/ / Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Криминальное рандеву

Седьмой грешник

Элизабет Питерс

В римских катакомбах убит студент. Полиция утверждает, что произошло самоубийство, но подруги юноши решают сами разобраться в причине его таинственной гибели.

Элизабет Питерс. Центрполиграф Москва 2000 5-227-00670-9 Elizabeth Peters The Seventh Sinner Jacqueline Kirby-1

Элизабет Питерс

Седьмой грешник

The Seventh Sinner

Глава 1

1

Джин так никогда и не забыла свою первую встречу с Жаклин Кирби. Еще долгие годы, вспоминая, как это было, Джин краснела до корней волос. И действительно, знакомство, начавшееся с нападения и чуть ли не оскорбления действием, пусть и без злого умысла, трудно назвать благопристойным.

Конечно, кое-какие оправдания у Джин были. Все то утро она работала в институтской библиотеке, или, по крайней мере, заставляла себя работать. Но ее постоянно что-то отвлекало. Во-первых — городской шум, автомобильные гудки, доносящиеся из-за стен, уставленных пыльными стеллажами с книгами. Все восхищаются Парижем в апреле, но май в Риме так обворожителен, что не даст углубиться в занятия даже самому усердному студенту. Город Микеланджело и dolce vita[1], столица папства и цезарей — все это, смотря по тому, что вас интересует, вы найдете в разных уголках Рима. Аспирантская стипендия, которую Джин получила в одном из самых известных в мире институтов искусств и археологии, не могла в то погожее весеннее утро заслонить для нее Рим, а голос долга никак не мог сравниться с воском, которым Улисс затыкал себе уши, чтобы не слышать пения сирен.

Другим отвлекающим фактором был Майкл, и хотя он не производил на нее столь ошеломляющего впечатления, как этот город, зато он все время был рядом. Майклу тоже надлежало работать, но чувством долга он пренебрегал так же, как и уходом за своими лохматыми каштановыми волосами, которые доходили ему до плеч. Он в нетерпении слонялся среди стеллажей, поглядывая на Джин в просветы между книгами, и старался присоединиться к ней всякий раз, как только она оказывалась где-нибудь в укромном уголке.

С трудом переводя дыхание после одной из таких встреч, растрепавшаяся Джин не могла не признаться самой себе, что она вовсе не стремится избежать этих столкновений, хотя и следовало. Ведь Майкл сразу оставил бы ее в покое — достаточно было удалиться к себе в кабинет и закрыть дверь. Тесная клетушка без окон, отведенная аспиранту-стипендиату для занятий, была обставлена по-спартански — только стол, стул да две книжные полки. И хотя вверху двери были стеклянные, они играли ту же роль, что и дубовые двери в студенческом общежитии Оксфорда: если дверь закрыта, значит, обитатель комнаты не желает, чтобы его беспокоили, и потревожить его можно только в случае пожара или восстания, охватившего весь город.

Пока Джин в задумчивости медлила возле своей двери, Майкл снова поймал ее. Его рука обвилась вокруг ее талии, и Джин, вздрогнув, пришла в себя и обнаружила, что ее недисциплинированное тело вовсе не протестует. Она отстранилась. Не хватало только, чтобы за этим занятием их застал один из членов комитета, ведь через две недели состоится заседание, где будут решать, кому из аспирантов возобновить грант на следующий год!

— Ладно... — раздраженно прошипела она. — Сдаюсь... Нет, черт побери... Я хотела сказать: «Давай-ка уберемся отсюда».

Джин так и не поняла, кто из них был повинен в катастрофе. Полы институтских коридоров блистали великолепным полированным мрамором. Выйдя из библиотеки, Джин увидела, что в коридоре нет ни души, перед ней словно открылась длинная заснеженная дорога, сверкавшая, как лед, и такая же скользкая. Она не смогла удержаться от искушения и пустилась бегом, а Майкл с восторгом бросился за ней.

Они вместе завернули за угол. И тут перед Джин мелькнуло чье-то лицо, открывшийся от испуга рот, беспорядочно вскинувшиеся в страхе руки, раздался сдавленный крик и глухой удар. Они с Майклом каким-то образом сумели остановиться и удержались на ногах, уставившись на неподвижное тело, распростертое на полу.

— Господи! — с чувством воскликнул Майкл. — Никак умерла?

Сбитая с ног женщина и впрямь признаков жизни не подавала. Джин в последнее время видела эту особу в библиотеке, но интереса к ней не почувствовала и равнодушно отнесла ее к числу летних посетителей. Наверное, она была учительницей или занималась научной работой. Как правило, на ней были строгие, хорошо сидящие платья и очки в роговой оправе, волосы она собирала в чопорный узел на затылке.

Сейчас, распластанная на полу, она выглядела совсем иначе. При падении она выронила большую сумку, и ее содержимое усеяло пол на несколько ярдов вокруг, казалось, здесь пронесся мини-ураган. Скромная юбка, обычно закрывавшая колени, задралась и обнажила ноги, при виде которых Майкл восхищенно присвистнул. Солнечный луч падал на плечи и лицо женщины, оно выглядело строгим и мертвенно-бледным — высокие скулы, решительный подбородок длинные, изогнутые губы, напоминавшие рот античной греческой статуи. Особенно красивы были волосы. От падения прическа рассыпалась, и казалось, что лицо женщины обрамляет расплавленная бронза, отливающая янтарем.

— Неужели мы ее убили? — спросил Майкл.

— Не смеши... Надеюсь, что нет.

Внезапно глаза пострадавшей широко открылись, открылись сразу, никакого трепета век Джин не заметила. Глаза были ясные и зеленые — необычного для глаз цвета — и казались прозрачными, словно морская вода. Взгляд сосредоточился на Джин, в нем ясно читалась откровенная недоброжелательность, и это было тем более пугающим, что само лицо оставалось совершенно спокойным.

Сжатые губы слегка шевельнулись.

— Еще и это, о Господи! — грустно произнесла женщина.

Джин, сначала с ужасом подумавшая, что у женщины не иначе как сотрясение мозга, теперь отказалась от этого диагноза. Но ясно, какое-то повреждение мозга все-таки налицо. Джин опустилась на колени.

— Старайтесь не разговаривать, — стала убеждать она женщину. — И не двигайтесь. Вы ничего себе не сломали? Может быть?..

— Я сломала?! — Она перевела сердитые зеленые глаза на Майкла, переминавшегося с ноги на ногу. — А двигаться я и не собираюсь. Могу лежать так хоть до позднего вечера. Похоже, это самое безопасное место. Если только здесь не ходят по трупам.

Джин присела на корточки.

— По-моему, вы в порядке.

— В полном. Не могу сказать, что мне хорошо, но я чувствую себя не хуже, чем обычно... Я всегда так изъясняюсь. А вы кто?

— Джин Сатмен, Майкл Кэзи, — ответил Майкл. — Может быть, помочь вам встать?

— Нет, — отчетливо проговорила жертва.

Майкл сел на пол.

— А вас как зовут? — спросил он светским тоном.

— Жаклин Кирби.

— Тогда привет!

— Привет!

Джин перевела глаза с Майкла, сидевшего на полу скрестив ноги, подобно индусскому факиру, на Жаклин, все еще распростертую на мраморе и, по-видимому, решившую оставаться в таком положении до скончания века, и расхохоталась. Жаклин и Майкл неодобрительно смотрели на нее, и, глядя на их кислые физиономии, она заливалась смехом еще сильнее. Наконец, когда она успокоилась, Жаклин сурово сказала:

— Если вы кончили смеяться, не могли бы вы собрать мои вещи?

— Ну конечно, — ответила Джин и мягко добавила: — Может быть, вы все-таки подниметесь на ноги, мисс... или миссис... или доктор... если не возражаете.

— Учитывая непринужденность нашей встречи, можете называть меня просто Жаклин. Почему вы настаиваете, чтобы я встала? Мне очень удобно.

— Ей все равно, удобно вам или нет, — спокойно пояснил Майкл. — Она просто спешит удалить следы своего преступления, прежде чем мимо пройдет кто-либо из начальства. Ведь совсем скоро состоится собрание, на котором будут решать, кто из нас получит стипендию на будущий год.

— Ах вот оно что, — задумчиво сказала Жаклин.

Джин, которая, усердно ползая по полу, уже подобрала пудреницу, ручки, почтовые открытки и маленькую бутылочку — как потом оказалось, с мятной настойкой, резко выпрямилась.

— Это звучит как шантаж, — заметила она. — Вы же не собираетесь... Не так ли?

— Боюсь, что нет, — с сожалением ответила Жаклин. — Ну ладно. Можете помочь мне, Майкл.

Майкл стал ее поднимать, бросив последний оценивающий взгляд на длинные ноги. Жаклин это заметила и мягко отстранилась от Майкла, который, как бы желая счистить с нее пыль, поглаживал ее по спине.

— Спасибо вам. Спасибо за все... — сказала она. — Представление закончено. Пора снова стать самой собой.

Жаклин собрала пламенеющие волосы, рассыпавшиеся по спине, и стала закручивать их в узел.

— Зачем вы это делаете? — возмутился Майкл. — Пусть бы они падали, как им вздумается. У вас очень красивые волосы, леди.

— Знаю, — холодно ответила Жаклин. — Это единственное, чем я могу гордиться, но распущенные волосы не вяжутся с моим теперешним обликом. Джин, вы нашли мои шпильки?

— Вот они.

Жаклин сунула шпильки в копну волос, похоже, наугад, но тяжелый узел, как ни странно, укрепился на месте. Джин поднялась с полу и протянула Жаклин сумку.

— А пластыри? — сказала Жаклин. — Вон же они — за горшком с пальмой. — И добавила: — А под бюстом Аристотеля тюбик с леденцами.

— С леденцами? — глупо переспросила Джин. Она подобрала все это и еще карандаш для бровей, который раньше не заметила, и еле удержалась от искушения спросить, не прихватит ли Жаклин еще и бюст Аристотеля? Но пристально глядящие на нее холодные зеленые глаза отбивали охоту шутить. Однако, вручая Жаклин собранные вещи, Джин не смогла отказать себе в удовольствии заметить:

— А я-то думала, мужчины возводят на нас напраслину, злословя насчет женских сумок.

— Я люблю, чтобы все было под рукой, — сказала Жаклин и, близоруко щурясь, стала вглядываться внутрь сумки. — По-моему, Джин, вы подобрали не все. Я не вижу фонарика и ту бутылочку с...

— Может, вам лучше надеть очки? — ответила Джин, протягивая их.

— А разве я без очков? Да, действительно. Спасибо. Жаклин надела очки, и Джин изумленно уставилась на нее. Перемена была разительная. Очки, скромная прическа, скромное платье — перед ней, роясь в переполненной сумке, стояла хорошо воспитанная леди средних лет и, как и подобает леди средних лет, благопристойно выражала свое негодование, бормоча сквозь зубы «пропади все пропадом» и тому подобное.

