/ Language: Русский / Genre:nonfiction

Александр II. Жизнь и смерть

Эдвард Радзинский

История Александра II — заключительная часть трилогии «Три царя». Последний царь Николай II, первый большевистский царь Иосиф Ста­лин и, наконец, последний великий русский царь Александр II, — ее герои. Отцы и жертвы великой исторической драмы, разыгравшейся в России в конце XIX — первой половине XX века. Почему от царя, названного русской историей «Царем-Освободителем», уничтожившего постыдное русское рабство, реформировавшего всю русскую жизнь, к концу его правления отвернулось русское общество? Почему плодом первой русской перестройки стала могущественнейшая террористическая организация, до той поры не­виданная в Европе? Почему великого реформатора убили дети его же перестройки?  Автор книги ищет ответы на эти вопросы.

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВОСПОМИНАНИЕ О БУДУЩЕМ

История Александра II — заключительная часть трилогии «Три царя». Последний царь Николай II, первый большевистский царь Иосиф Ста­лин и, наконец, последний великий русский царь Александр II, — ее герои. Отцы и жертвы великой исторической драмы, разыгравшейся в России в конце XIX — первой половине XX века.

Мы до сих пор ищем ответы на мучительные вопросы: почему от царя, названного русской Историей «Царем-Освободителем», уничтожившего постыдное русское рабство, реформировавшего всю русскую жизнь, к концу его правления отвернулось русское общество? Почему плодом первой русской перестройки стала мо­гущественнейшая террористическая организация, до той поры не­виданная в Европе? Почему великого реформатора убили дети его же перестройки?

Но загадки того времени касаются не только России. Русский тер­рор, родившийся во времена Александра II, предвосхитил террор на­шего века. И в нынешних газетах можно прочесть те же фразы, те же идеи, которые волновали давно истлевших в земле русских террорис­тов в дни Александра II.

Так что банальнейший, но (увы!) вечный афоризм: «Основной урок Истории заключается в том, что люди не извлекают из Истории ника­ких уроков», — явился эпиграфом и к этой книге. Впрочем, как и запись в дневнике брата царя великого князя Константина Николаевича: «Может быть, это самая важная эпоха в тысячелетнем существо­вании России».

«ЦЕЗАРЬ, БОЙСЯ МАРТОВСКИХ ИД»

Слова, прозвучавшие две тысячи лет назад в Древнем Риме, стали опас­ным пророчеством и для русских кесарей...

Величайший и ужаснейший из московских царей, Иван Грозный, умрет в марте — возможно, отравленный...

11 марта 1801 года был убит император Павел I. В марте отречется от престола последний русский царь Николай II. Март станет концом трехсотлетней династии.

И первый большевистский царь, Иосиф Сталин, умрет также в марте месяце, возможно, убитый соратниками.

И сейчас на нашем календаре 1 марта 1881 года... И произойдет это событие — одно из самых таинственных в русской истории.

Петербург. 2 часа 15 минут... Император Александр II выходит из Ми­хайловского дворца, где был в гостях у своей кузины.

Императору в следующем месяце должно исполниться шестьдесят три года. Но царь —еще молодец! В шинели с бобровым воротником на крас­ной подкладке, в золотых эполетах с вензелем его отца — высок, прям, гвардейская выправка. Последний красавец-царь романовской династии.

Карета стоит на пандусе, на фоне мраморных колонн дворца, окру­женная небывалой для русских государей охраной. Шестеро казаков верхом на лошадях окружают карету, еще один казак сидит на козлах вместе с кучером, и за каретой следуют еще двое саней — с охраной.

Императорский поезд — карета и двое саней — отъезжает от Ми­хайловского дворца. Весело скачут лошади, стремительно несется ка­рета, так что сани охраны с трудом поспевают за ней.

Карета поворачивает на Екатерининский канал, и вместе с ней сей­час повернет и русская История.

Наша Северная Венеция еще покрыта мартовским снегом.. Снег — на булыжной мостовой вдоль канала. Народу совсем мало: мартовский петербургский ветер, пробирающий до костей, сдул с канала гуляю­щую публику. По тротуару прогуливаются полицейские — они долж­ны охранять проезд императорской кареты.

Но они почему-то не замечают молодого человека, спешащего на­встречу карете. Он явно нервничает, и в руке у него что-то подозри­тельное, величиной с тогдашнюю коробку конфет «Ландрин», завер­нутое в белый платок.

Молодой человек подождал приближающуюся карету и швырнул сверток под ноги лошадям

Эхо мощного взрыва прокатилась по каналу.

На булыжной мостовой лежит убитый — один из казаков, охраняв­ших карету, рядом с мертвецом кричит, корчится в муках мальчик, несший корзину с мясом.. Кровь, обрывки одежды на покрытом сне­гом булыжнике.

Императорский поезд останавливается. Государь, невредимый, вы­ходит из кареты. Поздно бросил бомбу молодой человек — видно, силь­но нервничал.

И дальше начинается непонятное... И охранники, и государь знают, что бомбист наверняка не один. И кучер, и охрана умоляют государя побыстрее уехать с канала. Но к полному изумлению охраны, государь, переживший к тому времени уже несколько покушений, совсем не торопится уехать! Напротив, он начинает странно расхаживать вдоль Екатерининского канала...

Будто чего-то ждет.

И в этот загадочный миг мы на время оставим — и государя, и Ека­терининский канал.

Часть первая. ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ.

Глава первая. РОДОСЛОВНАЯ ГЕРОЯ

«РОК СУРОВЫЙ»

Отцом нашего героя был великий князь Николай Павлович — один из братьев правившего тогда императора Александра I, его матерью — старшая дочь прусского короля Вильгельма III, Фредерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина. Приняв православие, приняла она и новое имя — Александра Федоровна.

Наш герой был рожден в Москве, в Кремле — в «чудный весенний день 17 апреля 1818 года... на Святой неделе, когда колокола своим перезвоном славили праздник Воскресения Христова», — вспоминала в своих мемуарах его мать.

Но несмотря на счастье и праздник, мать нашего героя добавила вслед за этим удивительные слова: «Помнится мне, что я почувствовала тогда нечто важное и очень грустное при мысли, что этому маленькому существу предстоит некогда стать императором».

Не зря так грустит вчерашняя немецкая принцесса при мысли, что ее сын может стать императором бескрайней страны. И не зря будущий воспитатель нашего героя, знаменитый поэт Василий Жуковский, в стихах воспевший его рождение, провидчески советовал младенцу «не трепетать, встречая Рок суровый». Кровь и насилие сопровождали историю его предков, царей из династии Романовых. И убийство собственных государей стало тайной русской традицией в XVIII веке. Частью родословной нашего героя.

ПОХОДЫ ГВАРДИИ НА ДВОРЕЦ ЦАРЕЙ. КУХАРКА-ИМПЕРАТРИЦА

Все началось с двух событий, вначале совсем не связанных.

В самом конце XVII века прапрадед нашего героя, Петр Вели­кий, создал российскую гвардию. И событие второе: в самом начале XVIII века наш великий император начал завоевание Прибалтики.

Именно тогда и случилась история, перед которой меркнут все сказ­ки о Золушке. Пожалуй, это была самая волшебная история волшебно­го XVIII века.

В Лифляндии, в убогой комнатушке в доме пастора Глюка жила прехо­рошенькая кухарка Марта, дочь лифляндского крестьянина Марта была замужем, хотя и жила без мужа. На ней женился заезжий шведский драгун. Хитрец побаловался с хорошенькой кухаркой и уехал воевать. Но так и не вернулся — то ли погиб, то ли забыл о Марте. Так и постаре­ла бы наша красотка, стряпая и стирая в пасторском доме, если бы... Если бы не пришли русские войска и не попала Марта в русский плен.

И далее начался волшебный путь вчерашней кухарки — сначала это была постель командующего, графа Шереметева. Потом ее пышное тело укладывается в кровать повыше — к всесильному фавориту Пет­ра Великого, князю Меншикову. А оттуда был прямой (и весьма час­тый) путь — в царскую постель.

По поводу этого события был даже нарисован тогда лубок. На нем был изображен царь, восседавший за пиршественным столом. И вельможа подводил к царю грудастую, дебелую красавицу. Подпись гласила: «Верноподданный уступает царю самое дорогое». Так что не прошло и года, как кухарка Марта, вместо кухни пастора, оказалась в царском дворце.

Обычно все эти минутные пассии быстро исчезали из спальни пыл­кого Петра. Но Марта осталась в ней навсегда. Прелести красавицы и ее добрый характер сотворили невероятное: император Всероссийс­кий женился... на вчерашней кухарке. Марту крестили, и под именем Екатерины Алексеевны Петр короновал ее императрицей.

В 1725 году Петр опасно заболел. У постели умирающего царя со­брались ближайшие вельможи. По стойкой легенде, великий импера­

тор коснеющим языком успел только сказать: «Отдайте все...» Но кому отдать, он сказать не успел.

В миг важнейшего повеления насмешливая Смерть забрала всесиль­ного царя!

Пока обряжали тело, вельможи собрались в соседней дворцовой зале — решить, кому отдать «все», то есть величайшую империю, про­тянувшуюся на полсвета — от Балтики до Тихого океана. И вот тогда в той же зале они с изумлением увидели... гвардейских офицеров! Это пришли командиры гвардейских полков, созданных Великим Петром

На возмущенные вопросы вельмож: «Как посмели?!», ответом была барабанная дробь... с улицы! И, выглянув в окно, вельможи увидели гвардейцев, собравшихся во дворе. Все выходы из дворца оказались заняты гвардией. И гвардейские командиры выкрикнули бывшую ку­харку императрицей Всероссийской Екатериной I. (Появиться бы в это время драгуну — первому мужу новой императрицы!)

Весело правила Екатерина I. От новой императрицы осталась дворцо­вая расходная книга. В ней траты на шутов и пиры вполне соразмерны с расходами на все государство.

Вот так на пороге XVIII века на политическую арену вышло детище Великого Петра — гвардия. И весь век с нее не уходила.

И уже вскоре удалая гвардия сотворила еще одну императрицу.

ВТОРОЙ ПОХОД ГВАРДИИ: ИМПЕРАТРИЦА-НИМФА

После смерти Екатерины I ее дочь Елизавета «жила в полнейшем нич­тожестве». Постаревшие сподвижники Петра Великого пригласили править страной потомков родного брата Петра Великого — Ивана.

В Россию приехали принц и принцесса Брауншвейгские. Импера­тором был объявлен их сын, младенец Иоанн Антонович. А так как он еще в колыбельке лежал, правительницей при несмышленыше стала его мать — принцесса Анна Леопольдовна.

Не понимали пришельцы из Брауншвейга, как опасна наша гвар­дия. Но дочь Великого Петра понимала.

Елизавета была рождена до брака матери с императором. И лишь после брака была «привенчсна» — объявлена законной дочерью Петра. Дитя любви была чудо как хороша. Копна рыжих волос, божественная фарфоровая кожа с легким розовым румянцем. И формы самые что ни есть соблазнительные — великолепный рост, высокая грудь, стройные длинные ноги. Некий немецкий дип­ломат, увидев ее, упал в обморок от ее красоты.

Была она безумна в страсти. Кровь Марты бросала ее в объятия про­столюдинов. Казак Розум, красавец-певчий, которого она увидела в придворной церкви, сразу завладел ее сердцем. Елизавета превратила безродного казака Розума в графа Разумовского, и он стал ее любовни­ком на долгие годы.

На портретах бросается в глаза крепкий волевой подбородок ним­фы — подбородок ее беспощадного отца! Отдаваясь любви, рыжекуд­рая Елизавета не забывала о власти. Истинная дочь Петра не захотела жить в забвении. Волевой подбородок потребовал — рискнуть. И она обратилась к гвардии.

Холодной ноябрьской ночью 1741 года по Невскому проспекту ехали сани, окруженные тремя сотнями гвардейцев. А в санях... наша нимфа!

Сани направлялись к царскому дворцу.

По пути во дворец гвардейцы весело арестовывали полусонных вель­мож, живших на дворцовой набережной. Так, с шутками и прибаут­ками, они отправили из постели в тюрьму главных сподвижников правительницы Анны Леопольдовны.

Приближаясь ко дворцу, чтобы избежать лишнего шума, нимфа покинула сани. И гвардейцы на руках понесли нашу красавицу ко дворцу. На крепких руках гренадеров явилась Елизавета в безмя­тежно спящий дворец. Когда караульный попытался ударить в ба­рабан, — вспороли барабан шпагой. Дворцом овладели без сопро­тивления.

— Пора вставать, сестрица! — разбудила Елизавета правительницу империи. Ночная революция победила. Законную правительницу от­правили в крепость вместе с семейством. Младенца-императора наша нимфа взяла с собой в сани. Ребенок заливался смехом, радостно тянул ручки к гвардейцам. Елизавета целовала его: «Бедное дитя!». И, повзды­хав, отправила «дитя» в вечное заточение — в Шлиссельбургскую кре­пость. И вчерашний император Всероссийский (этакая русская вер­сия французской «Железной маски») вырастет в тюремной камере, не зная, кто он, за что попал в камеру. Там, в крепости (уже при Екатери­не Великой) его и убьют охранники, а несчастные его родители сгни­ют в заточении.

На следующее утро Елизавета объявила себя императрицей и... пол­ковником гвардейского полка. Она уважала гвардию.

Вот так наша гвардия совершила второй победоносный поход на царский дворец. Но, оказалось, совсем не последний.

ОТКРЫТИЕ ПРАБАБУШКИ НАШЕГО ГЕРОЯ

Императрица Елизавета I правила страной, как русская помещица — своенравно и взбалмошно, жестоко и одновременно добро.

Законного супруга и детей у нашей нимфы не было. И Елизавета при­думала сделать наследником престола своего племянника Это был сын ее старшей сестры и голштинского принца — Карл Петр Ульрих, в пра­вославии ставший именоваться великим князем Петром Федоровичем.

Елизавета подыскала ему жену — немецкую принцессу.

Софья-Фредерика Августа была дочерью одного из бесчисленных немецких принцев на службе у Фридриха Великого.

Маленькую Софью отправили в далекую Россию. По пути в Петербург ее везли через Ригу. Там, в тюремном замке, под стражей содержалось несчастное браунгшвейское семейство, свергнутое императрицей Ели­заветой.

Тень гвардейского переворота встретила эту впечатлительную и ум­ненькую девочку уже на границах России.

В Петербурге вчерашняя лютеранка Софья-Фредерика, приняв пра­вославие, становится великой княгиней Екатериной Алексеевной.

Так начинается русская жизнь этой 14-летней девочки — будущей императрицы Екатерины Великой, прабабки нашего героя.

Впоследствии она расскажет о своей тогдашней жизни в знамени­тых «Записках», которые прочтут после ее смерти все последующие цари из дома Романовых. И, как мы узнаем далее, прочтут с ужасом. Неравнодушным женским взглядом описала Екатерина красоту импе­ратрицы Елизаветы, и, конечно же, предмет всеобщей зависти — несрав­ненные, стройные, длинные ноги императрицы. Обычно они были со­крыты ужасным кринолином и юбками. Но нимфа, ставшая императ­рицей, придумала, как явить миру свои прелести. Как описывает Екатерина, во дворце устраиваются ночные маскарады, на которые им­ператрица велит дамам являться в мужских нарядах. И тогда все ее фрей­лины превращаются в жалких пухленьких коротконогих мальчиков, а сама Елизавета царит над ними высоким длинноногим красавцем

Но маленькая Екатерина постепенно понимает истинную причину этих ночных маскарадов. Страх гвардии — память о ночной револю­ции скрывает это длящееся до рассвета дворцовое веселье.

И история захватившей власть Елизаветы становится искушающим примером для умненькой девочки. Уже в 15 лет, поняв ничтожность своего супруга, Екатерина начинает подкупать придворных подарка­ми — создает свою партию.

И учится, учится у императрицы ее беспощадности.

Елизавета умело шла к цели. И шла к ней до конца, как ее отец. Затеяв войну с самим Фридрихом Великим, императрица положила сотни тысяч солдат на поле боя.

Но в бесконечных неудачных битвах добилась главного — обескро­вила армию Фридриха. Нимфа уже приготовилась добить величайше­го полководца Европы, но... Опять все та же насмешница — смерть! — заберет Елизавету накануне великой победы.

При этом решавшая судьбы Европы, императрица оставалась малограмот­ной русской помещицей. Она была уверена, что в Англию можно проехать сухим путем. И, будучи безумно отважной, была до смешного... боязлива! Однажды в присутствии Екатерины императрица с привычным бешен­ством распекала своего министра. И, чтоб смягчить ее опасный гнев, по­явился шут с ежом. Увидев издали ежа, императрица побледнела. И с бе­зумным криком: «Это же мышь! Это — самая настоящая мышь!» — им­ператрица всея Руси, подхватив юбки, пустилась наутек! Громившая Ве­ликого Фридриха и своих вельмож, Елизавета до смерти боялась мышей!

Но, наблюдая эти нелепости в поведении императрицы, маленькая Екатерина помнила главное: Елизавета сумела захватить престол. Изу­чая потаенную историю России, умненькая девочка открывает глав­ный закон империи: неограниченное самодержавие в России, оказы­вается, ограничено. Ограничено волею гвардии. Так же, как в Древнем Риме, когда преторианские гвардейцы сажали на трон всесильных цезарей. Так что недаром русское царство гордо называло себя «Треть­им Римом».

Но несчастный муж Екатерины Петр этого не понял.

ТРЕТИЙ ПОХОД ГВАРДИИ НА ДВОРЕЦ — ГАЛАНТНЫЙ

Муж Екатерины, император Петр III (прадед нашего героя), вступил на престол после смерти тетки.

Петр и Екатерина были первыми из династии Романовых, кто въе­хал в только что отстроенный Зимний дворец. (Покойная императри­ца Елизавета приказала построить этот дворец итальянцу Растрелли, но пожить в нем так и не сумела.)

Новый Зимний дворец станет домом-символом царей из династии Романовых. Построенный на набережной вечно бунтовавшей реки Невы, он обра­щен парадными залами и главным фасадом к реке и Петропавловской крепости.

В этой крепости хоронили царей, в ее казематах сидели опаснейшие враги династии. Этот странный вид из царского дворца на тюрьму и родовое кладбище озадачивали впоследствии иностранных путешествен­ников. Впрочем, не только их. Племянник героя нашей книги, великий князь Александр Михайлович (которого впервые поселили в Зимнем дворце), вспоминал: «Мы приехали в Петербург в период обычных ту­манов, которым позавидовал бы Лондон.

— Ваша комната приятна тем, — объяснил нам наш воспитатель, — что, когда туман рассеется, вы увидите напротив, через Неву, Петро­павловскую крепость, в которой погрeбeны все русские государи.

Мне стало грустно ycтнo. Мало того, что предстояло жить в этой столице туманов, но еще недоставало этого соседства мертвецов!».

Для мужа Екатерины, императора Петра III, этот вид на тюрьму явился роковым предзнаменованием.

На портретах прадед Александра II, Петр III, изображен мощным во­ином в доспехах. На деле молитвенно обожавший армию император Петр III был слаб, тщедушен и... добр! Жалостливый император, всту­пив на престол, тотчас вернул из ссылки все жертвы прошлых перево­ротов — жертвы походов гвардии на дворец.

Был устроен великолепный бал для вернувшихся из сибирских ссы­лок. Все эти вчерашние временщики, великие интриганы, любовники прежних императриц, погубившие друг друга, теперь танцевали вмес­те в тысячеметровом мраморном Белом зале Зимнего дворца.

И один из возвращенных сказал новому императору: «Вы слишком добры, Ваше величество. Русские не понимают доброты, здесь надо править или кнутом, или топором, только тогда здесь все довольны».

И другой возвращенный сказал Петру III то же: «Ваше Величество, доброта Вас погубит!»

Но прадеда нашего героя погубила не доброта. Его погубило пренеб­режение к гвардии. Простодушный император жестоко заблуждался: он искренне верил в неограниченность русского самодержавия. И творил то, что хотел.

 Он мечтал послужить тому, кто был его кумиром и кумиром всей про­свещенной Европы — Фридриху Великому. В то время, как русская армия приготовилась добить прусского короля, он повелел немедля заключить с ним мир.

И вскоре в гвардейских казармах поползли слухи: император решил покончить с русской гвардией, распустить ее и набрать новую гвардию на своей родине в Голштинии. Слухи, губительные для императора.

Кто распускал эти слухи, вычислить было нетрудно. В это время Петр III и его жена Екатерина стали врагами... И прадед, и прабабка нашего героя уже плели заговор друг против друга. Он готовился отправить ее в монастырь, а она его — на тот свет.

Но Екатерина оказалась куда способнее.

В Зимнем дворце она тайно принимала любовника — гвардейца Григо­рия Орлова. У ее любовника было четверо братьев, и все — удалые храб­рецы и любимцы гвардии. Через постель Екатерина присоединила к за­говору всю гвардию.

Маленькое тело прабабки Александра и великолепное тело красав­ца-гвардейца... Правда, чуть не подвела шутка ее яростной плоти — Екатерина забеременела. Петр узнал об этом через шпионов. И решил подстеречь роды — уличить жену в измене и заточить в монастырь... Но когда приблизились роды, Екатерина велела камердинеру поджечь его собственный дом. Ребячливый Петр обожал фейерверки и пожа­ры. И вместе со свитой тотчас укатил смотреть на любимое огненное зрелище... А в это время новорожденного, завернутого в бобровую шубу, уже вынесли из дворца. И когда Петр вернулся, истекавшая кровью железная маленькая женщина преспокойно встретила его... и даже угостила кофеем.

Наконец наступил день третьего (на этот раз — утреннего) переворо­та, устроенного гвардией.

Волею судьбы пришелся переворот на День ангела несчастного им­ператора.

Екатерина жила тогда во дворце в Петергофе, а двор и император были в другом загородном дворце — в Ораниенбауме. Днем Петр от­правился в Петергоф навестить супругу по случаю своего праздника. Но в Петергофе Екатерины не оказалось.

Ранним утром гвардеец Алексей Орлов, родной брат ее любовника Григория, примчал за Екатериной карету из Петербурга

Алексей Орлов — великан, ударом кулака убивавший быка, знаме­нитый дуэлянт и Дон-Жуан. Как сказал о нем современник: «Я не по­ручил бы ему ни жены, ни дочери, но я мог бы свершить с ним вели­кие дела».

Алексей Орлов нашел Екатерину в постели. Гвардеец разбудил ее знаменитыми словами: «Пришла пора тебе царствовать, матушка».

Но Екатерина колебалась.

И тогда (как гласит легенда) Алексей Орлов «влил в ее матку великую решительность».

И вот уже карета с удалым Алексеем Орловым на козлах мчит прабабку нашего героя в Петербург. В столице уже ждала ее все та же гвардия. И гвардия единодушно присягнула вчерашней немецкой принцессе. Детище Петра Великого — славная гвардия — радостно приготовилась свергнуть внука Петра Великого!

И состоялся этот невиданный поход — совсем в стиле века, который именовался «галантным». На коне, в гвардейском мундире, в шляпе, украшенной дубовыми листьями, очаровательная Екатерина. Она возглавила марш императорской гвардии против императора всея Руси.

Рядом с ней еще одна красотка в мундире — юная сподвижница Екатерины княгиня Дашкова.

Несчастный прадед Александра тотчас потерялся. Вокруг немедля началось бесстыдное бегство придворных. Но знаменитый фельдмаршал Миних остался ему верен. Этот семидесятилетний вояка предложил отплыть в Кронштадт — в неприступную морскую крепость. В Кронштадте отсидеться, собрать верные войска и оттуда идти отвоевывать Петербург. Петр был в восторге. Он так же легко воодушевлялся, как и впадал в отчаяние... Снарядили галеру и маленькую яхту. На эти суда посадили остатки перепуганного двора — всех, кто еще не успел убежать. Дамы в роскошных платьях, кавалеры в парадных мундирах — все это общество, сверкающее драгоценными камнями и золотом, поплыло к крепости Кронштадт. Но великая прабабка нашего героя уже все предусмотрела — Кронштадт был захвачен ее сторонниками. И солдатня со стен крепости велит убираться прочь законному императору.

И Петр тотчас теряет волю — рыдает.

Старый фельдмаршал, объятый негодованием, стыдит его: «Неужели Ваше Величество не сумеет умереть, как император, перед своим войском! Если Вы, Ваше Величество, боитесь сабельного удара, возьмите в руки Распятие, и они не осмелятся вам навредить!»

Но император не хотел умирать, он послушно сдался!

Екатерина заточила супруга на очаровательной мызе Ропша. Она сохранила письма арестанта-императора из заточения. Впоследствии его правнук — наш герой прочтет их.

В этих письмах император всея Руси «нижайше молит» разрешить ему справлять нужду без охраны. «Нижайше просит» разрешить прогулку... Свои письма к жене — прусской принцессе, узурпировавшей трон его предков, он униженно подписывает: «Ваш слуга Петр».

Но Екатерина не отвечает — видно, ждет, когда тюремщики догадаются, чем следует закончить эту галантную революцию. И они догадались.

Что произошло той ночью? Есть много версий. Вот одна из них, наиболее вероятная:

«Алексей Орлов, родной брат любовника Екатерины, гигант с жестоким шрамом через всю щеку, два метра росту, поднес вчерашнему императору бокал с вином и ядом. Несчастный выпил, и пламя тотчас распространилось по его жилам. Все это возбудило в свергнутом Государе подозрение, и он отказался от следующего бокала. Но они употребили насилие, а он против них — оборону. В сей ужасной борьбе, чтобы заглушить его крики, они повергли его на землю и схватили его за горло. Но так как защищался он всеми силами, какие придает последнее отчаяние, а они избегали нанести ему раны... (ведь надо было потом выставить для прощания его тело. — Э.Р.), они набросили ружейный ремень на шею императора. И Алексей Орлов обоими коленями встал ему на грудь и запер дыхание. И он испустил дух в руках их».

В Петербурге объявили, что император «скончался от геморроидальной колики». В Европе фраза стала нарицательной. И впоследствии, когда Екатерина пригласила в Петербург Д'Аламбера, знаменитый французский энциклопедист отказался. И написал Вольтеру: «Я подвержен, к сожалению, геморрою, а в России эта болезнь, судя по всему, смертельна».

И, как возмездие, сама Великая прабабка Александра будет умирать жалко... Удар настиг ее в туалете. С трудом слуги выволокли ее из уборной. Тело было тяжелое, а слуги постарели вместе с ней.

Императрицу уложили в ее комнате на полу, на матрасе, врачи запретили ее тревожить... И на этом жалком матрасе, на дворцовом полу будет умирать Великая повелительница. От французских энциклопедистов, Вольтера, Фридриха Великого, всех европейских монархов до крымского хана и кочующих киргизов — все умы были заняты этой женщиной. Нити главной политической игры в Европе были в ее руках... «И когда она дергала, Европа содрогалась, как картонный паяц», — писал современник. Прав был ее вельможа, который гордо говорил: «Ни одна пушка в Европе без нашего на то дозволения выстрелить не смела!»

И вот она умирала — на полу... «Не собирайте себе сокровищ на земле...» Около нее осталась только верная служанка. Императрица грoмкo хрипела. И этот хрип был слышен в соседней комнате, где ее сын, дед нашего героя, новый император Павел I, придумал устроить себе кабинет. И придворные, устремившиеся теперь в кабинет нового владыки, пробегали мимо спальни беспомощной властительницы. И из любопытства открывали дверь и нагло глазели на умиравшую...

В одиннадцатом часу в кабинет Павла вошел доктор-англичанин и сообщил, что императрица кончается.

В спальне Екатерины горело всего несколько свечей. В полумраке Павел и придворные ждали самого таинственного мига. Часы ударили четверть одиннадцатого, когда Великая прабабка нашего героя испустила последний вздох — отправилась на Суд Всевышнего.

«ДИНАСТИЯ, ЗАГАДОЧНАЯ ДЛЯ САМОЕ СЕБЯ»

Все бумаги покойной императрицы были собраны в ее Секретном кабинете. Именно здесь ее сын император Павел I и нашел большой запечатанный конверт с надписью: «Его императорскому Высочеству Павлу Петровичу, любезнейшему моему сыну». В конверте находились «Записки Екатерины» — мемуары его матери... И, конечно же, он начал читать их, немедля.

И уже вскоре читал с ужасом.

С бесстыдной откровенностью, в духе Руссо, Великая императрица писала о своей жизни... Главным героем «Записок» Великой императрицы был несчастный, погубленный ею муж. Она беспощадно описывала Петра III — жалкий, инфантильный, постоянно влюбляется в каждую новую фрейлину... «исключением остается только его собственная жена»... Он не спит с Екатериной, потому что попросту не знает, как это делать. Поэтому в течение 9 лет она не может родить наследника. Но наследник необходим. Этого требуют интересы империи. И тогда приставленная к ней фрейлина сообщает Екатерине от имени потерявшей терпение императрицы Елизаветы:

— Бывают положения, когда интересы высшей важности требуют исключения из всех правил...

И она предлагает Екатерине самой выбрать себе любовника — для рождения наследника. И она выбирает... И вскоре рожает сына — будущего императора Павла I!

Можно представить ужас Павла после чтения материнских «Записок».

И Павел положил «Записки» в большой конверт и навсегда запечатал их своей печатью... Когда на престол вступил Николай I, отец нашего героя, то первым делом он прочитал «Записки». И, назвав Великую Екатерину «Позором Семьи», запретит читать постыдные «Записки» даже членам романовского семейства.

Наш герой, Александр, прочтет их, только став императором, после смерти отца. И на конверте с «Записками» появится надпись рукой Александра II: «Запечатать до востребования».

Видимо, и он пришел в ужас: значит, они не Романовы?!

ТАЙНА ЕГО ДИНАСТИИ

Но в «Секретном кабинете» Екатерины среди ее бумаг остался обрывок письма, который она забыла уничтожить. Это письмо от ее несчастного мужа.

Петр III писал: «Мадам, я прошу Вас не беспокоиться, что эту ночь Вам придется провести со мной, потому что время обманывать меня прошло... Кровать стала слишком тесной для нас двоих. После двухнедельного разрыва с Вами, Ваш несчастный супруг, которого Вы не хотите удостаивать этим именем..»

Здесь текст обрывается, но зато сохранилась дата. Письмо написано на следующий год после свадьбы. Значит?! Значит, он спал с нею! И никакого равнодушия к ней у Петра не было! Это она, видимо, испытывала к нему непреодолимое отвращение. Она не хотела с ним спать, а он страдал, но не смел из стыда пожаловаться тетке-императрице. И только когда Елизавета потребовала наследника, Екатерине, видно, пришлось победить отвращение. И она понесла сына. Так что, скорее всего, Павел I был законным сыном Петра III. Именно поэтому у Павла были внешность, характер и даже привычки отца! Именно потому Екатерина так не любила Павла, рожденного от ненавистного супруга! А всю историю про любовника, который будто бы являлся истинным отцом Павла, она, скорее, всего придумала. Чтобы после ее смерти сын не начал мстить за отца. И не преследовал ее сподвижников. Тех, кто удавил его отца и которых она так ценила. И не сеял тем самым смуту в государстве, которое и было, пожалуй, единственной истинной любовью этой женщины.

Так что и в «Записках» Екатерина осталась той, кем была всегда — Правительницей.

Но если все-таки там была написана правда?!

Тогда после «Записок» Великой императрицы Романовы стали навсегда тайной. Тайной для самих себя.

СТРАСТИ ПО ПРАДЕДУ

Вступив на престол, дед нашего героя, Павел, решил побороться с «Записками» матери. Для начала Павел приказал торжественно перезахоронить Петра III. Чтобы все увидели — сын чтит отца.

Петр III был похоронен в Александро-Невской лавре. Екатерина отказала ему в праве лежать в Петропавловском соборе, где должно покоиться русским государям.

И Павел приказывает перенести прах Петра III на законное место — в Собор.

Но сначала ночью в Александро-Невскую лавру в черных траурных каретах Павел привез все семейство. Гроб Петра III был поднят и открыт. Прадед нашего героя истлел — рассыпались его кости, сгнил мундир, остались только перчатки, ботфорты и шляпа, в которой покоился череп. Но Павел заставил всю семью приложится губами к печальному праху. Сам Павел, красавица-жена, дети — все целовали страшный череп... Отцу Александра, Николаю, было тогда несколько месяцев от роду. Но и его, новорожденного, поднесли к открытому гробу.

После чего в Зимнем дворце были выставлены два гроба для прощания.

Екатерина II и Петр III вновь соединились после смерти.

И наступил день перезахоронения удавленного императора. Прах Петра III должен был отправиться в Петропавловский собор — для нового упокоения. И Павел приказал вчерашнему убийце отца — графу Алексею Орлову нести вслед за гробом корону убитого им императора.

В лютый мороз медленно двигался катафалк. А позади него на подагрических ногах с короной на малиновой подушке шагал старый гигант со зловещим шрамом через все лицо... Многие тогда говорили, что этот шрам — след предсмертного отчаяния несчастного Петра III... Будто, погибая, Петр выхватил тесак у убийцы и оставил на его лице этот знак.

И двухметровый больной старик в лютый мороз шагал на своих подагрических ногах, но все-таки донес корону до Петропавловского собора.

ЧЕТВЕРТЫЙ ПОХОД ГВАРДИИ: ТАБАКЕРКОЙ — ГОСУДАРЯ

Какие страшные и... великие люди жили в тот век! Все тот же граф Алексей Орлов — он не только убийством государя прославился. В дни войны с турками командовал русской эскадрой. В Чесменской бухте в яростном сражении сжег весь турецкий флот. Это было самое кровопролитное морское сражение века.

В центре столицы Павел воздвигнул Михайловский замок, окруженный неприступными стенами, со рвами, заполненными водой, и караулами гвардии.

Но, построив замок, дед Александра так и не смог понять до конца, как опасна наша гвардия. Как и его несчастный отец Петр III, Павел I верил в абсолютную силу самодержца.

Он жаждал управлять всем — запрещая. Он управлял танцами («запрещение танцевать вальс»), одеждой («запрещены сюртуки с разноцветными воротниками и обшлагами» — повелел, чтоб они были одного цвета), внешностью («запрещение всем носить широкие большие букли», «запрещение носить бакенбарды») и даже звуками («запрещено, чтобы кучера и форейторы, ехавши, кричали»).

Гордо заявлял шведскому послу: «В России нет важных лиц, кроме того, с которым я говорю и пока я с ним говорю».

Но властелин миллионов подданных, хозяин обширнейшей империи забыл историю: его самовластие было ограничено. Не конституцией, не парламентом, но — удавками гвардейцев. Забыл он открытие своей матушки.

Будучи наследником престола, в своем дворце в Гатчине Павел создал свое карманное войско, как когда-то его убиенный отец Петр III. Его гатчинцы были воспитаны на той же строгой прусской дисциплине. И строгость гатчинской дисциплины Павел начал вводить в изнеженную екатерининскую гвардию. Со страстью, граничившею с безумием, он беспощадно карал екатерининских гвардейцев за малейшую небрежность — в форме или при маршировке. И теперь, отправляясь на парад или в караул, офицеры брали с собой ассигнации. Потому что очень часто не угодивших ему гвардейцев Павел с плаца прямиком отправлял в полки на окраинах России. А порой «дамоклова кибитка», как назвал ее Герцен, беспощадно увозила их в Сибирь или в крепость.

В самом элитном конногвардейском полку из 132 екатерининских офицеров осталось... только двое! Все свое четырехлетнее царствование он будто мстил гвардейцам матери за гибель отца!

Но не понял он до конца фразы гордого генерала-гвардейца: «Вы горячи, и я горяч, нам вместе не ужиться». Не оценил. И вот уже в гвардии составлен заговор.

Самое ужасное: дядя нашего героя, Александр, знал о заговоре против собственного отца. «Знал — и не хотел знать», — как скажет впоследствии граф Пален. Заговорщики пугали его неминуемым кровавым восстанием гвардии, коли на престоле останется отец, и его собственной гибелью по воле безумного Павла. Но они пообещали Александру: «Император останется невредим, его лишь заставят подписать акт об отречении». И после отречения, как писал один из ближайших друзей Александра, князь Адам Чарторыйский, Александр решил предоставить Павлу в полное распоряжение Михайловский замок, в котором низверженный монарх мог бы найти спокойное прибежище.

Как мог поверить Александр в эту мирную идиллию, зная судьбу несчастного Петра III?! Так что, точнее сказать, Александр заставил себя поверить. И все произошло, как и должно было произойти.

Перед тем как убить императора, гвардейцы собрались на веселый ужин.

Было выпито много вина. И в речах уже прозвучали страшноватые слова из далекого будущего. Например, лейб-гвардеец полковник Бибиков (его родственник возводил на престол Екатерину II) объявил, что нет смысла избавляться от одного Павла, но лучше «отделаться сразу от всей царской семьи». Но остальные заговорщики его не поддержали.

В полночь к потайному входу в Михайловский замок подошла толпа разгоряченных вином гвардейских офицеров. Среди них были — последний любовник Великой Екатерины князь Платон Зубов и его брат Николай. Их вел любимый адъютант Павла. Заговор возглавлял граф Пален — другой любимец императора.

Заговорщики в парадных мундирах, со шпагами наголо ворвались в спальню Павла I. Но в спальне не было никого... С ужасом поняли: Павел сбежал, теперь всем им — конец! Пока офицеры пребывали в панике, один из вожаков, высокий, флегматичный генерал Леонтий Бенигсен, опершись на камин, неторопливо осматривал комнату. В углу огромной спальни стояли ширмы. И там, под ширмами, генерал и разглядел босые ноги самодержца. Несчастный Павел, услышав шум приближающихся гвардейцев, успел там спрятаться.

— Le voila, — насмешливо сказал генерал Бенигсен и показал рукой на ширмы. И гвардейцы выволокли оттуда несчастного государя.

Как бывает с деспотами, он сразу стал жалок и беспомощен. Маленький, курносый, в белых кальсонах, в ночной рубашке с длинными рукавами, он был похож на испуганного мальчика. И тогда вся пьяная толпа набросились на Павла.. Он то неумело отбивался и просил пощады, то молил, чтоб дали время прочесть перед смертью молитву, то угрожал...

И, разгоряченный вином, граф Николай Зубов, громадный, похожий на мясника, ударил со всей силы государя всея Руси в висок — углом массивной золотой табакерки. Павел упал на пол.

После чего генералы дали офицерам закончить дело. Братья Зубовы и Бенигсен торопливо покинули спальню. По одной из версий, француз — камердинер Платона Зубова сел на живот государя всея Руси. И двадцатилетний гвардеец-семеновец Яков Скарятин снял с себя офицерский шарф. И этим шарфом задушил самодержца Всероссийского.

По другой версии, «теснясь один на другого», императора душили всем скопом А потом, пьяные, издевались над трупом — пинали сапогами бездыханное тело деда нашего героя.

И несчастному, задыхавшемуся от слез Александру пришлось объявить:

— Батюшка скончался апоплексическим ударом, все будет как при бабушке.

И со всех сторон — победный крик гвардейцев: «Ура!»

Павла нарядили в гвардейский мундир, треугольную шляпу надвинули на лицо, чтобы скрыть постыдный синяк от удара табакеркой. И только тогда позволили проститься с мужем «жалобно рыдавшей императрице».Она «упала на тело императора и обняла его». Но все тот же генерал Бенигсен весьма решительно попросил ее: «Не затягивать сцены прощанья, которая может повредить драгоценному здоровью Вашего Величества». Как и в случае с убитым Петром III, объявлено было, что император скоропостижно и мирно скончался. Тело императора выставили в Михайловском замке — для прощания. Но как писала мадам де Сталь: «В России все — секрет, но ничего не тайна». И петербургское общество ринулось поглядеть на скоропостижно умершего. Но тело выставили умело. Греч вспоминал: «Я раз десять ходил в Михайловский замок и смог увидеть только подошвы его ботфорт и поля широкой шляпы, надвинутой ему на лоб. Едва войдешь в дверь, указывали на другую: «Извольте проходить!»

Вот так дядя нашего героя, будущий победитель Наполеона, стал императором Александром I.

Новый император не посмел тронуть гвардейцев-цареубийц.

И гвардеец Скарятин, играя в карты, вешал свой офицерский шарф на спинку стула, и все гадали: тот ли это шарф, которым удушили отца нового императора. Генерал Бенигсен стал одним из командующих армией в войне с Наполеоном. И, когда Александр будет клеймить Наполеона «кровожадным чудовищем», Бонапарт насмешливо напомнит царю о «подвигах его полководца в спальне его отца».

СЕМЕЙНЫЙ ПРИЗРАК

Имя зверски убитого Павла I было окружено легендами в Романовской семье... В Гатчине, любимом дворце Павла I, была комната с забитой дверью.

Там хранилась кровать из Михайловского замка — с одеялами и подушками, окрашенными кровью Павла. И слуги утверждали, что не раз видели по ночам призрак убиенного императора, бродивший по парадным залам Гатчинского дворца. Призрак этот будто бы всегда появлялся перед роковыми событиями.

Маленький Александр, приезжая в великолепный Гатчинский дворец, мечтал увидеть призрак своего деда. И сестра последнего царя Николая II, Ольга, рассказывает в воспоминаниях, как они в детстве ночью бродили с Ники по гатчинскому дворцу, надеясь и боясь увидеть неприкаянную тень.

И отец нашего героя, великий князь Николай Павлович, в самый страшный свой день будто бы видел этот призрак.

ПРЕСТОЛ, КОТОРОГО НИКТО НЕ ХОТЕЛ

У убиенного императора Павла III было четверо сыновей. Двое старших — погодки: Александр и Константин. И двое младших: Николай (отец нашего героя) и Михаил.

В отличие от отца, маленького курносого Павла, Александр и Николай были атлеты — красавцы с медальными лицами. И в дальнейшем высокие красавцы-мужчины будут рождаться в романовской семье. Это жена Павла, плодовитая принцесса Вюртембергская, родившая Павлу восемь детей, принесла в Романовскую семью красоту и стать Вюртембергской породы.

Между старшими и младшими братьями были почти два десятилетия разницы и пропасть в образовании.

Старших — Александра и Константина — Великая Екатерина отобрала у сына Павла. «Лучшая из бабушек» с младенчества руководила их образованием — сама придумала для них забавную азбуку, писала им сказки, проектировала «одежду, полезную для здоровья».

Даже воспитание детей Екатерина умело превратила в политический проект. Внуку Александру она мечтала передать престол вместо ненавистного сына Павла. Константину предназначала стать императором возрожденной Византии со столицей Константинополем (отсюда его имя!), которую задумала отвоевать у Турции. Россия и освобожденные балканские славяне должны были создать величайшую в мире — славянскую империю. Но свой проект великий политик осуществить не успела - императрицу хватил удар.

Однако убийство гвардейцами ненавистного ей Павла I посмертно осуществило мечту «лучшей из бабушек» — любимый внук вступил на престол и стал императором Александром I. И судьба уготовила Александру I победу над Наполеоном и всемирную славу.

Но чем старше становился победитель Наполеона, тем больше впадал в некую черную меланхолию. Убийство отца, участие в заговоре мучили. В 1819 году он прямо сказал брату Константину: «Должен сказать тебе, я устал и не в силах сносить тягость правителя». Это означало, что Константин (следующий по старшинству) должен был принять корону.

Константин любил убитого отца. Он был похож на Павла — такой же курносый с большими голубыми глазами. И был так же необуздан, горяч в гневе. Никогда не мог он забыть той мартовской ночи. Сразу после убийства императора в комнату Константина пришел вчерашний любовник его бабки, князь Платон Зубов. Константин спал, но Зубов грубо сдернул с него одеяло и, ничего не объясняя, заставил одеться. Константин решил, что его ведут убивать. Но его увезли из Михайловского замка в Зимний дворец, где заговорщики объявили его брата Александра императором.

Константин сказал тогда (конногвардейцу Саблукову): «Брат мой может идти царствовать, коли ему нравится. Но, если бы престол должен был перейти ко мне, я отказался бы!».

Престол, покрытый отцовской кровью, ужасал его. И потому на предложение брата Константин тотчас ответил, что готов «просить у него место второго камердинера... только бы не быть царем на троне!» И торопливо написал официальное отречение: «Не чувствую в себе ни тех дарований, ни тех сил, ни того духа...» и т. д.

Следующим по старшинству братом был Николай, отец нашего героя.

Николай благоговел перед императором — победителем Наполеона и почитал Константина. В честь старших братьев он и назвал своих сыновей Александром и Константином.

Но Николая не готовили к трону. Его учили только военной муштре, и он преуспел в ней. Николая считали «солдафоном» в большой романовской семье. И, что куда опаснее, солдафоном считала его и могущественная гвардия.

В гвардии служили тогда многие столичные интеллектуалы и презирать «солдафона Николая» было модно. Так что император Александр понимал, как опасен престол для Николая.

Но выхода не было, и император Александр I отправился к отцу нашего героя. Царь не стал дискуссировать, просто объявил младшему брату свою волю: в случае его смерти престол должен перейти к нему — Николаю.

Но император добавил: — «Впрочем, это может случиться гораздо ранее. Я все чаще думаю сложить с себя обязанности и удалиться от мира. Европа нуждается в монархах молодых — в расцвете сил и энергии, а я уже не тот».

И мать нашего героя описала удивительную реакцию на это сообщение императора: «Мы слушали Государя, как два изваяния, с открытыми глазами и сомкнутыми устами...» Как и Константин, Николай пребывал в испуге... от предложения короны!

Он так же боялся престола, залитого кровью отца и деда!

И Александр I вынужден был его успокаивать: «Но минута, так вас устрашившая, еще не наступила... может пройдет еще 10 лет», — сказал он на прощанье и уехал.

«Мы были поражены, как громом... В слезах и рыданиях от этой ужасной неожиданной вести мы молчали...», — записала мать нашего героя.

Слезы и рыдания от ужасной вести, что придется... царствовать!!!

Вот так случился этот великий российский курьез. Во всем мире братья обычно боролись за корону, даже на преступление шли. Здесь братья мечтали только об одном — отдать великое царство. Таков был итог походов гвардии на дворец.

А дальше случилось то, что и должно было случиться: до Александра I начинают доходить сведения о заговоре в гвардии. Гвардия вновь собралась в поход на дворец!

В 1820 году начальник штаба гвардейского корпуса генерал Бенкендорф пишет «записку», точнее — донос императору об этом заговоре.

Случилось опаснейшее: победа над Наполеоном обернулась в головах офицеров-интеллектуалов поражением идеи самодержавия. Гвардейские офицеры принесли из Европы домой, в Россию, идеи Французской революции.

«Не смысля, как привести собственные дела в порядок... они хотят управлять государством», — писал императору Бенкендорф и приложил список заговорщиков.

Но царь поступил неожиданно. Александр I, этот царь-мистик, видно, решил, что пришло возмездие. Та самая гвардия, которая когда-то посадила его на трон, теперь решила его с трона согнать. И он отдает свою судьбу в Божьи руки.

Выразив сожаление, что заговорщики стали «жертвой того самого французского духа вольности, которым он сам так восхищался в молодости», император... убрал донос в стол! «Я разделял и поощрял эти иллюзии, не мне подвергать их гонениям», — сказал он позднее.

Но это был совершенно новый заговор старой гвардии. Впервые за столетие в нем не участвовал никто из царской семьи. Как и в прежних заговорах, часть заговорщиков собиралась убить царя. Но не для того, чтобы, как прежде, посадить на трон своего императора. Но для того, чтобы, вообще, обойтись без царя... и объявить Республику!

Одним из главных заговорщиков был сын сибирского генерал-губернатора полковник Пестель. Он храбро воевал с Наполеоном. И этот русский Робеспьер, решивший основать Республику, ради безопасности будущей Республики задумал убить не только царя, но и всю царскую семью, чтобы исключить гражданскую войну. Впрочем, большинство заговорщиков были намного милостивее: они решили оставить императора на троне взамен его согласия на Конституцию.

Так в заснеженной России начался путь, который закончится гибелью династии, большевиками и великим расколом мира.

Однако дальнейшие сведения о заговоре заставили царя поторопиться с решением династических проблем.

16 августа 1823 года Александр написал тайный Манифест о престолонаследии. Наследником престола объявлялся отец нашего героя, великий князь Николай Павлович.

Но Манифест объявлен не был. В запечатанном конверте Манифест положили на секретное хранение в главном храме России — в Московском Успенском соборе, где венчались на царство русские государи. О Манифесте знал самый узкий круг лиц... Видимо, Александр все еще не терял надежды склонить Константина занять престол. Он не забывал, как относится к Николаю опасная гвардия.

Все это время Александр I почти не живет в России... Он участвует во всех съездах монархов, участников Священного союза — союза европейских монархов, воевавших с Наполеоном. Или бесцельно колесит по стране... «Он правит страной из коляски», — напишет современник. Император будто страшится столицы, где стоят опасные гвардейские полки.

В 1825 году «кочующий деспот» (так называл его Пушкин) отправляется в очередное скитание — в маленький городок Таганрог, чей южный климат должен был помочь слабым легким императрицы. Уезжая из Петербурга глубокой ночью, император подъехал к Александро-Невской лавре. В темноте у ворот лавры его ждал черный ряд монахов во главе с митрополитом. Во время чтения Евангелия Александр I вдруг опустился на колени и просил митрополита положить Евангелие ему на голову... Он долго молился и, молясь, плакал.

НОВАЯ ТАЙНА

Приехав в Таганрог, император неожиданно и стремительно умирает. Осталось медицинское заключение врачей. Оно — так туманно, что очень трудно понять, от какой болезни умер победитель Наполеона...

И тотчас после смерти Александра I в столицу приходит слух, который переживет столетие: Александр I не умер. Вместо него в гроб положили другого, сам же император ушел в Сибирь странником — молиться и каяться в страшном грexe — в злодеянии против отца.

Когда гроб с телом покойного императора прибыл в Петербург, слух усилился. Ибо гроб не открыли во время традиционного прощания. Впервые двор прощался с покойным государем, не видя лица умершего.

Даже убитых государей со следами насилия — Петра III и Павла I выставляли для прощания.

Придворным объявили, что от жары в Таганроге труп разложился. Но двор знал — покойного после смерти тщательно бальзамировали. И повторяли странные слова видевшего труп князя Волконского, что «лицо императора, несмотря на бальзамирование, почернело и даже черты совсем изменились».

Только царская семья увидела гроб открытым.. Прощание происходило в домовой церкви Царского Села после полуночи. Священники были удалены из церкви и в дверях поставлены часовые. В полумраке, при горящих свечах Романовы увидели лицо покойного императора. Присутствовал при этом таинственном прощании и наш герой, названный в честь умершего.

Маленькому Александру было тогда 7 лет.

ВОСКРЕСШИЙ ИМПЕРАТОР

Через одиннадцать лет после смерти Александра I в Сибири появляется некий старец Федор Козьмич. Человек святой жизни, он будто бы происходил из крестьян. Но при этом знал дворцовые обычаи и в совершенстве говорил на иностранных языках. Из его рассказов становилось понятным, что он был в Париже вместе с победоносной русской армией.

Наиболее распространенный портрет таинственного старца имел поразительное сходство с Александром I, хотя он никогда не упоминал об Александре I. По мере роста его популярности и слухов, старец все реже выходил к посетителям, и дверь его кельи все чаще оставалась запертой.

В дневнике матери нашего героя осталась запись. Император Александр I, мечтая о своем грядущем отречении от престола, однажды сказал ей: «Как я буду радоваться, когда увижу вас проезжающими мимо меня, и я в толпе буду кричать вам «Ура!», размахивая своей шапкой».

Простолюдин в толпе, снимающий шапку, — вот о какой жизни накануне загадочной смерти мечтал император.

Так возникла еще одна тайна в семье Романовых. И накануне падения династии великий князь Николай Михайлович записывает в дневнике свой разговор с Николаем II все о том же старце Федоре Козьмиче.

До самого конца династии интересовала Романовых эта загадка.

Глава вторая.НАСЛЕДНИК ПРЕСТОЛА

ВЕЛИКИЙ БУНТ ВОДЫ

Итак, нашему герою всего 7 лет. Но два страшных воспоминания уже должны были навсегда остаться в памяти впечатлительного, нервного мальчика.

Это — бунт природы и бунт людей.

Восстание воды случилось в последний год царствования Александра I. Наш герой и его семья жили тогда в Аничковом дворце, где с тех пор всегда будут жить наследники престола с семьей. И ноябрьской ночью в Петербурге произошло величайшее в истории столицы наводнение.

7 ноября в 7 часов вечера на башне Адмиралтейства напротив Зимнего дворца зажглись сигнальные фонари «для предостережения жителей». Ночью разразилась невиданная буря; порывы ветра сотрясали огромные окна в Аничковом дворце. Уже к утру разъяренная река Нева набросилась на город. Вода в Неве кипела, как в котле, и ветер гнал вспять течение реки; белая пена клубилась над водяной громадой. Гигантские волны свирепствовали на затопленной Дворцовой площади.

И сама площадь соединилась с Невою в одно огромное озеро, изливавшееся Невским проспектом. Сам проспект превратился в широкую реку, текущую мимо их Аничкова дворца... Вода в этой «реке» стояла у балкона дворца. По мраморным лестницам дворца бежали крысы из подвала. Прыгали, пищали, рвались наверх — в безопасность..

На большой двери мимо их окон плыла женщина с ребенком, солдаты на лодке пытались подплыть к ней. Люди спасались на крышах домов, на фонарях. Из окна дома напротив выплывала целая библиотека. Книги прыгали в волнах перед их балконом. Летали листы железа — ураганный ветер срывал их с крыш домов.

Только через несколько дней, когда вода схлынула, отец повез Сашу смотреть город. Вся набережная перед Зимним дворцом была заполнена разбитыми кораблями.

На одном из кораблей стоял гроб, принесенный водой с кладбища.

Невиданный бунт воды оказался предзнаменованием. Через год случился столь же яростный бунт людей.

КОРОНУ ПЕРЕБРАСЫВАЛИ, КАК МЯЧИК

Когда фельдъегерь из Таганрога привез в столицу весть о кончине Александра I, отец нашего героя тотчас вызвал к себе военного губернатора Петербурга — графа Милорадовича. Николай Павлович сообщил ему о секретном Манифесте покойного государя и о его последней воле — передать трон ему, Николаю.

Но Милорадович отлично знал настроение в гвардии. Гвардия не любит солдафона Николая. Знал он и о гвардейском заговоре. Ведь все заговорщики — «свои». Это представители знаменитых аристократических фамилий, блестящие офицеры, участвовавшие вместе с Милорадовичем в битвах с Наполеоном.

И граф осторожно предупредил Николая: «К сожалению, тайный Манифест никому неизвестен, а закон о престолонаследии — известен всем. И все знают, что, согласно этому закону, престол должен принадлежать Константину».

И отец нашего героя поспешно и, видно, с облегчением согласился с Милорадовичем. Николай торопливо велит привести к присяге Константину гвардию, Сенат, Государственный Совет. И присягает Константину.

Но все оказалось тщетным. Примчался фельдъегерь с письмом из Варшавы — Константин наотрез отказался быть государем Он писал: «Мое прежнее намерение неподвижно». И требовал исполнить волю умершегоцаря, изложенную в Манифесте — императором должен стать  Николай I. И вновь поскакал фельдъегерь с письмом из Петербурга в Варшаву. Понимая, как странно будет выглядеть новая присяга, императрица-мать «на коленях заклинает Константина приехать в Петербург и объявить гласно свой отказ от трона»...

И опять скачет курьер из Варшавы в Петербург. Но Константин отказывается приехать в столицу (так он боится, что в Петербурге его уговорят стать царем). И просит «любезнейшую родительницу» саму объявить о его отречении.

Пока курьеры на тройках, загоняя лошадей, скачут между Петербургом и Варшавой, гвардейские заговорщики понимают: неразбериха с властью — лучший момент для переворота.

Наконец 13 декабря (это был день рождения покойного императора) Николай решается выполнить его волю. Он соглашается принять корону.

«Какой день для меня, Великий Боже, решительный для моей судьбы», — записал в дневнике Николай. И в этот же день ему приносят закрытый конверт. «Раскрываю и узнаю — ужасный заговор. Нужно принимать решительные меры», — вспоминал Николай. Это опять была проклятая гвардия, убившая его предков! Он понимал, что ему грозит.

Так семилетний Саша становится официальным наследником престола. На следующий день — 14 декабря — в Зимнем дворце была назначена новая присяга — его отцу. В тот же день Николай написал сестре: «Молись за меня Богу... Пожалей несчастного брата — жертву воли Божьей и двух своих братьев».

Ночью он пришел к жене и сказал ей слова, которые мать нашего героя записала в дневнике: «Неизвестно, что ожидает нас. Обещай мне быть мужественной и, если суждено, умереть с честью».

ПРИЗРАК ОТЦА ГАМЛЕТА

Накануне 14 декабря, дня присяги Николаю, шли тревожнейшие споры заговорщиков. Часть выступила против восстания — не верила в успех.

И один из них — граф Ростовцев решился на отчаянный шаг. Он объявил заговорщикам, что обязан особенной благодарностью Нико­лаю Павловичу. И теперь, «предвидя для благодетеля своего опасность, решился идти к нему — умолять его не принимать престола». Все уве­щевания заговорщиков были напрасны.

На другой день, после встречи с царем, Ростовцев доставил заговорщи­кам бумагу с заглавием «Прекраснейший день моей жизни». Это было описание его свидания с Николаем Павловичем. Николай принял его ласково. Ростовцев предупредил царя, что «принять престол для него очень опасно». И «более ничего не сказал». Николай же не расспраши­вал о подробностях. Поблагодарил и отпустил его.

Так открытием заговора Ростовцев попытался заставить товарищей отказаться от бунта. Но тщетно.

Теперь Николай знал точно — будет бунт. Но у него уже не было выхо­да, и он решился идти до конца. Вечером военный губернатор Петер­бурга Милорадович сказал приехавшему на коронацию принцу Вюртембергскому — родственнику Николая по матери:

—   Тревожусь, ибо не жду удачи от завтрашнего дня. Гвардия любит Константина.

—   Причем тут гвардия и удача? Ведь есть законное завещание по­койного государя, — удивился принц.

Не знал принц, что наш закон о престолонаследии — это воля гвар­дии.

В это время заговорщики в казармах лихорадочно готовили к вос­станию своих солдат. Про республику, о которой многие из них мечта­ли, солдатам говорить было бессмысленно. Когда один из заговорщи­ков объявил солдатам, что теперь у нас будет республика, солдаты тот­час поинтересовались: «А кто ж в ней будет государем?».

—  Никто не будет.

— Батюшка, — сказали ему солдаты, — ведь ты сам знаешь, что это никак невозможно...

Как писал наш историк: «В России скорее могли представить стра­ну без народа, чем без царя».

По легенде, в ту ночь Николай долго не мог заснуть. И за полночь мучи­мый бессонницей бродил по Зимнему дворцу. За ним шел камерди­нер с канделябром. И в свете луны в Белом зале увидели фигуру в ночной рубашке. Николай застыл в ужасе — это был отец. И уже в следую­щее мгновение несчастный Павел исчез — ушел сквозь стену.

Если бы эта легенда была былью, то именно тогда Николай должен был преисполниться удивительной решимости, которая не покидала его весь завтрашний страшный день. Для него эта встреча стала бы встре­чей Гамлета с отцовской тенью. Это был призыв к мести — наследни­кам той гвардии, которая убила его отца и деда.

