло и стал смотреть в окно, иногда поглядывал на попутчика.

Сначала он читал газету, затем отложил ее и принялся смотреть в окно. Газета лежала передо мной, и я ее немного почитал. Но ничего интересного там не писали, все как обычно.

– У меня тоже была собака, – неожиданно сказал попутчик и отвернулся от меня к окну. – Я сразу узнаю тех, у кого есть собака. У тебя есть. И у меня была. Мне тогда было десять лет. Я целый год копил, подрабатывал в гараже, в порту даже. Помощником грузчика. Смешно – я когда-то работал помощником грузчика… Так вот, я накопил денег и пошел в зоомагазин. А там как раз были щенки. Они бегали в таком стеклянном загоне с опилками. Я сразу увидел своего пса. Он сидел чуть в сторонке и смотрел на меня. Я его и купил.

Попутчик постучал по стеклу пальцами.

– И мы жили с моей собакой девять лет. Я ей мог все рассказать, и она меня всегда понимала. Она меня провожала в школу и встречала, когда я возвращался. Даже когда я сломал ногу и лежал в больнице, она ждала меня под окном. А однажды у нее случился заворот кишок, так я неделю рядом с ней просидел, школу забросил. Это было здорово. А потом я встретил одну девушку. Девушке моя собака не понравилась, они как-то сразу невзлюбили друг друга. А мне казалось, что я эту девушку очень люблю. Девушка сказала мне – или я остаюсь, или собака…

Попутчик замолчал. Он молчал несколько минут и все глядел на пробегающие за окном деревья. Затем он собрался и продолжил рассказ.

– Я долго думал, а потом все-таки выбрал девушку. Куда девать собаку, я не знал. В милицию ее не брали – она была уже старая для милиции. Продать ее тоже нельзя было. В приют сдать у меня не было денег. Я мучился, мучился, не знал, что все-таки предпринять. Девушка же продолжала настаивать. И я решил собаку увезти на автобусе подальше и оставить.

Попутчик сунул руку и достал плоскую блестящую фляжку. Свинтил колпачок и сделал большой глоток.

– Я отвез ее в этот город, – продолжил он. – Целый день мы ходили по окрестностям, гуляли по лесу… А потом я велел ей ждать меня. Она села и стала ждать, а я побежал на автобусную станцию и уехал домой. И стал жить с той девушкой…

– А как собаку звали? – спросил я.

– Жулик, – ответил попутчик.

– Ну, так чего вы волнуетесь! Я в этом городе в приюте жил, у нас там истопник был, Сухой звали, так он как раз собаку подобрал, примерно в то самое время. Правда, он ее не Жулик звал, а Ташка. Она еще долго жила, я ее помню.

Попутчик улыбнулся.

– Однажды утром я проснулся, – сказал он. – Какое-то беспокойство на меня навалилось. Сначала ходил по дому, а потом решил выйти на улицу, воздухом подышать. Открываю дверь, а на пороге лежит моя собака. Мертвая лежит.

Я покраснел.

Попутчик снова приложился к фляжке.

– Она пробежала от одного города до другого и умерла. Вот такая вот история. А с девушкой я через месяц расстался. И остался один. И до сих пор один.

Попутчик опять улыбнулся. Улыбка его была не грустная, а какая-то светлая и умиротворенная.

– Вспомнил – и все будто вчера произошло, – сказал он. – Знаешь, сейчас, когда прошло много лет, я выбрал бы своего пса. Без всяких колебаний. Но когда ты молод, на многие вещи смотришь совсем по-другому… Глупо на вещи смотришь… А ты молодец. И собака у тебя наверняка хорошая.

Он откинулся на спинку кресла и задремал. Но я знал, что он не спит. Он просто закрыл глаза и думал о своем. Я решил поспать. И уснул. Проснулся, когда за окном поползли знакомые мне пригороды. Автобус пересек наш небольшой городок и остановился на станции. Мы вышли на улицу.

Он подмигнул мне и пошагал на станцию. А я домой.

Дома все было нормально, Ли и Ма еще не приехали, Па находился на работе, а Бакс нервничал и прятался в саду. Я отыскал его и спросил, в чем дело.

Он повернулся ко мне боком и продемонстрировал довольно большую, в пол-ладони, проплешину.

– Кто это так тебя?.. – спросил я.

Бакс зарычал. В этом доме Бакс рычал только на Селедку. Но Селедка не осмелилась бы из него выдергивать шерсть. На улицу Бакс один не выходил никогда. Значит, шерсть из него выщипнула Римма.

Я гладил Бакса по спине, обещал намазать бок зеленкой. Бакс жаловался. Вдруг он почувствовал что-то в воздухе и всю его мрачность как рукой сняло. Я тоже понюхал. С кухни явственно пахло печеньем.

– Селедка, – сказал я. – Селедка печет печенье. Сегодня праздник, Ли возвращается…

Бакс посмотрел на меня. Я кивнул, и он радостно побежал попрошайничать на кухню.

Этим вечером Ли и Ма вернулись со своей олимпиады, Па тоже прибыл с работы, он и Ма устроили небольшой праздник в саду. Праздник и в самом деле был нужен, во-первых, стоило развеять мрачное настроение, установившееся в нашем доме. А во-вторых, Ли заняла второе место, и теперь ее собирались отправить в столицу, на самую главную олимпиаду. Поэтому был праздник.

Весь вечер в нашем саду жарились шашлыки. Па играл на аккордеоне, а Ма танцевала. Ли веселилась и лопала мороженое, Римма сидела за столом и улыбалась. Бакс обожрался печеньем и храпел на крыльце, уставив в небо все четыре лапы. Часов в девять все отправились в дом и стали укладываться спать.

Я поднялся в свою комнату и свалился на кровать. Но не уснул. Мешало что-то. Я ворочался, перекатывался с боку на бок, но сон не шел. Тогда я лег на спину и стал смотреть в потолок. Если долго смотреть в потолок, то сон рано или поздно все равно тебя сморит.

В ту ночь я услышал.

Дверь в конце коридора скрипнула и медленно открылась. И все.

Я вскочил и подошел к двери своей комнаты. Послушал. Услышал Селедку. Она храпела у себя, наевшись перед сном тертой моркови с чесноком, это вызывает жуткий храп.

Снова послушал. Тихо.

Потом шаг. Скрипнул пол в коридоре. Я выглянул из комнаты. Половина коридора в темноте, ничего не видно. Даже, наверное, больше половины коридора в темноте… Минуты три глаза будут привыкать.

Еще шаг в коридоре. По направлению к комнате Ли, навстречу мне. Тяжелый шаг, половицы прогнулись и скрипнули уже громче.

Плохо, ничего не видно. И Бакса нет, Бакс сейчас бы не помешал.

Мои глаза привыкали, темнота, сначала черная и непроницаемая, сделалась серой и прозрачной, и я увидел.

Римма стояла на четвереньках посреди коридора. Она снова напоминала лягушку. Рядом с ней на полу стояла плетеная корзина с какими-то тряпками. Не знаю, зачем ей понадобилась эта корзина.

Римма продвигалась медленно, очень медленно, один шаг в минуту.

Шаг. Еще. Еще. Я стоял и смотрел. До двери Ли она добралась минуты за три. Она так и не поднялась на ноги. И так же, не поднимаясь с четверенек, она протянула руку и открыла дверь.

И тут я почувствовал запах, по коридору от Риммы потянуло мертвечиной и холодом. Римма вошла в комнату Ли. Я свистнул, особо свистнул, громко, чтобы Бакс, дрыхнувший то ли в кухне, то ли в гостиной, услышал. Потом я выскочил из комнаты и рванул по коридору.

Римма склонилась над кроватью Ли. Я замер в дверях.

– Стой!

Ли проснулась. Римма отскочила. Запах сразу же исчез. В комнату ворвался Бакс и сразу же с лаем бросился на Римму. Я едва успел схватить его за ошейник.

– Ну и что вы все сюда приперлись? – сонно спросила Ли. – Здесь что, ночной клуб открыли?

– Мне показалось… – начал было я.

– Сэм, если кажется – креститься надо, – зевнула Ли. – Я всегда так делаю. Бакс, а ты чего гавкаешь?

Бакс не останавливался. Бакс кидался на Римму, оскалившись и брызгая слюной. Римма закрылась руками и выглядела жалко и испуганно.

Я снова попал в дурацкую ситуацию. Если я сейчас отпущу Бакса, все скажут, что я специально это сделал. Хотя… Я ведь могу его и не удержать. Но тогда достанется Баксу. Как ни крути, ничего не выходит…

Прибежал Па. Бакс не прекращал лаять. Он рвался и постепенно подтаскивал меня к Римме. Она вжалась в угол и всхлипывала.

– Что тут происходит? – спросил Па.

Он был весь взъерошенный со сна, а в руке сжимал кочергу от камина. Видимо, захватил, когда поднимался наверх.

– Бакс чего-то лает. – Ли вылезла из постели и теперь искала под кроватью тапки.

– Тихо! – приказал я.

Бакс заткнулся, перестал лаять, но рычать продолжал.

– Я услышала лай, – пролепетала Римма. – А когда прибежала, он уже лаял…

– Что с тобой? – Па посмотрел на Бакса настороженно.

– Я услышал шум в комнате Ли… Лизы и решил посмотреть, что случилось, – начал объяснять я. – Потом Бакс подоспел…

– А это что?

Возле кровати валялся на полу клок черной шерсти.

– Из тебя, Бакс, шерсть уже лезет, – сказал Па. – А ты все бегаешь, лаешь… Пора уже отдыхать, а ты все воюешь…

Я решил. Отпущу Бакса сейчас. Бакс прыгнет на Римму, тогда они увидят, что она не человек. Вот прямо сейчас… Я стал разжимать пальцы на ошейнике, Бакс напружинился, Римма заметила это и тоже напряглась.

– Да что вы в самом деле? – Ли выскочила из постели, подбежала к Баксу и обняла за шею. – Ты чего хулиганишь? А ты чего?

Она посмотрела на меня.

– Сэм, ты зачем его науськиваешь?

– Я не науськиваю, – развел я руками. – Он сам…

– Я его сейчас успокою. – Ли принялась натягивать губы Бакса на клыки. – Бакс, будь хорошей собакой…

– Лиза, осторожнее… – сказал Па.

Но Ли его не послушала. Она заскочила за спину Баксу и стала дергать его за уши.

– Лиз… – повторил Па.

Бакс неожиданно перестал лаять и сел на пол. Это правильно, подумал я, нападать на Римму сейчас нельзя. Бессмысленно, да и опасно. Она прикончит меня, прикончит Бакса, а затем уберет свидетелей. То есть Ли и Па. А потом свалит все на Бакса. Ведь того парня, кажется, тоже покусали. Римма скажет, что я сошел с ума, натравил собаку и мы на пару всех перебили. И ей поверят. Всегда поверят худенькой девочке с голубыми глазами.

Я щелкнул пальцами – и Бакс сделал «хорошую собаку». Напустил на себя глупый вид, сел на пол и принялся лизать Ли в лицо.

– Может, Бакс чего почуял. – Я присел рядом с Ли. – Тут что-то неладное творится…

– Неладное творится у вас в головах, – сказал Па. – Вы слишком много смотрите фильмов и в компьютеры играете, и вообще бездельничаете. Знаете, у меня идея появилась. Устрою-ка я вас в свою фирму работать, будете корреспонденцию разбирать. А Бакса в охрану пристрою. Ну все, идите спать, а я Бакса вниз отведу.

– Я теперь не усну, – заявила Ли. – У меня нервный шок…

Но Па так на нее взглянул, что всякий нервный шок у нее тут же прошел, Ли щелкнула Бакса по носу и запрыгнула в постель. Римма вышла в коридор, мы с Па – вслед за ней. Па проследил, чтобы девочки закрыли двери.

– А это еще что такое? – Он увидел корзину с одеждой напротив двери Ли. – Селедка… тьфу ты, Изольда, наверное, забыла. Ладно, сам в кухню отнесу…

Па поднял таз и направился в кухню. Я пошагал за ним. Бакс плелся последним.

Внизу Па загрузил белье в стиральную машину и запустил ее. Уселся на перевернутый таз и позвал меня к себе.

Вдруг я понял, зачем ей нужна была корзина с одеждой. И я понял, зачем ей надо было выдергивать шерсть из Бакса. Одежда ей была нужна для того, чтобы переодеться. После всего. Она расправилась бы с Ли, и вся ее одежда была бы в крови. А Римме надо было оставаться чистой. Чтобы никто не подумал, что это сделала она. Шерсть же нужна была для того, чтобы навести милицию на меня и на Бакса. Она бы разбросала ее вокруг, все бы подумали, что Ли сопротивлялась и выдрала эту шерсть из собачьей шкуры. И укусы. Наверняка остались бы укусы. Все правильно.

– Садись сюда. – Па похлопал по табуретке.

Я подошел.

– Что происходит? – спросил меня Па. – Что с тобой, Сень?

Как мне надоели эти вопросы. Зачем люди задают вопросы, если знают, что на них все равно не ответить?

– Все было так хорошо… – сказал Па. – Мы же все так хорошо жили. Бакс какой-то нервный…

– Это пройдет, – уверил я. – Просто он чего-то боится, такие страхи бывают. Собаки иногда кое-что чувствуют…

– Я понимаю. – Па посмотрел мне в глаза. – Я понимаю – у нас появилась еще одна девочка, и ты немножко нервничаешь. Ревность – это нормальное чувство.

– Я не ревную. Просто…

– Ты постарайся понять, у Риммы очень тяжелая судьба. Она жила в деревне, почти в лесу, ее родственница погибла, как-то страшно погибла, жутко… Ее надо пожалеть, ей нужно помочь устроиться, как-то адаптироваться к жизни…

– Я помогу, – сказал я. – Я постараюсь ей помочь…

Па смотрел в вертящийся барабан стиральной машинки.

– Я скажу Баксу, чтобы больше ее не пугал.

– Ладно. – Па поднялся с таза. – Поживем – увидим. Я пойду спать. И ты спи. А то вид у тебя безумный какой-то…

Па вернулся в спальню. Я посидел еще какое-то время на кухне и выглянул в сад, воздухом подышать. Хотел Бакса сперва еще позвать, но не позвал. Пусть успокоится.

Римма сидела возле окна. В руках у нее было что-то длинное и черное. Сначала я никак не мог понять, что это. Потом догадался, что это кочерга. Па забыл ее в комнате Ли. Римма держала кочергу и смотрела в сад. А я стоял под яблоней и смотрел на нее снизу. Она видела меня и слышала, я в этом не сомневался. Просто не подавала вида. Мы смотрели друг на друга. Лицо у Риммы было абсолютно непроницаемым. Она будто отключилась от мира и теперь лишь ждала какого-то своего внутреннего сигнала для пробуждения.

Потом вдруг в саду крикнула сова, и Римма очнулась. Она посмотрела сквозь меня и сломала кочергу. Обломки она выкинула в сад. Они упали недалеко от меня, я подошел посмотреть.

Чугунная кочерга толщиной в два больших человеческих пальца была сломана, как простой карандаш. Легким движением рук.

Мне стало ясно, что мне не одолеть Римму. Одному не одолеть. У меня нет ружья, как у Лехи. И раздобыть негде. Римма очень сильная. Гораздо сильнее взрослого человека. Гораздо. Как там сказал Леха – «оно прыгает на спину лосю и разрывает его на части». Римма была способна разорвать на части лося, и я верил в это.


Глава XIII

Черная собака

<p>Глава XIII</p> <p>Черная собака</p>

На следующий после ночного происшествия день они решили сводить Бакса к Коляскину. Он хоть и был доктором, но и зверюшек тоже лечил по случаю. Одно слово – семейный врач, специалист широкого профиля.

С утра я ощутил исходящий из собачьей миски какой-то странный запах. Я вопросительно посмотрел на Ли.

Бакс тоже на нее посмотрел.

– Кушай, Бакси, – улыбнулась она. – Кушай. Там лекарство. Мама сказала, это чтобы ты не нервничал и чтобы у тебя голова не болела.

Бакс понюхал еду, но есть не спешил.

– Давай, ешь. – Ли присела рядом с миской и достала руками кусок мяса.

– Жри, давай, – велел я. – Так надо.

Бакс взял из руки Ли кусок. Отказаться было тяжело, с рук едят даже самые капризные собаки. Я знавал одного пуделька, так тот только с рук и питался. Из миски ему было влом есть. А у него была язва желудка, и питался он только манной кашкой. И его хозяйке приходилось обмакивать в кастрюлю с кашей руки, а он их потом облизывал. Омерзительное было зрелище.

Бакс проглотил мясо.

– Молодец, Бакс, – похвалила Ли. – Молодец, хорошая собака.

Видимо, в еде и в самом деле присутствовали какие-то лекарственные препараты, скорее всего успокаивающее, на Баксе их действие сказалось почти сразу – он расслабился, зевнул и собрался было свернуться калачиком, но тут в кухню заглянула Ма.

– Как вы тут? – спросила она. – Бакс еще не готов?

– Он готов, – сказал я и ткнул пса в бок. – Еще немного и тащить придется.

– Может, не надо? – осторожно попросила Ли. – Может…

– Нет, – строго сказала Ма. – Это необходимо. Так лучше для всех. Для него в том числе. Мы говорили с папой, вчерашний случай нас насторожил…

И Бакса пристегнули к поводку. Пришлось надеть на него и намордник. Намордник был совсем новенький и сильно пах кожзаменителем. Такое было в первый раз, раньше я никогда не надевал эти штуки. Надобности не было.

Бакс недовольно заворчал.

– Ну, не обижайся, – сказала ему Ли. – Он тебе очень идет.

– Это точно, – подтвердил я. – Безумно идет…

Бакс мог бы скинуть эту гадость одним движением лапы, но я посмотрел на него строго, и он не стал этого делать.

– А Римма что, с нами не пойдет? – спросила Ма. – Сегодня такой чудесный день для прогулки.

– Она плохо себя чувствует, – ответила Ли. – Сказала, что посидит дома.

– Ну, как знает.

Ма вывела из гаража машину, я как мужчина сел впереди, Ли с Баксом устроились на заднем сиденье. Ма тронулась с места, и мы отправились к доктору.

Машина ползла медленно – Ма не любила ездить быстро; мы смотрели по сторонам, Ли жевала шоколадку, Бакс высунул в окно морду.

Возле самой подошвы холма Ма еще больше снизила скорость. Дорогу окружали густые заросли каких-то кустов, по виду напоминавших орешник, только без орехов. Кусты росли вплотную друг к другу, отчего казалось, что машина едет по туннелю. Я смотрел вперед, на дорогу. Потом от мелькания зелени у меня закружилась голова, и внезапно я заметил, что справа, в глубине зарослей, что-то шевельнулось. Мои глаза не успели среагировать, а когда я повернулся к боковому стеклу, то обнаружил, что в зарослях колышутся ветки… Больше ничего рассмотреть мне не удалось.

Ли прижалась к стеклу. Она тоже что-то увидела и пыталась рассмотреть это «что-то».

Бакс ничего не заметил.

Ма прибавила скорость.

Я оглянулся. Кусты продолжали качаться, но ничего не было видно.

– Что это? – спросила Ли.

Ма не ответила.

– Я там что-то видела! – Ли смотрела в заднее стекло.

– Мусоровоз мешок обронил, – сразу же ответила Ма. – Вот и все. И нечего на всякую ерунду смотреть. Закрой окно.

– Нет, я видела! – настаивала Ли. – Я видела!

– Ничего ты не видела, – занервничала Ма. – Там ничего не было…

– Было! – настаивала Ли. – Было! Я видела собаку!

Бакс навострил уши.

– Никакой собаки там не было, – сказала Ма. – Тебе показалось! Если бы там была собака, Бакс бы отреагировал.

– Мне не показалось! – упрямствовала Ли. – Я видела черную собаку!

– Немедленно замолчи! – вдруг крикнула Ма.

Я даже вздрогнул.

Ли надулась и закрыла окно. Ма и Ли молчали. Бакс сполз на пол с сиденья. Я на всякий случай посмотрел назад. Дорога была пуста. Никого.

До клиники Коляскина они молчали. Ли сопела носом, Ма вела машину. Вела гораздо быстрее, чем обычно. Перед самой клиникой Ма дала Ли платок, чтобы та высморкалась. Ли приняла платок с независимым видом.

– Ма, – сразу же спросила Ли. – А что у Баксика болит? Зачем мы его привезли?

– Голова, – соврала Ма. – У него голова болит. Он, наверное, ухо застудил, вот теперь у него боли начались. Поэтому он и нервничает. Поэтому он вчера лаял.

– А он не умрет?

– Нет, конечно. Коляскин посмотрит его, выпишет лекарств, и Баксик быстро поправится.

Коляскин встретил нас как обычно: сунул нам по мандарину, Ма предложил кофе. Бакса угостил домашним овсяным печеньем.

– А это еще что за гадость? – Коляскин протянул руку и снял с Бакса намордник, и бросил его на пол.

Бакс тут же цапнул даденное печенье и принялся им радостно хрустеть.

Вообще-то, по тупым собачьим правилам, снимать намордник может только тот, кто его надевал. То есть я. А если намордник снимает посторонний человек, то собаки от этого распускаются и утрачивают последнюю дисциплину.

Но Коляскину было на эти правила плевать. В собачьей психологии он разбирался прекрасно, лучше многих. Коляскин провел нас в маленький отдельный кабинет, где он обычно принимал животных.

– Что вас беспокоит? – спросил Коляскин и указал Баксу на стол.

Бакс тяжело запрыгнул и тут же растянулся на холодном железе.

– Нервничает он, – сказала Ма. – У нас девочка живет, у нее родственники погибли. А вчера вечером Бакс взял и облаял эту девочку, ни с того ни с сего. Я бы даже сказала, что он пытался ее покусать…

– Он не хотел ее укусить, – вмешался я. – Он просто…

– Укусить? – Коляскин заглянул Баксу в пасть. – Как интересно…

Ли уселась в кресло и стала играть пластмассовой игрушечной костью. Ма сверкнула на нее глазами, и Ли кость оставила.

– Да, – повторила Ма. – Пытался укусить. А всегда был таким смирным.

– Странно. – Коляскин закрыл Баксу пасть. – Странно… Судя по внешнему виду, он очень хорошей крови, вон какая голова массивная. Ты его откуда взял? В клубе? В питомнике купил?

– На базаре, – ответил я.

– Тебе повезло. – Доктор потрепал Бакса по голове. – Это, пожалуй, лучший пес в породе, какого я видел…

– Нам, доктор, от этого не легче, – сказала Ма. – Мы очень беспокоимся.

– Да, конечно… А вообще, какая в доме обстановка?

– Нормальная, – ответила Ма. – Все как обычно.

– Странно. – Доктор достал стетоскоп. – У такого пса должны быть железные нервы. Тогда, два месяца назад, он об изгородь изорвался, так я ему шкуру срезал безо всякого наркоза, а ему хоть бы что! Вообще у этой породы устойчивая психика.

Он стал слушать сердце Бакса. Долго слушал, хмурился, что-то ему там не нравилось, в этом сердце. Наконец он убрал стетоскоп и пощупал Баксу нос.

– Какой-то он у вас заторможенный. – Доктор посветил собаке в глаза маленьким фонариком. – Вы ему что-то давали?

– Успокаивающего, – сказала Ма. – Я сама его каждый день пью.

– Вы – одно дело. – Коляскин снял очки. – А собака – другое. У нее нервная система совсем иная.

– И что? – спросила Ма.

– И ничего, – ответил Коляскин. – С первого взгляда все нормально. А чтобы говорить серьезно, надо сделать анализы. Но я думаю, что ничего страшного нет. Бакс просто немного устал. В его породе это иногда случается.

Коляскин потрепал Бакса по подбородку.

– Что же нам делать? – спросила Ма.

– Ничего. – Доктор стал мыть руки. – Попробуйте исключить из рациона мясные продукты, замените их рыбой, злаками…

– Может, ему мюсли подойдут? – спросила Ли.

– Мюсли ему, конечно, подойдут, – улыбнулся Коляскин, – если он их только есть будет.

– Мы вместе будем есть, – сказала Ли.

Я подумал, что это вряд ли.

– Вот и отлично. А сейчас вы все с Баксиком пойдете в коридорчик и подождете, а мы с мамой поговорим.

Мы с Ли и Баксом вышли в коридор. Ли немедленно стала теребить Бакса за уши и толкать в бок. Я прислушался, о чем они там переговариваются в кабинете.

– Он не опасен? – шепотом спросила Ма.

– Не думаю, – так же шепотом ответил Коляскин. – Не думаю, что опасен. С вами же он вполне дружелюбен?

– Да.

– Это может быть заурядная реакция на постороннего. Такое случается. Я думаю, ваш пес придет в норму. Надо только подождать.

Ли засунула руку в пасть Баксу и принялась проверять, не качаются ли у него зубы. Он слегка прищемил ей руку, она испуганно ойкнула и собралась уже треснуть его по носу, но тут дверь вдруг распахнулась и в приемную вбежала растрепанная женщина. В руках она держала сверток. Сверток был перепачкан кровью, шевелился и издавал жуткие вопли.

– Приползла сейчас! – кричала женщина. – Приползла, а мордочка вся разорвана. Доктор! Челюсти нету…

Бакс зарычал. Ли сразу же отвернулась. Ма выскочила из кабинета доктора, схватила ее за руку и выволокла за дверь. Коляскин вышел в приемную. Он сразу отобрал у женщины сверток и отнес его в кабинет. Женщина, утирая слезы, вбежала за ним.

Я слышал, как Коляскин звенит инструментами.

– Поймите. – Я слышал из-за двери его голос. – Поймите, что ничего уже нельзя сделать! Вообще ничего нельзя сделать. И деньги тут не помогут! Единственное, что я могу, – это помочь ей… облегчить страдания…

Женщина ревела.

Я вышел на улицу. Там меня уже ждали Ма и Ли. Бакс нервно плясал рядом.

– Сейчас мы зайдем в магазин, – каким-то деревянным голосом сказала Ма. – Зайдем в магазин, купим продуктов…

– А что там было? – стала приставать к ней Ли. – Там было…

– Кошка под мотоцикл попала. Вот и все, – отрезала Ма. – Идем в магазин.

Мы отправились к магазину. Как-то бессмысленно направились, будто каждый сам по себе.

Возле магазина стояла нищенка. Она была в старом сером плаще и вязаной шапочке. В руке держала большую железную кружку. Странно, раньше в нашем городе я никогда не видел нищих.

– Мама, а можно, я дам ей денежку? – спросила Ли. – Этой женщине?