— Слушай, Джин, — сказал Майкл с усмешкой. — Кажется, мы обрели друга. Пошли, Жаклин. Вам надо что-нибудь выпить, стоит успокоить нервы.

— А почему бы вам не отхлебнуть отсюда? — спросила Джин, когда Жаклин с облегчением извлекла из недр сумки зеленую бутылочку.

Жаклин с недоумением уставилась на нее:

— Отсюда? Но это же для кошки.

— Ну, ясно, — сказал Майкл. — Средство, стимулирующее кошачье возбуждение. А может, темной ночью при луне оно превращает кошку в женщину?

— Его приготовила маленькая пожилая леди из Трас-тевере, — объяснила Жаклин. — На самом деле эта кошка мне не принадлежит. Она...

— Ну да, это вы принадлежите ей. Знаем, знаем. — Майкл решительно взял Жаклин за локоть. — Пошли, Жаклин. Вам необходимо что-то выпить. Не знаю, что именно, но придется удовлетвориться кофе эспрессо.

— У Джузеппе? — неуверенно спросила Джин. — Майкл, ты не думаешь, что остальные...

— Я не хотела бы вам мешать, — чопорно сказала Жаклин.

Аккуратно одетая и в очках, она вела себя со сдержанным достоинством и напоминала Джин тетушек — старых дев или преподавательниц латыни в средней школе. Она казалась солидной и нисколько не похожей на зеленоглазую ведьму, распростертую на мраморном полу Института. Но Майкла эта перемена не отпугнула. Он еще крепче сжал руку Жаклин и сказал:

— Все будут очарованы.

2

Как всегда, Джин поразилась контрасту между территорией Института и улицей за его высокими стенами. Институт располагался в одной из величественных старых вилл на дальнем берегу Тибра и славился своими садами. Мрачные пирамидальные кипарисы и знаменитые пинии с раскидистыми кронами создавали темный фон для красочных азалий, бугенвиллей и олеандров, в их тени прятались разбросанные тут и там скамьи из белого мрамора.

Аристократическая вилла брезгливо сторонилась окружавших ее со всех сторон плебейских построек и отворачивалась от запруженной толпой шумной улицы. Фасады лавок были украшены броскими вывесками, сообщавшими, какими товарами здесь торгуют, а на коричневых стенах с облупившейся штукатуркой висели всевозможные обращения городских властей к населению. Выглядели они неприглядно — длинные лохмотья грязной бумаги, трепетавшие на ветру, но у Джин при взгляде на них благоговейно замирало сердце, ведь на самом верху красовались большие черные буквы, за которыми угадывались две тысячи лет славного прошлого: «S.P.R. — Senatus Popylusque Romanus» — «Сенат и народ Рима». Несмотря на то, что символы утратили свое былое высокое значение, они напоминали о первой в истории великой республике.

Кафе Джузеппе было маленьким и открытым, с несколькими хилыми столами и стульями, расставленными прямо на тротуаре. По сравнению с другими подобными заведениями оно могло похвастаться только одним преимуществом — прекрасным видом. Расположенное на вершине холма, оно позволяло своим посетителям любоваться перспективой деревьев и крыш и куполом собора Святого Петра, словно парящим в облаках. А в противоположной стороне в ясный день можно было видеть старый город. Правда, такие дни выдавались редко — город цезарей был почти всегда окутан серой пеленой автомобильных выхлопов.

Пока они медленно поднимались на холм, Джин заметила, что троица их друзей уже сидит в кафе. Их лица были ей так знакомы, что она никогда внимательно в них не вглядывалась. Но сейчас, в присутствии постороннего человека, она увидела их по-новому, и это оказалось не слишком приятно. Как будто она взяла у Жаклин очки и глядит на своих друзей ее глазами.

Один из них был фигурой вполне обычной — ведь Рим переполнен священниками всех рангов, возрастов и национальностей.

Падре Хименец носил длинную черную сутану, что для его ордена в столице было de rigueur[2]. Глядя на него глазами человека, впервые его увидевшего, Джин обнаружила то, чего, когда они стали друзьями, старалась не замечать, — смуглое лицо испанца Хосе поражало красотой.

Рядом с ними сидели брат и сестра Сковил, хотя на расстоянии трудно было сказать, кто именно брат, а кто — сестра. Они были удивительно похожи друг на друга; может быть, в значительной степени это объяснялось современной модой или, скорее, их полным к ней пренебрежением. Энни носила такие же, как у брата, выцветшие джинсы и рубашки. Рыжие, словно золотые, волосы Сковилов напоминали шевелюры многих хорошо известных героев детских книг — маленькой сиротки Энн, Степки-Растрепки и других. И прически брат с сестрой носили одинаковые, только у Энди волосы были немного длиннее, чем у сестры. Они обрамляли его лицо подобно нимбу. Ничем другим Энди не напоминал святого — ведь трудно представить себе святого с веснушками, а искры, пляшущие в его голубых глазах, скорее наводили на мысль о потусторонних персонажах противоположного рода. Рядом с ним его сестра казалась изможденной и потухшей, словно она отдала брату часть своей энергии, дабы усилить его обаяние.

Майкл погрузился в обычное для него молчание. Он уселся на ближайший стул, достал блокнот для зарисовок, с которым никогда не расставался, и предоставил Джин возможность объяснять появление Жаклин и знакомить всех с нею. Рассказ показался Энди чрезвычайно забавным. Он громко расхохотался, но внезапно осекся под леденящим взглядом Жаклин.

— Простите, — пробормотал он без обычного апломба. — Действительно, ничуть не смешно.

— Ну что вы, ужасно смешно, — кротко возразила Жаклин. — Особенно если вы поклонник таких комедий, где вываливают на голову кремовые торты... Между прочим, я здесь не по своей воле, меня затащили. И я не уверена, что мне здесь нравится. А что, собственно, вы собой представляете? Звено международного заговора? Или боретесь против чего-то?

Реакция всех троих, впервые столкнувшихся с язычком Жаклин, была столь же разной, сколь разными были они сами. Энни казалась расстроенной. Она молчала, и вид у нее был смущенный, она не любила споры. Хосе улыбался. А Энди, почувствовавший в собеседнице дар вести остроумную пикировку, в которой сам был великим мастером, расслабился.

— Если уж на то пошло, то мы боремся не против чего-то, а за... Мы только часть группы, здесь собрались не все. Наш девиз...

— Заткнись, Энди, — спокойно перебила его Джин. Она перевела взгляд на Жаклин. — Просто мы привыкли каждое утро собираться здесь и пить кофе. Четверо из нас получили гранты от Института. Нам дают эту стипендию, чтобы мы год проучились в Риме...

— Ну, на что Институт дает гранты, я хорошо знаю.

— Вот мы вчетвером и учимся здесь в этом году. Хосе изучает витражи, занимается с одним из институтских художников. Есть еще двое наших, тоже иностранцы, мы часто пользуемся институтской библиотекой.

— Значит, вас семеро, — догадалась Жаклин.

— Да так уж получилось. Но мы вовсе не члены тайного общества.

— Это Джин так считает, — торжественно начал Энди, — но она упускает из виду магию чисел — их глубокий смысл. Что-то свело нас вместе. В том, что мы оказались здесь, есть некая Цель — мы приехали с разных континентов и встретились в самом Средоточии всего.

— Да-а, — протянула Жаклин.

Она слегка отодвинула свой стул, чтобы получше разглядеть Энди. Однако Майкл, не поднимая головы от своего рисунка, придержал стул. Жаклин бросила на него удивленный взгляд, но Джин успокоила ее:

— Не обращайте на него внимания. Если бы он смог заговорить, он объяснил бы, что рисует вас и не хочет, чтобы вы двигались.

— Но он умеет говорить, я сама слышала. Зачем...

— Он художник, — вмешался Энди.

Майкл, продолжая рисовать, издал звук, похожий на тихое рычание, а Энди добавил:

— Мне следовало сказать «живописец». Они такие привереды, все эти деятели искусства, претендующие на тонкий вкус... Хорошо, Микеланджело, должен же я тебя как-то называть, или ты предпочитаешь просто «рисовальщик»? Вряд ли... Ну, все равно, моя сестричка тоже ведь из таких. Она — скульптор. И не вздумайте назвать ее скульпторшей, если вам, конечно, дорога собственная жизнь. Вы когда-нибудь замечали, как цепляются к словам люди, работающие руками?

— Да все цепляются к словам, — возразила Жаклин. Она улыбнулась Энни, которая ответила ей слабой улыбкой, но ничего не сказала. — Значит, Майкл и Энни представляют в вашем Институте искусств и археологии его первую половину. А вы и Джин — археологи, не так ли, Энди?

— Институт держит археологов в черном теле, — сказал Энди. — Джин являет собой компромисс. Она занимается историей искусств.

— С годами число археологов и людей искусства выравнивается, — серьезно заметила Джин. — В Институте стремятся к равновесию.

— Она являет собой компромисс во многих отношениях, — сказал Хосе и улыбнулся Джин. — Она старается сохранить мир между нами. А это не всегда легко.

— Верю. — Изумрудные глаза Жаклин обратились на Хосе, и он выдержал этот оценивающий взгляд спокойно и с улыбкой. Потом Жаклин перевела глаза на Майкла. Выражение ее лица не изменилось, но Джин дорого была дала, чтобы узнать, каково мнение их новой знакомой об этом молодом оригинале. Он напоминал борца. У него были тяжелые и грубые черты лица, за одним, правда, исключением, которое мог заметить только внимательный наблюдатель, — у Майкла был красивый рот, с тонкими губами, почти изящный по форме. Руки — большие, с толстыми, словно обрубленными пальцами, были, если верить законам хиромантии, скорее руками ремесленника, чем художника. Из-за широких сильных плеч и привычки сутулиться Майкл казался ниже ростом, хотя он был высок — почти шесть футов. Его рубашка походила на рубашки, столь популярные у молодых американцев, яркие, как галстуки, только ее радужная расцветка возникла постепенно, сложившись из красок, которыми Майкл пользовался в течение прошлого года. Рубашка была расстегнута, не до талии, а гораздо ниже, до того места, где утвердился ремень выцветших джинсов.

Жаклин через плечо поглядела на вход в кафе. Он был темен и мрачен, словно зев пещеры. И внутри не было заметно никаких признаков жизни.

— А где же наш гостеприимный хозяин? — спросила Жаклин. — Я бы выпила кофе.

Раздался дружный взрыв смеха, и у нее удивленно поднялись брови.