ПОСЛЕДНИЙ ПОХОД ГВАРДИИ НА ДВОРЕЦ

Наступил один из переломных дней в русской Истории. 14 декабря гвардия не просто вышла в очередной поход на дворец. Это был поход за Конституцией. Великий день для русских либералов. Все дальнейшее Николай описал сам.

«В этот роковой день я встал рано. В Зимнем дворце собраны были все генералы и полковые командиры гвардии».

Николай прочитал им завещание покойного императора Алексан­дра I и акт отречения Константина Павловича...

«Получив от каждого командира уверение в преданности и готов­ности жертвовать собой, приказал ехать по своим командам и приве­сти гвардию к присяге».

Придворным «велено было» собраться в Зимний дворец к 11 часам. Пока собирались вельможи, Николай отправился в апартаменты ма­тушки. Но был начеку. Ждал.

В это время уже началось! Заговорщики взбунтовали гвардейские казармы. Объявили солдатам, что законного императора Констанстина, которому они уже присягали, заставили силой отречься от престола.

И в одних сюртуках, несмотря на декабрьский мороз, разгоряченные речами офицеров (и еще более водкой), гвардейцы с заряженными ружьями бросились на Петровскую (Сенатскую) площадь — защищать права Константина...

Они выстроились на площади у здания Сената — в десяти минутах хода от Зимнего дворца. И знаменитый монумент Петра Великого на вздыбленном коне был повернут к ним спиной. Великий император будто убегал — скакал от них прочь.

Гвардейцы палили в воздух и кричали: «Ура, Константин!» и «Да здравствует Конституция!»

Офицеры объяснили солдатам, будто жену Константина зовут Конституцией!

И не успел Николай выйти от матушки, как «явился генерал-майор Нейдгарт, начальник штаба гвардейского корпуса, и объявил, что Московский полк в полном восстании».

В это время во дворец уже собрались вельможи — присягать. «Но должно было от всех скрыть настоящее положение вещей и в особенности от Матушки... (Еще бы! Она уже повидала деяния гвардии — убийство мужа Павла I. — Э.Р.)»

Но от жены Николай скрывать не стал. «Зайдя к жене, я сказал: "В Московском полку волнение; я отправляюсь туда"».

Он помнил судьбу отца и деда. И не сомневался: у него один выбор — жизнь или смерть. Может быть, не только его смерть, но и гибель всей его семьи. Он был в исступлении. «Мысли пришли ко мне как бы вдохновением...» Да нет, скорее, он все продумал раньше — в те тревожные дни перед присягой, когда узнал о заговоре.

И он действует. Немедля отправляет собравшихся во дворце командиров полков в казармы — выводить полки верных гвардейцев. Посылает на площадь генералов — уговаривать мятежных разойтись. Отдав распоряжения, набросив на плечи шинель, Николай выбегает из дворца.

На Дворцовой площади он застает огромную толпу зевак. «Съезд ко дворцу уже начинался, и вся площадь усеяна была народом и экипажами». Эта огромная толпа перед дворцом была опасна, ее могли взбунтовать  в любую минуту. Чернь могла отправиться к восставшим на Сенатскую площадь — соединиться с мятежниками или (что страшнее) броситься на беззащитный дворец. «Нужно было отвлечь внимание народа чем-нибудь необыкновенным... Надо было мне выигрывать время, дабы дать войскам собраться». И Николай начинает читать толпе Манифест о своем восшествии. Толпа в восторге от лицезрения царя, обращающегося к народу. Люди рукоплещут, заглушая овацией, криками «Ура!» звуки выстрелов на мятежной площади.

Закончив читать Манифест, Николай пережил «самый ужасный миг». Он увидел, как к Зимнему дворцу бегом направлялся отряд гвардейцев.

«Толпа лейб-гренадер, предводительствуемая офицером Пановым, шла с намерением овладеть дворцом и в случае сопротивления истребить все наше семейство».

Но именно в эту минуту во дворе дворца появились верные гвардейцы — пришел Саперный батальон. И встал за новым императором.

Увидев «чужих» (так они называли верных Николаю гвардейцев), гренадеры повернули от дворца и бегом отправились на мятежную площадь.

Эта минута не просто сохранила жизнь всей семье. Николай «увидел в этом знак — милосердие Божие». Вскоре подоспел и батальон верных преображенцев... Николай сел на лошадь, и сам повел батальон к Сенатской плошади. Но через сотню метров у арки Главного штаба он увидел гвардейцев из гренадерского полка. Они шли без строя и офицеров — одной огромной толпой со знаменами.

«Подъехав к ним, я хотел остановить гренадеров и построить. Но на мое: Стой!", — они закричали мне: "Мы — за Константина!" Я указал им на Сенатскую площадь. Нельзя было развязать бой напротив дворца на глазах ничего не подозревающих: "любезнейшей родительницы" и вельмож. Сколько раз в течение этого дня сердце мое замирало... и единый Бог меня поддержал».

До смерти не простит Николай мятежникам «замирания сердца» — своего унизительного страха.

Он велел перевезти детей из Аничкова дворца в Зимний дворец. В этот день маленький Саша как всегда занимался с гувернером— капитаном Мердером, когда за ним приехала карета. Мальчика быстро одели и повезли в Зимний дворец - Николай приказал «приготовить загородные экипажи для Матушки и жены». Он решил, «если события будут столь же угрожающи», отправить их с детьми из города в Царское Село.

А пока наш герой с матерью и бабкой сидит в Зимнем дворце в кабинете покойного дяди Александра I. Он капризничает — он голоден... Ему принесли котлетку... Он понимает: что-то происходит, чувствует эту общую тревогу. И ест котлетку.

В это время к Николаю присоединились вернувшиеся с площади генералы. Сообщили страшное: мятежников на площади прибыло — к Московскому полку присоединились двухметровые гиганты-гренадеры. И замкнул мятежный строй только что явившийся на площадь гвардейский Морской экипаж.

Полиция испуганно бездействовала, явно выжидая: чья возьмет. Рабочие, строившие Исаакиевский собор, приветствовали бунтовщиков и закидали камнями царских посланцев-генералов.

Тогда сам губернатор Петербурга, граф Милорадович, отправился на Сенатскую площадь уговаривать. И почти тотчас пришло с площади ужасное известие — убили Милорадовича. Всю войну с Наполеоном отважно провел губернатор, во всех сражениях участвовал, не схлопотав ни одной пули. «Счастливчик» — было его прозвище. И вот убили «счастливчика» не враги, а свои. Он прошел с войной невредимым все европейские столицы, чтобы погибнуть в своей!

Одно счастье — мятежники стояли на площади и не двигались.

Они дали Николаю необходимое время, и вокруг него собрались верные полки.

Но он не хотел вступить на престол в крови. Он посылает самого младшего брата — великого князя Михаила — уговаривать мятежников. Но Михаилу даже говорить не дали, чудом не убили. Дважды выстрелил в него безумец, и дважды пистолет дал осечку. И тогда Николай, окруженный верными преображенцами, сам отправился на площадь уговаривать... Но и ему подъехать мятежники не дали.

«Сделали по мне залп; пули просвистали мне чрез голову, и, к счастью, никого из нас не ранило. Рабочие Исаакиевского собора из-за заборов начали кидать в нас поленьями».

И тогда Николай отправил в атаку на мятежников верных конногвардейцев, но восставшие сумели отогнать их ружейным огнем. Между тем начало темнеть.

«Надо было решиться положить сему скорый конец, иначе бунт мог сообщиться черни, и тогда окруженные ею войска были б в самом трудном положении».

В это время мать и бабка нашего героя пребывали в страхе. Пока Саша ел котлетку, они сходили с ума от ожидания. Бедной бабке Александра уже все сообщили. Двадцать четыре года назад она увидела изуродованное тело убитого мужа-императора... теперь ей грозило увидеть убитым императора-сына. И рядом погибала от страха за мужа жена Николая, уже выучившая имена убитых гвардией русских государей.

После этого дня у матери Александра навсегда остался нервный тик.

Не выдержав неизвестности, отправили на площадь находившегося во дворце знаменитого Николая Михайловича Карамзина.

Николай Карамзин — вождь сентиментального направления в русской литературе, находясь на вершине литературного успеха, изменил прежней Музе. Теперь он служил новой — божественной Клио. Карамзин стал историком. Именно здесь его ждало бессмертие. Его мечта — «одушевить русскую историю» — осуществилась. Первое издание его «Истории» было распродано за 25 дней. Изложенная блестящим писателем история России стала истинным открытием для русского общества, источником вдохновения для будущих русских писателей и предметом беспощадной критики для профессиональных историков.

Но в тот день автору знаменитой «Истории государства Российского» удалось своими глазами увидеть роковой миг русской истории.

Карамзин вернулся и рассказал о мятежных полках, стоявших на площади — в десяти минутах ходьбы от Зимнего дворца.. И как собравшаяся вокруг площади чернь воплями восторга приветствовала их успехи... и как в него швыряли камнями, когда он пытался подойти к мятежникам. Торопясь вернуться во дворец (возможно, ему пришлось бежать с площади), Карамзин потерял каблук, и, сняв туфли, расхаживал теперь по парадной зале в одних носках. Он был в панике: «Неужто город Петра окажется во власти трех тысяч полупьяных солдат, безумцев-офицеров и черни!!»

И Николай сделал самую последнюю попытку уговорить мятежные полки... Он прислал во дворец за митрополитом. Митрополит готовился к молебну по случаю восшествия на престол Николая. Теперь вместо этого митрополит в полном облачении отправился на площадь уговаривать восставших. Во дворце нетерпеливо ждали его возвращения. Но митрополит вернулся в отчаянии — ему пригрозили пулями и попросту прогнали с площади.

И состоялось кровавое решение.

«Генерал-адъютант Васильчиков (командующий гвардией), обратившись ко мне, сказал: "Ваше Величество, ничего не поделаешь: нужна картечь!"

— Вы хотите, чтобы я пролил кровь подданных в первый же день моего царствования?

— Чтобы спасти вашу империю, — ответил мне Васильчиков».

Так вспоминал Николай. Но, скорее всего, это обычная, столь любимая правителями версия, когда нужно ответить за пролитую кровь: «Я не хотел, но советники настояли».

На самом деле Николай любил историю и, конечно же, знал знаменитую фразу Бонапарта. Молодой Бонапарт, наблюдая чернь, захватившую дворец французского короля, сказал: «Какой осел этот король! Нужно было всего-то батарею, чтобы рассеять эту сволочь!» (Побежденный Наполеон оставался кумиром для победителей — русских военных.)

И Николай сам командовал пушками. Он жаждал отмстить за кровь отца и деда Но главное — за свой страх.

В Зимнем дворце приехавшие присягать знаменитые вельможи в орденах и лентах молча сидели вдоль стен и тягостно ждали — кто победит.

Вдруг огромные окна дворца осветились, будто вспыхнули несколько молний... И раздался глухой удар. Это начали стрелять пушки. Первый выстрел был предупредительным — поверх голов мятежников и пришелся в здание Сената. Ядро застряло в стене... и Николай несколько лет запрещал его вынимать. Оставил на память безумным головам. Восставшие ответили беспорядочным огнем и криками: «Ура, Конституция! Ура, Константин!»

Но уже следующий залп прямой наводкой — обратил их в беспорядочное бегство...

Услышав пушечный гром, бабка Александра воскликнула: «Боже мой! Что скажет о нас Европа! Мой сын вступает на престол в крови!» Но младший брат Михаил успокоил «любезнейшую матушку»:

— Это дурная, нечистая кровь!

И все вокруг начали радостно креститься. Вельможи поняли: появился настоящий Хозяин русской земли — строгий царь. И мать велела Саше тоже креститься.

А потом вбежал его отец, обнял бабушку, мать и детей. И все тотчас отправились в Большую дворцовую церковь. А там на коленях молились и благодарили Господа за избавление.

Потом маленького Александра одели в парадный гусарский мундирчик. И камердинер бабушки вынес его во дворцовый двор. Там, освещенные кострами, его ждали отец и гвардейцы... Это был тот самый Саперный батальон, спасший дворец.

Николай, подняв сына своего на руки, воскликнул: «Вот, ребята, наследник мой, служите ему верно». На что отвечали они: «Ура! Великий князь Александр Николаевич!». И тогда Государь повелел, чтобы из каждой роты первый в строю подошел его поцеловать, что и было исполнено.

По очереди они подходили к мальчику и целовали его, царапая шершавыми щеками и обдавая запахом дешевой махорки.

Маленький Саша плакал — ему не нравилось. Восставших в том декабре в русской истории стали именовать «декабристами». Любовь к ним станет паролем русской интеллигенции.

ДЕКАБРИСТЫ

Но декабристы оставили нам загадку. Почему они стояли на площади в странном бездействии? Почему не напали на дворец, пока верные Николаю полки только собирались?

Разгадка — все в той же особенности заговора гвардии. Хорошо им было мечтать о свободе и Конституции за картами и пуншем, на балах и в гостиных. Теперь они увидели свободу воочию — в образе полупьяных темных солдат, верящих, что Конституция — это жена Константина, и звереющей толпы — разъяренной черни. Чернь уже разбирала поленья строившегося рядом Исаакиевского собора, готовясь приступить к разгрому столицы и, главное, к желанным грабежам. И тогда кровавый призрак не столь уж давней Французской революции встал над мятежной площадью. Призрак террора. И декабристы испугались! Не понимая, что делать, эти гвардейские заговорщики и горстка штатских интеллектуалов бессмысленно топтались на площади вплоть до выстрелов пушек.

Перед сном маленького Александра повели проститься с папа... Комната была ярко освещена свечами.

Перед папа стоял арестованный гвардейский офицер... Руки у него были связаны офицерским шарфом (таким же, как тот, которым задушили императора Павла).

На софе у маленького столика сидел старый генерал — записывал показания арестованного. Допрашивал сам император.

Всю ночь, пока маленький Саша крепко спал, к отцу доставляли арестованных главарей восстания декабристов.

Впоследствии в этой самой комнате маленький Саша будет учиться...

ЗАРЯ НОВОГО ЦАРСТВОВАНИЯ

Первое утро в Зимнем дворце. Теперь Зимний дворец стал домом маленького Александра. Воспитатель Карл Мердер ведет его по дворцу... За покрытыми бронзой дверьми кончаются их личные апартаменты... Здесь начинается анфилада парадных залов. За окном Нева, скованная льдом. Из огромных окон тянет ледяным ветром. Низкое кровавое зимнее солнце над Невой. Сверкает лед. Сверкают золотые и серебряные блюда, развешенные у дверей, сверкают каски кавалергардов. Они застыли у колонн, недвижные как сами колонны.

Только близкие к царской семье люди имеют право входа «за кавалергардов» — в апартаменты семьи.

Их поставила когда-то императрица Елизавета. И с тех пор кавалергарды стоят здесь уже целых полвека.

Бабушка нашего героя по-прежнему боялась мнения Европы, но Николай успокоил любезнейшую матушку. Он сам написал объявление о случившемся, которое должно успокоить Европу:

«В то время, как жители столицы узнали с глубокой радостью, что Государь Николай Павлович воспринял корону предков, в сей вожделенный день было печальное происшествие, которое лишь на несколько часов возмутило спокойствие в столице. В то время как новый Государь был встречен повсюду изъявлениями искренней любви и преданности, горстка подлецов гнусного вида во фраках...»

И все! Не было никакого восстания, никакой стрельбы, никаких пушек. Было досадное происшествие, не более. Взбунтовалась не гвардия, но всего несколько подлецов — штатских.

ОТКРЫТИЕ ГОСУДАРЯ

Но ситуация по-прежнему была тревожной. На первых же допросах Николай узнал, что в заговоре были знатнейшие фамилии, потомки Рюрика и Гедимина: князья Волконские, Трубецкие, Оболенские и прочие фамилии, вошедшие в историю России. Их привозили на допросы из сырых от наводнений камер Петропавловской крепости в Зимний дворец, куда еще вчера являлись они на балы и дежурства в парадных мундирах, обвешанные боевыми орденами за подвиги в битвах с Наполеоном.

Ему не было и тридцати. Он отлично знал, как он непопулярен в столице. И рядом с ним — перепуганная, несчастная жена, дурно говорившая по-русски. А за окном дворца — короткие зимние дни, сменяющиеся опасной тьмою, и спесивый, враждебный ему Петербург. И могущественные родственники тех, кто сейчас сидел в Петропавловской крепости.

Николай ожидал ответного удара от этой чванливой петербургской знати, чьи предки убили его деда и отца, ждал продолжения мятежа. Но случилось неожиданное.

Оказалось, пушки и ядра моментально оздоровили общество. Со всех сторон слышались крики восторга: «Победа! Победа!» Будто неприятельская армия была повержена, а не горстка соотечественников. Молебны заказывали о спасении Отечества! Бывшие друзья, братья, любовники теперь именовались «государственными преступниками», и отцы с готовностью приводили детей к наказанию. «Вокруг не было отбою от добровольцев на роли палачей», — писал современник.

Но особенно усердствовали те, кого называли в обществе «либералами».

Именно тогда Николай понял важный закон русской жизни: если правитель тверд и расправа беспощадна, самыми трусливыми становятся те, кто вчера были самыми смелыми. Поэтому к участию в расследовании мятежа Николай и решил привлечь... вчерашних главных либералов.

Покойный император Александр I в начале своего царствования мечтал о великих реформах — об отмене крепостного права. И граф Сперанский стал тогда его главным сотрудником Это был великий ум. Наполеон шутливо предлагал императору Александру обменять Сперанского на какое-нибудь королевство. Но потом, когда Александр I пережил свои юношеские мечтания, и либералы стали непопулярны, Сперанского начали называть агентом Наполеона и даже вторым Кромвелем. И царь отправил графа в ссылку. Из ссылки опального Сперанского вернули только через 6 лет. Но для общества Сперанский оставался символом прежних либеральных идей. Как выяснилось на следствии, заговорщики хотели сделать будущим правителем республиканской России знаменитого графа Сперанского...

И Николай поставил Сперанского во главе Верховного уголовного суда — определять меру наказания «декабристам». Государь не ошибся в сломленном своими злоключениями вчерашнем либерале. Сперанский составил такой список кандидатов на виселицу, что Николай смог быть милосердным. Царь резко сократил список. Но пятерых — все-таки приговорил к смерти. Причем Сперанский предложил четвертовать главных зачинщиков. И опять новый император смог быть милостив — заменил средневековое наказание обычной виселицей.

В России не было казней со времен Елизаветы. Императрица-нимфа поклялась Господу отменить смертную казнь, если переворот будет удачен. Теперь строгий государь казнь вернул. Но за это время произошло недопустимое — в России разучились вешать. Поэтому виселицу соорудили слишком высокой. Так что пришлось из находившегося по соседству с Петропавловской крепостью Училища торгового мореплавания принести школьные скамейки. Пятеро приговоренных декабристов поднимались один за другим на помост и становились на скамейки, поставленные под виселицей. Каждому обмотали шею веревкой, но, когда палач сошел с помоста, в ту же минуту помост рухнул. Двое повисли, но трое других попадали вниз в разверстую дыру, ударяясь о лестницы и скамейки.

Несмотря на все обычаи, решили вешать заново... Помост поправили и вновь возвели на него несчастных упавших.

И герой войны с Наполеоном полковник Муравьев-Апостол сказал, вновь поднимаясь на помост: «Проклятая земля, где не умеют ни составить заговора, ни судить, ни вешать!» Под барабанную дробь опять затянули шеи веревками. На этот раз успешно.

Остальные участники осуждены были на каторжные работы, разжалованы в солдаты, утеряли дворянство. Вчерашние блестящие гвардейские офицеры очутились на рудниках в Сибири.

Все царствование Николая знатные родственники униженно просили помиловать декабристов. Но царь не слушал молений.

И когда одиннадцать женщин — жены и невесты осужденных — посмели отправиться вслед за мужьями в Сибирь, Николай постарался. Согласно закону о ссыльнокаторжных, аристократки потеряли не только привилегии дворянства, но и самые обычные гражданские права.

Общество должно было уяснить раз и навсегда — власть непреклонна.

И общество уяснило. Ретиво отреклось от мятежников. Даже предалось спасительному сарказму:

В Париже сапожник, чтоб барином стать,
Бунтует — понятное дело.
У нас революцию делает знать —
В сапожники что ль захотела?

— написала вчерашняя знакомая страдальцев — графиня Ростопчина.

После подавления мятежа Николай хорошо усвоил главный урок управления Россией. Урок, который он будет пытаться передать сыну.

«В Европе Государь должен обладать искусством быть то лисою, то львом. — Так учил политиков генерал Бонапарт. — В России — только львом».

Разгром декабристов стал концом политической роли гвардии.

С походами гвардии на дворец было покончено. Теперь покорная гвардия усердно занималась учениями. Николай сделал гвардию, похожей на балет.

И, как это ни смешно, балет — похожим на гвардию.

Когда ставили балет «Восстание в серале», кордебалет должен был изображать янычар. Николай повелел научить балерин обращению с саблей. В балет были посланы унтер-офицеры. Балерины восприняли это как шутку. Но Николай не терпел невыполнения приказов, даже балеринами. Царь был серьезен. Была холодная зима. Царь повелел сообщить, что нерадивых будут выгонять на мороз — заниматься на холоде — в балетных туфлях. Нерадивых больше не было. Даже среди балерин.

Его приказ. Теперь муха не могла пролететь без его на то повеления.

В Летнем саду, на середине лужайки стоял караульный — гвардеец с ружьем И Николай однажды поинтересовался: «Зачем он тут стоит и что он тут охраняет?». Никто не мог ответить. Наконец нашелся старик — генерал-адъютант свиты. Он и вспомнил рассказ своего отца. Однажды Великая Екатерина прогуливалась по Летнему саду и увидела первый подснежник, пробившийся из-под снега. Она попросила, чтоб цветок охраняли, пока она продолжит прогулку. И так как императрица приказа не отменила, на этом месте полстолетия ставили часового.

Николаю рассказ очень понравился. И он пересказал эту историю тогдашнему послу в России Бисмарку. Добавив, что в дни великого наводнения в Петербурге часовые, которых не сняли с постов, безропотно тонули в наступавшей стихии.

Приказ русского самодержца — приказ навсегда. И это должны были теперь понимать не только простые солдаты, но и вся страна.

И Бисмарку эта история тоже очень понравилась. Таков был человек, под властью которого России предстояло прожить тридцать лет.

И тридцать лет суждено было Александру быть наследником престола.

Глава третья. ИМПЕРИЯ ОТЦА

СОЗДАНИЕ ТАЙНОЙ ПОЛИЦИИ

Новый император, к которому опрометчиво относились с таким пренебрежением, становится одним из самых грозных царей в русской истории. Покончив с ролью гвардии, Николай сделал печальный вывод. Все правительства, которые были до него, не знали что творится в собственной столице.

Заговор и убийство его деда Петра III, заговор и убийство отца Павла I.

 В них участвовало множество людей, но несчастные самодержцы узнавали о беде только в свой последний час. Несколько лет существовал заговор декабристов. Но восстание так и не предотвратили, и оно могло оказаться губительным для династии. Прежняя тайная полиция в России, говоря словами Николая, «доказала свое ничтожество».

И Николай решает создать новую эффективнейшую тайную полицию. И все будущие русские спецслужбы выйдут из-под николаевской шинели.

Царь задумывает учреждение, которое должно было уметь не только обнаруживать созревший заговор, но и сигнализировать о его зарождении, которое должно было не только узнавать о настроениях в обществе, но уметь дирижировать ими. Учреждение, способное убивать крамолу в зародыше. Карать не только за поступки, но за мысли. Так в недрах Императорской канцелярии создается Третье отделение.

Граф Александр Христофорович Бенкендорф был тот самый гвардейский генерал, написавший императору Александру I донос на декабристов, с некоторыми из которых граф приятельствовал. Этот донос был обнаружен в бумагах покойного царя — донос, оставленный им без внимания. Его прочел новый император. И Николай оценил труд графа. Бенкендорф приглашен был участвовать в создании Третьего отделения. И вскоре граф — новый любимец нового государя — назначается главой («Главноуправляющим») Третьего отделения.

Главноуправляющий граф Бенкендорф докладывал и подчинялся только государю. Более того — все министерства контролируются Третьим отделением.

Петербург не сразу понял всеобъемлющие задачи очень серьезного учреждения.

Было только известно, что, объясняя задачи таинственного Третьего отделения, государь протянул Бенкендорфу платок и сказал: «Осушай этим платком слезы несправедливо обиженных».

Общество аплодировало.

Но уже вскоре столица поняла: прежде чем осушать слезы на глазах невинных, граф Бенкендорф решил вызвать обильные слезы на глазах виновных. И не только виновных, но и тех, кто мог быть виноват.

Штат самого Третьего отделения был обманчиво мал — несколько десятков человек. Но ему было придано целое войско. Французским словом «жандарм» стали именоваться грозные силы русской тайной полиции... При Третьем отделении был создан Отдельный корпус жандармов. И главноуправляющий Третьего отделения стал шефом этих войск политической полиции.

Но и это было лишь вершиной мощного айсберга. Главная сила Третьего отделения оставалась невидимой. Это были тайные агенты. Они буквально опутывают страну — гвардию, армию, министерства. В блестящих петербургских салонах, в театре, на маскараде и даже в великосветских борделях — незримые уши Третьего отделения. Его агенты — повсюду.

Осведомителями становится высшая знать. Одни — ради карьеры, другие — попав в трудное положение: мужчины, проигравшиеся в кар­ты, дамы, увлекшиеся опасным адюльтером.

«Добрые голубые глаза» — описывал Бенкендорфа современник.

Добрые голубые глаза начальника тайной полиции теперь следили за всем. Случилось невиданное: государь разрешил Бенкендорфу сде­лать замечание любимому брату царя, великому князю Михаилу Пав­ловичу, за его опасные каламбуры. И, обожавший острить, великий князь пребывал в бессильной ярости.

Служба в тайной полиции считалась в России весьма предосуди­тельной. Но Николай заставил служить в Третьем отделении луч­шие фамилии. И, чтобы голубой мундир жандармов стал почетным в обществе, он часто сажал графа Бенкендорфа в свою коляску во время прогулок по городу. С каждым годом Николай «с немецкой выдержкой и аккуратностью затягивал петлю Третьего отделения на шее России», — писал Герцен. Вся литература была отдана под крыло тайной полиции. Царь знал: с острых слов начинались мяте­жи в Европе.

Николай запретил литераторам не только ругать правительство, но даже хвалить его. Как он сам говорил: «Я раз и навсегда отучил их вме­шиваться в мою работу».

Был принят беспощадный цензурный устав. Все, что имело тень «дво­якого смысла» или могло ослабить чувство «преданности и доброволь­ного повиновения» высшей власти и законам, безжалостно изгонялось из печати. Места, зачеркнутые цензурой, запрещено было заменять точ­ками, чтобы читатель «не впал в соблазн размышлять о возможном со­держании запрещенного места».

В сознание русских литераторов навсегда вводилась ответственность за печатное слово. Причем эта ответственность — была не перед Бо­гом, не пред совестью, но перед императором и государством Право автора на личное мнение, отличное от государева, объявлялось «дико­стью и преступлением».

И постепенно русские литераторы перестали представлять себе ли­тературу без цензуры. Великий страдалец от цензуры, свободолюбец Пушкин искренне писал:

...Не хочу прельщенный мыслью ложной
Цензуру поносить хулой неосторожной.
Что можно Лондону, то рано для Москвы.

Последняя строчка стала почти пословицей... Цензорами работали знаменитые литераторы — великий поэт Тютчев, писатели Аксаков, Сенковский и другие.

Бенкендорф, не отличавшийся любовью к словесности, должен был теперь много читать. Печальное, помятое, усталое лицо пожилого прибалтийского немца склонялось над ненавистными ему рукописями. Сочинения литераторов читал и сам царь.

Царь и глава Третьего Отделения становятся верховными цензорами.

ДРУГ ГОСУДАРЯ

О Третьем отделении начинают ходить страшноватые легенды. Утверждали, что в здании на Фонтанке, где оно размещалось, заботливо сохранялась «комната Шешковского» — с удивительным устройством пола.

Шешковский во времена Екатерины Великой был негласным главой тайной полиции. Императрица, переписывавшаяся с Вольтером, отменила пытки, но кнут существовал. И Шешковский нашел ему самое поучительное применение.

Уличенного в вольномыслии дворянина вызывали к сему господину. Шешковский встречал его с превеликим дружелюбием. Сажал в кресло, немного журил за содеянное. Вызванный уже считал, что все счастливо обошлось... Как вдруг Шешковский отворачивался к иконам, висевшим во множестве в его кабинете, и начинал усердно, в голос, молиться. И тотчас пол под проштрафимся господином стремительно опускался. И филейная часть несчастного поступала в полную власть людей с розгами, находившимися под полом... Проворные руки спускали штаны, и дворянина, как жалкого раба, пребольно, долго пороли — до крови на заднице. Несчастный кричал от боли, проклинал Шешковского, но палач продолжал преспокойно молиться. После чего те же руки надевали на несчастного штаны, заботливо оправляли платье, и стул с высеченным поднимался. И Шешковс-кий, как ни в чем не бывало, оборачивался и ласково продолжал беседу...

Причем этим дело не кончалось. Вскоре о случае (Шешковский продолжал заботиться!) узнавали в полку. Выпоротый, и, значит, по кодексу дворянской чести, обесчещенный дворянин вынужден был уходить в отставку.

Бенкендорф немного играл в знаменитого Шешковского, когда, глядя своими добрыми глазами, ласково... и беспощадно допрашивал провинившегося.

Как повелось в России, не смея осуждать царя, осуждали холопа. Все были уверены, что беспримерное могущество тайной полиции создал сам Бенкендорф.

И периодически в обществе возникал счастливый слух, что «палач мысли» Бенкендорф, наконец-то, попал в немилость, и Государь его убирает.

Так, после гибели на дуэли нашего великого поэта в обществе упорно говорили, что государь весьма гневается. И оттого, что Бенкендорф не сумел предотвратить дуэль, погубившую гения русской литературы, отставка его решена.

Самое смешное — слуху, видно, поверил и сам всеведающий глава Третьего отделения. И, как положено чиновнику в России во время государевой немилости, Бенкендорф тотчас «тяжело заболел». Общество злорадствовало.

И тогда... сам государь навестил «тяжело больного»! Тотчас в доме Бенкендорфа началось столпотворение. Все те, кто еще вчера радостно кляли графа, бросились засвидетельствовать свое участие. Сотни визитных карточек были оставлены в приемной.

На самом деле это был один из тестов государя — еще одна проверка общества на покорность. Бенкендорф, как и остальные министры, был всего лишь куклой в руках Николая I.

Но когда Бенкендорф умер, государь повелел сделать его бюст. И поставил в своем кабинете. Чтобы не забывали, как ценит государь свою полицию.

Николай относился к России, как учитель к вечно жаждущим нашкодить детям. Он был очень строг и заботился, чтобы дети не очень... взрослели. Так ими удобнее было управлять. Как говорил его министр просвещения Уваров: «Если я сумею продлить детство России еще на полстолетия, то буду считать миссию выполненной».

И император с удовлетворением мог подвести итог. «В России все молчит, ибо — благоденствует».

«Сначала мы судорожно рвались на свет. Но когда увидели, что с нами не шутят; что от нас требуют безмолвия и бездействия; что талант и ум осуждены в нас цепенеть и гноиться на дне души, ...что всякая светлая мысль является преступлением против общественного порядка, когда, одним словом, нам объявили, что люди образованные считаются в нашем обществе париями; что... солдатская дисциплина признается единственным началом, — тогда все юное поколение вдруг нравственно оскудело».

Так писал в своем знаменитом дневнике А. Никитенко. Умнейший критик, которому пришлось работать цензором, Никитенко не раз отправляли на гауптвахту за попытку, как он писал — «оказывать тайные услуги литературе». То бишь, за недостаточную бдительность.

Его дневник — красноречивый рассказ о том, как время Николая I убивало в человеке талант и энергию, заставляло понять, что «единственная мудрость у нас — это молчание и терпение».

ПРЕДТЕЧА БОЛЬШЕВИКОВ

Идею величия власти олицетворял сам облик императора. «Николай был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое бы так беспощадно обличало характер человека, как его лицо... Черты... выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности..Но главное — глаза...» (Герцен)

Царственный взгляд Николая I, который до смерти не могли забыть его придворные. Беспощадный взгляд самодержца, которому тщетно пытался подражать наш герой — его сын. И император постоянно пробовал этот взгляд, «имевший свойство гремучей змеи — останавливать кровь в жилах...».

Не наделенный глубоким умом и образованием, отец Александра был наделен чудовищной волей и работоспособностью. В своем кабинете на первом этаже Зимнего дворца он работал до позднего вечера. Спал он здесь же по-спартански — на железной солдатской кровати, укрытый солдатской шинелью. И, засыпая в кабинете на своей походной постели, он видел мраморный лик верного пса Бенкендорфа.

Николай занимался решительно всем. Но прежде всего он занимался идеологией.

Кроме создания тайной полиции, Николай сделал еще один великий вклад в создание тоталитарного государства. При нем была создана идеологическая формула, которая переживет империю: «Самодержавие, Православие и Народность — вот три кита, на которых должна стоять Россия». Формула была придумана все тем же министром просвещения Уваровым.

И его сыну Александру не раз напомнят об этой бессмертной формуле.

«Народность». Это казалось смешным в империи, где все высшее общество говорило по-французски, и самую влиятельную часть двора составляли исключительно немецкие фамилии, где в самих царях было больше 90 процентов немецкой крови.

На самом деле — это было великое изобретение. Рабскому, покорному обществу была дана необходимая игрушка — великая гордость. Страна крестьян-рабов, которых можно было продать, купить, проиграть в карты, была объявлена светочем цивилизации. В многочисленных сочинениях писалось о неминуемом крахе гнилой, устаревшей Европы, в которую только Россия сможет и должна влить свежую кровь. Причем рассуждения рождались совершенно комические — Надеждин, редактор либерального журнала «Телескоп», славил, к примеру, «могущество нашего русского кулака», несравнимого с хилым кулаком европейца. И кулак действительно был могуч — миллионы крепостных ежедневно убеждались в величии отечественного мордобития.

И, конечно, славили любимое детище царей — русскую армию — опять же самую великую в мире армию, состоявшую из бесправных крепостных рекрутов, где процветали все то же мордобитие, жесточайшие телесные наказания.

И царь, и полунемецкий двор, говоривший по-французски, высоко поднимают это знамя русского национализма — знамя самодержавия.

Самодержавие объявлено главной причиной несравненного величия России. Русский народ — народ великих царей, русский царь — наследник царей библейских. «Только самодержавие соответствует духу русского народа», — объявил Николай.

Величие самодержавия и народности дополняется идеей величия и незыблемости православия, неразрывно связанного с самодержавием.

На самом деле связаны были пережитки язычества. Как римский кесарь был религиозным главой, так и русский царь, взяв его титул, стал главой церкви. Как и кесарь, царь — языческий бог. И солдаты, отвечая на приветствие Николая I, истово крестились, как перед иконой. Железнодорожные сторожа, встречая поезд нашего героя Александра II, будут осенять себя крестом и класть земные поклоны. Придворные не отличались от простолюдинов, воспринимали царя, как живое божество.

«Никто лучше него (Николая I) не был создан для роли самодержца. Его внушительная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля — все, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, дышало в нем земным божеством... В воздухе дворца было что-то торжественное, благоговейное. Люди во дворце говорили вполголоса, ходили немножко горбясь... чтобы казаться услужливее... все было наполнено присутствием Владыки» (фрейлина Анна Тютчева).

Эта триада — самодержавие, православие и народность — окажется бессмертной в России.

И, создавая империю большевиков, Сталин скажет: «Русскому народу нужен Бог и царь». И, сделав себя царем и богом, Сталин превратит марксизм-ленинизм в новую религию.

И состоится великий парадокс — созданная русскими радикалами, империя большевиков станет удивительно напоминать империю... ненавистного им Николая I!

И слова Герцена. произнесенные им в середине далекого XIX века: "Коммунизм - это всего лишь преобразованная николаевская казарма", окажутся страшноватым пророчеством.

Ну а что же наш герой Александр? Все эти три десятилетия тень железного отца совершенно заслоняет его.

Глава четвертая. КАК ВОСПИТАТЬ ЦЕЗАРЯ

НИКОЛАЙ И АЛЕКСАНДРА

Наш герой рос в счастливой семье.

Отец и мать были красивой семейной парой. Николай, непреклонный гигант, и его жена, императрица Александра Федоровна, — хрупкая, нежная, с лазоревыми глазами. В этом несходстве была великая гармония их брака.

Они были первые Николай и Александра на троне. И столь же нежно любили друг друга, как последние коронованные Романовы — Николай II и Александра. Правда, в их нежной любви был некоторый нюанс... Но об этом— потом.

Рядом с великолепным Петергофским дворцом, соперничающим с Версалем, Николай построил небольшой коттедж, именовавшийся в честь жены «Александрией». Здесь государь отдыхал и от забот, и от грандиозности колоннад, мрамора, позолоты императорских дворцов. Здесь жили дети. Низенькие потолки, небольшие комнаты, увешанные картинами, уютный кабинет Николая на втором этаже — с великолепным видом на бескрайнюю даль залива. И вокруг — поля и леса...

Наследнику Саше пошел восьмой год, и пора было всерьез заняться образованием цесаревича.

Собирается семейный совет и единогласно решает.— пригласить главным воспитателем наследника Василия Андреевича Жуковского — знаменитого поэта, отца русского романтизма.

ВОСПИТАТЕЛЬ-РОМАНТИК

О доброте и сентиментальности Жуковского ходили анекдоты. Поэту был 17 лет, когда закончился XVIII век. Но вечный романтик навсегда остался человеком галантного века. Само его появление на свет было весьма романтичным.

Во время войны с турками была захвачена в плен красавица-турчанка. И крепостные крестьяне, служившие в армии, подарили восточную красавицу своему барину. Тот крестил ее и, конечно же, сделал своей наложницей. Так появился на свет плод любви — Василий Жуковский.

Сын турчанки и богатейшего русского помещика получил блестящее образование в Московском университетском пансионе, где учились дети московской знати. Многие из его товарищей по пансиону станут элитой царствования — будущими министрами, придворными и прочими властителями дум грядущей эпохи.

Юный Жуковский переживал двусмысленность своего положения, но его удивительное сердце нисколько не озлобилось. Оно «разбилось в музыку».

Он начинает писать стихи, сразу получившие признание. Во время войны с Наполеоном его патриотические строки повторяла вся Россия.

Но двери дворца открыла ему не слава поэта, а переводы с немецкого. Немки-императрицы: вдова Павла I, Мария Федоровна, и мать нашего героя, императрица Александра Федоровна — обожали Шиллера и немецких романтиков. И были в совершеннейшем восторге от переводов Жуковского и, главное, от бесед с ним о любимых поэтах.

Жуковский получает должность чтеца при вдовствующей императрице. Он же учит русскому языку молодую императрицу. Короче, Жуковский был «свой» во дворце и в семье. И когда возник вопрос о воспитателе наследника, ответ был ясен.

И для общества (старавшегося забыть те дни, когда называли императора «солдафоном»), решение пригласить Жуковского показалось желанным и красивым — великий поэт воспитывает будущего великого государя.

Чуковский был холост. Как и положено истинному поэту-романтику, влюбившись в молодости и будучи отвергнутым, сей рыцарь продолжал хранить верность своей любви. И маленький Саша был ему вместо сына.

Впрочем, на склоне лет Жуковский получит награду. Седовласый поэт на 56-м году влюбится в 16-летнюю девицу! И она разделит чувства поэта. Брак будет счастливым, у них будут дети.

И впоследствии его достойный воспитанник Саша вспомнит об учителе, когда на пятом десятке влюбится навсегда в 17-летнюю девушку.

Но все это впереди, а сейчас наследнику восьмой год. И Жуковский целиком посвящает себя царственному отроку. Поэт писал сестре: «Моя настоящая должность заберет все время... Прощай навсегда поэзия с рифмами. Поэзия другого рода теперь со мной». Ведь в его руках сейчас—  будущее России.

Жуковский составляет 10-летний план «Путешествия» — так назвал поэт воспитание наследника. Как все в России, план воспитания наследника утверждается отцом — государем. И Николай начинает пристально следить за его осуществлением, порой весьма жестко поправляя воспитателя.

«ПУТЕШЕСТВИЕ» НАЧАЛОСЬ

Жуковский воспитывает наследника как истинного христианина, то есть монарха, способного сочувствовать страдальцам.

Как-то после урока Николай пришел в класс, где маленький Саша занимался историей со своим воспитателем Это была та самая комната, где когда-то Николай допрашивал декабристов. В Николае, видно, проснулись воспоминания. Он знал, что добрейший Жуковский слишком много говорит с маленьким Сашей о христианском всепрощении. И император спросил сына:

— Как бы ты поступил с мятежниками-декабристами?

Мальчик ответил по-евангельски, как учил его добрейший Жуковский:

— Я всех простил бы!

Николай ничего не сказал, просто молча ушел.

И только потом он скажет ему, тряся сжатым кулаком и повторяя, повторяя: «Вот чем надо править! Запомни: умри на ступенях трона, но власть не отдай!»

Наследник необычайно красив — истинный принц. Но, с точки зрения отца, излишне женственен, у него слишком нежная душа... Когда уезжает императрица, Саша, как и положено ученику романтического поэта, отправляет вдогонку матери букет гелиотропа. Он обожает одиночество и мечтательное размышление. Но Николай желает, чтобы сын был мужествен.

И царь потребовал у Жуковского, чтобы наследника воспитывали в окружении сверстников. Выбраны были двое мальчиков — дети придворных — Александр Паткуль и Иосиф Вильегорский.

Жуковский, к радости отца, составляет беспощадное расписание занятий этой троицы.

Подъем в шесть утра. Уже в семь наследник обязан был сидеть в классе вместе с двумя товарищами. Пять часов до полудня идут занятия. Никто, даже государь, не имеет права входить в святая святых — классную комнату во время занятий. В полдень — два часа на прогулку.

Жуковский и три его ученика выходят из дворца и идут пешком по Петербургу. Здесь, на улице, занятия продолжаются.

Одетый в военный мундирчик мальчик обязан «внимательно обозревать встречающиеся по дороге общественные здания, учебные и научные учреждения, промышленные заведения и прочие примечательности». И беседовать о них с воспитателем.

«Учись с детства читать книгу, которая должна принадлежать тебе по рождению. Книга эта — Россия» (Жуковский).

Во время прогулок читаются вслух стихи. И, подобно Сенеке, в его знаменитых письмах, Жуковский, дарит главному воспитаннику свои афоризмы-наставления на грядущую жизнь.

Афоризмы Жуковского:

«Власть царя над человеком происходит от Бога, но не делай эту власть насмешкой над Богом и человеком». «Уважай закон. Если законом пренебрегает царь, он не будет храним и народом». «Люби и распространяй просвешение. Народ без просвещения — это народ без достоинства. Им легко управлять, но из слепых рабов легко сделать свирепых мятежников». «Революция — есть губительное усилие перескочить из понедельника прямо в среду. Но и усилие перескочить из понедельника в воскресенье столь же губительно».

Афоризмы процензурованы «лучшим из отцов» и повторяются самим Николаем во время его редких прогулок с сыном.

Час на обед и с трех часов до пяти, — опять занятия. Час на отдых и вот уже мальчики переодеваются для спортивных игр. С 7 до 8 у них гимнастика и подвижные игры. Ужин в 10 часов после «нравоучительной  беседы с родителями». После ужина — молитва и сон.Вот список предметов, которым учили в России 13-летнего наследника: история, русский, математика, физика, философия, геология, законоведение, французский, английский, немецкий и польский языки, рисование, музыка, гимнастика, плавание, фехтование, танцы, военные науки, токарное дело... и прочее... и прочее...

Лучшие умы России преподают науки наследнику. Граф Сперанский будет преподавать ему юриспруденцию. Государь не боится прежнего вольномыслия графа. Он знает, как благотворно подействовала ссылка на прежнего свободолюбца, и его участие в суде над декабристами это доказало. Сперанский учит наследника незыблемости самодержавия: «Нет такой власти на земле, ни в границах, ни за границами империи, которая могла бы положить конец верховной власти российского монарха. Этой власти служат все законы империи».

По воскресеньям вместе с другими детьми придворных — Сашей Адлербергом, Павлом Барановым, Шуваловыми он участвует в молодецких забавах, которые так ценит воинственный папа.

На верхней площадке у Большого дворца стоит императрица. Рядом с ней — мраморный столик с детскими призами. Отсюда, с площадки Большого дворца, открывается вид на водяную феерию — на знаменитый Большой каскад петергофских фонтанов. 64 фонтана выбрасывают в небо мощные струи воды. Вода струится по мраморным ступеням.. Сверкают бронзовые статуи античных богов.

В самом низу каскада, у фонтана «Самсон», император выстроил мальчиков. И по команде Николая вся орава бросается вверх — мальчики бегут по скользким ступеням сквозь бьющие ледяные струи воды. Тысяча шагов сквозь водяной занавес. Пощады нет! Все хотят быть первыми...

Счастливых, мокрых участников награждает императрица конфетами и книгами. Главный приз — благосклонная улыбка императора. Но сегодня она достается тезке наследника, ловкому Саше Адлербергу. Сын министра двора прибежал первым. И отец стыдит Сашу: сын императора должен быть всегда первым. Наследник престола должен нести свое великое бремя.

Обычный мальчик может порой полениться, быть капризен и непослушен. И это позволяется его соученикам-сверстникам. Но не ему.

Огромный, величественный император постоянно объясняет сыну. «Ты должен всегда помнить: только всей своей жизнью ты можешь искупить подаренное тебе Господом происхождение».

И все это время наследник обязан вести дневник, где аккуратно должен сам записывать все свои прегрешения.

«К.К. (воспитатель Карл Карлович Мердер) в продолжение дня был мною доволен», — отчитывается в понедельник восьмилетний наследник.

Однако во вторник 12-го января у наследника большие неприятности, о которых должен написать: «Учился не совсем хорошо... К.К. не совсем доволен: дразнил сестрицу Марию Николаевну и кончил писать без приказания».

Добрейший Жуковский любит его и прощает ему многое. Но есть и другой воспитатель — Карл Мердер, посвящающий Сашу в тайны военного дела. Мердер тоже любит Сашу, но к радости лучшего из отцов — беспощадно преследует все, что может помешать ему стать истинным воином. Мердера пугает яростная вспыльчивость наследника, но еще больше — странная меланхолия, которая порой повергает его в абсолютное бездействие. И очень тревожит — постоянная слезливость Саши, так не идущая истинному воину.

Теперь маленький наследник обязан записывать в дневник (который так внимательно читает лучший из отцов) отдельно об этих прегрешениях.

30-го марта. «Дурно писал и плачу без причины».

1-го апреля. «Учился хорошо. Ударил себя прикладом и было заплакал».

Александр, и вправду, обожает плакать. И когда строгий Мердер умрет, шестнадцатилетний Саша уткнется головой в подушки дивана, и долго никто не сможет остановить поток его слез.

Эти слезы — подарок любимого воспитателя Жуковского.

Сентиментальный поэт часто плачет... Плачет от восторга, читая Шиллера, от непослушания воспитанника, от воспоминаний о неудачной любви. Поэт принес эти частые слезы из прошлого века. В XVIII веке в России было модно быть чувствительным. Когда прабабка нашего героя Екатерина Великая рассказывала о деяниях Петра Великого казанскому дворянству, весь зал рыдал... от величия дел Петра. Когда Екатерина читала свой «Наказ» депутатам Уложенной комиссии, законодатели рыдали в голос... от мудрости государыни. Когда у Екатерины умер ее любовник Александр Ланской, вместе с нею горько обливался слезами — «выл от горя» ее другой любовник, весьма жесткий человек князь Потемкин.

Это не была слезливость — это была великая чувствительность галантного века. И маленький Александр перенял ее у поэта. И через полвека, подписывая последние свои указы, он будет рыдать от волнения.

Николай ненавидел эти слезы. И мальчику не раз доставалось за них.

Но отец знает лекарство от слез и глупой чувствительности. Это любимая Николаем I, отцом Николая I — Павлом I и дедом Петром III — муштра. И Николай требует к восторгу Мердера — больше занятий фрунтом!

Жуковский возражал смело: «Я боюсь, что тогда Его императорское Высочество будет считать, что народ — это полк, а страна — это казарма».

Но Николай благодушно позволяет Жуковскому ворчать. Он знает, что его плаксивый Саша, как и все Романовы, обожает армию.

В шесть лет его посадили на лошадь, и ему понравилось! В восемь лет он с восторгом скакал на фланге лейб-гусарского полка... И во время коронации Николая главным шоу коронационных торжеств в Москве стал восьмилетний «наследник на коне».

«В 7 часов утра Александр Николаевич в полной парадной форме лейб-гвардии гусарского полка поскакал к Петровскому дворцу. Здесь сел на приготовленного для него арабского коня и полетел к императору, мимо коего уже проходили церемониальным маршем войска — 67 ООО человек... Вся Москва выбежала смотреть эту величественную картину, — с восторгом писал счастливый Карл Мердер. — Появление наследника на чудесном коне, коим он управлял с невероятной ловкостью, — все затмило».

Через несколько дней триумф повторился. «Все от него были без ума, особенно дамы», — шутливо записал Мердер. И прибывший на торжества наполеоновский маршал Мармон (тот самый, который предал Бонапарта, — открыл союзникам дорогу в Париж), восхищался в тот день маленьким наездником. И строгий отец, наконец-то, вслух выразил высочайшее одобрение. А как им гордился его дед — прусский король, которому написали об этом событии.

Как и все Романовы, Саша обожает строй гвардии, блеск кирас, обнаженных сабель, медных касок с орлами. Он даже нарисует новую форму гренадерам.

Да, наследник русского престола обязан быть «военным в душе». «Россия — есть государство военное и его предназначение быть грозою света». Эту фразу лучшего из отцов ввели в учебники для кадетских корпусов. И вообще штатский человек «потерян в нашем веке», — объяснял сыну государь.

И Саша это с восторгом понимает.

Он жаждет военного строя и скучает, издавая под руководством поэта журнал «Муравейник», который царь всерьез беспощадно цензурует!

Как насмешливо сказал граф Петр Панин: «Я думаю, пока в их семье не родится государь-калека, Романовы не отучатся от этой любви к армии».

И Николай, несмотря на все протесты Жуковского, отправил десятилетнего Сашу заниматься в кадетский корпус. Его будут учить суровому солдатскому ремеслу, он станет унтер-офицером, чтобы в тринадцать лет стать штабс-капитаном и принимать участие в столь любимых отцом парадах.

Впрочем, Николай готов простить Жуковскому его борьбу со столь ценимой государем муштрой. Потому что главное, о чем заботился Жуковский, и ежедневно прививает наследнику — культ отца и беспрекословное ему послушание.

«Никогда не хвалите Великого князя», — просит умный царедворец государя... к его восторгу! «Простое ласковое обращение Вашего Величества — это уже есть высочайшая награда». ...«Его Высочество должен трепетать при мысли об упреке отца». «Мысль об одобрении отца должна быть тайной совестью Его Высочества».

И когда мальчик осмеливается быть непослушен, на Сашу обрушивается отцовский гнев, которого страшится вся Россия.

— Уходи прочь! Ты не достоин подойти ко мне после такого поведения; ты забыл, что повиновение — есть долг священный. Я все могу простить, кроме непослушания!

И отец сулит самое страшное наказание для маленького Романова:

— Я лишу тебя права носить парадный мундир на целый месяц! Если когда-нибудь еще покажешь малейшее непослушание!

Отец. Страх перед отцом... Послушание, повиновение. Отец — как идеал для подражания. Идол — во всем.

Отец спит на походной кровати, прикрывшись старенькой солдатской шинелью, на тоненьком тюфячке, набитом сеном. Отец с утра одет в мундир — он презирает халат. Даже когда болеет, Николай носит вместо халата старенькую шинель. «И ею он укрывался» (фрейлина Мария Фредерикс).

И все это будет стараться соблюдать Александр. И походная постель будет стоять в его кабинете, и умирать он будет на ней. Как отец.

«ВСЕ ЭТО ДЕЛАЛОСЬ ТАК СКРЫТНО, ТАК ПОРЯДОЧНО»

Но как он ни старается подражать отцу, он — мамин сын. Отец следит за его занятиями, но так редко с ним разговаривает. Отец суров, мать нежна. Со своими бедами он идет к ней.

Фрейлина Анна Тютчева рисует портрет матери нашего героя: «Дочь прусского короля, она приехала из Германии, где все бредили чувствительной поэзией Шиллера.. Ее нежная натура и неглубокий ум заменили чувствительностью принципы. И Николай питал к этому хрупкому, изящному созданию страстное обожание сильной натуры к существу слабому, покорно сделавшего его единственным властителем и законодателем.. Николай поместил ее в золотую клетку дворцов, великолепных балов, красивых придворных... И в своей волшебной темнице она ни разу не вспомнила о воле. Она позволяла себе не замечать никакой жизни за пределами золотой клетки. Она обожала и видела только красивое, счастливое. И когда однажды она увидела поношенное платье на девушке, которую представили ко двору, она заплакала».

Да, императрица производила впечатление очаровательной, постоянно щебечущей, легкомысленной птички. И это так нравилось государю! Как и Наполеон, Николай ненавидел умных женщин, вмешивающихся в политику.

Николай и Александра — гармоничная пара. Двор с восторгом славит вслух их не умирающую любовь.

Но зато шепотом... Дворец полон слухов, и мальчики в переходном возрасте гадко наблюдательны. И уже Саша узнает, что фрейлина матери, живущая здесь же, в Зимнем дворце, главная придворная красавица, Варенька Нелидова.. — любовница отца! Каково было ему представить, что папа соединил под одной крышей мать, которую так боготворит, и эту красавицу!

Как и положено в этом грешном возрасте, Саша теперь следит за всем и видит все другими, грешными глазами... Адам, вкусивший запретный плод... Пришлось ему узнать и про молоденьких фрейлин, внезапно исчезающих из дворца. Все они были выданы замуж за офицеров лейб-гвардии... и стремительно рожали... Вот привезли красотку-мещаночку с каким-то прошением, и сам император вдруг решил ее приять. И она выходит из его кабинета улыбающаяся, счастливая, чтобы больше никогда не появляться во дворце. Так что уже в отрочестве Александру пришлось узнать то, что впоследствии написал в своей знаменитой книге о России маркиз де Кюстин:

«И как помещик распоряжался и жизнью, и желаниями крепостных, так и царь здесь распоряжается всеми подданными. Он одарил вниманием не только всех юных красавиц при дворе — фрейлин и дам, но к тому же девиц, случайно встреченных во время прогулки. Если кто-то ему понравился на прогулке или в театре, он говорит дежурному адъютанту. И она подпадает под надзор. Если за ней не числилось ничего предосудительного, предупреждали мужа (коли замужем) или родителей (коли девица) о чести, которая им выпала... И царь никогда не встречал сопротивления своей прихоти... В этой странной стране переспать с императором считалось честью... для родителей и даже для мужей...»

Об этом хорошо знали в Петербурге, и это был «обыкновенный порядок».

И наш знаменитый критик Добролюбов писал: «Обыкновенный порядок был такой: девушку из знатной фамилии брали во фрейлины и употребляли ее для услуги благочестивейшего, самодержавнейшего нашего Государя».

Но путешествовавший по России Кюстин так и не понял, кем был для подданных царь. «Самодержавнейший государь» Николай I — это не «помещик, распоряжавшийся крепостными», но грозный бог, спустившийся с Олимпа.

«Я выросла с чувством не только любви, но и благоговения... на Царя смотрела, как на нашего земного бога, поэтому не удивительно, что к этому чувству примешивался ничем необъяснимый страх... — пишет 19-летняя красотка Мария Паткуль (ставшая женой того самого Саши Паткуля, который воспитывался с наследником — Э.Р.). Распахнулась дверь красного кабинета императрицы, вышли Их Величества. Бог мой, как затрепетало у меня сердце. Я чувствовала, что ноги подкашиваются, прислонилась к бильярду и, опустив глаза и наклонив голову, сделала низкий поклон. Подняв глаза, я увидела, что Их Величества направляются прямо ко мне. Когда они подошли, я еще раз присела, а Императрица, обратясь к Государю, сказала: "Дорогой друг, я представляю тебе жену Паткуля". На это Государь, протягивая мне свою державную руку, поклонился со словами: "Прошу любить и жаловать". Я была так поражена этим неожиданным и столь милостивым приветствием, что не могла ответить ни слова, покраснела и в первую минуту не могла сообразить, приснились ли мне эти слова Царя и действительно ли это было наяву... Могла ли я допустить когда-нибудь возможность, что Государь, этот колосс Русской земли, обратится к 19-летней бабенке со словами: "Прошу любить и жаловать"».

И быстротечное внимание императора, которым он мог осчастливить красотку, не было «прихотью помещика», но даром самого Зевса.

Но все похождения Зевса окружены непроницаемой тайной.

«Все это, — писала впоследствии фрейлина Мария Фредерикс, — делалось так скрытно, так порядочно... никому и в голову не приходило обращать на это внимание».

Попробовали бы «обратить внимание» эти придворные рабы, вымуштрованные Николаем холопы!

И когда одна из фрейлин, слишком преданных императрице, решила осторожно намекнуть ей о Вареньке Нелидовой, главной любовнице Николая, императрица попросту не поняла ее намека, а глупая фрейлина быстро исчезла из дворца! Императрица, которую Анна Тютчева и фрейлины считали неумной, слепой, была умна и зорка. И в совершенстве овладела труднейшим искусством — жить с пылким мужчиной из дома Романовых. Она продолжала беззаботно щебетать в своей золотой клетке. И император был ей воистину благодарен и горячо любил ее.

И когда она болела, отец нашего героя трогательно дежурил у ее кровати до самого позднего часа. Императрица умоляла его не делать этого, боялась, что из-за нее обожаемый супруг не досыпает. Чтобы ее не волновать, Николай делал вид, что уходит. На самом же деле царь уходил за ширмы и там неслышно снимал сапоги... «Надо было видеть, как этот величественный исполин, осторожно, на цыпочках, выходил из-за ширм и бесшумно расхаживал в носках... Он боялся оставить больную хоть на минуту» (Анна Тютчева).

Боялся, что птичка может улететь из своей золотой клетки.

И уже отроком Александр начинает ощущать этот безумный чувственный огонь, который получил в наследство. Огонь, сжигавший всех Романовых — Петра... Елизавету... Екатерину... Павла.. Александра I... и его отца.

Зимний дворец с самого начала был хранителем этого огня. И тени императоров-любовников, и предания о безумных в похоти императ­рицах создавали ауру чувственности, которая продолжала жить в вели­колепных покоях.

Петр III — первый обитатель Зимнего дворца начал эту традицию, поселив во дворце свою любовницу Воронцову... Здесь, в Зимнем двор­це, став императрицей, Екатерина поменяла тринадцать официальных любовников... А сколько мгновенных участников «случая» знал дворец!