– Дай, – разрешила Ма. – Только в кружку кидай, а до рук не дотрагивайся, неизвестно, что там у нее на руках…

– Хорошо. – Ли подбежала к женщине и опустила в ее кружку денежку. Нищенка благодарно кивнула.

Я тоже нащупал в кармане монету, пять рублей, и кинул в кружку. Бакс, наверное, тоже бы кинул, но у него не было ни монеты, ни рук.

– Вы тут постойте, – сказала Ма, – а я в магазин забегу. Никуда с этого места не уходите. А ты охраняй!

Это она Баксу сказала.

– Никуда не отходите, – повторила Ма и отправилась в магазин.

– Никуда не отходите… – передразнила Ли. – Куда тут уйдешь? Как на цепи сидим…

Она прислонилась к стене и стала пинать ее каблуком. Смотрела по сторонам, читала номера проезжавших мимо машин. Потом повернулась к собирающей подаяние женщине. Понюхала воздух.

– Как от нее плохо пахнет, – сказала Ли. – Просто ужасно пахнет… Даже сюда доносится…

– А ты хотела, чтобы она розами пахла? – усмехнулся я.

– Надо ей как-то помочь. – Ли открыла свою сумочку и стала в ней копаться. – А то все это нехорошо…

– Ей не так нужно помочь… – сказал я, но Ли меня не услышала.

Она вытащила из сумочки синий прозрачный флакончик. Духи. Яблоки и корица. Бакс чихнул, он не любил духов. Ли подошла к бродяжке и сунула ей в руку флакон своих любимых духов. Бродяжка благодарно кивнула.

– Вот так. – Ли вернулась ко мне. – Вот так намного лучше. Если бы…

Тут из магазина вышла Ма, и мы поехали домой.

Всю дорогу Ма пилила Ли за то, что она подарила бродяжке духи. Оказывается, она все это видела в окно. Досталось и мне.

– А ты куда смотрел? – ругала меня Ма. – Ты же взрослый! Вы не должны подходить ко всяким сомнительным личностям!

И Баксу досталось.

– А ты чего? А еще сторожевая собака!

Я не очень-то обращал на это внимание. Слушал, не обижался. Ли пыталась нас с Баксом защищать.

– Они не виноваты, – говорила она. – Это все я. Я сама подбежала, а они и не видели…

– А у тебя самой, значит, мозгов нет! – злилась Ма. – Елизавета, в наше время нельзя быть такой беззаботной!

В конце концов Ма разозлилась окончательно и велела нам весь вечер сидеть дома и никуда не выходить.

– А мы с отцом и с Риммой поедем в кино.

Я подумал, что это вообще здорово, что их всех не будет сегодня, хоть один спокойный вечер. Отдохнем.

Они стали собираться в свое кино, а мы с Ли и Баксом решили поиграть в прятки. У меня не было настроения играть в прятки, но Ли очень хотелось побеситься. И мы стали беситься. Бакс, как всегда, изображал злую собаку, а мы с Ли, как всегда, от него спасались.

Ли спряталась за тумбочкой с телевизором, я, зная Баксовы страхи, спрятался за комодом, там, где хранился пылесос. Бакс сразу же отыскал Ли. Ли стукнула его диванной подушкой, и он погнался за ней со свирепым рычанием. Ли спряталась в комнате родителей. Она запыхалась, я слышал, как она стоит со своей подушкой прямо за дверью. Бакс ворвался в комнату и немедленно получил подушкой по голове. Он рявкнул и свалился на ковер.

– Получил! – радостно воскликнула Ли. – Лови еще!

Она швырнула в Бакса подушку, он поймал ее на лету зубами и швырнул обратно. Подушка попала Ли в живот, и она тоже свалилась на ковер.

– Зараза! – Ли вскочила на ноги и кинулась на Бакса.

Бакс нырнул под кровать.

– Так нечестно! – Ли стала прыгать по кровати. – Это я должна прятаться, а ты должен меня искать! Ты сиди там, а я побегу спрячусь. Ты подожди подольше…

Я сидел за комодом. Мне было хорошо и спокойно, не хотелось вылезать, пусть играют без меня.

Ли с Баксом продолжали играть. Я слышал, куда направилась Ли. Она спустилась в гостиную, подумала немного и полезла на шкаф, на который когда-то облокачивался Гагарин. Решила спрятаться от Бакса на нем.

И вдруг Ли завизжала.

Я мгновенно выскочил из-за комода и бросился на помощь.

Ли балансировала на одной ноге на краю исторического шкафа, Ма и Па стояли в дверях и смотрели на нее, раскрыв рты. Они стояли с совершенно растерянным видом, а Ли начинала падать. Спиной вниз.

Риммы в гостиной не было.

Я оценил обстановку мгновенно. Дергаться не стоило – Ли падала не на пол, а опять-таки на диван, на который садился все тот же Гагарин. Поэтому я просто сбежал с лестницы и замер на первой ступеньке, ожидая, что последует дальше.

Ничего страшного не произошло – Ли громко крикнула «мама» и бумкнулась на диван. Пружины прогнулись, подкинули ее вверх, Ли перевернулась в воздухе и мягко приземлилась на ковер.

– Ты чего орешь, Лиз? – спросил Па. – Подумаешь, со шкафа упала. Ничего ведь не ушибла?

– Не… – протянула Ли.

Шкаф продолжал раскачиваться на высоких ножках. Затем он стукнулся о стену, и откуда-то сверху свалился круглый предмет. Он покатился по полу, описал круг и остановился возле дивана.

Бакс подошел к нему, понюхал и завыл.

Я узнал эту дрянь, лежащую на полу. Две кошачьи челюсти, связанные в кольцо и обмотанные серыми вороньими перьями. Одна челюсть была явно свежей – по ее краю шли едва подсохшие куски мяса. Это был ведьмин глаз, «черный ловец». Я вдруг вспомнил: его форма совпадала с формой знака, вырезанного Риммой на чердаке над комнатой Ли. И еще вспомнил.

«Тот, кто дотронется до него, очень скоро умрет…» – сказал тогда Леха.

«Ловец» лежал возле дивана. Ли посмотрела на него и протянула к нему руку.

– Не трожь! – рявкнул я. – Нельзя!

Но Ли все тянула к «ловцу снов» свою руку, расстояние между перьями и пальцами сокращалось…

– Бакс! – крикнул я.

Бакс прыгнул. И, прежде чем пальцы Ли коснулись кошачьих челюстей, пес оттолкнул ее правым боком и подхватил «ловца» зубами.

Ничего не произошло. Бакс подержал эту гадость зубами, затем выпустил на пол.

– А ну-ка. – Па тоже потянулся к ловцу.

Бакс оскалился и зарычал.

– Ты чего? – Па отдернул руку. – Ты чего это?

Бакс продолжал рычать. Он рычал на Па впервые. И вообще первый раз в жизни он рычал на кого-то из домашних. Грозно рычал.

– Ты что, Бакс?

Па посмотрел на меня.

– Бакс! – рявкнул я. – Нельзя!

– А ну-ка, Бакс, отойди, – спокойно сказал Па.

– Отойди! – продублировал я.

Я сделал шаг назад. Теперь уже Ма вознамерилась схватить «ловца», но Па удержал ее.

– Тут что-то не то, – проговорил Па. – Не надо это трогать. Может, оно отравлено… Собака странно реагирует…

– А что это? – спросила развеселившаяся Ли. – Игрушка?

– Елизавета, – серьезным голосом сказал Па. – Поднимись, пожалуйста, в свою комнату.

– Но почему?..

– Иди в комнату! – приказал Па.

Ли послушно отправилась наверх. Па достал из кармана платок и накрыл ведьмин глаз. Я отошел к дивану. Бакс корчился, будто к нёбу у него прилипла жвачка, потом не удержался и выпустил слюну на паркет.

– Что это? – Ма кивнула на платок. – Это человеческие челюсти? Она ведь совсем… совсем…

Я стоял рядом с Па, никто меня не гнал.

Па присел над платком.

– Успокойся, это не человеческие челюсти, посмотри на зубы, – сказал он. – Когда я был маленький, мы делали такие штуки. Похожие, во всяком случае… Не из челюстей, конечно, из соломы и веточек. Мы называли их… Забыл, как называли… Такие штуки притягивали хорошие сны. А эта я не знаю, что притягивает… Вряд ли она что-то доброе притягивает…

– Убери ее! – нервно сказала Ма.

Отец взял каминные щипцы, подхватил «ловца» и понес его вниз, в подвал. Ма пошла с ним.

Меня в подвал не пустили. Но я выбежал на улицу, обошел дом и стал смотреть в подвальное окошко. Бакс тяжело дышал рядом.

Они разговаривали возле бойлера. Я видел все в окошко. И слышал. Па развел огонь и бросил в него челюсти с перьями.

– Это он, – сказала Ма. – Это он сделал.

И вдруг я понял, что она говорит обо мне. Это было так неожиданно, что сначала я даже не поверил.

– Что сделал? – Па закрыл дверцу печи.

– Эту гадость. Эту дрянь.

Па вздохнул.

– Ты не понимаешь, что говоришь, – сказал он. – Бакс – собака, а это сделал человек. Собака не может такого сделать. У нее нет рук. Единственное, что он мог сделать, – это притащить эту вещь. Но навряд ли в этом был умысел. Просто увидел и притащил.

– Я не про собаку, я не сумасшедшая. Не про Бакса я говорю.

– Ты считаешь…

Ма имела в виду меня.

– Лиза испугалась, – сказала Ма.

– Я сам испугался…

– Ты знаешь, что это за вещь?

Па не знал.

– А я знаю. Такими вещами наводят порчу. После таких вещей в доме умирают…

– Дорогая! Я же тебе уже говорил! Оставь ты эту мистику! Это ничто. Это просто дрянь с перьями – и все! Какие-нибудь дураки делают, чтобы народ пугать. А Бакс нашел, да и притащил…

– Ничего просто так не бывает. – Ма смотрела в огонь. – Что тут вообще происходит… Ты же видел – он натравил на Римму собаку! Бакс на нее кинулся, Лиз испугалась. Он и на тебя рычал! Он рычал, этого раньше никогда не было! А это не моська, такая собака легко может убить…

Па открыл дверцу, посмотрел, как горит.

– Ты знаешь, – шепотом сказала Ма. – Я сегодня видела черную собаку.

– Что?!

В голосе Па я услышал страх. Обычно Па никогда ничего не пугался. А тут вдруг голос его задрожал и просел, как земля на кладбище.

– Что ты видела? – переспросил он.

– Черную собаку, – повторила Ма. – Сегодня я видела черную собаку!

– Это нормально, Бакс ведь черный, ты наверняка ошиблась…

– Это не Бакс! – крикнула Ма. – Бакс сидел на заднем сиденье! Я не ошиблась! Там, возле холма! Я видела ее! Черная собака…

Па приложил руку к бойлеру и тут же отдернул.

– Это может ничего не значить… – Он подул на палец. – Это может совсем ничего не значить…

– Ты прекрасно знаешь, что это может значить! Ты же помнишь! В последний раз, когда мы видели черную собаку, умер отец…

– Хватит! – неожиданно рявкнул Па. – Хватит! Я устал от всей этой чуши! Тебе надо лечиться! То тебе черные собаки мерещатся…

– Ее видела и Лиза, – сказала Ма.

Па умолк.

Ма сказала Па:

– Не знаю, что делать… И этот его Бакс…

– Ты предлагаешь его вернуть? – прямо спросил Па. – Вернуть Сеньку?

Меня собирались вернуть.

– Нет… – сказала Ма. – Я не хочу его возвращать. Но я не знаю, что нам делать. Мне кажется, он может в любой момент стать неуправляемым… В конце концов мы про него ничего не знаем. Мне кажется, он начал за нами следить. Он ходит, приглядывается все…

Значит, Ма заметила.

– У тебя просто нервы распустились. – Па прибавил газу в котел, пламя вспыхнуло веселее. – Ничего такого нет, тебе на самом деле кажется…

– Мне кажется, что проблему придется решать…

Па выбил трубку о котел.

– Давай поступим по-другому. – Он закурил. – У меня есть один сослуживец, а у него отец живет на севере. Можно на время парня отправить. Скажем, что там надо помочь дом достроить. Или посторожить что – тогда можно будет и Бакса отправить…

Из котла шел удушливый запах мертвечины.


Глава XIV

Повешенный

<p>Глава XIV</p> <p>Повешенный</p>

Сегодня утром ко мне пришла женщина. Это была совсем непримечательная женщина. На ней были белая куртка и белые джинсы, и она весьма походила на моль.

Видимо, ее пропустил Белобрысый.

Я был один и не думал ни о чем. И вдруг открылась дверь и вошла эта женщина. Она подошла ко мне и остановилась.

Она ничего не сказала и не смотрела мне в глаза. Это очень плохой знак, когда тебе не смотрят в глаза. Она стояла метрах в двух и все мялась.

Почему-то мне вдруг захотелось встать. Я встал и подошел поближе. Она сунула руку в сумочку и достала пистолет.

Ее точно пропустил Белобрысый. Если она меня пристрелит, это будет Белобрысому только на руку.

Я думал, что сейчас она что-нибудь скажет. Но она молчала, только целилась. Прямо мне в лоб. Хотя целиться у нее получалось плохо, ее руки дрожали, оружие в них прыгало, пуля никак не могла остановить свой выбор – куда укусить? В правый или в левый глаз?

Вся жизнь промелькнула у меня перед глазами… Ха, ничего подобного не было. Моя жизнь передо мной не мелькала, просто я смотрел, как пляшет по прицельной линии ее зрачок, и не моргал.

Все это продолжалось, наверное, минуты три. Потом женщина опустила оружие и так же молча вышла. И я сразу же вспомнил, кто она. Я видел ее в одной передаче, их сейчас много показывают. Она там сидела с точно таким же расплющенным видом и односложно отвечала на вопросы ведущего. Оказывается, у нее тоже была дочь. И эту дочь искалечили собаки. Правда, это были не домашние собаки, а бродячие.

Меня еще тогда очень удивила эта история. Обычно у бродячих собак практически отсутствует враждебность по отношению к человеку. Во всяком случае, первыми они никогда не нападают. У них и так слишком много проблем в жизни, чтобы интересоваться еще и человеком. Но так вот случилось.

И эта женщина собралась меня застрелить.

Но убить кого-либо очень тяжело. Я-то знаю. Это лишь на первый взгляд кажется, что нажать на курок очень легко. Эта женщина не смогла. Не знаю, хорошо это или плохо.

В дверь заглянул Белобрысый.

– Не смогла… – ухмыльнулся он. – Жаль, жаль…

– Это точно, – сказал я.

– Ну, что? – спросил он. – Не понравилось, когда пистолетом в морду тычут? Привыкай.

Я не удостоил его ответом. Мне надо было подумать.

Сегодня меня пытались убить во второй раз в моей жизни. Не получилось. А в третий раз получится. Природа любит число три, в третий раз меня достанут. Это точно. В первый раз меня пыталась убить Римма.

Она попыталась меня убить. Никто не видел. Они пошли гулять к озеру. Римма, Ли, Ма и Бакс. Бакс не хотел идти, он был ленив, но я его все-таки отправил, я не мог отпустить Ли с Риммой одну. Па уехал на работу.

Я с ними к озеру не пошел. Ма не хотела брать Бакса, но я убедил их, что без Бакса ходить опасно.

И они ушли.

Я отправился в сад. Целый час бродил между деревьями, думал, что делать дальше. Пахло яблочками. Потом решил сходить к кроликам. Я знал, что они ушли, но все равно на что-то тупо надеялся. А вдруг кто-нибудь из них остался?

Кролики ушли. Их подземные лабиринты опустели, они прорыли ход куда-то в сторону ручья и убежали по нему. Все. Взрослые кролы, крольчихи и совсем маленькие крольчата.

Я сидел, глядя в осыпающиеся черные дыры в земле. Мне было тяжело. Даже плакать хотелось. Будущее, которое уже стало у меня постепенно вырисовываться, сытое, теплое и доброе, это будущее растаяло. Теперь впереди у меня снова была одна неизвестность. Черная кроличья нора, осыпающаяся по краям. Вот так.

Я попробовал заплакать, но у меня ничего не получилось, я ведь никогда раньше не плакал, к тому же мальчики не плачут.

Позже, уже сидя здесь, в камере, я понял, какую ошибку допустил тогда. Глупую, таких ошибок не допускают опытные люди. Местоположение было выбрано мной крайне неудачно – я сидел лицом к изгороди, а за спиной у меня были сад и дом. Ветер дул со стороны улицы, и я не мог знать, что происходит у меня за спиной.

И когда я почувствовал надвинувшийся на меня трупный запах, было уже поздно. Я начал сдвигаться…

Это была тонкая стальная проволока. Она резко сошлась на моей шее и пережала дыхание. Я рванулся. Проволока держала крепко. Она впилась в кожу. Я рванулся сильнее и упал на траву.

Короткое мгновение я лежал, разглядывая землю перед глазами. Я запомнил ее, эту землю. Прелые и зеленые травинки, песок, кусочки коры, муравьи тащат украденные где-то крупинки сахара, у каждого по слипшемуся кусочку за спиной, улитка на стебельке, мой сорвавшийся с шеи серебряный медальон в виде доллара… Затем меня легко приподняли с земли и перевернули на спину.

Надо мной стояла Римма. На ее руку была намотана длинная стальная удавка, такими отлавливают бродячих собак. Римма смотрела на меня и шевелила ноздрями. Глаза у нее изменились, зрачки превратились в две большие черные дыры, с черными же набухшими сосудами по белкам.

Римма поставила мне ногу на горло и придавила. С виду в девчонке было совсем немного весу, от силы килограммов тридцать пять. Мне же показалось, что на шею мне наступил по крайней мере слон. Но шея у меня была крепкая, с шеей мне повезло, она выдержала. К тому же мне удалось вильнуть вправо, и нога Риммы соскользнула. Я вывернулся и попытался вскочить. Римма молча прижала меня к земле.

Со стороны это, наверное, выглядело весьма комично – щуплая девчонка ногой вжимает в землю довольно крепкого парня. Но мне было не до смеха, удавка все глубже впивалась в горло. Все это происходило в полной тишине, я даже слышал, как, собирая обед, на кухне гремит посудой Селедка.

Перед глазами у меня поплыли серые круги, и на несколько мгновений я отключился.

Когда сознание вернулось, я обнаружил, что мои ноги болтаются в воздухе, а удавка впилась в горло еще сильнее. Я висел и медленно поворачивался по часовой стрелке. Римма перекинула конец проволоки через толстый яблоневый сук и подвесила меня на дереве.

Я захрипел и задергался. Это было больно. Попробовал позвать Бакса, но вспомнил, что Бакс ушел гулять. Я был один и захлебывался в слюне. Римма стояла рядом со мной и наблюдала. Ее лицо абсолютно ничего не выражало: ни ненависти, ни злорадства, оно было равнодушное и пустое. Как всегда. Только глаза горели черным огнем, да язык то и дело выскакивал из-за сомкнутых губ и тут же прятался обратно.

Теперь мне легко обо всем этом рассказывать. Сейчас мне тоже угрожает смерть, но я ее совсем не боюсь. Я сделал все, что должен был сделать, и я спокоен.

Тогда же мне было очень страшно. Даже не страшно, а как-то безнадежно. Мной овладело безразличие, я видел все происходящее как бы со стороны, будто это не я висел, задыхаясь, на проволоке, а совершенно другой человек. Я не надеялся, что меня кто-то спасет. Обидно было, что все кончилось так бессмысленно, что я так ничего и не успел…

Мысли мои стали сбиваться, я почувствовал, как расслабляются мышцы, как постепенно немеют конечности, как сердце, до этого бешено колотившееся, начинает останавливаться…

Римма обмотала удавку вокруг ствола, шагнула ко мне, обняла меня своими подвижными твердыми руками и повисла вместе со мной. Ее пальцы впились под ребра, проволока разрезала кожу на моей шее.

В голове моей что-то лопнуло, зеленая краска разлилась неудержимым морем, и я увидел.

Поля, богатые дичью, плыли перед моими глазами. Они были зеленые, коричневые, золотистые, небо голубое, а оранжевое солнце заливало все это нестерпимым светом. Мне захотелось ступить на эту яркую сочную зелень, и я уже сделал первый шаг…

В моей голове что-то лопнуло во второй раз, и я очнулся. Я лежал под яблоней. На шее моей болтался обрывок удавки. Каким-то чудом стальная проволока оборвалась, и я свалился на землю.

Рядом со мной стояла Римма. Я поднялся и попятился. Римма присела, вытянула вперед руки и собралась прыгнуть на меня. В голове колыхалась муть – это кровь прилила к мозгу, я плохо соображал, но понял, что единственный шанс спастись – бежать.

И я побежал. Я никогда так не бегал. Я несся, удирал, драпал со всех ног. Она почти не отставала, это было слышно по запаху. Оглядываться я почти не успевал, а когда мне удавалось это сделать, я видел, что Римма бежала не как человек. Она двигалась на четвереньках, редкими длинными скачками, как большая зубастая лягушка. Каждый такой скачок в несколько моих шагов. Ноги плохо меня слушались, и Римма меня постепенно настигала.

Спасло меня то, что до ворот я добежал первым. Я поднырнул под решетку, перекатился по асфальту и вскочил на ноги.

Римма повисла на воротах с другой стороны. Она держалась за прутья двумя руками, и пальцы ее шевелились, как белые черви. По подбородку у нее текла тоненькая коричневая струйка.

Преследовать меня по улице Римма не решилась.

Через полчаса я добрался до порта. Здесь в воздухе перетирался миллион разных запахов, возле причала были составлены разные контейнеры и ящики, и в их лабиринте Римма, даже если бы захотела, не смогла бы меня отыскать. Оставалось выбрать тихое местечко и передохнуть. Лучше всего для этого подходили ржавые морские контейнеры, сваленные на портовой окраине.


Глава XV

Предатели

<p>Глава XV</p> <p>Предатели</p>

Оказалось, что место было уже занято. Возле контейнеров грелись на солнце мальчишки. Не беспризорники, обычные ребята, скорее всего, живущие возле порта. Я их не знал, что, впрочем, неудивительно – я ведь не так долго жил в этом городе. Ребята лениво переговаривались, когда появился я, замолчали и уставились на меня.

Парни были далеко не хилыми и, судя по лицам, закаленными в уличных драках, со всеми я бы не справился. Предводитель компании взглянул на кирпично-рыжего мальчишку. Тот лениво поднялся и направился ко мне.

– Стоять, – спокойно приказал я.

Рыжий не остановился.

– Стоять, – повторил я. – У меня тяжелый характер.

Рыжий оглянулся. Предводитель сделал знак глазами.

– Тебе чего тут надо? – уже дружелюбнее спросил рыжий.

– Устал от домашней жизни, – сказал я. – Жвачки хотите?

Предводитель кивнул рыжему.

– Проходи. – Рыжий занял место рядом с вожаком.

Я угостил ребят жвачкой и уселся рядом с ними на прогретом солнцем песке. Все молчали и недоверчиво смотрели на меня, а потом рыжий спросил у старшего:

– А дальше что было?

– Дальше он ее убил, – ответил вожак. – Лопатой. И закопал прямо под окном. А на этом месте выросло по весне дерево. Странное какое-то. И однажды его нашли на этом дереве повесившимся. Вот.

– Так я и знал, – покачал головой рыжий. – Так всегда бывает…

– Вы часто тут собираетесь? – спросил я.

– Часто, – ответил мне предводитель. – Но сегодня мы собрались в последний раз. Здесь теперь нехорошо.

Предводитель поежился и принялся меня внимательно разглядывать.

– А с тобой что случилось? – Он кивнул на мою шею.

– Да так… С одной девчонкой в бадминтон играли, а я запнулся и шеей прямо на тросик упал. Чуть башку себе не оторвал.

– Бывает… – философски заметил предводитель. – Попробуй мочой промыть, говорят, помогает.

– Чьей мочой?

– Своей. – Компания расхохоталась.

Я не обиделся.

– У нас учитель по физике каждый день пьет мочу и всем советует. И здоров, как бык.

Они снова рассмеялись.

– Еще хорошо илом натираться, – посоветовал предводитель. – Или зарываться в…

– Ты когда-нибудь слыхал про черную собаку? – спросил я его.

Я спросил про черную собаку, и вся компания напряглась и как-то незаметно, мелкими шажками собралась вокруг вожака. Они отодвинулись от меня, будто я был заразной чумной тварью. Рыжий испуганно осмотрелся.

– Ты знаешь про черную собаку? – снова спросил я.

– Все знают, – ответил предводитель. – Все знают про черную собаку.

Он сделал паузу, посмотрел на своих приятелей, а затем продолжил:

– Иногда это овчарка. Иногда это дог. Иногда это даже ньюфаундленд. Но чаще всего это беспородная собака. Она полностью черная, без подпалин и коричневых пятен. В последнее время ее замечают то здесь, то там. Близко подойти к ней тоже нельзя – она исчезает. Так что ее видно лишь вдалеке и краем глаза. Она промелькнет и исчезнет. Когда появляется черная собака, это значит, что в этом месте будет беда. Большая беда. Многие умрут. Такая собака – это как предвестник несчастий и зла. Лучше ее не видеть.

– Ну и?.. – спросил я.

– Два дня назад я видел черную собаку, – сказал предводитель. – Там, за портом. Я шел по берегу, искал, что море выбросило. Иногда очень хорошие вещи выбрасывает. Мы подбираем и относим их в лом. Деньги получаем. Я шел по берегу и вдали увидел черную собаку. Она стояла у самого берега и ела песок.

Я удивился.

– Да, да, – подтвердил предводитель. – Она ела песок. Это ведь необычная собака, она может делать то, чего не могут другие собаки. Так вот, черная собака повернула голову и поглядела прямо на меня. И долго глядела, пока я не отвернулся. А когда я снова посмотрел, она уже исчезла. Тогда я подошел к тому месту, где она стояла. Песок был мокрым, но никаких следов я не увидел…

Я слушал.

– Я видел черную собаку, – повторил предводитель. – А сегодня напали на одного парня. Он пошел в магазин, но не вернулся. Стали искать, нашли там, у холма. В колодце. Живой еще.

– Живой? – спросил рыжий.

– Живой. Только не в себе. Все время твердит одно слово и трясется.

– Какое? – спросил рыжий. – Какое слово?

– «Зубы», – сказал предводитель. – Он все время говорит про зубы. Трясется и воет: «Зубы, зубы»…

Предводитель поднялся на ноги, все остальные тоже. И вся компания молча отправилась к выходу из порта. Я остался.