— Вот именно гостеприимный — как раз подходящее слово, — отозвался Энди, по-видимому присвоивший себе право говорить за всех. — Джузеппе всех нас терпеть не может. Я готов был отнести это за счет ненависти к иностранцам, но, по-моему, мы не нравимся ему как личности.

— Значит, он заставляет вас ждать, — задумчиво проговорила Жаклин и вдруг голосом, который, наверно, был слышен за квартал, прокричала: — Senta![3]

От неожиданности все подпрыгнули, только Майкл не пошевелился, он погрузился в собственный мир и ничего вокруг не слышал. Словно джинн из бутылки, как по мановению волшебной палочки, в дверях возник Джузеппе. Густые черные брови мрачно хмурились, небритые щеки блестели. Белый фартук, повязанный на животе, был запачкан кофе, вином и прочими пятнами, происхождение которых не поддавалось определению. Джин подозревала, что он вышел, движимый скорее непреодолимым любопытством, а вовсе не рвением, но никто не стал интересоваться его побуждениями.

— Un capuccino, per favore![4] — прозвучало мягкое контральто Жаклин.

Все поспешили воспользоваться немой яростью Джузеппе, чтобы сделать заказы, после чего тот скрылся в кафе, обведя всех негодующим взглядом.

— Magnifino![5] — восхитился Хосе. — Где вы этому научились?

— В течение десяти лет за мной держалась слава самой горластой мамаши в квартале, — самодовольно сказала Жаклин. — Мои дети были готовы вернуться домой на полчаса раньше, только бы мне не пришлось пускать в ход мой знаменитый голос.

— Сколько же у вас детей? — спросила Джин.

— Двое.

— Вот как? Может быть, покажете нам их фотографии? — предложил Энди, взглянув на объемистую сумку, стоявшую у ног Жаклин. Белая, огромная, бесформенная, она напоминала мерзкую одушевленную кожаную сумку из рассказа М.Р. Джеймса[6] о привидениях. Джин казалось, что того и гляди из нее высунутся тонкие зловещие ручки и схватят кого-нибудь за щиколотку.

— Нет, не покажу и вообще не хочу о них говорить.

— Почему же?

— Потому что, — Жаклин широко улыбнулась, — потому что я говорила о них, с ними и за них целые двадцать лет. А это — первое лето, когда они живут самостоятельно. По-моему, они благополучно пережили мою опеку, но говорить о них не хочу. Изменим тему. Где же остальные члены вашего тайного общества?

Энди театрально взмахнул рукой.

— "Но тише, видите? Они идут!" — провозгласил он, перефразировав цитату из шекспировского «Гамлета».

Джин подумала, что теперь уже не сможет подниматься на этот холм с прежней безмятежностью. Кафе являлось прекрасным наблюдательным пунктом для критически настроенного зрителя.

Невысокий, худощавый и серьезный Тед казался подростком лет шестнадцати, он носил большие очки и был коротко подстрижен «под квадрат». Однако на предплечье у него виднелся длинный белый шрам от удара штыком, который он получил во время Шестидневной войны[7]. Тед уже пользовался известностью в научных кругах из-за своих исследований скальных захоронений. Он был настоящий сабра — родился и вырос в Израиле; его отец — герой войны 1948 года[8], высокопоставленный правительственный чиновник — жил в Тель-Авиве. Это было почти все, что друзья знали о семействе Теда; он мог без умолку говорить о чем угодно, только не о себе.

Дейна же, наоборот, только о себе и говорила. В первые недели после того, как она присоединилась к их группе, все только и слышали от нее, что об охоте, слугах, теннисе на лужайке, у них даже зародились некоторые подозрения. В конце концов Энди сделал несколько язвительных замечаний насчет высшего общества, и Дейна поняла намек. Забываясь, она говорила с акцентом, очень напоминающим выговор битлов, словно всю жизнь прожила в Ливерпуле, — и Джин догадывалась, что так, наверное, и было.

Кто-то сказал Джин, что они с Дейной очень похожи, словно сестры. Сначала это доставило ей удовольствие. Действительно, у обеих девушек были прямые каштановые волосы, темные глаза, круглые лица, вздернутые носы. Они были примерно одного роста — пять футов и пять дюймов, но Дейна весила на десять фунтов больше, чем Джин, что, казалось бы, должно было быть ее минусом. Джин и сама, боясь набрать вес, вела постоянную борьбу с макаронами — непременным вкладом Италии в ограниченный аспирантский рацион. Однако Джин не могла не признать, что дополнительные фунты распределялись на фигуре Дейны крайне удачно. Правда, черты ее лица не отличались особой привлекательностью, кожа была землисто-серая, а каштановые волосы имели мышиный оттенок и не шли ни в какое сравнение, например, с красивым рыжевато-золотистым ореолом Энн. И тем не менее Дейна привлекала к себе всеобщие взгляды, а Энн...

Светская жизнь требует известной доли лицемерия. Пока все эти мысли занимали Джин, она приветствовала вновь прибывших и с натянутой улыбкой наблюдала, как Дейна втискивает свой стул между Майклом и Энди. Появился Джузеппе с подносом и поставил перед всеми чашки. Он явно злился и ставил чашки на столик со стуком, рука у него была тяжелая, но капуччино Жаклин был поставлен перед ней с особой осторожностью.

Хосе поднял свою чашку, которая чуть ли не плавала в блюдце.

— Вечно с моей чашкой обращаются хуже, чем с другими, — мрачно пожаловался он. — Ясное дело, Джузеппе настроен антиклерикально. Наверно, он коммунист.

— Антиклерикалу не обязательно быть коммунистом, — возразил Тед. — Надо же мыслить логически.

— Мой любимый противник, — пояснил священник, обращаясь к Жаклин. — Вы, верно, заметили, сколько конфессий представлено в нашей группе?

— Ну уж, конфессий, — фыркнула Дейна.

— А как же! У нас есть и католики, и протестанты, и евреи, и язычники...

Тут Энди отвесил дурашливый поклон.

— И вероотступники, — договорил Хосе, кивнув в сторону Майкла, который продолжал рисовать.

— Не хватает только мусульманина, — заметила Жаклин.

Энди рассмеялся.

— Не знаю, леди, кто вы и какую веру исповедуете, но что вы честный человек, сразу видно. Вы так и подбрасываете мне нужные реплики, но свою лучшую я уже использовал. Так что сейчас скажу одно: держитесь! Мусульманин уже на подходе.

Джин обернулась. И увидела поднимающегося на холм человека.

— Это всего лишь Альберт, — сказала она спокойно. — Ну и паяц же ты, Энди!

— Кто это Альберт? — спросила Жаклин. — Он тоже из вашей компании?

— Нет, я уже говорил вам о мистических числах. Нас — семь, Семь Грешников.

— Почему грешников?

— Такое название придумал Энди, — объяснил Тед. — Он считает, что это смешно. У него примитивное чувство юмора.

— Но мы же все грешники, — заявил Энди. — Все мы — несчастные грешники в греховном мире. Правда, Хосе?

Священник поднял глаза к небу и громко вздохнул. А Энди продолжал:

— Альберт — наш крест. Мы его терпим, ибо стремимся к самосовершенствованию. Альберт послан нам, дабы мы могли на нем практиковаться. Если мы когда-нибудь научимся любить Альберта, мы сможем полюбить все, что угодно.

Жаклин поправила очки, которые все время сползали на нос, и вгляделась в человека, тяжело поднимавшегося на холм.

— А что в нем плохого? Или вы просто против мусульман?

— Он вовсе не мусульманин, — спокойно поправил ее Тед. — Энди неточен, как всегда. Альберт — маронит, ливанский христианин. И за его приятное присутствие среди нас надо благодарить Энди — это еще один грех в его обширном списке прегрешений. Они дружили с детства в Бейруте.

— Да какое там дружили, черт побери, — возразил Энди. — Просто в Бейруте наши старики вместе преподавали в Американском университете, и мы пошли учиться туда же. Не изводи меня, Тед, Альберт втерся бы в нашу компанию, даже если бы никого из нас никогда не знал. Он же пронырливый как угорь.

Никто ему не ответил. Вновь пришедший уже приблизился к столикам. Джин не могла не подумать, что Альберт не только уродлив, но еще и не располагает к себе. Эти два качества вовсе не обязательно синонимы. Физическое уродство может быть трогательным, даже привлекательным. Ей встречались люди куда более некрасивые, чем Альберт, хотя таких и было не много. Но у него не было ни одной подкупающей черты.

На низкий лоб падали пряди черных сальных волос. Все лицо было испещрено следами от прыщей. Невероятно длинная верхняя губа скрывала выступающие передние зубы; в профиль он напоминал антропоида с отвислыми губами и без подбородка. К тому же он был жирный — не полный, не пухлый, а какой-то рыхлый, тучный и заплывший жиром. Как и у Майкла, ремень джинсов держался у него не на талии, а на бедрах, но если джинсы Майкла просто сползали с его тощего тела, то у Альберта из-за его толстого живота о талии и говорить не приходилось. Когда он улыбался, его маленькие косящие глазки прятались между жирными щеками и нависшими бровями. Он повсюду таскал с собой потертый кожаный портфель, и, возможно, из-за этого одно плечо у него было выше другого, так что он ходил как-то странно накренившись.

И все же отталкивающим Альберта делал не его вид, а манеры. Он источал духовное нездоровье, словно дурной запах. Джин жалела его, но, когда он придвигал к ней свой стул и начинал похлопывать ее по коленке пухлой лапой, она делала над собой усилие, чтобы не отшатнуться от него, как от прокаженного, с натугой улыбалась в ответ.

Одним из нестерпимых, но и поистине трогательных качеств Альберта было то, что он совершенно не сознавал, какое впечатление производит на окружающих. Когда он, подойдя, стал здороваться с компанией, его лоснящееся лицо сияло. Он осторожно поставил портфель под стул. Оглядел всех косящим взглядом, задержал глаза на Джин и Дейне — у той скривились губы — и, наконец, увидел Жаклин.

— Альбер Гебара, — представился он, произнеся свое имя по-французски.

— Здравствуйте. Я — Жаклин Кирби.

— Не студентка, — сказал Альберт, уставившись на нее. — Слишком стара для этого, правда? Madam ou mademoisell Kirby? Docteur, peut-etre?[9]

— Просто Жаклин.

— Mais non, ce n'est pas bien de parlera une dame d'un certain age...[10]

Энди застонал.

— Ох уж наш тактичный Альберт. Слушай, кретин, ты что, не знаешь, что невежливо говорить с леди о ее возрасте? И ради Бога, перейди на английский. Ты же можешь, если захочешь... Вот уж... Ведь неприлично говорить на языке, который не все понимают.

Но глаза-бусинки Альберта не отрывались от Жаклин.