Когда ей было за шестьдесят, ее последнему, тринадцатому фавори­ту Платону Зубову было немногим больше двадцати. И в ответ на скры­тые упреки великая прабабка нашего героя отвечала насмешливо: «Отечество должно быть мне благодарно за то, что я усердно воспитываю для него блестящих молодых людей».

Поклонение женской красоте заставляло его деда Павла I постоян­но «указывать на какую-нибудь прекрасную Дульсинею», и его услуж­ливые холопы «принимали к сведению, стараясь немедленно испол­нить желание господина» (кавалергард Скарятин).

И, как призраки, ходили по дворцу потомки августейших грехов, на­гражденные титулами. Граф Бобринский — потомок незаконного сына прапрабабки Екатерины был товарищем игр маленького Саши. Имел несколько незаконных детей его дед Павел. И будущая подруга последней русской царицы Александра Вырубова — это семя Павла, его потомица.

И у Александра I была любимая дочь от графини Нарышкиной. Когда девочка безвременно умерла, Зимний дворец погрузился в тра­ур. И все, включая императрицу, утешали несчастного императора.

И вот теперь в Зимнем дворце рядом с матерью живет Варенька Нелидова — красавица с мраморными плечами, высокой грудью и оси­ной талией.

И отрок Александр дает волю романовской чувственности. Он подсоз­нательно ощущает — здесь, наконец-то, свобода для своеволия, без которого так трудно в его возрасте. Здесь отец, у которого рыльце в пуш­ку, давить не посмеет.

И Саша влюбляется. И серьезно. В 14 лет он влюбился во фрейлину матери Наталью Б. (будем беречь честь дам былых времен).

И он не умеет скрывать свои увлечения. Он не умеет «...прилично ...скрытно». «Каждая новая страсть тотчас на его лице», — напишет о нем фрейлина Александра Толстая (дальняя родственница великого писателя).

— Он постоянно влюблен и оттого благожелателен, — скажет Бис­марк, тогдашний посол Пруссии в Петербурге.

С отрочества и до смерти Александр безумен в страсти и чувственен.

Когда большевики захватят Зимний дворец, они найдут в его каби­нете целую коллекцию весьма откровенных рисунков.

ИЗ ЛЕГЕНД ЦАРСКОГО СЕЛА

Николай был помешан на войне и рыцарстве. В Царском Селе в Арсе­нале собрал великолепную коллекцию рыцарских доспехов. И время от времени устраивались великолепные зрелища... Красавец импера­тор и красавец наследник в великолепных рыцарских доспехах, вер­хом на горячих арабских скакунах, за ними на лошадях восседают все юные великие князья в костюмах пажей, за ними — придворные дамы в платьях времен Лоренцо Великолепного...

Как была хороша Наташа Б. в этом флорентийском наряде!

Надо сказать, что, в отличие от отца, Саша с трудом выдерживал свой тяжеленный рыцарский наряд. Наконец-то ему было позволено его снять!

И, освобожденный от доспехов, на обратном пути из Арсенала, у рощицы, он встретил ее. Конечно, плутовка попросту поджидала...

Короче, весьма серьезные обстоятельства заставили мать погово­рить с отцом, и Наташу срочно удалили из дворца и спешно выдали замуж.

В шестнадцать лет Александр приносит присягу наследника престо­ла — на верное служение царю и Отечеству.

В большой церкви Зимнего дворца собрался весь двор. Любезнейший отец подвел его к аналою. И Саша начинает читать текст длиннейшей присяги... Главное — не заплакать!

«Присягу он произнес твердым и веселым голосом, но, начав молитву, принужден был остановиться и залился слезами...»

Но в тот день чувствительность подвела не только его. «Государь и Государыня плакали тоже... Прочитав молитву, Наследник бросился обнимать отца... А потом отец подвел его к матери. Они все трое обнялись— в слезах...» И, естественно, слезами должен был залиться растроганный двор. «Многие плакали, а кто не плакал, тот оттирал сухие глаза, силясь выжать несколько слез», — записал в дневнике Пушкин.

И с этого дня обращение с наследником стало иное. Как сказал его дядя Михаил: «Царь еще не Бог, но человек — лишь отчасти».

Череда влюбленностей продолжалась. Но в восемнадцать лет он опять слишком серьезно влюбился в фрейлину Оленьку К. Впоследствии, став царем, Александр будет учить своего сына: «Запомни, мы имеем право только на гостиную интрижку».

Но он этот закон нарушил. Он даже посмел рассказать матери о свой чистой любви к Оленьке К.

Николай мог только усмехнуться слову «чистой»... Именно поэтому надо было принимать меры. Оленьку К. выдали замуж за польского магната графа Огинского...У нее родится сын, который будет верить, что он — сын русского царя.

 Императрица сама приняла решение: «Ему надо иметь больше силы характера, иначе он погибнет. Он слишком влюбчивый. Его следует на время удалить из Петербурга».

ВСТРЕЧИ С ПРОШЛЫМ... И БУДУЩИМ

Удалить нашего влюбчивого Дон-Жуана из столицы было просто.

Его образование (воистину блестящее по самым строгим евро­пейским меркам) было закончено. Состоялись экзамены. В тот день за столом собрался цвет науки — преподаватели, учившие Сашу. Во главе комиссии восседал, конечно же, «лучший из отцов». Экзамены прошли успешно. И государь роздал награды ученикам и преподавателям.Теперь, по плану Жуковского, венцом образования цесаревича должны были стать два важнейших путешествия.

Сначала Саша должен был отправиться в путешествие по родной стране. Больше чем полгода предстояло наследнику колесить по российскому бездорожью. Александр должен был стать первым наследником русского престола, воочию увидевшим бескрайнюю страну, которой будет править. Воспитатель поэт Жуковский должен был сопровождать его в путешествии. Саша рассказал вечному старому ребенку о чистой (иначе романтический поэт не понял бы) любви к Оленьке, о своих страданиях. Хотя Жуковскому, вероятно, уже сообщили всю правду, но что значит жалкая правда по сравнению с высоким вымыслом! И они оба рыдали в объятиях друг друга.

А потом император в присутствии Жуковского своим звучным голосом прочитал наставление:

«Это путешествие, любезный Саша, важная веха в твоей жизни. Расставаясь первый раз с родительским кровом, ты будешь в некотором роде представлен на суд твоих подданных в испытании твоих умственных способностей».

После чего сказал речь Жуковский: «Россия есть Книга, но книга одушевленная... Вашему Императорскому Высочеству предстоит читать ее, но и она сама будет познавать своего читателя. И это взаимное познавание есть истинная цель путешествия».

Император обожал общаться инструкциями.

И уже утром сыну была передана первая инструкция. В ней все было строго изложено по пунктам «Первая твоя цель — ознакомиться с государством, в котором рано или поздно тебе царствовать.

Второе. Суждения твои во время путешествия должны быть крайне осторожны. Замечаний избегай, ибо едешь не судить, а знакомиться. Вставать следует в 5 утра и выезжать в 6...»

Саша проехал всю Европейскую Россию. Из каждого губернского города он посылал с фельдъегерем письмо — отчет дорогому папа... Так все путешествие осталось подробно описанным в его письмах к Николаю.

Как он был счастлив почувствовать свободу, как весел и беззаботен стал вдали от строгого отца.

В городе Костроме он увидел Ипатьевский монастырь, откуда пошла их династия. Здесь в келье монастыря жил его предок — первый Романов, призванный на царство. После бесконечных усобиц Смутного времени, после цареубийств и нашествий иноземцев Земский собор избрал на царство 16-летнего отрока Михаила Романова, родственника пресекшейся династии московских царей. Стоя на стене монастыря, Александр видел Волгу. По льду этой реки, к стене монастыря, в 1613 году двигалась длинная процессия. Горели на зимнем солнце доспехи воинов и золото боярских платьев, драгоценные ризы и оклады икон. Процессию возглавляло духовенство. Люди шли к Ипатьевскому монастырю просить отрока Михаила Романова согласиться стать их государем.

И что же его предок? Михаил плакал и кричал: «Не хочу быть вашим царем!».

Будто там, в Ипатьевском монастыре, он уже провидел, как тяжела, будет шапка Мономаха для его потомков. Но уговорили. И Русская земля дала клятву его предку, что править Романовы царством будут самодержавно, отвечая только перед Господом Богом.

Повсюду наследника встречало благоговение тысяч людей. В той же Костроме, когда он ездил по Волге, народ часами стоял по колено в реке — чтобы взглянуть на лицо земного Бога.

Когда он выходил из собора, тысячная толпа под неумолчное «Ура!» старалась подойти поближе — прикоснуться к живому божеству. Бока свиты, защищавшей Сашу от наседавшей толпы, долго хранили синяки и ушибы — результаты народных восторгов.

Запомнит Саша уральские и сибирские города... В Симбирске огромная толпа все с тем же «Ура!» ринулась вслед за коляской наследника. Прослезившийся Жуковский простер руки к бегущей восторженной толпе и провозгласил: «Беги за ним Россия, он стоит любви твоей!»

В этом восторженном Симбирске и родятся будущие вожди обеих революций — Февральской и Октябрьской: Александр Керенский и Владимир Ульянов-Ленин.

Цесаревич был первым наследником из дома Романовых, побывавшим в Сибири, куда они отправляли каторжных и ссыльных. Первым посетил он и Екатеринбург, где в подвале дома купца Ипатьева погибнет его несчастный внук Николай II, правнук и правнучки.

Вот так в этом путешествии ему пришлось столкнуться с их  славным прошлым — Ипатьевским монастырем и кровавым будущим – домом купца Ипатьева, где расстрелом его внука и правнуков закончится его династия. В Сибири, в маленьком городке, в церкви во время богослужения он увидел «печальную группу людей». Это были ссыльные декабристы! И дождавшись слов священника — о молении за узников, он повернулся в их сторону и поклонился, конечно же, со слезами на глазах. Плакал и Жуковский. Плакали все, кто были в храме.

Он ничего не смел им обещать, как и велел ему «любезнейший отец». Но он написал отцу, прося о смягчении участи. Жуковский с трепетом ждал ответа — «на благородный порыв сострадания».

Николай откликнулся — ссыльных велено перевести из суровой Сибири солдатами на Кавказ, где в это время шла беспощадная война с горцами. Из сибирского холода — под кавказские пули — такова была царская милость.

Никогда Николай не простит им!

Но цесаревич был в восторге — ведь папа выполнил! И Жуковский (который все понимал) поддержал восторг мальчика. Оба опять счастливо плакали.

Александр привез с собой шестнадцать тысяч прошений, которые так и не были прочитаны.

ЦАРСТВЕННЫЕ ПОГОРЕЛЬЦЫ

Семь месяцев он ездил по России, тридцать губерний преодолели его кареты. И все равно не смог объехать необъятную страну. Но теперь он представлял бескрайнюю Россию, где предстояло царствовать. И он был рад, что отец в расцвете сил, и если случится ему царствовать, то не скоро... 

 10 декабря 1837 года он подъезжал к Петербургу. Но недолго переживал он радость встречи. Через неделю вспыхнул пожар, уничтоживший их дом — Зимний дворец.

В начале зимы Николай повелел сделать камин в одной из комнат дворца. Архитектор посмел сказать ему, что это может быть опасно. Но Николай только взглянул на него своим царственным взглядом. И архитектор поторопился все исполнить.

И вскоре дворец загорелся! Их Величества были в то время в театре, где давали тот самый балет «Восстание в серале». Но оценить до конца умение балерин обращаться с саблей Николаю не удалось.  В разгар представления государю донесли, что дворец горит. Но царские сани были отпущены. И Николай понесся во дворец на тройке дежурного флигель-адъютанта. Императрица помчалась следом в карете. Младших детей тотчас увезли в Аничков дворец. Но беда одной не бывает. Когда царь подъехал к полыхавшему Зимнему дворцу, Николаю сообщили, что горит Галерный порт. И он отправил туда цесаревича. Счастливый редким отцовским доверием, Александр полетел в порт на императорских санях. Но доехал — на адъютантской лошади. По дороге от бешеной скачки сани перевернулись. Оставив адъютанта разбираться с санями, он поскакал в порт на его лошади. В порту тушили пожар гвардейцы Финляндского полка. И он командовал ими. Пожар потушили к утру. В это время отец и мать боролись с огнем в Зимнем. Пожар усиливался шквалистым ветром. «Казалось, посреди Петербурга пылал вулкан» (Жуковский).

Императрица оставалась во дворце до последней минуты. Помогала собирать и укладывать вещи. Но огонь уже подступал к ее покоям, когда Николай прислал флигель-адъютанта: «Уезжайте! Через минуту огонь будет здесь».

Императрица и ее любимая фрейлина Цецилия Фредерикс быстро шли мимо ротонды, как вдруг двери в ротонду с треском и свистом отворились. И с оглушительным грохотом силой огня и ветра была выброшена из дверей громадная люстра.

В ротонде уже полыхало пламя. Императрица и фрейлина, преследуемые огнем, побежали на Салтыковский подъезд, где ждала карета!

В это время царские вещи спасали гвардейцы. Это были воспитанные Николаем новые гвардейцы, думавшие теперь только о том, как угодить государю. Одни выносили гвардейские знамена из Фельдмаршальского зала, другие спасали императорские регалии и драгоценности, хранившиеся в знаменитой Бриллиантовой комнате, третьи выносили вещи царской семьи. Огромное зеркало в спальне императрицы никак не отрывалось от стены. Но гвардейцы боролись с зеркалом в уже охваченной огнем спальне. Николаю пришлось лично разбить драгоценное зеркало, «чтобы унять храбрецов и не потерять их в огне...»

Спасенные вещи вынесли на Дворцовую площадь, сложили в центре у Александровской колонны. Их заносил снег. «В снегу лежали Императорские регалии — корона, держава и скипетр, знаменитые драгоценности, священные образа и ризы, картины, драгоценное убранство дворца», — писал Жуковский. Все это богатство было окружено гвардией. За цепью полков, окруживших Дворцовую площадь, стоял народ — «бесчисленной толпою в мертвом молчании». И всю ночь на заснеженной площади били часы знаменитых мастеров и исполняли нежные мелодии. Дворец горел до восхода солнца.

Когда под утро Александр вернулся из порта, их дворца не существовало. Царственные погорельцы переехали жить в Аничков дворец.

Николай повелел восстановить огромный дворец. И дал невыполнимый срок — один год. Но знал — выполнят. Свезли крепостных со всей России. На улице стояли невиданные морозы до 35 градусов, и во дворце страшно топили, чтоб побыстрее сохли стены. И несчастные умирали сотнями.

Но царская семья въехала в возрожденный дворец к приказанному сроку. Железная дисциплина, подчинение во всем — это был завет Николая наследнику и грядущим правителям. Александр должен был с тоской вспоминать прошедшую свободу — семь месяцев путешествий без давящей, беспощадной воли отца. Но недолго гостил Александр в Петербурге.

НЕВЕСТА ЖДАЛА ЕГО ГДЕ-ТО В ГЕРМАНИИ

Согласно плану Жуковского, после поездки по России, наследник должен был отправиться в Европу — посетить королевские дворы. Но не только, чтобы закончить образование, но чтобы самому подыскать себе невесту. Мать не хотела продолжения его историй с фрейлинами.

Был составлен список предполагаемых невест — естественно, немецких принцесс. Как отмечал еще в XVIII веке француз Масон, немецкие герцогства давно стали для русских царей гаремом, где они выбирали себе жен. И вчерашние провинциальные принцессы, после скаредных родительских дворов, появлялись при русском дворе, ослеплявшим европейцев варварской роскошью.

Итак, опять — в дорогу. И опять — инструкции отца. И опять — после отъезда из Петербурга все стало счастливо, весело и свободно.

Сначала была Пруссия. Его дедушка Фридрих Вильгельм был очень дряхл — уже 40 лет на троне! Вместе с дедом он навестил могилу своей бабушки королевы Луизы, самой красивой монархини Европы. Бабушка едва не победила своей красотой самого Наполеона! После поражений от Наполеона его бедный дедушка потерял тогда половину Пруссии. И королева Луиза (тогда в расцвете свой красоты) решила отвоевать хотя бы часть потерянных территорий. Приехав на мирные переговоры, она уединилась с Бонапартом. И начала упрашивать его оставить им ряд земель. И так успешно, что если бы дедушка вовремя не вошел... как говорил потом сам Наполеон: «Еще немного и мне пришлось бы отдать Магдебург».

В нее был влюблен и дядя — победитель Наполеона Александр I...

Прусские кузины были пленительны. И все эти волшебницы наверняка втайне мечтали стать русской императрицей, но... наш герой захотел покинуть Пруссию — и продолжить путь. Они не завоевали его сердце.

Потом была Вена. Дом князя Меттерниха. Князь был не только хитроумным врагом великого Наполеона, но первостатейным Дон-Жуаном. Во всяком случае его дом — был тоже сплошной соблазн. Еще Наполеон советовал: «Женитесь на австриячках... Свежи как розы, плодовиты как крольчихи». Но Александра манили германские княжества, где его предки находили своих несравненных жен.

А пока была Италия.

В Италии — никто не приставал к нему со скучными церемониям. Они останавливались в маленьких городках, где он наслаждался абсолютной свободой. И впервые вспоминал тезку, дядю Александра I, так мечтавшего отдать корону. Небо Италии... Мрамор дворцов, развалины, помнившие Юлия Цезаря... Сколько раз они с Жуковским рыдали от умиления под итальянским небом!

В Милане все сменилось грохотом пушек, здесь устраивали в его честь длиннейшие парады. Но очередная депеша отца погнала его далее.

Немецкие княжества Баден, Вюртемберг. Принцессы здесь были, но... Сердце осталось свободным. И продолжалось путешествие. И вот он приехал в Дармштадт — столицу маленького Гессен-Дармштадского герцогства.

Гессен-дармштадская принцесса не была включена в список предполагаемых невест. И наш Саша остановился в Дармштадте лишь по пути, на один день. Но вечером в придворном театре он увидел ее. Наш юный Дон-Жуан пытливым взором разглядывал юную принцессу, скрывавшуюся в глубине ложи. И был вмиг совершенно сражен «скромной прелестью принцессы», почти ребенка... Ей шел 15 год. Она была необычайно изящна особым изяществом мадонн Дюрера. И повзрослев, она так и останется хрупкой, одухотворенной, изящной девочкой-женщиной.

И вот уже наш герой остается на ужин со скучнейшим герцогом Людгомом. Чтобы на ужине опять увидеть ее! Принцесса Максимилиана-Вильгельмина-Августа-Софи. У нее осиная талия, золотистые волосы и лазоревые кроткие глаза. Как у его мама. Уже вечером написал папа: «Она страшно понравилась мне с первого взгляда. Если Вы позволите мне, дорогой папа, после Англии я снова вернусь в Дармштадт»... И приказал посланному привезти письмо к отцу в праздник Благовещения, который должен был случиться через девять дней. И, загоняя лошадей, посланный домчал письмо императору — в день Благовещения.

Но эта принцесса совсем не была в планах Николая. Да, она была из столь желанного немецкого княжества. Но не была включена в список невест не только потому, что ей шел пятнадцатый год. В монархической Европе государи все знали друг о друге. Передавали пикантные слухи — будто принцесса, отнюдь не дочь гессен-дармштадского герцога, но... тайная дочь его красавца шталмейстера, француза барона де Граней.

Однако депешу от сына императору привезли в день Благовещения, и религиозный Николай не мог не увидеть в этом благодетельную примету — Благую Весть. (Все, как задумал хитрец Саша!)

И государь подробно расспросил посланного об облике, воспитании и нравственных качествах принцессы. Отчет ему понравился. И «любезнейший папа» разрешил сыну вернуться в Дармштадт.

Но сначала наш Саша приехал в Англию.

МЫ МЧАЛИСЬ ВИХРЕМ...

Оказалось, что вернуться из Англии в Дармштадт — ох, как было трудно!

Это была королева Виктория! Ей 20 лет, и у нее тоже восхитительные лазоревые глаза. Она безупречно элегантна, как могут быть элегантны только англичанки.

И уже вскоре Виктория пишет в дневник: «Великий князь безумно нравится мне. Он естественен и весел. С ним легко».

И у него, как всегда на лице, — новая любовь! Виктория не просто обворожительна, умна и остроумна. В ней было что-то еще, особенно к ней притягивающее: эта девушка была совершенно независима, свободна в суждениях. С ней он мог быть легким и естественным — мог быть собой. Чего был совершенно лишен при дворе «лучшего из отцов».

На следующий день Виктория и русский наследник были в королевском театре, каждый в своей ложе. Но в антракте Александр вошел в ложу королевы и провел с нею наедине за плюшевыми занавесками около получаса.

И в Петербург полетели депеши — «королеве явно приятно общество Его Императорского Высочества. Вокруг все говорят: "Они — идеальная пара". Если Великий князь сделает предложение королеве, оно будет принято без колебаний».

Какие это были дни! Как наш вечно влюбленный ждал решения отца!

Виктория записывает в дневник историю краткого романа:

«27 мая 1838 года. Виндзор. Семь пятнадцать. Обед в великолепно украшенной зале Сент-Джордж холла. Великий князь берет меня под руку, и я оказываюсь за столом между ним и принцем голландским Генрихом... Я совершенно влюбилась в Великого князя, он прелестный, он очаровательный молодой человек. Я танцевала с ним кадриль. Потом был вальс, я его пропустила, потом опять кадриль, и снова вальс с ним.. С ним приятно и весело танцевать. Он невероятно сильный, так смело кружит, что я едва поспевала. Мы мчались вихрем! Маленький бал окончился около двух ночи. Никогда прежде я не была так счастлива... До пяти не могла уснуть».

Но все оказалось тщетно. Ему принесли письмо отца.

Папа приказывал. Знакомый голос: «Назад в Дармштадт!» России нужен наследник престола, а не жалкий муж английской королевы. «Нельзя быть молокососом!»

Теперь Николай согласен на Дармштадт. Пусть лучше будет эта сомнительная немецкая принцесса. Только бы убрать его из опасной Англии! Царь знает темперамент сына. Тем более, как написал верный Жуковский, — «принцесса скромна, очаровательна и даже умна».

Увидев цесаревича, Виктория все поняла.

Дневник Виктории: «1 мая 1838 года был наш последний вечер вместе. Лорд Пальмерстон ввел Великого князя, чтобы он попрощался со мной. Мы остались одни... Великий князь взял мою руку и крепко сжал в своей... Сказал по-французски: «У меня нет слов, чтобы выразить все мои чувства». И добавил, как глубоко признателен за прием и надеется еще побывать в Англии... И тут он прижался к моей щеке, поцеловал меня так добро, сердечно, и мы опять пожали друг другу руки. Я ощущала, что прощаюсь с близким родным человеком, я даже немножко, конечно шутя, была влюблена в него. Он такой искренний, такой по-настоящему милый, чарующий, с обаятельной улыбкой и мужественной элегантной внешностью». Этим «шутя влюблена», она как бы освободила себя и от сожалений, и от положения отвергнутой. Она ведь понимала русского царя. Ибо Виктория была прежде всего — великой королевой. Она это докажет своей жизнью.

Хотя, вероятно, тогда она еще ждала, что влюбленный все-таки попытается вести себя, как положено влюбленному. Но что он мог против папа... Да и кто во всей России что-нибудь мог!

На прощанье Александр подарил королеве любимого пса по кличке «Казбек». И она не расставалась с Казбеком до его собачьей смерти.

Из Лондона Александр вернулся в Дармштадт, о котором так быстро успел забыть. Пока он влюблялся, отец поспешил договориться с герцогом — и его дочь, которая так понравилась наследнику, согласилась перейти в православие.

СЧАСТЛИВАЯ СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

Двор принял невесту настороженно. Был отмечен ее «недостаточный французский». И нос невесты не отличался желаемой правильностью, и рот был слишком тонкий — «со сжатыми губами и без душевной чуткости».

Но Николаю она понравилась — она была так похожа на любимую жену! Так же хрупка, воздушна, с такими же восхитительными золотистыми волосами. Но главное - в ее несколько на выкате лазоревых глазах были знакомые кротость и всепрощение. Правда, порой на ее тонких губах мелькала саркастическая улыбка, которая доказывала, что прощая, она все понимает! У сына должна быть именно такая жена! Николай запретил двору не только обсуждать злые слухи, но даже думать о них. И двор тотчас замолчал. Николай умел править.

В 1841 году в восставшем из пепла Зимнем дворце, в великолепной Большой церкви состоялась их свадьба. После перехода в православие гессен-дармштадская принцесса стала великой княгиней Марией Александровной.

В тот день она была очень хороша — в платье, вышитом серебром и украшенном множеством бриллиантов, на плечах — мантия из пунцового бархата, подбитая белым горностаем, и бриллиантовая диадема на прелестной головке.

Вместе с цесаревной приехал ее любимый брат. Высокий красавец с истинно военной выправкой и этакой военной элегантностью — умением щегольски носить мундир, чем сразу привлек расположение государя. При этом он был кладезь остроумных анекдотов и веселых шуток, что весьма выделяло его среди навсегда испуганного, осторожного двора. Благосклонность государя и назначенное принцу огромное жалование сулили самые радужные надежды. Как вдруг... Интрижка с хорошенькой фрейлиной сестры-цесаревны закончилась «интересным положением» девицы. И принц повел себя как человек чести — он решил жениться на девушке.

Но Николай «не терпел мезальянсов в императорской семье». Он тотчас выслал из России и брата цесаревны, и беременную фрейлину.

С этого времени цесаревна была весьма осторожна в выборе фрейлин. Именно поэтому вскоре фрейлиной цесаревны становится дочь знаменитого поэта Тютчева — Анна Тютчева. Девушка благоразумная, со строгими устоями, и главное — некрасивая.

Так Анна Тютчева стала фрейлиной жены нашего героя — цесаревны Марии Александровны.

Во фрейлинской комнате, такой убогой в сравнении с роскошью дворцовых покоев, с вечной фрейлинской каретой, запряженной с утра (на случай, если понадобится сопровождать цесаревну), 13 лет проживет Анна Тютчева в Зимнем дворце. И все 13 лет она будет писать свою летопись дворцовой жизни. Ее «Воспоминания» и помогут нам увидеть царский двор эпохи Николая и Александра II — эту исчезнувшую русскую Атлантиду.

Расставанье с любимым братом стало большим ударом для цесаревны. Она его трудно пережила, но сделала нужные выводы. Жизнь при русском дворе требовала, как она писала, — «ежедневного героизма».

«Я жила, как волонтер, готовый каждую минуту вскочить по тревоге. Правда, не очень хорошо зная, куда надо бежать и что делать». Но простим ей эту кокетливую фразу. На самом деле, после истории с братом, она отлично поняла, что надо делать и куда бежать... Ибо двор жил только одним — угодить. Понять желания императора и их исполнить. И теперь ее не пугала холодность двора. Ибо Маша (так звал ее Александр) быстро научилась это делать.

Император жил точно по расписанию. Во всем был заведенный им порядок. И «волонтер» отлично исполнял главное — соответствовал этому порядку.

Цесаревна встает рано. Одевает детей, кормит их — ведь уже к 11 утра должна быть в Малой (или Большой) дворцовой церкви.

Ровно в 11 император войдет в церковь. И цесаревна без десяти одиннадцать уже ждет императора. Вокруг нее выстроена вся семья. Недвижен и почтителен наследник. Недвижны и почтительны дети.

Часы бьют 11. Входит император. Начинается служба. Император стоит рядом с хором певчих и подпевает своим красивым голосом. Лицо цесаревны во время службы выражает полную сосредоточенность. И даже самый маленький ее ребенок (ему еще нет трех лет), но и он стоит неподвижно. А главное — молча.

У императора хороший слух не только на музыку. И не дай бог, какой-нибудь придворной даме или кавалеру шепнуть что-нибудь во время службы. Уже через несколько часов явится чиновник Министерства двора — вручать бумагу с официальным высочайшим выговором.

Николай полюбил сноху. И это было главное. Он считал цесаревну умной, даже иногда советовался с нею. Весь двор тотчас начал считать ее умной. Уже ходят слухи весьма обидные для наследника — будто цесаревна диктует ему решения и управляет им. Но наш герой терпел: в первые годы брака он был влюблен в жену. И она была счастлива с ним — счастливая жена и счастливая мать. А дети — один за другим рождались к восторгу отца и деда.

Шесть сыновей и две дочери родит Мария Александровна. Старшего сына Александр, конечно же, назвал Николай в честь императора. (Также Николаями назовут своих старших детей брат Константин и сестра Маша.)

Старшего из его сыновей, будущего наследника, маленького Николая в романовской семье зовут Никс, как деда. Он невероятно талантлив и... своеволен. Но только ему — своему любимцу дед прощает своеволие. Никс не желает учить французский. Александр в присутствии императора стыдит Никса:

— А как же, Ваше Высочество, собирается беседовать с послами?

— А у меня будет переводчик! — весело отвечает мальчик.

— Браво, мой друг! Но тогда, Ваше Высочество, над вами будет потешаться вся Европа.

— Тогда я пойду на Европу войною, — к восторгу деда ответил Никс. И уже через месяц мальчик блестяще говорил по-французски.

Но началось роковое. Частые роды и ужасающий сырой климат столицы делают свою разрушительную работу. И как уже бывало с немецкими принцессами, сочетание оказывается губительным — у цесаревны развивается легочная болезнь.

И потихоньку эта болезнь начинает пожирать Марию Александровну.

ТАИНСТВЕННЫЙ ЦЕСАРЕВИЧ

Ну а что же наследник? Трудно писать о нем. Легче повторить: «Фигура отца совершенно его заслонила».

Этот умный блестящий молодой человек моментально потускнел, вернувшись в Россию.

Как и положено, наследник — член Государственного совета и Комитета министров. Но никаких особых инициатив не проявляет — просто посещает заседания. Железный папа требует от всех только покорности и исполнительности.

Крепостное право стало диковинкой в Европе. Европа давно избавилась от него. И Николай понимает: надо что-то делать с крепостными крестьянами. Рабский труд непроизводителен, но дело не только в этом. Уже в 1839 году Бенкендорф в отчете Третьего отделения напишет о «пороховом погребе под государством, которым становятся крепостные крестьяне». И глава тайной полиции осторожно ставит опасный вопрос — не следует ли решить проблему сверху, чтобы крестьяне не попытались освободиться снизу?

И Николай образует Секретный комитет по аграрному вопросу. Все, что касается возможных перемен, Николай обычно засекречивает. Общество не должно знать о размышлениях власти.

И наследник, будущий освободитель крестьян, в этом Комитете занимает удивительную позицию: ничего менять не надо — все и так прекрасно.

Что делать, Александр чувствует, что именно это хочет услышать лучший из отцов. Он никогда не забывает — любое мнение, идущее вразрез с отцовским, подавляется беспощадно. И тотчас раздается любимое отцовское — «Молокосос!».

В это время уже подрос его соперник.

ЛИБЕРАЛЫ В СЕМЬЕ РОМАНОВЫХ. «ЭЗОП»

Брат Костя был моложе Александра на целых девять лет. Он низкоросл, некрасив, в отличие от стройных, высоких красавцев в романовской семье. Но при этом умен, зол, саркастичен. И его дядя — великий князь Михаил Николаевич зовет Костю насмешливо — «Эзоп».

Эзоп блестяще образован. Николай не забывал свое небрежное образование.

Он повелел Костю также воспитывать для трона. На случай, если наследник «вдруг выкинет фортель — вздумает умереть».

Это воспитание и блестящие успехи в учебе пробудили неукротимое тщеславие в маленьком Косте. И до царя начали доходить его удивительные рассуждения.

— «Саша рожден до того, как отец стал императором, я — позже. Я — сын императора, а он — великого князя. И потому несправедливо, что Саша — наследник».

Николай жестоко наказал мальчика, не уставая повторять: «Царство, которое разъединилось, падет... Запомни! Это говорит нам Господь. Так и семья...» Костя запомнил.

Костю готовят управлять Морским ведомством. И у него тотчас появляется план. Он помнит: Екатерина Великая назвала его дядю Константином потому, что мечтала — дядя станет императором в отвоеванной у турок Древней Византии. И вот уже мальчик подает отцу план — как с моря захватить Константинополь. Теперь Костя мечтает стать императором Древней Византии!

И опять лучшему из отцов приходится умерять тщеславие маленького Эзопа. Хотя оно так ему нравится!

СЕМЕЙНЫЙ УЧЕНЫЙ

Но пока умный Костя подрастал, главной интеллектуальной силой в большой романовской семье считалась женщина — одна из самых выдающихся женщин николаевской России.

Вюртембергской принцессе Фредерике-Шарлотте-Марии было шестнадцать лет, когда, следуя традиции брать в жены немецких принцесс, Александр I сосватал ее за самого младшего из своих братьев — великого князя Михаила Павловича.

Елена Павловна (так ее звали после принятия православия) была блестяще талантлива. Уже по дороге в Россию она выучила русский язык. Но не просто выучила. В долгом пути любознательная принцесса прочитала на русском все тома «Истории государства Российского», написанной Карамзиным. В Петербурге вчерашняя вюртембергская принцесса стала усердной слушательницей лекций в Петербургском университете. Елена Павловна — частый посетитель Академии наук и Вольного экономического общества. Она изучает православие, вступает в диспуты с русскими богословами. Елена Павловка — единственная в царской семье имеет право спорить (конечно же, очень деликатно) с государем, и тот выслушивает ее, правда, насмешливо. Он зовет ее: «Семейный ученый».

Ее счастливый брак с великим князем Михаилом, их взаимная любовь оставались загадкой для Петербурга.

НАСМЕШНИК СОЛДАФОН

Михаил и государь были неразлучны в детстве. Они оба с гордостью считали себя солдафонами. Вступив на престол, Николай назначил младшего брата командующим гвардией. И Михаил усердно помогал брату превращать опасную гвардию в балет, беспощадно донимал ее смотрами и парадами.

«Он болен общей болезнью Романовых — "военно-строевой лихорадкой"», — сказал о нем современник.

Страстно исполнял Михаил роль беспощадного командира. С вечно насупленными бровями и угрюмым лицом он следил за поведением гвардейцев даже на придворных балах, правда, не пропуская хмурым взором придворных красоток. Как и брат, он весьма неравнодушен к дамам.

(Иногда эти увлечения приносят весьма зримые плоды. В семье придворного банкира барона Александра Штиглица будет воспитываться приемная дочь Наденька Июнева — внебрачная дочь пылкого великого князя.)

- Зачем вы так мрачны? Все знают, какое у вас доброе сердце, — кокетливо спрашивает его красавица фрейлина Александра Паткуль.

— Я должен карать, а царь миловать, — мрачно объясняет красотке великий князь. И, не меняя замогильной интонации, веселит ее очередным каламбуром. Ибо вечно хмурый, с насупленными бровями солдафон Михаил блестяще остроумен! Это он наградил забавными прозвищами всю романовскую семью. Его остроты повторяет весь Петербург. И этот строгий начальник совершенно беспомощен... перед чужим остроумием. Несмотря на осторожные предупреждения Бенкендорфа, он часто спасает от гнева Третьего отделения остроумных шалопаев гвардейцев. Он покровительствует известному повесе кавалергарду Булгакову, чьи опасные шутки повторяет Петербург. Булгаков постоянно проигрывается в карты... И проигравшись, преспокойно является в Михайловский дворец к суровому командиру. В присутствии камердинера (уже привыкшего к этой процедуре) он проталкивает под дверь кабинета великого князя конверт с цифрами проигрыша. В ответ просителю тем же способом незамедлительно возвращается его конверт, но уже с деньгами.

Великий князь Михаил Николаевич рано умрет, и тогда всю свою энергию сорокалетняя вдова обрушит на общественную деятельность.

Она строит больницы, создает русский «Красный крест», движение «сестер милосердия». Она — главная покровительница искусств в России. «Подвязывать крылья молодым талантам» — так определила Елена Павловна свою миссию.

Музыкальным секретарем великой княгини становится один из самых блестящих музыкантов эпохи — Антон Рубинштейн.

Рубинштейн был ребенком, когда его игру услышал великий Лист. И Лист назвал его своим наследником. После чего молодой Рубинштейн показывал царю свой знаменитый номер, неизменно приводивший в восторг императора. Злой юноша изображал... Листа! Изображал беспощадно — пародируя игру и знаменитые гримасы охваченного вдохновением Листа.

Этот сын крещенного еврея, плотный, с огромной гривой волос, очень похожий на Бетховена, становится близким другом великой княгини. Только при помощи Елены Павловны еврей Рубинштейн смог основать первую в России консерваторию, куда придет заниматься 22-летний чиновник Петр Чайковский. 

 Елена Павловна поселила молодого Рубинштейна в своем знаменитом дворце на Каменном острове. Блестящие музыкальные вечера во дворце немолодой, но все еще очаровательной княгини, чарующие звуки той жизни... Все это осталось навсегда в фортепьянных пьесах Рубинштейна.

Елена Павловна всегда была впереди прогресса. И она второй в царской семье (после самого Николая) сумела прочесть «Записки» Великой Екатерины.

Когда-то потрясенный «Записками» матери Павел дал их прочитать на одну ночь своему тогдашнему ближайшему другу, князю Куракину. И за ночь крепостные грамотеи князя переписали «Записки». Князь тайно давал читать их друзьям. И количество секретных копий росло...

Одна из копий попала к Карамзину и от него, видно, к нашему великому поэту. И уже жена поэта переписывает вместе с братом «Записки» Екатерины. И Пушкин передает их прочесть великой княгине. ( И записывает, что она «сходит от них с ума».)

Елена Павловна, прочтя грешные «Записки», конечно же, не смогла не поделиться восторгом.. Николай немедля повелел придворным сдать все копии «Записок позора семьи» и устроил за ними настоящую охоту.

После гибели Пушкина Николай, знакомясь с описью пушкинских бумаг (за всем следит государь!), наткнулся на рукопись «Воспоминания императрицы». Приказ последовал краткий: «Ко мне!».

Молодой Костя и немолодая дама составляли радикальное крыло в царской семье. И как проигрывал безликий апатичный наследник рядом с этой парой!

Кто мог бы подумать тогда, что через пару десятилетий он совершит величайшее дело в русской истории. И они оба станут его ближайшими сподвижниками.

Впрочем, был ли апатичным цесаревич? Или научился показывать себя таковым?

«МНЕ НУЖНЫ НЕ УМНИКИ, А ВЕРНОПОДДАННЫЕ»

Эти слова государя были лозунгом его империи. Все в стране делалось по правилам, все было подчинено раз и навсегда заведенному порядку. Идее порядка лучше всех соответствовали военные. Военный человек, привыкший не рассуждать, но исполнять, способный приучить других к исполнению, стал считаться способным начальником. Истинные способности, знания, опытность перестали быть главными. И военные постепенно занимают все правительственные места.

Все чиновники теперь носят мундиры. Мундиры носят даже студенты.

Мечта убиенных Петра III и Павла I становится явью: страной правит казарма. Смотр и парад — главное содержание государственной жизни. Все делается напоказ, для императора... чтобы государь приехал и сказал: «Хорошо!» ...И уехал, раздав награды.

«А что было дальше — в самой жизни, в жизнь никто не заглядывал, там был черный двор», — писал современник.

НЕПРАВИЛЬНЫЕ ЕВРЕИ

Военные должны были исправлять беспорядок повсюду. Николая очень беспокоили евреи. Они никак не желали подчиняться общему порядку и становиться христианами. Неправильные евреи носили свою неправильную одежду. Государь предписал евреям платить налог за ношение ермолок и длиннополых сюртуков. И, в конце концов, вообще запретил носить еврейскую одежду.

Был создан специальный Комитет для окончательного исправления евреев и приведения их в христианство. Лучшим лекарством для этого государь считал любимую армию. Если прежде, вместо службы в армии, евреи платили налоги, то теперь они должны были поставлять в армию рекрутов. Государь верил, что за время службы в армии, которая продолжалась 25 лет, евреи непременно станут христианами.

Чтобы процесс шел успешнее, еврейских детей с 12-летнего возраста готовили к военной службе в специальных кантонистских школах.

Во времена Николая перешел из иудаизма в православие дед Ленина, еврей Александр Бланк.

Мы так и не узнаем, что думал молодой Александр в эти глухие годы в благодетельно молчавшей стране.

Но увидевший его в юности проницательный Кюстин написал: «Сквозь наружный вид доброты, которую обыкновенно придают лицу молодость и красота и немецкая кровь... нельзя не признать в нем сильной скрытности, неприятной в столь молодом еще человеке». Жизнь при всесильном отце-деспоте научила его этому.

Но талантливый, чуткий юноша не мог не видеть, как железная система отца давала удивительные сбои. И порядок, доведенный Николаем до абсурда, все чаще становился беспорядком.

И это началось уже в первое десятилетие его царствования.

В 1836 году, в самое темное время беспощадной цензуры, в покорном, рабском журнале «Телескоп» появилось невиданное по дерзости сочинение, вызвавшее сначала шок, а потом и бурю в обществе.

ГОРЕ УМУ!

Его написал Петр Чаадаев, имя которого навсегда стало паролем всех русских либералов. Эпиграфом к его жизни могли стать горькие слова Пушкина: «Догадал же меня черт с душой и талантом родиться в России». Чаадаев стал героем Грибоедовского «Горе от ума». И первоначальное название этой пьесы — «Горе уму» — еще один эпиграф к судьбе Чаадаева.

Аристократ, красавец, блестящий гвардеец, храбро сражавшийся в войне с Наполеоном, он делал стремительную карьеру при императоре Александре I. Кумир петербургской молодежи, знаменитый денди, Чаадаев всегда шел против течения. В то время многие в высшем обществе были галломанами — то есть одевались, говорили и даже думали по-французски. Как писал дипломат Жозеф де Местр, «французский гений оседлал Россию».

Но Чаадаев, естественно, стал англоманом... Да и в отставку он вышел в высшей степени оригинально. Находясь на пути к вершине карьеры, когда все уже прочили его в адъютанты императору, Чаадаев подал прошение об отставке... 24-летний отставной гвардейский ротмистр становится... философом-мистиком!

В начале Николаевского царствования Чаадаев часто появлялся в петербургских гостиных, на балах. Его великолепная голова — медальный профиль, холодные серо-голубые глаза — возвышается над толпою. «Он молча стоял с горькой усмешкой и с вечно скрещенными руками. Эти руки образовывали латинскую букву «V», — писал Герцен, — и в этом жесте было его презрительное «вето» на рабскую жизнь вокруг».

В 1836 году философ-мистик вдруг заговорил публично— он напечатал сочинение, взорвавшее покорную тишину времени.

Это было «Философическое письмо», напечатанное в журнале «Телескоп».

Как оно могло появиться? Как часто у нас бывает — не досмотрели, причем в самом важном случае. Все было настолько задушено цензурой, что уже никто и ничего не ждал от литераторов. И потому цензоры выполняли задачу формально... И чаадаевское сочинение со скучным названием «Философическое письмо» цензор, видно, читал невнимательно, если вообще читал.

«С тех пор, как завелась в России книжная и письменная деятельность, не было такого шума». «Около месяца среди целой Москвы не было дома, в котором бы не говорили про Чаадаевскую статью и про "Чаадаевскую историю"», — писали современники.

В своем «Письме» Чаадаев нападал на все, что отец Александра объявил святым.

Он обвинял православие. Называл «роковой судьбой» то, что Россия «приняла христианство от безнадежно устаревшей Византии, которую уже презирали в то время другие народы». «И это не только раскололо христианство. Это не дало нам возможности идти рука об руку с другими цивилизованными народами. Уединенные в нашей ереси, мы не воспринимали ничего происходящего в Европе. Разъединение церквей нарушило общий ход истории к всемирному соединению всех народов в христианской вере, нарушило "Да придет Царствие Твое"».

Чаадаев писал, что «истинная религиозность печально разнится от той душной атмосферы, в которой мы всегда жили и, видимо, будем жить. Ибо пребываем мы между Западом и Востоком, не усвоив до конца обычаев ни того, ни другого. Мы — между. Мы в одиночестве».

Оглядывая русскую историю, Чаадаев поставил свой страшный диагноз: «Если мы движемся вперед, то как-то странно: вкривь и вбок. Если мы растем, то никогда не расцветаем. В нашей крови есть нечто, препятствующее всякому истинному прогрессу».

Все сочинение было криком, невозможным, невиданным по дерзости ударом по всей официальной идеологии.

«Прошлое России удивительно, ее настоящее более чем великолепно; что же касается будущего, то оно выше всего, что только может нарисовать себе самое смелое воображение. Вот с какой точки зрения следует оценивать русскую историю». Эти знаменитые слова, принадлежащие главе тайной полиции Бенкендорфу, были знаменем официальной идеологии. И останутся этим знаменем на столетия.

Так же, как на столетия останутся знаменем русских либералов чаадаевские слова: «Я не научился любить свою страну с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее...»

Это был вызов привыкшему к покорности обществу. И он с постыдным единодушием потребовало от государя беспощадной расправы.

Государь поступил умно. Посадить Чаадаева в крепость — означало признать, что в его империи человек может иметь собственное мнение. Николай придумал удивительное наказание. Он объявил одного из самых блестящих мыслителей России... сумасшедшим! Царь насмешливо приказал московскому губернатору исключить для «помешавшемся рассудком» Чаадаева «влияние сырого и холодного воздуха, могущего обострить болезнь». Это означало, что философ должен был находиться под домашним арестом. Продолжая заботу, государь велел оказывать Чаадаеву постоянную медицинскую помощь. Теперь его должен был посещать «искусный врач», которому вменялось в обязанность ежемесячно доносить заботливому Его Величеству «о здоровье тронув шегося в рассудке».

Что думал 18-летний Александр об этом сочинении? Скорее всего он его не читал. Но о скандале, охватившем обе столицы, не слышать не мог.

Тем более что с Чаадаевым расправлялся сам «лучший из отцов». И уж точно не мог Саша не знать последующего литературного скандала. Этот русский скандал отозвался во всей Европе.

«ПОДЛЕЦ МАРКИЗ»

Уже за границей Саша почувствовал насмешливое отношение к отцу. Его дядя, Александр I — спаситель монархической Европы от Наполеона, считал себя вправе вмешиваться в европейские дела. Николай чувствовал себя законным наследником победителя-брата. Царь был уверен, что историческая миссия России — быть главным контролером европейских дел, охранителем европейского порядка. Уже вначале царствования он преподал урок Европе. Восстала Польша... И армия его генерал-фельдмаршала Паскевича штурмом взяла Варшаву. Виселицы, сожженные поместья мятежных аристократов, уничтожение остатков польского самоуправления стали платой восставших поляков.

Главную задачу Николая сформулировал его министр иностранных дел К. В. Нессельроде: «Угроза революций в Европе заставляет Россию поддерживать власть везде, где она существует, подкреплять ее там, где она слабеет, и защищать там, где на нее нападают».

При этом царь был высокомерен, подчас — до смешного. Он никак не мог забыть, что прусский король, разбитый Наполеоном, сохранил когда-то   свой престол благодаря России. И привычно обращался с тестем как с лакеем.

Но во время путешествия Саша услышал, как в Берлине удивлялись грубости отца, а в Лондоне и Вене открыто смеялись над его претензиями. Там, за границей, Саша читал европейскую прессу, полную насмешек и оскорблений в адрес отца, которого называли «европейским жандармом». Отец презирал европейские газеты, велел беспощадно конфисковывать их на границе. Но при этом очень мучился!

И Бенкендорф наконец придумал, как изменить европейское общественное мнение. Его агенты сообщили из Парижа, что известный литератор француз маркиз де Кюстин мечтает побывать в России и написать о путешествии. Маркиз был внуком знаменитого генерала, гильотинированного в дни террора Французской революции. На гильотине погиб и его отец. Был он влиятелен в Париже, принят в модных салонах и при этом (главное!) был фанатичный сторонник абсолютной монархии.

— Вот чья книга может изменить несправедливое мнение Европы!

Николаю мысль Бенкендорфа понравилась. Было решено пригласить и главное обласкать маркиза. Сам Николай согласился его принять.

Но, к сожалению, вышло обычное российское: «Хотели как лучше...»

Пока государь готовился чаровать француза, таможня на границе беспощадно, грубо обыскала маркиза и конфисковала все его книги на французском. В Петербурге «радости» француза продолжились — маркиз остановился в лучшей гостинице (нынешняя «Европейская»), где всю ночь без устали его атаковали полчища очень злых петербургских клопов.

Наконец император принял маркиза. Радостно ожидая сочувствия, Николай, как монархист монархисту, объяснил Кюстину свои убеждения:

«В России существует деспотизм, ибо только он согласуется с духом Народа..Что же касается Конституции, то я скорее отступлю до самого Китая, чем подобный образ правления допущу в России».

Кюстину весьма понравилась внешность Николая — «красивейшего монарха Европы». В силу нетрадиционной сексуальной ориентации, француз был весьма чуток к мужской красоте. Что же касается беседы с царем, она не вдохновила маркиза. Кюстин был монархист, но сторонник просвещенной монархии. Полицейский деспотизм, который он видел на каждом шагу, не был ему мил.

И, посетив места убиения отца и деда императора, Кюстин с изумлением подтвердил этот русский парадокс: беспощадная деспотия, России оказалась ограничена — беспощадным убийством деспотов.

Впрочем, разнообразные русские парадоксы продолжались в течение всего путешествия маркиза.

Например, в Москве, в Кремле маркизу с гордостью показали две самые «великие достопримечательности». Это были — Царь-колокол, самый большой в мире колокол весом 200 тонн, от которого, к сожалению, отломился кусок, и он никогда не звонил. И Царь-пушка — самая большая в мире пушка, из которой, к сожалению, никогда не стреляли.

Встретился он в Москве и с тогдашним главным диссидентом - Чаадаевым. И Кюстин присвоил в своей книге одно из знаменитых чаадаевских mots (словечек). Чаадаев сказал ему: «Какой славный город Москва: здесь все время показывают какие-то исторические нелепости... пушку, которая никогда не стреляла, или колокол, который упал и не звонит... Впрочем, колокол без языка — это и есть символ любимой родины».

В 1843 году вышла книга маркиза «Россия в 1839 году». В ней маркиз нарисовал такой портрет:

«Нужно жить в этой пустыне, которая именуется Россией, чтобы почувствовать всю свободу жизни в других странах Европы».

«Все здесь подавлено, боязливо жмется, все мрачно, все молча и слепо повинуется невидимой палке...»

«Тупая и железная казарменная дисциплина сковала всех и вся»... «Во Франции можно достигнуть всего, пользуясь ораторской трибуной. В Париже уменье говорить поднимет вас на вершины власти, в России — уменье молчать».

«Самый ничтожный человек, если он сумеет понравиться государю, завтра же может стать первым в государстве». (Все очень похоже на то, что сказал Павел I шведскому послу. «В России нет важных лиц, Кроме того, с которым я говорю, и пока я с ним говорю».) «Рабы существуют во многих странах, но чтобы увидеть такое количество придворных рабов, нужно приехать в Россию», — писал Кюстин.

И это касается не только двора беспощадного императора. Кюстин с изумлением описал двор наследника, «где царствует тот же дух лакейства, объединяющий знатных вельмож с их собственными слугами» и поразительное сочетание в придворных «лакейства и барской заносчивости».

Не знал Кюстин, что это — традиция.

Еще приехавший в Россию во времена отца Ивана Грозного посол Герберштейн был потрясен раболепием вельмож. Если государь назначал самую страшную казнь — сажал на кол, то и сидя на колу, боярин продолжал славить государя.

— Мы служим нашим государям не по-Вашему, — объяснял боярин Герберштейну.

Холопами называли себя в прошениях первые вельможи. И Иван Грозный четко формулировал эти отношения — «Жаловать и казнить своих холопов мы вольны».

Из рабства вытекала всеобщая ложь.

«...До сих пор я думал, что истина необходима человеку как воздух, как солнце. Путешествие по России меня в этом разубеждает. Лгать здесь — значит, охранять престол, говорить правду — значит, потрясать основы», — писал маркиз.

Но самым потрясающим было предсказание Кюстина. Наблюдая гигантскую империю, сцементированную страхом, рабством, ложью, Третьим отделением и самодержавием, француз тем не менее написал: «Не пройдет и пятидесяти лет — и в России будет революция».

И, действительно, ошибся всего на какой-то десяток лет. В 1905 году при правнуке и тезке Николая I начнется революция.

Когда Николай прочел книгу Кюстина, он швырнул ее на пол: «Моя вина! Зачем я в говорил с этим негодяем?».

Книгу запретили, заботливо конфисковывали у иностранцев на таможне, и... своего добились: ее читала вся Россия! «Царь отгородил страну забором, но в казенном заборе есть щели и сквозной ветер сильнее вольного», — насмешливо писал Александр Герцен. В задушенной Третьим отделением России во множестве ходили по рукам привезенные с Запада книги.

Ибо в России уже существовала вторая власть. Наряду с властью императора существовала власть взятки. Как сострил современник: «Я мог бы ввезти в Россию не только французскую книгу, но французскую гильотину — надо только договориться, сколько это будет стоить».

Военные не умели эффективно управлять, и вместе с ними управлять страной начала коррупция. И они стали ее частью. Впрочем, все это происходило на заднем дворе власти. На параде все по-прежнему выглядело отлично.

Николай потребовал отповеди «негодяю». Третье отделение организовало статьи против Кюстина — в России и за границей. Жуковский в письме к литератору Александру Тургеневу просил ответить Кюстину. Правда, предупреждал, что «ответ Кюстину должен быть коро­ток; нападать надобно не на книгу, ибо в ней много правды, но на Кюстина».

— Зачем же нападать, если правда? — удивлялся Тургенев.

Читал ли книгу Кюстина наш герой? В России не бывает лучшей рекламы, чем запрещение. «Запрещенный товар — как запрещенный плод: цена его удваивается от запрещения...» Скорее всего, «Кюстина читала вся образованная Россия», — писал Александр Тургенев.

Так что, читая книгу и, конечно же, ненавидя Кюстина, Александр мог повторить слова Герцена: «Книга эта действует на меня, как пыт­ка, как тяжелый камень, приваленный к груди».

Герцен был еще один враг его отца. Еще один голос, громко звучавший в награжденной немотой стране.

«ЗОВУ ЖИВЫХ»

Александр Герцен — величайшая фигура в истории либеральной России.

Все знаменитые радикалы Европы: Прудон, Гарибальди, Оуэн, Кошут, Виктор Гюго — знали и уважали этого фантастического русского.

Уже в университете Герцен заболел редкой в империи болезнью — любовыо к свободе. Все закончилось арестом 22-летнего юноши, ссыл­кой и эмиграцией.

За границей Герцен совершил невероятное — объявил войну Рос­сийской империи.

Герцен основал за границей Вольную русскую типографию. И вместе с другим эмигрантом, другом юности Огаревым, начал издавать знаменитую газету «Колокол» — с язвительным эпиграфом «Зову живых». Живых, то бишь мыслящих.

Несмотря на все строжайшие запреты, «Колокол» нелегально ввозится в страну. Его тайно читает вся образованная Россия. И в стране, где сажали не только за поступки, но за мысли, во весь голос зазвучали обли­чительные речи.

Одинокий эмигрант становится самым грозным врагом могучей империи.

Крупные аферы влиятельных русских чиновников, секретные рас­поряжения правительства — все это тотчас попадало на страницы «Ко­локола». Кто сообщал Герцену? Подчас сами чиновники! Когда кто-то из них хотел потопить другого, надо было послать донос. Нет, не импе­ратору, который мог на донос не обратить внимания, но власти помо­гущественней — в «Колокол». И донос тотчас вызывал царскую реак­цию, потому что сам Николай... читал ненавистный «Колокол»!

И Александр все это знал.

Годы шли...

Николаю непросто было любить сына. Слишком противоположные характеры. И это часто прорывалось. Николай не терпел опозданий, и когда жена наследника впервые опоздала на какую-то церемонию... Нет, Николай, этот истинный рыцарь, не позволил себе обругать жен­щину. Но наследник при всех был назван «неповоротливой коровой». Николая раздражает его постоянная покорная апатия. И «за безделицу в присутствии офицеров Николай мог надавать цесаревичу пощечин. Но Александр знает: пощечины заканчиваются быстрым раскаиванием, а неугодная инициатива — долгим преследованием. Все должен контролировать только один человек в стране. Иначе услышишь: «Молокосос!».

И как непохож на него брат! Константин развил бурную деятельность в Морском ведомстве. Он создает Русское географическое общество, где собирает таких же энергичных молодых людей. У них много идей, которые кажутся императору завиральными и даже опасными. Костя предлагает строить паровые корабли, но Николай не любит модные штучки. Упрямый Костя хочет строить их на собственные деньги. Николай по- прежнему верит в паруса, но его пленяет бешеная энергия Кости. Ой узнает в нем себя.

ВОЙНА В ВАВИЛОНЕ: ВОИНЫ ИДУТ В РАЙ

И чтобы как-то разбудить наследника, государь отправляет сына на войну — на Кавказ.

Кавказ — это Вавилон, где проживали десятки народов, говорившие на сорока языках. С заоблачных гор Осетии, Кабарды, Чечни и Дагес­тана воинственные горцы совершали набеги на русские земли.

В 1828 году Николай начинает походы на Кавказ, чтобы объеди­нить Северный Кавказ с покоренным прежде Закавказьем — Грузи­ей, Арменией, Азербайджаном.

Весь разноплеменный Вавилон должен был отойти под власть рус­ского царя.

Но сыны воинственного ислама не захотели последовать судьбе право­славных грузин и армян. Мулла Мухамед объявил русским джихад — священную войну.

Именно тогда в Дагестане и Чечне распространилась воинственная ветвь ислама — «Мюридизм».

Мюриды — прообраз исламских боевиков XX века — искали спасения в пролитии крови христиан. Дрались эти воины бесстрашно, ибо были, как писал современник, «нафантазированы описаниями рая, с красавицами-гуриями и прочими земными радостями». Мертвые воины незамедлительно отправлялись в сей живописный рай. Это была щедрая награда Аллаха за кровь неверных. Так сама смерть была побеждена этими дикими верованиями, помогавшими бесстрашно убивать и радостно умирать.

Кровавая детская сказка перешагнет через столетия в XXI век. Мюриды прятались, как звери, в густых лесах, и оттуда нападали на русских.

И чтобы идти вперед, николаевским солдатам пришлось избрать новую тактику — рубить леса и строить на их месте крепости. Ожесточение мюридов вызывало ответные жестокости, и наоборот. Беспощадно сжигались мирные аулы, дававшие приют мюридам. Но все осложнилось, когда во главе кавказских горцев встал великий воин — имам Шамиль. Он сумел сделать невозможное — объединил разноязыкие, разноплеменные, часто враждовавшие между собой горские общины под своей авторитарной властью. Он создал невиданную в вольных горах — в этой анархической среде воинов — новую систему отношений — крепкое государство.

Это было, спаянное исламом, духовное государство (иммамат), объединявшее Чечню, Дагестан и Аварию. Во главе стоял имам — военный и религиозный лидер. Им стал Шамиль. Соединение духовной и светс­кой власти — в традициях ислама. И оно давало Шамилю абсолютную власть над душами и жизнью подданных. Это был типичный беспо­щадный восточный диктатор. Шамиль поставил под ружье все мужс­кое население — от 15 до 50 лет. Теперь мужчины жили в военных лагерях — учились там обращению с оружием.