Еще немного посидел на солнце и направился к контейнерам. Мне жутко хотелось спать, я забрался в самый дальний и зарылся в кучу грязных пластиковых пакетов.

Вокруг шеи шла глубокая ноющая борозда от удавки. Борозда распухла и кровоточила. Я знал, что такие раны могут закончиться заражением крови, столбняком и мучительной смертью. Надо было что-то делать.

Я стал думать. Возвращаться домой пока бесполезно. Дома Римма и Селедка. Ма, Ли и Бакс будут только к вечеру. А к вечеру я могу вполне сдохнуть от столбняка. Значит, остается…

Значит, остается Коляскин. И идти надо не к нему в клинику, а домой. Кажется, он принимает до трех, значит, домой возвращается часам к четырем. Сейчас, судя по солнцу, около двух. Час на отдых, минут сорок на дорогу. Все.

Я закрыл глаза и уснул. И спал ровно час, может, чуть больше. Когда я проснулся, шея распухла еще сильнее, поворачивать голову стало тяжело, рана словно горела.

Коляскин жил на противоположной от нашего коттеджа стороне городка, что было большим плюсом – это если бы Римма вдруг решила меня поискать. На выходе из порта я посмотрелся в лужу. Вид у меня был страшный: волосы взъерошены, под челюстью вздулся бугор, весь я в царапинах каких-то. Но делать нечего, пришлось идти так.

Как ни странно, добрался я без всяких приключений. Дверь в дом доктора была, как всегда, приоткрыта, сквозь кухонное окно я видел, как жена Коляскина возится у плиты, в воздухе плыл запах творожников. Я вошел в дверь, пройдя короткий коридорчик, оказался в гостиной. В гостиной Коляскина имелся специальный колокольчик для посетителей, я подошел к колокольчику и звякнул.

Через минуту из кухни вышла жена Коляскина в фартуке, в одной руке у нее была лопатка, в другой блюдо сырников.

– Вот это да! – Она сразу поставила блюдо на стол. – Что это с тобой случилось?

– Там, за холмом гулял, провалился в какую-то яму, в проволоке запутался. Порезался весь, до поликлиники далеко, сразу к вам решил…

– Правильно решил. – Она сняла фартук. – Пойдем со мной.

Я знал, что у Коляскина дома есть небольшой кабинет, где он иногда принимал неотложных пациентов. Жена Коляскина провела меня в заднюю часть дома. Она щелкнула выключателем и открыла дверь в кабинет.

– Заходи.

Кабинет был идеально чистый, сверкающий и светлый. Посередине комнаты стоял хирургический стол. В углу кипятильник и лоток с инструментами в спирту.

– Коляскин придет через час, – сказала она. – Может, чуть позже. Не будем ждать, ждать нам нельзя. Садись на стол.

Я забрался на стол. Она намочила ватку спиртом. Потом посмотрела на ватку и бросила ее в корзину, взяла сразу бутылку. Растворила в спирте зеленоватую таблетку.

– Терпи. Не будешь дергаться?

Я покачал головой.

– Наклонись.

Она взболтала бутылочку, подождала, пока осядут пузырьки, и вылила мне на шею.

Спирт зашипел, в башке у меня взорвался серебряный вихрь, рана вспыхнула и захолодела.

– Терпи. – Жена Коляскина набрала на ватный тампон густой мази. – Может снова быть больно.

Она намазала мне шею и замотала ее бинтом. Больно не было, мазь мне помогла почти сразу. Кожа стала стягиваться, чесаться и, как мне показалось, даже потрескивать.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– За медицинскую помощь не благодарят. А кто это тебя на самом деле? – спросила она. – Подрался? Побили?

– Не, в яму упал, я же вам сказал. Там какую-то теплотрассу раскопали, я и провалился…

– Ну, не хочешь, не говори. Коляскин придет, позвонит твоим. Тебя повесить, что ли, пытались? В городе черт-те что происходит… Коляскин говорит, что кошке недавно челюсть вырвали…

Я презрительно поморщился.

– Тоже слышал? – улыбнулась жена Коляскина. – Или кошек не любишь? Ладно. Надо еще укол от столбняка сделать.

Она открыла небольшой шкафчик и стала искать лекарство.

– Куда все катится? – ворчала она. – Собак вешают, кошкам челюсти вырывают… На людей кто-то нападает… Я говорю Коляскину – надо отсюда уезжать, надо поближе к сыну перебираться, а он все одно: сто двадцать восемь поколений Коляскиных жили и умирали здесь, и он отсюда никуда не поедет. Я ему говорю – поедем, а то поздно будет. А он все свое. Ну, хоть ружье тогда достань, говорю! А он и ружье не достал. Сказал, что в нашей стране честному человеку нечего бояться.

Она нашла нужную ампулу и стала спиливать колпачок.

– Коляскин, говорю, тебе что надо, чтобы реки кровью потекли? Чтобы земля трястись начала?

Это она, конечно, преувеличивала. Никакого конца света у нас тут не планировалось. Просто одна маленькая мерзкая тварь.

Жена Коляскина набрала в одноразовый шприц противостолбнячной сыворотки и велела мне стоять смирно. Затем сделала мне укол.

– Готово. – Жена Коляскина бросила шприц в корзину. – Можешь идти. А домой тебе мы позвоним. Пусть там разберутся. А если не разберутся, то я сама в милицию позвоню. А то так мы до чего докатимся-то?

Я слез со стола. Подошел к ней.

– Спасибо, – снова сказал я.

– Спасибо не говорят, дубина. Иди, иди, мне еще готовить надо…

Я потупился и стал пятиться к двери.

– Погоди-ка! – Она вспомнила о чем-то и выбежала из кабинета.

Она накормила меня сырниками. Много я есть не стал, хотя проголодался сильно, запросто навернул бы, наверное, целую тарелку, а то и две. Но я съел всего пять штук, чтобы не очень себя отяжелять, а потом ушел.

К вечеру я вернулся домой. Меня встретила Ли. Она сидела в гостиной и читала книжку. «Винни-Пух и все-все-все», глава про наводнение. Я подошел к ней и сел рядом.

– Жутко выглядишь, чувак, – сказала она. – Всклокочен весь, перемазан в чем-то… Кровь, что ли? Зеленка? Давай я тебя вытру.

Ли достала носовой платок и стала вытирать мне лицо.

– В яму свалился, – объяснял я. – Поцарапался весь, коньки чуть не отбросил…

– Осторожней надо, – приговаривала Ли. – Тут кто-то опять в городе чего-то натворил. Предки не говорят, но милиция приезжала. Предки странные. Закрылись у себя в спальне, сидят, шушукаются… А я вот книжку читаю…

Я заглянул в «Винни-Пуха». Пятачок сидел возле окна и смотрел на наводнение. Самое роскошное место во всей книжке.

Прибежал Бакс, понюхал. Тявкнул. И сунулся к Ли, ему не понравилось, как от меня пахло.

– Бакси, – оттолкнула его Ли. – Не мешай!

– Я пойду, помоюсь, – сказал я. – Устал я чего-то…

Я принял душ. Изучил себя в зеркале. Шрам на шее выглядел просто роскошно – будто мне пытались отпилить голову, а потом приставили обратно. Пришили суровыми нитками. Я было хотел оставить все как есть, но затем все-таки замотал шею бинтом. Нечего пока. Смазал царапины на лице перекисью и поплелся к своей комнате.

Проходя мимо спальни, я увидел, что дверь не закрыта. Остановился. Па и Ма разговаривали. Про меня. Я затаил дыхание и стал смотреть в щель. Они курили. Курили прямо в спальне.

– Надо что-то решать. – Ма смотрела на Па.

Он промолчал.

– Что ты молчишь?

– А что мне прикажешь? – злобно произнес Па. – Взять револьвер и пристрелить его?

Теперь промолчала Ма. Она молчала довольно долго, потом сказала:

– Ты говорил, что у тебя есть какой-то друг на севере.

– Есть, – кивнул Па. – Есть. Я ему позвоню…

– Позвони. – Ма докурила сигарету до фильтра и затушила ее о подошву домашней туфли. – Ты уже говорил, что позвонишь…

– Завтра же позвоню… – как-то нерешительно произнес Па. – Найду телефон…

– Мне кажется, это все неспроста. – Ма смотрела в пол.

– Что неспроста? – не понял Па.

– То неспроста. Еще одного мальчика сегодня покусали…

– И что? – У Па вдруг затряслись руки.

Ма закурила вторую сигарету.

– Милиция считает, что это могло сделать какое-то животное…

– Какое животное? – тупо спросил Па.

– Большое. Волк. Размером с волка.

– Не хочешь ли ты сказать, что это сделал наш Бакс? – Па сделал большие глаза. – Что Сеня натравил Бакса? Своего пса?

– Я ничего не хочу сказать! – Ма сломала пальцами сигарету. – Я ничего не хочу сказать! Я боюсь.

Па почесал голову.

– Я боюсь, – снова проговорила Ма. – Я его боюсь. Помнишь ту книжку? Где собака жила с одними людьми, а ночью уходила в поселение и убивала детей. Потому что, когда она была щенком, какие-то дети каждый день привязывали ее к батарее и душили проволокой. Ночью она убивала, а утром приходила домой и ложилась спать как ни в чем не бывало. И никто не знал, что это та собака. Но однажды она пришла с пропоротым боком…

Па хихикнул.

– Чего ты смеешься? Ничего смешного нет! Он вполне мог это сделать. Мальчика покусали как раз тогда, когда мы с Ли уезжали на олимпиаду. А ты помнишь, где Сеня был все то время?

– Нет, – покачал головой Па. – Не помню. Я тоже на работе был… Мне кажется, что его вообще дома не было. Он где-то болтался…

– Зря мы все это…

– Что зря?

– Зря мы взяли этого парня. Мы ведь не знаем, кем были его родители. Наследственность – это очень серьезная вещь, а вдруг его родители были маньяки?

– Ну, полно…

Забавно, подумал я, а вдруг мои родители на самом деле были маньяки? Кто их знает?

– Ты видел его сегодня?

– Нет еще, – ответил Па.

– Он пришел весь перемазанный в крови. И вообще выглядел страшно. Шея перемотана бинтом.

– Так надо спросить, да и все…

– Нет, – сказала Ма шепотом. – Он соврет. Скажет, что подрался или упал куда-нибудь…

Па почесал подбородок.

– Только не вздумай сказать Лиз, – попросила Ма. – Ничего не говори, пусть она об этом не думает…

– Конечно, – закивал головой Па. – Конечно, не скажу…

Он отобрал у Ма пачку и закурил. Жадно закурил, дым пополз под дверь.

– Сегодня мне на работу звонил Коляскин, – сказала Ма.

– И что?

– Не знаю. Связь была плохая, он что-то сказал про него, я не разобрала. Перезванивала потом, но связи нет.

Па взял со столика бутылку виски, налил рюмку, выпил.

– И еще. Я слышала, что милиция видела возле дома первого мальчика большую коричневую собаку.

– Ты серьезно считаешь, что все эти нападения совершили Сеня и Бакс? – спросил Па.

– Он мог это сделать, – сказала Ма. – Он вполне мог это сделать. Баксу все равно на кого нападать, на тебя он уже рычал! А вдруг в Бакса кто-то вселился?

– Прошу тебя, давай обойдемся без всей этой ерунды, ладно? На дворе двадцать первый век, а ты мне говоришь про какое-то переселение душ, про одержимых собак… Похоже на дешевый фильм ужасов.

– Вот именно! – тихо вскрикнула Ма. – На фильм ужасов! Именно на фильм ужасов. Ты должен его убрать отсюда.

Они предали меня. Но я не очень обиделся. Они ведь были не моими родными родителями. У них была своя дочь, они за нее волновались. Я не очень на них обиделся.

– Погоди-ка…

Ма замолчала.

– Что? – спросил Па.

– Он слушает.

– Кто слушает?

– Он.

Па выглянул в коридор. Мы встретились глазами. Па долго смотрел на меня, а потом не выдержал и отвернулся.

– Его нет здесь, – произнес Па. – Тебе показалось.

Я выскочил в гостиную, сел на диван, отдышался и выкинул из головы все мысли. На кресле валялся раскрытый «Винни-Пух». Я почитал немного, а затем поднялся наверх, к комнате Ли. Открыл дверь.

Ли лежала на своем диване и слушала музыку. Риммы в ее комнате не было.

– Привет еще раз. – Ли спрыгнула с дивана мне навстречу. – Тебе лучше?

– Лучше, – ответил я. – Скоро еще лучше будет.

– Ты совсем плохо выглядишь, но это ничего. Мы поедем в одно хорошее место, и ты там сразу поправишься. Сразу-сразу. Там целебная вода.

– До свидания, Ли, – сказал я. – Пока.

Но Ли не слышала меня.

– Хочешь, я тебе куплю целый килограмм мороженого? – спрашивала она. – А Баксу сосисок… Или наоборот…

– Я ухожу, – повторил я. – До свидания.

– А я завтра тоже уезжаю, – сказала Ли. – У нас опять математическая олимпиада. Если я войду в тройку лидеров, то смогу попасть даже на международную. Это будет здорово! Так что опять еду… А вы с Баксом остаетесь тут за хозяев. Присматривайте за домом. Смотрите, не обижайте Римму. Я Баксу уже сказала.

Мы не обидим ее, мы ее не обидим. Это я могу гарантировать. Мы просто не сможем ее обидеть.

– Ладно, пока, – сказала Ли. – Скоро встретимся.

И она выставила меня из комнаты.

– Встретимся, – сказал я тихо. – Мы обязательно встретимся…

Я позвал Бакса и велел ему сторожить мою дверь.

Ночью ничего не случилось, а на следующий день было воскресенье.

Воскресенье мне как раз подходило.

С утра Ли и Ма уехали на свою олимпиаду. Селедка взяла выходной. Па остался дома, но за него я не особенно волновался – мне почему-то казалось, что Римма не будет на него нападать. Зачем ей это? Римма хочет остаться в семье вместо Ли. Ма и Па ее, конечно, примут, а в смерти Ли обвинят меня и Бакса. Скажут, что я сошел с ума и натравил своего пса. Все логично. А до этого натравил его на двух мальчишек… Я ведь убийца.

И сегодня я собираюсь прикончить одну девочку. Худенькую, с длинными белыми волосами. План уже сложился, я знал, как буду действовать. Но в одиночку с ней я не справлюсь. Мне нужен Бакс. И еще кое-что. Оружие.

Я велел Баксу прикрывать спину и занялся изготовлением оружия. Отодвинул в сторону тумбочку и достал из-за нее патрон, подаренный мне Лехой. С выцарапанными знаками по мягкой меди пули. Сначала я хотел сделать что-то стреляющее, но потом подумал, что это не очень надежно. Один выстрел – это мало. Достать еще патронов было негде, к тому же я вряд ли смог бы в точности воспроизвести эти маленькие закорючки. А значит, у меня был только один шанс.

В гараже я нашел длинную и тонкую водопроводную трубу. Отпилил ножовкой конец в метр, для того чтобы труба не скользила, обмотал изолентой. В конец трубы вставил патрон, обжал тисками. Получилось копье.

– Ну, как? – спросил я у Бакса. – Пойдет?

Но Бакс меня не слушал, он смотрел в сторону ведущих в усадьбу ворот и ворчал, опустив голову. Это был знак, что в усадьбе посторонние. Я выглянул из гаража. Возле ворот стоял автомобиль. Из него вышли два человека и собака. Посторонние люди и посторонняя собака. Одного человека я узнал, я встречал его однажды. Он работал в комиссии по делам несовершеннолетних. Значит, за мной приехала милиция. И Холуй.

Этот милиционер – для меня, Холуй – для Бакса. Все. Мы здесь больше не нужны. Мне не верилось, что милиция заглянула, чтобы просто поговорить со мной. Если бы хотели просто поговорить, не приходили бы с Холуем.

Холуй был известным персонажем в этом городе, его часто показывали по телевизору. Раньше он служил где-то в центре, искал взрывчатку и наркотики, и от этого совсем свихнулся и стал настоящим убийцей. Он покусал вьетнамского дипломата, и его списали сюда, в провинцию, дослуживать в местной милиции.

Его боялись все, от огромных пятнистых догов до крошечных тойтерьеров. Если, бывало, такой тойтерьерчик начинал озоровать и отказывался от гусиной печени или от фрикасе, то хозяйка ему сразу говорила: смотри, Пюпюс, будешь плохо себя вести – позову Холуя! И Пюпюс пускал лужицу и послушно возвращался к своей фарфоровой миске.

На самом деле у Холуя было какое-то другое имя, но все почему-то звали его именно так. Холуй. По слухам, на счету Холуя было около восемнадцати собачьих жизней. В основном это были несчастные бездомные псы, неспособные оказать никакого сопротивления. Холуй работал в постовой службе, выслеживал бродячих собак и расправлялся с ними. Жуткая тварь.

Холуй направился к дому. Двое людей за ним. Тот, что работал с несовершеннолетними, свинчивал по пути духовую трубку, из таких плюют в бродячих собак. Стрелами с ядом кураре.

Я дождался, когда они зайдут внутрь, и побежал к воротам. Бакс за мной. Па решил устроить мне маленькую ловушку, да не получилось.

Со стороны дома послышались крики и ругань. Потом появились эти типы с трубками и Холуй. Мимо моего уха просвистела стрела с оранжевым хохолком.

– Взять! – услышал я за спиной.

Оглянулся. Холуй несся первым, те двое отстали. Я дернул калитку. Закрыто. Быстро лег на спину и подкатился под ворота. Бакс подлез рядом. Холуй тоже поднырнул, я размахнулся и огрел его по лапам своим копьем. Холуй завизжал и втянулся за решетку.

Эти двое орали Па, чтобы он открыл ворота. Я еще раз оглянулся.

На крыльце дома стоял Па. Лицо у него было растерянное и жалкое.


Глава XVI

Черная поляна

<p>Глава XVI</p> <p>Черная поляна</p>

Я проснулся. Комната была пуста. Телевизор был выключен. Из-за закрытой двери слышались негромкие голоса.

Один голос был мне незнаком. Второй голос я узнал сразу. Белобрысый. Голоса спорили.

– Вы же прекрасно понимаете, что расследование отнюдь не завершено, – говорил первый, незнакомый мне голос. – По большому счету расследования вообще не было. Дуболомы из милиции верят в то, что это он убил девочку. А доктора Коляскина никто не слушает…

– Ваш отдел и так возился с этой историей слишком долго, – отвечал Белобрысый. – К тому же вы прекрасно понимаете, что все эти расследования – не более чем отвлекающий маневр. Эти расследования никому не нужны… Если милиция и население уверены, что он убийца, – так это просто отлично! Это облегчает нам задачу…

– Случай неординарный, – говорил первый. – Я имею в виду это существо, эту, с позволения сказать, девочку…

Тишина. Белобрысый молчит.

– Я был на вскрытии, – продолжал первый. – И все видел своими глазами. Вы хотя бы понимаете, с чем мы столкнулись?

– Я прекрасно понимаю, с чем мы столкнулись, – отвечал Белобрысый. – Я тоже был на вскрытии. И понимаю, что подобное существо попало к нам впервые. Тем более надо обеспечить секретность, нужно представить все так, чтобы общественность подумала, что это обычный случай…

– Этот парень поймал вам…

Тут первый сделал длинную паузу.

– За это ему, конечно, большое спасибо, – сказал Белобрысый. – Но я должен обеспечить операции прикрытие. Мы уже задействовали газеты и телевидение, мы уже развернули кампанию… Вы хоть понимаете, чем может обернуться утечка информации? Одна мысль о присутствии среди нас этих существ опрокинет установившийся миропорядок. Вам что дороже – судьба одного мальчишки или благополучие человечества?

– Вы задаете глупые вопросы, – ответил первый. – И подменяете понятия…

– Это бесполезный спор. Мы ни до чего не договоримся. Вы не понимаете….

– Нет, это вы не понимаете, – сердился первый голос. – Вы не понимаете! Вы не понимаете, что вот этот парень, которого вы собираетесь убить, – этот парень раскусил существо и смог с ним справиться. Один. За несколько дней. А сколько лет вы гонялись за подобной тварью? Двенадцать? Пятнадцать?

– И что?

– А то, что это не обычный парень…

– Обыкновенный мальчишка. Просто так сложились обстоятельства…

Зашелестела бумага.

– Вы взрослый человек! – нервничал первый. – Вы же понимаете, что просто так ничего не происходит.

– Давайте-ка без этих сказочных штучек, – отвечал Белобрысый. – Все просто. Это обыкновенный парень. Эта тварь попала в их дом, и он ее раскусил. Вот и все.

Они опять замолчали, и в этот раз пауза затянулась.

– Поверьте мне, что это не обыкновенный парень, – сказал наконец первый голос. – Я знаю. У меня большой опыт. В Департаменте лежат письма из трех университетов, заключение комиссии… Он может быть полезен, а вы его собираетесь, как обычного уголовника!.. Если подобрать таких, как он, то можно создать отдел по борьбе…

– «Секретные материалы»? – усмехнулся Белобрысый.

– Но мы должны как-то прореагировать… Создание подобного отдела – это продиктованная временем необходимость. И я настаиваю, чтобы этот случай был изучен более тщательно, следует сделать определенные выводы…

– Это невозможно, – твердо ответил Белобрысый.

– Почему? – удивился первый.

– Вы же знаете правила. Вы сами их составляли! Любой объект, имевший близкий контакт с…

Тишина.

– …сами знаете с кем, должен быть изолирован. А уж куда ближе контакт – он… сами знаете, что сделал… Так что я ничего не могу. К сожалению.

Послышался звук, будто кто-то ударил кулаком в стену.

– Надо что-то предпринять, – просительно сказал первый. – Надо.

– Ничем не могу помочь, – ответил Белобрысый. – Ничем. Департамент уже вынес постановление.

Стало тихо. Я слышал, как работают лопасти вентилятора и течет по трубам вода.

Все понятно, подумал я. Первый человек, с незнакомым голосом, хочет меня выручить, хотя и боится утечки информации. У него есть инструкции. Утечка информации на самом деле опасна, это понятно. Что станут делать люди, если вдруг узнают, что среди них водятся такие твари? Это будет сильнейшим шоком для человечества. Как если бы вдруг оказалось, что все сказки про вампиров вовсе не сказки, а суровая правда жизни.

Белобрысый вдруг сказал:

– Ладно. Я попробую… попробую его вывезти, хотя сами понимаете, это определенный риск…

Они ушли.

Больше в этот день ничего интересного не произошло. И я уже дошел почти до конца своего рассказа. Осталось совсем немного. Осталось вспомнить последний день. Самый главный.


Я бежал по улице Розы и помаленьку выдыхался. Холуй догонял. Даже хромая, эта скотина продолжала исполнять свои жандармские обязанности. Нет, я мог с ним расправиться, но мне для этого понадобилось бы минуты четыре, не меньше. А за четыре минуты нас догонят менты. Поэтому я бежал вдоль улицы, бежал не спеша, экономил силы. Холуй постепенно подтягивался ближе. Бакс несколько раз порывался разобраться с Холуем, но я его не пускал. Его бы пристрелили эти, из милиции, а Бакс мне был нужен. Он был моим другом – это раз, и я собирался его использовать – это два.

Но они нас не достанут. В нужный момент я сверну в сторону леса, туда, где машина не проедет. А когда Холуй увяжется за нами и потеряется между кустами, я легко с ним разберусь. Я давно знаком с собаками и знаю, как с ними обращаться.

И все бы произошло так, как я рассчитал, но, когда мы добежали до последнего перед лесом дома, Бакс вдруг остановился и, не послушав меня, понесся сквозь кусты. Пришлось мне бежать за ним. Скоро я почувствовал, почему Бакс повернул – в воздухе витал аромат яблок и корицы: духи Ли. К этому запаху примешивалась вонь когда-то останавливавшегося в нашем городе зверинца.

Какого черта, Ли должна быть сейчас на олимпиаде… Значит, они с Ма никуда не уехали. Значит, Римма перехватила их по дороге…

Запах усиливался, я побежал быстрее. Бакса я уже не видел. Зато видел Холуя. Эта тупая безмозглая тварь догоняла. Когда я забрался на вершину холма, Холуй был в какой-то сотне шагов.

Впереди послышался крик. Я собрал последние силы и побежал вниз. Скорее всего Ма и Ли были на той самой полянке, где я нашел мертвого Кики. Все возвращалось.

Дыхание сбилось окончательно, ноги дрожали от усталости, сердце колотилось в чудовищном темпе, но я бежал. Я должен был успеть. Я должен был спасти Ли.

Почему она оказалась здесь? Почему она не уехала на свою олимпиаду? Я не успевал думать, просто скатывался вниз. Холуй сократил отставание вполовину.

Впереди снова закричали, послышалась возня. Бакс лаял.

Я ворвался в заросли. Скорость снизилась. Продираться сквозь ветки акации было тяжело. Последние метры я проделал почти шагом. Когда до полянки осталось несколько шагов, моя нога застряла между корнями, и я упал. Холуй налетел на меня сзади. Он не успел остановиться и, по инерции продолжая движение, выскочил на полянку.

Холуй взвизгнул. Бакс не переставал лаять.

Я дернулся, пытаясь высвободиться. Корни не отпускали. Холуй визжал.

Я наконец выбрался из кустов акации.

Полянка была в крови. Черные пятна, черные пятна кругом. Вонь мертвечины была так густа, что резала глаза, аромат яблок и корицы тонул в этой вони. Возле тополя лежала Ли. Я опоздал.

Холуй ползал вокруг. Из его распоротого брюха вывалились… Не хочу вспоминать… Холуй визжал. Бакс прижался спиной к дереву, шерсть у него поднялась так, что он сделался похожим на большой меховой шар. Лаять он перестал.

Больше на полянке никого не было. Она ушла. Она успела уйти.

– Сюда! – услышал я голос. – Они сюда побежали…

Это были те двое. Милиционеры, стрелки из духовых трубок. Надо было торопиться. Я подошел к Ли и перевернул ее на спину.

Передо мною лежала не Ли. Яблоки и корица, но это была не Ли!

Акация затрещала. Я прыгнул в кусты, подозвал Бакса и уложил его рядом. Менты вышли на поляну. Они стояли и смотрели. Просто стояли и смотрели.

– Мама… – сказал тот, что из комиссии по делам несовершеннолетних.

Второй шагнул назад. Холуй увидел своих хозяев и пополз к ним.

– Он загрыз ее… – ошарашенно сказал первый. – Перегрыз горло. За минуту… И Рекса… Надо его догнать…

– Не надо, – сказал второй. – Не надо. Пусть еще кто-нибудь приедет… Нужно уходить.