— Mais vous compenez francais, vous comprenez fort bien ce que je vous dis...[11]

— Un peu[12], — осторожно согласилась Жаклин.

— Alors, madame Kirby? Madame la professeur? Madame la...[13]

— Нет, — ответила Жаклин. — Я не преподаватель. Я библиотекарь.

— Une bibliothecaire. — Альберт удовлетворенно кивнул. Он встал, взял стул, подхватил свой портфель и двинулся вокруг стола, намереваясь устроиться рядом с Жаклин. Под шум возобновившейся беседы Энди пробормотал:

— Слава Богу, кто-то еще говорит по-французски. Я уже устал быть единственным адресатом Альбертовых откровений. Впрочем, он не зря усвоил подобный стиль беседы — он получает информацию. Библиотекарь! Мне бы это и в голову не пришло!

— Неужели? — Дейна и не думала понижать голос. — Мужчины так ненаблюдательны. Я это сразу поняла. Унылая, скучная, средний класс.

— В отличие от тебя, — отрезал Энди. — Ты у нас образец любезности.

Дейна сникла. Только Энди и удавалось поставить ее на место.

Зато Альберт вошел в раж. Он перешел на английский — видно, Жаклин уже не хватало ее скудных познаний во французском. В присутствии Альберта разговор замер. Его громкий голос заглушал другие голоса, а его высказывания были настолько возмутительны, что у слушателей захватывало дух.

— Понимаете, я христианин, — объяснил он скептически слушающей его Жаклин. — Вы, наверное, думаете, что я грязный мусульманин.

— Нет, — прервала его Жаклин. — Почему же?

Но Альберт не заметил сарказма.

— Нет, я не грязный мусульманин, — повторил он и с удовольствием сделал паузу. — Я добрый христианин, истинный христианин. Я обожаю Святую Матерь Божью и всех святых. Я приехал сюда, работаю, учусь — и все ради благословенных святых. В Церкви мало хороших христиан. Сейчас мало. И нужны истинные христиане, такие, как я, чтобы Церковь стала лучше.

Жаклин взглянула на Хосе, но поддержки не получила, глаза священника ничего не выражали.

— Вы намереваетесь улучшить Церковь? — спросила Жаклин. — Каким же образом?

Альберт одобрительно похлопал ее по колену. Он явно был неравнодушен к этой части женского тела.

— Спасу святых, — объявил Альберт. — Церковь не говорит... она считает... a rennoncer les saints. Mais les historiess des saints sont incontetables. Les saints...[14]

— Ну, сел на любимого конька! — воскликнул Хосе, который не мог больше сдерживаться. Он обращался непосредственно к Жаклин, словно не замечал присутствия Альберта. — Он имеет в виду, что несколько лет назад пересмотрели святцы; и я не могу ему втолковать, что исключенные из святцев святые вовсе не отвергаются. Им по-прежнему можно поклоняться, почитать их. Но вот их жития...

— Нет, нет, ты ошибаешься, — возразил Альберт и со своим обычным тактом добавил на английском, который, как ни странно, становился более правильным всякий раз, когда он хотел возразить или нанести оскорбление. — Ты просто дурак. Церковь отреклась — вот это самое правильное слово — отреклась от старых святых. От святого Христофора, святой Варвары, les autres[15]. А они святые, это точно. Я докажу. А Римский Папа не прав, он так же глуп, как и ты.

— Мне тошно с ним соглашаться, но я никогда не прощу святому отцу, что он развенчал Христофора, — заявил Майкл, подняв глаза от своего рисунка. У него была обескураживающая привычка вмешиваться в разговор после долгого молчания и делать замечания, доказывавшие, что он внимательно прислушивался к беседе. — Через неделю после того, как он развенчал Христофора, я на своем мотоцикле врезался в дерево.

Его высказывание исправило положение. Хосе невольно улыбнулся, напряжение спало.

— Я согласен, Майкл, ты на своем мотоцикле нуждаешься в помощи всех святых. Но пересмотр некоторых житий сильно опоздал. В том, что легенды подвергли сомнению, нет ничего еретического, ведь это сделала сама Церковь. Древние богословы не знали исторического метода; они неправильно интерпретировали...

— Нет, нет и нет, — воскликнул Альберт. — Не было плохих интерпретаций. Все правда. Правда исходит от Бога, и только от Бога. Мы уже знаем правду. А еретикам нужны доказательства. Я нашел...

— Альберт, — вмешался Энди, — ну почему бы тебе не заткнуться?

Альберт расплылся в улыбке.

— Я нашел доказательства. Семь святых девственниц...

Хосе положил обе руки на стол, словно хотел, чтобы они были на виду и не вздумали против его воли совершить насилие.

— Нет никаких семи святых девственниц, — сказал он, стиснув красивые белоснежные зубы. — Есть сотни святых девственниц. Или сорок две, или девять, или вообще ни одной. Но не семь. Семь — магическое число, пережиток язычества...

— Нет, семь, — упорствовал Альберт. — Сейчас докажу.

Он вытащил из-под стула распухший портфель и начал рыться в нем.

Энди встал.

— Я смываюсь, — объявил он. — С меня хватит. Пока, ребята.

— И я, — сказала Дейна. — Сегодня у меня нет настроения рассуждать о девственности. Вернемся в библиотеку, Хосе?

Один за другим все повставали с мест и, собирая вещи, решали, кто куда пойдет. А Альберт продолжил говорить. Джин знала, что он потащится с ними и не умолкнет до самого Института. Прижав портфель к пухлой груди, он стал подниматься со стула.

Жаклин обернулась.

— Вы с нами не пойдете, — заявила она голосом, который так подействовал на Джузеппе. — Сегодня я больше не хочу с вами разговаривать. Оставайтесь здесь. Поговорим в другой раз. До свидания.

Положив руку на плечо Альберта, она заставила его снова сесть на стул. И пока все уходили, он так и сидел с открытым ртом.

Джин шла рядом с Жаклин. Через некоторое время она вдруг услышала, что кто-то тихо напевает. Она не сразу поняла, что поет благовоспитанная, исполненная достоинства особа, идущая с ней рядом. Она мурлыкала песенку, столь любимую молодыми радикалами: «Времена меняются».

— "А бой разгорался..." — напевала Жаклин, но, поймав удивленный взгляд Джин, осеклась и учтиво осведомилась: — Я вас смущаю?

— Чего мне смущаться?

— А моя дочь всегда стеснялась. С двенадцати до семнадцати лет она никогда не ходила рядом со мной на людях.

— Но ведь вы не все время поете, правда? — спросила Джин, которой очень хотелось поверить, что это так.

— Нет, но дочь никогда не знала, когда меня прорвет. Хуже всего было на Рождество. Обожаю рождественские гимны.

— И Боба Дилана?

— И гимны Армии спасения, и немецкую лирику, и модные песенки сороковых годов. Знаю все слова. Вообще, — с гордостью добавила Жаклин, — вы еще не встречали человека, который знал бы столько бесполезных вещей.

— Не все, что вы знаете, бесполезно. Вы лихо расправились с Альбертом. — Джин взглянула на заостренный профиль своей спутницы, заметила веселую искорку в обращенном к ней зеленом глазу и добавила без обиняков: — Никак не пойму, какая вы. Сколько в вас разных людей.

— Ну, нельзя же быть такой ребячливой, — презрительно отозвалась Жаклин. — Неужели вы не знаете, что в каждом человеке уживается по меньшей мере десяток разных особей? Этим летом я себя балую и позволяю им всем высовываться, как высказался бы Майкл. Но на работе я не такой явный шизофреник.

Дойдя до ворот Института, все остановились, решая, кому куда. Оглянувшись, Джин поняла, что шедший сзади Хосе слышал их разговор. Его темные глаза были устремлены на Жаклин.

— Вы только что провозгласили великую истину, — сказал он.

— Насчет шизофрении? — спросила Жаклин без улыбки.

— Насчет сложности каждой личности. Половина неприятностей в отношениях между людьми происходит из-за того, что все считают, будто человек — существо одномерное. А мы все — многоголовые монстры, словно гидры. Но большинство людей этого не понимают.

Кивнув, он прошел мимо, его длинная черная сутана развевалась на ходу. Тед побежал за ним, небрежно попрощавшись со всеми через плечо. Остальные задержались.

— Не покидайте нас, Джеки, — попросил Энди. — Вы нам понадобитесь, если снова материализуется Альберт.

— Я... — ответила Жаклин, проигнорировав фамильярное обращение. — Я завтракаю с вашим традиционным врагом, с самой уважаемой библиотекаршей Института. Она не любит, когда ее заставляют ждать, а я уже опаздываю.

— Она действительно ваша подруга? — недоверчиво спросил Энди.

У Жаклин дрогнули губы.

— Она видит только одно из моих многочисленных обличий. Оно под стать ей — чопорной и страстно интересующейся недостатками десятичной системы Дьюи[16].

— Считается, что Энди страстно интересуется археологией Рима, — решительно сказала Энн. — Пойдем-ка, братишка. На следующей неделе приедет отец, и к тому времени тебе лучше закончить реферат для комитета по присуждению грантов.

— Это верно, черт возьми, — со стоном согласился Энди. — И если я не успею, мне не дадут стипендию на следующий год, и дорогой папочка просто убьет меня.

— Приезжает ваш отец? — У Дейны округлились глаза. — Ничего себе! Энди, мне нужно с ним встретиться. Он же самый прославленный специалист в нашей области.

— Прославленные археологи встречаются редко, — сухо заметила Джин. — Он блестящий ученый.

— Конечно блестящий, черт побери. Он ведь получил награду — плюмаж. Его фотографию водрузили на утесе в Иране...

— Насчет плюмажа все верно, — пробормотал Энди. — Бехистунскую[17] надпись копировали сотню раз. Сэм это сделал, чтобы прославиться.

— А рабочего он спас от камнепада в Тирине, тоже чтобы прославиться? — возмутилась Джин.

— А книга по античной керамике? — добавила Дейна.

— Ну ладно, я вижу, тут целый клуб поклонниц. Придется устроить вечеринку... А что? Прекрасная мысль! Устроим сборище, и кто-то из вас — поклонниц — будет его развлекать. Он не может без зрителей, как диабетики не могут без инсулина. Без зрителей он впадает в кому.

— Не слушайте его, — со смущенной улыбкой проговорила Энн. — На самом деле он тоже считает Сэма великим ученым. Пошли, братец. Работать. РАБОТАТЬ! Запомнил?

Они ушли держась за руки, и, глядя им вслед, Майкл задумчиво произнес:

— В этой паре есть что-то аллегорическое.

— Красавица и Чудовище, — подхватила Дейна, хихикнув. — Или Орест и Электра?[18] Вот кто — типичные милые братец и сестрица.