Все сороковые годы Шамиль наводил ужас на войска Николая. В этот период выяснилась беспомощность огромной русской армии в борьбе с имаматом. Партизанская война — внезапные набеги горцев приноси­ли русским больше жертв, чем обычные сражения. Причем летом не­возможно было воевать в Чечне, ибо горы Чечни покрывались лесами, где прятались мюриды. Но зимой русские войска не могли воевать уже в Дагестане, где горные перевалы становились совершенно недоступны им. Так что войска Шамиля имели все возможности для маневра.

Шамиль сам вел войска в бой, он был всегда впереди и заплатил за это девятнадцатью ранами.

Уже больше 20 лет шла эта кровавая война, но не видно было конца.

И в 1850 году император отправил наследника в Чечню — «понюхать пороху». Как всегда вдали от отца, Александр совершенно преобразился. Он полон энергии, жаждет боя. Первое настоящее сражение, в котором участвовал Александр, случилось около крепости Ачхой. Здесь в лесу обнаружился чеченский отряд.

Сражение началось ранним утром. Можно представить офицерскую палатку, нагретую горячими углями — он спал в ней беспокойным тяжелым сном, как и положено перед первым боем. Было еще темно, когда его разбудил адъютант.

Огонь свечи — в заспанные глаза. И почтительное: «Ваше императорское Высочество, выступаем».

Горный хребет тонул в рассветном солнце. Дымились аулы на горе, бежала, поблескивая на солнце, речушка. Мирная идиллия... Они поднимались по этой райской горе, когда там, наверху, из леса выехало десятка два чеченцев.

Один из них в темном бешмете привстал на стременах, поигрывая нагайкой. Потом перебросил нагайку в другую руку, и правой, как фокусник, покрутил ружьем... И, подбросив ружье, ловко поймал — и выстрелил. Впервые совсем рядом Александр услышал свист пули. И мальчик-ординарец схватился за грудь... и пополз с коня. И тогда, увлекая за собой конвой и казаков, Александр поскакал вперед. Чеченцы тотчас отступили в лес. И там схоронились в завалах из деревьев. Только блестели ружья. И, соскочив с коней, опережая наследника, казаки и свита бросились на завалы — «Кинжалы вон! В приклады!»

Началась резня. Сражались грудь в грудь.

А сверху с деревьев чеченцы осыпали пулями. И много солдатиков хоронили потом — после его удалой, но безрассудной атаки. Но весь чеченский отряд был перебит. Он получил саблю их убитого начальника. После этой храброй, но безрассудной атаки отец наградил его крестом Святого Георгия, но предпочел отозвать с Кавказа. Вот и все, что можно рассказать о его удалом пребывании на Кавказе.

В 50-е годы на Кавказ приехал еще один молодой человек — граф Лев Толстой. Графу было 23 года, он — из славного аристократического рода, отметившегося не раз в истории России. Его знаменитые предки были и храбрыми воеводами и участвовали порой в самых кровавых событиях... Его прапрадед Петр Толстой, сподвижник Петра Великого стоял во главе страшной Тайной канцелярии — тайной полиции. Он сумел заманить обратно в Россию бежавшего за границу царевича Алексея, сына Петра Великого. И Петр Толстой участвовал в его убийстве — убийстве царского сына по приказанию отца.

Молодой Лев Толстой не просто приехал на Кавказ — он бежал от пустоты светской жизни, от самого себя — от безумной своей карточной игры, кутежей. Бегство из прежней жизни начинает эту великую биографию. И оно же ее завершит. В конце жизни старик Толстой вновь попытается бежать из прежней жизни — бежать от семьи, от своего дома в Ясной поляне... Бежать к новой жизни. И в пути, на маленькой железнодорожной станции, закончит свою жизнь Великий Беглец.

Но все это потом... А тогда простым юнкером Толстой участвует в походе против чеченцев. (Впрочем, вместе с графом-юнкером приехали и трое его крепостных слуг.) В сражениях Лев Толстой заслужил звание офицера. И глазами Толстого мы можем увидеть ту — другую сторону Кавказской войны.

В рукописи «Набега» Толстой описывает эту обычную сценку: генерал весело отдает на разграбление солдатам захваченный аул. «Что ж, полковник, — сказал генерал, улыбаясь, — пускай их — жгут, грабят, я вижу, что им ужасно хочется. Драгуны, казаки и пехота рассыпались по аулу — там рушится крыша, выламывают дверь, тут загорается забор, сакля, стог сена... вот казак тащит куль муки кукурузы, солдат — ковер и двух куриц, другой — таз и кумган с молоком, третий навьючил ишака всяким добром; вот ведут почти голого испуганного дряхлого старика-чеченца, который не успел убежать».

А вот еще одно описание кавказской войны — уже из толстовского «Хаджи Мурата»: «Вернувшись в аул, Садо нашел свою саклю разграбленной. Сын же его, красивый, с блестящими глазами мальчик был перевезен мертвым к мечети. Он был проткнут штыком в спину. Вой женщин слышался во всех домах. Малые дети ревели вместе с матерямРевела и голодная скотина, которой нечего было дать».Видел ли Александр такую войну? Как же он мог ее не увидеть?! Она шла бок о бок — рядом с той, другой — романтической.  И это была кровавая, жестокая война. ..

Войну, растянувшуюся на четверть века, отец оставит ему в наследство. Ему придется ее заканчивать. Как и другую войну, позорно проигранную его отцом и ставшую катастрофой для России. И на той войне окажется все тот же великий регистратор — граф Лев Толстой.

ФИНАЛ ОТЦОВСКОЙ ИМПЕРИИ

Следуя традициям нелюбимой Екатерины, Николай уже с надеждой поглядывает на подрастающего любимого внука. Вот кто может стать истинным государем!

Но внук подрасти не успел... В могучем здоровье гиганта Николая что-то разладилось. Он устал от беспощадной работы. Но главное - его снедало некое неосознанное беспокойство. Говоря словами Герцена, «так звери беспокоятся перед землетрясением».

Теперь он всерьез начинает готовить наследника к трону. Он чаще прогуливается с ним, рассказывает. Впоследствии Александр скажет: «Мы всегда были с отцом на "ты"». Но какое разное это «ты»! Его «ты» —  обращение к божеству, отцовское — к «молокососу».

И в 1848 году «землетрясение» началось — в Европе разразились революции. Николай не без удовлетворения сказал: «Я это предвидел!».

Когда во Франции пала монархия, он появился на балу и, по преданию, обратился к офицерам: «Седлайте коней, господа, во Франции Республика!». Ему показалось, что наступил его звездный час. Россия вернет порядок в обезумевшую Европу. И он призывает Австрию, Англию и Пруссию вспомнить о принципах Священного союза, который был  создан против революций. Никто не откликнулся на пылкий призыв.

И тут Николаю повезло. Началось восстание венгров в Австро-Венгерской империи. И царь тотчас предложил свою помощь австрийскому императору. И Франц-Иосиф с готовностью ее принял. Теперь, наконец-то, можно было «седлать коней»! И вновь самый талантливый полководец Николая, усмиритель Польши, генерал-фельдмаршал Паскевич подавил восстание. Беспощадно вешали мятежных венгров. Но почему-то вместо благодарности Николая называли в Европе деспотом и даже людоедом.

После европейских потрясений Николай сделал тотальным надзор за литературой. Запрещалось буквально все. Под запрет попал любимый вчера императором Гоголь. И когда после смерти Гоголя другой наш знаменитый писатель Иван Тургенев написал о нем восторженный некролог, тотчас был отправлен на месяц под арест, затем выслан из столицы. Еще одна знаменитость — драматург Александр Островский за очередную комедию («Свои люди сочтемся») был отдан под надзор полиции. Под надзор полиции попадает и знаменитый сатирик Салтыков-Щедрин...

Совсем недавно «западники» (писатели и публицисты, верившие в европейский путь развития России и потому особенно любившие царя-реформатора Петра Великого) и «славянофилы» (исповедовавшие ее особый — национальный путь и потому Петра Великого особенно не любившие) беспощадно сражались друг с другом в литературных «святых битвах». Теперь замолчали и те и другие, ибо попали под запрет оба направления. Беспощадно преследовалась мысль.

«Есть с чего с ума сойти. Положение становится нетерпимее день ото дня. Много порядочных людей впало в отчаяние и с тупым спокойствием смотрят на происходящее — когда же развалится этот мир», — писал знаменитый западник профессор Грановский.

И в этой мертвой тишине, в этой сплошной мгле вдруг полыхнула очень опасная зарница.

ОРИГИНАЛ

В конце 40-х годов в Министерстве иностранных дел служил переводчиком некто М. Буташевич-Петрашевский.

О самом Петрашевском можно было сказать словами нашего великого поэта: «Он у нас оригинален, ибо мыслит». Действительно, когда все благонамеренные окончательно поняли, что мыслить не следует, Петрашевский не только мыслить смел, но высказывал вслух свои мысли. Да и во многом был великий оригинал. Все чиновники старались казаться неприметными, все носили мундиры или одинаковую штатскую одежду. Но этот господин придумал ходить вызывающе — в плаще испанского покроя и цилиндре. Длинные волосы запрещались начальством. Но Петрашевский придумал, как это обойти. Он обрился наголо и носил... длинноволосый парик. И к длинным волосам прибавил бороду, которая так же не одобрялась. Короче, в это весьма серьезное время Петрашевский позволял себе насмешничать над правилами.

И сей оригинальнейший, насмешливый господин решил не только мыслить сам. По пятницам он приглашал к себе в дом мыслить других. Это были мелкие чиновники, офицеры, учителя, литераторы, художники. И, как правило, — молодые люди.

Постепенно пятницы Петрашевского стали неким клубом молодых людей. Здесь размышляли о модных европейских течениях — о социализме Фурье, о Прудоне и прочих (книги эти, естественно, были запрещены в России), говорили даже о необходимости освобождения крестьян и гласном суде. И самые радикальные уже задумались об устройстве подпольной типографии.

Но детище Бенкендорфа работало эффективно. О мыслящих молодых людях узнали тотчас и внедрили тайного агента. Петрашевцы были арестованы...

И среди арестованных был посещавший собрания, молодой, но уже известный литератор Федор Достоевский.

ЭШАФОТ

С юности до смерти террор и революция, апокалипсические видения грядущего — рядом с Достоевским. Кровь, страдание и религия с начала жизни входят в его биографию. 0н родился в помещении Мариинской больницы для бедных, где работал врачом его отец. По семейным преданиям, отец, этот вспыльчивый мучительный неврастеник, был убит своими крепостными. Его страстно религиозная мать каждый год возила детей в главный монастырь России Троице-Сергиеву лавру и учила читать по книге «Сто четыре священные истории Ветхого и Нового Завета». «Мы в семействе нашем знали Евангелие чуть не с первого детства» (Достоевский). Любимым чтением вслух в доме были «История государства Российского» Карамзина и стихи «полубога» — Пушкина. В январе 1838 года 17-летний Достоевский поступает в Главное инженерное училище, готовившее военных инженеров. Он учится в том самом Михайловском замке, где был убит Павел I. Но теперь трагический Михайловский замок переименован в Инженерный, и печальные покои, где пролилась кровь, навсегда заперты. (В середине века на месте спальни была устроена церковь Петра и Павла.) Все это должно было разжигать пылкое, болезненное воображение.

Нервический юноша, обидчивый, болезненно самолюбивый, враждебен муштре и беспощадной военной дисциплине. И уже в училище смыслом жизни, избавлением, островком желанного и мучительного одиночества становится литература.

Он начинает писать, мечтает посвятить себя «литературному труду». И едва закончив училище, торопится выйти в отставку. И вот — наконец-то! Он — свободен, он может писать. Он не сомневается — его ждет слава. И все так чудесно, так странно легко начинает сбываться.

«Как-то вдруг, неожиданно» Достоевский начинает писать роман «Бедные люди», «и отдается ему безраздельно». Его товарищ (в будущем известнейший писатель) Григорович, с которым он в это время делил квартиру, передает рукопись Некрасову, уже известному тогда поэту и, что самое важное — преуспевающему издателю. И происходит эпизод, ставший легендарным в истории русской литературы. Некрасов вместе с Григоровичем ночь напролет, не в силах оторваться, читают «Бедных людей». Потрясенные, в 4 утра они приезжают на квартиру Достоевского — будить «великий талант» и «излить свой восторг».

Некрасов печатает роман — большой успех! Триумфальный дебют! Наш главный литературный критик Белинский предрекает Достоевскому великое будущее. Он принят в кружок Белинского, куда входят все знаменитые русские литераторы. И тотчас начинается трагедия.

Все ждут от него новых свершений. Молодой Достоевский лихорадочно работает, «стремясь заткнуть за пояс самого себя». Десять повестей он успел написать до своего ареста. Он рвется вперед, но слишком быстрыми шагами. На вечере у Белинского он читает «Двойник». И вчерашний горячий его почитатель Белинский и все участники кружка не понимают и не принимают! Расколотое человеческое сознание, тайные игры подсознания — все это так чуждо гармоническому, ясному мироощущению этих людей. Но молодой Достоевский не прощает непризнания. Наступает резкое охлаждение — и в отношениях с великим критиком, и со всем его окружением. Ну а далее — столь типическое для обогнавшего свое время — постоянное отсутствие денег, литературная поденщина, чтобы как-то жить, разлад с литературной средой. И все это мучительно переживается Достоевским. Он все больше «страдает раздражением всей нервной системы». Появляются первые симптомы эпилепсии, мучившей его всю жизнь.

Именно тогда, весной 1847 года состоялась его первая встреча с бесом. Достоевский начал посещать «пятницы» М.В. Петрашевского. Это как-то сглаживает его одиночество. В 1848 году он вошел в тайное общество, организованное самым радикальным петрашевцем Николаем Спешневым Красавец, богач, барин, холодный соблазнитель и беспощадный революционер, мечтавший о кровавом перевороте. Этот «его Мефистофель» имел огромное влияние на Достоевского. Николая Спешнева он впоследствии изобразит в образе Николая Ставрогина в романе «Бесы». И вот рассветным утром 23 апреля 1849 года в числе других петрашевцев «триумфально дебютировавший писатель» был арестован и заключен в самый страшный Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где его ждали восемь месяцев следствия и допросов. Когда петрашевцев доставили в Третье отделение, «некоторые шли, стараясь прижаться к стене, боялись ступить на паркет в середине комнаты, ибо верили в "западню Шешковского"». «Боялись, что пол опустится, и их высекут», — вспоминал один из петрашевцев (П.А. Кузьмин). Но дело обернулось куда хуже. Как сказал Петрашевский, их «судили и осудили за намерения». И чтобы впредь никому неповадно было мыслить на опасные темы, 21 человек был приговорен к расстрелу. Государь придумал маленький «гиньоль». Посмевших мыслить должны были привезти на расстрел — на Семеновский плац. И произведя всю подготовку к смерти, — помиловать.

Озаботиться организацией «расстрела» должен был командующий гвардией. Но прежний командующий, великий князь Михаил Николаевич, «солдафон и остроумец», умер, пока Достоевский сидел в крепости. (Так что императору пришлось пожаловать в ту же Петропавловскую крепость — хоронить в Петропавловском соборе любимого брата.)

Вообще этот год был тяжелый для царской семьи и особенно для нашего героя Александра. Летом умерла его дочь, великая княжна Александра. Ей было всего семь лет. Этот день Александр отметил в дневнике — старательно обвел траурной рамкой и между страниц оставил засушенный цветок. Должно быть, с ее похорон.

Теперь, после смерти Михаила, все родные братья царя были в могиле. И Царь назначил командующим опасной гвардией и гренадерским корпусом наследника...

И новому командующему поручили организовать страшноватое шоу на Семеновском плацу.

Так произошла встреча нашего героя с Достоевским.

Как и наш герой, Достоевский встал на рассвете. В декабрьский черный рассвет его разбудили. На колокольне Петропавловского собора ударили часы — половина седьмого.

Петрашевцев посадили в кареты и повезли на Семеновский плац. Они все были в той апрельской одежде, в которой их взяли. И в тех же костюмах теперь, 22 декабря 1849 года, в жестокий мороз их вывели на Семеновский плац.

Всех возвели на эшафот, покрытый черным сукном, и прочли приговоры. Они узнали, что их приговорили к расстрелу.

К ним поднялся священник — с крестом для покаяния перед смертью.

«Наступили ужасные, безмерно страшные минуты ожидания смерти», — вспоминал Достоевский. — «Холодно! Ужасно было холодно. С нас сняли не только шинели, но и сюртуки. А мороз был двадцать  градусов...»

И первую тройку приговоренных во главе с Петрашевским свели с эшафота — расстреливать. На них надели смертные белые балахоны.

Эту первую тройку подвели к столбам, стоящим у эшафота, привязали к ним и опустили колпаки на лица. Выстроилась расстрельная команда.

«Вызывали по трое. Я был во второй очереди. И жить мне оставалось не более минуты», — вспоминал Достоевский.

И все эти ужасные четверть часа Достоевский жил под несомненным убеждением, что через несколько минут он умрет.

Уже раздалось — «Целься». И солдаты подняли ружья...

И только тогда «ударили отбой». Им прочли помилование государя.

Достоевский вспоминал: «Весть о приостановлении казни воспринялась тупо... Не было радости возвращения к жизни... Кругом шумели, кричали... А мне было все равно, — я уже пережил самое страшное. Да, да!!! Самое страшное... Несчастный Григорьев (один из ожидавших  казни петрашевцев) сошел с ума. ...Как остальные уцелели? — Непонятно!.. И даже не  простудились».

 «Достоевский умолк, — вспоминает этот его рассказ писательница Е.Деткова-Султанова... И успокаивая его, Яков Полонский (знаменитый поэт) торопливо сказал: "Ну, все это было и прошло..." Прошло ли? — загадочно сказал Достоевский».

Не прошло. Навсегда мучительно осталось с ним. Как и то невыразимое счастье дарованной Богом жизни, которое охватило его уже потом — в камере. Когда прошел предсмертный шок и он до конца осознал — «Был у последнего мгновения и теперь еще раз живу!» (Достоевский).«Как он был счастлив в тот день... он такого не запомнит другого раза. Он ходил по камере и громко пел, все пел. Так он был рад дарованной жизни», — вспоминала Анна Григорьевна, его жена.

Вместо расстрела петрашевцев отправили на каторгу, в арестантские роты.

Петрашевский и после этого гиньоля остался насмешником. Когда на них надели одежду каторжников и кандалы, он оглядел всех и расхохотался: «Однако, друзья, как мы смешны в этих костюмах».

Достоевский получил 4 года каторги с лишением «всех прав состояния и последующей сдачей в солдаты». Каторгу Достоевский отбывал среди уголовных преступников.

КРАХ

Наведя порядок у себя дома, Николай занялся порядком в мире.

В 1853 году Николай привычно грубо вступился за права христиан в Палестине. Он потребовал от Турции особых прав для христиан — это был ультиматум. И когда турки не согласились, тотчас начал войну. Его войска быстро оккупировали дунайские княжества — Молдавию и Валахию. Но тут, к изумлению Николая, недавно спасенная им Австрия двинула свою армию на помощь Турции. Он приказал немедля уступить с Дунайских земель. Но было поздно. На Черном море появился флот англичан и французов. Только теперь он понял причину храброго отказа Турции. За Османской империей стояли европейские державы. Он попал в западню. И вместо того, чтобы он диктовал Европе правила жизни, объединившаяся против него Европа решила диктовать царю свои.

Против него выступила ненавистная Царю Франция, где правил племянник Бонапарта Наполеон III! Вместе с Наполеоном была Англия. И уж совсем подло повел себя австрийский император, которому Царь помогал подавить восстание в Венгрии. Он тоже был с его врагами!

Так началась Крымская война.

И армия, которую Николай считал сильнейшей в Европе, была стремительно разбита. Выяснилось, что его войска сражались против солдат Наполеона III оружием времен Наполеона I. Безнадежно устарел его флот. Оказалось, мощь его армии была лишь на парадах и в статьях послушных писак. Союзники высадили 60-тысячный франко-английский десант в Крыму и заперли его войска в Севастополе. «Империя фасадов» оказалась «колоссом на глиняных ногах».

Уже вскоре из окна кабинета любимой маленькой виллы «Александрия» государь мог наблюдать в бинокль вражеские суда совсем рядом — в «его Балтийском море»... И его семья каждый день видела этот его позор!

Только сейчас, впервые, Александр увидел: он, действительно, стал нужен отцу. Гвардия ушла на войну, и он, командующий гвардией, по приказу отца начал готовить резервистов. Союзники в любой день могли высадиться с кораблей на побережье и попытаться захватить Петербург. Александру с резервистами, возможно, вскоре придется защищать Балтийское побережье и столицу империи.

Проигрывая войну, Николай очень изменился. Гигант стал как-то горбиться и... очень помягчал. Он с готовностью выслушивал теперь семейные предложения. Великая княгиня Елена Павловна предложила отправить в осажденный Севастополь женщин — сестер милосердия вместе со знаменитым кудесником — хирургом Пироговым. И Николай согласился немедля. Вюртембергская принцесса спасла этим много жизней: Пирогов оперировал сотни людей, и 160 сестер милосердия трудились вместе с ним в поте лица.

И Николай решил продемонстрировать неблагодарной Европе: он остается рыцарем, вопреки предательствам вчерашних друзей. И царь отправляет Александра в осажденный Севастополь. В городе, превращенном в руины артиллерией союзников, Александр обязан был проконтролировать, должным ли образом обращаются с захваченными в плен врагами! В день приезда наследник увидел забавную картину. Ночью была буря — потонул английский корабль, перевозивший жалованье английской армии. И в перерывах между атаками наши солдатики ныряли в море и вылавливали английские деньги.

А потом он беседовал с пленными французами и англичанами. Они были довольны — говорили, что обращаются с ними хорошо. Но, когда он уже уходил, один французский офицер попросил разрешения поговорить наедине.

Француз сказал: «Ваше Высочество, мы просим только об одном: поместите нас отдельно от этих англичан!» Так в Европе «любили» друг друга!

И Александр убедился: эти европейские союзы, европейские дружбы — всегда временные! Понял он в тот приезд и главное: Севастополь —  важнейший русский порт на Черном море — обречен...

ПРОЗРЕНИЕ

И он все откровенно рассказал отцу. Это было ужасно — видеть слабость папа.

Как наполнялись слезами его глаза! «Этот гигант, столь нетерпимый к мужским слезам, теперь часто плакал сам» (фрейлина Анна Тютчева). Когда-то в бешенстве швырнувший на пол книгу маркиза де Кюстина, царь повторил в это время в своем дневнике почти дословно слова «негодяя»: «Вступая на престол, я страстно желал знать правду, но, слушая в течение тридцати лет ежедневно лесть и ложь, я разучился отличать правду от лжи».

Но если бы кто-нибудь посмел сказать ему прежде столь любимую им нынче — правду!

В конце концов, события добили его. И когда Николай заболел обычным гриппом, он отказался лечиться. После поражений своей армии он не хотел жить.

Впоследствии ходили слухи, будто, отчаявшись уйти из жизни от гриппа, император потребовал яд у своего лейб-медика Мандта. Maндт умолял его не делать этого, но император как всегда был неумолим. Он хорошо выучил всех: никто не смеет ослушаться. Во всяком случае, сразу после смерти Николая доктор Мандт поспешил оставить Россию.

Впрочем, скорее всего отравление — это легенда. Такая же, как об ушедшем в Сибирь Александре I. На самом же деле произошло нечто общее для обоих братьев. Николай, как когда-то его старший брат Александр I, попросту не захотел жить. И сдался смерти.

14 февраля 1855 года Николай велел сообщить двору о своей болезни. Теперь огромный холодный дворцовый вестибюль рядом с его кабинетом постоянно полон людей — статс-дамы, фрейлины, все чины двора, министры, генералы. Но будто никого — такая тишина! В сумраке тускло освещенного огромного вестибюля слышно только завывание ветра и дыханье безмолвной толпы. Стоят в ожидании развязки.  Близится к концу беспощадное царствование.

«ДЕРЖИ ВСЕ! ДЕРЖИ ВОТ ТАК!»

В своем кабинете на первом этаже Николай лежит на походной кровати, прикрывшись солдатской шинелью. Он больше никого не принимает, кроме жены и детей. Впервые все государственные бумаги носят к наследнику. И, к полному изумлению двора, апатичный Саша тотчас преобразился. Он теперь — сама энергия. Освобождение от воли очень любимого отца свершилось! Грядущая великая ответственность — тяжелая шапка Мономаха, которой венчались на царство русские цари — заставила действовать!

Александр заходит в отцовский кабинет. Умирающий император, как теперь повелось, уже не спрашивает о делах. Священник только что его исповедал. Вокруг кровати собрались императрица, его дети и внуки.

- Скоро ли? — обращается нетерпеливый умирающий к Мандту.

Мандт обещает скорый паралич легких.

Николай благословляет всех, причем каждого — отдельно. И с каждым, несмотря на возрастающую слабость, беседует. Благословляет Машу, жену наследника — он ее любил. Берет ее руку и взглядом показывает на императрицу, поручая ей жену. Благословив всех, он сказал: «Помните то, о чем я так часто просил вас: оставайтесь дружны».

Императрица была добра к нему до конца. Она говорит: «С тобой хотят проститься Юлия Баранова, Екатерина Тизенгаузен...» — перечисляет Александра Федоровна для благопристойности имена своих фрейлин. И заканчивает: «И Варенька Нелидова».

Николай поблагодарил ее взглядом и сказал: «Нет, дорогая, я не должен больше ее видеть, ты скажешь ей, что прошу меня простить, что я за нее молился... и прошу ее молиться за меня».

Подошла очередь Александра. Все отошли от кровати. Умирающий царь сказал: «Оставляю тебе команду не в надлежащем порядке... Оставляю тебе много огорчений и забот... — Он помолчал. И вдруг прежним звучным сильным голосом закончил: — Но держи все! Держи вот так!»

И крепко сжатым кулаком железной руки показал Александру, как следует держать Россию.

И вновь благость надвигавшегося конца вернулась к нему... — Теперь мне нужно остаться одному — подготовиться к последней минуте.

Как много дало им, остававшимся жить, это торжественное расставанье. Это станет одной из причин, почему Александр будет так бояться убийства. Он будет бояться исчезнуть из жизни вместо того, чтобы, как отец — удалиться с молитвой!

Фрейлина Анна Тютчева описывает, как по залам дворца, полном безмолвных ожидающих придворных, с распущенными волосами скиталась любовница умиравшего, не допущенная им к своей постели.

Увидев Тютчеву, Варенька Нелидова схватила ее за руку, судорожно, затрясла и проговорила: «Une belle nuit, une belle nuit». (Какая npекрасная ночь! Какая прекрасная ночь!). Она не сознавала своих слез, безумие овладело ее бедной головой. Она очень любила умиравшего государя.

В это время умирающий страшно хрипел... Прохрипел Мандту (по-немецки):

— Долго ли еще продлится эта отвратительная музыка? (Wird diese infame Musik noch lange dauern?).

Мандт обещал:

— Недолго.

Священник благословил умиравшего, осенив крестом. Царь сделал ему знак: тем же крестом благословить Александра и жену. До самого последнего вздоха он старался высказать семье свою нежность.

После причастия император сказал: «Господи, прими меня с миром»»! И успел еле слышно прохрипеть жене: «Ты всегда была моим ангелом-хранителем с того момента, когда я увидел тебя в первый раз и до этой, последней, минуты».

Больше он не говорил. Агония была быстрой. Он отошел. Тридцатилетнее железное царствование закончилось. Они все стояли на коленях вокруг кровати.

Когда Александр взглянул на отца, то был поражен — Николай удивительно помолодел, и черты казались высеченными из мрамора. Как опишет потом все та же Анна Тютчева: «Неземное выражение покоя и завершенности, казалось, говорило: я уже все знаю, все вижу». С колен Александр встал императором Александром II.

Когда он вышел из кабинета, услышал вокруг: «Да благословит Господь, Ваше Величество». Он попросил:

— Не называйте меня сейчас так: это еще слишком больно. Мне надо привыкнуть.

Во время похорон было очень солнечно. В Петропавловской крепости, в соборе, гроб стоял на подножии из красной парчи, под балдахином из парчи серебряной с горностаем.. И храм, пронизанный солнечными лучами, сверкал тысячами свечей... Новая императрица рассказала потом Анне Тютчевой: в ту минуту, когда должны были закрыть гроб, вдовствующая императрица положила на сердце Николая крест, сделанный из мозаики храма святой Софии в Константинополе. Она хотела верить: освобождение Константинополя и братьев-славян от турок, мечта, ради которой воевал ее рыцарь, осуществится. Брат Костя первым присягнул Александру, чтобы развеять слухи об их соперничестве. Перед присягой они бросились в объятия друг другу и оба горько плакали об отце. Костя сказал:

— Я хочу, чтобы все знали, что я первый и самый верный из твоих подданных.

Да, соперничество было, но смерть и слова отца навсегда примирили. Теперь они были вместе. И будут вместе до самого конца.

После похорон начался перезвон церковных колоколов, закончившийся артиллерийским салютом в честь нового императора. Этот праздничный салют как бы напоминал о тех страшных выстрелах пушек, сопровождавших вступление отца на трон. Напоминал, что с походами гвардии на дворец — покончено. И это все — благодаря отцу. Гвардия навсегда была устранена от вмешательства в дела династии.

Первый раз почти за полтора столетия престол передавался в совершенном спокойствии.

Император Александр II со всем многочисленным семейством вышел к народу на балкон Зимнего дворца — над Салтыковским подъездом (через этот подъезд был вход в личные апартаменты императорской семьи). Тринадцатилетний цесаревич Николай, одиннадцатилетний Александр и дальше мал мала меньше: девятилетний Владимир, шестилетний Алексей, трехлетняя Мария вместе с императрицей окружали нового императора.

Сюда — на балкон над Салтыковским подъездом — он будет выходить после каждого покушения.

Через этот подъезд через четверть века внесут его окровавленное тело.

Часть вторая. ИМПЕРАТОР

Глава пятая. ВЕЛИКОЕ ВРЕМЯ

ОТТЕПЕЛЬ

Почти четыре десятилетия Александр находился за кулисами истории. И только теперь, заканчивая тридцать шестой год своей жизни, вышел на политическую сцену. Но зато вышел в желаннейший момент для любого нового правителя: русское общество поняло — так больше жить нельзя. Как ни трудно ему было признать, но после похорон отца нечто тяжелое спало со столицы... Кончился какой-то гнет. И с него этот гнет тоже сняли. Похоронили не государя, но целую эпоху.

И все та же фрейлина Тютчева записала об умершем: «Его безумно жаль, Царствие ему Небесное. Но он пожал то, что посеял. Ведь все последнее время занимался он не своей родиной, а каким-то "поряд­ком в Европе", и народы считали его деспотом».

Был февраль, но вдруг наступили столь редкие в Петербурге очень сол­нечные дни.

После похорон они сидели с женой и Костей и подводили итоги. Отец, и вправду, оставил команду в ужасном непорядке. Казна пуста, армия беспомощна, вооружение — допотопное, паровой флот в Рос­сии не существовал. По всей Европе отменили телесные наказания, в России секли, и беспощадно. Куда ни кинь взгляд, всюду — плохо, по­всюду — гниль. Крепостное право, забытое в Европе, дикий феодаль­ный суд, где судили чиновники, причем часто в отсутствие тяжущихся сторон, где все решали взятки.

Прямолинейный, пылкий Костя предлагал немедля объявить обществу о разрыве с прошлым — о начале коренных реформ. Но молодая императрица высказала мысль Александра: «Всюду крах, но мы вынуждены будем сейчас молчать. Надобно щадить честь и память». Более того, Александр решил: сначала поставим памятник папа, потом... начнем реформы».

Памятник отцу поставили рядом с площадью, где Николай разгромил мятежных декабристов. И начали готовиться к другому великому событию.

 Хотя Александр, кроме бессловесной покорности отцу, ничем себя не проявил, но, как всегда в России, после смены правителя в обществе родились великие надежды.

Лев Толстой, переведшийся с Кавказа в Крымскую армию, писал в осажденном союзниками Севастополе: «Великие перемены ожидают Россию. Нужно трудиться, мужать, чтобы участвовать в этих важных минутах в жизни России».

Но наш скептик Чаадаев не поверил. Его раздражал этот вечный русский «покорный энтузиазм». Именно тогда появился у Чаадаева весьма эксцентрический жест. Он попросил у врача рецепт на мышьяк для крыс. И каждый раз, когда кто-то при нем начинал говорить о надеждах на нового императора, вынимал из кармана рецепт яда и молча показывал.

 Между тем первые благодетельные шаги были сделаны и тотчас.

Александр не забыл встречи с декабристами. После 30 лет заключения и ссылок оставшимся в живых декабристам было разрешено вернуться. И они вернулись — вчерашние блестящие гвардейцы, нынче — больные старики. Последовали и первые либеральные изменения в цензуре.

Недвижная, навечно замерзшая река вдруг шумно тронулась. Начал­ся ледоход. Общество, доселе покорно молчавшее, громко заговорило. И все осуждали прошлое, и все требовали реформ. Публично клеймили казнокрадство, достигшее к концу прошедшего царствования небывалых размеров. Петиции с предложениями рекой полились во дворец. "Здесь, в Петербурге, общественное мнение расправляет все более крылья... Все говорят, все толкуют вкось и вкривь, иногда и глупо, а все-таки толкуют. И через это, разумеется, учатся. Если лет пять-шесть так продлится, общественное мнение, могучее и просвещенное, сложится. И позор недавнего безголовья хоть немного изгладится", -  писал К. Кавелин в письме к другому известному публицисту М. Погодину.

И тогда же писатель Н. Мельгунов объявил, что верит — при новом царе должна, наконец-то, появиться европейская «гласность». И отец фрейлины Анны Тютчевой, наш замечательный поэт Федор Тютчев при­ветствовал первые распоряжения Александра знаменитым определе­нием «Оттепель».

«Вечный Полюс» начал оттаивать.

Гласность и Оттепель — оба эти слова станут ключевыми и будут передаваться в наследство всем будущим русским перестройкам. Прав­да, вместе с граблями, на которые всегда наступает Россия в дни реформ.

В это время в обществе начинает упорно циркулировать фраза, кото­рую будто бы сказал умирая Николай I: «У меня было два желания: освободить славян из-под турецкого ига и освободить крестьян из-под власти помещиков... Первое теперь невозможно, но второе — освобо­дить крестьян — я завещаю тебе».

Фразу упорно распространяют в обществе. Видимо, так Александр и брат Костя начали готовить общество к величайшему перевороту в русской жизни. Консерватором предлагалось поверить, что грядущий переворот — не новомодная мысль новых людей. Это — завещание самого Николая I.

 ПОЗОРНЫЙ МИР

 Но вначале надо было кончать с войной.

Новый император решил опять отправиться в Севастополь, чтобы еще раз выяснить, можно ли продолжать войну.

Императрица предложила перед поездкой в Крым посетить Троице-Сергиеву лавру и поклониться нетленным мощам святого преподобного Сергия Радонежского. Она верила в силу святых мощей отстоять Севастополь.

Фрейлина Анна Тютчева была в ее свите. В это время Анна влюблена в императрицу, как традиционно бывали влюблены в старших институток младшие воспитанницы.

Тем не менее Анна не без сарказма описала эту поездку. И в иронии был «вольтерьянский» голос нового поколения.

«Император, Государыня, свита приехали в Троице-Сергиев монастырь. В великолепном Соборе отслужили длиннейший молебен. Правда, речь митрополита была еле слышна за наглым говором свиты. П чего Государь и Императрица прикладывались ко всем древним иконам и мощам святых, которых, оказалось, в монастыре превеликое жество... Митрополит еле держался на ногах, но императрица была неутомима. После молебна попросила отвезти ее в знаменитые пещеры. В пещерах их встретил юродивый — с опухшим от водянки лицом и мутным взглядом..

— Слава Богу! Это истинно православная государыня, — сказал сопровождавший митрополит уже еле слышно. Он совсем потерял голос от речей и молитв».

В полночь императрица повела государя в древнюю церковь, тускло освещенную лампадами. Они долго молились у раки с мощами преподобного Сергия.

Но Севастополь Александру пришлось сдать.

Год с лишним под адским пушечным огнем держался город. И воевавший в Севастополе Лев Толстой описал войну, ставшую бытом осажденного города:

«Раннее утро... доктор уже спешит к госпиталю; где-то солдатик вылез из землянки, моет оледенелой водой загорелое лицо и, оборотясь на зардевшийся восток, быстро крестясь, молится Богу; где-то высокая тяжелая телега со скрипом потащилась на кладбище хоронить окровавленных покойников, которыми она чуть не доверху наложена»... «На нашем бастионе и на французской траншее выставлены белые флаги, и между ними в цветущей траве собирают изуродованные трупы и накладывают на повозки. Ужасный, тяжелый запах мертвого тела наполняет воздух. Люди говорят друг с другом мирно и благосклонно, шутят, смеются... Но перемирие объявлено лишь для уборки трупов. И вновь возобновилась пальба».

Когда Севастополь пал, союзникам досталась груда руин и земля, щедро политая кровью. Десятки тысяч русских солдат и их врагов лежали в севастопольской земле.

Родственник царя, голландский король, «имел в это время гнусность послать два ордена»: Александру II — по случаю восшествия на престол, и другой орден Наполеону III — по случаю взятия Севастополя. Мать короля, тетушка Александра II, из протеста даже покинула Нидерланды и направилась в Россию. Протест тетушки был великодушен, но, к сожалению, тетушка была весьма неуживчива, и иметь ее навсегда под боком оказалось хлопотно.

«Севастополь не Москва... Хотя и после взятия Москвы мы потом были в Париже», — так Александр объявил народу.

Но сам уже понял — продолжать войну невозможно. На море у него не было современных судов, на суше не было дальнобойных ружей и скорострельной артиллерии. Но и допотопное оружие в армию не поступало. Павел Анненков, известный публицист и автор знаменитых мемуаров, писал: «Грабительство... приняло к концу царствования римские размеры. Чтобы получить для своих частей полагающиеся деньги на оружие, командиры давали казне взятки — восемь процентов от суммы. Взятка в шесть процентов считалась любезностью».

Впрочем, взяточничество и воровство «римских размеров» было повсюду. Во время коронации всю площадь перед Кремлем традиционно покрывали красным сукном. Но когда начали готовить его коронацию, оказалось, что почти все сукно украдено со склада.

При такой насквозь прогнившей системе воевать было нельзя. Надо было сначала восстановить порядок и могущество. Но для этого нужен был мир.

И Александр решился.

В 1856 году в ненавистном его отцу Париже Александр II заключил мир.

Во главе делегации он послал князя Алексея Орлова. Четыре десятка лет назад командиром конногвардейского полка князь Орлов вошел в Париж вместе с Александром I. Его палатка стояла тогда на Монматре... Теперь князь Орлов должен был напомнить Наполеону III о победах русского оружия над самим Наполеоном Великим. Напомнить племяннику о судьбе его дяди.

Князь был воплощением воина. Гигант-конногвардеец с огро ными седыми усами, увешенный наградами за победы над французами поразил тогда Париж. Он усердно выполнял задание царя: демонстрировал новое направление русской политики — обнимался с французскими генералами, презирал предателей австрийцев и был весьма холоден с англичанами.

Наполеон III в ответ был нежен с Орловым. Однако проигравшую Россию он не пощадил. Французский император и его союзники заставили Александра заключить тяжелый мир. Практически Россия теряла Черное море, завоеванное когда-то великой прабабкой... Теряла весь его восточный берег (крепость Карс и часть Бессарабии) и право держать в Черном море военный флот и строить крепости на его берегах. Черное море было важнейшим для русской экономики. Через его порты шло четыре пятых главного для России экспорта пшеницы.

Теряли и право быть протекторами покоренных Турцией славянских народов. И следовательно — давнюю мечту русских царей о возрожденной Византии, о Великой Славянской Империи.

Заключая мир, он как бы предавал крест отца, положенный в гроб. Но не было иного выхода.

При дворе осуждали (конечно же, шепотом) Парижский мир. Рассказывали о негодовании в армии. Фрейлина Тютчева в дневнике цитирует некоего «скромного офицера, возмущенного миром: «Мы бы с радостью умирали за царя и Россию. Пусть Государь скажет нам словами Александра I Благословенного: "Пойдем в Сибирь, а не уступим врагу"».

Но в это же самое время будущий муж Тютчевой, знаменитый публицист славянофил Иван Аксаков, писал отцу: «Если вам будут говорить с негодованием о позорности мира, не верьте. За исключением очень и очень малого числа, все остальные радехоньки...»

ЕВРОПЕЙСКИЙ ВЕЛЬМОЖА

Сразу после заключения Парижского мира, как бы подчеркивая новый этап в русской политике, он назначил нового министра иностранных дел.

Им стал князь Александр Горчаков. Горчакову — под шестьдесят. Как и остальным министрам, которых он призвал в это время реформировать Россию. Все эти сановники воспитаны во времена его отца. Отец научил их беспрекословному повиновению. И это ему сейчас очень подходило.

Впрочем, Горчаков стоял от них особняком.

Потомок древнего рода, князь Горчаков учился в Царскосельском лицее в одно время с нашим великим поэтом. «Питомец мод, большого света друг, обычаев блестящих наблюдатель», — писал о нем Пушкин.

Уже в двадцать лет с небольшим Горчаков начинает делать блестящую карьеру. Он состоял при русском министре иностранных дел графе Нессельроде, присутствовал вместе с ним на всех конгрессах «Священного союза» — монархов, победивших Наполеона. Был в курсе всех хитросплетений тотчас же начавшейся борьбы вчерашних союзников за первенство в Европе.

Но Горчаков смел игнорировать некоторые обязательные правила тогдашней русской жизни... К примеру, когда всесильный глава Третьего отделения граф Бенкендорф приехал в Вену, Горчаков был тогда русским посланником при венском дворе. И он нанес обязательный визит главе тайной полиции. Бенкендорф попросил блестящего дипломата... заказать ему обед.

— Коли вам нужно заказать обед, здесь принято обращаться к метрдотелю. — И Горчаков позвонил в колокольчик... Бенкендорф был искренне изумлен. Ибо это было общество рабов. Все вместе были рабами императора. А далее каждый низший по званию обязан быть рабом своего начальника.

Инцидент стал известен в обществе, и за Горчаковым укрепилась опасная репутация — «держится как европейский вельможа». И за «негибкость хребта», не умеющего вовремя угодливо сгибаться, блестящая карьера остановилась...

Но все это время Горчаков блистал остроумием в петербургских салонах. Он был мастер светской беседы, напоминавшей о временах принца де Линя и французских салонах галантного века. Правда, его слишком изысканный французский, как и его бархатный жилет и длинные сюртуки, казались уже несколько старомодными.

И вот теперь — новый взлет карьеры старого дипломата. Став министром иностранных дел, князь Горчаков поклялся, увидит отмененным позорный Парижский трактат. То же обещал романовской семье и Александр.

А пока была провозглашена новая политика, от которой мог перевернуться в гробу его отец.

Главным пунктом провозглашалось — невмешательство России в европейские дела.

«Защита интересов подвластных Государю народов не может служить оправданием нарушением прав чужих народов», — написал Горчаков в знаменитом циркулярном письме посольствам и миссиям 21 августа 1856. Политика «европейского жандарма» ушла в прошлое. «Это не значит, что Россия обиженно отказывается от голоса в европейских международных вопросах, — объяснял Горчаков, — но сейчас она собирается с силами для будущего».

«La Russie ne boude pas — elle se recueille». («Россия не сердится, Россия сосредотачивается».) Фраза стала знаменитой в Европе.

При этом царь и Горчаков сформулировали: «Долгое время императорский кабинет был скован традиционными воспоминаниями и родственными связями, которые, к сожалению, лишь для России были священными. Война вернула России свободу действий»... «Все, кто причиняют России зло — враги России, независимо от того как их зовут. Теперь вместо «традиционного союза» — с Австрией (выступившей на стороне его врагов) и родственных связей с «дорогим дядей и другом» (как обращался царь в письмах к прусскому королю), новый государь  принимает французского посла Морни. Морни очарован. И вот уже новый царь решает встретиться со вчерашним заклятым врагомНаполеоном III, столь ненавистным покойному отцу. Встречу устраивает вюртембергский король, пригласив обоих на свое семидесятилетие. И в русской публицистике появляются забавные пробонапартистские идеи. Пишут, что уничтожение империи Наполеона I было ошибкой Александра I. И что многие тогда советовали царю изгнать Бонапарта из России и на этом остановиться. После чего дать Бонапарту возможность разбить немцев и англичан. И затем договориться с ослабевшим Бонапартом, поделив с ним весь мир на две части, как и предлагал Бонапарт. Весь Восток, Турция, славянские народы, Константинополь могли стать русскими. Но Александр I возмечтал въехать в Париж на белом коне — стать освободителем Европы. «Ну и что получила в итоге Россия? — спрашивал наш публицист. — На второй день после победы Европа забыла все, что для нее сделала Россия. Нет, никогда Европа не будет нам благодарна. Русские для Европы - вечные скифы, варвары. И это Россия еще раз увидела в Крымской войне».

ПРОТИВ КОГО ДРУЖИТЬ БУДЕМ?

Ему минуло 37 лет. Новый император в расцвете сил и романовской красоты.

Знаменитый французский писатель-романтик Теофиль Готье, увидевший его среди великолепия дворцового бала, с восторгом поэта описал императора:

«Изумительно правильные черты, будто высеченные скульптором. Высокий красивый лоб... Нежное, мягкое выражение лица, большие  голубые глаза... очертания рта напоминают греческую скульптуру».

Но вот совершенно иной портрет... Глаза и вправду «большие, голубые, но маловыразительны». Да и с чертами лица не получилось. «Его правильные черты лица становятся неприятны, когда он считал себя обязанным принимать торжественный или величественный вид».

Это напишет все та же наша постоянная свидетельница, фрейлина Анна Тютчева.

Почему такая разница? У придворных, знавших покойного государя, свое понятие о красоте царей. Это, прежде всего, «царственный взгляд». Тот беспощадный, ледяной взгляд Николая I, от которого трепетали придворные. Русский государь должен быть прежде всего грозен.

«У нас царь не механик при машине, но пугало для огородных птиц", - писал наш великий историк Ключевский. К разочарованию двора новый государь царственным взглядом не обладает. И когда пытается изобразить его — надеть маску отца, -  становится смешон...

Двор все время сравнивает его с покойным императором, и новый царь все больше проигрывает. Государь «слишком добр, слишком чист, чтобы понимать людей и править ими» (фрейлина Анна Тютчева).

Уже первые шаги государя вызывают скрытый ропот придворных. Опытный двор верно оценил появившиеся слухи, будто покойный император завещал отменить крепостное право. Придворные обеспокоились — неужели всерьез новый царь решится на это опасное безумие. Но двор не спрашивают. Как приучил Александра отец, все должно решаться в царских апартаментах. Покойный император отлично выучил двор. Никто не смеет не только осуждать, но даже обсуждать поступки государя. Прошли времена походов гвардии, исчезли удалые авантюристы XVIII века. Остались только послушные подданные. Поэтому был найден совсем иной персонаж для негодования двора. Это Эзоп — великий князь Константин. «Демон-искуситель нашего доброго Государя» (фрейлина Мария Фредерикс).

Теперь все, против чего негодует двор, будет приписываться Константину — его пагубному влиянию на «добрых и чистых» императора и императрицу. В том числе и заключение «позорного мира».

Итак, с самого начала был найден ответ на главный вопрос двора: против кого дружить будем?

«Константин сердился на тех, кто недоволен миром, — пишет Анна Тютчева. — ...Что касается Государя и Государыни, они ему верят безгранично. И когда они говорят «Великий князь Константин так говорит» — они считают, что приложили печать к своему решению!».

Вот так после смерти Николая начинает возникать незримая и опасная "ретроградная оппозиция", как назовет ее сам великий князь Константин Николаевич.

ИСЛАМСКИЕ ДЕЛА. КОНЕЦ ВЕЛИКОГО КАВКАЗЦА

Между тем "добрый и чистый" принялся за военные дела. Закончив Крымскую войну, Александр возобновляет кровавую войну на Кавказе. И здесь он жаждет взять некоторый реванш за крымское. поражение. Русские войска разворачивают масштабные военные действия, и положение армии Шамиля быстро становится катастрофическим.

Одна из причин падения Шамиля была парадоксальна. Если прежде ислам был его главным помощником, теперь религия начинает стремительно ослаблять его армию. Ибо главная идея — священная борьба с неверными — начинает отступать под натиском нового религиозного течения.

Это учение, названное «зикризмом» (вариант «суфизма») призывало воинов-мюридов перенести газават (священную войну) внутрь себя. Сражаться не с русскими, а с пороками собственной души... Он призывает к смирению и самосовершенствованию. Конечно же, он ставит границы смирения: «Если ваших женщин будут насиловать или заставлять вас забыть язык и обычаи, подымайтесь и бейтесь до смерти»...

Измученные десятилетиями кровавой войны, гибелью мужчин, тоскливым ощущением тщетности борьбы с гигантской империей, горцы все больше прислушиваются к странным призывам. Новое учение начинает стремительно подрывать дисциплину, ослаблять армию Шамиля.

Шамиль жестоко наказывает сторонников учения. Но вскоре приходиться понять — горцы уже не с ним. Не с ним — и «низы», и «верхи». За годы борьбы в иммамате появился обеспеченный класс — чиновники. И они не желают приносить приобретенное богатство в жертву явно проигранному делу. Шамиль, обогативший элиту, мешает ей сохранить нажитое.

Русские войска переходят в наступление. Контролируемая Шамилем территория катастрофически сужается. К лету 1859 года Шамиль безвозвратно потерял Чечню и почти весь Дагестан. Силы мюридов тают на глазах. В конце июля, когда Шамиль занял круговую оборону высоко в горах — в ауле Гуниб, с ним оставалось четыре сотни воинов. Все, что сохранилось от огромной армии. К середине августа русские поднялись в горы, и аул Гуниб был окружен. Но главнокомандующий, князь Александр Барятинский отлично понимал, какова будет цена штурма, сколько его солдат полягут здесь в горах, под самыми небесами. Князь предложил Шамилю добровольно сложить оружие. Взамен гарантировал безопасность имаму, его семейству и всем находившимся при нем мюридам. Обещал даже свободный отъезд в Мекку, если Шамиль пожелает.

Но Шамиль не верил в прощение. Сам он никогда не прощал своих врагов. Он решил сражаться до конца. Но уже вскоре понял — в бой вести некого... Ни его сыновья, ни мюриды, ни жители аула не хотели погибать. Плач женщин, умолявших не погубить их, дал ему возможность сохранить честь и достоинство. Теперь он сдавался ради них. И, побеседовав с Аллахом, имам Шамиль вышел к князю Барятинскому. Он сказал коротко: «Я признаю власть Белого Царя и готов верно служить ему».

Вместе с гаремом имама привезли в Петербург. Когда его везли, Шамиль был потрясен размерами империи. Только теперь он понял, с кем воевал.

Его привезли во дворец. В белоснежной чалме он стоял посреди парадной дворцовой залы: поджарое тело воина, узкое лицо с хищным клювом-носом. Несмотря на возраст и девятнадцать ран, он казася куда моложе своих лет. Волосы темно-русого цвета, лишь слегка схвачены сединой, лицо с нежной белой кожей обрамлено большой бородой, искусно окрашенной в темно-красный цвет. Четверть века крови принес России этот человек. Русские войска потеряли больше ста тысяч человек. Несмотря на обещание, Шамиль ожидал, что его отправят в Сибирь или заключат в каменный мешок. Или публично казнят.

 Но Александр был рыцарем. И он обнял пленника — этого великого воина. Приказал одарить его деньгами и шубой из черного медведя. Жены Шамиля, его дети — все получили подарки. И Шамиль

И Шамиль был сражен великодушием царя. Александр пленил его по-настоящему.

Император велел отправить его в небольшой городок Калугу. Вместе с ним туда отправились родственники, сыновья, гарем. Среди его жен была горская еврейка ослепительной красоты. Александру рассказали, что восхищенный ее красотой Шамиль попросту отнял ее у отца. Теперь, по просьбе ее отца и брата, государь велел спросить у красавицы — не хочет ли она вернуться в отчий дом? Она ответила, что могла бы оставить повелителя Кавказа, но побежденного мужа не покинет никогда.

Шамиля содержали как самого почетного пленника. Он совершал прогуляки по городу в открытой коляске, запряженной четверкой лошадей. В белой чалме, медвежьей шубе и желтых сафьяновых сапогах, он потрясал провинциальную Калугу.

Через несколько лет Шамиль попросился в Мекку. Он написал Александру: «Будучи дряхл и слаб здоровьем, боюсь расстаться с земною жизнью, не выполнив моего святого обета...»  Его выпустили, хотя и не сразу. Смерть настигла старого воина по пути в Мекку. В течение пяти лет, последующих за пленением Шамиля, весь Северный Кавказ был окончательно присоединен к России.

ПОГОДА НА ЗАВТРА

-Пленение Шамиля подсластило Крымское поражение. Впрочем, и до этого был впечатляющий успех — новый царь сумел отобрать у Китая ценный Уссурийский край, потерянный когда-то Россией. Теперь вся территория Тихого океана вдоль границ Сибири — бесценная вековая тайга, высоченные кедры, леса, полные дикого зверя — драгоценной пушнины — стала частью России. И завоеванный Кавказ удобно лежал в подбрюшье великой империи.

В его кабинет принесли новую карту России. Необъятная империя простиралась на карте. Здесь не заходит солнце...

Но надо было двигаться дальше. Пока у него связаны руки в Европе, его путь лежал в Среднюю Азию. Завоевать среднеазиатские ханства, страну «Тысячи и одной ночи», продвинуться к самой Индии, к Афганистану и Персии... И пусть англичане с ужасом вспомнят, как они посмели победить его отца.

А потом, покорив Среднюю Азию, собраться с силами и вернуть себе Черное море. И далее — поход на Турцию, освобождение славян. И станет явью мираж великой славянской державы — мечта отца. Крест, положенный в гроб отца, — этот крест лежит и на его сердце!

Великие мечты! Когда-то Наполеон пугал Европу русской угрозой. Грубо предупреждал, как будет страшно, если в России «родится царь с большим х...м».

Но для наступления великого времени нужны сначала великие реформы. И он их начинает.

ДВУЛИКИЙ ЯНУС

у Достоевского есть описание, как фельдъегеря возили царску почту. Ямщик сидит на облучке, песней заливается, а фельдъегерь едет сзади — кулаком по затылку — хрясть, и побыстрее побежала тройка. А фельдъегерь, будто разум у него выбивая, кулаком — бац! Бац| И покорный, безответный ямщик с той же яростью передает эти удары несчастным лошадям. И вот уже летит вперед иссеченная плетью тройка. Чтобы стать от этих постоянных побоев стремительной птицей.

«Птицей-тройкой» назвал Россию Гоголь.

Именно так гнали вперед нашу «Птицу-тройку» великие реформаторы Иван Грозный и Петр Великий.

Но у Александра нет азиатского, зверского характера этих царей, тысячами убивавших и ссылавших противников своих нововведений. Но ему пока и не надо. Страх, привычку к повиновению, холопство перед государем — все это сделал нормой жизни его отец. И этого страха, этой всеобщей покорности достаточно, чтобы провести самые смелые преобразования. Пока — достаточно.

Александр II — реформатор нового для России типа. Этакий двуликий Янус, одна часть головы которого старается смотреть вперед, но другая все время с тоской глядит назад. Именно таким будет в России Михаил Горбачев.

ЦАРЬ-ОСВОБОДИТЕЛЬ

Первой реформой Александра должно было стать воистину невероятное. Он задумал отменить крепостное право.

Еще его прабабушка Екатерина II знала, что крепостное право лучше отменить. Но она также знала и говорила, что в России «лучшее — враг хорошего». И не отменила. И дядя его — Александр I знал. Это был любимейший его проект — отмена крепостного права. И он благодарил нашего великого поэта за «Деревню»: «И рабство, павшее по манию царя».

Но, поблагодарив, рабство не отменил. Ибо верил не пылкому поэту, а умнейшему Жозефу де Местру. Посланник Пьемонта, много лет проведший в России, говорил: «Дать свободу крестьянину в России — это как дать вина человеку, никогда не знавшему алкоголя... Он станет безумным».

И отец нашего героя, Николай I, тоже понимал, что крепостное право отменять надо. Но дальше запрещения продавать отдельно членов крепостных семей не пошел и крепостное право не отменил.

Все они, понимая экономическую выгоду отмены крепостного права, тревожились об ущербе политическом. В самодержавной империи должна была быть гармония. Последний царь Николай II в анкете справедливо указал род занятий русских царей — «Хозяин земли русской». Внизу — рабство крестьян, наверху — рабство придворных и чиновников... Рабы при хозяине. Гармония. Как писал современник Александра II Чернышевский: «Все рабы — снизу доверху».

Но Александр II решился взорвать тысячелетнюю гармонию. Задумал уничтожить рабство крестьян — этот становой хребет вековой русской жизни. Крепостное право — эти милые сердцу идиллические помещичьи усадьбы с патриархальным бытом, великим хлебосольством, где, правда, трудились бесправные рабы! И просвещенные русские помещики, эти почитатели Вольтера и Руссо, собиравшие в поместьях бесценные библиотеки, покупали, продавали, проигрывали в карты своих крепостных крестьян, порой меняли на охотничьих собак, понравившихся у соседа, и беспощадно секли их на конюшнях.

Как писал поэт-гусар Денис Давыдов:

А глядишь: наш Мирабо старого Гаврилу
За измятое жабо хлещет в ус да в рыло.

Законы религии попирались каждый день. Разврат с крепостными красавицами, гаремы из крепостных девок — это в обычае. И дети этих связей весьма редко усыновлялись. Как правило, незаконные  помещичьи дети от крепостных становились слугами, точнее, рабами своих братьев — детей законных.

Но зато при этом положении государству не нужны были ни суд, ни многочисленная полиция для крестьян. Помещик был судьей и полицейским. Он следил за своими крестьянами... Из крепостных крестьян набиралась наша миллионная, битая шпицрутенами, крепостная армия. Правда, некогда она победила Наполеона, но сейчас была повержена, доказала свою немощь.

И Александр решился взорвать эту, освященную веками русскую жизнь. Но, взрывая, понимал: придется создавать все заново — управление крестьянами, новый суд, новую армию. Впереди была опасная неизвестность.

23 миллиона крепостных рабов с надеждой ждали его решения.

С надеждой — ибо слух уже прошел. Хотя все размышления власти были окружены, как и положено в России, строжайшей тайной. Но как уже цитировалось: «В России все — секрет, но ничего не тайна».

Из-за границы государь получает послание от ненавистного отцу Александра Герцена.

Новый император уже успел испытать могущество Герцена. Вступив на престол, Александр тотчас повелел доставить ему «Записки» прабабки Екатерины. Их не разрешал ему читать отец, и теперь Александр и императрица пылали нетерпением — прочесть скандальное сочинение, которым так восхищалась «Семейный ученый» — великая княгиня Елена Павловна.

"Записки» Екатерины Великой находились в секретном хранении — в Москве. Их тотчас доставили в Петербург. Александр прочел и понял ярость отца. И, запечатав своею печатью, повелел продолжать хранить их в строжайшем секрете. Но уже вскоре после царского чтения Герцен опубликовал столь охранявшиеся «Записки»! (Впоследствии оказалось, что пока «Записки» возили из Москвы в Петербург и обратно, молодой архивист Бартенев тайно сумел сделать копию и отвез ее в Лондон — к Герцену! Он хотел, чтобы рукопись стала достоянием историков!).