– А как же она? – первый указал трубкой на тело.

– Она мертва, – второй достал рацию.

Про Холуя они будто забыли.

Я наблюдал за ними сквозь листву, Бакс лежал рядом. Они испуганно озирались по сторонам и не знали, что делать. Я не шевелился. Второй щелкнул передатчиком.

– Диспетчер, – шепотом сказал он. – Тут убийство. Женщина. Он ее убил… Еще он загрыз нашего пса… Я не знаю, кто это, похоже, это снова он… Высылайте. Все, кто может, пусть приезжают. И по радио сообщите…

Холуй заскулил и попытался лизнуть сапог первого. Тот в страхе отпрыгнул.

– Господи, чем же тут воняет?.. – Второй зажал нос. – Невыносимо…

Холуй застонал. Люди не выдержали и побежали назад к своей машине. Холуй завыл им вслед.

Я подождал, пока они удалятся, и вернулся к лежащему человеку. Слава богу, это была не Ли. Это была та бродяжка, что встретилась нам после визита к Коляскину. Которой Ли дала деньги и флакон духов с ароматом яблок и корицы. Тварь шла по запаху, но в этот раз ошиблась.

Горло у бродяжки и в самом деле было… не хочу вспоминать. Глаза вылезли из орбит, это даже были не глаза, а одни зрачки, растянувшиеся до неимоверных размеров. Перед смертью она не увидела ничего хорошего. Я перевернул ее на живот, пусть лучше в землю смотрит. Бакс заскулил.

Холуй подполз ко мне. Он дергался, кровь из живота смешивалась с какой-то темноватой жидкостью и пачкала траву. Но Холуй не собирался умирать. Он бы промучился еще с час, не меньше. Тибетские мастиффы, они очень живучие. Он что-то шипел, пытался мне сказать, но понять ничего было нельзя. Впрочем, мне кажется, что перед смертью все существа говорят примерно одно и то же.

– Закрой глаза, – велел я ему. – И перевернись на спину.

Холуй послушно закрыл глаза и перевернулся.

Это было тяжело сделать. Я никого никогда еще не убивал. Я перехватил копье покрепче и ударил. Холуй вздрогнул и затих. Бакс заскулил.

Через минуту Холуй был готов.

Меня вырвало. Потом еще раз. Затем я услышал смех. Далеко, почти у самой лесной опушки. Она смеялась. Я первый раз слышал, как она смеялась. И вообще, первый раз слышал подобный смех. Так смеются заводные игрушки.

В городе завыли милицейские сирены.


Глава XVII

Чудовище с улицы Розы

<p>Глава XVII</p> <p>Чудовище с улицы Розы</p>

Остаток дня мы прятались в канаве. Мимо проносились милицейские автомобили и мотоциклы. Но нас никто не нашел. Солнце зашло за холм, и я в последний раз вернулся домой. Я рассудил, что где-где, а дома они меня искать уж точно не будут. Мы пробрались через лаз в сад и устроились под яблонями.

Вечером Па вышел на улицу. У Па на поясе болтался револьвер. Он прохаживались по тропинке.

Когда стало совсем темно, я подошел к дому и устроился напротив окна Риммы. Но в эту ночь она никуда не выходила. Всю ночь она сидела у окна в своем дремотном оцепенении.

Потом наступило утро.

В семь часов приехали Ма и Ли. Ли была сонная, но счастливая. В руках у нее красовался диплом в деревянной рамке. Теперь оставалось только ждать.

Ветер дул на нас, и это было хорошо. Римма нас не услышит, а Бакс почует ее прекрасно. У нас есть преимущество. В несколько секунд, но этого хватит. Хватит. Должно хватить.

Я стоял под яблоней и слушал. Очень скоро они пойдут в угол сада, туда, где еще недавно жили кролики. Там все и должно произойти. Но не произойдет. Потому что мы с Баксом здесь. Бакс лежит по другую сторону яблони, он не понимает важности надвигающегося момента и ничуть не боится. Хотя я ему все объяснил. Лежит, делает маникюр – грызет расслоившийся коготь. А я боюсь.

И поэтому завидую Баксу. Он не знает страха, потому что он не думает о будущем. Тень от яблони медленно, по миллиметрам, ползет влево. Время ползет за ней.

Теперь я думаю, что это были самые долгие минуты в моей жизни. Это было, как пишут в книжках, «затишье перед бурей», удивительные мгновенья покоя, самое странное время в жизни любого существа. Мое восприятие мира обострилось, я до сих пор помню все в самых мелких подробностях. Примерно как тогда, когда Римма пыталась меня повесить. Вот снова струйкой бегут возле моей левой руки садовые муравьи, высоко над землей рассекает к озеру чайка, в порту свистит паром, он привез рыбаков. Вниз по улице катится на велосипеде почтальон. На молочном заводе пыхтит котел, а внизу, почти у самой подошвы холма, старушечий голос ругает какого-то Пашку… Мир прекрасен, я боюсь с ним расставаться. Бакс отрывается от своего когтя и поворачивает голову к дому. Началось.

Они вышли на улицу. Ли шагает первая, она чуть сзади. Так и должно быть.

– Так что ты хотела мне там показать? – спрашивает Ли и зевает.

– Увидишь, – отвечает она.

– Там кролики живут, я знаю, – говорит Ли. – Я, правда, давно к ним не ходила… Но они днем все равно прячутся…

– Сейчас не прячутся.

– Кролики неинтересные, – продолжает Ли. – Они все время жуют.

– Там появился новый кролик. Очень необычный кролик. Он синего цвета.

– Синий кролик? – удивляется Ли. – Он и вправду синий или крашеный?

– По-настоящему синий.

– Это хорошо. А то я спать хочу, всю ночь ехали…

Они идут по тропинке между яблонь. Я жду. До места еще не дошли. Еще шагов шестьдесят.

– Хорошо бы его поймать тогда, – говорит Ли. – А потом приручить. Надо попросить Бакса, пусть поймает. Хотя он такой сундук!

Бакс улыбается.

– А он там один или еще и крольчиха есть? – спрашивает Ли.

– Не знаю. Может, и есть.

– Можно было бы тогда их разводить, – придумывает Ли. – И расселять повсюду. И очень скоро везде жили бы только синие кролики. Это ведь здорово – синие кролики!

– Просто отлично.

Мир, даже заполненный синими кроликами, прекрасен. Двадцать шагов.

– А тебе нравится Бакс? – спрашивает Ли.

– Нет.

– Он классный! Однажды в городе на меня напал бульдог, так Бакс ему такую трепку задал! Тот визжал и даже описался.

– Я не люблю собак.

Я улыбаюсь. Бульдог стоил Баксу разодранного до ребра бока. Десять шагов.

– А каких животных ты любишь? – спрашивает Ли.

Пять.

– Я? Я люблю…

Три.

– Я люблю…

Один.

– Пошел, – сказал я Баксу.

Я еще договаривал это короткое слово, а Бакс уже несся вперед. Он двигался так резко, что ноги его сливались в одно пятно, и издали Бакс был похож на огромную черную кляксу.

Когда я пробежал метров сорок, Бакс опередил меня уже метров на тридцать. Бакс, несмотря на свои внушительные размеры, совсем не был увальнем. Он был сильным и быстрым. Гораздо сильнее и быстрее меня. Именно поэтому я и послал его первым.

Мы неслись между яблонями, быстро, как только могли. Я даже не успевал дышать, вдыхал через раз. Думать я тоже не успевал.

Когда-то в детстве я видел картинку. Поле со скошенной травой, озерко, гуси купаются. К гусям с двух сторон подкрадываются лисы. Нарисовал один мальчик. Картинка была удивительна тем, что художник увидел все это как бы с высоты птичьего полета. Белые горошины гусей и острые стрелки лис. И это придало всей сцене необыкновенную живость и какую-то даже трагичность. Когда я смотрел на нее, я ясно видел, что произойдет в следующее мгновенье: лисы рванутся, гуси заорут, ветер поднимет белые перья…

И, приближаясь к Ли и Римме, я вдруг увидел все происходящее как бы глазами того мальчика-художника. Сад, яблони, трава, на небольшой полянке гуляют две девочки. И мы с Баксом направляемся к ним. Пройдет несколько мгновений, и ветер поднимет…

Мы выскочили на лужайку.

Ли увидела нас и радостно воскликнула:

– Эй, ребята! Привет!

Бакс не снизил скорости.

– Бакс!!! – крикнула Ли. – Стоять!

Римма все поняла. Сразу. Она выдвинулась вперед и присела, губы поползли в стороны, и я увидел, как остры ее зубы. У человека таких не бывает. Ли испугалась, она успела еще крикнуть:

– Бакс! Стоять!

Бакс шел первым. Мой расчет был точен. И Бакс прыгнул. Римма инстинктивно выставила вперед руку. Бакс повис на ней и потащил Римму вправо. Римма должна была упасть, девочка не может устоять после того, как на нее обрушивается шестидесятикилограммовый пес. По всем законам физики.

Но она устояла. Она устояла на ногах. Римма развернулась, перехватила Бакса другой рукой и сломала его о колено. Его позвоночник хрустнул, как сухое печенье.

Она сделала все так, как я и рассчитывал. Она отвлеклась на Бакса и подставила мне шею. Прости меня, Бакс.

Я был уже рядом, я перехватил крепче копье, и меня было уже не остановить. Краем глаза я увидел, как в обмороке оседает на траву Ли. После чего я вогнал копье в горло Риммы.

Селедка описывала это так: «Чудовище вонзило острие в горло ребенка и едва не оторвало ему голову…»

На самом деле все было совсем по-другому.

Я воткнул копье в шею Римме, но она оказалась не мягкой и податливой, какой должна быть шея одиннадцатилетней девочки. Шея Риммы была жесткой и крепкой, как пожарный шланг. Копье с патроном в качестве наконечника вошло неглубоко, но, похоже, и этого было достаточно – Римма заревела и упала на спину. Закорючки, старательно вырезанные Лехой на пуле, сделали свое дело. Я придавил ее копьем к земле и держал.

Существо продолжало биться, оно дергало руками и ногами, пыталось перевернуться и никак не хотело умирать. Так продолжалось еще долго, минуты четыре. Перед тем как замереть окончательно, существо изловчилось и схватило меня за правую руку, и сломало ее, как карандаш. Но я не отпустил копья и держал до того момента, пока силы окончательно не покинули Римму.

Правая рука болела. Кость пробила кожу и торчала наружу, по руке текла кровь, но несильно. От этого не умирают. Я подошел к Римме. Она была мертва. Я был уверен в этом. Почти на сто процентов. На девяносто девять. Оставался процент, я не мог оставить Римме его, этот процент. Я должен был быть уверен.

И я сделал то, за что меня прозвали Чудовищем с улицы Розы. Я достал нож, рассек Римме грудную клетку. Это было трудно – ребра оказались на редкость прочными и какими-то вязкими. За ребрами я нашел сердце. Оно продолжало биться, равномерно и независимо. Оно билось даже тогда, когда я вырвал его. Лежало на траве и сокращалось… В этом теле не было крови, ничего… Оно было какое-то резиновое и ненастоящее внутри, как у куклы, дрянь…

Я выдернул копье из шеи и вогнал его в это сердце.

Сердце было черного цвета.

Все было кончено. Я оглядел полянку.

Ли лежала без сознания. Я хотел привести ее в чувство, но не стал. Лучше ей очнуться позже, потом. Запах мертвечины улетучивался, и теперь вокруг пахло яблоками и корицей. Как всегда.

Бакс валялся рядом. Ноги его еще дрыгались, он смотрел на меня и пускал слюну, но я понимал, что Бакс умирает. Слишком уж громко хрустнул его позвоночник.

Я подошел к Баксу поближе.

– Пока, – сказал я. – Мы обязательно встретимся в лугах, богатых дичью.

Но он уже ничего не слышал. Я посмотрел последний раз на Ли, развернулся и побежал. За спиной вопила Селедка.

Уйти далеко я не смог.

Они пустили по моему следу пойнтеров.


Глава XVIII

Как я умер

<p>Глава XVIII</p> <p>Как я умер</p>

Это было утро – по телевизору шла утренняя программа, таймер внизу экрана показывал 6:20. Дверь открылась, и в комнату вошел Белобрысый. Он был обряжен так, будто собирался в поход – куртка маскировочного цвета со множеством карманов и застежек, ботинки на толстой подошве, прорезиненные штаны. Турист. А я, значит, завтрак туриста.

– Как самочувствие? – спросил он меня бодро.

– Самочувствие нормальное, – ответил я.

– А я за тобой, – сказал Белобрысый. – На следующую неделю назначена комиссия. Так что тебя надо перевезти. Собирайся.

Я подготовился к этому заранее. Аккуратно собрал все исписанные газетные поля, свернул их в еще более тонкие трубочки и спрятал в ботинки. Вдруг найдут? Вот и все.

В последнее время, лежа на койке, я перебрал множество способов спасения и пришел к выводу, что вырваться невозможно. Белобрысый вывезет меня в лес, убьет и похоронит в каком-нибудь овражке, чтобы не нашли. Я для себя решил, что сделаю следующее – попытаюсь убежать и прыгнуть в реку, такие твари, насколько я помню, боятся проточной воды. Правда, вряд ли я успею. Но хотя бы попробую. Все-таки это шанс.

– Собирайся, – повторил Белобрысый.

Был еще один шанс. Можно было попытаться отломать ножку у стула, заточить ее и выцарапать на ней маленькие закорючки. Но стул был железным, и отломать ножку я не мог. Дальше. У меня не было тонкого острого предмета, типа булавки, чем бы я мог выцарапать эти закорючки на ножке. И еще была проблема. Сколько я ни пытался, но я не мог воспроизвести эти самые закорючки в памяти. Так что вот.

– Тебя будут изучать лучшие психиатры нашей страны, – врал Белобрысый, пока мы шли по коридору. – Специально человек прилетел из Москвы…

Я глядел по сторонам. Ничего особенного. Коридор как коридор. Стены, силовые кабели. Лампы под потолком. Двери. Комнаты – я насчитал их девять. Все пустые.

Белобрысый шагал за моей спиной бесшумно, как кошка. Кошка. Ненавижу кошек.

В конце коридора были лестница и грузовой лифт. Белобрысый втолкнул меня в лифт, и мы стали подниматься.

Наверху нас ждал «уазик», довольно древний с виду, в таких перевозят заключенных. Рядом стоял пожилой охранник с автоматом на пузе.

Он посмотрел на меня, так все нормальные люди смотрят на убийц и психопатов.

– Если хочешь, можешь с ним сфотографироваться, – пошутил Белобрысый.

Охранник отвернулся.

– Этот… человек. – Я кивнул на Белобрысого. – Он хочет меня убить. Сделайте что-нибудь.

– Юморист, – усмехнулся Белобрысый. – Все время шутит.

– Позвать Коновалова? – спросил охранник. – Для сопровождения?

– Нет, не надо. С мальчишкой справлюсь как-нибудь сам. На обратном пути заеду, куплю бутербродов…

– Мне с рыбой, – напомнил охранник.

– Как всегда.

И Белобрысый открыл заднюю дверь в «уазике» и впихнул меня внутрь, в мою очередную камеру. Правда, здесь было гораздо теснее и не было телевизора. Я устроился на маленьком откидном сиденье. В окошко было видно, как охранник меня разглядывает.

– Это не человек, – сказал я ему. – Помните об этом. Когда-нибудь он вас убьет.

Охранник отвернулся. Белобрысый завел мотор и вывел автомобиль со двора.

Я смотрел в окошко. Здание, в котором я провел последнее время, не было мне знакомо. Серый бетонный куб, крашенный в зеленый цвет. В нашем городе я такого никогда не видел.

Белобрысый долго блуждал по индустриальным пригородам, потом вывел машину на дорогу и направился к западу, я определил направление по солнцу.

Мы ехали долго, я сидел, скрючившись, на скамейке и пытался на всякий случай запомнить дорогу. Но по сторонам дороги тянулся однообразный лес. То и дело мы обгоняли длинные лесовозы с хлыстами бревен, самосвалы, груженные щебнем, грузовики с сеном. Потом машины вдруг кончились. И асфальт кончился, машина протряслась по ухабам и свернула с дороги.

Я представлял себе этот момент много раз, каждый день представлял, утром, днем и вечером. И теперь я уже не боялся.

Машина остановилась. Белобрысый заглушил мотор и вышел из «уазика». Я приготовился. Белобрысый обошел вокруг автомобиля и стал открывать дверь.

Я уперся в скамейку и пнул дверь изнутри.

Я попал. Дверь врезалась во что-то твердо-мягкое.

– Браво, – сказал Белобрысый.

Он открыл дверь, просунул в камерку руку и выволок меня наружу.

– Ты упорно борешься за жизнь, это мне нравится. – Белобрысый защелкнул на моем запястье наручник, по щеке у него ползла вязкая черная капля.

Он прицепил меня к ручке дверцы автомобиля. Затем достал желтый пакет, развернул его, оказалось, что это дождевик.

– Это чтобы не запачкаться, – пояснил он. – Всяко бывает.

Я и так понял.

Белобрысый снял куртку с карманами и застежками, бережно пристроил ее на плечики, а плечики на зеркало заднего вида. Натянул дождевик.

– Так лучше. – Он погляделся в зеркало. – Не люблю, когда неаккуратно…

Вдруг мне захотелось узнать, я спросил:

– Слушайте, а что эта ваша тварь… Римма, что она такая молчаливая-то была?

– Молодая просто. К тому же все разные. Одни веселые, другие молчаливые. Я был очень расстроен, когда вы со своим псом убили ее. Твой приемный отец, у меня на него были серьезные планы… Ты все разрушил. Теперь придется начинать все заново.

Белобрысый натянул резиновые перчатки.

– Тот, кто убивает, сам должен быть готов к смерти, – изрек Белобрысый. – Готовься…

Я дернулся. Ручка держала крепко.

Белобрысый рассмеялся. И стал меня обнюхивать.

– Дрянь! – заорал я. – Не подходи!

Белобрысый нюхал, и лицо его постепенно изменялось, сдвигалось, переделываясь в морду, на которой ясно читался знак. У Белобрысого это было даже хуже, чем у Риммы, его морда менялась быстрее, зубы выдвигались вперед, черная слюна пузырилась на губах.

И вонь. От Белобрысого воняло мертвечиной. Он шагнул ко мне.

Я не мог смотреть на него и стал глядеть в небо.

Белобрысый булькал у меня над ухом. Я рванулся еще. Наручник не отпускал. Бакс, где ты?

Я орал, орал и не мог остановиться.

Белобрысый прорычал что-то, совсем уже неразборчивое, непонятное. Он взялся за цепочку наручников, дернул и с мясом вырвал ручку из двери. Затем поволок меня в глубь леса. Я упирался, упирался, но бесполезно, с таким же успехом я мог сопротивляться танку, Белобрысый даже не замечал этого моего сопротивления, от сопротивления становилось даже хуже – наручник рвал руку.

Пока мы шагали, Белобрысый все больше сутулился, из спины выпирали острые лопатки, он становился похож на зубастую лягушку, как тогда Римма. Он что-то бормотал и рыкал, дергая за наручник, распускал вокруг себя зловоние.

Лес становился все глуше, стояла жуткая тишина. Грибы, очень много почему-то грибов, хороших, не мухоморов. Норы какие-то, наверное, лисьи. Отличное место.

Вдруг лес пошел книзу, деревья стали тоньше, мох из синего перекрасился в зеленый, Белобрысый выволок меня к болоту. Нежная зеленая травка, а между нею такие неглубокие с виду лужицы, водомерки по ним бегают. Топь. Трясина. Кочки. Теперь понятно. Трясина – это то, что ему нужно. Никаких следов.

Белобрысый остановился.

Интересно, если прыгнуть в болото? Тогда…

Белобрысый неожиданно перестал ворчать и насторожился. Он завертел своей заострившейся башкой и стал смотреть вверх, на холм. Я на всякий случай снова дернулся, но Белобрысый резко уложил меня на мох, лицом в коричневую жижу.

В нос и рот мне сразу налилась гнилая вода, я стал задыхаться и биться, но Белобрысый крепко вдавливал меня в болото.

Вдруг хватка ослабла, я вывернулся вправо и набрал в грудь воздух. Продышался.

– Здорово выглядишь, – сказал странно знакомый мне голос.

Я стер с лица грязь. Надо мной стоял Леха. На плече у него дымился карабин. Леха подал мне руку, и я поднялся на ноги.

– Под конец все-таки почуял, тварь. – Леха кивнул на Белобрысого. – Сволочь поганая…

Леха был обряжен в куртку Белобрысого.

– Старый прием. – Леха стянул с себя куртку и бросил в болото. – Звери не знают своего запаха…

Белобрысый корчился на траве. Лехина пуля попала в лоб, проделала дырку и застряла внутри. В его морде уже не было совсем ничего человеческого, рыло, чем-то похожее… Черт знает на что похожее, в кино такое лишь встретишь. Челюсти продолжали щелкать, зубы крошили толстую палку, черная лужа растекалась, и трава на кочках желтела и умирала.

– Отохотился, – сказал Леха. – Тварь.

Он осторожно приблизился, приставил карабин к тому месту, где у существа находилось сердце, и выстрелил еще раз.

Белобрысый затих.

– Готов. – Леха подобрал палку и столкнул Белобрысого в трясину. – Болото – как раз для него, трясина его засосет. На, водички попей.

Леха сунул мне фляжку. Я отпил. Белобрысый медленно погружался.

Я покивал.

– Как ты тут оказался? – наконец смог спросить я. – Как?

– Немного терпения и сообразительности, – улыбнулся Леха. – И все. Про тебя, друг, во всех газетах написали, я сразу понял, что ты прибил ведьму.

– А дальше?

– Дальше я решил тебя навестить. Узнал, где ты находишься, тебя в другой город перевезли. Приехал, прихожу, смотрю, а из ворот эта тварь выходит.

Леха плюнул в сторону уходящего в трясину Белобрысого.

– Я сразу все и понял. Тут же допер, что он тебя решил кончить. И стал следить. Почти месяц напротив твоей тюряги просидел, в бинокль наблюдал. Матери сказал, что в лагерь оздоровительный поехал. А сегодня гляжу – выводят тебя. Я из кустов мотоцикл вытащил и за вами покатил. Вот и все. Стрелять я умею, да и патроны у меня то, что надо. Он так ничего и не почуял.

От Белобрысого остался лишь капюшон плаща на поверхности. Трясина вокруг желтого плаща пузырилась, мне казалось, что Белобрысый еще жив, еще шевелится под грязью.

– Он не оживет? – спросил я.

– Не… Вряд ли. С этим все. А вот другие…

– Другие? – Я вздрогнул.

– А ты что думал? – Леха поднял изгрызенную палку и швырнул ее в топь. – Их много… Я как через город проезжал, еще двух видел. А они чувствуют, если с кем-то из них что-то случается. Так что надо отсюда валить, а то скоро…

Трясина булькнула, от Белобрысого ничего не осталось.

– Время, – сказал Леха. – У нас теперь есть время. Какое-то…


Глава XIX

Время охоты

<p>Глава XIX</p> <p>Время охоты</p>

Мне приснился цветной сон. Я и Ли шагали по гребню длинной скалы. Деревьев не было, один поросший зеленым мхом камень. Ли шагала первой, я за ней. По обеим сторонам уходили вниз синеватые пропасти, заполненные теплым белым туманом. Иногда из этих пропастей выплескивались высокие кипящие гейзеры и разбрасывали в разные стороны теплые брызги. Вдруг скала кончилась, и мы оказались на самом краю бездонного провала. А внизу плескалось море. Ли присела на большую зеленую кочку, я устроился рядом с ней. Мы смотрели на море и молчали.

Потом неожиданно гейзеры начали нестерпимо громко реветь.

Я проснулся. Мимо пролетел длиннющий оранжевый бензовоз. Я болтался на сиденье мотоцикла, справа и слева мелькали сосны и полосатые дорожные столбы, Леха гнал мотоцикл на север по федеральной трассе.

– Не спи, – обернулся Леха. – А то свалиться можно. Приятного мало, я падал.

Я перехватился покрепче за ручку сиденья, спать больше не стал, принялся думать. Количество нападений животных на человека резко увеличилось. Может быть, это означает, что увеличилось число таких, как Римма? Я видел двоих. Они, эти твари, бродят по нашему миру, заходят в дома, втираются в семьи, внедряются в государственные организации, ждут своего часа. Часа охоты. Часа, когда люди ворочаются в беспокойстве в своих постелях, а собаки в страхе воют на луну. И никто не может этих тварей остановить. Потому что никто о них не знает.

Хотя нет, знают. Любой доктор может сказать, что Римма была не человеком. Но не говорят, молчат. Значит, такие, как Римма, кому-то интересны. Они кому-то нужны. Может, спецслужбы из них какое-нибудь вещество выпаривать собираются. Или, может, они хотят их разводить и делать из них суперсолдат. А может, вообще на другие планеты забрасывать, кто его знает? Но то, что правительство в курсе, это несомненно. А может, правительство само все из таких тварей состоит…

Я не знаю, кто они на самом деле. Виток эволюции, пришельцы из космоса, просто чудовища. Леха, наверное, имеет на этот счет какие-нибудь мысли. Точно имеет. Но я спрошу его позже, сейчас Леха занят – следит за дорогой, ведет мотоцикл. Но мне почему-то кажется, что Лехе все равно, кто они такие. Они не люди, и они несут зло. Этого достаточно. Достаточно, чтобы…

Мы свернули с трассы, машин стало меньше, и Леха прибавил газу. Старенький мотоцикл завизжал и почти полетел сквозь стынущий воздух. Я вцепился в ручку сиденья и теперь думал о том, чтобы не упасть на дорогу.

Мотоцикл прогрохотал по старому деревянному мосту, Леха снизил скорость, срулил на узкую лесную дорогу и остановился. Я слез на землю и поприседал, разгоняя кровь.

Леха осмотрел место, удовлетворенно хмыкнул и достал из бардачка мотоцикла длинный моток проволоки.

– Я хочу увидеть Ли, – сказал я. – Хочу попрощаться.

– Нет, – покачал головой Леха. – Забудь. Ты теперь мертв.

– Как это мертв? – не понял я.

– Мертвее не бывает. А ну-ка, сними рубаху.

– Зачем? – насторожился я.

Леха вытащил из-за голенища длинный зубчатый кинжал.

– Зачем нож?

– Снимай рубаху. – Леха воткнул кинжал в березу и принялся разматывать проволоку.