Майкл шлепнул ее по заднему месту, раздался хлопок, как будто эхо пистолетного выстрела. Дейна взвизгнула.

Желая предотвратить эту возню под оценивающим взглядом Жаклин, Джин сказала первое, что пришло в голову:

— А как насчет близнецов Бобси? Никак не могу запомнить их имена...

— Нан и Берт, — подсказала Жаклин. — Ну хватит. Какие же злые у вас языки... Майкл, позвольте мне взглянуть, что вы нарисовали.

— Еще чего! — Майкл отступил, сжимая в руке блокнот. — Ни за что!

— Покажите. Давайте сюда.

Пожав плечами, Майкл повиновался. Жаклин в мрачном молчании рассматривала рисунок. Джин не удержалась. Вытянув шею, она заглянула ей через плечо.

Майкл сделал не один набросок — вся страница была заполнена маленькими фигурками. Вот Жаклин, растянувшаяся на полу в Институте, словно мраморное изваяние на какой-то странной могиле; вот она кого-то отчитывает — рот широко открыт, палец угрожающе поднят; вот — смотрит поверх очков с весьма глупым видом; вот она в костюме Минервы — в шлеме, латах и в своих очках в роговой оправе; а рядом она же без всего, в классической позе Венеры Кипренской.

Дейна от удовольствия сдавленно хихикала, еле сдерживая смех, но Джин не находила в рисунках ничего смешного, хотя некоторые портреты являли собой превосходные карикатуры. Как будто Майкл подслушал слова Жаклин о ее многоликой индивидуальности, хотя он кончил рисовать до того, как об этом зашел разговор. Иногда у Майкла случались пугающие озарения, как у ясновидящего. В разное время он рисовал всех своих друзей. Любимой его жертвой была Дейна, возможно, поэтому она так радовалась, когда жертвами становились другие.

Наконец Жаклин вернула рисунок. И долго пристально смотрела на Майкла. Ее лицо не выражало ни удовольствия, ни негодования. Но когда она заговорила, Джин поняла, что Жаклин не шутит.

— Хорошо, что вы живете в наше время, Майкл. Пятьсот лет назад вас сожгли бы на костре. А я была бы среди зрителей и раздувала огонь.

Глава 2

1

На следующее утро Джин проснулась, охваченная жаждой трудиться, что случалось редко. В суровой сосредоточенности она работала в книгохранилище, отвергая заманчивые предложения друзей. Поскольку институтская библиотека была одним из немногих мест в Риме, где придерживались американского распорядка дня, она начинала занятия с раннего утра и работала до восьми вечера. Именно в этот час ровно через неделю приступ усердия внезапно прошел, и она поймала себя на том, что слепо щурится над страницей, испещренной словами, которые выглядели столь же бессмысленно, как иероглифы. Из желудка, как из пещеры, доносилось жалобное глухое урчание, а голова, казалось, на несколько дюймов отделилась от тела и плавает в воздухе.

Джин собрала бумаги в небрежную пачку и вышла из своей клетушки. Она умирала от голода, но мечтала не только о еде; ей хотелось компании, хотелось посмеяться, поболтать с друзьями, выпить бокал вина, съесть огромную тарелку спагетти по-болонски, проспать двенадцать часов без просыпу и принять ванну. Порядок всех этих вроде бы разумных желаний мог быть и изменен. Ясно, что ни одно из них нельзя было осуществить немедленно. Ближайшая траттория находилась в полумиле от Института, а все ее только что надоедавшие друзья, похоже, куда-то исчезли.

Когда Джин приблизилась к лестнице, дверь одной из клетушек открылась. Джин остановилась. Холл был смутно освещен, но она сразу узнала аккуратную шапку бронзовых волос и объемистую бесформенную сумку. Казалось, за последнее время сумка прибавила в весе и стала еще больше, так что заинтригованная Джин задумалась, какие еще неожиданные предметы в ней появились.

— Добрый вечер, — сказала Жаклин Кирби. — Вы похожи на непропеченный бисквит. Как вы?

— Прекрасно. — Вырвавшееся слово прозвучало хрипло и неубедительно, и Джин откашлялась. — Просто хочу есть. Я ведь проработала... Кстати, какой сегодня день?

— Пятница. Я знаю, что вы заработались; я наблюдала за вами. — В голосе Жаклин звучала скорее зависть, чем сострадание. — В вашем возрасте я тоже могла так работать. А теперь это, как и многое другое, мне недоступно... Поедете домой? Или прямо к Энди?

— Я чувствую себя прекрасно, — машинально повторила Джин. Она думала о последнем параграфе, который записала в тетрадь. С некоторым запозданием, вынырнув из еще нерассеявшегося тумана учености, она поняла, о чем говорит Жаклин.

— К Энди? Ах да... вечеринка у Энди! В честь его отца... А он уже ушел?

— Кто? Куда?

— Энди. Он весь день был здесь.

— Он ушел в пять, готовиться к вечеринке.

— Ну да, к вечеринке. — Джин потрясла головой. — Боже... хоть застрелись! Надо спешить. Черт возьми! Я в таком виде... Который час?

— Успокойтесь. Вечеринка начинается не раньше девяти, а это значит, что часов до десяти ничего интересного не будет. У вас уйма времени, успеете устранить следы тяжких трудов.

— А вы? — Джин снова затрясла головой. — Что-то я сегодня говорю всякие глупости. Я хочу сказать, что вы выглядите прекрасно. Вам не нужно...

— В моем возрасте я мало чем могу себе помочь, — грустно заметила Жаклин. — И все-таки намерена постараться... Так хотите, я вас подвезу, или не надо?

Джин посмотрела на Жаклин, увидела, как у той весело блестят глаза, и сразу успокоилась.

— Спасибо. Хочу, если это вам по пути. Не знала, что у вас есть машина.

— Вы многое пропустили за последние дни. Пока вы корпели над книгами, моя приятельница фрау Хильман уехала в отпуск и оставила мне свой автомобиль и квартиру.

— Как хорошо иметь друзей!

— А еще она оставила мне свою персидскую кошку, розового пуделя и целый аквариум экзотических рыбок. Когда я извлекла кошку из аквариума и приготовила отбивные для пуделя-гурмана — он питается ими ежедневно, — я задумалась, так ли уж удачно устроилась.

Они вышли из здания и очутились в душистых сумерках римского вечера. Джин глубоко втянула в себя освежающий воздух.

— Машина вон там, внизу, — показала Жаклин. Она заколебалась, потом, как бы неохотно, добавила: — Может быть, поедем ко мне, я накормлю вас омлетом или еще чем-нибудь? И душ у меня есть. Не хочу уподобляться телевизионной рекламе мыла, но я сама жила в студенческих общежитиях, и мне знакомы эти тесные душевые кабинки в углу комнаты с двумя кранами — и оба холодные.

— Очень мило с вашей стороны.

— "Мило" — слово как раз для меня, — саркастически ответила Жаклин. Она повернула ключ зажигания, и машина вознаградила ее специфическим скрежещущим звуком. Польщенная, она сделала какое-то движение ногами, и скрежет перешел в глухое рычание.

— Ненавижу эту машину, — пробормотала она. — И крайне не люблю ездить по Риму.

— Так чего ж ездите?

— Мазохизм. В Новой Англии мы называем это самодисциплиной, но это одно и то же. — Автомобиль дернулся и влился в поток машин, Жаклин немного успокоилась. — У счастью, и Институт, и квартира на одном берегу реки. Если бы пришлось пробивать себе путь через лабиринт улиц в старом городе, я превратилась бы в мокрую курицу.

— Вы действительно хотите, чтобы я зашла к вам? — спросила Джин.

— Почему бы и нет?

Ответ мог бы показаться не слишком любезным, но тон, которым он был произнесен, успокоил Джин.

— А можно остановиться у моего дома, я захвачу кое-что из одежды? Я живу сразу за Виа ди Сан-Панкрацио.

— Конечно.

Джин потребовалось всего три минуты, чтобы подняться наверх и вернуться. Жаклин поглядела на нее с уважением:

— Быстро вы.

— Я только взяла чистое платье.

Они продолжили свой путь и всего один раз свернули не туда. Обнаружив это, Жаклин высказалась так красноречиво, что теперь уже Джин посмотрела на нее с уважением.

— Но я же в отпуске, — рассмеялась Жаклин. — Что ж, может, это еще одно мое обличье, верно? Знаете, стереотипы часто вводят в заблуждение. Есть типичные библиотекари, но не все библиотекари типичны. Так обстоит и с любой другой профессией.

— Например, в археологии, — согласилась Джин. — Судя по тому, что я слышала о профессоре Сковиле, его не отнесешь к типичным.

— Вы так считаете? Жизнелюбивый антрополог — это просто подвид общего стереотипа. Многих ученых раздражает образ затворника в башне из слоновой кости; вот они и стараются доказать, что они такие же, как все остальные, что они столь же блестяще разбираются в современной жизни, как и в своей специальности.

— Не думаю, что профессор Сковил старается что-то доказать.

— О Боже! Я покусилась на одного из ваших героев! — сладким голосом воскликнула Жаклин. — На первый взгляд, кажется, у него есть все — и сексуальное обаяние, и мужественность, престиж ученого и популярность. Но может быть, его истинной сущностью является то, что его тошнит, когда он ест лук, и что ему приходится втягивать живот, когда он смотрит на себя в зеркало. Возможно, этим и объясняется его безрассудство, которое, вы не можете с этим не согласиться, иногда граничит с эксгибиционизмом.

Джин с изумлением поглядела на спокойный профиль своей спутницы.

— По-моему, я никогда в жизни не слышала ничего более циничного.

— Ну, вы еще слишком молоды.

Жаклин направила автомобиль в темную узкую улочку, по обеим сторонам которой тянулись глухие высокие стены. Она включила фары — на современных, хорошо освещенных улицах у нее горели только подфарники, как и предписывают римские правила.

— По-моему, я никогда не была здесь, — заметила Джин.

— Это старинная Виа Аурелия, — ответила Жаклин.

Обе вздрогнули, когда мимо них с ревом пронеслась встречная машина, не оставив, к их обоюдному удивлению, ни одной царапины на крыле их автомобиля.

— Мне трудно здесь ездить, — пожаловалась Жаклин. — При встрече с другой машиной мне всегда хочется взобраться на правую стену. Но само название улицы приводит меня в восторг.

— Рада узнать, что вы не закоренелый циник.

— Цинично я отношусь только к людям. А от пейзажей и вообще от всего вещественного раскисаю, как желе на пышке. Если хотите, это признак среднего возраста.

Стены остались позади, теперь они ехали мимо новых жилых домов, улица стала шире, и романтика кончилась. Жаклин еще несколько раз повернула в лабиринте переулков и, наконец, въехала в узкий проезд, отмеченный табличкой «Частное владение». Из маленькой сторожки вышел привратник, узнал машину и вернулся к своему обеду.