И вот теперь Герцен, этот враг империи, обратился к царю. Герцен призывал его: «Смойте позорное пятно с России. Залечите рубцы от плетей на спинах ваших братьев. Избавьте крестьян от крови, которую им непременно придется пролить...»

И это была не пустая угроза. Еще ничего не началось, а крестьяне, разбуженные слухами, начали волноваться — требовать воли. Третье отделение сообщало, что волнуются также и дворяне. И он решился — он начал говорить.

В марте 1856 года в Москве, в Дворянском собрании, в переполненном зале царь сказал:

- Я решил это сделать, господа. Если не дать крестьянам свободу сверху, они возьмут ее снизу.

Так император всея Руси повторил и мысль самого ненавистного из эмигрантов, и слова, которые глава Третьего отделения когда-то писал его отцу Николаю.

Правда, тут же Александр добавил, что это произойдет «совсем не сегодня». Он колебался.

Это одна из главных черт характера нового императора. Уже решившись на что-то важнейшее, он обожал... колебаться! Ему было необходимо, чтобы окружение молило его сделать то, что он сам уже хотел сделать. Это как бы избавляло его от ответственности за последствия. Он перекладывал ее на плечи уговаривавших и мог впоследстви винить их — за неудачу своего решения!

И троица сподвижников его уговаривает. Эта святая троица — Костя-Эзоп, «Семейный ученый» — великая княгиня Елена Павловна и, конечно же, императрица, за полтора десятка лет совместной жизни хорошо изучившая его характер.

Императрица очаровательна. И хотя легочная болезнь наступает и медик доктор Боткин настойчиво предупреждает об опасности, только хохочет и молится. Все у нее тогда было вперемежку: смех и слезы, благоразумие и сумасбродство, немецкая мелочность и расточительность, доброта и постоянное желание подтрунить над ближними, молитвы, посты... и спиритические сеансы! Но при всем этом у нее неукротимая немецкая воля. И она страстно выполняет то, что сейчас ждет от нее Саша (так она называет императора). Не дает ему отступить. Она настаивает: Саша должен покончить с крепостным рабством.

Не отходит от императора и брат Костя. Он видится с ним каждый день. Императора не оставляют даже в Германии, в тихом Эмсе. Александр исправно ездит на воды. Там рядом с ним оказывается великая княгиня Елена Павловна — третий страстный фанатик реформы. Великая княгиня предлагает подать пример. До принятия великого закона она готова освободить 15 тысяч своих крестьян. И вот, наконец-то, в конце 1856 года он объявляет: его окончательно убедили. Теперь «нерешительный» Александр имеет право стать твердым как кремень. Теперь он неумолим — как отец.

НАШИ ЛИБЕРАЛЬНЫЕ БЮРОКРАТЫ

Костя должен возглавить всю работу по реформе, но кто будет помогать Косте? Ведь сановники отца — сплошь ретрограды. Их именуют «потерянным поколением», от них нечего ждать. И вправду нечего ждать, пока... Пока не приказал царь!

И вот царь приказал. И тотчас образуется кружок «либеральных бюрократов», готовых осуществлять реформы. Оказывается, многие николаевские сановники просто мечтали стать либералами. Только прежний государь не позволял. Новый позволил. И тотчас стали! Все, как случится в России во времена Горбачева.

И старый вельможа Ланской, назначенный министром внутренних дел, и ненавидевший прежде идею отмены крепостного права граф Ростовцев, и генерал-губернатор Петербурга князь Суворов, и даже шеф Третьего отделения князь Василий Долгоруков — все они теперь — либеральные бюрократы. Либералами быть теперь модно! Ибо так хочет царь. Но вместе с либералами по приказанию появляются либералы по призванию.

В салоне великой княгини Елены Павловны исправно появляются братья Милютины. Их предок был истопником в царском дворце. При дворе язвят, что его обязанностью было растопить камин на ночь, а потом почесать пятки (любившей это перед сном) императрице Анне Иоанновне и ее любовнику Эрнсту Бирону, почивавшему часто с императрицей. И вот теперь, в середине XIX века потомки истопника, ставшие важными сановниками, — главные деятели грядущих реформ.

Но кровь истопника играет, и блестящий чиновник министерства внутренних дел Николай Милютин произносит в салоне великой княгини страстные монологи о жадном дворянстве, не желающем понимать нужды своей страны.

ЯВЛЕНИЕ ПОКОЙНОГО ИМПЕРАТОРА

Салоны становятся модны в Петербурге. Салон великой княгини Елены Павловны, где много музицируют и все время говорят о политике. Салон императрицы Марии Александровны, где опять же много музицируют и еще больше говорят о политике. Но во всех петербургски салонах есть еще одна тема, которая беспрерывно обсуждается и никого не оставляет равнодушным. Это — духи.

В 60-е годы дворцы Романовых — во власти спиритических сеансов. Общение с духами весьма органично в этих дворцах, где бродят неприкаянные тени убиенных императоров. Главный энтузиаст общения с духами — жена брата Кости, великая княгиня Александра Иосифовна.

Эту красавицу, похожую на средневековый портрет Марии Стюарт, весьма часто посещают видения (перед смертью Николая I ей дважды являлся таинственный белый призрак). Да и ее муж, известный скептик Костя-Эзоп, отдает дань увлекательному и трудно объяснимомому занятию.

Впрочем, для нового императора — это не просто дань моде. Решившись на великую реформу, совсем не лишнее сейчас побеседовать с ушедшим отцом. И из Парижа был выписан знаменитый «столовращатель» — Юм.

Уже на первом сеансе появился умерший император.

Сеанс этот проходил в Петергофе, в Большом дворце. Присутствовали император и императрица, вдовствующая императрица, Костя, конечно, его жена, брат великой княгини Елены Павловны принц Вюртембергский (сама Елена Павловна не пришла; как и положено ученой даме, относилась к спиритизму насмешливо). Участвовали и друг детства императора Саша Адлерберг (сын министра двора графа Владимира Адлерберга), и фрейлины — Александра Долгорукая и Анна Тютчева.

И, конечно, умница Анна Тютчева, придя в свою комнатку, аккуратно записала.

«Всех рассадили вокруг круглого стола, с руками на столе; Юм сел между императрицей и великим князем Константином... Когда на­чался сеанс, всех потряс вид Юма. В обычное время лицо Юма доволь­но незначительно, вид почти глупый... Но во время сеанса какой-то внутренний огонь, как будто излучается от него. Смертельная бледность, покрывает его черты; глаза широко раскрыты, уставлены в одну точку, волосы, по мере того, как происходят откровения духов, медленно вздымаются и стоят на голове, образуя как бы ореол ужаса... Вскоре в различных углах комнаты раздались стуки, производимые духами. Начались вопросы, которым отвечали стуки, соответствующие буквам алфавита. Стол поднялся на высоту половины аршина над полом. Им­ператрица-мать почувствовала, как какая-то рука коснулась воланов ее платья, схватила ее руку и сняла с нее обручальное кольцо. Затем эта рука хватала, трясла и щипала всех присутствующих. Из рук государя рука взяла колокольчик... Все это вызывало крики испуга, страха и удив­ления...»

И дух отца-императора появился в комнате вместе с духом умершей семилетней дочери Сашеньки.

Явились император и Сашенька и в другой раз — уже в Зимнем двор­це, в апартаментах Александра II.

Императрица в этот раз присутствовать отказалась. (Все-таки Пра­вославная церковь это не одобряла). Вместо нее на встречу с покой­ным царем пришел министр иностранных дел Горчаков. «Стол под­нялся, завертелся и застучал гимн — «Боже царя храни!» (как бы пред­восхищая появление императора. — Э.Р.). Все присутствующие, даже скептик Горчаков, почувствовали прикосновение таинственных рук и видели, как они быстро перебегали под скатертью. Государь гово­рит, что он видел прозрачные и светящиеся пальцы. Но главное, госу­дарь получил откровение присутствующих духов. «Как и во время пер­вого сеанса в Петергофе, это были... духи Императора Николая и маленькой великой княжны. Оба они отвечали на вопросы Государя, указывая стуками буквы алфавита, Государь отмечал их карандашом на бумаге, лежавшей перед ним. Но ответы были никчемны и пусты» (Анна Тютчева).

Разговор Гамлета с тенью отца так и не получился. И разочарованная фрейлина задает в дневнике вопрос: «Почему эти духи заняты столь ничтожными проделками? Их странная игривость, пустые ответы на вопросы — поражают».

И Анна добавляет то, что сказала, видимо, не пришедшая в этот деньимператрица: «Все это проделки лукавого. И с нами беседуют отнюдь не души тех, кого мы вызываем, но те, кого святой Августин именовал «духами лжи». Это духи воздуха — опасные и лживые... о которых говорит и апостол Павел. Иметь с ними дело — грех».

В Зимнем дворце были часы с тремя обезьянами. Как только их заводили, обезьяны принимались играть на своих инструментах. Но часы давно не заводили... Тем не менее посреди ночи они вдруг начинали играть и будили перепуганную Анну Тютчеву.

ОПАСНЫЕ ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЯ

На следующий год в Москве была коронация. В древнюю столицу съехались представители дворянства со всей России. И во время коронации государь уже мог понять многое. 

Двор и государь прибыли в древнюю столицу не в каретах (как отец и предки), но впервые по-современному — по железной дороге. Но, как и в старину, малиновый звон бесчисленных колоколов ("сорока сороков») московских церквей и оглушительный грохот артиллерийского салюта приветствовали императора. Они ехали с вокзала по Тверской под этот звон и грохот: он — верхом, императрица — в золотой карете.

И тысячи спугнутых ворон и голубей закрывали небо.

Наступило 26 августа — день коронации, мистический обряд брака императора с Россией. Началось все хорошо. На древней Соборной площади Кремля, где прошла вся история московских царей, расставлены эстрады, заполненные нарядной публикой... Сверкают шитьем парадные мундиры гвардии, в бесчисленных московских церквах   и кремлевских соборах звонят колокола.

Под колокольный звон император вышел под руку с императрицей на Красное крыльцо. Александр был в генеральском мундире с золо­той цепью ордена Андрея Первозванного, она — с голубым бантом Екатерининской ленты. Ее головка, на которую ему предстояло надеть корону, — обнажена, волосы зачесаны назад и два длинных локона спускаются на плечи. Императрица была грустна и сосредоточена.

И с Красного крыльца по вековому обычаю, идущему из времен мос­ковского царства, Александр низко поклонился народу. Так кланялись на­роду и Петр Великий, и Иван Грозный. Толпа, приветствуя Александра, ра­достно закричала, заиграли военные оркестры, ударил пушечный салют. Спустившись с лестницы, он встал под балдахин, который несли высшие сановники... Процессия двинулась в собор. Вельможи были в преклонных летах, и, зная народные суеверия, он должен был опасать­ся, как бы чего не случилось со стариками. Во всяком случае, все отме­тили крайнюю озабоченность на лице царя. Но по дороге все обошлось благополучно.

Войдя в жаркую духоту древнего Успенского собора, Александр и им­ператрица, оба бледные и торжественные, приложились по обычаю к иконам и мощам. На ступенях трона их ждала вдовствующая императрица в короне. Она тоже была бледна от волнения... Они сели на троны.

Все почему-то ждали какой-то беды... И она случилась.

Генерал-адъютант князь Михаил Горчаков участвовал во всех войнах отца. Заслуженному воину поручили держать малиновую подушку, на которой лежала главная императорская регалия — золотая держава. И в ужасающей жаре собора от волнения и духоты старик потерял сознание! Упал, уронив подушку. Круглая золотая держава подпрыгну­ла и с перезвоном покатилась по плитам собора. Все бросились подни­мать державу и старика. Беднягу быстро привели в чувство, и старый генерал готов был умереть от стыда. Но Александр нашелся. Он сказал очень громко: «Ничего что упал здесь. Главное, чтоб твердо стоял на поле боя».

Однако уже вскоре последовало другое, еще более худшее.

Митрополит возложил на государя порфиру — императорскую мантию.. Царь преклонил колена, и митрополит благословил его. Поднявшись, он принял корону из рук митрополита и возложил ее себе на голову. И наступил следующий важнейший миг. Теперь он должен был увенчать короной императрицу.

Царица, пугающе бледная, встала с трона и преклонила перед ним колена. Он возложил ей на голову Малую корону, и статс-дама бриллиантовыми булавками укрепила ее на головке государыни. И — случилось! Когда императрица поднялась с колен, корона упала с ее головы! Ее, видно, небрежно укрепили. Какой ужас был на лице императрицы! Казалось, сейчас она упадет следом за короной.

Но Александр снова очень спокойно, будто ничего не произошло, вновь возложил корону, и четыре статс-дамы, покрывшись потом от усердия, крепко укрепили ее шпильками.

И они сели на троны под выстрелы пушек и колокольный звон. Он сидел на троне — со скипетром и державой. На ступенях трона застыли камергеры в золотых мундирах и кавалергарды, сверкая касками и обнаженными шпагами. По правую руку стояли мать в короне и вся большая романовская семья.

Как много стало великих князей! Бесчисленные Николаи, названные в честь отца, Константины — в честь его дяди, очень редкие Алексеи и Георгии...

Бедная императрица держалась из последних сил.

Фрейлина Тютчева с негодованием поведала в дневнике новое отношение людей к происходившему: «Никто не молился, смеялись, болтали, некоторые взяли с собой еду и преспокойно ели во время священной церемонии».

Он вышел из собора в короне и порфире, неся на себе килограммы орденов и регалий. Императрица шла рядом. На лице ее не было ни кровинки. Он тоже был бледен после пережитого.

И опять они шли через кричащую толпу в грохоте пушек и звоне колоколов по помосту, укрытому красной материей. Не хватало в за­вершение упасть с этого помоста... Но, слава Богу, обошлось.

Отец Анны поэт Тютчев записал: «Когда я увидел нашего бедного  императора, шествовавшего под балдахином с огромной короной на голове - утомленного, бледного, с трудом кланявшегося приветствовавшей его толпе, у меня на глазах просто навернулись слезы».

Вечером, перед ужином, они прогуливались по Теремному дворцу. Здесь, под расписными сводами, сидел на золотом троне Иван Грозный.

Они вышли на террасу под самой крышей дворца. У ног лежала древняя столица московских царей. Все горело иллюминацией — зубцы древних башен, колокольня Ивана Великого, соборы. И это горящее великолепие отражалось в реке... Но императрица была грустна — упавшая корона не давала ей покоя.

Между тем все неприятные происшествия в церкви видели только первые ряды. Остальные придворные не видели, да и мало что слышали в шуме, который был в соборе. Однако Третье отделение вскоре сообщило, что в обществе упорно распространяются слухи о  дурных предзнаменованиях во время коронации. Понятно было, что слухи эта шли от тех, кто видел — от главных сановников, стоявших в первых рядах. Это были они — все те же ненавистники его грядущих реформ, вельможи его отца — потомки убийц прежних императоров.

Он должен был понять — они начинают действовать. Они испу­гались «деяний безумцев и якобинцев во дворце». И еще. Небрежно приколотая корона, разговоры во время коронации и эти рассказы о дурных предзнаменованиях — все это было невозможным при отце. Происходило опаснейшее для самодержав­ной системы — страх явно начинал уходить вслед за ушедшим императором.

 «Я ТАК ПОВЕЛЕВАЮ, Я ТАК ХОЧУ!»

Но страх только начинал уходить. И силой прежнего страха, силой умершего отца он будет проводить величайшую реформу — отмену крепостного права в России.

Он избрал путь, такой понятный в стране холопства — «Я так певелеваю! Я так хочу!» Главная формула самодержавной власти, ее дамоклов меч. Да, дворянство — в массе против отмены крепостного права. Но... «Царь так повелевает! Так хочет государь!».

Впрочем, злить дворянство не следует до предела. И он умеет играть с ним. Как кошка с мышью.

Сначала он образует Секретный комитет по крестьянской реформе. Противники (Костя будет постоянно называть их «ретроградами») обрадовались — знакомое название! Уже был такой комитет при его отце, и дело кончилось ничем. Он дал им порадоваться, после чего опечалил. В комитет назначается брат Костя — с его бешеной энергией, его заносчивой грубостью с противниками.

Для отцовских вельмож Костя — «якобинец», но эта его гневная повелительная грубость немедленно заставляет их вспомнить о временах Николая. Рефлекс срабатывает — подчиняются. И уже образованы редакционные комиссии, которые должны выработать главное -  условия освобождения крестьян.

Председателем редакционных комиссий Александр поставил графа Ростовцева... Того самого, который когда-то ходил к отцу — предупреждать о готовящемся восстании декабристов. При отце граф Ростовцев стал одним из руководителей военно-учебных заведений. Аграрными вопросами не занимался и к тому же был противником освобождения крестьян. Ретрограды довольны, но... государь хочет освобождения, и Ростовцев мгновенно прозревает. Как он сам скажет: «Я подумал об Истории, возмечтал о почетной для себя странице на ее свитках». Быстро услышал верный служака голос истории, который, конечно же, совпал с голосом императора. Теперь Ростовцев — либеральный бюрократ. Действует отцовская выучка!

Заседания комиссий и споры шли до рассвета. Большинство дворян просит освободить крестьян без всякой пахотной земли! Но Александр понимает: нельзя отпустить на свободу нищих! Это — будущие восстания! И уже Ростовцев отстаивает освобождение крестьян с землей. Причем столь быстро изменившийся Ростовцев пугает своими либеральными идеями... самого Александра!

Вместе с Ростовцевым работает целая группа либеральных бюрократов. Большинство — птенцы Морского ведомства, воспитанные Костей. Обсужения в комиссиях идут яростно, с взаимной ненавистью. Спорят наши либералы и ретрограды по-русски, то есть совершенно не слыша друг друга. И Николай Милютин (любимец Кости, которого государь не без опаски именует «красным") орет на дворянских представителей: «Вас, дворян, расшевелить непросто. Почешетесь, да повернетесь на другрой бок и заснете. Нет, вас надо так кольнуть, чтоб вы кверху подпрыгнули!». «Кольнуть» — это освободить крестьян с наделом земли, причем — с большим наделом!

Выходят с заседаний только под утро, слушая певчих утренних птиц.

Старик Ростовцев первым из либералов надорвался в этих боях. Имя графа стало ненавистно его вчерашним друзьям — николаевским вельможам. И он не выдержал напряжения споров и потока ненависти. На смертном одре граф сказал Александру:

— Государь, не бойтесь их!

«Бедный Саша в большом горе и крепко плакал», — запишет императрица.

Как всегда, он был чувствителен. Но заботу верного слуги понял верно. «Их» не стоит опасаться.

Но чем ближе конец работ комиссий, тем опасней объединяются «ретрограды», тем слышнее их ропот. Пишут прошения, дружно пугают: коли освободят крестьян, нужна будет армия — защищать дворян. Восстания начнутся в первый же день. Вчерашние рабы непременно будут мстить за века унижения, за поротые задницы. Костя предлагает не обращать на ретроградов никакого внимания. Александр — достойный наследник хитроумных азиатских царей. Он делает удивительный ход, потрясший тогда столицу: на место Ростовцева во главе комиссий назначает прежнего отцовского министра юстиции графа Никиту Панина.

Граф Панин — сторонник крепостничества, твердолобый служака, знавший только «держать и не пущать!», чиновник-символ. О нем давно уже все забыли, и вот этот памятник ушедшей николаевской воскрес из небытия.

Шок в рядах либеральной бюрократии! Ликование в стане ретроградов! Власть пошла на попятную!

Костя бросается во дворец. Но Александр только улыбается и загадочно объясняет, что ничего не меняется! В Зимний дворец приезжает великая княгиня Елена Павловна — молить царя отменить решение. Произносит речь об убеждениях Панина! Но Александр отвечает ей кратко и насмешливо: «Его убеждение — это мое приказание!"

И уже вскоре сам Панин произнесет перед великим князем Константином бессмертную речь отечественного холопа:

— У меня есть убеждения, Ваше Величество, сильные убеждения. И напрасно иногда думают противное... Но я считаю себя обязаннным прежде всего узнавать убеждения Государя Императора. И если я удостоверяюсь, что Государь смотрит на дело иначе, чем я, то долгом своим считаю тотчас отступить от своих убеждений и действовать совершенно наперекор!

Вот она — школа отца!

Так Александр толкал вперед ненавистную большинству дворян реформу.

И в последней инстанции, в Государственном Совете, где сидели столпы российского дворянства — вожди ретроградной партии, дело опять застряло. Реформу умело топили в дискуссиях.

Он понял — опять уперлись!

28 января 1861 года он выступил на заседании Государственного Совета.

«Дело об освобождении крестьян считаю жизненным вопросом России, от которого будет зависеть развитие ее силы и могущества! Я требую от Государственного Совета, чтоб крестьянское дело было кончено в первой половине февраля».

И услышав знакомые интонации Николая I, они поспешили. Правда, сумев уменьшить земельный надел, с которым освобождались крестьяне, — в пользу помещиков.

Государственный Совет подписал приговор крепостному праву.

Итак, крепостные были освобождены и получили пахотную землю. Но надел был разочаровывающе мал. К тому же за него надо было платить разорительный выкуп.

На определение выкупа давался срок: два года. Однако главное свершилось - "порвалась цепь времен». Вековечное человеческое рабство более не сушествовало на Руси.

Закон был отправлен с фельдъегерем в Зимний дворец на подпись государю.

«С СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ... НАЧАЛАСЬ НОВАЯ ЭПОХА»

19 февраля 1861 годаї он должен был подписать Манифест об отмене крепостного права. И наступил величайший день его жизни. Великий день в истории России.

Александр II становился царем-освободителем русских крестьян.

Он проснулся, как всегда, в 8 утра. Камердинер принес любимый вишневый халат с кистями. Он стоял у окна. На улице — еще февральские утренние сумерки. Но в свете горящего на столе канделябра мы видим его лицо. Через пару месяцев ему стукнет сорок три года. Высок, великолепная выправка гвардейца. Густые, с проседью бакенбарды, усы грозно топорщатся — такие же бакенбарды и грозные усы носит прусский король дядя Вилли и многие монархи Европы.И такие же усы и бакенбарды дружно носят его министры. Несмотря на грозные усы, взгляд предательски выдает доброту и мягкость. Глаза несколько навыкате, за что в детстве покойный дядя — остряк великий князь Михаил Павлович прозвал его «баранчик». Глаза беспомощно лезут из орбит, когда он пытается изобразить грозный взгляд отца. Зато, как они божественно лучатся, когда он обольщает! Он — типичньий очарователь из галантного века французских королей. Как и многие при дворе, слишком усердно с детства обучавшиеся французскому языку, Александр II мило картавит, не выговаривает букву «р».

В разговорах с любовницами, конечно же, предпочитает французский. Но жена Маша (увы!) не так хороша во французском. И с женной-немкой он говорит по-русски.

(Брат Костя, напротив, говорит со всеми только по-русски, щеголяя простонародными выражениями — к примеру, жену назыв «жинка».)

Слуга принес кофе. Александр стоит у окна. Его апартаменты на втором этаже Зимнего дворца глядят на Адмиралтейство и Дворцовую площадь. Когда Александр женился, эти комнаты выделил им во дворце отец. В одной из этих комнат в детстве занимался с Жуковским. Став императором, он решил в них остаться. Апартаменты открываются большой приемной. Это и есть бывшая учебная комната, куда так любил являться узнавать об его успехах грозный папа. Сколько раз он дрожал, ловя выражение беспощадных глаз отца... И дальше — библиотека, комната для ординарцев. И наконец главное место — кабинет, который служит ему сразу кабинетом и спальней. Отсюда он управляет Россией.

Большой стол, на столе — фотографии семьи. Милые лица смотрят на него, когда он работает. И со стен глядят они же, но только неузнаваемые — это парадные портреты членов семьи. У окна — секретер, на котором всегда много бумаг. Ведь все решает он — самодержец.

Но сегодня — здесь гора документов, сопутствующих крестьянской реформе. И сверху лежит главное — Манифест об отмене крепостного права в империи. И приготовлено историческое перо, которым он его подпишет.

Мраморные колонны с вишневый занавесью отделяют от рабочего кабинета альков с простой железной кроватью, на которой он спит. На такой же постели спал и умер его отец.

На этой постели, в этом же кабинете, истекая кровью, умрет и он.

Обычно он, как и отец, совершает перед завтраком обязательную утреннюю прогулку вокруг дворца — перед началом рабочего дня.

После утренней прогулки — завтрак с императрицей в салатной гостиной. После завтрака — возвращение в кабинет. И начинается работа. Каждый день утром царь принимает военного министра (графа Дмитрия Милютина, брата Николая Милютина), главноуправляющего Третьего отделения (князя Долгорукова). И через день — Костю и министра иностранных дел (князя Горчакова). После обеда начинается вторая прогулка — длинная. (Как и отец, он гуляет два раза в день и обязательно пешком). Гуляет с любимым сеттером в знаменитом Летнем саду. Золоченая решетка сада, мраморные статуи в аллеях — обнаженные тела античных богинь, стыдливо укрытые густой зеленью. Из Летнего сада он возвращается в открытой коляске.

И так из года в год с немецкой педантичностью он повторяет режим дня отца.

Однако в будущем его ждало невероятное: ему, самодержцу Всероссийскому, запретят любимые пешие прогулки в собственной столице. Но в то утро его распорядок дня нарушила История. Вместо утренней прогулки он отправился в Малую придворную церковь — столь любимую отцом. Огромный папа, трогательно любивший все маленькое, непарадное, предпочитал Малую церковь великолепному придворному собору.

Александр попросил уйти всех, даже священника, и долго молился один.

В это время во дворец приехал Костя  с женой и сыном — красавцем Николаем («Никола» — так простонародно зовет его Костя, в отличие от наследника — тоже Николая, которого в семье зовут «Никсом» — как покойного государя.) Приехала и сестра Маша. Мать умерла в конце прошлого года и не дожила совсем немного до этого дня. И они, круглые сироты, стали куда нежнее друг к другу. А потом был торжественный Большой выход в Большой придворный собор.

Шествие открывали церемониймейстеры в шитых золотом камзолах с тростями. Гофмаршалы и обер-гофмаршал шествовали с позолоченными жезлами. За ними — Александр с императрицей и детьми и члены императорской фамилии. А далее — длиннейший людской шлейф — члены Государственного Совета, сенаторы, министры, его свита, ее фрейлины. И эта, сверкающая золотом, орденами и драгоценностями процессия, медленно, торжественно ползла через анфиладу парадных залов.

Участники ее еще не понимали, что они, как и крепостное право, были частью средневековой жизни, которую император сегодня  разрушил...

Шествие остановилось в предцерковной комнате у дверей собора. Двери собора распахнулись... Но войти в собор могут только члены императорской фамилии и первые сановники государства. Вся остальная разряженная человеческая масса должна будет молча ждать окончания длиннейшей службы за дверьми собора.

Но он знал, что в безмолвии они простоят недолго. И вот уже кавалеры тихо выскальзывают на черную лестницу, где преспокойно курят. Разве посмели бы они такое при отце! И туда же к ним наверняка проскользнул сын Кости, Никола, — юный шалопай, чьи проделки так веселят романовскую семью.

И опять Александр усердно, долго молился. И рядом с ним так же усердно молились наследник Никс и другой сын — Саша.

Никс великолепен: красавец, спортсмен, умница. А вот Саша обликом не вышел — огромный, толстый, и оттого застенчивый и неуклюжий.

Потом был торжественный завтрак в Салатной гостиной. И после свершилось! Александр, Костя и сестра Маша отправились в его кабинет. Привели наследника Никса. И наступил звездный миг истории! Росчерком пера ему было дано освободить 23 миллиона рабов.

Из дневника великого князя Константина Николаевича:

«19 февраля 1861. После завтрака я остался, чтоб посмотреть, как Саша подпишет Манифест... Сперва он его громко прочел и, перекрестившись, подписал, а я его засыпал песком.. (Вот так Костя тоже поучаствовал в истории. — Э.Р.) Перо, которым подписал Манифест, подарил на память Никсу. С сегодняшнего дня начиналась новая история, новая эпоха... На сегодняшний день пророчествовали революцию и разный вздор, а народ был так тих и спокоен, как всегда. Обед был семейный у Саши». Правда, во время семейного обеда все вздрогнули, когда раздался грохот за окном. Но оказалось, что из-за оттепели снег упал с дворцовой крыши. Все же Александр решил пока не объявлять народу о великом событии. Наоборот, в лучших традициях отца было решено засекретить на время происшедшее, объявить Манифест только 5 марта в «Прощенное Воскресенье». В день, когда православные должны прощать обиды друг другу. После чего начинался Великий пост — время смирения, тихое и мирное — совсем не для волнений, но для покаяния.

А пока наш Янус решил подготовиться к объявлению Манифеста — опять же в традициях отца. Были приведены в боевую готовность войска по всей России. При этом было напечатано, что слухи о будто бы состоявшихся распоряжениях по крестьянскому вопросу — ложны и ничего такого в ближайшее время не предвидится. В это время в типографии печатали Манифест, и фельдъегеря на удалых тройках неслись в провинцию с тюками с Манифестом. А за ними — помчались флигель-адъютанты, генерал-адъютанты — разъяснять в провинции Манифест.

И наступило тревожное воскресенье 5 марта, день объявления Манифеста. Ретроградная партия по-прежнему усердно пугала бунтами.

«Не знаю, почему П.Н. Игнатьев (генерал-губернатор Петербурга) и многие другие высокопоставленные лица боялись, что при объявлении Манифеста произойдут беспорядки. Один Саша (Александр Паткуль, который когда-то учился у Жуковского вместе с императором, и теперь стал обер-полицмейстером Петербурга) был вполне уверен, что народ скорее пойдет помолиться в церковь, чем безобразничать на улице», — вспоминала жена Паткуля Александра

И флегматичный Паткуль оказался прав.

С амвона церквей в обеих столицах весь день читали Манифест. И вся было спокойно.

Как всегда в воскресенье, царь присутствовал на разводе гвардейских караулов в Михайловском манеже. После развода царь обратился к офицерам.

«Саша (Александр II) среди манежа собрал около себя офицеров. Я сказал, что сегодня объявил вольность, — записал в дневнике Костя. - Ответом было такое громкое "Ура", что сердце дрогнуло и слезы показались... Это "Ура!" выпроводило Сашу на самую улицу, где его подхватил народ. Это было чудо!»

«Ура!» последовало за ним и дальше. Из Михайловского манежа царь возвращался в Зимний дворец. «И на Царицынском лугу его встретило такое "Ура!", что земля тряслась», — писал современник.

Ровно через двадцать лет, тоже в марте, он будет возвращаться из того же Михайловского манежа, с того же развода гвардии, когда его убьют.

Так было отменено вековое рабство. Отменено немного раньше, чем в Америке и к тому же без гражданской войны. Но убьют обоих освободителей.

И наступил этот «медовой месяц» — любви царя и общества. Столь недолгий месяц... У дворцового Салтыковского подъезда, откуда он всегда выходил на традиционную прогулку, его постоянно ждала восторженная толпа. И чтобы избежать восторгов, он выходил теперь из другого подъезда.

«У портрета царя я тогда молился», — писал в дневнике А. Никитенко.

За границей враг Герцен восторженно славил Александра: «Этого ему ни народ русский, ни всемирная история не забудут. Из дали нашей ссылки мы приветствуем его именем, редко встречавшимся с самодержавием, не возбуждая горькой улыбки, — мы приветствуем его именем "Освободителя"». Другой знаменитый русский радикал, князь Кропоткин, был тогда юношей — учился в Пажеском корпусе. Будущий столп русского анархизма вспоминал: «Мое чувство тогда было таково, что если бы в моем присутствии кто-нибудь совершил покушение на царя, я бы грудью закрыл Александра II».

КОНЕЦ МЕДОВОГО МЕСЯЦА

Сразу после реформы он сделал шаг, вызвавший шок. Манифест был подарком либералам, и наш двуликий Янус поспешил взглянуть назад, то есть в сторону ретроградов. Он решил объединить общество. И поступил, как учила прабабушка Екатерина Великая: «Начинать дело должны люди гениальные, а воплощать люди исполнительные».

И поблагодарив главных деятелей реформы, так успешно победивших партию ретроградов, он наградил их орденами, и... отправил счастливых победителей в отставку! Николай Милютин — главный деятель реформы, которого величали «якобинцем» и «красным», министр внутренних дел Ланской, которого ретрограды серьезно обвиняли в том, что он ведет Россию к гражданской войне, и прочие «либеральные бюрократы», ненавистные консерваторамлишились постов.

Остался лишь военный министр Дмитрий Милютин, ибо впереди была — военная реформа..

Отставки вызвали шок в обществе.

Из дневника военного министра Дмитрия Милютина: «Как только цель была достигнута и Положение вошло в силу, Государь, по свойству своего характера, счел нужным смягчить неудовольствие, которое совершившаяся Великая реформа произвела на помещичье сословие... Для этого приведение в исполнение нового закона было вырвано из рук тех, которые навлекли на себя ненависть помещичьего сословия, и вверено таким личностям, которых нельзя было ни в каком случае заподозрить во враждебности к дворянству». Убрав либеральных бюрократов, Александр поручил возглавить правительство <<примирительному человеку», который должен был устраивать всех. Главное министерство внутренних дел возглавил 50-летний Петр Александрович Валуев, типичный бюрократ нового времени.

ЕЩЕ РАЗ О «ГОРЕ ОТ УМА»

Это название знаменитой комедии Грибоедова Валуев усвоил с юности. И он сумел спрятать свой ум. Умным он позволял себе быть наедине со своим дневником, где беспощадно описаны члены правительства и его дела.

В жизни Валуев пользовался «нашим умом», то есть пониманием куда дует ветер. Человек-флюгер карьеру начал делать рано.

Во время пребывания Николая I в Москве он сумел настолько понравиться ретроградными взглядами, что был назван царем «образцовым молодым человеком». Но после смерти Николая молодой ретроград тотчас стал либералом, сочинил записку великому князю Константину Николаевичу, где смело обличал: «У нас сверху блеск, снизу гниль... Везде пренебрежение и нелюбовь к мысли и опека, как над малолетними». Однако вскоре его начальником стал знаменитый ретроград Муравьев. Но наш либерал сумел угодить и ему, не теряя при этом симпатий либералов.

Валуев имел наружность внушительную: высокий рост, приятные черты лица, мог блеснуть и красноречием. Короче, следуя духу времени, умел считаться человеком с истинно европейскими манерами, что особенно нравилось государю.

Александр верил, что Валуев сможет примирить победителей либералов и побежденных ретроградов.

Именно в это время наш реформатор, легкомысленно привыкший к обожанию общества, с изумлением начал понимать, что его великой реформой не доволен никто!

Недовольны были помещики. Одни оплакивали вековую патриархальную помещичью жизнь, уничтоженную освобождением крестьян, другие готовились к крестьянскому бунту— когда «миллион солдат не удержит крестьян от неистовства».

Недовольны и сами крестьяне жалким наделом земли. В деревнях тотчас возник очень русский слух — царь дал истинную волю крестьянам, а баре ее утаили от народа.

В темных неграмотных деревнях появляются «умники». И они по-своему разъясняют Манифест.

В селе Бездна (Казанская губерния) грамотный (что очень редко в крестьянстве) крестьянин Антон Петров вычитывает в Манифесте, что вся земля, за вычетом неудобных мест, должна принадлежать крестьянам. И тотчас в Бездну «за истинной волей» потянулись ходоки из других сел. В маленьком селе собираются тысячи крестьян... Посылают войска схватить Петрова. Но крестьяне не выдают грамотея. Плотная стена окружает его избу. Как действуют войска? Как учили во времена Николая, то есть беспощадно. По команде офицера графа А. Апраксина (сына придворного генерал-адъютанта) солдаты расстреливают крестьянскую толпу, хватают и убивают несчастного умника. Почти четыре сотни трупов остаются лежать на земле. И местные помещики, уже приготовившиеся к «пугачевщине», — к кровавому крестьянскому бунту, в восторге славят графа, умело расстрелявшего безоружных крестьян.

Но волнения крестьян продолжаются, и всюду их беспощадно подавляют солдатские пули. Только наступившая весна — время сеять — погасила взрыв.

И СЛУЧИЛОСЬ НЕВИДАННОЕ

Выяснилось, что недовольна и молодежь.

Александр был совсем поражен: при отце пикнуть не смели. Он ввел послабления в цензуру — дал возможность говорить, расширил права университетов, разрешил молодым ездить за границу! И вот теперь ему сообщают, что студенты собираются на «сходки» (собрания) по поводу расправ над крестьянами в Бездне.. На сходках они смеют ругать его Манифест — цитируют злую строчку поэта Некрасова: «Довольно ликовать! — шепнула Муза мне. — Пора идти вперед. Народ освобожден, но счастлив ли народ?»

Третье отделение сообщает тревожные сведения о настроениях молодежи.

И уже 13 апреля 1861 года великий князь Константин Николаевич запишет в дневнике: "Я всегда ужасно боюсь, когда затрагивают этакие вопросы (о поведении молодежи), потому что тут открывается широкое поле для ретроградной партии".

Умный Костя первым понял, что молодежь станет главным козырем в игре ретроградной партии. Так оно и случилось.

Обиженный император решил проучить студентов, напомнить времена отца.

И, как писал во времена его отца в своей пьесе «Горе от ума» великий Грибоедов: «Я князь Григорию и вам фельдфебеля в Вольтеры дам. Он в три шеренги вас построит, а пикнете, так мигом успокоит».

Именно так поступил наш Янус: назначил в министры просвещения адмирала (графа Путятина), в попечители Петербургского yниверситета генерала (Г. Филиппсона), а в ректоры университета отставного полковника (А. Фитцума фон Экстеда). Всем этим уже шестидесятилетним воинам государь определил задачу — строгими мерами отбить раз и навсегда у студентов охоту «совать нос, куда не следует».

Военные деятели, переведенные на ниву просвещения, решили, что вся беда в отсутствии дисциплины и притоке бедноты в университе. Беднота — она и есть рассадник вольномыслия. Решено было отменить льготы для неимущих студентов и обязать всех вносить плату за обучение (65 процентов студентов имело льготы), оставшихся студетов поставить под военный контроль. Для этого ввести особые книжки (матрикулы), представлявшие собой  и пропуск для входа в университет, и запись всех сведений о студенте (успеваемость, поведение и т. д.). Чтобы не допускать обсуждения этих мер, Путятин запретил всякие студенческие сходки. Студенты разъехались на летние каникулы, уже наэлектризованные слухами о новых правилах. И когда вернулись в сентябре, то неимущие студенты (то есть большинство) выяснили, что они оказались за бортом.

Но это была новая молодежь: прошло 6 лет нового царствования, больше четверти жизни этих молодых людей. Они выросли, уже не зная николаевского гнета. Они были напрочь лишены того страха, которое знало поколение императора. Они были дети «перестройки". И они не захотели покориться.

Так начались знаменитые студенческие волнения.

В это время царь, как всегда осенью, отправился в Крым — в благословенную Ливадию, в свою резиденцию — в белый ливадийский дворец. Он, как Создатель, отдыхал после Дней Творения.

А в это время в столице, во дворе университета, собралась огромная толпа.

"Идемте говорить с попечителем!" - выкрикивали ораторы. "Заставим вернуть льготы!" - кричали другие молодые глотки. К университету подтягивались жандармы. Прискакали на лошадях изумленные генерал-губернатор Игнатьев и обер-полицеймейстер Петербурга уже известный нам Александр Паткуль.

"Имейте в голове одно — стрелять в нас они не смеют!» — кричали студенческие ораторы.

И случилось то, что никогда не видели доселе жители столицы. Огромная колонна студентов двинулась по Невскому проспекту к квартире попечителя Филиппсона. Шли жаловаться попечителю-генералу на министра-адмирала. По обе стороны студенческой колонны медленно, в такт с нею, двигалась пешая и конная полиция. В арьергарде следовал отряд жандармов. Замыкали шествие — генерал-губернатор Игнатьев и обер-полицеймейстер Паткуль на конях.

Испуганный Филиппсон отказался говорить со студентами у себя дома и согласился выслушать их только в университете.

И вот уже процессия студентов во главе с окончательно потерявшимся Филиппсоном шествует через центр города обратно в университет.

По пути колонны были несколько дорогих парикмахерских. Увидев это шествие, французы-парикмахеры почувствовали знакомое. И они выбегали из своих заведений, потрясали кулаками, радостно кричали: «Революсьон! Революсьон!».

Адмирал министр просвещения Путятин посылал панические телеграммы в Ливадию: "Что делать?" Государь, наслаждавшийся солнцем и морем, благостно ответил: "Разберитесь с ними по-отечески". Старый адмирал помнил, что "по-отечески" в добрые николаевские времена означало высечь. К счастью, великий князь Константин Николаевич успел остановить расправу - спас всех от позора.

Лекции в университете были прекращены до выдачи матрикул. Университет закрыт. Объявили, что к занятиям приступят только те, кто согласится иметь зловредные книжки. И волнения продолжились.

Октябрь начался со стычек с полицией у университета. Толпы жителей собираются к университету смотреть на невиданное в России зрелище.

В отсутствие государя заседает Сенат... 12 октября огромная толпа студентов собирается во дворе университета. Звучат все те же зажигательные речи. Студенты, согласившиеся на матрикулы, захвачены энтузиазмом выступающих. И под рукоплескания товарищей демонстративно рвут свои матрикулы, швыряют их на мостовую. Перед входной дверью университета вырастает бумажный ковер.

И тогда наступает время ретроградов. Сенат и Синод принимают решение.

К университету отправлены гвардейцы — полувзвод Преображенского и взвод Финляндского полков. Они запирают в университетское дворе находящихся там студентов, арестовывают их. Потом солдаты образуют коридор, сквозь который начинают выводить арестованных. И тогда студенты, находившиеся на улице, с палками бросаются на гвардейцев. Тотчас следует команда, которую так ждали солдаты: «В приклады!». И, как писал военный министр Д. Милютин:

«Раздраженные солдаты начали расправляться не на шутку». И вскоре 270 избитых студентов ведут в Петропавловскую крепость и по дороге они матерят власть.

«Крепость была переполнена» (Д. Милютин). Шестерых с ранениями отправили в госпиталь. Студенческие волнения перекинулись в Москву и в провинцию. И всюду их усмиряли жандармы и полицейские.

Так государь сделал первый шаг к Екатерининскому каналу.

Во время студенческих волнений в Москве был арестован некто Петр Заичневский, студент Московского университета, которому вскоре предстоит сыграть весьма роковую роль.

Когда царь вернулся в Петербург, Костя уговорил его исправить ситуацию. Янус согласился — и вновь посмотрел вперед: Путятина убрали; министром назначил молодого либерала из окружения брата Кости — сорокалетнего Александра Головнина. И тот снова открыл закрытые факультеты в Петербурге, разрешил исключенным студентам сдавать экзамены. Университетам была предоставлена желанная автономия. Но было поздно. Произошло главное — студенты отведали хмельной вкус захватывающе веселого молодежного бунта.

РОЖДЕНИЕ БЕСОВ

Так что этим дело не кончилось. Уже весной следующего, 1862 года, была перехвачена «фантастически кровавая» прокламация, озаглавленная «Молодая Россия».

Это было обращение к обществу от имени молодежи.

И наш реформатор с изумлением прочел: «Нам нужен не помазанник Божий, не горностаевая мантия, прикрывающая наследственную неспособность (это после освобождения крестьян! — Э.Р.), а выборный старшина, получающий за свою службу жалованье. Если Александр II не понимает этого и не хочет добровольно сделать уступку народу, тем хуже для него».

И дальше шел кровавый призыв: «Выход из этого гнетущего положения один — революция, революция кровавая, неумолимая, революция, которая должна изменить радикально все, все, без исключения, основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка. Мы не страшимся ее... Мы издадим один крик: "В топоры!" — и тогда бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь. Бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам! Помни, что тогда, кто будет не с нами, тот будет против, кто будет против, тот наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами». И подпись — «Центральный Революционный Комитет». Вслед за этим на стол ему кладут еще одну кровавую прокламацию.

«Барским крестьянам от доброжелателей поклон». Здесь уже обращались к крестьянам, звали крестьянскую Русь к топору к той же крови!

Теперь Александр мог видеть воочию то, о чем его предупреждали ретрограды — последствия «Оттепели» на умы молодежи.

Не зря боялся брат Костя. Наш двуликий Янус был в ярости. И приближенные тотчас почувствовали грядущий ветер. Близкий царю граф Петр Шувалов покидает кружок либеральной бюрократии. Он говорит царю о неспособности другого царского друга, князя Долгорукова, эффективно руководить Третьим отделением.

И в самом Третьем отделении заговорили о «необходимости жесткого курса». На столе царя появляются донесения о том, что бунтовской Интернационал, образованный немецким профессором Марксом, уже проник в Россию. И здесь образован некий тайный международный альянс революционеров. И прокламации — их рук дело. Они уже в России!

Только впоследствии будет установлено, кто стоял за безумными прокламациями.

В Москве, в полицейской части в ожидании суда сидели студент Петр Заичневский и еще несколько студентов, задержанных во время студенческих волнений. Содержали их в полицейской части до удивления комфортно и свободно. Точнее, подозрительно комфортно, учитывая привычки наших полицейских держиморд, воспитанных в мордобойное николаевское время.

По воскресеньям этих арестованных водили в обычную городскую баню. По дороге их ждали друзья — собиралась небольшая толпа. И пока господа беседовали, солдат терпеливо и деликатно скучал в стороне! Заканчивалось все приглашением друзей на сходку... в камеру!

«Маленькая низкая камера-одиночка была полна; сидели на кровати, на подоконнике, на полу и на столе... Была больше молодежь, и среди них несколько товарищей Заичневского по университету. Шли  горячие споры», — писал участник этой поразительной сходки молодежи... в полицейской части!

Это выглядело совсем невероятно — полиция разрешает политические собрания студентам, арестованным за подобные собрания!

И Петр Заичневский вместе с несколькими студентами, сидящими с ним в полицейской части, придумал в своей вольготной камере сочинить прокламацию. Конечно, написали они ее круто — здесь и призыв к поголовному уничтожению всей царской фамилии, помещиков и прочие цитаты из парижских якобинцев 1793 года... И назвали пугающую прокламацию тоже цитатно — «Молодая Россия» («Молодая Италия» называлась организация итальянских революционеров — карбонариев). Далее странности продолжились. За небольшое вознаграждение солдат-охранник соглашается отнести конверт с прокламацией к друзьям арестованных! Текст прокламации печатают в подпольной типографии и начинают распространять во многих экземплярах.

После чего прокламация моментально попадает в Третье отделение. И творчество кучки студентов отправляется на стол к царю. И объявляется плодом деятельности международных революционеров.

И тотчас, будто в продолжение прокламаций, в Петербурге вспыхивают загадочные пожары.

С 16 мая столица горит каждый день. Отвратительный запах гари над всей несчастной столицей. Белая петербургская ночь подсвечена красным пламенем. И 28 мая 1862 года случилась огненная катастрофа.

Сначала чудовищный пожар начался на Апраксином дворе. Огонь бежал по деревянным, гнилым баракам, набитым всяким старым хламом. Пламя охватило огромное пространство — огонь перебросился через реку Фонтанку на дровяные склады на задних дворах великолепных дворцов... Жалко звенели пожарные колокола, все усилия пожарных команд были тщетны. Вызваны были войска, на пожар прискакал сам военный министр Милютин.

Он вспоминал: «Когда я приехал на пожар, около 7 часов вечера, мне представилось море пламени на всем протяжении от Гостиного двора (который, к счастью, не был тронут) до Загородного проспекта и от Пажеского корпуса до Апраксина двора. Министерство внутренних дел было все объято огнем; из окон выбрасывали тюки дел».

Александр тотчас приехал из Царского села в объятую пламенем столицу.

Он сам возглавил битву с огнем. Ибо это было сражение. К 2-м часам ночи пожара был остановлен. Отстояли Гостиный двор, Пажеский корпус. Но центр города превратился в черные дымящиеся руины. Погорельцев разместили на Семеновском плацу, где когда-то на эшафоте ждали смерти Достоевский и петрашевцы.

Военный министр Милютин вспоминал: «Пожары составляют у нас на Руси привычное бедствие в летнее время... и народ переносит свое несчастье с покорностью. Но в 1862 году "красный петух" принял уже такие размеры и такой характер, что не могло оставаться сомнения в преднамеренных поджогах».

Именно так докладывала Александру тайная полиция. Причем называли точно: поджигатели — молодежь, студенты. Сначала, дескать, грозили в прокламациях, теперь взялись за дело!.. И во время пожара об этом постоянно распространяются слухи.

Милютин вспоминал: «На меня произвел сильное впечатление собравшийся кругом народ: я был поражен его ожесточением. Студентам сделалось опасным появляться на улице в форменной одежде («Студент бунтует» — вот частое теперь выражение простонародья). И министр внутренних дел Валуев написал в дневнике страннную фразу, что пожары, прокламации произвели «желаемое действие".

КТО ЖЕЛАЛ?

Уже 21-го мая учреждена Следственная комиссия. В нее вошли петербургский обер-полицеймейстер (все тот же Александр Паткуль) и делегаты от Министерства внутренних дел, юстиции, Военного министерства и, конечно, Третьего отделения. И началось следствие о поджогах. Но могущественная комиссия никаких поджигателей так и не нашла! Лишь в Одессе повесили какого-то несчастного еврея, обвинив в поджоге. И остался вопрос — плохо искали? Или искать было некого — ибо все это была полицейская провокация — чтобы запугать царя?

Так или иначе, но все случилось так, как и предвидел великий князь Константин Николаевич. Молодежная карта стала «широким полем действий для ретроградной партии».

РЕТРОГРАДНАЯ ПАРТИЯ

Но кто скрывается за этими частыми упоминаниями в дневнике великого князя — «ретрограды», «ретроградная партия»?

Это были столпы николаевского царствования — военные и бюрократы. И конечно, вместе с ними была придворная «камарилья». Камарилья — это испанское слово. Именно так назывались придворные интриганы при испанском дворе. В России слово стало нарицательным. («Камарилья» — реакционная дворцовая верхушка.)

Русское общество опасно проснулось после николаевской спячки. И услышав первые грозные толчки, они тотчас испугались — не грядет ли большое землетрясение? Устоит ли незыблемое самодержавие?!

Их знамя — все та же николаевская триада — самодержавие, православие и народность. И ненависть к новым реформам, могущим увести Россию на ненавистный западный путь.

Сейчас, в начале царствования, когда царь увлечен преобразованиями, они предпочитают оставаться безымянными. Но со временем они обретут громкие имена и у них появится опасный вождь. Тогда же, пожарным летом, состоялась их первая победа. В ожидании результатов расследования комиссии государь согласился на многочисленные аресты «подозрительных».

Двуликий Янус теперь глядел назад — в отцовское время.

8 июня он повелел Инженерному ведомству «сколь можно поспешнее приспособить в казематах Петропавловской крепости помещения на 26 политических арестантов».

Он утвердил положение «О надзоре за типографиями». Высочайшим повелением был прекращен на 8 месяцев выпуск журнала «Современник». Этот журнал стал символом гласности. Его редактором был уже знаменитый Некрасов. За несколько лет нового царствования Некрасов стал кумиром либералов.

В «Современнике» печатались все именитые тогдашние литераторы. На традиционных обедах в журнал собирался весь цвет литературы. Острили: «Если во время этих традиционных обедов упадет потолок, сразу не станет великой русской литературы». Главными авторами публицистических статей в журнале были двое: совсем молодой Николай Добролюбов и Николай Гаврилович Чернышевский.

Сатирические эссе и статьи Николая Добролюбова и статьи Николая Чернышевского цитировала молодежь. «Если Чернышевский змея, то Добролюбов — змея очковая», — писал обиженный император.

Но Добролюбов умер совсем молодым. И публицистика в популярнейшем журнале осталась на Чернышевском. Он становится властителем дум молодежи.

И он пострадал одновременно с журналом, но куда серьезнее.

ПАДШИЙ АНГЕЛ

Чернышевский был всем: философом, экономистом, публицистом, литературным критиком и писателем. И вот наш российский парадокс: хотя уровень философских и экономических трудов Чернышевского довольно жалок, и писатель он — не сравнить с тогдашними литературными титанами, именно Чернышевский оказал огромнейшее влияние на всю русскую жизнь. И в век Толстого и Достоевского он становится автором самого популярного романа у передовой русской молодежи.

Чернышевский был сыном православного священника. Его отец был евангельский пастырь в истинном значении этого слова. В николаевское время, когда полагалось «обращаться сурово с людьми для их же блага», люди слышали от него лишь слова ласки и привета. Доброта, чистота души и отрешенность от всего мелкого и пошлого перешли и к его сыну. Николай Гаврилович Чернышевский был светлым человеком. Это признавали его злейшие враги. Они называли его «падший ангел».

Он был последователем добрейшего Милля. Он призывал к разумному эгоизму: «Поступая благородно, мы действуем на пользу исключительно самим себе».

Но этому добрейшему человеку суждено было стать идейным учителем будущих террористов и молодого Ленина.

Когда Александр начал работу над крестьянской реформой, Чернышевский был в восторге от императора. Однако окончательный результат крестьянской реформы вызвал у него решительный протест. Открытая политическая деятельность исключалась. И вместе с другими разочарованными радикалами этот кабинетный человек создает тайную организацию «Земля и Воля». Они хотят добиться для крестьян истинной воли, справедливых наделов земли. Они считают, что нищенский крестьянский надел сулит грядущие потрясения — кровавый крестьянский бунт, бессмысленный и беспощадный. В своих «Письмах без адреса» он пишет о грядущей опасности и о позиции окружавших его тогдашних радикалов: «Народ наш невежественен, исполнен грубых предрассудков и слепой ненависти ко всем, отказавшимся от его диких привычек. Потому мы также против ожидаемой попытки народа сложить с себя всякую опеку и самому приняться за устройство своих дел. Мы готовы для отвращения ужасающей нас развязки забыть все — и нашу любовь к свободе, и нашу любовь к народу».

После пожаров Чернышевского арестовывают и обвиняют в подстрекательстве... к крестьянскому бунту, которого он так страшится. Ему приписывают прокламацию «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». 12 июня 1862 года его привозят в Петропавловскую крепость, в одну из приготовленных камер.

Здесь он просидит около двух лет, ничего не признав. Но следствие, тюрьма и несправедливость власти меняют человека. Сидя в сырой одиночной камере, периодически объявляя голодовки и протестуя против режима в крепости, он начинает писать роман. И ненависть к строю, обрекшему его на страдания, тайным огнем освещает его творение. Роман назывался «Что делать?».

Из камеры Петропавловской крепости Чернышевский продиктует целому поколению — что ему делать! И герой романа окажет неожиданное доселе, фантастическое влияние на русскую молодежь.

И ТОТЧАС — ПОВОРОТ!

О чем думал в это время наш реформатор? О том, о чем часто думают все реформаторы: «Зачем я все это начал!!!» Он лихорадочно ищет новых решений.

Но, наполнив камеры в Петропавловской крепости (победа ретроградов!), наш двуликий Янус неожиданно для них остановился. И взглянул совсем в противоположную сторону. И как далеко взглянул!

В то жаркое лето, в дыму столичных пожаров, в разгоравшемся крестьянском бунте и в выступлениях молодежи, Александр вызывает главу Кабинета министров Валуева.

Он приказывает министру в совершеннейшем секрете подготовить следующий проект: назначаемый царем Государственный Совет должен быть преобразован. Он должен стать двухпалатным законосовещательным учреждением с участием выборных депутатов.

Валуев потрясен — это проект первого высшего выборного учреждения в России! Самодержец начинает идти к парламенту, к Конституции!? Но исполнительный Валуев царские приказы не обсуждает, вопросы задает только в дневнике. Человек-флюгер тотчас и с огромным увлечением включается в работу.

И пока усердный министр готовит проект для России, Александр спешит. Он решает опробовать конституционную идею на границах империи.

И брат Костя, и великая княгиня Елена Павловна опять рядом с государем.

«РУССКИЙ ВИТЯЗЬ»

Для «конституционного полигона» он избирает царство Польское и великое княжество Финляндское. До включения в состав России оба государства имели государственное устройство куда более передовое, чем завоевавшая их империя. Они имели Конституцию. Начинает царь с Польши. Он решает резко расширить польское самоуправление — то, против чего всегда восставал отец, так ненавидевший вечно мятежных поляков.

В конце июня 1862 года главный либерал в семье, великий князь Константин Николаевич, отправился наместником в царство Польское — проводить реформу самоуправления.

Но поляки не желают «жалких подачек». Почувствовав ветер перемен, они захотели все и сразу. Они не хотят русского наместника, они хотят независимости.

И вот уже в брата Костю стреляют в театре! К счастью, великий князь легко отделался — пуля слегка задела плечо и повредила золотой эполет с вензелем отца. Великий князь тотчас вспомнил отцовские традиции — покушавшегося немедленно повесили, чтобы другим неповадно было.

Но выстрел оказался только прологом к худшему.

Александр был на балу, когда узнал, что по всей Польше началось восстание. Мятежники образовали национальное правительство и провозгласили независимость. Костя мало подходит для роли жандарма-усмирителя.

Великий князь робко, безуспешно пытается подавить мятеж. Александр был в ярости. И он решил напомнить «неблагодарным мятежникам» времена отца. Он посылает в Польшу генерала Михаила Муравьева.

Муравьев создан устрашать. Огромный, тяжело дышащий, с лицом бульдога и тигровыми глазами. Он — в лидерах той самой «ретроградной партии». В бытность губернатором в западных провинциях, Муравьев беспощадно проводил политику русификации. Один из  немногих, открыто объявлял неодобрение реформам нового императора. После отмены крепостного права Муравьев демонстративно вышел в отставку.

Дальнего родственника Муравьева повесили по делу декабристов. И Муравьев справедливо сказал о себе знаменитую фразу: «Я не из тех Муравьевых, которых вешают, я из тех, кто сам вешает». И обещал: «Для меня лучший поляк — это поляк повешенный>>. Муравьев поставил условия: отзыв из Варшавы великого князя и предоставление диктаторских полномочий в Польше. Александр все безропотно выполнил. Муравьев-Вешатель отправился в Польшу -— усмирять.

Стотысячная русская армия под командованием Муравьева наголову разгромила плохо вооруженные польские повстанческие отряды, после чего он начал зверскую «зачистку» Польши. Вешали, отнимали у шляхтичей поместья, высылали в Сибирь целыми семьями, закрывали монастыри, муравьевские солдатики весело, с прибаутками гнали из келий монахов и монахинь, помогавших повстанцам. Было казнено, сослано на каторгу, повешено больше двадцати тысяч поляков.

Несколько тысяч участников восстания сумели бежать в Европу. С польским самоуправлением было покончено. Польша управлялась теперь из Петербурга, русский язык стал обязателен для всех чиновников.

«ПАТРИОТИЧЕСКИЙ СИФИЛИС»

И после всех этих зверств произошло поразительное: Александр вновь почувствовал... одобрение общества!

«Ай да Муравьев! Ай да хват! Расстреливает и вешает. Вешает и расстреливает. Дай Бог ему здоровья», — радостно писал публицист славянофил Кошелев.