Я рассудил, что смысла Лехе меня убивать никакого нет, и послушно стянул рубаху. Леха сразу же оторвал у рубахи рукав, рубаху спрятал, а рукав бросил на землю, потоптался на нем и хорошенько извалял в грязи и листьях.

– Пойдет. – Леха отрезал ножом от мотка длинный конец, свернул петлю, проверил на прочность. – Иди сюда.

Я подошел. Леха взял мою руку, повертел.

– Сейчас будет больно. Придется потерпеть.

– Потерплю.

Леха надел мне на руку петлю, затянул, потом дернул. Петля сорвала с руки кожу, сразу потекла кровь. Я почти не почувствовал боли.

– Нормально. – Леха измазал проволоку в крови, затем закрепил ее на березе.

Со стороны выглядело, как будто тут кого-то повесили.

– Тебе в кино надо работать, – сказал я. – «Повешенный», часть девятая…

Леха испачкал в крови рукав моей рубашки и забросил в кусты.

– Отлично! – Леха удовлетворенно хлопнул в ладоши. – Все происходило так. Тебя отправили для изучения в область. По пути на машину напали. Охрану убили, тебя убили, тел не нашли. И не найдут. Ни одна собака не пройдет по такому следу, ты же сам знаешь. Но мне вообще кажется, что никто ничего искать не будет. Родителей у тебя нет, родственников тоже, никому ты не нужен. А у милиции других забот хватает. Так что будь спокоен. А это все на случай, если какой-нибудь грибник заглянет или охотник там… Домой приедем, переоденешься…

– А как я жить буду? – спросил я. – У меня ни документов, ничего… Как жить-то?

– Счастливо. – Леха достал из внутреннего кармана какие-то бумаги и кинул мне.

Это было свидетельство о рождении, медполис, еще какие-то документы.

– Паспорт тебе еще рано иметь, – сказал Леха, – а на свидетельстве фотографий нет. Так что ты теперь Ярцов Илья Юрьевич, запомни. Это мой брат троюродный. Был… Он в Тюмени жил, родители у него в автокатастрофе погибли, он к нам в начале лета приехал и почти сразу в реке утонул. Мать сначала хотела сообщить, а потом мы подумали и решили, что пусть так и будет… Мало ли. Теперь вот пригодилось. Так что ты теперь Илья… Юрьевич.

– Классная биография. – Я спрятал документы. – Родители погибли, сам утонул…

– Чего ты напрягаешься-то? Насколько я знаю, у тебя предков вообще не было, а что касается утонул… Тебя, мужик, два часа назад чуть не загрызли. Так что биография нормальная.

Я согласно кивнул.

Леха последний раз осмотрел место и вытер ладони о мох.

– А что мы делать будем? – еще раз спросил я.

– Ты же сам сказал – жить. – Леха запрыгнул на мотоцикл. – Будешь моим братом, жить будем у нас, осенью в школу пойдем. И готовиться будем. У нас еще много чего впереди, этих тварей становится все больше и больше. Время охоты еще не закончилось. Садись…

Я устроился на сиденье за Лехой.

– Погоди-ка! – Леха повернулся ко мне.

– Чего?

– Идея пришла. Ворот у куртки расстегни.

Я послушно расстегнул ворот.

– Как тебя там звали? – Леха натянул пальцем цепочку с серебряным долларом на моей шее.

– Сэм…

Но Леха не слушал, он рванул цепочку, она лопнула, медальон, что подарила мне Ли, остался на ладони у Лехи.

– Больше ты не Сэм. – Леха размахнулся и зашвырнул медальон в кусты. – Теперь все. Нам еще почти двести километров ехать.

Леха надел черные кожаные перчатки, шлем, пнул стартер. Двигатель заработал, машина устремилась вперед.

Перед тем как мотоцикл взобрался на насыпь, я оглянулся. Чтобы увидеть и запомнить место, где я умер и был похоронен.

И я увидел…

Из-за березы с болтающейся петлей вышла черная собака. Это был Бакс. Он смотрел на меня, пригнув к земле голову. Он не рычал и не улыбался.

Я закрыл и открыл глаза. Ничего. Никого. Показалось…


Правда о привидениях

Глава I

Без белых кошек

Глава II

Там живет ведьма

Глава III

Разговор с мертвецом

Глава IV

Новоселье

Глава V

Визит

Глава VI

Mertwezz.ru

Глава VII

Газовая гангрена

Глава VIII

Водокачка

Глава IX

В логове

Глава X

Коктейль Молотова

Глава XI

Тварь в доме

Глава XII

Осада

Глава XIII

Под дождем

Глава XIV

Смерть кругом

Глава XV

Возвращение

Глава XVI

Тишина

<p>Правда о привидениях</p>
<p>Глава I</p> <p>Без белых кошек</p>

Тогда я увидел.

По лестнице поднималась кошка. Та самая. Белая, как молоко.

Она поднималась медленно, припадая на правую переднюю лапу. Когти мелко цокали по ступеням.

Пропустил один глаз. Где? Спальни, холл, кухня, гараж, кладовки, чердак… Нет, вроде все замазал. Все. Но она проникла. Просочилась. А может, она всегда была здесь? Всегда была с нами.

Я шагнул назад.

Кошка увидела меня и улыбнулась. Зубов у нее не было, просто красная дыра.

Я шагнул еще. Зацепился пяткой за ступеньку, больно шлепнулся задницей. Кошка снова улыбнулась. Я попытался подняться, но воздух неожиданно стал плотным и вязким, воздух удерживал меня, не отпускал. Больше того, он потянул меня вниз, навстречу этой проклятой твари, навстречу ее глазищам.

Раскинул руки, попытался схватиться за перила лестницы и подтянуться, не получилось – слишком далеко, лишь съехал еще на ступеньку вниз.

Кошка приближалась. До нее уже было не больше десятка ступеней, я мог разглядеть каждую шерстинку на ее загривке, разорванное ухо, непропорционально большие лапы и когти. Когти.

Я рванулся. Как только мог. Оттолкнулся ногами, оттолкнулся всем телом… Сгустившийся воздух уступил. Я оторвался от лестницы и перевалился на пол второго этажа.

Подняться не смог, воздух давил, прижимал к паркету, как змею, плющил, плющил… Поэтому я пополз. Проталкиваясь через плотную, густую воздушную массу.

Дверь комнаты. Она была почти в самом конце коридора, метров двадцать до нее.

Я полз. Полз, задыхаясь, выбиваясь из сил. Не оглядывался, боялся, что эта белесая бестия подобралась уже слишком близко.

Перед дверью я упал лицом в дощечки и лежал секунд десять. В коридоре было тихо. Я так и не осмелился обернуться. Дотянулся до ручки двери, дернул и ввалился в комнату. Приткнулся спиной к двери. Закрыл замок.

Тишина. Тяжелая, пыльная тишина, тишиною залит весь дом.

Но что это? Дверь царапают. Легкое такое поскребывание. Скреб-скреб, скреб-скреб. У меня на руках поднимаются волосы, рубашка прилипает к спине, я ясно ощущаю присутствие зла… Зло у меня за спиной.

Я подпрыгиваю, поворачиваюсь к двери…

Шорох. Шорох за спиной.

Я не могу обернуться. Страшно.

Она в комнате.

Белая кошка. Я знаю, что это она. Белая.

На этом месте я всегда просыпаюсь. В голове срабатывает переключатель, подсознание бережет меня от того, чего я не хочу видеть.

Больше не хочу никогда видеть.

Дверь открывается. В комнату проскальзывает Катька. В руках у нее книжка. Сказки. «Путешествие Нильса с дикими гусями».[12] Закладка в виде золотой рыбки. Катька ставит книжку на тумбочку, садится на табуретку рядом с моей кроватью, берет меня за руку.

– Опять? – спрашивает Катька.

Я киваю.

– Белая?

– Белая.

Катька достает из кармана пижамы теннисный мячик и начинает стучать им в стену. Снизу, с первого этажа, стучат по трубе родители.

– Проснулись, – вздыхает Катька. – Может, тебе к доктору сходить?

– К доктору сходишь – потом на учет поставят, как дурачка – клеймо на всю жизнь. Не, лучше уж я так…

Катька подбрасывает мячик в потолок. Роняет его, и мячик закатывается под кровать.

Катька смотрит на меня. Я отрицательно качаю головой.

– Ну, пожалуйста, – просит Катька.

Я плюю и лезу под кровать. Это довольно неприятно – ползти в темноту, но от Катьки ведь не отмажешься, будет до утра сидеть и канючить.

Мячик отыскался в углу. Я стукнулся головой о раму кровати и набил шишку.

– Ну что там? – спросила Катька.

Я не ответил. Лежал себе тихонечко.

– Ты чего? – в голосе Катьки послышалось волнение.

Я выпустил мячик, он выкатился из-под кровати. Сам я, затаив дыхание, ждал.

– Вылезай.

Катька не вытерпела и заглянула под свесившуюся простыню. Осторожно пощупала меня за ногу.

– Что с тобой? – всхлипнула Катька. – Вылезай давай…

Она взяла меня за ногу и попыталась вытащить. Не получилось.

Катька ойкнула и полезла ко мне. Затормошила, попробовала ущипнуть. Я рявкнул и схватил Катьку за плечо. Катька завизжала.

– Шучу! – я отпустил Катьку, и она сразу же выскочила из-под кровати.

– Дурень, – сказала она. – Испугал. Я тебе говорила, чтобы ты меня не пугал! И мама тебе говорила. Ты же обещал!

Я тоже выбрался наружу.

– Извини. Больше не буду.

– Ты всегда так говоришь. А потом все равно пугаешь.

Пугаю. Потому что самому страшно. А тут Катьку пуганешь – и вроде не так уж и погано. Лучшее средство.

– А если она сбежала? – спросила шепотом Катька и оглянулась на окно.

– Прекрати вертеться! – я схватил Катьку за руку. – Что за глупая привычка завелась! Времени прошло сколько, а ты все еще трясешься. Трусиха! Катька, ты настоящая трусиха!

Катька надулась.

– Если бы она сбежала, Рыся бы нам сообщил, – успокаивал я. – Позвонил бы, или письмо написал. К тому же… К тому же все то, что случилось… Это уже прошло. Прошло, и нечего это вспоминать. Ей не сбежать.

– А вдруг он не смог позвонить?

– Как это не смог? В честь чего это он не смог?

Катька снова зашептала:

– Всякое могло случиться. Номер не смог набрать. Потому что ему руки оторвали…

– Все в порядке, – оборвал я. – Все в полном порядке. Нечего об этом думать. Даже если с Рысей что-то случилось, она нас не найдет. К тому же я ему на прошлой неделе посылал эсэмэску, и он мне ответил, что у них дожди…

– Покажи! – требует Катька.

– Чего тебе показать?

– Эсэмэску.

– Я ее стер сразу, чего память загружать. И в восьмисотый раз повторяю – она нас не найдет…

– Ага, не найдет, – подмигивает мне Катька. – А чего же ты тогда из папиного пистолета в кошку соседскую стрелял? Она не совсем, между прочим, белая, с рыжиной, а ты ей полхвоста отстрелил! Хорошо хоть промазал…

– Я не промазал, – сказал я. – Я отстрелил ей полхвоста. Если бы я хотел отстрелить голову…

– А зачем тогда вообще стрелял?

– Не люблю белых кошек. В белых кошках есть что-то ненормальное. Белые кошки гораздо страшнее черных… Эта кошка лазила здесь, лазила, лазила, лазила…

– Ладно, ладно, – Катька погладила меня по руке. – Не нервничай. Тебе же нельзя нервничать.

– Нельзя, – согласился я. – От этого руки трясутся.

Я взял с тумбочки стакан с лимонной водой, выпил.

– Ты знаешь… – Катька попыталась оглянуться. – Только ты не пугайся!

Но я пугаюсь. Я пугаюсь, теперь я пугливый, очень пугливый.

– Я видела…

– Иди спать, – говорю я Катьке. – Все. Ничего ты не видела. Больше никаких белых кошек. Мы живем без белых кошек!

Катьке не хочется уходить.

– Знаешь, я слышал историю. Там про одну девочку, которая нашла в лесу почти мертвую собаку…

Катька не хочет слушать историю про почти мертвую собаку. Берет своих диких гусей и уходит.

Я остаюсь один. Какое-то время я сижу просто так. Затем подхожу к двери, закрываю и для верности подпираю ее гирей.

Опускаю жалюзи. Делаю шаг от подоконника. Стучу кулаком по паркету. Отыскиваю место со звонким звуком. Поднимаю пластинки. Под ними тайник. Я сам его оборудовал, тайник – вещь просто незаменимая.

Долго смотрю в треугольную дыру в полу, затем достаю из нее продолговатый полиэтиленовый сверток.

<p>Глава II</p> <p>Там живет ведьма</p>

Дорога пошла хорошая, и Катька сразу же достала из сумочки Кена и Барби и стала играть в школу.

Все эти «Кен, подойди к доске», «Барби, дай дневник» и «Кен, вымой руки» мне смертельно надоели уже через пятнадцать минут, я вынул из кармана записную книжку и сделал вид, что внимательно читаю.

– Чего это ты читаешь? – сразу же спросила Катька.

– А, так, история одна…

– Какая? – Катька бросила своих кукол и уставилась на меня. – Расскажи!

– Это такая история, – я напустил на себя задумчивости, – о ней лучше не рассказывать…

– Почему это? – спросила Катька.

– Девчонки от нее пугаются и спать не могут потом. Это история только для мальчишек. Так что лучше…

– Расскажи, расскажи, – заканючила Катька. – А если не расскажешь, то я папе расскажу, что ты математику не сам делал, а у Филиппова списывал.

– Ну, смотри, – я понизил голос. – Сама напросилась. Только никому больше не передавай, а то тебя найдут.

– Кто найдет?

– Те, кому надо, найдут. Один парень рассказал эту историю своему брату, а на следующий день их нашли мертвыми. Они оба задохнулись в сугробе, торчали там вниз головами.

– Знаешь, я чего-то боюсь…

– Если ты никому не расскажешь, то тебе нечего бояться. Ты ведь не расскажешь?

– Не… – но в голосе Катьки уверенности я не услышал.

– Ну, смотри. В одной школе, в нашем городе, кстати, был новогодний карнавал. Но не простой карнавал, а тематический.

– Как это? – спросила Катька.

– Ну, это когда все в тему одеваются. Например, все одеваются древними римлянами, или космонавтами, или морскими пехотинцами. А на этот карнавал все решили нарядиться всякими чудовищами. Наступал Новый год, тридцать первое декабря, все пришли в школу, все приготовились. В семь часов вечера во всей школе собрались выключить свет, чтобы в темноте все переоделись каждый в свой костюм, а когда свет включится, все были бы уже одеты и не могли бы узнать друг друга. Так и произошло. Свет выключили, а когда через пятнадцать минут включили, народ был уже в костюмах. Вампиры, скелеты, зловещие мертвецы всякие. Но круче всех была маска оборотня. И маска, и костюм – все как настоящее. Тут по связи объявили, что начинается праздник, и школьники рванули в спортзал. А там все как водится – елка, музыка, танцы, конкурсы всякие дурацкие, красота, короче. Все наплясались, навеселились, а как пробило десять часов, так пришло время снимать маски – традиция такая. Ну, все и стали снимать костюмы. А когда сняли, оказалось, что оборотень остался в маске. Тут все засмеялись и стали требовать, чтобы он немедленно маску снял. Окружили его и давай дергать. А костюм не снимается. Они стали сильнее дергать. Ни в какую! Тогда подбежал физкультурник, он штангист – и как дернет!

Я сделал паузу.

– И что? – дрожащим голосом спросила Катька.

– И тогда оборотень зарычал и вцепился в горло учителю физкультуры. И вдруг свет погас и больше не загорался, в темноте были слышны крики и стоны…

Я замолчал.

– А потом? – спросила Катька.

– Утром насчитали восемнадцать трупов, – закончил я.

Катька молчала.

– Кать, – спросил я, – а ты знаешь, кто был тот оборотень?

– Кто? – Катька напряглась.

– Тот оборотень был… – я начал смотреть Катьке за плечо. – Тот оборотень это… Это… Я!!!

Я зарычал и щелкнул зубами, Катька завопила и забарабанила по крыше кабины, чтобы ее сняли из кузова. Машина остановилась, мать выглянула в окно и спросила, что происходит.

Катька немедленно на меня нажаловалась и сказала, что не собирается ехать со мной в кузове дальше. Мать забрала ее в кабину. Я остался в блаженном одиночестве, расположился на мешках с вещами и стал смотреть в небо, где острой стрелкой шел маленький ястреб.

Машина катилась, асфальт был легкий, свежеположенный, и уже в час дня мы въехали в Унжу. В Унже асфальта не было.

Вещей у нас было немного, все вошло в один грузовик. Это потому, что мы переезжали ненадолго, всего на два года. Папашка у меня строитель, и его направили сюда строить то ли элеватор, то ли рефрижератор, а может, вообще какой-нибудь регенератор. Это было очень нужно ему по работе, после того как он построит тут регенератор, его должны сразу отправить в Москву на повышение. Я не был в восторге от ссылки в Унжу, но в Москву мне попасть очень хотелось. В Москве для меня полно возможностей – я ведь старый геймер, почти профессиональный. В смысле игрок в компьютерные игры. Даже в соревнованиях участвовал. А в Унже вряд ли есть компьютерный клуб, придется с собой играть. Это скучно и тяжело. Но делать нечего. Я собрал волю в кулак, упаковал свой комп в коробку и собственноручно погрузил его в самый безопасный угол грузовика.

Впрочем, в поездке в деревню были и свои плюсы. Я узнал, что в здешней школе учится всего двадцать ребят. И это во всех классах. В моем седьмом классе всего три человека. Здорово – три человека и учитель. Такие занятия – все равно что занятия с репетитором, только бесплатным. Большая экономия для семейного бюджета.

К тому же вряд ли в деревне еще у кого-нибудь имеется по-настоящему мощный компьютер. Наличие же машины, думал я, обеспечит мне известный авторитет и уважение среди немногочисленных сверстников.

Но до занятий было еще далеко, и мне предстояло почти месяц обживаться в новом жилище. Сначала нас хотели поселить в гостинице в районном центре, но от гостиницы до стройки было почти два часа езды, поэтому нас поселили в незанятом двухэтажном доме. Оттуда, как нам сказали, стройку видно в окно, можно на велосипеде доехать.

Деревня оказалась довольно большой, я бы даже сказал, что это не деревня, а село. Правда, народу что-то было не видать – грузовик протряс нас по улицам, а навстречу нам не попалось ни одного человека. Ни одной собаки. Я подумал, что, скорее всего, все ушли в поле возделывать какую-нибудь зябь. Ну и хорошо.

Грузовик переваливался по рытвинам и ухабам, я держался за борта и рассматривал свое будущее место жительства. Дома все были довольно хорошие, не кривые, не побитые градом и не перекособоченные разными ураганами, нормальные дома. Пару раз даже попались двухэтажные особнячки, наверное, обиталища агронома и председателя. Папахен сказал, что мы тоже будем жить в двухэтажном доме, и теперь я усиленно его искал, вертя головой. Но я увидел его не сразу. Оказалось, что за деревней начинался крутой и долгий спуск к реке, и дом было видно лишь с самого края села. С околицы, так это, кажется, называется. Мы подкатили к этой самой околице, грузовик снизил скорость и стал сползать вниз. Тогда-то я и увидел дом.

Он был построен из белого кирпича, крыша покрыта красной черепицей, а вокруг – внушительный кирпичный забор. Видимо, раньше здесь жил местный миллионер, хозяин хлебозавода или какой-нибудь заправки.

Мне дом понравился. Он выглядел вполне современно. В таких домах обычно имеются спортзал, сауна, может быть, даже маленький бассейн. Дом вселил в меня надежду на то, что мое пребывание тут не будет совсем уж мрачным. Стройку, где должен был инженерить мой папахен, и в самом деле видно – на другом берегу реки возвышались белые полукруглые строения, а через реку переброшен худосочный понтонный мостик. При желании можно и на велосипеде проехать.

Когда до дома осталось метров двести, дорога вильнула, и я увидел, что наш особняк на берегу не один. Совсем недалеко от него еще дом. Если это строение можно было, конечно, назвать домом. Приземистое сооружение, вросшее в землю почти по окна. Некрашеные бревенчатые стены, посеревшие от старости. Крыша покрыта дранкой, на дранке давно поселился зеленый мох. Из трубы, несмотря на жару, ползет дымок.

Метрах в десяти от мрачного дома торчали из бурьяна какие-то обугленные поленья, скорее всего, там была баня, а потом она по каким-то причинам сгорела.

Грузовик остановился. Кабина открылась, и на воздух вывалился водитель, потом вылезли маман и моя сестра Катерина. Папахена пока не было – он улаживал дела на своем старом объекте и собирался приехать к нам недели через две.

– Прибыли, – матушка постучала ладонью по железным воротам. – Тут сигнализация, говорят, даже есть. Крепость настоящая.

– Нормально, – сказала Катька. – Нормальненько…

– Супер, – я спрыгнул из кузова на землю. – Хибара что надо. Я думал, будет болото какое-нибудь…

– Там и мебель есть, – кивнул шофер. – Вы правильно сделали, что ничего с собой не взяли.

– Мы взяли, – матушка улыбнулась водителю и достала из кармана стольник. – И нужно бы разгрузить.

Водитель покривился, но стольник взял, легко запрыгнул в кузов и стал быстро сбрасывать узлы с одеждой, коробки с посудой и другую необходимую в жизни дребедень. Мы с мамкой все это ловили и складывали в аккуратную кучу. Комп я водителю не доверил и спустил на землю сам.

Машина была разгружена за десять минут. Водитель отряхнул руки и вернулся в кабину.

– Ну, вот и хорошо, – сказал он. – Все, как надо, все, как прораб велел. Вы тут располагайтесь, а я поеду…

– Спасибо, – Катька улыбнулась водителю. – Приезжайте еще.

– Ага, – водитель поморщился, – приеду…

Он захлопнул дверцу.

– Эй, погодите, – мама помахала водителю рукой, – а там, в этой избушке, кто живет?

Она указала пальцем на покосившийся дом по соседству.

– А, – водитель завел мотор, – так, никто…

– Там живет ведьма, – сказал кто-то.

Я обернулся.

Метрах в трех от въездных ворот стоял мальчишка. Он был одет в длинную резиновую куртку болотно-зеленого цвета и в безразмерные кирзовые сапоги.

– Кто? – спросил я.

– Ведьма, – шепотом повторил парень.

Водитель врубил передачу, прибавил газа, развернулся и покатил в гору.

– Ты кто? – спросил я у мальчишки.

Но парень ничего не сказал, побрел к реке.

– Чего стоим? – бодро спросила мама. – А ну, узлы в зубы и в дом все таскать!

Мы стали таскать вещи в дом. Я, правда, отнес всего два узла, да и то лишь до крыльца, а на третьем сделал вид, что у меня есть неотложное дело, и быстренько слинял.

Я выскочил за ворота и огляделся. Парень дошел уже почти до реки, только шагал он не напрямую, а в обход почерневшего деревянного дома, делая большой крюк по лугу. Сначала я хотел ему крикнуть, чтобы он меня подождал, но потом подумал, что парень может испугаться и вообще свалить. Поэтому я решил его просто догнать. Крюк делать мне не хотелось, и я двинул прямо через двор наших соседей. Хотя двором это можно было назвать лишь с большой натяжкой – забор давно сломался и зарос травой, а огорода не наблюдалось вовсе. Так что я смело рванул мимо соседского домовладения. Шел себе прямо, иногда, конечно, поглядывал влево на окна домика. Но окна были такие замызганные, что ничего, кроме серой пелены, я не видел. Раз, правда, мне показалось, что что-то там промелькнуло в глубине, но вглядываться я не стал.

Мальчишку в резиновой куртке я догнал не скоро. Он как-то странно передвигался по берегу, то исчезал, то выныривал вновь, семафоря мне острым капюшоном своей куртки. Потом он вообще скрылся из виду, и мне пришлось даже немножко пробежаться.

Парень сидел на крутом песчаном берегу и жег микроскопический костерок из плавника. Ни тепла, ни какой-то пользы от этого огня не было, видимо, он жег его для своего удовольствия. Я подошел и сел рядом.

– Тебя как зовут? – спросил я.

Парень не ответил.

– Чего молчишь? – снова спросил я. – Не хочешь со мной разговаривать?

– Я с мертвецами не разговариваю, – ответил парень.

<p>Глава III</p> <p>Разговор с мертвецом</p>

С реки потянуло холодом, я подобрал сухую коряжку и кинул в костер. Огонь весело затрещал, но теплее не стало. Вообще здесь было довольно неуютно, на берегу этой реки. Я подумал, что для этого места на самом деле лучше всего подходят резиновые куртки, надо тоже себе завести такую.

– Так «Урановый край» начинается, – сказал я. – Один чувак выясняет, что он мертв. Что он, типа, привидение. И ему надо знать, как это с ним случилось. Интересная игрушка, месяц играл… Но я, в отличие от того чувела, вроде жив.

– Это пока, – сказал парень. – И ненадолго.

– С чего это я вдруг буду помирать? – спросил я.

Парень промолчал. Я решил тоже помолчать. Все равно не выдержит, расколется. Всегда раскалываются, все.

Так и случилось.

– Я Горох, – сказал он. – Моя фамилия Горохов и меня зовут Горох. Я тебе ничего не скажу. Только так скажу – лучше вам отсюда уехать. И чем скорее, тем лучше.

– Почему?

– Потому, что кончается на «му»!

Парень снова замолчал. Тогда я развел его самым простецким способом.

– Да ты просто завидуешь, – сказал я. – Дом у нас классный, вот и хочешь пугануть. Чтобы жилось потяжелее.

– Дурак ты, – поморщился Горох. – Тут такое случилось в этом доме…

– Зловещее преступление на крыше! – перебил я. – Пришелец взорвал страусиный питомник!

– Да пошел ты, – обиделся Горох и поплотнее закутался в куртку.

– Не обижайся, – я дружески ткнул его кулаком. – Леденец лазерный хочешь?

– Как это?

Я достал из кармана обычный ананасовый леденец.

– Берешь леденец, суешь в рот. Жуешь. Потом останавливаешься и ждешь. Через две минуты открываешь рот, а оттуда лазерный луч!

– Брешешь! – сказал Горох.

– Попробуй, – я предложил ему леденец.

Горох протянул было руку, но потом вдруг передумал.

– У меня кариес, – сказал он. – Покажи сам.

Я пожал плечами, развернул обертку, сунул леденец в рот и стал жевать. Через две минуты я открыл рот, но никаких лазерных лучей оттуда, конечно, не выскочило.