— Ничего себе! — изумилась Джин. — Я и не знала, что работа библиотекаря так хорошо оплачивается.

Подъездная аллея вела к целому комплексу частных домов, возникшему в результате новой планировки города. Единственный въезд для машин, через который они и попали сюда, охранялся от торговцев и незваных гостей. В отличие от более дешевых больших домов, в этом комплексе каждый блок состоял всего из четырех квартир, причем все здания были красиво рассеяны в живописном ландшафтном парке. Даже в самой бедной римской квартире всегда есть хотя бы один балкон; в этих же домах их было по пять, а то и по шесть. Пока они ехали по аллее мимо вечнозеленых кустарников и азалий, Джин увидела большой плавательный бассейн — под мягким светом затененных огней мерцала его сине-зеленая вода.

— Ничего себе! — снова вырвалось у Джин.

— Действительно, ничего себе. — Жаклин старалась втиснуть машину в щель между низко сидящим европейским спортивным автомобилем и «кадиллаком». — Не забивайте себе голову дурацкими идеями. У Лиз, кроме жалованья, есть и собственные доходы. Пошли, вы еще ничего не видели.

В доме был лифт, но он не открылся, пока Жаклин не вставила ключ в замок. Наверху лифт распахнулся прямо в холле квартиры. Это помещение с мраморным полом было больше, чем спальня Джин. Мраморный пол был и в салоне, служившем сразу столовой и гостиной и занимавшем всю переднюю часть дома. Одна выгнутая стена состояла сплошь из окон, два из них начинались от самого пола и открывались на длинный балкон. Сквозь стекло Джин разглядела множество цветов, расставленных в ящиках, вдоль балконной ограды — здесь были герани, плюбмаго и розы. А дальше виднелся бассейн, мерцающий, словно гигантский аквамарин.

Чувствуя себя особенно грязной, Джин проследовала за хозяйкой в комнату, утопающую в восточных коврах и обставленную резной позолоченной мебелью в стиле рококо. Здесь их ждал настоящий зверинец. Зеленоглазая кошка, похожая на большой ком серебристого меха, щурилась на них, не слезая с кушетки, покрытой парчой. Пудель действительно оказался розовым. Он запрыгал им навстречу, пронзительно скуля, и улегся у ног Джин.

— Nein, Принц, — строго сказала Жаклин.

Пес опрокинулся на спину, маленькие лапы замелькали в воздухе. Кудрявый кок на голове был перевязан розовой ленточкой, тоном темнее, чем шерсть.

— Бедняжка, — проговорила Джин, наклоняясь, чтобы почесать собаке живот. — Почему пудели всегда кажутся мне такими трогательными?

— А он и правда хороший парень, — ответила Жаклин, и в ответ на эти слова пес стал извиваться и лизнул голый палец на ноге Джин. — Люди имеют привычку обращаться с ними не как с собаками, а как с игрушками, потому-то они и трогательные. А вот в Нефертити ничего трогательного нет. — Жаклин, показала на кошку. — Она царствует здесь и отлично это знает.

Кошка снова прищурилась. На ее морде было написано полнейшее презрение.

Приняв душ, Джин нашла Жаклин в кухне. У ее ног поскуливал пудель. Нефертити восседала на столе, Жаклин — рядом на стуле, и ее глаза были на одном уровне с глазами кошки. Выражение и кошачьей морды, и лица Жаклин было настолько одинаково, что Джин не удержалась и прыснула от смеха.

— Тихо, — не поворачивая головы, приказала Жаклин. — Мы играем в гляделки. Я намерена ее переглядеть.

Тут Джин увидела бутылочку. Ту самую маленькую зеленую бутылочку, которую она уже видела однажды. Рядом лежала пипетка.

— Значит, это и правда для кошки, — всплеснула она руками.

— Я же так и сказала. Тонизирующее средство. Лиз в него свято верит. Я-то лично думаю, что этой животине нужны не витамины, а транквилизаторы... Слушайте, вы не подержите ее за задние лапы?

Сражение могло бы быть забавным, не будь оно таким болезненным. Прежде чем все закончилось, Джин получила две кровоточащие царапины на руке, а Жаклин оказалась вся в зеленых кляксах, липких и пахнущих мятой. Кошка удалилась, сплевывая зеленые слюни и отфыркиваясь. Глядя вслед пушистому хвосту, Жаклин отпустила несколько смачных слов. Она накормила пуделя и бросила пригоршню корма в аквариум, стоящий в салоне. После этого, измученно вздохнув, взялась за приготовление омлета.

Они съели его с рубленой ветчиной, салатом и свежими булочками, намазав на них нежный плавленый сыр из маленьких картонных коробочек. После душа у Джин и вовсе разыгрался аппетит. И только вычистив тарелку до блеска, она глубоко вздохнула и извинилась за прожорливость.

— Кофе хотите? — спросила Жаклин.

Джин взглянула на часы.

— Не пора ли идти?

— Спешить некуда. — Жаклин встала и, налив кофе в чашки, поставила их на стол. — Вы действительно ни с кем не общались в последние дни?

— А что? Что-нибудь случилось?

— И да и нет. Может быть, всему виной мое разыгравшееся воображение, — вздохнула Жаклин. — Я всегда придавала большое значение отметкам и хорошо училась в школе. Но в последнее время начинаю задавать себе вопрос, может, представители вашего поколения, сетующие на непосильную учебную нагрузку, правы? Неужели получение стипендии на следующий год действительно имеет для вас такое большое значение? Я имею в виду «вас» во множественном числе.

— Я бы так не сказала, — медленно ответила Джин. — По существу, я думаю, что я — единственная, кого это действительно волнует. Майклу все равно, он где-то витает, его ничто не беспокоит. Он бы мог жить и в пещере, будь там верхний свет. Вы видели его комнату?

— Нет.

— Хаос там просто невероятный. Майкл снял ее только потому, что там окно в крыше. Зимой все вещи покрываются льдом, а летом жарко, как в турецкой бане. Чтобы не задохнуться, приходится держать окно открытым; а на крыше резвятся дети, проводят время подростки и плодятся полчища бездомных римских кошек. Если дети не выкрикивают в окно ругательства, то уж коты делают Бог знает что! Того и гляди какой-нибудь страстный Казанова свалится тебе на голову. Буквально. Однажды ночью какой-то очумелый мальчишка рухнул прямо на картину Майкла. А она еще и высохнуть не успела... Понятно, это смешно. Но самое смешное, что Майкл даже этого не заметил. Нет, он, конечно, заметил мальчишку, который свалился на картину, но только потому, что тот размазал на ней краски. Правда, как Майкл догадался, что в ней что-то изменилось, ума не приложу.

— Он из тех художников, кто не выставляется? — спросила Жаклин, давясь от смеха.

— Можно и так сказать. Я видела очень мало его работ, он ужасно скрытен и предпочитает их не показывать. Говорит, что не терпит критики. И это сущая правда. Считается, что он занимается у профессора Лугетти, но когда профессор хочет посмотреть его работы, он и его не пускает. У Майкла студия в Институте. Каждые несколько недель Лугетти теряет терпение, приходит в ярость и заставляет Майкла открыть ему дверь. Тогда их спор гремит на весь Институт. Они орут друг на друга около часа, потом Лугетти, изрыгая итальянские ругательства, уходит, топая, как слон, а Майкл, подпрыгивая, сыплет ему вслед проклятия по-английски.

— Ну, нрав Лугетти вошел в поговорки, — сказала Жаклин. — Удивляюсь, как он не выгнал Майкла из Института.

— Вот это самое смешное. Он клянется, что у Майкла яркий талант, что он — второй Моне.

— Значит, как я понимаю, Майкл не из тех, кто беспокоится о гранте. А как остальные?

— Хосе, Тед и Дейна вообще не получают стипендий. Наверно, какие-то личные проблемы у них есть — у кого их нет? — но проблема возобновления гранта их не мучает.

— Может, их субсидирует какой-нибудь научный центр?

— Дейна всегда очень уклончиво говорит о своих средствах. По-моему, ей помогает семья.

— А Хосе, наверно, поддерживает его колледж?

— Колледж?

— Ну да, он же иезуит, верно?

— Верно. Значит, ему можно не беспокоиться о деньгах?

— Думаю, да. Во всяком случае, не о деньгах...

— А Тед?

— Странно, — нахмурилась Джин. — Мы никогда не говорили с ним на такие темы... Наверно, у него грант от правительства или что-нибудь в этом роде. У меня впечатление, что у него есть какие-то личные проблемы. Он никогда не говорит о себе, но известно, что на родине у него осталась невеста. Когда он только здесь появился, он не много говорил о ней. Показал нам ее фотографию, и все. А в последнее время не упоминает о ней вообще. Кто еще там? Ах да! «Меченные золотом близнецы».

— Вы их так называете? Я и не думала, что кто-то из вас помнит эту старую рекламную шутку.

— Энн однажды упомянула ее. Я думаю, Энн стесняется, что они так дружны. Они настолько похожи, что их легко принять за близнецов, но Энн на год старше, чем Энди.

— Разве не странно, что брат и сестра получают стипендии в одном и том же институте в один и тот же год?

— Ну... — Указательным пальцем Джин собрала крошки в аккуратную кучку. — Мне кажется, они оба талантливы. Но ведь мы живем в практичном мире. А у профессора Сковила полно друзей среди археологов.

— Приятно слышать, что вы не так наивны, как кажется. А насколько талантливы Сковилы? Только честно, если можно.

— Я не могу судить оработах Энн, это не моя область, — сказала Джин, словно оправдываясь. — Но мне удалось познакомиться с докторской диссертацией Энди — это действительно блестящая работа. Университет хотел издать ее, а этого удостаиваются далеко не все диссертанты.

— У Энди докторская степень?

— Ну да, и он получил ее невероятно рано, ему было не то двадцать один, не то двадцать два года. Но он не любит, когда его называют доктором. Он очень скромный.

— Значит, Энди не о чем беспокоиться.

— Да. Если кому-то и дадут грант на следующий год, то именно ему. Слушайте, Жаклин, я не хочу торопить вас, но...

— Не старайтесь быть вежливой, — проворковала Жаклин. Джин уже знала этот обманчиво нежный тон и, услышав его, тревожно взглянула на собеседницу. — Лучше прямо скажите, что, по-вашему, я — старая сплетница и лезу в чужие дела.

— Нет, — ответила Джин. — Вы не сплетница. Но вас что-то беспокоит. Что же именно?

— Я категорически не верю в предчувствия, — проговорила Жаклин словно про себя. — Но что-то у вас здесь не так... Нутром чувствую. Словно погоду перед землетрясением.