Это была древняя нелюбовь православной Руси к католикам-полякам и прошлые обиды. В памяти народной и Смутное время, когда поляки сажали на престол самозваных царей, и время недавнее, когда они сражались вместе с Наполеоном. «Семейная вражда славян между собою» называл Пушкин отношения России с покоренной Польшей. Но Европа отказалась признать муравьевские зверства «семейным делом». Бежавшие поляки рассказывали в Европе о польских ужасах.

Франция, Англия и Австрия, унизившие Россию в Крымской войне, выступили с протестом против зверств в Польше. И тотчас усмирение Польши стало очень популярным в обществе.

«Русский Витязь», «Борец с Европой, которая хочет воспользоваться поляками для нового унижения русской земли», — так писала наша печать о Муравьеве.

«Патриотический сифилис» — так назвал Герцен реакцию русского общества.

Но давление Англии, Франции и Австрии нарастало. Державы заговорили языком ультиматума. От «кровавых варваров» (так называли Россию французские газеты) потребовали амнистии участникам восстания, автономии Польши и так далее. Горчаков ловко отбивался хитроумными посланиями. Он усердно раскланивался перед державами в заверениях дружбы и пылких обещаниях... но в будущем. Не без издевки пообещал Англии, что в Польше будет введен конституционный строй наподобие английского... правда, впоследствии.

Читая ноты вчерашних врагов, Александр мог только вздыхать. Воевать он не мог. Так что пришлось вновь бросаться в объятия так хорошо понимавшей его Пруссии: «Дорогой дядя и друг» король Вильгельм также владел захваченными польскими землями.

И вскоре тон Европы поменялся. Не захотели сражаться из-за Польши с Русско-прусским союзом. Александр с облегчением понял: Европа поступила «конструктивно» — она предала Польшу. И царь уже строго объяснил французскому послу: «Я хотел предоставить Польше автономию. И что из этого вышло? Поляки вновь захотели создать свое государство. Но ведь это означало бы распад России».

И он посетовал на Францию, которая дала приют тысячам польских эмигрантов.

Но одобряя на словах Муравьева, европеец Александр с отвращением узнавал о его расправах и все время пытался укротить генерала.

Как справедливо писал сам Муравьев: «Я не только не получал никакого одобрения из Петербурга, но употребляемы были все меры для противодействия мне».

И ближайшее окружение царя — Костя в Мраморном дворце, Елена Павловна в Михайловском дворце и весь интимный кружок Александра, куда входили глава Третьего отделения князь Долгоруков, генерал-губернатор столицы князь Суворов, окружили Вешателя презрительной ненавистью.

Когда князю Суворову предложили подписать адрес Муравьеву по случаю его юбилея, он ответил кратко: «Я людоедов не чествую».

«Мавр сделал свое дело», и государь брезгливо отстранился от него. Наградив Муравьева графским титулом, Александр отправил его в отставку.

Генерал удалился в свое имение. Сидел на балконе в белом генеральском кителе, курил трубку, жирел и писал свои «Записки». Казалось, бульдог с тигровыми глазами навсегда канул в политическую лету.

Но в России надо жить долго.

В отместку вечно бунтовавшей Польше представительское учреждение получила спокойная Финляндия. Государь собрал Финский сейм для разработки Конституции. Сейм не собирался с 1809 года. (Страной управлял генерал-губернатор и находившийся при нем Сенат.)

Александр объявил: «Если работа сейма будет успешной, это даст основания для расширения опыта». И с 1869 года сейм в Финлянди уже собирался регулярно.

Но расширение опыта Александру не понадобилось. Подавив (как он считал) крамолу, почувствовавший после разгрома мятежных поляков одобрение общества, царь решил, что не нуждается более в новых решениях. И когда Валуев принес свой тщательно составленный проект, бумаги отправились в архив. Валуев был счастлив. Он совсем не хотел прослыть «красным» в глазах могущественной камарильи.

Впрочем, об этом проекте государю еще придется вспомнить.

ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ РОССИИ

На первый год после уничтожения крепостного права пришлось  празднование важнейшей памятной даты в XIX веке — Тысячелетие России.

Вместе с семьей царь прибыл в Новгород. На Новгородской земле тысячу лет назад варяжские князья основали Русское государство. Измученные внутренними распрями славяне послали гонцов к воинственным варяжским князьям с удивительными словами: «Земля наша богата и обильна, а порядка в ней нет. Придите править и володеть нами».

Немного подобных шагов в истории!

Но варяжским князьям не удалось стать автократами на Новгородской земле. «Господин Великий Новгород» почти четыре сотни лет оставался вольной республикой. Новгородское собрание горожан (вече) нанимало и прогоняло князей и само принимало законы. Великую Новгородскую республику беспощадно раздавили самовластные московские цари, оставив для России единственный путь — самодержавие.

И потому в год потрясений — студенческих волнений, пожаров, прокламаций, царь предпочел тихо отпраздновать Тысячелетие России на земле, хранившей воспоминание об уничтоженной когда-то могучей русской республике.

ЯНУСУ ПРИХОДИТСЯ ГЛЯДЕТЬ ВПЕРЕД

Александр — заложник содеянного. Он прикован к колеснице реформ. Ведь освободившимися крестьянами кто-то должен управлять. Управители-помещики канули в Лету, тогда как реформы, которые сразу принесли ему столько потрясений, надо продолжать. Пришлось создавать новую власть на местах — земские учреждения.

В самом слове «земство» уже была заложена вольность. В Московской Руси по важнейшим поводам происходили собрания всех сословий — Земские соборы — собрания всей Русской земли. И сейчас слово «земля>> было справедливо использовано в названии органов самоуправления на местах. Ибо к управлению местными делами впервые была привлечена вся «земля». В земских учреждениях заседали вместе представители дворян, крестьян и горожан... Но председателями земских учреждений были предводители местного дворянства, и земцы могли заниматься только местными делами. И должны были крепко помнить: никакой политики!

Впервые в России царь повелел опубликовать роспись государственного бюджета. Население смогло узнать строжайший секрет императоров - на что тратятся деньги в государстве. Публицисты теперь обсуждали бюджет в газетах.

И придворная камарилья все чаще повторяла популярную дворцовую присказку: «Посмотрел бы на все это его батюшка Император!"

Пришлось создавать и новый суд. При крепостном праве помещики были судьями для 20 миллионов крепостных. Но и для свободных людей суд был немногим лучше. Взятка была частью судопроизвода. О судах ходила почти официальная пословица: «Раз берем, то разберем». Судьи могли судить и в отсутствие тяжущихся сторон... В 1864 году Александр подписал новые «Судебные уставы»: в России провозглашалось очередное небывалое — равенство всех граждан перед законом. В стране вчерашних рабов был создан суд присяжных — суд "скорый, справедливый и милосердный», равный для всех подданных, зависимость и гласность правосудия, состязательный процесс — это было впервые и потрясало современников. Появившаяся адвокатура тотчас родила знаменитых ораторов, их речи печатались в газетах, цитаты из речей повторяла вся страна. В судебных залах новая Россия начинала учиться демократии. И судебные ораторы сделают много для падения династии!

Через полстолетия лидером победившей революции станет адвокат Керенский.

И наконец, может быть, самое для Александра важное — реформа  армии.

Не стало больше крепостных рекрутов, из которых формировалась армия его предков. 1 января 1874 года была введена всеобщая воинская повинность.

Покончено с порядком, когда вся тяжесть воинской повинности лежала на так называемых податных сословиях (т. е. крестьянах и мещанах). Теперь равенство — все сословия проходили службу в армии. Были сильно смягчены николаевские антиеврейские законы. Царь отменил секретную инструкцию отца, запрещавшую евреям занимать государственньіе должности. Александр не посмел уничтожить черту оседлосги для всех евреев. Но евреи — купцы первой гильдии и ремесленники, евреи, обладавшие учеными званиями, а также солдаты, отслужившие 25 лет в николаевской армии, получили право проживать вне черты оседлости.

Частью воинской реформы стала отмена телесных наказаний. В России секли с древних времен. Порка была как бы частью завета предков, воспоминанием о «добрых временах отцов» — отеческим наказанием. Секли крепостных, секли гимназистов, секли жен. В XVI веке в знаменитом «Домострое» был заботливо записан целый ряд правил, как мужу сечь жену, чтобы, проучив ее, не покалечить «принадлежащее мужу живое имущество».

«Стегать надо плетью», но не забывать, что «по уху и лицу не бить, и по сердцу не бить... не бить ни кулаком, ни посохом, ничем железным ни деревянным» (ибо неопытные, видно, часто били — кулаком и по-(сохом). Но люди разумные и добродетельные, «сняв с нее рубашку» (тут не эротика, просто так добро сохраннее), умеют «вежливенько побить плеткой», а потом простить ее и помириться.

Секли, естественно, преступников. Но особенно зверски секли провинившихся солдат. Секли за плохую выправку, за неряшливость в форменной одежде — до 500 ударов, за попытку побега из армии — полторы тысячи, и три тысячи ударов за вторую попытку.

В свое время Николай, «закаляя плаксу», приказал Александру наблюдать наказание.

Били солдатика за попытку побега. Отец постарался быть милостив и вместо полторы тысячи велел дать пять сотен. Солдатик, маленький, скуластый, сопел, подергивал плечами и причитал: «Пожалейте, братцы!» Но знал — не пожалеют! Ибо кто пожалеет, сам пойдет под плеть... Был выстроен строй — шпалерой с двух сторон, это именовалось «зеленая улица». Солдатика оголили до пояса. Ударил барабан. И повели его, несчастного, сквозь строй, привязанного за руки к двум ружьям. Вели два солдата. Вели медленно, чтобы каждый мог ударить шпицрутеном — во всю силу. Перекрикивая барабан, несчастный вопил, умолял, удары сыпались беспощадно! Уже кожа висит лоскутами, уже шатается... упал... подняли... Спины нет — обнаженное кровавое мясо. Еще упал, не встает... Уже не слышно его молений — конец. И мертвое окровавленное тело кладут на дровни, и солдаты волокут дровни с трупом. И по хлюпающему кровавому месиву строй доканчивает положенное число ударов.

Но Александр помнил популярные слова Бонапарта: «Высеченный солдат лишен самого главного — чести!»

И вместе с телесным наказанием отменил и клеймение.

Так что теперь в освобожденной от рабства стране  самым диким оставалось - его самодержавие!

Глава шестая.РАЗБУЖЕННАЯ РОССИЯ

РОЖДЕНИЕ ЗАГАДОЧНОГО СЛОВА

В первые полтора десятилетия царствования в духовной жизни случилось невиданное пробуждение. Наступило некое Русское Возрождение — пиршество духа, рождение величайшей литературы, время бури и натиска в науке.

60-е годы — мировой триумф. Менделеев публикует таблицу под названием «Опыт системы элементов, основанной на их атомном весе и химическом сходстве», известную сегодня как «Периодическая таблица элементов».

Наука становится модной. Материализм и наука — обязательные атрибуты крутой молодежи. Кумир молодой России — Дарвин. Идея происхождения человека от обезьяны вызывает особый восторг молодых людей. Ярость священнослужителей восторг этот только усиливает- Все главные труды Дарвина тотчас переводятся.

Именно в 60-х годах известный писатель П. Боборыкин впервые вводит термин «интеллигенция». В дни великих реформ и великих надежд появилось это слово. В это время она чаще именует себя «разночинной интеллигенцией».

Разночинцы (то есть «люди разного чина и звания») — гремучая смесь выходцев из всех сословий России (духовенства, купечества, мещанства, мелких чиновников). Как правило, разночинцы занимались умственным трудом — становились литераторами, журналистами, учителями, учеными.

И они гордо провозгласили новую эру: на смену дворянству на роль авангарда русского общества претендуют теперь они — разночинная интеллигенция.

Но это разъяснение и это определение интеллигенции, скорее, годится для иностранного читателя. В России любому мало-мальски размышляющему человеку оно покажется смешным. Ибо, если быть честными, сама интеллигенция до сих пор затрудняется определить, что же она такое.

Это не класс, это не партия, это не религиозная секта, это не определенный стиль жизни. Это — все вместе. И интеллигенция, как известно, родилась у нас куда раньше определения Боборыкина.

В стране беспощадной азиатской власти, в стране феодальной аристократии, всемогущей бюрократии и бессловесного, нищего кормильца — русского крестьянства интеллигенция с самого начала взяла на себя роль совести.

С криком боли великого русского публициста «Я взглянул окрест меня и душа моя страданиями человечества уязвлена стала» родилась наша интеллигенция... «Звери алчные, пиявицы ненасытные, что кретьянину мы оставляем? То, чего отнять не можем: воздух, один только воздух», — клеймил дворянство дворянин Радищев.

И стал первым интеллигентом, пострадавшим за печатное слово.

У подножья памятника Петру начинаются мучительные раздумья и битвы нашей интеллигенции: «Куда ты скачешь, гордый конь, и где опустишь ты копыта?» Запад или Восток, Европа или самобытность, европейский камзол или боярская шуба?

«На битвы выходя святые, мы будем честны меж собой». Через весь XIX век идут жестокие сражения наших западников и славянофилов, не утихающие и поныне. Этот бесконечный, тщетный, вековой спор!

Много раз писалось, что обязательной чертой истинного интеллигента  является оппозиция власти. Но есть еще одна, на наш взгляд, важнейшая черта.

Истинный интеллигент постоянно размышляет о самых главных вопросах бытия. И это даже не размышление — это его повседневная жизнь, его быт.

При этом он свято верит, что все эти важнейшие вопросы надо решить сейчас же, незамедлительно. Тургенев описывает, как он посетил тяжело больного Белинского. И задыхающийся, стоящий на пороге смерти Белинский тотчас затевает пламенный спор. И, конечно же, о вечном. В разгар спора гостя зовут к столу. Тургенев послушно встает, чтобы идти. «Постой, куда же ты, — негодует Белинский, — какой может быть обед, когда мы не решили главного вопроса — есть ли Бог?..

И западник Чаадаев, и славянофил Тютчев до хрипоты и так страстно обсуждали в Английском клубе пути России, что слуги были уверены: они уже дерутся... При этом Тютчев справедливо пояснял: «Человек, с которым я больше всего спорю, это человек, которого я больше всего люблю».

Ибо если не спорить о главном — чем жить!

И все эти быстрые размышления, все эти требования — решить все и незамедлительно, как и положено в России, кончаются краем, разрывом до конца, походом к пропасти. Западники выродятся в террористов-народовольцев, славянофилы закончат монархически — охранительными идеями. Но у тех и других на протяжении всего XIX века будет нечто общее, трогательно объединяющее — обожествление простого народа. Безграмотного, угнетенного, темного народа. И те и другие будут твердо, истово верить в «Божий замысел о русском народе». Верить, что там, в глубине нищей темной России, спрятана некая мистическая вневременная и даже внеисторическая правда, которую неспособны уничтожить никакие социальные потрясения.

Все эти взаимоисключающие идеи русской интеллигенции сильно раскачают государственную лодку, в какой-то мере породят будущие русские революции.

И западникам с ужасом придется увидеть постреволюционный финал, когда безумные фантазии героев романа «Бесы» станут повседневностью русской жизни. И славянофилам с тем же ужасом придется наблюдать, как народ-богоносец с упоением, в каком-то дьявольском раже станет разрушать святые храмы, и народ-монархист с пугающей легкостью отречется от трехсотлетней монархии, говоря словами современника, «сдует ее как пушинку с рукава».

И на корабле, на котором по приказу Ленина в 1922 году отправятся в изгнание светочи русской интеллигенции, будут вместе потомки западников и славянофилов. И насмешливая фраза нашего классика «А как ели, а как пили, а какие были либералы», — была бы весьма уместна на этом корабле.

В эмиграции, на Западе, и в большевистской России им придется понять, какую огромную роль в нашей катастрофе сыграла интеллигенция и великая русская литература. И знаменитый литературовед Венгеров справедливо напишет: «Революция должна сказать спасибо нашей литературе, которая все это время призывала — революцию".

«ЕСЛИ ПИШЕШЬ, НЕ БОЙСЯ, ЕСЛИ БОИШЬСЯ, НЕ ПИШИ»

Это был лозунг новой русской литературы. Он останется таким же в Росси больше, чем на целое столетие вперед, вплоть до горбачевской пересгройки. Время великих реформ Александра — невиданный расцвет литературы, который никогда не повторится в России в таких масштабах. Поток великой литературы, беспощадно критикующей общество, обрушился на это общество.

Плотину николаевских запретов прорвало. И в паре с писателями теперь работают становящиеся так же знаменитыми публицисты. Публицисты открывают обществу суровые приговоры, скрытые в книгах. Или будто бы скрытые в книгах. После чего книжные герои шагают прямо в жизнь, становясь ее участниками — нарицательными образами. Становясь «живее живых».

Вместе с писателями они учат молодежь читать эзопов язык.

САМЫЙ ПОПУЛЯРНЫЙ ОБРАЗ В РОССИИ

Уже немолодой писатель Гончаров написал роман «Обломов». Гончаров, типичный русский барин — грузный, холеный, несколько сонный, с ленивыми движениями. Он написал в чем-то автобиографический роман, этакий гротеск о себе самом.

Помещик Обломов, одинокий холостяк (как и автор), проводит всю свою жизнь, лежа на любимом диване. На этом диване он спит, ест, мечтает... На нем он живет. Вся его жизнь — страх перед действием, наслаждение ленью. Его поместье Обломовка под стать своему хозяину. Главное занятие, к которому с утра готовятся обломовцы, — послеобеденный сон. Главное событие — еда. Это апофеоз лени, поэзия лени, съедающей талант, любовь и всю жизнь. Как только роман был напечатан, молодой Добролюбов публикует статью: «Что такое обломовщина». И роман становится не просто знаменитым. Его герой становится бессмертным символом. Критик объяснил: Обломов и обломовщина — главное проклятье русской жизни. Россия — берлога сонного медведя, где все перемены заканчиваются тем, что медведь переворачивается на другой бок, чтобы вновь захрапеть. 06ломовы у нас повсюду, они нас окружают. Бездействие и прекраснодушная болтовня — вот что такое наша жизнь. «Если я вижу теперь помещика, толкующего о правах человечества и о необходимости развития личности, я уже с первых слов его знаю, что это Обломов. Когда я нахожусь в кружке образованных людей, горячо сочувствующих нуждам человечества и в течение многих лет рассказывающих все те же самые анекдоты о взяточничестве, о беззакониях всякого рода, я невольно чувствую, что я перенесен в старую Обломовку. Кто же, наконец, сдвинет их с места этим всемогущим словом "Вперед!"», — писал Добролюбов.

Эзопов язык, зашифрованное иносказание становятся главным языком русской публицистики в век цензуры. И молодежь, наученная читать между строк, понимает истинный смысл добролюбовской статьи: самодержавие превратило русскую жизнь в обломовщину. Хватит болтать, хватит смелых речей, нужны смелые действия, нужны новые люди, люди дела, которые поведут нас — вперед, то есть к новой жизни!

СЕРДИТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК XIX ВЕКА

И вскоре они появились — молодые «люди дела». В отличие от «отцов», довольствующихся прошедшими реформами, «дети» требуют реформ новых и кардинальных. «Дети» бурно отрицает все ценности прошлого.

И в 1862 году писатель Иван Тургенев публикует роман «Отцы и дети". Герой романа Базаров — новый тип молодого человека. Он — врач, он служит науке, которая, в отличие от искусства, полезна. Он помешан на полезности. И радостно, к ужасу «отцов», обличает «бесполезное искусство», «бесполезную великую поэзию». Он отрицает все общепринятые прежде понятия, идеалы и даже нормы поведения. Он нигилист (от лат. nihil — ничто).

И словечко «нигилист» тотчас тдхватывают публицисты. И за ними — его повторяет все русское общество, тотчас расколовшееся на сторонников и противников нигилиста Базарова. Слово «нигилист становится нарицательным. В устах ретроградов «нигилист» — уже не только бранная кличка, но обозначение революционера. И уже двор шепотом называет «нигилистом»... великого князя Константина Николаевича!

Однако молодые люди с восторгом носят эту кличку. И один из властителей дум крутых молодых людей публицист Дмитрий Писарев с гордостью называет себя «нигилистом». Он влюблен в Базарова.

ВЛАСТИТЕЛЬ ДУМ ИЗ СУМАСШЕДШЕГО ДОМА

Писарев — знаковая фигура того бурного времени. Он рос вундеркиндом: в четыре года читал и писал, знал иностранные языки. Но с возрастом радостно заболел маниакальной жаждой — отрицать. И как у нас бывает с мыслящими молодыми людьми, в идее дошел до конца. То есть до отрицания собственного существования  - до умственного недуга.

Писарева поместили в психиатрическую больницу. Здесь он дважды покушался на самоубийство, потом бежал. Его увезли в родовое поместье. Здоровье его восстановилось. Склонность к самому решительному отрицанию осталась.

Но то, что прежде считалось болезнью, теперь сделало Писарева знаменитым.

Жажда отрицания оказалась востребованной новым временем. Временем всеобщей критики, временем сердитых молодых людей.

Писарев становится певцом нигилизма. Как и литературный Базаров, он воспевает «полезность». Он формулирует основную дилемму, стоящую перед человечеством: или «накормить голодных людей», или «наслаждаться чудесами искусства — и тратить на это средства». «Общество, которое имеет в своей среде голодных и бедных и вместе с тем развивает искусства», Писарев сравнивает с голодным дикарем, украшающим себя драгоценностями. Существовать имеет право только то, что полезно... И к восторгу молодежи он громит священное — великих Пушкина и Лермонтова, их «бесполезную поэзию». И восхваляет полезные научные книги.

Разбирая дарвиновское «Происхождение видов», Писарев рисует свою картину мира:

«Огромное большинство органических существ вступает в мир, как в громaднyю кухню, где повара ежеминутно рубят, потрошат и поджаривают друг друга. Попавши в такое странное общество, юное существо прямо из утробы матери переходит в какой-нибудь котел и поглощается одним из поваров. Но не успел еще повар проглотить свой обед, как он уже сам, с не дожеванным куском во рту, уже сидит в котле и обнаруживает... достоинства, свойственные хорошей котлете...»

И молодые люди радуются, что понимают эзопов язык любимого публициста: мир, в котором они живут, неразумен и жесток — то есть его следует немедля переделать.

И еще одно дитя Александровой перестройки — русская сатира. Достоевский в «Дневнике писателя» писал о тогдашней русской сатире:

«Русская сатира как бы боится хорошего поступка в русском обществе. Встретив подобный поступок, она приходит в беспокойство и не успокаивается до тех пор, пока не приищет где-нибудь, в подкладке этого поступка, подлеца. Тут она тотчас обрадуется и закричит: «Это вовсе не хороший поступок, радоваться совсем нечему, видите сами, тут тоже подлец сидит!»

И именно поэтому сатира имеет оглушительный успех у разночинной интеллигенции. Критика, постоянная критика — вот чего ждет и приветствует появившаяся интеллигенция. И кумир тогдашних молодых читателей Салтыков-Щедрин пишет бессмертную сатиру — святую книгу либералов — «Историю города Глупова».

Несчастных жителей этого города секут и обирают правители -  градоначальники, соревнующиеся друг с другом в свирепости, жадности и идиотизме. В то время как сами глуповцы соревнуются в покорности идиотам-правителям... У одного из градоначальников вместо головы оказывается искусственный органчик. Но это не мешает ему управлять покорными жителями Глупова, а глуповцам — со страхом и безропотно подчиняться... И в свирепых идиотах-градоначальниках молодой читатель радостно различал черты русских царей, а в истории самих глуповцев — беспощадную историю нашего страха и холопства. И через всю книгу молодой читатель слышал любимый призыв — покончить с покорностью глуповцев, с бездарной нашей историей, с самодержавием тупых градоначальников!

ТИТАНЫ

Именно тогда, в Александровское время, печатают свои главные романы Лев Толстой и Федор Достоевский. Первые русские писатели, которым суждена была воистину всемирная слава.

Пожалуй, только у них двоих во всей тогдашней литературе были точки соприкосновения. Ибо оба исследовали вселенское — космос души человеческой, дисгармонию мира, отношения человека с Творцом.. И тем не менее оба наших гения, ревниво интересовавшиеся друг другом... никогда не виделись. При том что оба были знакомы со всеми хоть сколько-нибудь известными, тогдашними писателями. Но друг с другом так и не познакомились. Однажды оба были на публичной лекции столь ценимого обоими философа Владимира Соловьева. И, будучи в одном зале... опять не встретились! Избегали друг друга? Но почему? Масштаб личности не позволял сойтись. Тесно им стало бы! Тотчас по нашей русской привычке бросились бы в словесную, идейную битву, которая на Руси непременно оканчивается ненавистью. Недаром оба — Толстой и Достоевский так враждовали со следующим по рангу русским писателем — Тургеневым, ибо были с ним хорошо знакомы. Как сказал русский вельможа еще в XVIII веке: «Нам, русским, хлеба не надо, мы друг дружку едим и тем сыты бываем".

Но зато после смерти... После смерти Достоевского Толстой тотчас напишет:

«Я никогда не видел этого человека... Но вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый близкий, нужный мне, дорогой человек». И последним предсмертным чтением Толстого станут «Братья Карамазовы».

Только смерть соединила двух величайших наших писателей.

Но тогда было начало. Вышедший в отставку граф Лев Толстой поселяется в своем родовом имении в Ясной Поляне. В 60-х годах он пишет величайший русский роман — «Войну и мир». Роман имел огромный успех.

ПРОРОК ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Когда Александр II вступил на престол, Достоевский уже отбыл на каторгу и служил рядовым в далеком сибирском городке Семипалатинске. Новое царствование восстановило его в правах: ему было возвращено дворянство. Как и Толстой, он вышел в отставку в офицерском чине, чтобы вернуться в литературу. И Достоевский начинает использовать страшный капитал, который нажил на каторге и который не имел тогда ни один русский писатель. Это — «черный, горемычный быт», мир изгоев, мир русской каторги. Достоевский впервые открывает его русскому обществу в «Записках из Мертвого дома».

Но книга эта была не только книгой о русском каторжном аде, но главное — об изживании ада в его собственной душе. Там, на каторге, где «было страдание невыразимое, бесконечное и всякая минута тяготела как камень на душе», Достоевский пережил духовный переворот — «суд над собой» и «строгий пересмотр прежней жизни». Теперь он враг идей, за которые заплатил годами мучений, потерей самых прекрасных молодых лет. Он приходит к мысли о греховности самой революционной идеи — будто счастье можно завоевать насильственно, кровью. С каторги вернулся новый человек.

Мучительный Достоевский... Мучительны его идейные искания, мучительна была все это время его личная жизнь...

Страстная любовь к жене надзирателя Марии Исаевой, смерть ее мужа, счастливая женитьба на ней и ее смертельная болезнь — туберкулез заканчивает эту любовную историю... Но в то время, когда его жена умирала, Достоевский уже захвачен новой страстью. Это любовь к "мучительной женщине» — Аполлинарии Сусловой. И «мучительное чувство» вины перед умирающей Машей. На другой день после смерти жены он пишет в записной книжке (16 апреля 1864 года): «Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей?». И размышляет о жизни за гробом и боится встречи с Машей там, боится своего греха. Образ Аполлинарии Сусловой будет преследовать его до гробовой доски, переходя из романа в роман... Полина («Игрок»), Настасья Филипповна («Идиот»), Грушенька («Братья Карамазовы»)...

Страсть к Аполлинарии Сусловой соединилась в это время с другой его «мучительной страстью» — к игре. И безумная страсть продолжалась безумной игрой, и безумная игра продолжалась безумной работой... В 60-х годах следует поток его произведений: «Дядюшкин сон", «Село Степанчиково и его обитатели», «Униженные и оскорбленные" и т. д. Но деньги, которые он зарабатывает литературой, тотчас пожирает рулетка. Он — весь в долгах, и кредиторы неумолимы.

И Достоевский решается на одновременную работу уже над двумя романами: «Преступление и наказание» и «Игрок».

Находясь на краю долговой ямы, беспощадно теснимый кредиторами, он вынужден продать права на все свои сочинения издателю Стелловскому с обязательством прибавить к прежним произведениям новое — роман «Игрок». Условия контракта — самые кабальные: если не напишет роман в срок, издатель волен издавать бесплатно сочинения Достоевского в течение 9 лет.

Время летит быстро, до срока сдачи романа остается меньше месяца, а он все еще не начал писать. И тогда он решился на небывалое: продиктовать роман «Игрок» стенографистке за три недели. Так в его жизни появилась молоденькая стенографистка Аня Сниткина.

Лихорадочно работая, за три недели Достоевский продиктовал роман. И в конце диктовки добрая, наивная стенографистка Аня вытеснила из его сердца вчерашнюю мучительную любовь... Теперь Аполлинария Суслова живет в романе, который он продиктовал Ане. В реальную жизнь вошла Аня.

«Предложение руки и сердца» смертельно боявшийся унижения отказа писатель сделал воистину литературно. Достоевский рассказывает Ане сюжет некоего романа. Его герой «...человек, преждевременно состарившийся, больной неизлечимой болезнью, хмурый и подозрительный, правда, с нежным сердцем, но не умеющий высказать свои чувства.., художник, может быть, талантливый, но неудачник, не успевший ни разу воплотить свои идеи в формах, о которых мечтал».

Так беспощадно Достоевский описал ей себя.

— И этот неудачник — художник, — продолжает он рассказывать Ане, — влюбился в девушку, не красавицу, но очень недурную собой... Чем чаще ее видел, тем больше она ему нравилась, тем больше у него было убеждение, что с ней он может найти счастье... Но возможно ли, чтобы молодая девушка, столь различная по характеру и летам, могла полюбить моего художника?.. Не будет ли это психологической неточностью?»

Только в конце этого монолога, глядя на его страдающее лицо, простодушная Анна Сниткина поняла, о ком и о чем он говорит. И двадцатилетняя девушка сказала сорокапятилетнему писателю: «Я вас люблю и буду любить всю жизнь».

В феврале 1867 года Достоевский на ней женился. И прозрение не подвело — с ней, наконец-то, он «в полной мере нашел счастье, которое так желал».

Напечатанное в это время «Преступление и наказание» стало, пожалуй, первым романом Достоевского, который имел «огромный читательский успех...».

Герой романа — студент Родион Раскольников, «убийца-теоретик», «мечтающий убийством осчастливить человечество, спасти обездоленных»... И кончающий крахом, прозрением и раскаянием на каторге. Роман был первым грозным предупреждением нового Достоевского, понявшим по возвращении опаснейшие настроения новой молодежи.

Радикальная критика, конечно же, обрушилась на «Преступление и наказание», объявила роман произведением, очернившим нашу молодежь, играющим на руку ретроградам. Но даже это не поколебало читательский успех.

Когда роман уже печатался, в Москве было совершено убийство. Некий студент, убивший с целью грабежа, объяснял свое преступление пугающе сходно с Раскольниковым. И Достоевский очень гордился своим прозрением.

Но его прозрение окажется куда опаснее.

Очень скоро под тем же печальным петербургским небом появятся они — молодые террористы. И эти «убийцы-теоретики» будут мучаться вопросом Раскольникова: Можно ли преступить черту? Можно ли убить человека ради идеи? Ради будущего счастья человечества?

И так же, как герой Достоевского, победив сомнения, пойдут убивать.

РОМАН, ПЕРЕПАХАВШИЙ ЛЕНИНА

«Преступление и наказание» и главы «Войны и мира» печатались в одних и тех же номерах журнала «Русский вестник». И хотя оба произведения, повторюсь, «имели огромный успех» у публики, но самая передовая молодежь охотилась тогда не за этим журналом.

Самым желанным для «истинно передовой молодежи» был номер журнала «Современник», где печатался роман Чернышевского «Что делать?»

То, что было бы невероятным при Николае I, случилось при Александре II: роман арестанта был напечатан! И хотя номера «Современника» вскоре были конфискованы, оказалось поздно: роман начал жить. И уже не было «мыслящего юноши» в России, который не читал «Что делать?».

 Террорист Александр Ульянов считал эту книгу революционным Евангелием. И когда его младший брат Владимир Ульянов-Ленин прочел любимую книгу брата, он заявил: «Эта книга меня перепахала». «Что делать?» сделала революционером будущего вождя большевистской России.

Эта книга — загадка нашей литературы. В ней нет большого писательского таланта, однако именно она становится властителем дум молодежи.

Ибо эта книга прежде всего «идейная». Все радикальные, «передовые идеи» того времени — счастливый коллективный труд, эмансипация женщины, свобода любви, которая выше оков буржуазного брака, — молодой читатель находил в этой книге. Но ее главным смертоносным зарядом был образ Рахметова.

Рахметов появляется в книге в главе «Особенный человек». И читая эту главу, молодежь привычно домысливала, о чем рассказывал ей эзоповым языком узник Петропавловской крепости.

РУССКИЙ "ЧЕ"

«Особенный человек» Рахметов готовит себя к служению народу. (Читатель тотчас понимал— к революции...). Закаляя себя для будущих невзгод (конечно же, будущие тюрьмы и каторга!), Рахметов ест сырое мясо и спит на гвоздях... Чтобы разделить труд с народом, дворянин Рахметов работает чернорабочим. Он уходит в народ, чтобы его понять, и очень скоро молодые почитатели Рахметова тоже отправятся в народ. Он отказался от личного счастья: от жены и детей, от всего, что могло отвлечь его от служения счастью людей («революции» — понимал молодой читатель). Причем все свои деньги он тратит не на личные нужды, но на помощь неимущим студентам (конечно же, бунтующим студентам!).

И как завет, как призыв принимал молодой читатель слова автора о Рахметове:

«Вот подлинный человек, который особенно нужен теперь России. Берите с него пример и, кто может и в силах, следуйте по его пути, ибо это есть единственный для вас путь, который может нас привести к желанной цели» (к революции — немедля понимал наш молодой читатель).

Революция и Рахметов — и были ответом автора на вопрос "Что делать?», лукаво поставленный им в заглавии.

И фигура «особенного человека», железного аскета Рахметова на десятилетия завладела воображением молодых людей. Он стал для русских революционеров нарицательным персонажем, человеком-символом, тогдашним русским Че Геварой.

Образ Рахметова — ключ к поведению будущих русских террористов. И, отправляясь в революцию, молодые люди с восторгом будут подвергать себя рахметовским лишениям, повторяя, как заклинание, слова Чернышевского: «Кто может и в силах, следуйте по его пути, ибо это есть единственный для вас путь, который может нас привести к желанной цели».

«С восторженной любовью читали мы «Что делать?», старались во всем подражать Рахметову», — напишет впоследствии Лев Троцкий. И справедливо добавит: «Это и есть будущий народоволец».

Да, это и был он — будущий народоволец-террорист.

Вот так из камеры Петропавловской крепости Чернышевский  отправил свою бомбу — в будущее.

На суде Чернышевский держался грозно и величественно. Сенат приговорил его к 14 годам каторжных работ (срок был сокращен до 7 лет), дальнейшей ссылке и гражданской казни.

В день гражданской казни Чернышевского в Петербурге моросил дождь... На помосте (эшафоте) стоял черный столб с цепями. К восьми часам вокруг этого эшафота собралась тысячная толпа: литераторы, сотрудники журналов, студенты медико-хирургической академии, офицеры. Это были его читатели — те, кто назывался «истинно передовой молодежью».

Чернышевского привезла карета, окруженная конными жандармами. На эшафоте палач снял с него шапку, началось чтение приговора: «3а злоумышление к ниспровержению существующего порядка» лишается «всех прав состояния», ссылается «в каторжную работу», а затем «поселяется в Сибири навсегда»...

Дождь усиливался. Чернышевский вытирал мокрое лицо и подслеповато протирал запотевшие очки. Прочитав приговор, палач опустил его на колени,  сломал над головой саблю и на руки надел цепи. Дождь уже лил беспрерывно, и палач надел на него шапку. Чернышевский вежливо поблагодарил, поправил фуражку, звеня цепями... Вот так, стоя на коленях под проливным дождем, создатель железного Рахметова терпеливо ждал конца «позорной церемонии». Толпа молча ждала вместе с ним. По окончании люди тотчас ринулись к карете. Но конные жандармы наехали на рвущуюся к карете мокрую толпу. Люди бросали в карету цветы.

Чернышевский в кандалах, под охраной жандармов был отправлен в Сибирь, где ему суждено будет пробыть без малого 20 лет. Вместе с ним отправились в тюрьму и на каторгу соратники по «Земле и воле» Серно-Соловьевич и прочие. И пока подслеповатый Чернышевский томился на каторге, на студенческих пирушках поминали любимого писателя в очень популярной тогда студенческой песне:

Выпьем мы за того,
Кто «Что делать?» писал,
За героев его, за его идеал.

Идеал, Идея... любимые и самые частые слова в устах новой молодежи. И новая литература ценится молодыми, только если она — идейная. И даже поэзия обязана теперь быть идейной.

ВЕЛИКИЙ И ИСПУГАННЫЙ ПОЭТ-ГРАЖДАНИН

Вождем этой новой поэзии, кумиром нигилистов становится поэт Николай Некрасов, редактор «Современника».

«Муза мести и печали» — так назвал Некрасов свою поэзию. И молодые люди, понаторевшие в эзоповом языке, с восторгом понимали: «Мести» — беспощадной власти, «печали» — о нищем, бесправном народе... «Не русский взглянет без любви на эту бледную в крови кнутом исхлестанную Музу» — писал поэт... И молодые читатели понимают «исхлестанную» — кнутом царской цензуры!

Но порой Некрасов пишет страстно, прямо. И тогда его стихи становились пословицами и лозунгами. Все будущие террористы носили в сердце некрасовские строчки: «То сердце не научится любить, которое устало ненавидеть», «Умрешь недаром — дело прочно, когда под ним струится кровь!».

Некрасов сформулировал, наконец, и новое понимание поэзии: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан».

Вольная, своенравная муза великого Пушкина, муза, служившая Аполлону, объявлялась анахронизмом, бесполезной игрушкой. На смену ей пришла некрасовская муза — служащая обществу. Муза, беспощадно критикующая власть, муза новой разночинной интеллигенции. Только такая поэзия имеет теперь право на существование. Ибо только она полезна обществу! «Полезна» — высшая похвала новой молодежи и нового времени!

И некрасовский журнал «Современник» беспощадно нападает на все, что не отвечает гражданскому направлению.

Однако сам наш великий поэт-гражданин не всегда оставался самым светлым человеком.

Некрасов был знаменитым, очень удачливым карточным игроком и, как утверждала молва, умелым карточным шулером. Играя в аристократических клубах, он с завидным постоянством обыгрывал богачей, но умело проигрывал «нужным людям». Например, заядлому картежнику графу Александру Адлербергу, сыну тогдашнего министра двора. Граф, с детства друживший с царем, был в то время человекеом очень близким к императору.

«Демон самообеспечения» (как красиво написал Достоевский) или «жажда обогащения» (как менее красиво писал о Некрасове публицист Суворин) всю жизнь владели познавшим в молодости истинную нищету Некрасовым.

И поэт-гражданин, говоря современным языком, был умелым и беспощадным бизнесменом. Качество совсем новое тогда среди русских литераторов.

Его знаменитый журнал «Современник» был основан им вместе с литератором Иваном Панаевым. Но вскоре, как писал современник, "Видел Некрасова в коляске Панаева с женой Панаева». Некрасов брал журнал вместе с красавицей Панаевой, которая стала его гражданской женой.

Один из любимых поэтических образов Некрасова — образ матери. Но когда его мать умрет, он не приедет на ее похороны. С Панаевой он расстанется. И когда преданно любившая его Панаева постареет и будет нуждаться, поэт-гражданин не поможет вчерашней возлюбленной. «Вы когда-то лиру посвящали ей, дайте на квартиру несколько рублей», — зло напишет современник.

Но главный демон, мучивший Некрасова, — отнюдь не корысть. Это — страх. Будучи воистину бесстрашным в стихах, Некрасов не всегда бывал таковым в жизни. И этот вечный его страх опозорит великого поэта, как мы увидим далее, перед всей читающей Россией.

Но кто из нас, живших в России советской, бросит в него камень! Он ведь был родом из такой же страны страха — из России николаевской.

У Тургенева есть потрясающий образ — последний жалкий крик зайца, которого догоняют борзые собаки. Этот образ подсознательно был и будет в душе у каждого, рожденного в России. И младший современник Некрасова, блестящий писатель Глеб Успенский писал: «Надо постоянно бояться — вот смысл жизни в России. Страх, ощущение "виновности" самого вашего существования на свете, пропитали все мысли, все наши и дни и ночи».

«НО ЛИШЬ БОЖЕСТВЕННЫЙ ГЛАГОЛ»

Эпиграфом к жизни поэта Некрасова могут быть строки не очень ценимого им великого поэта: «Но лишь Божественный Глагол до слуха чуткого коснется...». Как только он начинал писать, он преображался. Пламенная ненависть к несправедливости, великая любовь к России и постоянное раскаяние — в его стихах. Ни один русский поэт с такой силой и лиризмом не каялся в стихах, как Некрасов. Это распутинское «не согрешишь — не покаешься» сопровождало Некрасова всю его жизнь. Это была гимнастика души: грех оборачивался великим раскаянием. И раскаяние выливалось в пронзительные, бессмертные строки, становившиеся его исповедью, мольбой о прощении. И как Достоевский оберегал свою эпилепсию, рождавшую порой великие прозрения, так и Некрасов оберегал свои грехи. И читая Достоевского, многое понимаешь в Некрасове. Великое некрасовское определение России: «Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная» относятся и к самому автору - великому и несчастному, очень нашему человеку.

Вот в каком потоке великой литературы, страстно зовущей в самые разные стороны, жили и росли новые молодые люди.

ОБЛОМОВЩИНА ВО ДВОРЦЕ

И вот в этом новом обществе, где уже появилась литература, правящая умами, император умудряется жить как будто ничего этого не существует. Даже его отец, надевший намордник на русскую литературу, приглашал во дворец, обольщал самого знаменитого из тогдашних литераторов — Пушкина. Николай ходил в театр смотреть опасную комедию Гоголя «Ревизор». И, посмотрев, сказал знаменитую фразу, известную каждому школьнику: «Всем досталось, но больше всего мне». И августейшая самокритика сразу превратила беспощадную комедию в союзницу власти, в благонамеренный призыв покончить с казнокрадством.

Даже этот могущественный деспот заботился о контакте с влиятельными литераторами.

Но ученик поэта Жуковского, реформатор Александр II, не интересуется писателями. Он не желает понимать силу слова в разбуженном им же обществе. Он не понимает, что литература, печать создают портрет его правления и формируют умы молодежи. Реформируя Россию, наш двуликий Янус сам живет... в дореформенное время отца, когда портрет правления создавало Третье отделение. И оно же занималось умами молодежи.

Но Россия необратимо разбужена им самим. Расправы над Чернышевским и землевольцами нисколько не остановили этот великий ледоход после отцовской суровой зимы. Все теперь — публично. Политические обеды, где яростно сталкиваются славянофилы и западники в споре о путях России. И, сражаясь друг с другом, те и другие требуют от правительства дальнейших и, главное, скорейших перемен. «Мы хотим, чтобы у новорожденного (имеется в виду общество, освободившееся от крепостного права! — Э.Р.) в первый же день прорезались зубы, чтобы на второй день он уже ходил (это в стране, где больше 80 процентов населения — неграмотно! — Э.Р.), нам не нужны административные няньки с пеленками и свивальниками». Таков Манифест нового времени.

Страстные диспуты земцев, громовые речи знаменитых адвокатов в переполненных судебных залах, благотворительные балы с речами ораторов, публичные чтения великими литераторами новых сочинений. Диспуты, собрания, речи повсюду. Умудряются устроить диспут даже у раскрытой могилы.

Во время похорон Некрасова Достоевский сказал речь о поэте. Конечно же, с оговорками, но поставил имя Некрасова рядом с именами Лермонтова и Пушкина. И тотчас несколько молодых голосов решительно прервали его выкриками: «Некрасов выше! Выше!»... И аплодисменты.

Дискуссия о Некрасове у могилы тотчас перекинулась в печать. И там яростно продолжалась.

Глава седьмая. УЖАСНЫЕ ГОДЫ

ГИБЕЛЬ «НАДЕЖДЫ РОССИИ»

Но тогда, в разгар шестидесятых, Александру было не до литературы. В 1865 году в жизни императора произошла великая трагедия, которая станет трагедией и для страны.

Александр и императрица боготворили наследника. Никс — красавец, необычайно одаренный, истинный европеец по убеждениям, должен был продолжить реформы отца. «Надежда России», «блестящий молодой человек», «гибкий и тонкий ум, пылко откликающийся на все новое» — эпитеты его учителей. Наследника обожали все. «Верхом совершенства» называл его великий князь Константин Николаевич. Но особенно преданно его любил огромный и неуклюжий брат Саша.

Саша был следующим по старшинству. Но зная о соперничеств между Александром и Константином, императрица (которая никай не могла преодолеть свою нелюбовь к этому огромному неуклюжему созданию) не дала Саше того воспитания, которое получил Никс. Сашу обдуманно не готовили быть дублером наследника.

Но добрый Саша не горевал. Он не жаловал науки. Но как дед и все Романовы, обожал фрунт и усердно занимался военным делом. Себя он гордо называл «исправным полковым командиром». Но, в отличие от истинных гвардейцев — деда, отца и брата Никса, Саша был нехорош в строю.

На балах Саша никогда не танцевал — стеснялся своего неуклюжего вида. Он спасался в углу среди стариков. И оттуда влюбленно смотрел, как великолепно танцевал брат.

Саша обладал нечеловеческой силой. Мальчиком брал подкову и, смеясь, гнул ее. И опять — смотрел на Никса, ища одобрения. За этот постоянно добродушный взгляд, толстую физиономию и силу двор прозвал его «бульдожка».

 Все погубил случай. В тот день во дворце гостил старший сын сестры Маши, молодой герцог Николай Лейхтенбергский.

Никс увлекался гимнастикой и борьбой. Борьбой увлекался и Николай Лейхтенбергский. Никс предложил ему схватку. И два Николая сошлись, конечно же, в присутствии Саши, преданного почитателя Никса. И во время борьбы Никс больно ударился, удар пришелся в позвоночник. «Он так сильно ударился об угол мраморного стола, что если бы его не поддержали, то он упал бы, — вспоминала Александра Паткуль. — Муж мой, бывший в это время дежурным в Зимнем дворце при Государе, в это самое время вошел в зал, где играли Их Высочества, чтобы поздороваться с ними. Увидев наследника бледным и не имеющим силы даже подняться с места, муж побежал и принес стакан воды, о чем никто не подумал. Тут он расспросил, в чем дело, и, узнав от великого князя Александра Александровича (Саши. — Э.Р.) все подробности, сказал графу Строганову (граф Сергей Строганов — наставник Никса. — Э.Р.), что следует немедленно послать за доктором, что на такой серьезный ушиб, как ушиб спинного хребта, надо обратить внимание... Но никаких энергичных мер принято не было».

Вскоре приехала невеста Никса, датская принцесса Дагмара. Миниатюрная, очаровательная Дагмара была совершенно влюблена в жениха.

Дагмара прекрасно держалась в седле, и в Петергофе устроили охоту на лис — на лошадях. И когда Никс привычно вскочил на лошадь, лицо его искривилось от боли. Отец спросил его, в чем дело. Но вместо ответа Никс только пришпорил лошадь... и, вскрикнув от боли, чуть ни свалился с коня. К этому отнеслись несерьезно. Но уже вскоре цесаревич начал меняться на глазах — сильно похудел, горбился при ходьбе. Отец не понимал, сердился, выговаривал ему за то, что «ходит стариком». Никс старался преодолевать боль... и губил себя.

Наконец, его по-настояіцему обследовали врачи. После чего лейб-медик Боткин пришел в кабинет государя. Император вышел из кабинета бледным. Оказалось, что от удара у Никса развилась неизлечимая болезнь - костный туберкулез. Он был приговорен.

Никса отправили лечиться в Ниццу. Ему становилось все хуже, и Саша попросился поехать к нему.

В апреле 1865 года царь получил страшную телеграмму. К туберкулезу добавилось заболевание мозга. Дни наследника были сочтены. Надо было спешить. Сообщили в Копенгаген, и невеста Дагмара с матерью выехали в Ниццу.

Александр со всей семьей отправился в последний раз повидать сына. Перед отъездом — молебствие в Казанском соборе. Всей семьей молились у святых икон. «Ехали с одной мыслью — приведет ли Господь застать его живым.. Летели на поезде с ужасающей быстротой», — записал воспитатель наследника.

В Берлине их встретил дядя Вилли (король Вильгельм), дядя насленика. Оба монарха молча обнялись.

В прусской столице к императорскому поезду подцепили вагон с Дагмарой и матерью. Обе плакали. В Париже императорский поезд встретил Наполеон III. Царь «был благодарен ему за скорбь на лице».

С небывалой тогда скоростью — в три дня и три ночи достигли Ниццы. Так быстро из Петербурга еще никто не ездил. На перроне встречало множество русских — многие с заплаканными лицами — все любили Никса.

Он умирал на вилле Бермон. (Отец потом ее выкупил.) Вошли всей семьей. Никс лежал с веселым лицом. Точнее, с веселой улыбкой на восковом исхудавшем лице. У кровати стояли Дагмара с матерью, и над маленькими датчанками возвышался гигант Саша... Императрица бросилась к Никсу.

Никс всех перецеловал. Он был в памяти. Но ночью в бреду он обращался к депутациям с речами... командовал полками... объяснял заслуги отца... цитировал латинские изречения... говорил о нуждах угнетенных турками славян...

«Все потом кляли себя за то, что никто не распорядился все это записать», — вспоминал его воспитатель (генерал-лейтенант Н. Литвинов).

На исповеди Никс сказал, что чувствует за собой свой главный грех — недостаток терпения и грешное желание поскорей умереть. Потом снова вошли семья и Дагмара. Никс сказал шутливо: «Не правда ли, папа, она у меня милашка?».

Так он хотел хоть немного всех развеселить.

Наступило 12 апреля — последний день Никса.

Царь с семьей жили через улицу на вилле Verdie (ее купили к их приезду). Уже в 6 утра всех разбудил прибежавший воспитатель Никса — кончается!

Никса рвало от мускуса. Дагмара, стоя на коленях, вытирала ему подбородок. Он держал ее руку, потом сказал: «Папа, берегите Сашу, это такой честный, такой хороший человек..>

«Часу в третьем он поднял правую руку и, поймав голову Саши, левой искал как будто голову принцессы Дагмары... Тут язык у него стал слабеть, и скоро он произнес последнюю фразу... Взяв за руку Императрицу и указывая на нее Гартману (врачу. — Э.Р.), сказал по-французски: «Позаботьтесь... о ней ...хорошенько» (Н. Литвинов).

Но красивая семейная легенда перескажет эпизод несколько иначе: будто на смертном одре Никс обнял голову брата одной рукой, а другой взял руку своей несостоявшейся жены. И вложил ее руку в руку брата... Это оправдывало последующие события. Дагмара написала отцу в Копенгаген: «Я благодарю Бога за то, что застала его, мое дорогое сокровище, в живых и была узнана им в последнюю минуту... Никогда, никогда не смогу забыть взгляд, которым  он посмотрел на меня, когда я приблизилась к нему. Нет, никогда! Бедные Император и Императрица! Они были так внимательны ко мне в моем, а также в своем горе; его бедные братья, особенно старший Саша, который любил его так возвышенно — не только как брата, как своего единственного и лучшего друга. Для него, бедняги, очень тяжело, что теперь он должен занять место своего любимого брата".

Итак, наследником становился Саша. Воспитатели Саши были в печали. Они знали способности своего подопечного. «Семейный ученый великая княгиня Елена Павловна умоляла государя объявить наследником Владимира.. Тот тоже звезд с неба не хватал, но не был так упрям и туповат, или как выражались корректно — в нем не было такой «статичности мышления». Но Александр был слишком подавлен потерей. Он не захотел ничего менять.

К наследнику приставили множество учителей. Знаменитые историки, правоведы, экономисты — те, кто воспитывал Никса, теперь вазялись пополнять образование Саши. Как сказал один из этих воспитателей, историк права Борис Чичерин: «Взялись за это безнадежное дело».

БРАЧНАЯ ЭСТАФЕТА

Все, чем владел старший брат, безумно нравилось младшему. Оказалось, новому наследнику нравилась и Дагмара.

Саша был из породы однолюбов. В юности он влюбился в княгиню Мещерскую и трогательно хранил в секретере ее туфельку, похищенную для него служанкой. Княжну пришлось выдать замуж, и отец строго объяснил ему тогда:

— Мы имеем право только на гостиную интрижку.

С тех пор у него не было никаких увлечений.

Теперь Саша мечтал о Дагмаре. Новый наследник записал в дневнике: «...Я все больше думаю о Dagmar и молю Бога каждый день, чтобы Он устроил это дело, которое будет счастьем на всю мою жизнь...»

И он поговорил с отцом. Сказал, что любит Дагмару и хотел бы на ней жениться. И в Ницце ему показалось, что Дагмара не будет против.

Несколько огорошенный отец написал в Копенгаген, пригласил Дагмару в Петербург. И уже вскоре император узнал, что Саше не показалось.

Из дневника наследника: «Ее мама пишет, что она теперь не хотела бы прислать к нам Dagmar, потому что ей нужен покой, и она должна купаться в море...». Это означало, что в Дании на брак согласны, но с приездом следует повременить, иначе в Европе решат, что она торопится выдать дочь за нового наследника.

«Что же касается меня, я только об этом и думаю. И молю Бога, чтобы Он устроил это дело и благословил бы его», — простодушно записал в своем дневнике наследник Саша.

Приличия были соблюдены — прошло несколько месяцев. Наступила осень и Дагмара готова была приехать. Свершилось! Готовилась обручение.

Дагмара приехала в сентябре. Дни стояли ясные, солнечные, несмотря на осень. И начался ряд положенных бесконечных празднеств — балы, иллюминации, фейерверки. Это стало пыткой для неуклюжего наследника, ненавидевшего танцы. Он решительно заявил, что танцевать не будет, и слово это сдержал к немалому смущению придворных и семьи.

Граф Сергей Шереметев, сверстник нового наследника (игравший с ним в детстве и вскоре назначенный его адъютантом) вспоминал в своих мемуарах, как реагировал на брак двор:

«Вообще, в роли жениха цесаревич был невозможен... Он показывался в публике по обязанности, у него было отвращение ко всяким иллюминациям и фейерверкам... Все жалели невесту, лишившуюся изящного и даровитого жениха и вынужденную без любви перейти к другому — человеку грубому, неотесанному, плохо говорившему по-французски... Таков был господствовавший в придворных кругах отзыв".

Зато невеста всех покорила. Дагмара смотрела на окружающих своими лучистыми глазами. Простота ее и прелесть сулили счастье и покой будущей семье.

Шереметев написал правду: далеко не все при дворе приняли этот спешный переход от умершего брата к живому. Не приняли, потому что не понимали её. Она его уже любила. Ибо ее маленькое, изящное тело принадлежа не Никсу. Оно с рождения принадлежало наследнику престола. Для этого и родила ее мать, удачно выдававшая замуж дочерей, умело женившая своих сыновей. Сестры Дагмары и ее братья уже роднили все королевские дома — от Англии до Греции. И мать Дагмары называли «тещей всей Европы». Своим многочисленным потомством датская королева создала объединенную Европу.

С момента помолвки миниатюрная Дагмара совершенно завладела гигантом Сашей. Женившись, он от нее уже не отходил. И когда она уезжала в Данию, он сидел потерянный в ее комнатах.

Саша должен был быть при ком-то, в кого-то влюблен. Прежде был Никс, теперь Дагмара. Таков был новый наследник престола. Дагмара (в православии — «цесаревна Мария Федоровна» или «Минни» — как ее звали в романовской семье) была тогда очень счастлива в своей новой стране.

МАРТИРОЛОГ

Если бы она знала тогда, что ей предстоит в России. Пережившая своего первого жениха, она переживет смерть своего мужа и смерть четырех сыновей. Вначале — старшего сына Александра, умершего в младенчестве, потом Георгия, скончавшегося от туберкулеза. В 1917 году переживет революцию и отречение от престола сыновей — Николая и Михаила, и смерть их обоих — Михаила, расстрелянного в Перми, и последнего русского царя Николая II, расстрелянного в Екатеринбурге. И гибель вместе с ним — ее внука-цесаревича и четырех ее внучек.

Переживет и смерть любимого брата — греческого короля Георга, убитого выстрелом в Фессалониках.

Ей предстоит, увидев конец великой империи, трехсотлетней Романовской династии, доживать свой век вдали от России.

Будто предчувствуя, она писала впоследствии своему сыну Георгию: «Это все Божья милость, что будущее сокрыто от нас, и мы не знаем заранее о будущих ужасных несчастьях и испытаниях; тогда мы не смогли бы наслаждаться настоящим, и жизнь была бы лишь длительной пыткой».

Но тогда, в дни помолвки, она так искренне «наслаждалась настоящим», и всем было радостно на нее смотреть. «Счастливая Дагмарина неделя» — назвал поэт Тютчев эти дни.

Императрица Мария Александровна отнеслась к ней сдержанно.

И это отметили все. «Она охлаждала порывы ее любезности, словно подчеркивая измену своему любимцу» (граф С. Шереметев). И еще. Ей было больно смотреть на невестку — слишком она напоминала ей время ее молодости, время любви. Теперь отношения с мужем стали совсем иными. Пять лет назад она родила ему последнего ребенка. Туберкулез — результат проклятого промозглого петербургского климата — и частые роды разрушили ее.

Но она сохраняла чувство юмора. По утрам ее Саша по-прежнему приходил к ней выпить ритуального кофе, поцеловать, спросить о детях и отметить, как она «сегодня прекрасно выглядит». И как-то она не выдержала — зло ответила на очередной (все тот же) комплимент: «Я теперь прекрасна только для анатомического театра — поучительный скелет, покрытый толстым слоем румян и пудры». Но это было лишь мгновенье. И вновь ее обычные кроткие, всепрощающие глаза глядели на императора...

Людей вокруг императрицы становилось все меньше. Ее гостиная, знаменитый салон, куда прежде все так стремились, теперь опустел. Смерть наследника будто подвела итог ее жизни. 

Вскоре доктор Боткин объяснил государю: легочная болезнь, съедающая императрицу, не позволяет ей более выполнять супружеские обязанности. Супруги вздохнули с облегчением: они их давно уже не выполняли. Эта сторона жизни была для них закрыта. Теперь он как бы ей не изменял!

У них были теперь другие отношения. Она с истовостью отдалась религии и благотворительности. Ее кабинет был весь завешан иконами, и она постоянно сообщала ему о найденных новых нетленных мощах святых.

И саму императрицу двор все чаще стал называть  «святой». Двор, который прежде ее не любил, теперь не любил юных красоток, которые стремительно сменяли друг друга в постели императора.

ТИГРИЦА

Между тем забавы императора становились все греховнее. Он пригласил французскую труппу. Для избранного кружка сыграли диалоги из запрещенных творений маркиза де Сада.

Появилась у него и главная любовница.

А за несколько лет до этого...