Горох вопросительно на меня посмотрел.

– Влажность повышенная, – объяснил я. – Луч и коллапсирует. То есть распадается на фотоны.

– Тут теперь всегда влажно, – сказал Горох. – Как ведьма приехала, так погода сразу и испортилась.

– Какая ведьма-то? – спросил я.

– А та, что рядом с вами живет, в кривулине.

– В какой кривулине?

– В избушке, что с домом вашим рядом стоит. Там ведьма живет.

– Ведьм не бывает.

Горох только усмехнулся.

– Все так думали, – сказал он. – Что ведьм не бывает. А бывают…

– Расскажи.

Горох огляделся. На берегу никого не было.

– Ладно уж, расскажу, – Горох перешел на шепот. – Только ты эту историю никому не пересказывай. Об этом у нас молчат, никто…

– Знаю, знаю, – сказал я. – Не колотись, я буду нем, как осьминог.

– Ну, хорошо, – шепот Гороха стал еще глуше, – слушай. Но это длинная история…

– Я никуда не спешу, – я подкинул в костер еще корягу.

– Ну, значит, так. Это все началось давно, лет десять назад. Сюда приехала ведьма. Но никто не знал тогда еще, что она ведьма, все думали просто старуха. Она купила вот этот старый дом и стала там жить. Живет, ни к кому в гости не ходит, в магазин не ходит, сама по себе. Ну, не хочет человек общаться и не хочет. А потом случилось. На косогоре тетка одна с мужем жила, а у нее две коровы. И коровы паслись между ее домом и рекой, там трава сочная. И как-то раз одна корова зашла к дому старухи и стала жевать траву. Хозяйка коровы увидела и стала загонять свою скотину обратно, на гору. А та не идет, не хочет будто. Как прилипла. Хозяйка и кричит, и палкой ее бьет, все бесполезно. И вдруг дверь в кривулине раскрылась, и на улицу вышла ведьма. Посмотрела на корову, подошла, положила руку на спину и сказала: «Домой пойдет, в три дня на нет сойдет». И в дом вернулась. Корова тут же побежала домой. На следующий день хозяйка пошла ее доить, а корова кровью доится. И вся похудела и покрылась такими красными жилами. Тетка побежала к ветеринару. Он пришел, посмотрел и сказал, что такой болезни еще не видел, но, наверное, корова отравилась волчанкой. Назначил лекарство, но оно не помогло – сдохла корова, ровно на третий день. Стали мясо смотреть, а мяса и нет почти – все мясо в жилы превратилось. Так эту корову даже закапывать не стали – сожгли в котельной.

А хозяин, муж тетки, разозлился. Пойду, говорит, к этой ведьме, разберусь – порчу на скотину мою навела, пусть деньги плотит. Пришел, стал в окно стучать, денег требовать. Старуха вышла. Послушала его, послушала, а потом бах – достала откуда-то денег целую пачку и мужику дала. Хозяин схватил деньги и довольный домой побежал. А старуха ему вслед и сказала: «Деньги найдешь, руки потеряешь». Он не послушал, а через две недели ему молотилкой обе руки и оторвало.

С тех пор с ведьмой никто не связывался. Конечно, от того, что она тут поселилась, сразу все портиться стало. Река обмелела, ягоды и грибы перевелись, скотина болеть начала, а люди стали помирать чаще. А молоко – так вообще дольше одного дня не хранится. Хотели ведьму выселить, да побоялись – старуха сказала, что у первого, кто на порог к ней ступит, вся семья повыведется, не пройдет и года. Никто и не решился. Так она здесь и осталась.

Горох покачал головой и еще раз оглядел берег.

– А в милицию не жаловались? – спросил я.

– А на что жаловаться? На колдовство, что ли? За дураков примут…

– Это точно, – сказал я. – Дураки…

Горох снова задумчиво покачал головой.

– И это все? – спросил я. – Вся страшная история?

– Не вся. Самое плохое дальше. Слушай. Только там еще долго…

– А я не тороплюсь никуда.

– Тогда слушай.

Я стал слушать дальше. Я любил всяческие истории, даже на специальные сайты порою захаживал, чтобы прочитать про чудищ, вампиров и другую правдивую фигню.

Горох посмотрел на меня и продолжил рассказ:

– Земля эта, ну та, что возле реки, очень хорошая, жирная, почти чернозем, каждый год с реки илу наносит. Огород там развести многие хотели, но с ведьмой никто не хотел связываться, я уже говорил, боялись. А два года назад приехал один мужик из города. Он коммерсантом был, а потом отошел от дел и захотел здесь поселиться на лоне природы, его родители тут когда-то жили, и он много об этом месте слышал. Ему место у реки сразу понравилось, и он сказал, что будет строиться здесь. Местные говорили, что нельзя тут дом ставить, лучше в трехстах метрах построить на пригорке, но бизнесмен не отступал. Стал строить.

Дом поставили быстро. Техники много пригнали, бригада целая из города приехала, даже, кажется, турки. Бизнесмен привез сюда свою семью. Жены и детей у него не было, только два брата, старший и младший. Стали они жить. Прожили два дня. На третий день утром они сидели за столом и ели яичницу. Вдруг двери открылись, и вошла соседка. Подошла к столу и говорит: построил, мол, дом, теперь уезжай отсюда, пока цел, я тут одна жила и дальше одна жить собираюсь. Бизнесмен усмехнулся и говорит: а если я не уеду, что будет? А старуха ему и отвечает: вас три брата, поэтому даю вам три месяца. Через три месяца не уедете, пеняйте на себя. А бизнесмен рассмеялся и сказал, чтобы старуха шла куда подальше, а то он сам ее уедет. Старуха только хмыкнула. Время идет, а бизнесмен не чешется, гуляет себе в свое удовольствие и жизни радуется. Три месяца прошло – ничего не случилось. Мужик веселится, старая дура, говорит, меня испугать просто хотела… А потом у старшего брата на руке пятнышко вскочило. Он решил, что прыщ, замазал зеленкой и все. На следующий день пятнышко стало больше, с пятак размером. Сначала думали, что лишай, но это не лишай был – пятно сильно пекло. И вокруг него расползалась обожженная кожа. И больно уже было. Бизнесмен повел брата к местному доктору. Тот посмотрел и сказал, что тут надо не к доктору, а к знахарю идти, он как раз знает одного. Бизнесмен только посмеялся, а на следующий день в поликлинику в город поехали, но не доехали – дождем дорогу размыло, никак не пробраться, назад вернулись. На следующий день уже вся рука этим ожогом покрылась, он сам по себе появлялся, и боль от него была как от настоящего. Старший брат орал, а бизнесмен не знал, что делать. Стал по мобильнику в область звонить, чтобы вертолет прислали, а там сказали, что вертолет лишь через два дня отремонтируют, надо ждать. Бизнесмен опять по дороге поехал, а дорогу еще никак починить не могут, тогда он взял лодку и по реке двинул. Опять не получилось – течение такое сильное, что мотор против не вытянул. Еще через день ожог на половину туловища распространился, и брат уже в сознание не приходил, а следующим утром он умер. И как только он умер, у бизнесмена на руке появилось такое же пятнышко. Похоронили они брата, а бизнесмен с горя запил, а когда прочухался, у него уже на всю руку пятно распространилось. Он отрезвел сразу и в область рванул, дорогу к тому времени уже починили. Приехал в область, побежал в больницу, а там посмотрели и говорят: ничего не знаем пока, надо анализы сделать. Взяли и срезали кусочек кожи. Только срезали, как кровь брызнула, с трудом остановили. Сказали прийти через два дня. Бизнесмен домой поехал. Младшего брата схватил и давай его осматривать – нет ли у него где тоже такого пятна? Не было. Тогда он отправился к старухе. Хотел было в дом к ней зайти, а она его на пороге встретила. Он ей и говорит – останови это, а то убью. А она ему лишь под ноги плюнула и к себе вернулась. Он тоже к себе вернулся и напился опять – больно очень, а водка вроде бы помогает. Проснулся, а уже половина туловища ожогом покрыта и боль просто жуткая. Спустился по лестнице, смотрит, а внизу, в гостиной, его младший брат ждет. И руку что-то трет. Бизнесмен схватил его за руку, а на руке ожог. Бизнесмен тогда в подвал спустился, схватил канистру с бензином и побежал к старухе. Он думал, она будет сопротивляться, а ведьма не сопротивлялась, как только бизнесмен внутрь вошел, она на пол села и стала чего-то бормотать. Он ее сграбастал и потащил на улицу, она тяжелая, как камень, и не шевелится, лишь бормочет что-то. А раньше недалеко от вашего дома баня была, он старуху в баню закинул, подпер поленом, канистрой плеснул и поджег. Сел на бревно, сидит, смотрит. А она не кричит, бормочет чего-то, бормочет. На бизнесмена смех напал, сидит, смеется. И кажется ему, что он забыл что-то сделать, а что – никак не может вспомнить. Огонь разошелся, вся баня уже горит, а старуха чего-то уже громко говорит, почти кричит, а что – непонятно. Когда огонь до крыши дошел, тут бизнесмен и подумал, что трубу-то он забыл закрыть. Подобрал лестницу и к бане. Да только поздно уже было – из трубы сажа пыхнула – а за нею кошка. Зашипела и через огонь на землю шваркнулась. И удрала.

Бизнесмен в эту же ночь и помер. Остался только младший брат. Ему было десять лет всего. Он из дома этого ушел в тот же день, его дядя двоюродный из соседней деревни забрал, через реку. Вот и все.

Горох замолчал.

– А с ведьмой что? – спросил я. – С ведьмой-то что случилось?

– Ничего, – Горох пожал плечами. – Жива.

– И зачем ты мне все это рассказал?

– Затем, что вы в этот дом переехали. А значит, она к вам придет. Поэтому лучше уезжайте, пока еще не поздно. Уезжайте.

Горох поднялся, пнул костер. Головни полетели в воду и зашипели. Горох снял сапоги, вошел в воду и двинулся к противоположному берегу. Было мелко, река не доходила ему до колен.

– Эй, Горох, – позвал я, – а что с младшим-то братом сделалось? Жив остался?

– Жив, – остановился Горох. – В первую ночь, как он к дядьке переехал, случилось так. Он уснул, а потом вдруг проснулся. Открыл глаза, смотрит, а на тумбочке рядом с ним кошка белая сидит. Младший стал на эту кошку смотреть и никак понять не может, то ли кошка это, то ли старуха, то ли кошка, то ли старуха. И чем дольше он смотрел, тем больше ему казалось, что это все-таки старуха. И вдруг это существо, что на тумбочке сидело, и говорит: живи пока. Но ко мне больше не суйся. А сунешься – все сначала начнется.

Горох двинулся дальше. Когда он дошел до середины реки, я снова его окликнул.

– Горох, – позвал я. – А ты откуда все это знаешь?

Горох улыбнулся и засучил правый рукав. Кожа на руке была сожжена и блестела. Это было видно даже издалека.

– Я третий брат, – сказал Горох. – Я остался жив.

<p>Глава IV</p> <p>Новоселье</p>

Гостиная меня впечатлила. Она была выполнена в ультрасовременном стиле: пластик, стекло, металл какой-то блестящий, телевизор плоский из пола торчит. Кресла глубокие кожаные. Диван оранжево-голубой, немецкий, наверное. На стене гобелен – закованный в броню рыцарь поражает копьем языкастого дракона. Красота. И старинный, вероятно, дорогой. Видимо, сгоревший бизнесмен был человеком со вкусом. Я подумал, что вся эта история с проклятьем, превращениями и сжиганиями в бане никак не вяжется с этой гостиной и телевизором. Вполне может быть, что этот Горох просто местный дурачок. В каждой деревне должен быть дурачок, таков обычай. Возьми любую ролевку – там и то в каждой деревне дурачок, сидит на углу, слухи распространяет, подорожником жеваным торгует, а тут настоящее село.

Правда, гостиную несколько портил пустой аквариум с высохшими рыбами, но это ничего, аквариум можно и перезапустить.

И еще гостиную портили наши узлы с вещами. Они валялись в самом центре большого синего ковра и никак не вязались со всей обстановкой. Вообще-то это были еще не все наши вещи, солидная часть барахла должна прибыть в конце недели, пока же мы собирались довольствоваться тем, что привезли на грузовике.

Я пнул ближайший мешок и свалился в кожаное кресло, решив немножко посидеть, подумать об услышанной истории, да и просто понежиться. И только я погрузился в пахнущие дорогой кожей глубины, как со второго этажа спустилась матушка. В руках у нее была карликовая сосна в деревянном корытце. Бонсай. Наш папахен сильно уважал бонсай. Мать оглядела гостиную, подошла к телевизору и поставила на него кадку с сосной.

– К этому дереву будут комары слетаться, – сказал я.

– Комариные укусы повышают иммунитет, – заметила мать. – Гриппом болеть не будешь.

– Я и так никогда не болею…

Матушка достала из аквариума сухую рыбку, понюхала.

– Где болтался? – спросил она. – Только приехали, как сразу куда-то убежал!

– Исследовал местность, – соврал я. – Тут интересно…

– Отец говорил, рыбалка здесь отличная, – сказала мать и бросила мумифицированную рыбку обратно. – Караси-рекордсмены…

– Караси – это хорошо, – произнес я. – Слушай, ма, а кто тут раньше жил? Ну, в смысле в этом доме?

– А что? – матушка с удовольствием посмотрела вокруг. – Не нравится?

– Да не, нравится… Просто дом такой здоровенный, а никто не живет. Странно…

– Не знаю, кто раньше тут жил, но сейчас тут живем мы. Значит, это наш дом. У тебя, кстати, будет своя комната. И у Катьки. Вон по той лестнице на второй этаж. Бери свой компьютер и тащи давай.

– У меня нога болит, – снова соврал я, сам не знаю почему. – Бурсит застарелый…

– У тебя все время что-то болит, – сказала матушка, выбрала узел побольше и потащила вверх по лестнице.

Я вздохнул, проклял производителей громоздкой компьютерной техники и поволок коробки с железом наверх.

Моя комната была крайней по коридору. Рядом были небольшие комнаты для гостей, спальня родителей и комната Катьки. Я остановился перед дверью, опустил на пол коробки и достал из одной специально припасенную для такого случая штуку. Букву «М» (что означало «мужик») со специальной присоской. Я подышал на присоску и приладил ее к полированной двери. Затем вошел внутрь.

В комнате не было почти никакой мебели, только кровать и письменный стол у окна. Скорее всего, ее просто не успели обставить. От прежнего хозяина остался лишь плакат на противоположной от кровати стене. Волк с красными глазами, с клыками, шерсть дыбом. Вообще у меня были другие пристрастия, но этот плакат я решил не снимать, плакат мне, пожалуй, понравился. Он, правда, немножко отклеился, я взял скотч, отрезал два кусочка и прилепил нижние углы. Порядок.

Сунул коробки с компьютером в угол, потянулся с хрустом и с разбегу грохнулся на койку. И тут произошла странная штука. В тишине я совершенно явственно услышал мяуканье.

Мяу.

Густой, низкий звук.

Я вскочил с кровати и огляделся. И сразу же увидел. За окном сидела кошка. Белая. Даже, скорее, не белая, а какая-то бесцветная.

Кошка открыла пасть и снова мяукнула. Меня как-то неприятно поразило то, что в пасти у кошки я не заметил зубов. Красное отверстие, и все. Кошка положила лапу на стекло и повела ею вниз. Звук получился такой, как будто по стеклу провели гвоздем, от этого звука у меня заломило зубы и я даже зажмурился, а когда открыл глаза, кошки за окном уже не было.

Я кинулся к окну. Кошки не было видно. Я поднял раму и выглянул вниз.

Стена была совершенно отвесная и гладкая. Отщелкнув шпингалеты, я поднял раму до упора и высунулся наружу. Кошки не было. Зато я увидел дом соседки.

Сверху он выглядел совсем по-другому, сверху он выглядел как-то угрожающе. Дом будто тянулся в нашу сторону. Из стен его лезли какие-то длинные штуки, похожие на щупальца, сощурившись, я увидел, что это не щупальца, а просто засохшие ветки каких-то гибких деревьев вроде лиан.

Я задвинул окно, дернул за веревочку и затянул жалюзи. И тут я подумал, что кошка была какая-то ненормальная. Какая-то слишком приземистая, с толстыми кривыми лапами и крупной головой. Такой головой кошка могла запросто пробить стекло вместе с жалюзи. Но не пробила. И как она удерживалась за окном?

– Поздравляю, – сказал я сам себе. – Сначала тебя посетил безумец, затем тебя навестила белая кошка-мутант. Следующим будет Годзилла.[13]

Я засмеялся, но мне было совсем не смешно, от этого происшествия на душе остался какой-то мутный осадок, я хотел было заняться сборкой компьютера, но этот самый осадок мешал мне предаться любимому делу, поэтому я решил воспользоваться давно испытанным приемом – сбросить этот осадок еще на кого-нибудь. Кроме Катьки никого подходящего под рукой не было, поэтому я сразу направился к ней.

Катькина комната мало чем отличалась от моей. Кровать, стул, стол у окна, комод. Стены выкрашены в цвет незрелого лимона. Над кроватью миленькая акварельная картинка. Горы, озеро, снежные вершины. Рамка из розоватого теплого дерева. Красиво.

Катька занималась своей излюбленной деятельностью – собирала кукольный дом для своей тупой куклы Барби и ее дурацкого приятеля. Я вошел в ее комнату, пнул какую-то плюшевую розовую свинью и уселся на пол. Катька сразу же схватила свинью и стала ее качать на руках и утешать. Мне же она сказала:

– Придурок.

Я проигнорировал ее высказывание, схватил ближайшую пластиковую куклу, свернул ей башку и закинул под кровать.

– Чего тебе надо? – спросила сестра уже миролюбивее.

Этих девчонок надо держать в кулаке, дашь слабину – на шею сядут.

– Скажи мне, Катька, – спросил я. – Ты когда-нибудь с мальчиком целовалась?

– Нет… – растерянно протянула Катька.

– Это ты зря, – я мрачно улыбнулся. – Зря…

– Почему? – обиженно спросила Катька.

– Потому что ты скоро помрешь, – совершенно спокойным голосом сказал я. – Коньки отбросишь в северном направлении.

– Как это? – испугалась Катька.

– Так. Умрешь в расцвете лет. Ты кошку белую тут не видела?

– Видела… – прошептала сестра. – Она на крыше избушки сидела…

– Какой еще избушки?

Катька указала пальцем в окно.

– Это не избушка, – покачал головой я. – Это не избушка, это обитель зла. Понимаешь, там живет одна бабка. А она поклялась, что все девочки, которые будут жить в этом доме, умрут, не достигнув тринадцати лет…

– Врешь…

– Когда она была маленькой, ей тринадцатилетняя девочка выбила камнем глаз. И теперь она мстит всем тринадцатилетним девочкам. Смотри, на ночь окно закрой, а то белая кошка придет за тобой. Белые кошки гораздо страшнее…

Катька рванула в родительскую комнату. «Мама!» – орала она по пути. – «Мама!»

Через минуту в комнату вошли матушка и заплаканная Катька.

– Ты чего сестру пугаешь? – спросила матушка.

– Я? – удивился я.

– Ты, ты. Страшные истории ей какие-то рассказываешь…

– Страшные истории? Я ей просто сказал, что если она не избавится от прыщей, на нее ни один парень не посмотрит…

– У меня нет прыщей! – завизжала Катька. – Ты все врешь!

И она кинулась на меня, растопырив пальцы. Но я был ловчее, я увернулся от Катькиных когтей, проскользнул под рукой матери и укрылся в своей комнате.

Мне полегчало.

Через некоторое время мать принялась стучаться в дверь, но я не открыл, сделал вид, что меня вроде как нет. Мать сказала, что к ужину я могу и не спускаться, так как она не хочет меня видеть. Я не очень расстроился, я знал, что ко времени ужина мать отойдет. А пока, чтобы скоротать время, принялся разбирать коробки.

Но очень скоро мне и это надоело, и я высыпал все, что было в этих коробках, на пол и улегся рядом отдохнуть. Я лежал, смотрел в потолок и снова думал о рассказе Гороха, и мне почему-то казалось, что старухин дом как-то подслушивает мои мысли. Я осторожно подкатился к окну и выглянул из-под нижней планки жалюзи.

Дом стоял на месте. В сумерках он превратился в большое мутное пятно и выглядел мертвым.

Потом снизу потянуло чем-то жареным и вкусным, и я спустился к ужину.

Оказалось, что это не простой ужин, а праздничный, ужин по поводу новоселья. На столе красовались бутылка шампанского, две свечи и торт. Другой праздничной еды, правда, не наблюдалось, а из непраздничной была пицца с грибами шампиньонами и пицца с какими-то подозрительными каракатицами, которые Катька и мать называли морепродуктами. Нормальной пиццы, с ветчиной и сыром, не было, и поэтому мне пришлось ограничиться тортом и газировкой.

Матушка резала ножом каракатиц в тесте и запивала их шампанским, а Катька уничтожала торт со скоростью саранчи. Ужин продолжался довольно скучно. Не хватало папахена, он непременно рассказал бы парочку смешных историй из строительной практики, расшевелил бы это болото с морекаракатицами.

Так все и шло. Стук в дверь раздался, когда все интересное, в смысле торта, уже доедали, и я собирался было вспомнить одно срочное дело…

Стук.

Все почему-то вздрогнули, даже я.

– Кто это? – тихо прошептала Катька.

– Это за тобой, – трагическим голосом сказал я. – Собирай манатки! В лунном свете страшной ночью за тобой крадется он…

– Прекрати! – одернула меня мать.

Она даже треснула по столу кулаком, так, слегка. Затем встала и направилась к двери. И уже протянула руку к замку, как вдруг я вспомнил, что в этом нашем новом доме есть забор и есть ворота. Весьма крепкие и серьезные. А чтобы пройти через ворота, если у тебя нет электронного ключа, надо позвонить в домофон. А в домофон никто не звонил.

– Стоп! – крикнул я. – Подожди! В домофон ведь не звонили!

– И действительно… – мать остановилась. – Не звонили…

– Ты когда возвращался, дверь забыл закрыть, болван, – сказала Катька. – А доводчик, наверное, не сработал, вот и все…

Я совершенно точно помнил, что дверь я закрывал и что доводчик сработал нормально. Но сказать об этом уже не успел – матушка щелкнула замком, и дверь открылась.

За дверью никого не было. Мать отворила дверь пошире, выглянула, повертела головой.

– Никого… – растерянно сказала она. – Видимо, замыкание в звонке… Тут влажность повышенная.

– В дверь не звонили, – напомнил я. – В дверь стучали.

– Наверное, ветер. Выйду, посмотрю…

– Осторожнее, – предостерег я. – А вдруг там кто прячется?

Мать еще раз выглянула за дверь и пожала плечами – никого, мол.

– Я тоже хочу поглядеть! – Катька выскочила из-за стола.

– Сиди на месте! – рявкнула на нее мать.

Катька надулась и осталась на месте. Мать закрыла дверь и вернулась за стол.

– Ветер, – повторила она и положила себе на тарелку кусочек торта. – А ты, друг мой, – улыбнулась мне мать, – ты лишен недельных денег.

Я сделал вид, что это известие меня просто уничтожило, хотя на самом деле я не очень сильно расстроился – здесь все равно эти деньги некуда было тратить. Единственное, что меня раздосадовало, так это то, что Катька сразу же стала корчить мне торжествующие рожи и показывать кукиши. Я хотел было покарать ее не вставая из-за стола, сделать ей хорошую сливу, но мать опередила меня предупреждающим подзатыльником.

Дальше ужин проходил в молчании, я по-быстрому развязался с последним кусочком торта и поднялся в свою комнату.

Комната все больше начинала мне нравиться. Мало мебели, много места. На всякий случай я отодвинул кровать и посмотрел, не закатилось ли туда что от прежних хозяев. Там ничего не обнаружилось. Ни утыканных иголками кукол, ни похоронных венков, ни даже потайных люков с ножами, куда ночью должна проваливаться всякая нормальная кровать в доме с привидениями. Я посмеялся над своей мнительностью, расстелил постель и собрался уже уснуть, как вдруг мне в голову пришла прекрасная идея. Перед сном я решил отомстить Катьке за ее скверное поведение и за отвешенный мне подзатыльник.

Катька валялась на кровати, читала девчоночью книжку и чего-то перерисовывала в альбомчик с собачками.

– Слышь, Кать, – спросил я, – вот у тебя по русскому языку всегда пять было, да?

– Чего надо? – злобно спросила сестра.

– Хочу с тобой проконсультироваться.

Катька сразу оттаяла – она обожала, когда кто-то просил у нее консультации, она сразу же казалась себе такой взрослой и умной.

– Чего тебе там? – спросила Катька уже миролюбиво.

– Спросить хочу – как правильно говорить, «останки» или «остатки»?

Катька задумалась на секунду, а потом сказала:

– Если, допустим, еды, то остатки. А если кто-нибудь умер, то останки. А тебе зачем?

– Да вот помнишь, в дверь за ужином постучали, а никого не было?

– Ну? – Катька насторожилась.

– Это за тобой ведьма приходила, – обреченным голосом сказал я. – Вот я и не хочу дурнем выглядеть, когда твои останки пойду опознавать…

– Свинья! – Катька кинула в меня своей книжкой.

Не попала.

<p>Глава V</p> <p>Визит</p>

Утром у меня болела голова. Видимо, ночь была слишком душной, а я забыл приоткрыть окно.

Я встал, почистил зубы, умылся и скатился вниз, в столовую.

Общего завтрака в нашей семье заведено не было, каждый завтракал в удобное ему время. Я, например, вообще не завтракал, съедал только сушеный банан для улучшения физической активности. Катька рубала перед школой мюсли, а родители готовили себе салат из питательной морской капусты и яичных белков.

В столовой я обнаружил матушку и Катьку, они разбирали коробки с посудой, осторожно, будто мины обезвреживали.

Я устроился в кресле рядом с холодильником и стал планировать сегодняшний день. Первым делом съем банан. Затем посижу немного, подумаю о жизни. Потом отправлюсь исследовать дом, вчера я успел познакомиться лишь со своей комнатой, гостиной и столовой, а оставались еще спортзал, зимний сад, чердак и множество других помещений.

Женщины закончили со своей посудой и приступили к приготовлению пищи. Правда, фантазии у них хватило лишь на яичницу с ветчиной, как всегда, и, как всегда, я от нее отказался. Достал из сумки банан и сжевал. Мать посмотрела на меня с неодобрением, она все боялась, что я этими бананами заработаю себе язву желудка и всю жизнь буду трудиться только на лекарства. Чтобы предотвратить нравоучительную антибанановую беседу, я тоже решил вложить свой вклад в домашнее хозяйство, взял из коробки нож и начал пилить им по точилу, это называлось «выполнять мужскую работу».