— Предчувствия... интуиция — я-то в них верю, но ведь они всегда основаны на каком-то реальном факте, который ваше сознание не сумело оценить. И значит, случилось что-то, что вас насторожило.

В свете лампы поблескивали бронзовые волосы Жаклин, ее лицо казалось лишенным всяких красок.

— Ну, во-первых, куда-то девался ваш друг Альберт. Похоже, он исчез.

2

Квартира Энн и Энди находилась в Трастевере. Их отец, известный автор научно-популярных книг, пользовавшихся успехом, помогал им материально, так как стипендии, предоставляемой аспирантам, хватило бы лишь на оплату комнаты в дешевом пансионе. Трасте-вере — в прошлом рабочий район сомнительной репутации — теперь считается весьма колоритным. Прогулка по его ночным заведениям включается во все туристские маршруты. Одетые в нейлоновые платья, не требующие утюга, и легкие костюмы туристы с круглыми глазами следуют за гидом и, к счастью, не понимают замечаний, которые отпускают им вслед босоногие студенты и усталые официанты.

Благодаря своим лингвистическим способностям и общительности Энди почти с первого дня стал здесь своим человеком. Его друзья пользовались плодами его популярности. Припарковать машину в любом месте Рима — всегда проблема. А в Трастевере это стало пищей для анекдотов. Приехав, Джин и Жаклин обнаружили, что вся улица занята машинами; машины стояли повсюду, даже там, где висели знаки с кругом, перечеркнутым крест-накрест красными полосами, означавшие, что стоянка запрещена; даже тротуары были заставлены мотороллерами, мотоциклами и просто велосипедами. Жаклин недовольно оглядывалась по сторонам, но тут к машине медленно подошел молодой человек и, сунув голову в окно, спросил:

— Друзья Энди? Оставьте машину здесь, синьора, я за ней присмотрю.

— Не беспокойтесь, Жаклин, — подхватила Джин. — Это — Альберто Сорди, он учится в техническом университете. Альберто, познакомься с синьорой Кирби.

Альберто сумел поклониться, не убирая головы из окна, — подвиг, на который способен только итальянец. Жаклин с сомнением посмотрела на свою спутницу, но вышла, оставив ключи в машине.

— Это не мой автомобиль, — объяснила она с опаской. — Прошу вас, будьте осторожнее...

Приложив руку к сердцу, Альберто поклонился еще более почтительно.

— Синьора, если вы обнаружите на машине хоть одну царапину, можете завтра нанести такую же травму мне самому.

Жаклин, казалось, была сражена подобным предложением. Джин, понимавшая, что над ними по-царски подшучивают, взяла ее за руку.

— Скорее всего, этим займется сам Энди, — пообещала она и невольно усмехнулась, когда широкая улыбка на лице Альберто сменилась притворным ужасом. — Спасибо, Альберто. Еще увидимся.

Она потащила за собой Жаклин, и они вошли в дом, а Альберто поспешно прыгнул на водительское место. Джин не сомневалась — он свято выполнит свое обещание и, когда вернет машину, на ней не будет ни одной отметины, но, чтобы поберечь нервы Жаклин, она решила, что той лучше не видеть, как он ездит.

Сковилы жили на верхнем этаже, он считался самым удобным, так как его с трех сторон окружал широкий балкон. Но этот верхний этаж был ни много ни мало шестым, а лифт в доме отсутствовал. Пока Джин и Жаклин взбирались наверх, шум вечеринки становился все явственней.

— Интересно, соседи не возражают? — отдуваясь, спросила Жаклин.

— В Трастевере никто не возражает против вечеринок. Все выходят на площадки и наслаждаются шумом. Buona sera, signora... signori... Добрый вечер...

Эти слова были адресованы обитателям квартиры на пятом этаже, которые, стоя в дверях, кивали и притопывали в такт музыке.

Джин и Жаклин пришли последними. Джин сразу заметила Хосе, его тяжелая черная сутана резко выделялась среди ярких костюмов присутствующих. В числе гостей был еще один священник, одетый в ярко-красное одеяние, какие обычно носят в Риме священнослужители из Германии.

В честь события Энн надела платье, хотя, возможно, это была рубашка ее брата. Темно-зеленого цвета и строгого покроя, она едва доходила до бедер Энн, открывая ноги, которые, как уже раньше отмечала Джин, были весьма недурны. Больше никаких уступок женственности Энн не сделала; как всегда, ссутулившись, она стояла перед Тедом и вела с ним оживленную беседу.

Джин обвела комнату глазами. В уголке на полу сидел Майкл, подтянув колени к груди, его босые подошвы были черные как уголь. В обеих руках он держал по бокалу вина, и вид у него был угрюмый, отрешенный — словно у погруженного в мир собственных переживаний больного, присевшего на корточки в коридоре психиатрической клиники.

На этот раз Дейны рядом с ним не оказалось. Джин поискала девушку глазами и нашла ее там, где и ожидала, — она медленно прогуливалась под руку с высоким седовласым господином, которого Джин сразу узнала по фотографиям и по сходству с сыном.

Дейна оделась так, чтобы привлекать внимание. В густых темных волосах поблескивали широкие золотые обручи, а белая блуза, открывавшая плечи, и многослойная юбка из ярко-красных, ярко-синих, зелено-желтых и оранжевых полос создавали модный цыганский стиль. Талию Дейны опоясывал лиловый пояс, шею украшало ожерелье, на руках звенели браслеты.

Она была не единственной восхищенной поклонницей в свите знаменитого ученого. Вокруг него собрались студенты — друзья Энди, здесь были и два аспиранта постарше. Профессор возвышался над ними, словно башня. Его седые волосы были коротко подстрижены. Загоревший до черноты под восточным солнцем во время успешного зимнего полевого сезона, он выглядел лет на двадцать моложе своего возраста, а его широкие плечи свидетельствовали о том, что он сполна испил свою долю тяжелого физического труда, неизбежного при археологических раскопках.

Он был в небрежной, но все же традиционной белой рубашке и в темных брюках. Его костюм резко контрастировал с нарядом Энди, одетого в какие-то павлиньи цвета. Бросалась в глаза и разница в цвете лица между отцом и сыном, но при этом они были очень похожи, и не только чертами, их удлиненные красивые лица дышали одинаковой энергией и жизненной силой. Энди находился возле группы, окружавшей профессора, но не смешивался с ней. Прислонившись к стене, он держал в руке недопитый бокал и с покровительственной улыбкой наблюдал за отцом. Повернув голову, он увидел вошедших Джин и Жаклин и поспешил к ним, громко приветствуя их на ходу.

— Я уж махнул на тебя рукой, — сказал он Джин.

Его синие глаза так пронзительно глядели на нее, что на какое-то мгновение оба словно остались наедине в этой комнате, полной гостей. Наконец Энди вспомнил о приличиях. Он повернулся к Жаклин и сказал:

— Вы очаровательны. Пойдемте, я познакомлю вас с великим человеком.

Увлекаемая Энди, Жаклин с полушутливой мольбой взглянула на Джин, но та сделала вид, что не заметила ее просьбы о поддержке — вокруг великого человека и так собралось слишком много восхищенных женщин.

Она подошла к столику с напитками и налила себе бокал вина. К ней сразу присоединился Хосе и радостно поздоровался.

— Ты совсем заработалась, — сказал он. — Нам тебя не хватало на наших встречах, ты ведь наш миротворец.

— Судя по тому, что мне рассказала Жаклин, вам не очень-то нужен был третейский судья, — сказала Джин и, заметив замешательство на лице у Хосе, спохватилась: — Ах да, Жаклин говорит, Альберт исчез.

— Исчез? Ну, это сильно сказано! — услышали они спокойный голос Энн.

— В тот день, когда мы видели его в последний раз, он был какой-то не такой, как всегда, — медленно проговорил Хосе. — Как будто не в себе.

Эта загадочная фраза неприятно поразила Джин.

— Что ты имеешь в виду?

Черные глаза Хосе задумчиво сузились.

— Трудно сказать! Возбужденный? Это не то. У вас, англичан, есть такое странное слово — не то «отчаянный», не то «обреченный». Возможно, я не очень понимаю его смысл...

— Надеюсь, что нет. Это слово означает скорее предчувствие приближающейся гибели.

— Оно означает еще и «псих», — раздраженно вставила Энн. — Господи, вы все говорите о нем так, словно он растворился в облаке дыма на глазах у многочисленных свидетелей. Ну зачем делать из мухи слона?

— Верно. Давайте не будем говорить об этом противном Альберте, — сказал присоединившийся к ним Майл. — Привет, Хосе. Видел акварели в новой галерее на Виа Маргутта?

Хосе видел. Разговор стал слишком специальным для Джин. После усиленных занятий ей не хотелось говорить на профессиональные темы. Обернувшись, она встретилась глазами с Энди. У нее возникло ощущение, что он уже некоторое время наблюдал за ней, и она почувствовала, как заливается краской, глупо, совсем как школьница. Энди — единственный мужчина в их компании, кто мог так на нее подействовать. Тед и Хосе были просто ее хорошими друзьями. Майкл? В их отношениях была какая-то искра, которая, возможно, и разгорелась бы, но для Джин Майкл был слишком неустойчив, настроение у него постоянно менялось. Уж очень он похож на мотылька. Порхает с цветка на цветок, с цветка на цветок. Энди совсем другой. Когда он улыбнулся и легким кивком поманил ее, Джин сразу повиновалась.

— Ты не скучаешь? — мягко спросил он.

Слова были самые обычные, но тон, которыми они были сказаны, и взгляд, которым сопровождались, наделяли их особым смыслом.

— Хорошая вечеринка, Энди. Здесь никто не скучает.

— В том числе и наша Жаклин, — усмехнулся Энди. — Присмотрись к ее методам. Советую!

Джин повернула голову и увидела, что Жаклин и старший Сковил направляются к дверям, выходящим на балкон. Сейчас чопорная подруга-библиотекарша с трудом узнала бы Жаклин, — в нефритово-зеленом модном брючном костюме она стала еще стройней, а глаза потемнели и стали изумрудными. Волосы были уложены вокруг головы, как бронзовый венок. Когда она улыбнулась своему высокому спутнику, который, склонив голову, внимательно слушал ее, Джин вдруг с насмешливым изумлением поняла, что на Жаклин нет очков! И только один предмет нарушал утонченную элегантность ее туалета — сумка. Джин поймала себя на том, что написала бы это слово большими буквами.

Парочка исчезла в темноте балкона, и Энди громко рассмеялся.

— Она увела его прямо из-под носа у Дейны, — восхитился он. — У нашей Дейны слабеет хватка.