Из дневника великого князя Константина Николаевича: «22 ноября 1861 года. Отправились к обеду с жинкой в Царское Село... У Орловских ворот встретили Сашу верхом, а вслед за тем Александру Сергеевну Долгорукову, тоже верхом совершенно одну. Заключение из этого сделать нетрудно. Больно...»

«Больно!» — записал Костя не потому, что сам был очень нравствен. Он записал это, потому что уж больно хищной дамой была эта фрейлина — княгиня Александра Долгорукая. Она считалась истинной красавицей. «Хотя если на нее никто не смотрит, вы с изумлением увидите, как она... нехороша! — напишет Анна Тютчева. — Долговязая, с плоской грудью, костлявые плечи, свинцово бледное лицо».

Но стоит княгине заметить «интересующий ее мужской взгляд, как гибкий стан мгновенно выпрямляется, румянец играет на щеках, и все движения приобретают опасную грацию. Она становится ласкова по-кошачьи». Эту кошечку следовало бы называть тигрицей. Ее тело, улыбка, взгляд лукавый и вкрадчивый. Все околдовало несчастного! И вот он уже целиком во власти чар этой неповторимой и... такой типичной придворной красавицы.

Все ее интересы — двор, интриги и злой язык. Она — истинный мастер придворной школы злословия. «Она умеет так похвалить, что сам черт радуется этим похвалам». Как и положено мастеру придворной интриги, она — прекрасная актриса. И когда у нее все случилось с государем, она решила тотчас объявить двору о своем новом завидном положении. И сыграла блистательно!

Императрица сидела, окруженная фрейлинами, листала «Словарь по истории и географии». Вошел государь, и Александра Долгорукая тотчас упала в обморок. Государь торопливо бросился ей помогать. А у нее на лице — ни кровинки, пульс слабый. Так что государь в испуге слишком долго продолжал держать ее в объятиях. Но императрица была на высоте — преспокойно продолжала листать «Словарь по истории и географии».

Императрица стоически перенесла эту связь. И оказалась права. Как бывало до того, страсть Александра угасла, и фрейлину ждала отставка. Как и было положено, император устроил ее брак со своим генерал-адъютантом и написал ей то галантное письмо, которое она хотела получить. «Моя душевная рана долго не зарубцуется, и мое бедное сердце, которое вы читали, как детскую книгу, долго будет страдать. Прощайте навсегда».

Наш опытный Дон-Жуан соблюдал банальное правило: если хочешь без последствий оставить опасную женщину, надо дать ей возможность считать, что бросила тебя она сама.

Однако в 1865 году императрица обеспокоилась. Она почувствовала, что с Сашей происходит что-то необыкновенное. В этот раз, как обычно, новая влюбленность была у него на лице. Но никто точно не знал — кто она. Доходили странные слухи о какой-то воспитаннице Смольного института, с которой он гуляет в Летнем саду. Но это было смешно. Платоническая любовь — не для Романовых.Тем более что из окна ее Золотой гостиной было видно, как некую неизвестную в экипаже подвозили ко дворцу. И в мемориальном кабинете Николая I, где он умер, загорался свет. Видно, там все и происходило, оскорбляя тень умершего отца.

«МНОГО АМБИЦИИ, НО МАЛО АМУНИЦИИ»

Меж тем наступил новый, 1866 год. 11 лет продолжается его царствование.

И появилось поколение, не помнящее времени его отца — времени страха. Вместо Чернышевского, Серно-Соловьевича и прочих арестованных, высланных или уехавших за границу зрелых людей, возглавлять эту новую молодежь пришли крутые сверстники — недоучившиеся гимназисты и студенты. Их закружил, опьянил, обезумел дух свободы, и они жаждут политической деятельности...

«Что ему книга последняя скажет, то ему на душу поверху ляжет», написал о русском юношестве Некрасов.

В это время в молодежной среде ходит множество запрещенных книг и сумасшедших идей. Самые крутые молодые люди презирают поколение вчерашних либералов и даже вчерашнего кумира радикальной России Александра Герцена... С ненавистью молодых к старикам они называют их не иначе, как «соглашателями», «важными господами, которые, при всей своей эрудиции и революционных фразах, бессильны порвать со старым порядком». Ибо старики верят в реформы. Но верить следует только вреволюгщю, которая непременно и скоро разразится в России. Нужен только очень сильный внешний толчок. Таким толчком может и должно стать убийство царя. Эта вера пройдет через все революционное движение второй половины XIX века.

Жалок был интеллект русских якобинцев.

Как напишет печально Достоевский: «Французская революция случилась... после Корнеля и Вольтера на плечах Мирабо, Бонапарта, Дантона, энциклопедистов. А у нас (весь комплекс знаний. — Э.Р.) — это энциклопедия Брокгауза и Ефрона. У нас экспроприаторы, убийцы, бомбоносцы — это бездарные литераторы, студенты, не кончившие курса, адвокаты без процессов, артисты без таланта, ученые без науки. Люди с огромными амбициями и малыми талантами. «Много амбиции, но мало амуниции».

АД

В это время из Пензы в Москву приехал недоучившийся гимназист Николай Ишутин. Он поступил вольнослушателем в Московский университет.

Сын бедного купца (всегда в одной синей рубашке и в поношенных брюках, вдетых в болотные сапоги) был наделен болезненным честолюбием. Он жаждет управлять сверстниками. Пусть у него нищая одежда, зато он привез с собой из тихой провинциальной Пензы много новых идей. И главную — о скорой революции. О ней юный Ишутин прочел в запрещенных книгах. И бедняк захотел ее возглавить.

«Он старался казаться мрачным и озлобленным ненавистником, как и положено суровому революционеру, — писала современница. — А в сущности это был завистник, скудно одаренный, но страстно мечтавший о популярности в Петербурге. Основную группу московских бунтовщиков-студентов во главе с Заичневским отправили на каторгу, и Ишутин подхватил упавшее знамя».

В Сытинском тупике в Москве стоял большой доходный дом. Он состоял из крохотных квартир-клеток, которые хозяин сдавал студентам. Дом постепенно стал как бы огромным общежитием бедных студентов. Здесь Ишутин легко отыскивал желавших стать будущими Робеспьерами. Так организовался его кружок.

Сначала ишутинцы решили осуществить социалистические идеи Фурье: создать вместе с рабочими коммуну - переплетную мастерскую без кровопийц-посредников и делить поровну заработанное. Но в мастерской, к сожалению, надо было работать. И, как справедливо говорил Достоевский: «Работать у нас в России кому ж охота». Так что от трудов по Фурье перешли к делам более увлекательным.

Внутри своего кружка Ишутин образовал ядро под названием «Организация», состоящее в основном из провинциалов. Целью этого подпольного кружка стало не больше-не меньше построение социализма в России.

Ишутин объявил участникам кружка, что их «Организация» является частью некоего «Европейского революционного комитета», готовящего революцию во всем мире.

Как он и предполагал, этот миф вызывал восторженный трепет у участников. И главное, страх и повиновение ему — Ишутину. Он был первый, сделавший опасную ложь важной частью революционного дела.

Вскоре внутри «Организации» Ишутин создает законспирированную группу под названием «Ад» — из самых доверенных студентов. Для убийства главного виновника отсутствия социализма в России — царя. Убийство царя должно было стать сигналом для великого социального переворота. Тотчас должны будут восстать крестьяне. И далее должен был начаться общий великий бунт, который обратит в прах существующий строй! Вот что обсуждалось теперь в Сытинском тупике во время бесконечных студенческих чаепитий с сахаром в прикуску, калачами и дешевой колбасой.

Теперь каждый из членов «Ада» должен был рассматривать себя как обреченного человека, отрезанного от обычного общества и полностью посвятившего себя революции. Они становились людьми «Ада», ибо не должны были бояться самых страшных и грязных методов, если они служат революции.

Для назидания вновь вступивших Ишутин рассказывал, как кодга из членов «Организации» совершил отравление собственного отца и полученное наследство отдал на революционное дело.

Все эти методы вскоре повторит самый крутой русский революционер — предтеча большевиков Сергей Нечаев.

Здесь опять возникает уже хорошо знакомая нам загадка.

Е. Козлинина в своих «Записках старейшей русской журналистки за полвека» пишет, что в это время «многие знали о существовании "Ада", но относились к этому, как к болтовне молодых людей». Но если «знали многие», то почему не знало об «Аде» всезнающее Третье отделение? Ведь после студенческих волнений, особенно жарких в Петербурге и Москве, оно внимательно следило за студентами. И, конечно же, должно было иметь агентов в этом опасном студенческом муравейнике. И, конечно же, обязано было со всей серьезностью отнестись к «болтовне» об убийстве царя!

Ничего этого почему-то не произошло. И случилось то, что должно было случиться.

Членом «Ада» был двоюродный брат Ишутина - Дмитрий Каракозов.

Сын обедневшего дворянина, всегда молчаливый Каракозов — опаснейший и очень наш тип. Такие молчат, пока другие спорят. Но внимательно слушают. И пока товарищи шумели и тешили себя опасными фантазиями, в голове религиозного юноши уже созрела идея самопожертвования. Если царь мешает социализму, который принесет счастье его родине, царя, действительно, надо убить. Он уже отлично понял: его товарищи только болтают. Значит, придется убивать самому.

Так появилось решение. И, ничего не сказав товарищам, Каракозов выезжает в Петербург.

КАРАКОЗОВ — ПЕРВАЯ КРОВЬ

Это случилось 4 апреля 1866 года.

В тот день государь, как всегда, днем гулял в Летнем саду. На этот раз — с детьми свой сестры — Николаем (Колей) и Машей Лейхтенберскими.

Его сестра Маша, любимая дочь покойного царя Николая I, оказалась в пикантной ситуации. Ее муж, веселый игрок и кутила, герцог Лейхтенбергский, сын пасынка Наполеона и внук жены Наполеона Жозефины, рано умер. У овдовевшей Маши начался бурный роман с графом Григорием Строгановым. Они тайно обвенчались.

Как справедливо писала Анна Тютчева: «Прежний царь отправил бы Машу в монастырь, а графа сослал бы на Кавказ». Но мягкий Александр, который являлся теперь главой династии и обязан был следить за порядком в семье, предпочел делать вид, что ничего не знает тайном венчании любимой сестры. И граф Строганов ворчал, что ему в его возрасте (графу тогда было 42 года) негоже но ночам тайно красться в постель к собственной жене. Когда у Маши и графа появились дети, им пришлось жить в Италии.

Маша умоляла государя признать ее новый брак и разрешить жить в России. Покойный отец построил для нее великолепный дворец. С невиданным зимним садом, где среди пальм, орхидей, фонтанов и водопадов разгуливали павлины и летали попугаи. Этакий мираж знойного юга среди петербургской зимы.

Но царь этого сделать не посмел. Он предложил сестре по-прежнему жить за границей. И продолжал делать вид, будто ничего не знает о морганатическом браке.

Ему было очень жаль Машу. Особенно теперь, когда с ним происходила необыкновенная история: приближаясь к 50-летию, наш Дон Жуан влюбился. Влюбился страстно, будто в первый раз в жизни. Надо было долго жить, чтобы снова стать молодым.

Так как император не мог разрешить мезальянс сестре, он особенно покровительствовал ее детям от первого брака, жившим без матери в Петербурге, хотя Коля Лейхтенбергский невольно напоминал ему об ужасной трагедии с Никсом.

Государь вышел из Летнего сада в четвертом часу. (Лейхтенбергские остались гулять в саду.) На Невской набережной у решетки сада стояла обычная толпа — глазели. Так бывало всегда, когда царь выходил из Летнего сада после традиционной дневной прогулки. Полицейский, лениво прогуливавшийся вдоль толпы, увидел подходившего государя и привычно вытянулся. Рядом с коляской скучал жандармский унтер-офицер. Он тоже заметил вышедшего из сада государя и тоже вытянулся. Все было как всегда.

Александр, подобрав длинные полы шинели, готовился сесть в коляску. И в этот момент раздался оглушительный хлопок. Тотчас из расступившейся толпы выскочил кто-то молодой, высокий. И бросился наутек по набережной в сторону моста. Полицейский и жандарм уже бежали за ним... Полицейский догнал, опрокинул на землю, вырвал пистолет. Жандарм бил его по лицу. Тот защищал лицо от ударов и истошно кричал одно и то же: «Ребята, я ведь за вас стрелял!» Его подняли, подвели к государю.

Министр П. А. Валуев в своем дневнике по горячим следам описал дальнейшие события:

«Государь спросил его, русский ли он (надеялся, что поляк. — Э.Р.) и за что стрелял в него? Убийца отвечал, что он — русский и что государь "слишком долго будто бы нас обманывал". Другие говорят, что он сказал, будто Государь обделил землею крестьян. Еще другие, что, обра-тясь к толпе, убийца сказал: "Ребята, я за вас стрелял". Вот эта последняя версия подтверждается с разных сторон».

После покушения император поехал в Казанский собор. Там отслужили благодарственный молебен.

Когда Александр вернулся в Зимний дворец, глава Третьего отделения князь Долгоруков сообщил чудесные обстоятельства произошедшего, о которых уже на следующий день писали все газеты. Оказалось, что царя спас человек, стоявший рядом со злодеем. Он «отвел злодейскую руку» в самый миг выстрела. «Сам Господь его рукой убрал руку злодея. Этот простой русский человек по фамилии Комиссаров, оказался родом из Костромы».

Итак, случилось чудо! В Смутное время родом из Костромы был крестьянин Иван Сусанин, спасший его августейшего предка, Михаила Романова, и заплативший за это жизнью. И вот теперь... Император распорядился немедля привезти Комиссарова.

К огромном Белом зале дворца выстроилась гвардия. Александра встретило громовое «ура!».

В зал ввели спасителя-мещанина. Маленького ростом, белобрысого, плюгавого — не самый приятный оказался господин. Царь обнял его, поцеловал и пожаловал дворянство. Теперь мещанин стал дворянином Комиссаровым-Костромским. И вновь — громовое «ура!».

В своей памятной книжке Александр записал, как всегда, кратко: «Гулял с Марусей и Колей пешком в Летнем саду. Выстрелили из пистолета, мимо. Убийцу схватили. Общее участие. Я домой — в Казанский собор. Ура! — вся гвардия в Белом зале. Имя Осип Комиссаров".

Наследник Саша вел свой дневник куда обстоятельнее: «Можно безошибочно сказать, что весь Петербург высыпал на улицу. Движение, волнение невообразимое. Беготня во все стороны, преимущественно к Зимнему дворцу, крики, в которых чаще всего слышатся слова "Каракозов!" "Комиссаров!", угрожающие ругательства по адресу первого, восторженные восклицания по адресу второго. Группы народа, пение "Боже, царя храни". Всеобщий восторг и громовое "ура". Потом призвали мужика, который спас. Папа его поцеловал, сделал его дворянином. Опять страшнейшее "ура"».

Третье отделение проявило удивительную оперативность, которой странно не хватало прежде. Все лица, замешанные в покушении, были быстро выяснены и арестованы. И государю доложили все открывшиеся обстоятельства.

Покушавшийся — дворянин Дмитрий Каракозов, 26 лет. Учился в Московском университете, но был исключен за неуплату. Сам из провинции. В Москве сошелся со своим родственником по фамилии Ишутин, вольнослушателем все того же Московского университета. Этот молодой человек с преступными целями придумал подпольный кружок.

В это время «столица сошла с ума от счастья», — писал современник. — Все вспомнили свою любовь к Государю, вспомнили все, что он сделал для России! Всюду пение «Боже царя храни».

В театре, конечно же, давали оперу Глинки о подвиге Ивана Сусанина — «Жизнь за царя». Оба баса, исполняющие партию костромича Ивана Сусанина, боролись за право петь в этот день. Арию Сусанина пели под непрерывные аплодисменты.

Другой костромич — «Спаситель» (так звали теперь Комиссарова все газеты) — сидел рядом с царской ложей.

Депеши и телеграммы посылала в Зимний дворец вся Россия. Города, народности, сословия состязались в выражении патриотических чувств. Рабочие в провинции устраивали манифестации в честь государя.

В Москве (откуда приехал вчерашний студент Каракозов) студенты, как бы искупая недавнее мятежное прошлое, отправились процессией с пением «Боже царя храни!» к Иверской иконе Божьей Матери и потом на Красной площади, у храма Василия Блаженного, молились и пели «Спаси, Господи, люди Твоя». Но уже вскоре в этом ликовании появился погромный акцент. На улицах объявились некие рьяные, но весьма пьяные патриоты. Они срывали шапки с прохожих, которые недостаточно ликовали, и всех «длинноволосых в очках» (так ходили студенты) волокли в полицейский участок.

Пока население столь восторженно ликовало по поводу спасения царя, в столице шепотом начали рассказывать совсем иную версию покушения. По этой версии, Каракозов попросту промахнулся. Что же касается Комиссарова, то он стоял в толпе у сада и глазел на царя. После выстрела он вместе с другими был схвачен на месте события и отправлен сначала в генерал-губернаторский дом. Оттуда его препроводили в Третье отделение к жандармам. Он уже думал, что погиб. Но, оказалось, начальство, узнав что Комиссаров из Костромы, тотчас решило создать нового Сусанина. Так начался путь этого «спасителя» на вершины славы. Вся Россия торопилась излить на него свой благодарный восторг. Священники с церковных амвонов именовали его ангелом-хранителем, поэты называли его «смиренным орудием промысла Господня». Ему дарят многоэтажный дом, его жена бродит по Гостиному Двору, закупая шелка и бриллианты и представляясь кратко: «Я жена Спасителя...». К большому смущению купцов.

Комиссаров-Костромской закончит свою жизнь безвестно в провинции — умрет, как писали злоязычники, «от белой горячки».

ПОПАЛИ!

В день, когда было совершено покушение, Достоевский буквально ворвался в квартиру поэта Майкова: «В царя стреляли!». Майков «каким-то нечеловеческим голосом»: «Убили?». «Нет... спасли... благополучно... Но стреляли... стреляли... стреляли!» — в отчаянии повторяет одно слово Достоевский.

Впрочем, писатель знал: на самом деле попали. Ибо до того царей убивали, но тайно. Официально, для народа, они мирно умирали — кто от геморроидальной колики, кто от удара. А тут на глазах народа стреляли!

Так что попали. Ибо поразили великую ауру неприкосновенности священной особы государя. И царь это понимал.

РАСПРАВА

Пока страна ликовала, Александр был в бешенстве. Из Павловского дворца в Петербург примчался Костя, с детства помнивший, как опасен, подчас безудержен гнев брата. Умолял не спешить, помнить главный лозунг — «Ни слабости, ни реакции». Но напрасно. Александр жаждал мести. Он дал свободы, и что получил в ответ? Кровавые прокламации, поджоги, и вот теперь — пулю. Так что царь должен был вспомнить предсмертный сжатый кулак отца — его завет. И он вспомнил, весьма огорчив Костю. Александр подписал указ о создании Следственной комиссии во главе с генералом Муравьевым. Тем самым Муравьевым-Вешателем, кроваво усмирившим Польшу. «Нигилисты» должны были понять: власть больше не церемонится с ними.

Так закончилась цепь этих странных событий: непонятные условия содержания бунтующих студентов, в результате которых родились безумные прокламации, страшные пожары с ненайденными виновниками и, наконец, подпольная организация, о которой знало множество людей, но почему-то не знала полиция. И вся эта подозрительная цепь закончилась выстрелом. В результате, государь захотел исполнить мечту ретроградной партии — начать расправу!

Царь велел привезти во дворец Михаила Муравьева. Изумленного и счастливого генерала привезли в Зимний дворец. Во дворце эта многопудовая помесь бульдога и бегемота, человек с тигровыми глазами, попросил головы своих прежних врагов — либеральных бюрократов. «Все они — космополиты, приверженцы европейских идей» (это было его главное ругательство). И Александр согласился прогнать вчерашних друзей.

В несколько дней Муравьев разгромил всю либеральную партию. Его заклятый недруг, князь Суворов, потерял генерал-губернаторство в Петербурге, пал и прежний начальник Третьего отделения, друг царя, князь Долгоруков. Уволен в отставку ставленник Кости, министр просвещения Головнин, как «распустивший молодежь». Всех их Муравьев заставил уйти. Вместо Головнина министром просвещения был назначен знаменитый ретроград, граф Дмитрий Толстой, которого вскоре назовут «проклятьем русской школы».

Среди отправленных в отставку был и губернатор Петербурга, некто Лев Перовский.

Его дочери Софье было тогда всего двенадцать лет. Через 15 лет террористка-народоволка Софья Перовская будет стоять на Екатерининском канале — там, где мы оставили Государя. И по ее плану будут действовать бомбисты.

ПАДЕНИЕ ВЕЛИКОГО ГРАЖДАНИНА

При известии о назначении Муравьева столицу охватил ужас. Все помнили, как он сжигал деревни в Польше, вешал ксендзов, ссылал в Сибирь целыми семьями. И понимали: если Муравьев, пощады не будет. Начались допросы подозрительных. Как писал Салтыков-Щедрин: «Петербург погибал... Какие страшные люди восстали из могил... Все припоминалось, вымещалось и отмщалось. Отовсюду устремлялись стада «благонамеренных». В муравьевскую комиссию на допросы волокут буквально всех — литераторов, чиновников, офицеров, учителей и учеников, студентов, мужиков, князей и мещан. Следователям позволено издеваться над «нигилистками». И они спрашивают у девушек-курсисток, скольких мужчин они имели? Грозят выдать желтый билет проститутки, если те не ответят...

Паника и страх царят в столице. И все чаще вспоминают о расправе Николая I после разгрома восстания декабристов. Причем самыми нестойкими (как и тогда) оказались некоторые главные либералы!

Испугался Некрасов. Наш великий поэт испугался и за свой журнал «Современник». Некрасов бросился за помощью к другу царя, своему партнеру по карточной игре, графу А. Адлербергу. Но тот беспомощен. Всем заправляет неистовый, беспощадный Муравьев.

И Некрасов решился.

Английский клуб угодливо избрал Муравьева в почетные члены. Был устроен торжественный прием. На прием явился Некрасов.

После торжественного и обильного обеда Муравьев, многопудовая глыба, сопел в кресле — отдыхал. И тогда властитель дум передовой молодежи поэт-гражданин Некрасов просит позволения прочесть стихи в честь того, кого еще вчера все достойные люди именовали «Вешателем». Но Муравьев не удостоил поэта даже ответом, молча продолжал курить свою трубку. Словно и не заметил Некрасова. И тогда «поэт-гражданин», так и не дождавшись милостивого согласия, начал читать свой панегирик Вешателю... Но и этого Некрасову показалось мало. Окончив читать, спросил угодливо: «Ваше сиятельство, дозволите ли напечатать эти стихи?». А Муравьев, ему сухо: «Это — ваша собственность, и вы можете располагать ею, как хотите...» И показал поэту спину — отвернулся. И тогда один из окружающих сказал очень громко: «Думает подкупить правосудие, прочитавши стишки! Да нет — шалишь, не увернешься!»

И поэт ушел оплеванный!

Не помогло великое унижение перед Муравьевым. «Современник» закрыли. Но молодежь и общество долго не могли простить несчастному Некрасову. Студенты снимали со стен некрасовские портреты, выбрасывали их, или, написав на них «подлец», отправляли ему по почте. И он пере>кивал, мучительно переживал. Через 9 лет Некрасов тяжко заболел, и жизнь его превратилась в медленную агонию. «Легкой жизни ты просил у Бога, легкой смерти надо бы просить», — написал он в эти дни... Лежа в постели, в мучениях, продолжал объяснять в стихах тот поступок и каяться, каяться — «Родина милая, сына лежачего благослови, а не бей». Весть о смертельной болезни поэта распространилась по всей России. И болезнь примирила общество с поэтом. Со всех концов империи посыпались письма, телеграммы, приветствия, адреса... Любовь молодежи вернулась. Накануне смерти он снова стал кумиром.

Некрасов умер 27 декабря 1877 года.

В тот день стоял сильнейший мороз. Но впервые в истории русской литературы на похороны литератора собралось несколько тысяч человек. И они провожали тело поэта до места его упокоения в Новодевичьем монастыре в Москве.

ПЕРВАЯ ВИСЕЛИЦА НОВОГО ЦАРЯ

Вначале покушавшегося Каракозова решили объявить сумасшедшим, как когда-то отец Александра объявил Чаадаева. Чтобы знали: не может русский человек, находясь в здравом уме, покушаться на государя!

Но царь не захотел. Он говорил: «Нужен урок для злодеев. Этак другие стрелять захотят, если поверят, что безопасно. Тогда государству конец».

И приговорили к повешению Каракозова и Ишутина.

Сам Каракозов все время следствия проводил в молитве. Потом написал письмо Александру — просил государя простить его: «Я прошу у Вас прощения, как христианин у христианина и как человек у человека».

Государь с «сожалением развел руками». И Каракозову объявили: «Его Величество прощает вас как христианин, но как Государь простить не может. Вы должны готовиться к смерти».

Простил царь только Ишутина — заменил виселицу на бессрочную каторгу. Но дарование жизни повелел объявить ему в последний миг, когда наденут на него смертный балахон. Наказал его ожиданием смерти. Помнил, как поступил с петрашевцами его отец.

И состоялась эта казнь. Первая казнь на Семеновском плацу.

Сначала повесили Каракозова. Точнее, несчастный лишился чувств и его втащили на виселицу. На Ишутина надели балахон и потом объявили помилование.

После казни отпала надобность в услугах Муравьева. Он нужен Александру только, чтобы напугать общество. Царь не мог долго терпеть. Вешателя отодвигают от дел. И в том же 1866 году он умирает в печали. Зато посмертно царь наградит его высшим орденом — Андрея Первозванного. Чтобы общество не забывало о царском гневе. Но и либеральных бюрократов царь во власть не вернул. И о продолжении реформ не хотел более слышать. Баста! Общество должно «разжевать» полученное.

Так в то время, когда Россия уже устремилась вперед, Александр решает прекратить реформы и остановить опасное движение страны. В конце 60-х царь берет тайм-аут.

Только военная реформа, из-за грандиозности проблемы, перешагнет в 70-е годы. Ибо ему нужна была новая армия. Он должен был взять реванш за Крымскую войну.

Александр не знал: начинать реформы в России опасно. Но куда опаснее их прекращать. Соблазненное его же реформами общество по-прежнему рвалось вперед. Теперь уже тщетно.

ПЕТР IV. ВОЗВРАЩЕНИЕ ТАЙНОЙ ПОЛИЦИИ

Александр понимал, что нужно было подумать о борце с крамолой, о новом хозяине Третьего отделения, который сможет сдерживать резвость общества. И он назначил главой тайной полиции Петра Шувалова, сына маршала покойной матушки.

Шуваловы возвысились во времена императрицы Елизаветы. Один из Шуваловых стал ее любовником, другой — крупнейшим финансистом и, как у нас часто бывает, великим казнокрадом. Был он и великим хитрецом. Когда Елизавета увлеклась юным кадетом Бекетовым, отставив его племянника, сей бестия поспешил принять меры, чтобы вернуть фавор родственнику. Он сумел стать ближайшим другом юного, простодушного избранника императрицы. И на правах друга дал Бекетову мазь «для белизны лица». От этой мази у несчастного кадета лицо тотчас пошло гнойными прыщами. Императрице шепнули о венерической болезни, которую будто бы подхватил на стороне кадет. Взбешенная Елизавета прогнала от себя несчастного любовника и вернула прежнего — Шувалова.

Один из сыновей этого предприимчивого негодяя отличался и тонким умом, и благородством, и воспитанием. Он настолько владел французским, что публиковал свои стихотворения в Париже. Екатерина Великая, весьма вольно писавшая по-французски, свои знаменитые письма Гримму и Вольтеру отсылала сначала ему. И он беспощадно правил язык императрицы. Екатерина нежно называла его «моя умная прачка». Вот из какой семьи вышел наш Шувалов.

Граф Петр Шувалов был моложе государя на 10 лет и участвовал в некоторых его весьма веселых похождениях. Пользуясь дружбой с царем, он рискнул приволокнуться за дочерью уже известной нам сестры государя Маши — за Машей Лейхтенбергской. Так что царю пришлось сделать ему строгое замечание. После этого граф Петр сразу поумнел. Теперь он был то, что нужно — «преданный, но умный» (как звал его царь) и «цепной пес» (как звал его Костя). Граф Петр соединил в себе многие качества предков. Он весел, остроумен, абсолютный комильфо и... при этом интриган, хитрец, беспощадный и жесткий начальник. Он либерал, если надо, но ретроград. В душе.

И ретрограды ликовали. Передавали фразы Шувалова. О том, как либералам быстренько «шею свернут», и «сам Государь у него по струнке будет ходить».

Восемь лет Шувалову предстояло управлять Россией. И это будут восемь лет контрреформ. Когда власть будет урезать свои же, прежние благодеяния.

Александр был доволен: реформы остановлены, значит, страна окончательно успокоится.

Реформатор всерьез собрался отдохнуть... Ибо в это время царь воистину был пленен любовью. Но лидер не смеет отдыхать, его отдых всегда сурово наказуем.

И пока он устраняется от активного управления, происходит опаснейшее.

Новый глава Третьего отделения возвращает прежние широчайшие полномочия тайной полиции. Опираясь на эти полномочия, Шувалов начинает захватывать Комитет министров. И уже военный министр Д. Милютин с изумлением чувствует, «что совершенно устранен от военных дел».

«Все делается под исключительным влиянием Шувалова, который запугал Государя ежедневными докладами о страшных опасностях, - записывает в дневнике военный министр.— ...Под предлогом охраны личности Государя граф вмешивается во все дела. Он окружил Государя своими людьми... В Комитете министров большинство действует заодно с графом, как оркестр по знаку капельмейстера».

На целое восьмилетие глава тайной полиции граф Шувалов практически становится премьер-министром

Вот так и произошло самое опасное для Александра: сращивание ретроградной партии с тайной полицией.

При дворе Шувалова будут называть Петром IV. Но чтобы окончательно им стать, надо было свалить главного либерала, великого князя Константина Николаевича.

И камарилья с надеждой начинает ждать, как это произойдет.

Глава восьмая. ЛЮБОВЬ

«РУССКИЙ ФЛАГ НЕ ЗАХОТЕЛ СПУСКАТЬСЯ»

Следующий после после покушения у Летнего сада  1867 год начался с события, которого императору Александру II не могут простить до сих пор.

Переговоры о продаже Аляски начались при его отце и шли 15 лет.

Рыцарь монархии Николай был готов дружить против королевской Англии даже с республиканским Северо-Американским Союзом. Гостей из Нового Света возили в Петергоф, где на Царицыном острове рос молодой дуб. Рядом была укреплена бронзовая доска с надписью: «Сей посаженный в землю желудь снят с дуба, осеняющего могилу незабвенного Вашингтона, и поднесен в знак величайшего уважения Императору Всероссийскому».

Желудь лично сажал в землю Николай I. Продажа Аляски — это был очередной реверанс Николая в сторону молодого государства. Но в необъятной России парадоксально обострено чувство «своей территории». И Николай I предпочитал, чтобы переговоры шли в строжайшей тайне и не заканчивались никогда.

При Александре II теплые отношения между странами продолжались.

Продолжались и переговоры о продаже Аляски. Однако теперь царь чувствовал: следует поторопиться. Русские владения на Аляске могли стать яблоком раздора между странами.

Российско-Американская торговая компания, владеющая Аляской «с правом монопольного пользования всеми промыслами и ископаемыми», давно стала убыточной. Работало в компании всего несколько сотен человек... Так что если бы американцы решили забрать Аляску, Россия не смогла бы ее защитить. Только испортились бы добрые отношения с американцами. В том, что рано или поздно это может произойти, в Петербурге мало сомневались. Особенно после того, как появились слухи о найденном на Аляске золоте. Золото могло спровоцировать нападение. Воевать за тридевять земель было нереально — царь не мог себе позволить нового Севастополя.

И он решил завершить переговоры.

18 марта 1867 года. Договор об уступке Россией своих североамериканских колоний был утвержден в Вашингтоне. 23 марта редакторы петербургских газет получили сообщение об этом через Атлантический телеграф.

И вскоре император узнал, что начались раздражающие дискуссии в обществе. Появились статьи о том, что продажа неразумна, подчеркивалось, что всего за 7 миллионов 200 тысяч долларов были проданы острова площадью 31 205 квадратных километров и часть Североамериканского материка площадью 548 902 квадратных километров со всеми построенными на этих землях укреплениями, казармами и прочими зданиями, что с появлением Атлантического телеграфа, coединившего материки, Аляска приобрела новую важность и т. д.

В «Санкт-Петербургских ведомостях» напечатали описание церемонии, которая должна была наполнить горечью сердца читателей. .. «Русские и американские войска выстроились у флагштока. И два русских унтер-офицера начали спускать российский флаг. Публика и офицеры сняли фуражки, солдаты встали на караул. Барабан бил «В поход». Но русский флаг никак не хотел спускаться: он запутался на самом верху флагштока. По распоряжению командира, несколько русских матросов тотчас полезли наверх, чтобы распутать флаг, который висел на мачте в лохмотьях... Один из матросов, наконец, долез до него, бросил его сверху. И флаг упал прямо на русские штыки».

Александр по-прежнему не хотел разговаривать с обществом. Он не объяснил, почему продали, не объяснил, что большую сумму получить от Америки было нельзя. Ибо еще один парадокс: в Америке известие о продаже Аляски совсем не порадовало общество. И американские газеты пестрели заголовками типа: «Глупость Сьюарда» (государственного секретаря У. Сьюарда), «Зоопарк полярных медведей», «Сьюардовский сундук со льдом» (так называли в газетах Аляску) и т. п. И влиятельнейший тогда «New York Herald" иронизировал по поводу «наполеоновской затеи» Сьюарда, который приобрел для Америки «50 тысяч эскимосских жителей, из которых каждый в состоянии выпить по полведра рыбьего жира за завтраком».

Лохмотья флага... Флаг на штыках. Проданная за бесценок Аляска, набитая золотом.. Итак, после Парижского договора общество записало императору еще одну ошибку: новую потерю территории. Пусть за «тридевять земель», но потеря! И уже в который раз повторяли столь опасное для России: «Несчастливый царь!» И май 1867 года принес ему новую беду.

ВЕЛИКАЯ ГЕРМАНИЯ ВЕЛИКОГО БИСМАРКА

Ситуация в Европе, как записал в дневнике великий князь Константин Николаевич, «грозила миру кровавой кутерьмой...».

Прусский король Вильгельм «решил отобедать Францией». С дядей Вилли они близкие родственники (мать Александра II родная сестра прусского короля).

С того времени, когда Александр I после разгрома пруссаков французами уговорил Наполеона сохранить корону его прусскому деду, Русские цари вели себя с прусскими родственниками, как со слугами. Особенно в этом преуспел Николай I. Но все поменялось в последние годы! И сделал это один человек — Бисмарк. Положение Пруссии, этакой бедной европейской родственницы, не устраивало молодую прусскую буржуазию и воинственных богатых помещиков... Бароны и капитал мечтали объединить немецкие земли вокруг Пруссии.

И вчерашний посол в России, Бисмарк, стоявший теперь во главе консервативной партии, потребовал у прусского парламента огромные средства на создание мощной армии. Либеральное большинство в парламенте возмутилось. Ситуация в Берлине стала вновь близкой к революции. Парламентская делегация явилась к королю Вильгельму  угрожать. Его пугали судьбой Людовика XVI, и королева молила  уступить — ведь Европа не так давно пережила ужасные революции. И стареющий король уже соглашался, когда к нему явился Бисмарк и произнес вдохновенный монолог.

Как вспоминал сам Бисмарк, он сказал: «Ваше Величество, вы должны думать о Людовике XVI — он был слаб духом... Вспомните лучше Карла I, — разве он не останется навеки одним из благороднейших монархов, ибо бесстрашно обнажил меч в защиту прав монарха. Да, он проиграл сражение, но зато гордо скрепил собственной кровью свои королевские убеждения!.. Перед вами задача — создатьвеликую армию, чтобы собрать всех немцев под крыло вашей династии. Вы не можете уступить парламенту, хотя бы это было и сопряжено с опасностью для жизни. Ваше Величество стоит перед необходимостью бороться за священное право прусского монарха решать все самому!». И чем больше он говорил, тем более оживлялся Вильгельм...

Бисмарк хорошо его понимал. Он написал о нем: «Вильгельм — идеальный тип прусского офицера, который при исполнении служебного долга безбоязненно пойдет на верную смерть с одним словом "приказано". Но когда такому офицеру приходится действовать на свой страх, он пуще смерти боится осуждения начальства, и эта боязнь мешает ему принимать решения».

Так что после беседы с Бисмарком к ужасу перепуганного двора король Вильгельм понял свою роль — «роль прусского офицера, которого схватили за портупею, в то время как ему дан приказ удержать ценой жизни определенную позицию».

И Вильгельм начал пугающе удачно исполнять эту роль.

Создав громадную армию, прусский король в союзе с Австрией беспардонно отвоевал у Дании Шлезвиг и Голштинию. После чего пруссаки стремительно разбили своего вчерашнего союзника Австрию. Прежний Союз германских государств под водительством Австрии перестал существовать. Бисмарк создал свой Северо-Германский союз во главе с Пруссией и стал его канцлером.

Все это время старый друг Александра II Бисмарк и его дядюшка Вилли успокаивали царя сладкими речами. А сами буквально сожрали все независимые немецкие земли вокруг Пруссии! И Александр увидел, как при его благодушии возникла новая Пруссия — с 11 миллионами подданных. На границах России замаячил опасный призрак новой агрессивной империи. Но и на этом Бисмарк не захотел остановиться. Следующей жертвой он избрал Францию.

Германия имела превосходство в артиллерии. Не готовы были к современной войне знаменитые французские форты. Прогноз русских военных — Франция будет раздавлена, пруссаки наверняка заберут у французов Эльзас и Лотарингию и станут сильнейшей державой в Европе. Александр не хотел допустить этого пугающего нарушения европейского баланса.

ИМПЕРАТОР УХОДИТ В НОЧЬ

Царь решил поехать в Париж — на открытие Всемирной выставки, где собирались все европейские монархи. И там продемонстрировать дяде Вилли русскую поддержку Франции. Перед решением ехать в Париж он долго беседовал с военным министром Д. Милютиным. Взгляды сошлись: Францию следовало поддержать.

Но за вечерним чаем императрица устроила сцену. Она молила его не ехать в Париж, наводненный польскими эмигрантами. Это были дети тех, кого усмирил его отец, и те, кто столь недавно восстал против него. Они полны желания отомстить. Мария Александровна умоляла послать в Париж князя Горчакова. Но он решил ехать. Она хорошо знала его. И, конечно же, догадывалась об истинных причинах его страстного желания отправиться в Париж самому.

20 мая в Париже на Северном вокзале императора Александра II встретил император Наполеон III с воинственными пиками усов.

Французский император оказывал царю всяческие знаки внимани: ему нужен был союз с Россией. Резиденцию царю устроили в Елисейском дворце, где когда-то жил его дядя Александр I, победивший дядю нынешнего французского императора, великого Наполеона Бонапарта.

Пока кортеж с Александром ехал с вокзала во дворец, из собравшейся по обеим сторонам улицы толпы доносилось так оскорблявшее царя «Да здравствует Польша!».

Вечером Александр пошел в «Опера Комик» смотреть новое представление, которое хвалили газеты. Оказалось — не очень приличная история о прабабушке Екатерине II. Пришлось уйти со второго действия.

Все дальнейшее шеф тайной полиции граф Петр Шувалов пересказал впоследствии фрейлине, графине Александре Толстой (глава Третьего отделения не мог забыть случившееся до конца дней).

Итак, вернувшись после спектакля в Елисейский дворец, свита радостно улеглась спать. Но ближе к полуночи император вдруг постучался в двери спавшего сладким сном престарелого министра двора В. Адлерберга (отца Александра Адлерберга, с которым Александр воспитывался и дружил). И к полному изумлению (и страху) Адлерберга император объявил, что решил прогуляться пешком по ночному Парижу.

— Сопровождать меня не нужно, я обойдусь сам. Но прошу, дорогой, дай мне немного денег.

— Сколько желаете, Ваше Величество?

— Даже не знаю, может быть, сотню тысяч франков?

Министр побледнел, услышав этакую цифру. Но самодержцу не следует задавать вопросы. И Адлерберг покорно принес портфель с деньгами. И царь отправился в парижскую ночь один с огромной суммой денег!

Адлерберг тотчас бросился будить Петра Шувалова.

Но Шувалов не очень встревожился, поскольку его агенты (не говоря уже о французской полиции) должны были незамеченными следовать за государем, куда бы он ни направлялся.

Все ждали скорого возвращения государя. Однако шли часы, наступила глубокая ночь, а царь не возвращался. Елисейский дворец не спал — придворные с ужасом ждали, чем закончится загадочная прогулка. Строились дикие предположения: куда мог уйти государь со ста тысячами?

Государь явился под утро. Елисейский дворец был весь освещен. Все были на ногах. Граф Шувалов встретил его со слезами. Они уже хоронили царя и сами умирали от страха, а он, видно, совсем... забыл о них.

Уже на следующий день Шувалов все узнал от агентов. Выйдя из дворца, государь взял фиакр и велел ехать на рю Бас-дю-Рампар. Это было рядом с Елисейским дворцом. Отпустив фиакр, он долго рассматривал под фонарем бумагу, видно, с адресом, и, наконец, вошел во двор ближайшего особняка. Но вскоре понял, что перепутал дом. Однако выйти из двора уже не сумел. Ворота захлопнулись и не открывались. Бросив на землю портфель с деньгами, император тщетно боролся с дверью на улицу. Он оказался в дурацкой западне. Наконец агент (которому велено было охранять государя незаметно) решился подойти к ограде и показал Его Величеству веревочку, висевшую у ворот. За эту веревочку и следовало дернуть, чтобы ворота открылись.

Счастливый император был освобожден. После чего исчез в дверях соседнего особняка.

Там жила — ОНА!

Так началась его счастливейшая неделя в Париже...

И, оказалось, всезнающее Третье отделение о НЕЙ знало весьма мало.

А ведь тайная полиция следила в первую очередь за самим императором. И обязана была все знать о нем. От этого зависела карьера очень многих людей. Но Шувалов, как и весь двор, недооценивал государя. Они верили, что он открыт и простодушен. Он и был таков, пока не надо было стать скрытным... Все та же «сильная скрытность», о которой писал проницательный маркиз де Кюстин, позволила ему долго сохранять тайну романа.

ОНА

(Платонический роман Дон-Жуана)

Таинственная Она надолго переживет Александра. Ей суждено будет увидеть его гибель, а потом узнать о гибели царской семьи. Только в 1922 году она умрет на вилле в Ницце — героиня одного из самых драматических романов в истории любвеобильных мужчин из дома Романовых.

После революции в его кабинете большевики найдут весьма откровенные рисунки обнаженного женского тела. Ее тела, которое до его смерти сводило с ума императора.

Александру II шел сорок первый год, когда он увидел ее. Он прибыл тогда на военные маневры. Маневры были под Полтавой в честь славного юбилея: 150 лет назад его прапрадед Петр Великий разбил здесь армию знаменитого полководца, шведского короля Карла XII.

Александр остановился в поместье отставного гвардейского капитана князя Михаила. Долгорукие — знаменитая фамилия, происходившая от Рюрика. В их роду был святой — князь Михаил Черниговский — легендарный воин, бывший в XIII веке князем в Hовгороде и великим князем Киевским. Он был замучен татарами в Золотой Орде.

Долгорукие (скорее всего безосновательно) причисляли nopoй к своему роду и основателя Москвы князя Юрия Долгорукого.

Князь Михаил был удачно женат на богатейшей малороссийской помещице.

После великолепного обеда император отправился погулять по огромному парку. И навстречу ему шла совершеннейшая кукла — из розового капора вываливалась тяжелая каштановая коса. На вопрос прелестной девочке:

— Кто вы, дитя мое?

Кукла ответила важно:

— Я — Екатерина Михайловна. Ей было тогда 12 лет.

— А что ты здесь делаешь?

— Ищу императора, — все так же важно сказала она.

Она навсегда запомнила эту первую встречу. Но вспоминал ли он о ней?

Прошло четыре года, когда министр двора, старый Адлерберг передал ему письмо от ее матери. Умер ее отец князь Михаил. Князь мудрился промотать одно из очень крупных русских состояний. Семью оставил без гроша, но зато сумел передать детям весьма важное наследство — красоту... Четверо красавцев сыновей и две красавицы-дочери были теперь без средств. Александр не оставил в несчастье знатное семейство. Он стал их опекуном. Заложенное и перезаложенное имение, где он когда-то встретил «Екатерину Михайловну», перешло под императорскую опеку. Он оплатил расходы по воспитанию детей. Мальчиков определили в престижнейший Пажеский корпус и в военные училища, Екатерину и сестру отправили в Смольный институт благородных девиц. Их мать, княгиня Вера, переехала в Петербург и на оставшиеся скудные средства сняла жалкую квартиру.

Смольный институт благородных девиц — «сей прекрасный цветник», как назвал его Карамзин, был своеобразным подобием монастыря, где «посредством педагогики» воспитывали будущих жен русских аристократов. «Избыток образования» (то есть естественные науки и литература) считался здесь не только ненужным, но и опасным. Музыка, рукоделие, домашнее хозяйство, танцы, изящные манеры, хоровое пение, кулинария — вот чему серьезно обучали в институте. Выстроив классы в зале, часами обучали придворным церемониалам: «церемониал целования руки августейших особ во время праздников», «прием августейших особ» и т. д.

«При целовании руки Императора — учил церемониал, разработанный обожавшим церемониалы Павлом I, — нужно сделать глубокий поклон и, став на одно колено, приложиться отчетливым поцелуем к Руке Императора.. Затем надлежит подойти с тем же к Императрице. И удаляться непременно пятясь задом».

Во время приема августейших особ «следует делать глубочайший по-клон-реверанс до самого пояса и после этого произнести с приятностью по-французски фразу приветствия».

В осенний день 1864 года все эти знания понадобились Катеньке.

В Смольном состоялся «прием августейших особ». И тогда императрица вновь увидел Екатерину.

«Екатерина... Катя... Катенька». Так он звал ее.

Маленькая девушка (она была среднего роста, но высоченному Александру всегда казалось маленькой) с копной каштановых волос взглянула на него огромными темными глазами... А потом «глубочайший поклон-реверанс», и приветствие дрожащим голосом — по-французски.

И это был тот самый миг! Александр влюбился. Как мы уже помним: «Каждая новая влюбленность всегда была на его лице». Так что это мгновенно заметили все, включая императрицу. Но не обратили особого внимания.

Наш Дон-Жуан, как уже много раз говорилось, влюблялся постоянно. Причем любовницы менялись так быстро, что даже Третье отделение перестало следить за этим хороводом. Ибо поняли главное — красавицы никак не влияли на государственные дела. Они появлялись, чтобы очутиться в царской постели и... вскоре навсегда из нее исчезали. Самое забавное, что его предыдущая опасная любовница, Александ Долгорукая, была из того же рода Долгоруких, и была дальней родственницей Кати. Директриса Смольного знала свое дело. Катеньке тотчас намекнули на выпавшее счастье. Но она почему-то не оценила счастливейший «случай» и не спешила пасть в объятия государя. Как было положено верной и, главное, бедной подданной.

Влюбленный государь предпринял шаги. В дело вступила родственница директрисы, некто госпожа Вера Шебеко, «приятнейшая и обходительная дама».

Госпожа Шебеко появилась в нищей квартирке княгини-матери, рассказала ей о подарке судьбы: в безнадежной семейной денежной ситуации Катя могла обеспечить не только себя, но и всю семью. А главное, устроить свою жизнь. И действительно, что сулило красотке-бесприданнице будущее? В Петербурге богачи на красоте не женятся. Женятся на деньгах. Поэтому, заканчивая Смольный, бедные воспитанницы, как правило, становились воспитательницами в том же институте. И часто навсегда оставались старыми девами. И Шсбеко предупредила княгиню Веру: Катя очень хороша, но сколько юных красавиц мечтают занять место в сердце государя! Надо спешить.

Приятнейшая госпожа Шебеко становится другом семьи и вскоре, видно, получает от матери некоторые полномочия. И Вера Шебеко весьма деликатно (как положено, в том веке и в той семье) толкает Катеньку в царскую постель. Но Катенька по-прежнему странно непонятлива. Ей явно нравится государь. Она была совершенно счастлива, когда он навестил ее во время болезни в больнице Смольного института. (Государь, естественно, приезжал инкогнито, и больница в тот день была поистине на военном положении.)

И по-прежнему... ничего!

Но далее, к полному изумлению и Шебеко, и княгини Веры, государь вместо того, чтобы устать от непонятливой девушки, привязывается к ней все больше.

Он начинает гулять с ней в Летнем саду! Воспитанницы Смольного отпускались домой только на выходные. Однако государь уже не может жить без этих прогулок. Пришлось и матери, и Вере Шебеко убеждать Катеньку оставить Смольный.

И она делает это с радостью — оказывается, она тоже не может жить без этих прогулок с государем. Без прогулок... и только! Так протекает этот платонический роман, казалось бы, невозможный для Дон-Жуана! Их постоянные прогулки в Летнем саду... Государь, рядом — она, впереди бежит любимая царская собака, сзади, на расстоянии, плетется адъютант. И завсегдатаи парка уже шепчутся: «Государь прогуливает свою "мамзель». Приходится перенести встречи. Теперь прогулки происходят в парках островах. Платонический роман Дон-Жуана продолжается. Прогулки и только... Поцелуи в аллеях. И более ничего. Карета государя отвозит ее домой. Счастливые лица влюбленных — 17-летней девушки и 48-летнего царя. Приближаясь к пятидесяти, государь ведет себя как влюбленный лицеист.

 Катю назначают фрейлиной императрицы. Это привычное место любовницы государя. Но, к изумлению Веры Шебеко, став фрейлиной, любовницей она по-прежнему не стала... Государь пылает, но почему-то не смеет быть настойчивым. И опять приходится Вере Шебеко деликатно уговаривать Катеньку. Но никакого толку. Да и при дворе Катя так и не появилась.

И не потому, что государь щадит императрицу. Императрица дав­но привыкла к фрейлинам-любовницам. Ее взгляд, полный терпения и жертвенности, привычно равнодушно встречал очередную красавицу, чтобы стать полным участия и печали... провожая ее из дворца!

Нет, появиться при дворе не захотела сама Катенька. Почему? Здесь и таилась главная разгадка романа, которую не понимали ни ее мать, ни Вера Шебеко: она была ДРУГАЯ.

ДРУГАЯ

В это время Смольный институт был разбужен реформами Александ­ра II, как и вся страна. Ветер перемен ворвался и в этот самый консер­вативный институт России. Туда пришел знаменитый педагог Ушинский. И он реформировал институт совершенно. При Ушинском здесь начали преподавать литературу и математику, всерьез давать образова­ние девицам. Конечно же, вскоре знаменитого педагога сумели выжить из института, но остались набранные им преподаватели, остался но­вый дух! Произведения знаменитых писателей, герои знаменитых романов — все, что прежде запрещалось в стенах института, теперь преподается и обсуждается. И она — эта маленькая красотка открывала государю новый неведомый ему мир, который он сам породил! Это был мир новой России. Красавица была порождением его же перестройки.

И потому она не захотела быть при дворе. Положение в свете, богатство, интриги — главные ценности придворных любовниц для этой девушки были пустое. Она видела двор теми же беспощадными глазами, какими видела другая умненькая девушка — Анна Тютчева: «Это пустой мир — он оживает только при вечернем свете... Только вечер  придает ему таинственную прелесть. Над этим миром властвует одно слово — туалет. И в этом суетном море кружев и драгоценных камней можно стать только еще одной ряженой куклой... Здесь надо постоянно наряжаться: для Государя, идя на бал, или — для Бога, идя в дворцовую церковь... Здесь даже с Богом обращаются как со скучным хозяином, который дает бал. К нему приезжают... чтобы тотчас о нем за­быть...»

И царь влюбился в нее необратимо, непонятно для него — он влюбился навсегда. Но она... Как все девушки в Петербургском свете, она наслышана была о его любовницах и боялась стать одной из них. Как и все ее поколение, она мечтала посвятить себя высокому, она готова была жертвовать, но не ради жалких радостей обычной фаво­ритки.

Все случилось из-за жалости, столь сильной в подобных натурах. Жалости — к нему. Это были страшные для него два года. В начале 1865 года умер его любимый сын. А в апреле следующего года произошло ужасное для нее: в него стреляли в Летнем саду. И она впервые поняла, что значит для нее — потерять его. В мае умерла ее мать. Теперь она была совсем одна.

Один был и он — после смерти любимого сына.

 Все случилось в июле 1866 года. На дороге из Петергофа на горке с названием «Бабигон», или «Бабий гон» (как переделали название местные крестьяне) до сих пор строит этот ма­ленький охотничий дворец. Из его окон видна маковка дальней церкви, пруд и зеленые дали.

По преданию, в этом романтическом месте его дядя Александр I встречался с петербургскими красавицами.

Царь поместил ее в этом маленьком дворце вместе с Верой Шебеко.

(Она до конца будет считать Веру бескорыстной патронессой их романа. И во всем верить ей.)

Это был день юбилея свадьбы его покойных родителей.

Празднество по этому случаю проходило в самом Петергофе — в Большом дворце. После парада, который так любил Николай I, был торжественный ужин и фейерверк. А ночью император поскакал к ней в «Бабигон».

 Все, что случилось в ту ночь, ревниво скрыто за занавесом истории.

Остались только его слова, которые он сказал тогда в темноту кровати, где лежало нагое девичье тело.

— Теперь ты — моя тайная жена. И клянусь, коли буду когда-ни­будь свободен, женюсь на тебе.

Она знала — он говорил правду и потому избрал для них этот день - день свадьбы отца.

 В несчастный год первого покушения на государя Екатерина Долгору­кая становится его тайной женой. И с этих пор начинает нести это бремя — тайной жены государя.

Уже на следующий день двор знал — «овечку зарезали». Видно, поста­ралась Вера Шебеко. «Приятнейшая госпожа» хотела, чтобы двор уз­нал: она занимает теперь важнейшую должность. Вера Шебеко — под­руга фаворитки государя.

Александр видел, как страдала Катенька от этих сплетен. Сбылось то, чего она так боялась. Ей не дали стать тайной женой. Она стала явной любовницей. Для всех.

Чтобы как-то уберечь ее, он решил отправить ее из Петербурга. Сде­лали это деликатно. Женой ее брата Михаила была итальянская мар­киза — веселая красотка-хохотушка. Катя очень любила ее. И маркиза предложила Кате поехать вместе с нею в Неаполь к родным — в веселое путешествие...

Катя уехала. Двор и Третье Отделение по-своему оценили ситуацию. Все решили, что произошла обычная история. Неопытная девица надоела, и все как всегда быстро закончилось. «Финита ля комедиа».

Так поняла ситуацию и Вера Шебеко. Во всяком случае вскоре после отъезда Екатерины она рассказала государю о трудном положении младшей сестры Катеньки — Марии. И попросила... помочь и ей! К радости Веры Шебеко государь тотчас согласился встретится с Долгорукой-младшей.

Младшая Мария была тоже красавицей. Так что Шебеко ждала обычных результатов. Но к ее удивлению, царь передал красавице деньги. И все!

Но вскоре Вере Шебеко пришлось изумиться куда больше. Оказалось, государь почти каждый день писал письма в Неаполь! Однажды царь позвал  госпожу Шебеко и поручил ей отправиться в Париж. И тайно снять особняк недалеко от Елисейского дворца.

Оказалось, любовники решили встретиться в Париже.

ПРЕДСКАЗАНИЕ ЦЫГАНКИ

История с Долгорукой стала ударом для Шувалова Он понял, что проморгал важнейшее. Теперь за государем и его любовницей следят постоянно.

Уже вскоре всесильный начальник тайной полиции смог оценить влияние молодой женщины на государя и опасность этого влияния — и для самого Шувалова и для трона.

Между тем пребывание Александра в Париже шло по плану: на следу­ющий день был устроен прием и ужин в Версале в его честь.

Подобные приемы в Версале и жалкий двор Наполеона III описал Бисмарк.

Отужинав первыми, важные лица (назовем их «лицами высшей ка­тегории») возвращались из обеденного зала. Им навстречу уже стреми­тельно неслись голодные «лица категории номер два», демонстрируя полное отсутствие светских манер. Кавалеры в шитых золотом мунди­рах, красавицы в роскошных парижских туалетах, толкали друг друга, причем дело доходило до брани и рукоприкладства. Так что Александр с удовольствием мог повторить слова Бисмарка: «Прошли времена Лю­довиков, когда французский двор был школой учтивости и манер для всей Европы».

И каждую ночь нанятый фиакр привозил ее в Елисейский дворец.

В Париже Александр удивительно помолодел. Страсть — это и есть волшебный бальзам Мефистофеля! Но во время счастливых прогулок с нею в саду Тюильри, согласно легенде, он и услышал предсказание цыганки. Знаменитая в Париже гадалка гадала ему по руке. Семь покушений на его жизнь посулила Александру цыганка. Шесть раз его жизнь будет висеть на тонкой ниточке, но она не оборвется. Седьмое покушение будет последним.

ПОЛЬСКАЯ МЕСТЬ

Предсказание о стольких покушениях должно было показаться Александру бредом. Но уже в Париже случилось ужасное: предсказание начало осуществляться.

В тот день вместе с Наполеоном и Вильгельмом он присутствовал на военном смотре на ипподроме Лоншамп. На обратном пути, демонст­рируя дружбу, Александр сел в коляску вместе с Наполеоном. Впро­чем, дядя Вилли давно понял, на чьей стороне нынче русский нейтра­литет. И Бисмарк даже посмел угрожать. Он сказал, что Пруссия «очень могучий друг своих друзей, но и очень могучий враг своих врагов». Ког­да это передали Александру, он только улыбнулся.

Они ехали в открытой коляске. На сиденьи рядом с Александром си­дел Наполеон III, сзади— царские сыновья, цесаревич и Владимир. Экипаж буквально полз в Булонском лесу среди густой толпы народа. Когда они поднялись на Гран Каскад, из толпы, с той стороны кареты, где сидел французский император, выступил человек.

Человек быстро поднял пистолет... И Александр услышал свист пули. И следом второй выстрел. Кучер ударил по лошадям. Карета рванула вперед, толпа отпрянула.

Оставалось только славить Бога и удивляться, как ухитрился не по­пасть стрелявший с такого расстояния! Государю объяснили, что берейтор Наполеона, вовремя заметивший опасность, толкнул стрелявшего под руку.

Вечером Александр принял императрицу Евгению. Она разрыдалась, умоляла не сокращать визит. Следом пришел французский император. Он сообщил подробности. Преступник, конечно же, оказался двадцатилетний поляк-эмигрант по имени Антон Березовский. Он уже несколько дней искал удобного случая. К счастью, стрелял он попросту дурно. Его двуствольный пистолет разорвало от слишком сильного заряда, при этом изменилось и направление пули. Так что берейтор был не причем. На следующий день принесли показания преступника. Поляк признался во всем. Он показал, что «как только себя помнит, имел намерение убить русского царя». Но никому об этом не говорил и действовал один.

В газетных статьях французы сочувствовали покушавшемуся. Александр был в бешенстве. Зачем он приехал их защищать, коли эти вздорные люди так нас не любят? Недаром отец ненавидел вечно мятежных французов!