Мать и Катька доели глазунью и продолжили обустраивать столовую. Они притащили коробку с фамильным серебряным сервизом и стали его разбирать, разглядывая каждую тарелку и сопровождая все это восхищенными вздохами. Коробка быстро опустела, на дне остался лишь большой семейный кофейник. Мать протерла руки, торжественно опустила их в коробку и осторожно извлекла на свет драгоценность. Мы привычно задержали дыхание, и в установившейся тишине я услышал, как хлопнула входная дверь.

Мать уронила кофейник и посмотрела через дверь кухни в сторону прихожей. Катька тоже.

Я первым оценил ситуацию, сорвался с места и дернул в гостиную. Конечно, надо было бы заглянуть к себе в комнату и прихватить бейсбольную биту, но наверх я уже не успел бы. К тому же наверх можно было попасть все равно только через гостиную.

Дверь действительно была открыта. За порогом стояла женщина лет пятидесяти.

Я запомнил ее и помню до сих пор. В самых душных кошмарах, когда я вскакиваю с постели, задыхаясь от ужаса, я вижу ее. Костриху. Так ее все звали. Дарья Кострова. Местные называли ее Кострихой. И всегда произносили ее имя шепотом.

Она не была горбата. У нее не было крючковатого носа с бородавками и длинных пальцев с черными когтями. Она не хромала и не перевязывала живот колючей проволокой. И зубы у нее, на удивление белые, будто она чистила их самой современной и дорогой пастой, все были целы. Вообще она не была похожа на ведьм, как их обычно описывают в книжках или показывают в кино. Женщина как женщина, немного полная, с круглым лицом и сильными руками, одета в заурядный серый плащ, в руке потертая кожаная сумка. Только вот глаза… Глаза были черными. И зрачок, и радужная оболочка были глубокого угольного цвета, отчего глаза казались двумя дырками в другое измерение. Такой эффект наблюдается у людей с темными глазами, я это и раньше замечал. Наверное, отсюда и идут истории про сглазы, порчу и другие страшности.

И волосы еще. Волосы у женщины были белые. Нет, она не была ни блондинкой, ни седой. Ее волосы имели какое-то промежуточное состояние между сединой и белым цветом. Цвет ее волос показался мне очень неприятным, каким-то тошнотворным, что ли…

Я стоял почти прямо перед ней, и в моей голове вертелась фраза из какого-то фильма ужасов, в нем мальчишка боролся с вампирами, убившими всю его семью, а произошло это потому, что его отец пустил в дом незнакомца, а тот оказался вампиром. «Никогда не приглашай чудовище в дом», – говорил этот парень.

Никогда не приглашай в дом чудовище.

– Входите, входите, – из-за моего плеча сказала мать. – У нас дверь плохо работает…

Как всегда, я ничего не успел.

Женщина кивнула и переступила порог.

Она остановилась посреди комнаты и смотрела мимо меня, просто стояла и молчала, даже не мигая.

– Здравствуйте, – сказала мать. – Вы, наверное, наша соседка? Это очень хорошо, что вы пришли познакомиться, мы соседям очень рады. Мы тут новенькие и никого не знаем…

И тут произошло то, чего я совсем не ожидал.

– Я тоже очень рада, – удивительно красивым голосом сказала женщина. – А то как прошлый сосед… уехал, так мне одной так скучно тут стало. Сюда ведь к берегу мало кто заходит, тут глухо…

– Да, – кивнула мать, – здесь хорошо. Тихо. Природа. Мы тут, правда, ненадолго, на пару лет всего, пока объект не закончим…

– Жаль, – вздохнула женщина. – Очень жаль. Без соседей плохо… Хотя мне почему-то кажется, что вы задержитесь тут надолго. Вам здесь понравится, и вы задержитесь надолго.

– Да? – улыбнулась мать дурацкой приветливой улыбкой.

– Да. Тут прекрасная природа, река, лес… Многие остаются тут надолго. Некоторые даже навсегда.

И она почему-то посмотрела на меня.

– А что? – мать подмигнула мне. – Давайте останемся здесь навсегда?! Будем с отцом на рыбалку ходить, за грибами…

– Не хочу тут навсегда, – сказала появившаяся из столовой Катька. – Хочу в Москву! Хочу в аквапарк!

Мать засмеялась. Женщина тоже улыбнулась.

– Дочь и сын, – она посмотрела сначала на меня, затем на Катьку. – Это прекрасно. У вас настоящая семья…

– А вы ведьма? – неожиданно брякнула Катька.

– Катерина! – мать даже покраснела.

– С чего это ты подумала, что я ведьма? – соседка шагнула к Катьке.

– А мне он сказал, – и эта дура указала на меня пальцем.

Соседка впервые взглянула на меня. Вернее, мне в глаза.

– Он сказал, что вы ведьма, – сказала Катька.

– Дура, – попытался выкрутиться я, – я тебе просто хотел историю страшную рассказать, а ты ничего не поняла…

– Сам дурак! – Катька показала мне язык и юркнула в столовую.

– Ну, держись! – я воспользовался ситуацией и побежал за Катькой.

Но в столовой я сразу остановился, развернулся и приблизился к двери в гостиную.

Мать и соседка беседовали о погоде и о том, как проще всего пройти к ягодным местам, о ценах за электроэнергию, ничего интересного.

Я был несколько разочарован. Я ожидал, что прямо с порога соседка обрушит на нас какое-нибудь жуткое проклятие, сверкнет молния, ударит гром и вот тут-то и начнется самое интересное. Но никакого проклятия не последовало, молния не полыхнула, гром не прогремел, они с матерью просто стояли и разговаривали, как старые добрые подружки.

Потом соседка ушла.

В столовую заглянула матушка.

– Эта тетенька мне совсем не понравилась, – сказала Катька. – Какая-то она не такая…

– Обычная тетенька, – произнесла мама. – Скучно ей одной, вот она и ходит по соседям. В сельской местности такое распространено.

– Опять что-то с дверью, – я устроился в кресле и стал дышать на наш реликтовый кофейник и протирать его рукавом. – Ведь никакого звонка не было…

– Завтра вызову электрика со стройки отца, пусть все посмотрит.

– Папа у нас сам электрик, – вставила Катька.

– Он главный инженер, а не электрик, – поправила мать. – К тому же он приедет только через две недели, а с дверью надо что-то решать…

– Лучше собаку завести, – посоветовал я. – Собака сразу чует, если в доме что неладно…

– А что неладного может быть в доме? – спросила матушка.

Я стал изучать потолок.

– Я тебя, кажется, спрашиваю, – мать грозно повысила голос.

– Говорят, что все предыдущие хозяева этого дома умерли страшной смертью…

Мать посмотрела на меня с усталой усмешкой.

– Прежние хозяева этого дома уехали в Испанию на постоянное место жительства и продали дом нашей строительной компании. Если уехать в Испанию – значит умереть страшной смертью, то…

– А ты их видела? – спросил я. – Хозяев-то?

– Друг мой, – матушка стала разговаривать со мной, как с маленьким ребенком, – в каждой уважающей себя деревне есть дом с привидениями, о котором местные жители расскажут множество страшных историй. И в каждой деревне есть колдунья, которая во всем виновата. Или колдун, который наводит порчу на фермерских свиней. Или пруд с русалками. Так водится, это фольклор. Сказки, байки, легенды…

Я промолчал.

– Сын, – теперь мать обращалась ко мне тоном старого умудренного жизнью товарища. – Ты просто не представляешь себе, что значит чем-то отличаться от других. Особенно в деревне. Если ты отличаешься от деревенских, то тебя будут травить. Эту несчастную женщину наверняка травят…

– Ну-ну, – сказал я. – Не похожа она на несчастную что-то… Пойду я погуляю. Посмотрю, что тут да как…

– Осторожнее с местными ребятами, – посоветовала мне мать. – Они чужих не любят…

– Не боись, ма, – ответил я. – Чужие здесь не ходят…

И я выскочил на улицу.

Дверь в воротах закрыта. Как попала к нам соседка, было непонятно. Скорее всего, где-то в заборе имелся лаз, по которому соседка и пробралась. Я подумал, что надо будет пройти вдоль забора и поискать прореху, но это потом. А сейчас хорошо бы сходить в село, купить болванок к компьютеру. Вообще-то мне, конечно, дисков не надо было, но хотелось посмотреть на эту деревню, оценить, так сказать, атмосферу. Конфликта с местной молодежью я не опасался – я прекрасно помнил, что в местную школу ходило всего ничего учеников. Если учесть, что половина из них младше меня, а еще половина из этой половины – девчонки, то какой-то реальной угрозы не существовало. А с оставшейся парой ребят я как-нибудь бы договорился. Или справился бы.

Я вышел за ворота, потянулся и медленно побежал вверх по холму, к селению. На полпути остановился и оглянулся назад, и мне снова показалось, что случилось нечто странное. Мне показалось, что наш новый дом чуть сдвинулся в сторону, а дом соседки, наоборот, чуть приблизился, будто подполз прямо к самому нашему забору. Я потер глаза. Соседкин дом встал на свое место. Скорее всего, имела место иллюзия, вызванная изменением угла зрения, такое частенько бывает. Поэтому я решил не забивать себе голову всякими иллюзиями и поковылял дальше.

Село оказалось большое, но несколько однообразное, все сплошняком двухквартирные одноэтажные дома, похожие на кирпичи, наверное, раньше здесь развивалось какое-то производство и дома строили централизованно. К тому же все эти дома оказались расставлены вдоль одной улицы, и до центра мне пришлось добираться долго.

Центр меня ничем не поразил. Один магазин «Продтовары», другой «Промтовары». Между ними кафе «Медведь-2». «Медведя-1» нигде видно не было. Сначала я направился в «Промтовары» и нашел там много чего интересного, например, совершенно новый аудиоплеер производства 1990 г. за сто двадцать рублей или детское оцинкованное ведро на двенадцать с половиной литров с выгравированным на нем Микки-Маусом. В «Промтоварах» было все, кроме не очень нужных мне болванок.

«Продтовары» порадовали меня богатым ассортиментом соков, лимонадов и других фруктовых напитков, но пить мне сейчас не хотелось, мне хотелось шоколадки. Народу перед кассой было немного: две бабульки, мелкий паренек, паренек покрупнее и девчонка лет, наверное, двенадцати. Я встал в очередь и сделал себе лицо английского колонизатора, приехавшего на экскурсию в африканскую деревню и решившего немножечко освежиться кокосовым молоком. Очередь не обратила на меня никакого внимания, будто английские колонизаторы приезжали к ним ежедневно, и продолжила разговор.

– Ты лучше отдай мои перчатки, – говорила девчонка. – Я же знаю, ты их взял на своем драндулете кататься. Отдай, а?

– Да не брал я твои перчи, – отнекивался парень, – не брал. Они мне малы, посмотри на свои руки и на мои.

Парень продемонстрировал свои руки. Они и в самом деле были большие и в придачу перепачканные машинным маслом.

– Перчатки с обрезанными пальцами, а по запястью звездочки серебристые. Мне родители из Новой Зеландии прислали…

– Мне что из Зеландии, что из Новой Гвинеи, разницы нет. Я их не брал.

Они замолчали и стали рассматривать полки с товарами. Потом паренек постарше оглянулся, улыбнулся мне и сказал, видимо, чтобы не выглядеть глупо:

– Привет. Ты новенький?

– Угу, – усталым от жизни голосом сказал я.

– К бабушке приехал? На каникулы?

– Не. Жить тут буду.

– Дом купили?

Мне не очень нравились такие расспросы, но я решил, что это нормальное поведение в этой местности, и сказал:

– Не купили. Отец мой работу здесь получил, дом дали…

– Это какой это?

– А, там, у реки, – ответил я.

– С красной крышей? – глаза у паренька округлились.

– С черепичной крышей, – поправил я. – А что?

Паренек шарахнулся от меня и громко шепнул мальчишке поменьше и девчонке:

– Он из того дома!

Мелкий паренек и девчонка сразу же отошли в дальний угол магазина, а тот, что постарше, сказал мне шепотом:

– Давай-ка выйдем, ты, цыбил…

– Куда? – глупо спросил я, хотя прекрасно понимал, куда мне предлагали выйти.

– На улицу, цыбил. Сказать тебе кое-что надо.

Я пожал плечами и двинулся к выходу. Оглянулся и заметил, что бабки смотрят мне в спину, а одна мелко-мелко крестится. Неприятно.

На улице тот высокий парень огляделся и спросил:

– Так, значит, вы в том доме живете теперь?

– Ну, – сказал я, – допустим.

– А бабка эта? Старуха? Заходила к вам уже? – допытывался парень.

– Ну, заходила, и что?

Парень снова огляделся. Меня эта их привычка оглядываться уже начинала раздражать. Тут что, все оглядываются? Из магазина вышли мелкий мальчишка и девчонка. Парень поглядел на них и неожиданно схватил меня за лацканы куртки.

– Слушай ты, цыбил, – зашипел он. – Ты по нашей улице не ходи лучше! И в магазин не заходи, а то…

– А то что?

Спросил я, после чего перехватил его руку за внешнюю сторону запястья и вывернул, вбок и вверх. Парень взвизгнул.

– А то что? – повторил я. – Что ты сделаешь?

– Дурак, – парень пытался вырваться. – Так для тебя же лучше будет… Скажи своим предкам, чтобы сваливали отсюда…

– Сейчас я тебя отпущу, – сказал я. – А ты дергаться не будешь? Если будешь дергаться, я тебе плечо вывихну, я на айкидо[14] хожу, ты учти!

Это я соврал.

– Отпусти его, – попросила вдруг девочка. – Он не будет.

Я разжал захват. Парень выпрямился и теперь растирал руку и поглядывал на меня.

– Ты зря обиделся, – девчонка подошла поближе. – Рыся как лучше хотел, он тебя предупреждал…

– Предупреждал, предупреждал, да невыпредупредил, – ответил я.

Парень, которого, оказывается, звали Рыся, продолжал растирать свою руку, будто я ее ему и в самом деле сломал.

– В деревне все думают, что тот, кто живет в доме с красной крышей, проклят. И от него в разные стороны это проклятие распространяется. Так что с тобой никто не захочет быть рядом.

– И что, я теперь, типа, проклят? – ухмыльнулся я.

– Типа, да, – девчонка взяла за руку младшего мальчишку, и они пошли вдоль по улице.

Старший парень потащился за ними. Я остался стоять возле магазина. Сначала я хотел вернуться и все-таки купить шоколадку, но потом вспомнил кое-что и кинулся догонять эту троицу.

Девчонка услышала мои шаги первой и остановилась. И большой, и маленький мальчишки как-то укрылись у нее за спиной, это выглядело довольно смешно.

– Можно у тебя спросить… – я остановился в метре от них, чтобы мое проклятие не очень на них воздействовало. – Вы знаете парня по имени Горох?

Троица переглянулась.

– Так знаете?

Тот, что хватал меня за грудки, побледнел. Маленький даже слегка всхлипнул.

– Чего молчите-то?

Девчонка шагнула ко мне и сказала:

– Горох сгорел два года назад.

<p>Глава VI</p> <p>Mertwezz.ru</p>

– Я хочу тебя кое о чем спросить, – сказал я.

– Опять пугать будешь, – Катька надула губы.

– Не буду, – заверил я.

– Смотри. Если будешь меня пугать, я сначала в тебя кубиком кину, а потом маме все расскажу…

Катька погрозила мне тяжелым деревянным кубиком с глазом Серого Волка, который тоже являлся семейной реликвией. Таким кубиком можно было запросто голову расшибить при достаточно метком попадании.

– Это серьезно, Кать, – мрачно сказал я. – Очень серьезно.

– Дай слово рейнджера, что не будешь меня пугать, – заговорщически подмигнула мне Катька.

Я представил себя глупым космическим рейнджером из мультика, внутренне поморщился и сказал:

– Слово рейнджера.

– Ну, хорошо, спрашивай, – Катька положила кубик на кровать.

– Тут такое дело, – я окончательно вошел в комнату, закрыл дверь и выглянул на всякий случай в окно.

За окном никого не было.

– Ты помнишь, как мы сюда приехали?

– Ну, помню, – кивнула Катька. – Ты меня тогда как раз пугал…

– Да погоди ты! Помнишь, как из машины выгружались?

– Ну, помню.

– А там возле ворот ты никого не видела?

Катька задумалась и стала тереть щеки, она всегда так делала, когда что-нибудь вспоминала. Она даже глаза закрыла для сосредоточения памяти.

– Нет, – сказала Катька через пару минут. – Никого не было. Шофер только был.

– А справа? Справа у ворот никто не стоял?

– Нет, – покачала головой Катька. – Справа никто не стоял. И слева тоже.

– Точно?

– Точно. А что?

– Ничего. Значит, мне показалось. Пойду. Дом хочу осмотреть.

– Можно, я с тобой?! – Катька соскочила со своей постели. – Там, наверное, интересного много…

– Нет, – остановил ее я, – тебе нельзя. Мало ли что тут есть? И вот еще что. Ты одна здесь не очень-то ходи. Понятно?

– Ты же обещал меня не пугать! – крикнула Катька.

– Катерина! Я тебя не пугаю, я предупреждаю.

Я вышел в коридор. Надо было подумать. Посидеть где-нибудь в спокойном месте, почесать голову. В свою комнату идти не хотелось, и я решил обследовать дом. Подвал, чердак, двор вокруг. Для начала подвал.

Дверь в подвал располагалась в небольшом тамбуре сразу за кухней, тамбур был закрыт, но ключ висел тут же, на стене. Я открыл замок, включил свет и спустился в подвал. Ничего интересного в подвале не обнаружилось. Он был пуст. Ни мебели, ни старой рухляди, ни даже труб. Чисто. Ну, не чисто, весь пол был усыпан дохлыми сухими комарами. Комаров было так много, что они даже хрустели под ногами. Я обошел весь подвал, ничего. В одном углу валялась латунная гильза от ружья. Я пнул ее, и она со звоном закатилась в угол. Кто-то стрелял здесь, а может, просто гильзу выкинули.

Я поднялся наверх. Дома было тихо. Мать отправилась на стройку отца, чтобы уладить там за него кое-какие формальности. Мы с Катькой остались в доме одни. Мне неожиданно расхотелось продолжать осмотр дома. Я закрыл дверь в подвал и вышел во двор. Обошел вокруг дома и обнаружил маленькую чугунную скамейку. Уселся и стал думать.

Судя по всему, первый раз в жизни я видел привидение. Это было забавно. И страшно. Привидение. Хотя все произошло как-то буднично и даже скучно. Ни ночного завывания, ни теней на стенах, ни звона цепей. Ничего такого, что сопровождает появление всех классических привидений. Даже мороза по коже я и то не почувствовал. Если верить той девчонке, то этот самый Горох, с которым я беседовал на берегу, был мертв уже давным-давно. Значит, все-таки привидение…

Тут я вспомнил, что привидения всегда появляются ночью и никогда днем, во всяком случае, во всех книжках и фильмах они появлялись именно в это время суток. Это меня довольно сильно озадачило. Или Горох являлся каким-то необычным привидением или не был привидением вовсе. Мне надо было с кем-то проконсультироваться. Рассчитывать на местное население, видимо, не приходилось, и я решил обратиться к помощи старого верного Интернета. Как всегда.

Через пять минут я уже подключал к компьютеру мобильник, а еще через минуту вбивал в поле поисковой машины слово «привидение». Машина выдала мне больше тысячи ссылок, я выбрал наиболее популярный ресурс под названием «Prizrak.ru».

Оформление сайта мне понравилось – черное поле, а на его фоне виселица с петлей, весьма жизнеутверждающе. Я взглянул на счетчик – только за сегодняшний день сайт посетило полторы тысячи человек, удивительно, сколько людей интересуется всякой фигней. Сеть полна сумасшедшими. Я навел курсор мышки на петлю и щелкнул левой клавишей.

Внутри сайт был вполне обычный, и это меня разочаровало. Я изучил несколько классических случаев контактов с призраками в старинных английских замках, заглянул в «личный архив Конан Дойла»,[15] прочитал пару современных историй про дурацких барабашек и других всяких чебурашек, посмотрел десяток мутных и явно поддельных фотографий каких-то чуваков в саванах и ватных комков на леске, почитал анекдоты. Ничего нужного мне на «призраке» не обнаружилось.

Интернет – помойка, подумал я, тормознулся и отправился по другим сайтам.

Но все остальные были приблизительно такими же: фотки, «достоверные» рассказы, свидетельства очевидцев… Нужной мне информации не находилось. Я уже совсем почти разочаровался в русской части Интернета и решил заглянуть на какой-нибудь англоязычный ресурс, но тут я набрел на ссылку с названием «mertwezz.ru».

Я зашел на «Мертвеца».

Выжженная солнцем каменистая пустыня плыла вдаль. Вниз уходила длинная тень, то ли от человека, то ли от кактуса, что-то страшное и непонятное, на это было неприятно смотреть. Рядом с тенью в пыли валялся белый скелет животного, я навел на него курсор и надавил на кнопку мыши.

Дизайн «Мертвеца» был прост и незамысловат, как вокзальный зал ожидания, главная страница с меню и все. Ни гостевой книги, ни форума, ни всех тех штук, которые бывают на обычных сайтах. Прямо на главной странице располагался текст, я прочитал его за десять минут.

То, что случилось со мной, называлось визитом. Если верить создателю сайта, я встретился не с беспокойным духом, а с настоящим мертвецом. В определенных ситуациях, рассказывал автор сайта, мертвый может прийти к живым. Такое происходит, если человек умер не своей смертью и не в положенное ему время; такое происходит, если живому человеку угрожает опасность; и такое происходит в тех местах, где коренится настоящее зло.

Сайт рассказывал всего о четырех случаях таких визитов, но мне запомнился один.

Охотник отправился в лес. Он охотился несколько дней, но так ничего не подстрелил. И вот он набрел в лесу на сторожку и решил в ней заночевать. Он так устал, что даже огня в печке не развел, свалился и уснул. А под утро кто-то постучал в дверь. Охотник встал и открыл. На пороге стоял человек. Он весь продрог и попросился в сторожку. Охотник его пустил и накормил даже. И заметил, что у гостя нет левой руки. Гость лег спать и проспал долго. А сам охотник в этот день на охоту больше не пошел, потому что был дождь, он топил печку и лежал на скамейке.

Днем гость проснулся. Он выпил чаю и стал собираться. Охотник сказал, что дождь и лучше его переждать, но гость ответил, что ему надо уходить. И еще гость сказал, чтобы и охотник тоже уходил из этой избушки до наступления темноты. Когда охотник спросил, почему, гость повторил только, что нужно уходить. Охотник сказал, что если гость не расскажет, зачем надо уходить, то он не уйдет. Тогда гость рассказал. Он сказал, что сегодня ночью в эту избушку придет медведь. Охотник сказал, что он не боится медведя, у него ружье. Однорукий улыбнулся и сказал, что ружье-то у него есть, а вот патронов с пулями нет, одна дробь. И вышел.

Охотник проверил, и на самом деле – патроны только с дробью. Подумал, подумал, да и решил убраться от греха подальше. Собрался и ушел. Вышел к какой-то деревне и давай мужиков расспрашивать – нет ли, спрашивает, в вашей деревне однорукого человека? А ему и отвечают: нету. Он тогда и остальные приметы описал. Мужики задумались, а потом и сказали, что когда-то был такой человек в их деревне, но однажды он пошел в лес и там его задрал медведь. А еще медведь отгрыз ему руку. Охотник выслушал эту историю и уехал в город и больше на охоту никогда не ходил.

На этом рассказ заканчивался. Я распечатал его и решил перечитать еще раз потом, а пока я занялся тем, что исследовал сайт в поисках рекомендаций относительно своих дальнейших действий. Никаких особых, правда, рекомендаций там не обнаружилось, пожалуй, единственное общее правило существовало – нельзя было пренебрегать такими визитами. И еще. Все такие визиты обладают одной общей закономерностью: человек встречается с мертвецом, но не знает, что это мертвец. И лишь потом человек узнает, с кем на самом деле он разговаривал.

В самом подвале страницы я обнаружил электронный адрес. Всем желающим предлагалось связаться по этому адресу с Мертвецом – создателем сайта и изложить свои истории и задать вопросы. Если истории и вопросы понравятся Мертвецу, то он вам ответит.

Сначала мне не очень хотелось писать Мертвецу, если я напишу ему, он автоматически будет знать мой электронный адрес, а вдруг под именем «Мертвец» скрывается какое-нибудь похоронное агентство? Тогда в мой ящик без конца будут сыпаться рекламы гробов, венков, катафалков и мест на кладбище, а это мне совершенно ни к чему.

Но выбора у меня не было, мне надо с кем-нибудь посоветоваться, и я написал Мертвецу письмо. Про все, что случилось. Потом выключил компьютер.

По небу ползли тучи, и было странно темно для летнего дня. Наверное, собирался дождь. Вдруг мне стало страшно. Я не знал, что мне делать. Позвонить и рассказать все отцу? Отец скажет, что мне надо поменьше на компьютере играть. Если рассказать матери… Мать потащит к психиатру. Катька вообще завопит. Так что я сам с собой. И с этим Мертвецом. От этого и страшно. Но с другой стороны, пока ничего необычного не произошло. Никакого проклятия. Соседка нанесла нам визит вежливости и все. А я разволновался.

В дверь постучали.

– Входите! – разрешил я. – Я сейчас совершенно свободен…

Дверь открылась, и вошла матушка.

– Все за компьютером сидишь? – спросила она.

– Изучаю языки программирования, – сказал я. – А это требует ежедневных тренировок…

– Зачем тебе языки программирования?

– Так. Хочу стать инженером по созданию программного обеспечения для тяжелых экскаваторов.

– Понятно. Только ты долго за компьютером не засиживайся, а то с головой нелады случаются…

– Знаю, знаю, – ответил я. – В городе Бубуянске три подростка покончили с собой после сорока девяти часов беспрерывной игры в «Маркшейдеров Титана». Читал, читал.

– С тобой все ясно, – улыбнулась матушка. – Я зашла сказать, что решила у отца на стройке поработать, я ведь тоже инженер…

– И что? – спросил я. – Ты предлагаешь и мне там поработать? Но я еще не инженер по созданию программного обеспечения для тяжелых экскаваторов…

– Хватит придуриваться, – покачала головой мать, – ты уже большой. Пока не начались занятия в школе, вы с сестрой будете в доме одни. Никому не открывайте дверь…

– Понятно, – перебил я. – Мы никому не откроем дверь, и серый волк не проберется в наш хорошо укрепленный дом…

– Все веселишься, – мать улыбнулась мне и вышла.