Он больше не любил прекрасную Францию. И аплодировал фразе цесаревича: «Надеюсь, мы скоро оставим этот вертеп?»

Но программу визита царь решил выполнить до конца, чтобы никто не посмел подумать, будто государь всея Руси мог испугаться выстре­ла жалкого поляка. Императрица Евгения трогательно попыталась сесть в коляску рядом с ним — со стороны, обращенной к опасной улице. Конечно же, он решительно попросил ее никогда больше этого не делать.

Уже в Петербурге он узнал итоги процесса над поляком. Царь был уверен, что они приговорят его к смертной казни, и тогда ему придется сделать необходимый жест милосердия: просить отменить смертную казнь. Но французы избавили его от жеста лицемерия. Адвокат Березовского под аплодисменты публики поносил Россию. Поляка приговорили к пожизненному заключению. Газеты радостно писали, что Березовского наверняка скоро выпустят.

Он вернулся в Петербург с твердым убеждением, что России лучше ориентироваться на союз с Германией. Французы и Севастополь стали одной из причин смерти его отца. Он обязан был никогда не забывать этого, но попытался забыть. И был тотчас наказан поляком. И в том, что теперь неминуемо должно было случиться с Францией, он уже видел руку Господа, карающего французского императора за пролую несправедливость. Он был уверен: дни Наполеона III сочтены, и огненные буквы уже горят на стене его Валтасарова дворца.

Все именно так и случится. Пруссия нападет на Францию. И разгромит ее. Окруженный под Седаном, старый враг его отца, Наполеон III, ка­питулирует. Но последствия этого будут страшными для династии Ро­мановых. На границах России возникнет мощнейшая Германская им­перия с давней идеей «Марша на Восток».

Так что именно тогда, в результате выстрела поляка, были брошены в почву зерна будущей мировой войны — катастрофы, во время кото­рой и падет его династия.

Так причудливо отомстила польская кровь.

Императрица «встретила его с глазами, полными слез». Напомнила, как молила не ехать. Потом говорили на общие темы. И только тогда, когда он уходил, Маша сказала: «Я прошу тебя уважать во мне импе­ратрицу, даже если ты не сможешь уважать во мне женщину».

Он уже не мог жить без Катеньки. Он писал ей безумные письма с объяснениями в любви, мешая русский с французским. Цитаты из писем 1866 года (находятся в коллекции С.Н. Батурина):

«14 августа 1866 года... Когда я тебя увидел издали в аллее, у меня сердце забилось так сильно, что я весь задрожал и ноги у меня едва не подкосились, и все время потом мне хотелось просто пищать от радо­сти».

«12 ноября 1866 года.

Не забывай, что вся моя жизнь в тебе, ангел души моей, и един­ственная ее цель видеть тебя счастливой, как только можно быть счас­тливой на этом свете».

И подчеркнул эти слова.

Екатерина Великая была права — сердечная ненависть друг к другу — главная черта русского двора. И теперь все дружно жалели «нашу святую», то есть императрицу. И ненавидели Катеньку. Особенно обеспокоился Шувалов. Как и положено главе тайной полиции, он был обязан думать о будущем. И это будущее его тревожило. Происходило что-то совсем непонятное. Вместо понятного мельканья бесконечных фрейлин, вдруг объявилась эта странная юная девица, которая явно свела с ума императора. Оказалось, он видится с ней каждый день. А когда не видится, пишет ей письма. А если она родит государю? Ведь императрица чахнет на глазах. И государь, безумный в люб­ви, вполне может жениться. И тогда вместо нынешнего наследника, который с восторгом слушал рассуждения покойного Муравьева-Вешателя и его, шуваловские, идеи о возрождении дедовского самодержавия, возникнет вероятность другого наследника...

Шувалов торопится. Он начинает борьбу, науськивая большую романовскую семью на новую фаворитку. Граф осмелился сказать: «Оказалось, мы поехали в Париж из-за этой!.. Из-за нее рисковали драгоценной жизнью Государя!..»

Государю передали. Но глава Третьего отделения отлично справлялся со своими обязанностями. И государь стерпел. Пока стерпел.

Часть третья. ПОДПОЛЬНАЯ РОССИЯ

Глава девятая. РОЖДЕНИЕ ТЕРРОРА

Ему грезилось, что весь мир осужден в жертву какой-то страшной неслыханной и невиданной... моровой язве. Появились какие-то трихнины — существа микроскопи­ческие, вселявшиеся в тела людей. Люди, принявшие их, тотчас становились бесноватыми и сумасшедшими, но никогда люди не считали себя так умными и непоколеби­мыми в истине, как считали себя зараженные. ..Люди уби­вали друг друга в какой-то бессмысленной злобе.

Ф.М. Достоевский «Преступление и наказание»

ПУТЕШЕСТВИЕ К ВЛАСТИТЕЛЯМ ДУМ

После покушения 1866 года множество молодых людей, причастных к студенческим волнениям, были исключены из университетов. В бунтах и революциях участвуют, как правило, весьма не бедные молодые люди. И поэтому исключенные из университетов в России отправились учить­ся за границу.

И вот уже на перроне стоят провожающие: безутешные родители и лакеи. И в ожидании состава вздыхают о временах, когда в Париж езди­ли в каретах и не было всех этих ужасных крушений, о которых так часто пишут газеты. Наконец, показался паровоз — с угрожающе огром­ным колесом. Сверкая черной сталью, свистя, сипя, изрыгая клубы пара из высокой трубы, паровоз 1866 года встал во главе состава. Появился на перроне жандарм в длинной шинели. Раздался второй звонок. И вот уже тревожно ударил вокзальный колокол, пронзительно засвистел обер-кондуктор, и плавно тронулся поезд. Родители, утирая слезы, остались сто­ять на перроне, а провожающие лакеи, кланяясь, бежали по платформе.

 Как легко стало передвигаться по Европе во второй половине XIX века. Как помогают железные дороги всем, имеющим проблемы с полици­ей. Как много они сделают (как и все технические достижения) для пользы ниспровергателей во всем мире.

И, прежде чем осесть в избранном университете, русские молодые люди, опьянев от свободы, движутся по Европе.

Нет, они не стремятся в греховный Париж, как их отцы, деды и прадеды.

Наполеону III только казалось, что он навел там порядок. Париж — все тот же город заговорщиков, поэтов, памфлетистов, кокоток, салонов и тайных обществ — «нервный центр европейской ис­тории, регулярно посылающий опасные импульсы в Европу».

Но чтобы понять это, надо было проникнуть в тайную жизнь Парижа.

Для молодых русских нигилистов это было недоступно да и неинтересно.

Есть для них столицы куда притягательнее, ибо там сегодня живут властители дум передовой русской молодежи.

Это, конечно, Лондон. Здесь поселился Герцен — культовая фигура, за одну переписку с которым в России по-прежнему отправляют на каторгу. Человек-символ. Когда-то в XVIII веке знатные путешественники по Европе ездили на обязательное поклонение к Вольтеру. И теперь, через сто лет любой свободомыслящий русский за границей стремится тайно повидать опасного изгнанника.

Вот в заграничное путешествие отправился молодой Лев Толстой и, конечно же, встретился с Герценом. Толстой описал, как подошел к двухэтажному дому, стоящему в глубине небольшого двора. За домом поднимались деревья с редкой весенней зеленью. По каменным плитам, густо проросшим травой, послышались быстрые шаги... «Герцен оказался небольшим, толстым человеком, полным энергии, с очень быстрыми движениями».

Каждый свой день в Лондоне Толстой виделся с Герценом. Впоследствии писатель процитировал горькие слова Герцена, под которыми мог бы подписаться сам: «Когда бы люди захотели вместо того, чтобы спасать мир, спасать самих себя; вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать — как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человечества».

Но прибывшие из России молодые люди как раз и собираются спа­сать мир и освобождать человечество. И они с восторгом находят в Лондоне таких же. Это молодая эмиграция, уехавшая из России после пожаров 1862 года и разгрома «Земли и Воли». Вновь прибывшие с изумлением узнают, что новая эмиграция совсем не ценит Герцена. Он недостаточно крутой. И встречаться со стариком сейчас совсем не модно. В радикальной Европе — другие кумиры. Например, в Лондон часто наведывается один из отцов модного нынче европейс­кого коммунизма. Это незаконнорожденный сын прачки, бывший портной немец Вейтлинг. Забросив свое ремесло, Вейтлинг переезжа­ет на поездах из страны в страну, чтобы делиться с рабочим людом рецептом построения рая на земле — построения коммунизма. Поднимая отлично сшитую штанину, портной показывает следы тюремных кандалов — плата за найденный рецепт светлого будущего. Построение коммунизма начнется, по Вейтлингу, весьма кроваво. Армия преступников должна проложить путь в грядущий рай — обрушить существующий порядок. «Преступники — это всего лишь продукт нынешнего общественного порядка, и при коммунизме они перестанут быть преступниками».

После всеобщего восстания объединившееся рабочие и преступни­ки начнут строить светлое будущее без частной собственности. Общество — коммуна — станет единственным капиталистом в коммунистическом государстве... «Люди, лишенные оков собственности, будут свободными, как птицы в небе». И поменяются все отношения. Поскольку брак сам по себе является эксклюзивной формой частной собственности, то «женщинам предстоит уйти из брака, становясь общей собственностью». На всей земле наступит новая эра мира и радости.

Но в Лондоне живет некто куда посерьезнее и также исповедующий коммунистическую идею. Это новая звезда европейских радикалов — изгнанный из Пруссии и многих европейских стран немецкий гений Карл Маркс. Им уже произнесены грозные слова: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма». Маркс, естественно, насмешливо относится к «вульгарному коммунисту», портному Вейтлингу. Но с ним  ласков — видит в его речах пусть детское, но «проявление тяги проле­тариата к коммунизму». И Вейтлинг — желанный гость в доме Маркса. Правда, там с ним серьезно не разговаривают — только играют в карты. Маркс обожает играть по ночам и несчастный «вульгарный коммунист», умирая от желания спать, должен дотягивать до утра за кар­тами с неутомимым философом.

В России «передовая молодежь» знает о Марксе. Они знают, что Маркс основал таинственный Коммунистический интернационал, который должен привести к власти нового Мессию — Пролетариат. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — провозгласил Маркс. И мировой пролетариат создаст на земле счастливое бесклассовое общество — коммунизм. Но это опять-таки случится через великую кровь — беспощадную диктатуру пролетариата. «Насилие есть повивальная бабка Истории», — строго учит Маркс.

Приехавшим русским молодым людям нравятся грозные мысли Маркса. Он необычайно популярен среди русских эмигрантов. В основанном им Интернационале даже появится «Русская секция».

Мы можем только представить, как после долгих проверок и консультаций с другими русскими эмигрантами (Маркс подозрителен), он согласился принять вчерашних студентов, приехавших из России.

Молодые люди пришли по адресу: 9, Графтон-террас, Мейтленд-парк.

Маркс снял этот дорогой особняк в центре Лондона. И вот появляется САМ. Маленький, коренастый, он весь покрыт зарослями волос — иссиня черными, с красивой сединой... Грива во­лос на львиной, гордо откинутой голове, подбородок укрыт огромной бородой Саваофа (что за пророк без бороды!). Даже короткие пальцы покрыты черными волосами. В элегантном сюртуке, правда, застегну­том не на ту пуговицу, он держится монументально.

Всех собравшихся приглашают в легендарный кабинет. Отсюда дол­жен быть сокрушен несправедливый капитализм, здесь куется счастье человечества. Это очень уютная комната. Несмотря на почти полуденное время, зажжена лампа под зеленым абажуром: в Лондоне стоит обычный сизый туман, превращающий день в ночь.

Начинается желанная беседа.Точнее, беседой это назвать нельзя, ибо почти все время говорит сам Маркс. Маркс немного шепелявит, но об этом быстро забываешь. Завораживает его повелительный тон — абсолютная вера в предназначение повелевать человеческими умами.

Скамина на молодых людей глядит мраморный бюст Зевса, которого хозяин в разговоре именует Прометем. Ибо Прометей — любимый образ Маркса. А слова Прометея в античной драме: «По правде, всех богов я ненавижу» — это и есть, по Марксу, кредо философии, направленное против всех богов— небесных и земных. И оттого по окончании монолога следует строгий вопрос к пришедшим:

— Верите ли вы в Бога?

Понятливые молодые люди от Бога отреклись. Их похвалили, отме­тив, что «коммунизм делает все существующие религии ненужными и заменяет их».

Рядом с Прометеем на камине, к восторгу молодых людей, стоял портрет Чернышевского... Маркс объяснил, что портрет подарил ему русский степной помещик». «Степной помещик», правда, обещал дать денег Интернационалу, но до сих пор почему-то ничего не прислал. (Маркс вопросительно глядит на молодых людей. Но они молчат: род­ные не дали им лишних денег). Вместо денег молодые люди торопливо спрашивают о Коммунистическом интернационале.

Маркс охотно объясняет им «азы»: все философы объясняли мир, его философия должна мир изменить. Цель его Интернационала — свер­жение буржуазии, победа пролетариата и основание общества без клас­сов и без частной собственности. «Но в России это делать пока рано, — строго предупреждает Маркс, — ибо там пока нет пролетариата».

Молодые люди печально вздыхают. После чего о них уже совсем за­бывают: начинается разговор великих людей.

Великие пришли в середине беседы. Великих двое: один уселся на диване, его зовут Фридрих Энгельс. Другой стоит сейчас у окна. Это Михаил Бакунин — отец русского анархизма. Старый великан с гривой седых волос и детскими глазами. Это он привел молодых людей к Марксу.

Выходец из богатой аристократической семьи, Бакунин закончил зна­менитое военное Михайловское училище. Но одна мысль о службе в гвардии «порождала у него тоску». И Бакунин бросает военную карьеру и тайком от отца уезжает в Европу. В Европе, как «дикарь, возжаждавший культуры, он набросился на изучение философии». Но уже вскоре молодой Бакунин предпочел перу пистолет. Поклонник знаменитых философов становится бесстрашным революционером. В отличие от Маркса, совершающего свои подвиги за письменным столом, Бакунин сражался на всех баррикадах европейских революций и сидел там в самых страшных тюрьмах.

В Пруссии суд приговорил русского бунтаря к смертной казни, но затем пруссаки выдали его австрийцам. Здесь его опять приговорили к смертной казни. Он пытался бежать, его приковали цепью к стене. И аристократ, потомок знаменитого дворянского рода, отсидел на цепи несколько месяцев. После чего австрийцы выдали его — Николаю I. Царь лично допрашивал Бакунина. Похвалив за смелость на революционных баррикадах, Николай отправил его в каменный мешок Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Но влиятельные родственники вымолили у царя милость: Николай заменил крепость ссылкой в Сибирь. Откуда наш гигант тотчас бежал, чтобы участвовать вскоре... в польском восстании против Николая I.

После разгрома поляков Бакунин поселился в Женеве. Из Женевы этот любитель Шопена и философов, нежнейший в жизни человек, начинает звать Россию к кровавой революции. И, конечно же, он участвует во всех тайных обществах и, конечно же, вступает в Интернационал...

Каждый его приход к Марксу превращается в словесное побоище. На столике, в оловянных кружках налит портер, и разложены длинные глиняные трубки, так и зовущие покурить.

Старый гигант, опорожняя кружку за кружкой, непрерывно курит и непрерывно говорит.

— «Государство пролетариата — это глупость. Ибо само государство есть зло, которое должно быть уничтожено. Коммунистические государства будут не лучше капиталистических, и руководство все равно будет сосредоточено в руках немногих. И если даже страной будут управлять рабочие, то скоро они станут такими же продажными и деспотичными, как тираны, которых они свергли. Спасет мир только анархия, при которой власть будет настолько распылена, что никто не сможет ею злоупотреблять. И это будет осуществлено в России. Все решит русская крестьянская революция и восстание русского разбойного мира». Свои надежды на революцию в России Бакунин основывает на русском национальном характере — на ненависти крестьян к их мучитетелям-дворянам. «В русском народе живет не то детская, не то демонская любовь к огню... Недаром мы сожгли свою столицу в дни нашествия Наполеона. Крестьян легко убедить, что предать огню поместья и господ со всемии их богатствами — дело справедливое и богоугодное».

И Бакунин — помещик и потомок помещиков — радостно вспоминает о восстаниях Степана Разина и Пугачева, когда помещиков вешали и усадьбы сжигали. «Близятся времена восстаний Стеньки Разина и Пугачева, подготовимся к празднику», — провозглашает Бакунин.

Главный резерв будущей русской революции, по Бакунину, — это разбойники. «Разбойников уважают в России!».

Бакунин радостно раскрывает счастливые горизонты грядущего Апокалипсиса: «Охватив Россию, пожар перекинется на весь мир... Тут подлежит уничтожению все, что освящено с высоты современной европейской цивилизации. Ибо оно является источником неравенства, источником одних несчастий человечества. Привести в движение разрушительную силу — вот цель, единственно достойная разумного человека».

Его монолог прерывается репликами Маркса. Сначала они саркастичны. Потом — неистовы.

И после монолога Бакунина начинается непрерывный монолог Маркса. Произнося его, Маркс стремительно носится по маленькому кабинету.

Этот знаменитый бег полемизирующего Маркса описал его друг, великий Гейне:

Он скачет, он прыгает, он движется вприпрыжку.
Будто для того, чтобы схватить и стянуть
На землю с высоты огромное покрывало неба,
Он потрясает чудовищными кулаками, страшно кричит,
Будто тысячи дьяволов тянут его за волосы.

Перед испуганными молодыми людьми, стоящими у камина, проносятся волосы, маленькое тело, сюртук, застегнутый не на те пуговицы. И они слышат слова, точнее, яростные вопли Маркса:

— Крестьянская революция в России — авантюра! Это знает даже ребенок! Должна победить сначала буржуазная революция! Только буржуазия родит своего могильщика — рабочий класс! И только рабочий класс способен решить все проблемы человечества. Это — азбука!.. Пока вы и вам подобные занимаетесь прожектами мировой революции, день за днем, ночь за ночью дурманите себя девизом «Завтра она начнется!», мы проводим время в Британском музее, пытаясь получить знания и подготовить оружие и боеприпасы для грядущей битвы пролетариата!

После чего русские студенты узнают, что их страна является величайшим злом Европы.

«Одну из своих статей я начал таким анекдотом-притчей: два персидских мудреца заспорили, рождает ли медведь живых детенышей или откладывает яйца? Один из этих персидских ученых, как видно, более образованный, сказал: "Этот зверь способен на все". Вот так и русский медведь на все способен, кроме революции... Восточный мир в образе России не просто сошел с исторической сцены, но каким-то образом завис на этой линии и мешает остальному миру двигаться вперед!» — выкрикивает Маркс

Теперь он бегал по комнате уже не один. С дивана вскочил поддерживать Маркса его альтер эго — Фридрих Энгельс.

Вдвоем они составляют уморительную пару. Если Маркс — маленький черный еврей, с огромной головой, то Энгельс — высокий русоволосый ариец с головой, очень маленькой. Но было и то, что делало их похожими. Они оба — Энгельс и Маркс — совершенно упоены Марксом!

Богач-капиталист Энгельс целиком содержит борца с капитализмом Маркса.

Преуспевающий Энгельс— модник, член привилегированных клубов, аккуратно заполняющий свои погреба самым дорогим шампанским, посещающий каждый год любимую аристократами псовую охоту во время чеширского гона, поставляет Марксу экономические сведения для его книг, которые должны уничтожить капитализм. Он же посылает Марксу регулярные посылки с деньгами, вероломно снятыми со счетов его компании. И делает это так искусно, что ни его отец, ни его партнер так никогда и не обнаружат этих пропаж. И дорогой особняк, где живет Маркс, снят на его деньги.

Теперь все кричат втроем и одновременно — Маркс, Энгельс и Бакунин, постепенно исчезая в клубах табачного дыма. Но окно открыть нельзя: страшные крики спорящих тотчас собирают толпы на улице.

Исчезают лица. Из дыма несутся слова. Впрочем, постепенно и слова становятся неясны, как и лица. Троица переходит на знаменитый тарабарский язык. Это конспиративный язык, на котором могут говорить только эти великие полиглоты — смесь латыни, немецкого, французского, испанского, итальянского и английского.

Голодные молодые люди с тоской глядят, как во рту Бакунина исчезает последний пирожок, который тот машинально проглатывает.

Все окончательно покрывает табачный дым... Только приход «семейного диктатора» — Хелен Демут, маленькой аккуратной служанки, прекращает спор.

Хелен Демут живет в доме Маркса с молодых лет. У нее — незаконный сын — пятнадцатилетний Фредди, пугающий своим сходством с великим учителем мирового пролетариата. (Только в 1962 году будут опубликованы показания Энгельса, документально разъяснившие причину этого сходства: «отец революций» оказался отцом и Фредди). Наконец, Бакунин вспомнил о молодых людях, которых сам привел к Марксу. Решено было перенести спор в лондонскую пивную. И там заодно их накормить.

В модном дорогом пабе на Пикадили компания стала многолюдней — собрались соратники по интернационалу. И вскоре Маркс решил прекратить спор. Соратники должны верить, что никто не смеет с ним спорить, кроме тех, кому он иногда дозволяет. Разговоры перешли на весьма фривольные темы, и здесь, конечно же, оратором стал главный Казанова научного коммунизма — Фридрих Энгельс.

На улицу вышли в третьем часу. Выход из паба подвыпившего, «бесшабашно веселого» Маркса иногда бывал весьма бурным.

В своих воспоминаниях Вильгельм Либкнехт описывает подобную сцену: «Быстрыми шагами пошли прочь из паба, пока один из собутыльников Маркса не наткнулся на кучу камней, которыми выкладывали мостовую. И он схватил камень и — бах! — газовый фонарь разлетается на осколки. Маркс не остался в стороне и разбил четыре или пять фона­рей. Было, видимо, часа два утра, и улицы были пустынны. Но шум всё же привлек внимание полицейского. Мы побежали вперед, три или четыре полицейских за нами. Маркс продемонстрировал резвость, какой я от него не ожидал...»

Они бежали от полицейских по улицам спящего Лондона, оставив разбитыми буржуазные фонари. И бег возглавлял отец научного комму низма Карл Маркс!

Все окончилось благополучно. «Через несколько минут дикой погони нам удалось свернуть в боковую улочку».

1867 ГОД В НОЕВОМ КОВЧЕГЕ

После Лондона молодые нигилисты, конечно же, отправились в Женеву.

Женева 1867 года... Балконы, уставленные цветами, кричащие чайки, низко летающие над набережной. Ночью прошел теплый дождь, но утренний туман уже начинает рассеиваться. И вот сверкнули лучи солнца, и оно открылось — бескрайнее Женевское озеро, и призрачные Савойские горы вдали... Этот пейзаж видели глаза всех знаменитых революционеров Европы. Ибо Женева не выдает политических, Женева — это Ноев ковчег, где собрались все участники подавленных европейских револю­ций.

Приехавших русских молодых людей все потрясало.

Здесь не было постоянной армии, и мундиры, составлявшие глав­ную краску петербургской улицы, здесь крайне редки. Можно зай­ти в кафе и увидеть там самого президента кантона. Правда, заме­тить его непросто, ибо он сидит там, как простой смертный, и тер­пеливо ждет неторопливых женевских официантов. И при нем никакой казачьей охраны! Здесь нет цензуры и не борются ни с какими идеями. Но при этом почему-то не было революции, которые в 1848 году потрясли европейские страны с великими армиями и великой бюрократией.

А каких людей могли увидеть наши нигилисты в тот год на Женевской набережной!

Сейчас 1867-й год, и в Женеве заседает конгресс Лиги мира и свободы. Все европейские либералы собрались в Женеву — обсудить, как предотвратить войны в Европе. Правда, после всех их пылких речей и умных резолюций война начнется и весьма скоро — кровавая война между Францией и Пруссией. Но сейчас по обеим сторонам женевской улицы стоит толпа. Она ждет Председателя конгресса.

И вот он едет — в открытой коляске — кумир либеральной Европы Джузеппе Гарибальди. Он необычайно живописен — в красной рубахе и мексиканском пончо. И, стоя в коляске, он машет шляпой рукоплещущей толпе. Ему страстно аплодирует стоящая в толпе молодая женщина. Это Аня — жена писателя Достоевского. У них свадебное путешествие. Это путешествие было для писателя и бегством от кредиторов, которые уже подали ко взысканию его векселя. На дорогу Достоевский взял деньги у издателя под задуманный роман «Идиот».

И в этом долгом четырехлетнем путешествии простоватая, невинная девушка познавала и опьяняющее «карамазовское сладострастие», и эпилептические припадки гения, и несчастную страсть к игре... Ее Феде случалось проигрывать не только все их деньги, но даже свой костюм и ее платья. И они сидели без копейки, дожидаясь помощи из России от издателя... Все выдержала Аня!

И уходя в очередной раз проигрывать, он спрашивал ее согласие.

Она знает: отказывать бесполезно. Он одержим. «Я сказала, что на все согласна, — писала она в дневнике. — Он это согласие должен це­нить, что я никогда ни о чем не спорю, а всегда стараюсь как можно скорее согласиться, чтобы не было ссоры».

И все эти четыре года его главными собеседниками были «Записные книжки» (где вел он свой главный разговор — с самим собой) и добрая Аня.

«Вечером мы говорили о Евангелии и Христе, говорили долго, — писала она. — Ночью, когда он пришел прощаться, то много и нежно меня целовал, сказал: "Я жить без тебя не могу — как мы срослись, Аня, и ножом не разрежешь..." А потом, в постели, он сказал: "Вот для таких, как ты, и приходил Христос"».

И все путешествие проходит в сопровождении его постоянных эпилептических припадков, которые Достоевский заботливо описывает в Записной книжке: «За полчаса до припадка принял оріі Ьеnzоеdi 40 капель с водою. Во время полного беспамятства, т. е. уже встав с полу, сидел и набивал папиросы, и по счету набил их 4, но не аккуратно, почувствовал сильную головную боль, но долго не мог понять, что со мною."

Привыкнуть к этой болезни невозможно — так ужасны припадки. Он может умереть в считанные минуты, в судорогах и что самое страшное для него — в беспамятстве. И вот под этим дамокловым мечом он трудится, и при этом не теряет юмора.

Как он скажет Ане: «Когда мы съедем, они (хозяйки пансиона —  Э.Р.) начнут рассказывать: "Ах, у нас жили русские, такая молодая, интересная особа, всегда такая веселая... и старый идиот. Он был таксй злой, что ночью падал с постели, и делал это назло!"». Так осенью 1867 года они добрались до Женевы.

И сейчас Достоевский, совершенно неизвестный в Европе, работает над «Идиотом» в их маленькой комнатке в дешевом пансионе, а «голубчик Аня» (как он ее называет), чтоб ему не мешать, прогуливается по улицам.

Но вслед за «Идиотом» писателю суждено будет начать новый роман, сюжет которого продиктует ему еще один русский, который также посетит Женеву.

Пройдет всего полтора года, и вот на этой набережной, в той же Женеве, появится предтеча будущей кровавой русской революции, герой следующего знаменитого романа Достоевского — Сергей Геннадьевич Нечаев.

ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ РУССКОГО ДЬЯВОЛА

Достоевский изобразит Нечаева в романе «Бесы» под именем Верховеннского. Но подлинный Нечаев был так же похож на этот литературный персонаж, как сам дьявол на жалкого бесенка.

Сергей Нечаев, молодой человек маленького росточка, с заурядным круглым крестьянским лицом, обладал удивительным взглядом. Как рассказывала его современница (родственница Герцена) — до смерти она не могла забыть этот подчиняющий, хватающий в тиски, гипнотический взгляд Нечаева. Описания нечаевского взгляда очень напоминают описания взгляда... Григория Распутина! Когда Нечаева посадят в тюрьму, в камеру Петропавловской крепости придет к нему сам шеф жандармов, глава Третьего отделения А. Потапов. Придет унижать, требовать, чтобы Нечаев стал стукачом. И Нечаев ответит пощечиной. И под взглядом Нечаева шеф жандармов с побитым лицом встанет перед ним на колени! Потом Потапов уйдет. Опомнится. Будет мстить. Но тогда встал на колени — такая сила была в этом человеке.

Нечаев создал о себе множество легенд. На самом деле он был сыном мещанина, работавшего слугой в трактирах. Эта профессия сослужила его отцу дурную службу. «Новейшие господа» — разбогатевшие промышленники из текстильной русской столицы Иваново (где он тогда работал) — часто звали его сервировать столы на свадьбах детей, на семейных торжествах и очень хорошо платили. Легкие деньги и постоянная выпивка на свадьбах сделали отца Нечаева горьким пьяницей.

В Москву Сергей Нечаев приехал поступать в университет. Но что-то заставило его изменить решение. Он переезжает в Петербург и сдает экзамен на народного учителя. Этот атеист и ненавистник религии начинает преподавать в приходском училище Закон Божий.

В университет он поступает вольнослушателем. И с первого появления в университете он заговорил о неизбежности революции. Оказывается, только ей мечтает служить молодой преподаватель Закона Божьего. Худенький, нервный, сгрызающий свои ногти, маленький юноша появляется на всех студенческих сходках. Как и все молодые радикалы, он помешан на герое Чернышевского Рахметове. Нечаев не имеет никакого имущества, ночует на квартирах знакомых, и часто на полу... «У каждого из нас что-то было, у него — ничего. У него была одна мысль, одна страсть — Революция», — рассказывала одна из его последовательниц. И эта страсть сопровождается болезненной ненавистью к существующей жизни.

Уже тогда он провозглашает право революционера действовать любыми средствами, главные из которых шантаж, убийство, ложь и постоянная провокация. Все, что не так давно говорил быстро сошедший с ума в заключении Ишутин, повторяет теперь Нечаев. Он принимает у Ишутина эстафету русского якобинства.

«Правительство в борьбе с революционерами не брезгует ничем и, главное, иезуитскими методами провокаций, а что же мы? Именно иезуитчины нам до сих пор недоставало!» (Нечаев). Провокация и ложь становятся спутниками его жизни. И, конечно же, идея цареубийства — причем массового цареубийства. На вопрос, кого из царской семьи следует убить, он, усмехаясь, ответил: «Всю ектинью» (ектинья — молитва за царскую семью с перечислением всех ее членов). Этой фразой будет восторгаться молодой Ульянов-Ленин, которому и предстоит осуществить Нечаевскую мечту.

У Нечаева — бешеная энергия и страшноватая харизма. С самого начала до самого конца он будет окружен сподвижниками, готовыми беззаветно служить ему. Причем среди них были истинные лидеры и интеллектуалы.

В 1868 году произошла его встреча со знаменитым радикалом - молодым литератором Ткачевым ...Сын богатого помещика, великолепно образованный, последователь Бланки и Маккиавели, уже успевший отсидеть в царских тюрьмах, Ткачев страстно мечтал о революции, которая истребит его собственное сословие. Этот небольшого роста застенчивый молодой человек, тоненький, очаровательно смущающийся, с вечно улыбающимся личиком был очень похож на хорошенькую девушку («красная девица», «милая барышня» — так его звали друзья).

И «милая барышня» воспевает централизованную партию-диктатора, которая сумеет захватить власть и беспощадным террором подавить сопротивление.

Нет, не смиренье, не любовь
Освободит нас от оков,
Теперь нам надобен топор
Нам нужен нож...

такие стихи писал наш «нежная, красная девица».

Выйдя очередной раз из крепости, «милая барышня», привычно застенчиво улыбаясь, сообщил изумленной сестре свое новое открытие: «Только люди до 25 лет способны на самопожертвование и потому всех, кто старше этого возраста, для блага общества полезно было бы уничтожить».

Впоследствии на вопрос: «Скольких придется истребить в Революцию?» «барышня» отвечал все с той же застенчивой улыбкой: «Надо думать о том, скольких можно будет оставить».

Но когда они встретились, не слишком образованный, безвестный учитель Нечаев совершенно подчинил знаменитого интеллектуала Ткачева, чего тот впоследствии не мог ему простить.

В 1868—1869 годах возникает новая волна студенческих волнений в столице.

Все начинается с Медико-хирургической академии, принадлежавшей военному ведомству. Военным министром тогда был один из немногих оставшихся в правительстве либералов — Дмитрий Милютин.

Игнорируя запреты министра просвещения Дмитрия Толстого, он разрешил студентам иметь свою кассу взаимопомощи и, главное, — собирать сходки. Это и погубило. На первых же сходках студенты объявили, что им не нравится принадлежность к военному ведомству — «оттого в Академии слишком строгая дисциплина». И начались митинги. Академию закрыли, но волнения уже перебросились в Петербургский университет, оттуда в Технологический институт. Этим студентам уже не нравилось, что у них нет касс взаимопомощи и права на сходки... Потребовали вообще «уничтожить всякую стеснительную и оскорбительную опеку университетского начальства..».

За волнениями в Петербурге уже стоял наш бес — маленький нервный человек со страшными глазами — Нечаев.

Как он был счастлив в эти дни — мчался из дома в дом, из кружка в кружок, от сходки к сходке... Он пугал студенческих вожаков якобинскими речами, звал к бунту. При этом его странно не трогает полиция... Так что иным начинает казаться — не провокатор ли он.

Он не был провокатором. Скорее всего, он был нужен кому-то в полиции, чтобы пугать власть Нечаевскими речами.

Но самому Нечаеву так нужно было, чтобы его арестовали! Ведь только пройдя тюрьму, можно было стать авторитетным вождем молодежи: «Это что — стоять за правду, ты за правду посиди», — писал тогда поэт.

И вот свершилось: Нечаева вызывают в канцелярию градоначальника на допрос, вероятно, арестуют. Он отправился счастливый. И вскоре молодая революционерка Вера Засулич получила удивительное письмо.

Некий аноним писал: «Когда я гулял сегодня на Васильевском острове, я увидел экипаж, перевозящий заключенных. Из окошка высунулась рука и бросила записку. Через некоторое время я услышал следующие слова: "Если вы студент, то доставьте это по указанному адресу. Я — студент и считаю своим долгом исполнить эту просьбу. Уничтожьте мое письмо».

Приложенная записка, написанная рукой Нечаева, просила Засулич информировать друзей, что он арестован и содержится в Петропавловской крепости.

Вскоре после этого распространился слух, что Нечаеву удалось невероятное — бежать из крепости. И после беспримерного подвига он находится по пути на Запад.

Так он стал знаменитым.

На самом деле никакого ареста не было. Допросив Нечаева в градоначальстве, его в тот же день отпустили. И тогда-то он решился придумать свой арест и побег. Он скрывался на квартире сестры, пока по студенческому Петербургу ходили слухи о его героическом побеге из крепости.

Но придуманный арест - только первая ступенька дерзкого плана Нечаева. План этот: поднять всероссийский мятеж, запалить восстанием Россию. Но для этого нужно было создать мощную организацию, и нужны были деньги. И за всем этим он и отправился в Европу.

ПОХОД ЗА ДЕНЬГАМИ

4 марта 1869 года Нечаев нелегально переходит русскую границу и благополучно прибывает в Женеву. Еще в России он вычислил, кто может стать его верным покровителем на Западе. Конечно же, он — кровавый мечтатель и... нежнейший, доверчивый человек — Михаил Бакунин.

И он явился к Бакунину.

В тот вечер сладостные миражи витали в женевском жилище Баку-Вина. Нечаев рассказал старому революционеру, как он сидел в Пет-Вопавловской крепости, где когда-то сидел сам Бакунин... И как он Вумел бежать. После чего открыл Бакунину главное — в России создано строжайше законспирированное мощнейшее сообщество. Сеть тайных кружков уже охватила всю империю. Во главе этой революционной паутины стоит Всероссийский комитет, распоряжающийся могучими революционными силами. В комитет входит он— Нечаев и решительные молодые люди. Но, к сожалению, они не имеют серьезного опыта политической борьбы и не хватает средств. Вот зачем товарищи послали его в Женеву к Бакунину и Герцену. Наш мечтающий о крови Дон-Кихот был счастлив: его пророчество о скором революционном пожаре в России, над которым так издевается Маркс, оказалось истиной. Жизнь прожита недаром! Жутковатые идеи Нечаева о праве на подлог, убийство, провокацию ради революции пьянят добрейшего Бакунина. Именно таким должен быть истинный якобинец. Бакунин буквально влюбляется в этого необразованного, жестокого Марата. Как впоследствии будет пленен диковатым революционером Джугашвили интеллектуал Владимир Ленин.

И вот уже Бакунин восторженно рекомендует «Тигренка» (как он  нежно называл Нечаева) главной фигуре русской эмиграции — Герцену. И потом — самому Марксу. Но благороднейший Герцен инстинктивно чувствует к Тигренку отвращение. «Привирает», — брезгливо сказал Александр Иванович о рассказах Нечаева. «Я не верю в серьезность предпочитающих ломку и грубую силу развитию и сделкам... Апостолы нам нужны прежде лихих авангардных офицеров — саперов разрушенья... Апостолы, проповедующие не только своим, но и противникам. Проповедь к врагу — великое дело любви», — писал Герцен. Ненавидя всякого, кто ему не подчиняется, Нечаев отомстит Герцену — он постарается соблазнить его любимую дочь.

И Маркс тоже не поверил Тигренку.

Впрочем, привирал Нечаев лишь отчасти. Организации никакой действительно не было, но ведь он приехал, чтобы вернуться с деньгами и создать ее. Ибо про свою единственную мечту и цель в жизни — Революцию — он говорил правду.

Бакунин это почувствовал и справедливо писал: «Он один из тех молодых фанатиков, которые не знают сомнений, которые не боятся ничего. Они — верующие без Бога, герои без риторики».

Счастливый Бакунин услышал в Нечаеве голос нового поколения, которое энергично и непреклонно низвергнет прежний порядок. Нечаев был для него воплощением новой революционной России.

ПРОВОКАЦИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ

И начинается работа для России, по которой так соскучился Бакунин. Вместе с Нечаевым он пишет яростные прокламации, обращенные к этой новой молодой революционной России. Прокламации, бакунинские письма и революционная литература засылаются в Россию по адресам, которые сообщает Нечаев. И эти запретные посылки получаются по всей Европейской России.

И конечно же, их перехватывает полиция! В одном Петербурге были задержаны послания, адресованные 380 молодым людям. Несчастный Бакунин не мог даже представить ужасную правду: Нечаев отлично знал, что почта будет перехвачена. Более того, он и рассылал ее для того, чтобы она была перехвачена, чтобы множество адресатов — молодых людей — оказались тогда в тюрьме... Еще будучи в России, Тигренок объяснил все это предельно ясно в своей речи: «На первых двух курсах студенты бунтуют радостно и с энтузиазмом, а затем втягиваются в занятия, и к четвертому-пятому курсу, глядишь, вчерашний бунтарь делается совсем ручным, а по выходе из университета или академии вчерашние борцы за народ превращаются в совершенно благонадежных врачей, учителей и прочих наименований чиновников, становятся отцами семейств... И, глядя на иного, трудно даже верится, что это тот самый человек, который всего три-четыре года назад так пламенно говорил о страданиях народа, горел жаждой подвига и готов был, казалось, умереть за этот народ! Вместо борца революции мы видим какую-то безвольную дрянь. И очень скоро многие сами превращаются в прокуроров, судей, следователей и вместе с правительством начинают душить тот самый народ, за который еще недавно предполагали отдать жизнь... Что надо делать? Здесь у меня только одна, но крепкая надежда на правительство. Знаете, чего я от него жду? Чтобы оно побольше сажало, чтоб студентов вышибали бы навсегда из университета, отправляли в ссылку, выбивали бы их из обычной колеи, оглушали бы их своими преследованиями, жестокостью, несправедливостью и тупостью. Только тогда они закалятся в своей ненависти к подлому правительству, к обществу, равнодушно взирающему на все зверства власти».

Так он придумал заставить Третье отделение воспитывать будущих революционеров. Готовить кадры для будущей боевой партии, которую он мечтал создать в России.

И для этой партии тогда в Женеве было создано сочинение, от которого будут открещиваться публично русские революционеры... чтобы втайне его исполнять! Одно из немногих искренних революционных сочинений.

Историки до сих пор спорят, кто его автор - Нечаев или Бакунин, ибо там можно легко отыскать и стиль, и мысли обоих. Потому что сочинение это, скорее всего, писалось ими вместе - в этот период их пылкой дружбы.

УЧЕБНИК РАЗРУШЕНИЯ ОБЩЕСТВА

«Катехизис Революционера» — так называется это революционное Евангелие, полное демонической поэзии.

«Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единым исключительным интересом, единой мыслью, единой страстью — революцией... Он порвал все связи с общественным строем, с образованным миром и с общепринятой моралью. Нравственно для него все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что мешает ему»...

«Все нежные чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже чести должны быть задавлены в нем единою страстью революционного дела. Для него существует только одно утешение, вознаграждение и удовлетворение — успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть готов и сам погибнуть и погубить своими руками все, что мешает ее достижению». ...«Революционная организация должна составить список лиц, подлежащих истреблению... и, прежде всего, должны быть уничтожены люди, особенно вредные для революционной организации». «Революционер должен заманивать в свои сети людей с деньгами и влиянием и "делать их своими рабами"»... «Что же касается либералов, то революционер должен делать вид, что слепо следует за ними, а между тем, прибирать их к рукам, овладеть их тайнами, скомпрометировать их донельзя, так, чтобы возврат для них был невозможен».

Через все сочинение проходит любимый нечаевский рефрен: «Наше дело — разрушение, страшное, полное, повсеместное и беспощадное».

И любимая бакунинская мысль: «Мы должны соединиться с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России».

«Он поднимал революционную целесообразность до уровня абсолютного блага, перед которым должны отступить все соображения нравственности. В интересах революции, в определении которых он считал себя единственным судьей, любое действие было оправдано, любое преступление было узаконено, как бы отвратительно оно ни было», — писал о Нечаеве Альбер Камю в "Бунтующем человеке".

КАК ЗАХВАТИТЬ ИМПЕРИЮ

В «Катехизисе» были изложены и принципы создания малочисленной организации, которая сможет захватить страну. Именно такую организацию Нечаев будет создавать по возвращении в Россию.

В основу ее построения должен был быть положен принцип: подчинение, еще раз — подчинение, и еще раз подчинение — беспрекословное. Покорность, которая в крови бесправного народа, которую воспитывали тысячелетие, должна была обеспечить такое подчинение и беспощадную дисциплину.

В организации должны существовать революционеры первого и второго разрядов. Революционеры первого разряда должны распоряжаться революционерами второго разряда как своим капиталом, который они могут тратить на нужды революции. И если революционер первого разряда считает, что надо пожертвовать свободой и даже жизнью революционера второго разряда, он волен это сделать.

НАРОДНАЯ РАСПРАВА

И вот пришло время. К восторгу Бакунина Тигренок объявляет — ему пора извращаться в Россию. Под нажимом Бакунина Герцен передает Нечаеву деньги из особого революционного фонда. (Эти деньги когда-то передал Герцену в его полное распоряжение безумный русский помещик Бахметьев, отправившийся создавать коммуну... на Азорские острова!).  

Перед отъездом Нечаев просит Бакунина выдать ему удостоверение уполномоченного несуществующего Европейского революционного альянса. Он объясняет: идея соединения с таинственной европейской организацией подстегнет русских революционеров к еще более активным действиям. И Бакунин, который вскоре будет клеймить Нечаева за бесстыдную ложь, с готовностью соглашается на эту полезную ложь. Нечаев получает удостоверение «Уполномоченного представителя Русской Секции Всемирного Революционного Альянса». Подписанный Бакуниным мандат был скреплен выразительной печатью. На печати - два перекрещенных грозных топора.

В августе 1869 года «уполномоченный» Нечаев вернулся в Россию — в Москву.

В московской Петровской земледельческой академии, где учились в основном доверчивые провинциалы, грозный «уполномоченный» создает свою организацию.

На собрании отобранных им кандидатов Нечаев объяснил колеблющимся студентам, что отступать им уже поздно. Они теперь члены могущественного Европейского революционного альянса. Их собственная многочисленная организация состоит из боевых пятерок, которые (как требует альянс) должны ничего не знать друг о друге... Знает только он — их руководитель и член могущественного Центрального комитета альянса..

Теперь эти «боевые пятерки» начинают мерещиться отобранным им участникам повсюду, и это придает им смелости. Так было создано Нечаевым тайное общество под многообещающим названием «Народная расправа». От участников Нечаев потребовал абсолютного, слепого послушания. Нечаев заставляет членов организации шпионить друг за другом. И все они готовятся к восстанию, которое должно смести существующую власть. Восстание назначено на 19 февраля 1870 года, в девятую годовщину освобождения крепостных.Но речи и методы Нечаева показались отвратительными одному из самых способных членов организации. Это был студент академии с забавным именем — Иван Иванович Иванов.

Иванов начинает открыто выступать против Нечаева, он сомневается в существовании иностранного Центрального комитета. Нечаев понимает — пришел его час. Надо продемонстрировать членам пятерки, что ждет каждого за непослушание. И еще: пришла пора спаять их кровью.

Он собирает четверых и объявляет, что пятый — Иванов «мутит воду», потому что собирается на них донести. «Настала пора доказать Центральному комитету и себе самим, что мы умеем быть беспощадными революционерами. Мы должны осуществить на практике то, что написано в Катехизисе — «кровь нечистых революционеров сплачивает организацию». От имени Комитета Нечаев приказывает «ликвидировать Иванова». И, почувствовав их растерянность, Нечаев грозно просит их не забывать: «всякий, не исполняющий решение Европейского комитета, должен понимать, что ему грозит». Под горящим, гипнотическим взглядом возбужденные студенты соглашаются.

Академия занимала особняк графа Разумовского, брата любовника императрицы Елизаветы. В огромном парке поместья, сохранившемся до сих пор, были пруды и старый грот.

В ночь на 21 ноября 1869 года несчастного Иванова заманили в этот грот. И члены боевой пятерки начали расправу. Студент Кузнецов схватил Иванова и повалил его. Тогда щуплый Нечаев и два других студента бросились на лежащего. Нечаев сел на грудь Иванова и стал его душить. Иванов уже не кричал, но еще шевелился. Тогда Нечаев вынул револьвер и прострелил голову Иванова. Тело Иванова утопили в пруду. Но неопытные убийцы потопили труп неумело. Вскоре тело несчастного студента всплыло в пруду. Началось следствие. Восемьдесят четыре «нечаевца» предстали перед судом. Так что Нечаев хорошо потрудился... Он создал организацию. Но вся деятельность «Народной расправы» ограничилась «народной расправой» над безоружным студентом.

Достоевский узнал об этом из газеты «Московские новости». Он жадно читал за границей русскую печать. К тому же незадолго до происшествия в Дрезден, где тогда жили Достоевские, приехал брат Ани — студент той самой Петровской земледельческой академии. Он оказался другом убитого студента Иванова.

Достоевский был потрясен. Прошлое воскресло. Вчерашний член кружка петрашевцев вспоминает тайное общество, кровавые разговоры красавца Николая Спешнева, власть этого «Мефистофеля» над ними. И Достоевский пишет: «Нет, Нечаевым, вероятно, я не мог сделаться никогда, но нечаевцем.. не ручаюсь, может, и мог бы... в дни моей юности». Это видение — он среди поверивших бесу убийц — его преследовало. И он задумывает роман. Роман будет называться «Бесы».

А в это время Нечаев был уже далеко. Пока судили членов его организации — вчерашних добродушных провинциалов, превращенных им в кровавых зомби, Нечаев бежал из Москвы в Санкт-Петербург.

Здесь он раздобыл паспорт и в декабре 1869 года успешно перешел границу, оставив погибать арестованных товарищей. Ведь, согласно его Катехизису, они были всего лишь революционеры второго разряда, капитал, использованный им для дела революции.

Нечаев вновь появляется в Женеве.

По словам Нечаева, узнав о его приезде, Бакунин от счастья так подпрыгнул, что «чуть было не пробил потолок своей старой головой».

Но счастье было непродолжительно, уже вскоре Бакунин узнал правду. Ее рассказал Петр Лавров. Еще один персонаж, оказавший огромное влияние на судьбы России.

Этот царский полковник, профессор математики, редактор «Энциклопедического словаря» был предан военному суду за принадлежность к «вредному направлению Чернышевского». Он был выслан из Петербурга, но бежал из ссылки заграницу. В эмиграции Лавров поселился в Париже, пережил там Парижскую коммуну, дружил с коммунарами. После падения Коммуны поспешил в Лондон, где, конечно же, сошелся с Марксом, вступил в Интернационал. И он рассказал Бакунину и эмигрантам всю правду о Нечаеве.

Бакунин узнает, что никакой подпольной организации, охватывающей Россию, не существовало. Но была создана организация, прославившаяся убийством безоружного студента. И шрам, навсегда оставшийся на руке Нечаева, — это позорный знак: след зубов сопротивлявшегося безоружного студента, которого пристрелил вооруженный Тигренок. Бакунин был потрясен... Он написал Нечаеву: «Веря в Вас безусловно, в то время как вы меня систематически надували, я оказался круглым дураком — это горько и стыдно для человека моей опытности и моих лет; хуже этого, я испортил свое положение в отношении к русскому и интернациональному делу».

Но уже зная все, Бакунин продолжал... его любить. «Вы — страстно преданный человек; Вы — каких мало; в этом ваша сила, ваша доблесть, ваше право... Если вы измените ваши методы... я желал бы не только остаться в соединении с Вами, но соединиться еще теснее и крепче».

И узнав, что русское правительство потребовало выдачи Нечаева, виновного в уголовном преступлении, Бакунин бросился к эмигрантам за помощью Нечаеву. «Главное дело данного момента — сохранить нашего заблуждающегося и запутавшегося друга. В злобе на всех, он остается ценным человеком, и мало есть столь же ценных людей на свете...» Но «ценный человек», оказавшись без денег, к ужасу Бакунина, сообщил ему, что решил заняться экспроприацией — грабить буржуа.

В это время в Женеву уже приехали русские агенты. Нечаева выследили и арестовали и в наручниках увезли в Россию. Бакунин писал: «Мне глубоко жаль его. Никто никогда не причинил мне умышленно так много вреда, как он. Но мне все равно жаль его... Его наружное поведение было достаточно отвратительным, но его внутреннее "Я" не было грязным... Внутренний голос говорит мне, что Нечаев, который навеки погиб и наверняка знает, что он погиб... будет теперь взывать из той пучины, в которой он ныне находится — покореженный и запачканный, но отнюдь не подлый и заурядный, со всей своей первобытной энергией и отвагой. Он погибнет, как герой, и никого и ничего не предаст. Таково мое убеждение. Мы увидим, прав ли я». Бакунин оказался прав...

Суд был открытым, и общество с отвращением узнавало подробности дела. Нечаева приговорили к каторжным работам сроком на 20 лет, но Александр перечеркнул приговор. И написал — «навсегда в крепость» и еще подчеркнул «навсегда».

Все, что Нечаев придумал о себе несколько лет назад, теперь стало явным. Он сидел в Петропавловской крепости, в самом страшном Алексеевском равелине, где когда-то сидел Бакунин. И должен был сгинуть в каземате. Его подвергли обряду гражданской казни. Когда везли на площадь, он неистово выкрикивал из позорной телеги: «Тут будет скоро стоять гильотина, и на ней сложите головы вы! Те, кто привезли меня сюда! - и хохотал. — Небось, сердца-то забились! Подождите два-три годика, все попадете сюда!»

Его привязали к позорному столбу, а он продолжал выкрикивать: «Да здравствует свобода! Да здравствует вольный русский народ!»

Его увезли в каземат.

История Нечаева, казалась законченной «навсегда». Но это только казалось.

ПРОЗРЕНИЕ И ОШИБКА ДОСТОЕВСКОГО

Роман «Бесы» Достоевский опубликует в 1873 году, уже вернувшись в Россию. Объясняя роман, Достоевский писал о том, что «Бесы» написаны не о конкретном деле Нечаева, роман куда шире: «Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность, не единичны, "Бесы" - это предостережение. И смута, показанная в масштабе одного города, рожденная жалкой пятеркой заговорщиков, завтра может предстать в совсем ином размахе и коснуться всей России».

И «чистейшие сердцем», соблазненные бесами Нечаевыми, сулили грозную опасность. Идеи всеобщего равенства (вечная российская мечта) в исполнении «бесов» должны «окончиться всеобщим рабством и могут стать страшным будущим России»... Ему виделись апокалиптические картины.

Но эта попытка обобщить нечаевское дело вызвала ярость в русском обществе. «Бесы» подверглись общему поношению. В читающей русской публике преобладали в те годы либеральные настроения, и дело Нечаева воспринималось как исключение, трагический эпизод. «Нечаевское дело есть до такой степени во всех отношениях монстр, что не может служить темой для романа с более или менее широким захватом», — писал один из вождей либеральной публицистики Николай Михайловский. «Роман отмечен падением таланта автора, это уродливая карикатура и злобная клевета на революционную молодежь...» Таков был бщий хор русской критики. И с нею был солидарен передовой читатель. Либеральная Россия отвергла «Бесов».

Впрочем, и сам Достоевский во время создания романа тоже попытался себя уверить, что дело Нечаева было ужасным, но закончившимся эпизодом в жизни молодой России. И после приговора и заточения Нечаева в Петропавловской крепости писатель так обрадовался, что поверил — это и есть итог. Бес схвачен, закован и погиб. Навсегда! Конец счастливый!

И потому Достоевский взял эпиграфом к роману евангельскую притчу о бесах, по велению Иисуса покинувших человека и вселившихся в свиней.

И Достоевский пишет в письме к поэту Майкову: «Бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых, Серно-Соловьевичей и прочее... Те потонули или потонут, наверное, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисусовых. Так и должно было быть».

Но так не будет. Ошибся великий пророк. В дальнейшем все случится с точностью наоборот. Как он предсказал в романе, но не в эпиграфе, вся будущая история русского революционного движения будет прорастать нечаевщиной. Ибо Нечаев оставил главное наследство — свои идеи. И вскоре нечаевщина начнет завоевывать русскую молодежь. Пройдет всего несколько лет и негодовавшие читатели «Бесов» увидят воочию русский террор, рожденный «чистейшими сердцем».

Бесу Нечаеву будет принадлежать наступавший XX век в России, и победа большевизма станет его победой. В большевистской России люди с ужасом будут читать «Бесов» и монолог героя книги Петра Верховенского (то бишь Нечаева) об обществе, которое он создаст после революции: «...каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносить. Все рабы и в рабстве равны... Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами... Их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями».

И призыв главного теоретика большевиков Бухарина — об «организованном понижении культуры», и высылка знаменитых философов, и равенство в рабстве, и всеобщие доносы — все случилось. Большевики усердно претворяли в жизнь роман Достоевского...

И в советской России в 1920-х годах родится анекдот: «Большевики поставили памятник Достоевскому. И на пьедестале кто-то написал: "Федору Достоевскому от благодарных бесов"».

Глава десятая. ОДИНОКИЙ ДВОРЦОВЫЙ УТЕС

ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ: ДЕЛА ИНОСТРАННЫЕ

В самом начале 70-х случилось ожидаемое: Пруссия напала на Франию. 1 сентября 1870 года под Седаном император Наполеон III с большой армией потерпел поражение и сдался в плен. Очередной Наполеон в очередной раз был низложен.

И Александр II смог сказать себе: возмездие пришло и папа отомщен. Крымский победитель бесславно пал. Бывший посол в России, а нынче — Железный канцлер Бисмарк поставил Францию на колени. В Зеркальной галерее Версаля была провозглашена Германская империя. Дядя Вильгельм стал теперь императором Германии. Они с Горчаковым заранее подготовились к этой ситуации. Так как крымский победитель Наполеон более не существовал, можно было объявить несуществующим и Парижский договор. И Горчаков тотчас разослал циркуляр об этом русским послам.

Англия объявила это нарушением международных оглашений, но союзницей России была новая сверхдержава — Германская империя... Так что все закончилось подписанием Лондонского договора, где отменялись все унизительные ограничения в Черном море. Он вновь отвоевал главное русское море. И отвоевал бескровно. Александр торжествовал, Горчаков получил титул Светлейшего князя.

Но газеты славили одного Горчакова... Царя славить стало немодно — реформы остановились. Он становился непопулярен.

ПЕТР IV И МАЛЕНЬКАЯ ИЛЛЮЗИЯ

Годы летели. Именно так проходит время, когда пошел шестой десяток. В то время, как в обществе все бурлило, государь жил весьма спокойно в своем дворцовом забвении.

Здесь текла все та же средневековая жизнь: скороходы в шапках с перьями, торжественные большие и малые выходы государя и бесконечные празднества — дни рождений и тезоименитства бесчисленных членов большой романовской семьи, дни основания гвардейских полков, торжественные даты в жизни государя и его родителей. И религиозные праздники. Короче, праздновали все — даже... первую бомбардировку неприятелем Севастополя, «хотя отмечать тут было вроде совсем нечего» (Н. Милютин).

Все государственные заботы взял на себя верный Шувалов. Реформы были окончательно свернуты. Теперь процветали контрреформы.

Да, наш двуликий Янус теперь глядел только назад. 7 июня 1872 года он утвердил проект нового министра внутренних дел графа Палена об учреждении «Особого присутствия правительствующего Сената» для рассмотрения всех серьезных политических дел. Теперь большая часть политических дел была изъята из общего порядка судопроизводства. И славивший вчера государя цензор Никитенко записывает в дневнике: «Почему-то всему хорошему в России суждено начинаться, но не доходить до конца. Одною рукою мы производим.. улучшения, а другою их подрываем; одною рукою даем, а другою отнимаем.. Нам хотелось бы нового в частностях, с тем, чтобы все главное осталось по-старому».

Государь все больше уходит в частную жизнь... Он бессознательно ищет спасения в любви от накатывающихся волн бурной общественной жизни. Они напирают на дворец, точнее — на дворцовый утес, одиноко возвышающийся среди волнующейся стихии. И, удалившись от дел в любовь, он только наблюдает, как назначенный им Шувалов пытается вернуть в берега разбуженную им же, Александром, стихию.

Каждое утро один и тот же распорядок. После прогулки император направляется в покои императрицы. Все тот же ритуальный поцелуй при встрече, тот же разговор о ее здоровье и детях. Пьют кофе. Императрице все время холодно — кутается в черную шаль. Она стала совеМ как тростинка, болезнь съедает ее. Ему смертельно жаль Машу, ему трудно смотреть на ее неправдоподобно иссохшее тело. Он просит ее поехать в Ниццу — в климат, благоприятный для легких, так советует доктор Боткин. Она знает — он хочет остаться без нее... Он по-прежнему кощунственно встречается с «этой женщиной»в кабинете умершего императора. Но теперь туда привозят ее уже не одну.

30 апреля 1872 года Александр записал о рождении сына. Все произошло в том самом кабинете покойного отца. Катя очень страдала. Врачи опасались родильной горячки. Он приказал: если понадобится, жертвуйте ребенком, но она должна жить. К утру в жестоких муках Катя родила... Мальчик!!! Он мог только записать: «Господи, как ты щедр! Славил Господа — в слезах благодарил». Сына назвали Георгий.

Итак, случилось то, что предвидел Шувалов. И прежде у государей рождались незаконные дети, но все делалось «скрытно и благопристойно».

Но Александр явно перестал заботиться о скрытности. Государь все больше времени проводит в снятом для княгини великолепном особняке. И если теперь княгиню