И сразу же заглянула обратно.

– Смотри у меня, – сказала она.

Мать погрозила мне кулаком, а потом спросила:

– Ты мое кольцо серебряное не видел?

– Не-а, – ответил я. – Катька, наверное, стащила.

– Не, я у нее уже спрашивала, – сказала матушка. – Это плохая примета.

– Предчувствиям не верю и примет я не боюсь, – важно сказал я.

– Ты меня удивляешь, – матушка заинтересованно посмотрела на меня. – С каких это пор ты стал любить стихи?

– Развиваюсь помаленьку, – ответил я. – Расту потихоньку.

– Ну-ну, – мать показала мне язык и вышла из комнаты окончательно.

Я еще немного повалялся на кровати и посмотрел в потолок и в противоположную стену. Плакат с волком тоже смотрел на меня. Я хотел было его снять и передумал. Наверное, этот плакат повесил тот самый Горох, и мне не хотелось его снимать самому. Пусть висит. А я понаблюдаю за соседкой.

Я взял стул, придвинул его к подоконнику и стал смотреть из-под жалюзи на улицу. Не знаю, что я хотел там увидеть, как из трубы вылетит на метле косматая бабка или, наоборот, как она туда влетит…

Но я ничего так и не увидел. Постепенно стемнело, и соседний дом растворился в сумерках, мне надоело наблюдать, и я спустился к ужину. Но ужин уже закончился, и в столовой обнаружилась лишь Катька, она ковырялась ложкой в банке с мороженым, вся перемазалась. Когда появился я, Катька насторожилась, но у меня сейчас не было настроения ее пугать. Я слопал банан и отправился спать.

Мне не спалось, меня мучило беспокойство и какое-то ожидание, какое-то предчувствие, что ли. Это предчувствие было так сильно, что я даже взял с собой в постель укороченную бейсбольную биту и пристроил ее так, чтобы она при случае оказалась под рукой. А бейсбольная бита – вещь что надо, с ней можно в случае чего продержаться до прихода основных сил. Я продел правую руку в специальную петлю на рукоятке и попытался уснуть.

Проснулся я от крика. Из комнаты Катьки раздавался высокий дикий визг, будто там работал плохо смазанный и разболтанный сверлильный станок. Я выскочил из кровати, перехватил биту и выбежал в коридор. В коридоре уже горел свет, из своей комнаты выбралась мать и сонно осматривалась, не понимая, что происходит. Расстояние до Катькиной двери было совсем небольшое, метра два, я преодолел его в один скачок. Толкнул дверь.

Закрыто.

Из-за двери снова послышался визг.

– Открой! – крикнул я. – Дверь открывай!

Но Катька или не слышала меня, или не могла слышать.

Я примерился к двери. Слишком толстая, надежно сделано, то ли бук, то ли сосна. Надо…

– Отойди! – мать отшвырнула меня в сторону. – Катерина! Открой дверь!

Катька ответила новым воплем.

Матушка разбежалась и врезалась плечом в дверь. Дверь даже не хрустнула, хрустнуло у матери плечо. Мать ойкнула.

Пришло время действовать мне. Я напустил на себя серьезный вид и сказал:

– Ну-ка, быстро, в сторону!

Мать послушно отступила. Я примерился битой к дверной ручке, размахнулся и со всех сил ударил по большому никелированному шарику.

Мой расчет оправдался – бывший хозяин не пожалел денег на хорошие двери, но, как это водится, сэкономил на замках. Замок оказался китайский и дешевый – вылетел с первого удара. Я пнул дверь и ворвался внутрь.

Катька каталась по полу и вопила. Мимо меня проскочила мать и сразу же стала осматривать Катьку на предмет повреждений.

Я огляделся. Комната как комната. Окно закрыто, Катька его вообще не открывала. Тем временем Катька перестала выть и предъявила нам на обозрение ногу. По ноге шла длинная тонкая царапина, от коленки и наискосок почти до самой пятки. Судя по всему, царапина была довольно глубокой – кровь текла сильно, но лужи на полу пока не образовалось.

– Что случилось? – спросила мать.

Катька не ответила.

– Что тут случилось? – мать уже почти крикнула.

– К-к-ко-ко… – заикалась Катька.

– Что? – не поняла матушка.

– Ко-ко-ко… – снова пропела Катька.

– Не понимаю… – мать пожала плечами.

– Все очень просто, – объяснил я. – Она хочет сказать, что сюда залетела ко-ко-корова-вампир…

– Прекрати! – рявкнула на меня мать. – Ничего смешного тут нет! А ты не икай, говори нормально!

Мать встряхнула Катьку так, что у той зубы щелкнули. Однако это подействовало, Катька сразу же замолчала, только хныкала и терла ногу.

– А теперь говори, – приказала мать. – Безо всяких ко-ко-ко! Расскажи все по порядку.

Она достала из кармана халата носовой платок и приложила его к Катькиной ноге.

– Она пришла… – прошептала Катька. – Я спала, а когда проснулась, она была уже здесь!

– Кто она? – спросила мама.

– Кошка! – ответила Катька. – Белая кошка, рот у нее красный. Она прыгнула и оцарапала…

Я вдруг почувствовал, как под коленками у меня что-то дрогнуло, и я покрепче взялся за свою биту. Но взялся незаметно, чтобы мать не увидела.

Матушка еще раз осмотрела комнату.

– Тут нет никакой кошки, – сказала она. – И не было. Ты же знаешь, Кать, у меня на кошек аллергия. Если бы тут была кошка, я бы уже вовсю чихала.

– Она выпрыгнула… она выпрыгнула в окно…

– Катерина, – улыбнулась мать. – Окно закрыто.

Катька вытерла глаза и уставилась на окно.

– Тебе приснился страшный сон, – мать погладила Катьку по голове. – Кошмар, вот и все…

– Она была здесь, – Катька стала оглядывать комнату. – Она куда-то убежала…

– Она тебе приснилась, вот и все, – сказала матушка. – Никакой кошки тут нет.

– Она была… – уже неуверенно проговорила Катька. – Она была, она же меня оцарапала…

– Это всего лишь дурной сон, – мать погладила Катьку по голове. – А теперь давай прижгем твою царапину йодом.

– Не надо йодом! – захныкала Катька. – Давайте перекисью водорода!

Я подошел к окну. Подергал раму. Окно было плотно закрыто.

– Перекисью! – верещала Катька.

Мне уже нечего было тут делать, и я отправился к себе.

Больше я так и не смог уснуть. Луна устроилась прямо напротив моего окна и упорно светила в комнату, отчего глаза на плакате с волком горели огнем. Страшно.

Страхи живут в каждом, и в детях, и во взрослых. Я знал одного парня, который до семнадцати лет брал с собой в кровать пластиковую бутылку, чтобы писать в нее в случае, если ночью захочется. Он посмотрел фильм про старый отель, в котором пропадали люди, и не мог заставить себя выйти в темноте в туалет.

А другой парень не мог поворачиваться спиной к двери, с ним мгновенно случалась истерика, и он падал в обморок. Он тоже посмотрел фильм. Там маленький мальчик подходил к двери, стучал в нее, а дверь не открывалась. Он стучал, стучал, а дверь все не открывалась. И когда он поворачивался к двери спиной, из двери выскакивали руки, хватали парня за плечи и втаскивали внутрь. После этого эпизода парень не мог повернуться спиной ни к одной двери, и его даже пришлось лечить у психиатра.

Еще одному чуваку, наоборот, доктор даже прописал смотреть фильмы ужасов. Этот парень был таким нервным, напряженным, а как месяц посмотрел всякой фигни про вампиров и оборотней, так стал спокойным-спокойным, как баобаб.

Я тоже люблю фильмы ужасов, у меня в компьютере даже коллекция целая есть. Правда, редкий фильм можно смотреть два раза, но есть и настоящие шедевры.

Я люблю фильмы ужасов. Если только сам в них не участвую.

<p>Глава VII</p> <p>Газовая гангрена</p>

К завтраку Катька не спустилась. В столовой я нашел одну мать, она чистила бананы, резала их и складывала в блендер. Я спросил у матери, что с Катькой, мать ответила, что Катька сейчас спит, а она сама спустилась по-быстрому сделать себе питательный коктейль.

– А царапина? – спросил я.

– Какая царапина? На ноге, что ли?

Я кивнул.

– Так это ведь только царапина. Йодом смазали, вот и все. Пройдет через день.

– А кошка?

– Какая еще кошка? – матушка загрузила бананы в блендер, добавила ложку какао, ложку кофе, два яйца и пол-литра молока.

– Ну, та, что Катьку поцарапала.

Мать запустила блендер, тот вжикнул, бананы и молоко превратились в густую желтую массу. Матушка вылила ее в стакан и стала пить.

– Катька говорит, что кошку видела, – сказал я. – Белую.

– Ты видел, какие у Катерины ногти? Ей приснился кошмар, может быть, ей приснилась белая кошка, Катерина испугалась и поцарапала себе ногу. Вот и все.

Я согласно кивнул. Спорить бесполезно.

– Что-то отец не звонит, – мать выпила свой коктейль. – Должен был еще вчера позвонить.

– Угу, – сказал я. – Только погода барахлит, грозы намечаются… Связь может плохо работать…

Мать неуверенно согласилась.

Она налила себе второй стакан своей бурды и выпила ее залпом.

– Я не хотела говорить, – выдавила она. – Но скажу. В том, что случилось с Катериной, есть доля твоей вины…

Что может быть хуже утренних нравоучений? Только проверка дневника в конце полугодия.

– Это ты рассказывал ей истории про всякую чертовщину! Это ты ее запугал! Это из-за тебя она не спала всю сегодняшнюю ночь!

Тогда я решился.

– Я вовсе Катьку не запугивал, – сказал я. – Все, что я говорил, – правда. Я тоже видел белую кошку, она сидела у меня за окном. А еще я видел мертвеца…

– Хватит! – оборвала меня мать довольно злобно. – Хватит этих историй, ты уже не маленький!

– Я говорю тебе правду… – попытался настоять я.

– Какая правда! – мать брякнула блендером. – Какая кошка! Там стена отвесная, там никто не залезет!

– Это непростая кошка…

Но она уже кинула блендер в посудомоечную машину и отправилась наверх к Катьке.

Мне изрядно хотелось спать, но возвращаться в свою комнату совсем не улыбалось. Я прилег на диван в гостиной, но на нем оказалось совершенно невозможно спать, поскольку диван скрипел как ненормальный при каждом движении. Тогда я разыскал в привезенных вещах незаменимый предмет – надувной матрас фирмы «Мягко стелешь» – и отправился на природу, решив, что самый лучший отдых – это отдых на свежем воздухе.

Да, биту я прихватил с собой.

Погода была подходящая – сухо и прохладно, я добрался до берега реки, отыскал ближайший сенокос, выбрал стог повыше и потолще, вырыл в нем пещеру, засунул туда надутый матрас и устроился спать. Лучший сон – сон в стогу.

Что-то зашелестело сверху. Я перевалился на бок и выглянул наружу. И увидел. Как по полю через еще зеленую стерню идет ко мне белая тварь. Она шла не спеша, медленно перебирая лапами и принюхиваясь к воздуху. Вдруг я увидел, что это не кошка, а пантера. Зверь с тяжелыми лапами и челюстями, способными дробить кости. Пантера остановилась.

Что-то зажужжало у меня возле ноги, и я проснулся.

Это был телефон. Виброзвонок.

Я ответил.

– Да?

– Ты где? – спросила матушка. – Не могла тебе дозвониться.

– На речке. Дышу воздухом.

– Плохие новости.

У матери был излишне спокойный голос, такой голос у нее бывал всегда, когда случалось что-то нехорошее.

– Что-то с Катькой? – спросил я.

Я сел, и труха тут же насыпалась мне за шиворот, отчего я окончательно проснулся и выбрался из стога.

– С Катькой все в порядке, – сказала мать. – С отцом… С ним вчера случился инфаркт.

– Что?! – не поверил я.

– Инфаркт, – повторила мать. – Вчера вечером случился, недавно из больницы звонили. Я как чувствовала… Ладно. Слушай. Он пролежит полмесяца. Я должна неделю пробыть с ним.

– А может, мы вместе…

– Не перебивай, – голос у матери стал твердым. – Слушай. Я уже вызвала со стройки машину, через десять минут уезжаю. Вы с Катериной остаетесь одни. Я не могу ее взять, лучше ей отца в таком состоянии не видеть… Так что ты теперь за старшего. Никаких гуляний, никаких страшных историй. Пицца в холодильнике, там же салат замороженный. А яичницу ты умеешь… Я буду звонить…

Мать отключилась. Я поглядел на экран телефона. Абонент временно недоступен. Мать уехала.

Я сдул матрас и побежал домой.

Катька сидела перед телевизором и смотрела «Рейнджер возвращается». Я сел рядом с ней. По экрану скакали космические воины, они стреляли из бластеров в зеленых чудовищ и спасали красавиц от неминуемой гибели. Катька была грустная и телевизор смотрела одним глазом. Я не знал, что сказать, и спросил:

– Мегамакс побеждает?

– Ага. Только Чернота ему ловушку подстроил – подсыпал в управляющие контуры звездолета рубиновый песок, и теперь при первом же запуске контуры расплавятся.

– Понятно, – сказал я. – А настроение как?

Катька сморщила нос и снова уставилась в экран.

Я больше не знал, что мне сказать, и принялся разглядывать гостиную. Я осмотрел ее один раз, потом другой, затем третий. После третьего раза мне стало казаться, что в гостиной чего-то не хватает. Какое-то навязчивое чувство отсутствия чего-то важного. Я стал пытаться выяснить, чего не хватает. Довольно долго мне это не удавалось, а потом я вдруг понял, чего не хватало – на телевизоре отсутствовал папашин бонсай.

– А куда дерево делось? – спросил я. – Мать с собой, что ли, забрала?

– Не, – Катька покачала головой. – Она ничего не взяла…

– А куда оно тогда делось?

– Не знаю… С папой все хорошо будет?

Я видел, что Катька сейчас заревет, поэтому не стал усугублять, и сказал:

– Не бойся. Инфаркт – это ерунда. Это как руку ломать. Помнишь, как руку ломала? То же самое. Папаша недельку полежит и будет как новенький. И сразу приедет.

– А мы что будем делать?

– А что? Олдов нету, свобода. Спи сколько хочешь, зубы можешь не чистить, хорошо ведь! А питаться будем пиццами – их в кладовке немерено.

– Да… – протянула Катька. – А одни как будем?

– Нормально. Переедешь ко мне в комнату, вместе не страшно.

– А кошка?

– Кошка не придет, это я на себя беру… Ты лучше расскажи, как она появилась?

Катька потерла глаза и огляделась. Забавно, у нее тоже начала вырабатываться эта местная привычка – оглядываться.

– Рассказывай, – повторил я.

– Я сидела в большом танцевальном зале, – рассказывала Катька. – Это был такой сон, но это я потом уже поняла, когда проснулась. Почти в таком же танцевальном зале, в каком я занималась раньше. Я одна в этом зале и больше никого нет. И музыки нет, а пианино есть, только на другом конце зала оно стоит. А я сижу. И вдруг на пианино заскочила кошка. Морда у нее такая большая-большая, а зубов нет… И на меня смотрит.

– А дальше что? – спросил я.

– Я проснулась, – ответила Катька. – Ну, в первый раз проснулась. Смотрю, я не в танцзале, а в своей комнате. Тогда я снова спать легла. И сразу же опять в этом зале оказалась, только кошка уже не на пианино сидит, а ближе чуть-чуть. Я вновь проснулась. А как в третий раз заснула, так кошку увидела совсем рядом. Тогда я закричала, проснулась снова, а она уже в комнате! И царапнула меня за ногу.

Катька предъявила забинтованную ногу.

– Не болит? – спросил я.

Катька прислушалась к своим ощущениям и покачала головой.

– Чешется, – сказала она. – А почесать нельзя.

– Покажи ногу, – попросил я.

– Мама не велела развязывать.

– Мама уехала, – сказал я. – Теперь я тут главный. Давай ногу разбинтовывай, а то в лоб тресну!

– Не буду! – заупрямилась Катька. – Не буду!

Катька уперлась, и я прибегнул к хитрости.

– А знаешь, почему ты не хочешь ногу развязывать? – спросил я. – Потому что у тебя там гангрена!

Слово «гангрена» я произнес страшным голосом, чтобы Катька поняла, что с гангреной не шутят.

Катька скисла.

– Скажу тебе даже так, – продолжал я. – У тебя там не простая гангрена, у тебя там газовая гангрена!

– Хватит, – Катька начала гладить свою ногу. – Мне мама не велела разматывать.

– Ну, смотри, – сказал я равнодушно. – Тебе жить…

И вышел.

Я думал, что Катька сейчас же выскочит за мной и попросит, чтобы я с ней посидел, но Катька не выскочила.

Полчаса я бродил по второму этажу, а потом решил обследовать чердак. Пока родаков нету.

Лестница на чердак обнаружилась в гараже. Люк был закрыт на замок, а ключ, как водилось в нашей стране повсеместно, висел рядом на гвоздике. Я поднялся по лестнице, открыл люк и огляделся. Чердак был пуст, совсем как подвал. Отбросив крышку, я выбрался наверх.

Дохлых комаров на чердаке не обнаружилось. Из дохлятины я нашел одну высохшую и почти мумифицированную летучую мышь, сначала я хотел взять ее с собой на память и привесить в своей комнате или Катьке подбросить, но потом подумал, что мышь наверняка заразная. С каким-нибудь мышиным бешенством. Я обошел весь чердак. Ничего интересного. Везде пыль в полпальца толщиной, если упасть, вполне можно задохнуться.

Я уже собрался спускаться вниз, как вдруг… Вдруг у меня возникло ощущение, что я на чердаке не один. Я хотел резко повернуться и посмотреть, но не стал. Мне вспомнился старый триллер, в котором один негр рассказывал другому, что если вам кажется, что у вас за спиной кто-то есть, – никогда не оборачивайтесь. Как только вы обернетесь, то, чего вы боялись, сразу же окажется перед вами. И нападет.

Поэтому я не стал оборачиваться. Я замер и сделал вид, что внимательно разглядываю пыль на своих ботинках. Ощущение постороннего присутствия усилилось. Мне даже начало казаться, что я чувствую на затылке теплое тяжелое дыхание, будто у меня за спиной прятался большой и мощный зверь.

Руки у меня затряслись, и, чтобы успокоиться, я стал перевязывать шнурки и делал это медленно. Я перевязывал шнурки, а что-то дышало мне в шею.

Завязав шнурки косым бантиком, я стал медленно, не делая резких движений, подниматься. Выпрямившись во весь рост, я оглянулся. Никого. Показалось. Тогда я быстро прошел к люку, спустился вниз и закрыл замок.

Я вышел на улицу и на всякий случай обошел вокруг дома. Все было в порядке. Мне хотелось взять да и свалить из дома в село или на речку, но я должен был караулить Катьку, пока не приедет мать.

Караулить Катьку мне не очень хотелось, но делать было нечего, я злобно плюнул и вернулся в дом.

Едва я вернулся в гостиную, как сразу увидел сестру. Она сидела на синем ковре, и вокруг нее вился бинт. Катька мелко тряслась и куталась в плед.

– Ну, что у тебя? – спросил я.

Катька не ответила.

– Что опять? – я подошел ближе. – Занозу посадила?

– Гангрена, – всхлипнула Катька.

– Чего? – усмехнулся я.

– Гангрена.

Катька приподняла плед.

Царапина на ноге побелела и вспухла. Теперь это была уже не царапина, а целый рубец. Будто Катьку полоснули ножом.

– Холодно, – сказала Катька. – Мне холодно…

Я взял телефон и позвонил в местную справочную. Узнал телефон фельдшерского пункта. Дежурная сказала, что сейчас врача нет, но я могу оставить координаты, и завтра с утра доктор зайдет обязательно.

Я набрал по всему дому одеял и отнес их в комнату Катьки. Сразу двумя накрыл сестру, а на остальных устроился сам.

Ночь прошла спокойно. Катьку перестала бить дрожь, и она проспала до утра.

Утром погода испортилась. В небе прохудились какие-то трубы, и полил сильный дождь. Иногда даже что-то сверкало, но грома слышно не было. Я сидел перед окном и ждал.

В десять часов приехал врач. Он вошел в гостиную, сложил зонтик и снял галоши. Я в первый раз в жизни видел настоящие галоши, я даже не знал, что они еще существуют, галоши привели меня в восхищение, и я решил рассмотреть их потом получше.

– Дождь… – сказал доктор и оглядел нашу гостиную, не удивлюсь, если он искал камин, чтобы погреть у него ноги. – Погода как взбесилась…

– Тут всегда так? – спросил я.

– Не всегда… – доктор сунул мне в руки свой макинтош. – Не всегда…

Врач был старый, похожий на писателя Чехова, только не в пенсне, а в очках. Он вопросительно посмотрел на меня, я кивнул на второй этаж. Доктор вздохнул и стал подниматься по лестнице.

– Родители где? – спросил доктор.

– Нету, – сказал я. – Нас бросили еще в младенчестве…

Доктор посмотрел на меня как на придурка.

– Да нет, – поправился я. – Это я шучу. Они вынуждены были отъехать по делам службы.

– Ясно, – равнодушно сказал доктор. – Бывает…

– Может, вы чаю хотите?

– Хочу.

Я проводил доктора до комнаты Катьки. Он вошел, устало опустился на стул и стал мерить себе пульс. Я сбегал в кладовку, взял банку саморазогревающегося чая, сдернул клапан, вылил чай в чашку. Поднялся наверх.

Доктор все еще слушал пульс.

– Восемьдесят… – он убрал руку с запястья, взял чашку. – Одышка, однако… Спасибо за чай… Ну-с, где наша молодая леди?

Я указал пальцем на Катьку. Доктор улыбнулся и подсел к ней на кровать.

– Что тут у вас? – доктор пощекотал Катьку за пятку.

Катька тихонечко хихикнула.

– Она ногу оцарапала, – стал объяснять я. – А руки никогда не моет, грязь под ногтями. Вот, видимо, инфекцию и занесла – воспалилось все. Может, ей укол от столбняка сделать?

– Себе укол сделай! – огрызнулась Катька.

– Сделаем, если надо… – мурлыкал доктор. – Все сделаем… И укол, и все, что надо… А ну-ка, покажи ножку.

Катька выставила из-под пледа ногу. Нога была забинтована и походила на белый кокон.

– Давай посмотрим… – доктор стал осторожно разматывать бинт.

Я обошел доктора сбоку, чтобы видеть получше.

Он аккуратно сматывал бинт, и я подумал, что, вероятно, в сельской больнице дефицит всего, даже бинтов, и у доктора выработалась привычка экономить.

Бинт был снят.

Нога у Катьки еще больше побелела, но припухлость не увеличилась. Доктор как-то нехорошо покривился и потрогал Катькину ногу пальцем.

– Болит? – спросил он. – Вот здесь болит?

– Нет, – помотала головой Катька.

– А здесь? – доктор потрогал чуть выше. – Тут болит?

Катька снова покачала головой.

Тогда доктор опять нажал. Он нажал сильнее, я видел, как пальцы его прямо впились в кожу, но Катька даже не поморщилась. Доктор отпустил Катькину ногу и стал чесать подбородок. Он покраснел, и на лбу у него выступил пот, доктор вытер его рукавом. Он жевал губы и потихоньку мычал.

– Вы сделаете укол? – спросил я.

– Что? – вздрогнул доктор.

– Укол, спрашиваю, будете делать?

– Конечно, конечно, – доктор засуетился. – Конечно, сделаю…

– Не хочу укол… – как-то неубедительно воспротивилась Катька.

Но доктор уже вынул из старомодного чемоданчика не менее старомодный шприц с длинной иглой, затем сломал какую-то ампулу, набрал в шприц прозрачную жидкость, выпустил в потолок струйку. Протер ватой ногу и сделал укол. Катька, всегда боявшаяся уколов, даже не вздрогнула.

– Все, – доктор подмигнул ей. – Теперь у тебя не будет столбняка. Можешь не бояться.

– Я смогу танцевать? – спросила Катька.

– Не раньше чем через неделю, – хмыкнул доктор и принялся собирать свои медицинские жестянки.

Я вопросительно на него посмотрел. Доктор кивнул и скосил глаза в сторону двери.

Мы вышли в коридор.

Доктор достал из кармана портсигар. Я думал, что он собирается закурить прямо в доме, но в портсигаре оказались лимонные леденцы. Доктор кинул в рот леденец.

– Спустимся вниз, – предложил он. – Внизу поговорим.

Мы сошли в гостиную. Доктор добавил в рот леденцов и бухнулся на диван. Я присел рядом.

– Вы уверены, что укола достаточно? – спросил я.

– Не уверен, – доктор хрустнул леденцом. – Не уверен и хотел об этом с вами поговорить…

Я кивнул.

– Я видел такое… – говорил доктор. – Два раза. Один раз давно, после войны. Второй раз… второй раз недавно. Я не могу помочь. Я не в состоянии ничего сделать, вы поймите меня…

– Как это не можете? Это не столбняк?

– Это не столбняк. Это вообще не болезнь, понимаете…

– Что вы имеете в виду? – спросил я, хотя догадывался, что он имеет в виду. – Что значит не болезнь? Если не болезнь, то что?

– Понимаете, это несколько… не сочтите меня…

Я молчал.

– Хорошо, хорошо, я скажу. Это не болезнь. Это… Это сглаз. Или порча. Проклятье. Можно называть как угодно.

Я барабанил пальцами по подлокотнику.

– Вы еще молодой, вы можете мне не верить…

– Я вам верю, – перебил я. – Я вам верю…

– Это дико звучит, но это так, – быстро заговорил доктор и снова забросил в рот леденец. – Я уже давно живу на свете, кое-что повидал… Это не болезнь. Эта ваша соседка… Ладно… Слушай теперь внимательно…

Доктор плюнул на воздержанье, достал из своего портсигара целую горсть леденцов и засыпал в рот.

– Это не болезнь, это гораздо хуже.

<p>Глава VIII</p> <p>Водокачка</p>

Доктор вышел за ворота. Он постоял, подышал, затем достал из кармана портсигар. Леденцов больше не было, он спрятал портсигар и сунул руку в другой карман. Я думал, он достанет из этого кармана плоскую фляжку с коньяком и сделает глоток, но доктор достал не фляжку,