Джин начала было отвечать, но слова застряли у нее в горле: она увидела, что лицо Энди изменилось и он смотрит мимо нее на дверь. Джин быстро обернулась, ожидая увидеть что-то потустороннее. И увидела того, чей вид при всей его неприглядности никак не производил столь устрашающего впечатления, чтобы объяснить, чего испугался Энди. Это был всего лишь Альберт, объявившийся вновь после временного отсутствия.

Появление Альберта никогда не вызывало у присутствующих взрыва восторженных восклицаний, но сейчас, когда гости замерли на полуслове, молчание, постепенно воцарившееся в комнате, носило какой-то особый характер. Всмотревшись, Джин начала понимать, почему все смолкли и почему лицо Энди выражает такую тревогу.

Хотя Альберт был уродлив, обычно он очень старался выглядеть аккуратно: его дешевая одежда была пусть неумело, но заботливо зачинена, он всегда был тщательно выбрит. Сейчас же он предстал перед всеми с беспорядочной черной щетиной на подбородке, а рубашка и брюки имели такой вид, будто он в них спал, да еще не раз. Он стоял, щурясь от яркого света, широкие плечи ссутулились, руки болтались, в его позе и в косящих глазах было что-то угрожающее.

Если его появление насторожило всех, то когда он заговорил, все испугались еще больше. Хотя Джин плохо знала французский, слово, которое он, подобно гранате, швырнул всем в лицо, она поняла.

— Voleur![19]

По уставившейся на него толпе гостей пробежало легкое движение. Джин успела подумать, что некоторые обитатели Трастевере вполне могли принять это обвинение на свой счет. Если вспомнить о репутации района...

Между тем голос Альберта перешел на визг, он распалялся все больше:

— На disparu. On l'a vole! Mon tresor, ma seule chose precieuse! Aujourd'hui...[20] Сегодня, когда я пошел завтракать... украли...

И тут, к ужасу Джин, Альберт заплакал. Он продолжал еще что-то говорить, но слова терялись в громких всхлипываниях; слезы стекали по лицу, грязноватые лужицы собирались в складках его толстых смуглых щек. Гости отреагировали так, как это бывает при откровенном взрыве эмоций на людях — они повернулись к Альберту спиной, разговор возобновился, только теперь он стал громче, чем прежде.

Энди кинулся к дверям. Он подошел к своему рыдающему незваному гостю и хлопнул его по спине. Удар был сильный, и вызвала его скорее злость, чем дружеское сочувствие, но плакать Альберт перестал. Он повернулся к Энди, тот стал что-то говорить, тихо, но настойчиво, и вскоре Альберт начал кивать, вытирая лицо рукавом. Энди потащил его к столику, где были разложены закуски. Джин вздохнула с облегчением. Она поняла, что теперь Энди — хозяин положения. Альберта всегда можно было отвлечь, предложив ему поесть. Тихонько отступив, Джин заметила, что к столику направляется Энн. Ее лицо выражало сдерживаемое отвращение, но она явно готовилась взять на себя часть грязной работы.

Джин, не испытывая угрызений совести, отошла в сторону. Альберт и всегда-то был неприятен, а уж общаться с ним в его теперешнем состоянии у нее не было ни малейшего желания. Она присоединилась к группе итальянских студентов, они взяли у Энди гитару, и кто-то наигрывал на ней, а остальные подпевали. Сквозь мелодичные аккорды до нее все еще доносился гортанный голос Альберта. Обрывки слов звучали незнакомо, видно, он опять перешел на родной язык. Энди как-то сказал, что почти забыл французский, которому выучился в детстве, но невнимание слушателей никогда не мешало Альберту говорить.

На какое-то время Джин забыла о нежданном госте. Но потом ее внимание привлек новый всплеск волнения вокруг стола с закусками. Энди там уже не было, но возле Альберта стояли Хосе и Тед. От них быстро отошла Энн и направилась к Джин. Ее лицо пылало, она была расстроена.

— Что случилось? — спросила Джин.

— Да ничего, Альберт есть Альберт.

— Что он натворил, обидел тебя?

— Пробыв год в Риме, я привыкла к обидам, — сказала Энн. — Но какой же он паршивец... Будь я уверена, что он ничего не понимает и просто неотесан, я бы так не переживала.

— Я тебя понимаю. А не могут ли ребята как-нибудь выдворить его отсюда?

— Как только Энди отошел... — Энн все еще не могла справиться с обидой.

— Он уже опять там, — сообщила Джин. — Предлагает Альберту выпить еще. По-моему, хочет его напоить.

Энн нехотя обернулась.

— Это не сработает, — продолжала Джин. — Многие, напившись, делаются еще более противными. А ты могла бы нарисовать Альберта?

Энн была по-настоящему огорчена. Казалось, несмотря на свои едкие замечания, она еле сдерживает слезы. Джин обняла ее.

— Пусть наши мужчины сами с ним разберутся. Зачем нам демонстрировать благородство?

Энн слабо улыбнулась.

— Они действительно молодцы, я имею в виду Теда и Хосе. Они сразу поспешили ко мне, когда увидели, что мне трудно. Если бы не они...

Она осеклась, услышав, как кто-то взвизгнул.

Это была какая-то слишком чувствительная юная леди, неправильно истолковавшая происходящую сцену. Входило это в расчеты Энди или нет, но Альберт, очевидно, выпил больше, чем следует. Он начал клониться к полу, Энди схватил его за руку, Хосе за другую. Они осторожно придерживали его, пока он не растянулся на полу. Даже в бессознательном состоянии Альберт не затих. Он отвратительно храпел.

— Готов! — в гробовой тишине раздался голос Энди. — Ну-ка, кто-нибудь, помогите мне. Майкл, Карло...

Майкл отложил свой блокнот.

— Что ты сделал? Накачал его чем-то?

— Собирался, — признался Энди. — Но вероятно, он где-то до нас уже успел нализаться. Не мог же он отключиться от пары стаканов вина.

— Убери его отсюда, Энди, — вмешалась Энн. Она с отвращением смотрела на распростертую фигуру. — Какая гадость!

Майкл встал, чтобы помочь, но Энди справился и сам. Наклонившись, он взвалил на плечи обмякшее тело. Тот, которого звали Карло, последовал за ним. Джин поняла, что Карло предстояло доставить Альберта в жалкую комнатушку, где тот жил.

— Парень становится настоящей проблемой, — сказал Хосе.

— Сильно развившаяся мания преследования, — добавил Тед.

— Но если кто-то и впрямь его ограбил... — начала Джин.

— Фантазия! — отмахнулся Хосе. — У бедняги нечего было красть. Даже одежда у него дешевая, поношенная...

— Может, пропала его бесценная коллекция картинок со святыми, — без всякого сочувствия проговорил Тед. — По-моему, он что-то бормотал про святую Петронеллу. Не знаю, кто она такая.

В это время к группе подошли Жаклин и Сковил и услышали последнюю реплику.

Сковил покачал головой.

— Должен сказать, этот парень — пренеприятнейший субъект. Я помню его отца смутно... Никогда звезд с неба не хватал... И зачем тебе понадобилось возобновлять с ним дружбу, Энн? Ведь столько лет прошло?

Демонстративно смахивая пыль с ладоней, в комнату вошел Энди. Он услышал вопрос отца, и улыбка разом исчезла с его лица.

— Это Альберт возобновил с нами дружбу, — сказал он, хмурясь. — И он не более странный, чем некоторые из твоих приятелей.

Сковил рассмеялся и похлопал сына по спине. Энди стоически это выдержал, а остальные, несколько смущенные таким проявлением отеческой ласки, сделали вид, что ничего не заметили.

— Все правда. Так оно и есть. Думаю, это у нас семейное. Энди всегда питал слабость к несчастненьким. Помню того бедного мальчишку...

— Но при чем тут Петронелла? — перебила его Энн. — Я никогда не слышала о такой святой.

— В Риме полно церквей, посвященных святым, о которых никто ничего не слышал, — раздраженно ответил Энди.

— Но интересны их жития, — растягивая слова, проговорила Дейна. Она стояла грациозно опираясь на стену, и вырез ее блузки скользнул вниз еще на дюйм. Глубокий вдох, подумала Джин, и блузка опустится совсем, и если под ней ничего нет, то...

— Можете говорить что угодно, — сказал Хосе. — Но нельзя не согласиться, что достоверность многих так называемых легенд была доказана археологами.

Дейна пожала плечами. Четыре пары мужских глаз с надеждой устремились на нее, но их постигло разочарование, движение было рассчитано с точностью до толщины волоса.

— Хосе, дорогой, только не заводи разговор о раскопках в Ватикане.

— Но они доказывают мою точку зрения. — Хосе повернулся к Сковилу, который с многозначительным видом кивал. — Даже на скептика руины, найденные под базиликой Святого Петра, не могут не произвести впечатления. По легенде, святого Петра погребли под высоким алтарем; и там действительно нашли кладбище. Среди могил есть и принадлежавшие христианам; они относятся к эпохе Нерона, когда, как считается, Петр и был предан мученической смерти. В основании алтаря обнаружили человеческие кости — кости немолодого мужчины плотного телосложения, однако череп отсутствовал. А с шестнадцатого века в церкви Святого Иоанна Латеранского хранится рака с головой святого Петра.

Все эти рассуждения не были новыми для Джин; после совместного похода на место раскопок они обсуждали их оживленно, но добродушно. Но Жаклин, очевидно, об этом ничего не знала, и ее реакция удивила Джин. Ее подруга настолько увлеклась, что даже схватила Хосе за руку.

— Это правда? Я кое-что читала о раскопках, но что нашли останки святого Петра — этого я не знала!

— Ну, ну, — предостерег ее Энди. — Не теряйте голову, радость моя. Даже Ватикан не выступил с официальным заявлением по этому поводу. Кости нашли, но костей там было полно; ведь склепов и могил вокруг великое множество.

— Но кости пожилого человека... пропавший череп...

С оживленным лицом и сияющими зелеными глазами Жаклин выглядела почти так же молодо, как и окружавшие ее студенты. Сковил одобрительно улыбался ей, а его сын терпеливо продолжал:

— Видите ли, Мэриан, это особенно сложная проблема при раскопках. Чтобы рассказать все в подробностях, мне понадобилось бы два дня. Но Хосе слегка подтасовал факты. Во-первых, не было найдено ни одной надписи, где был бы упомянут святой Петр. Когда первые паломники посещали могилы мучеников, они писали на стенах молитвы. Такие надписи найдены в Вифлееме, в Иерусалиме и в храме Святого Петра на Виа Остйа, но их нет на стенах под базиликой.

— Имя там есть, но алфавит не разгадан, — сказал Хосе.

Энди схватил себя за волосы и сделал вид, что старается оторваться от земли.

— Я так и знал, что ты это скажешь! Лучше уже помолчи! Нет никакого загадочного алфавита! Это очередная безумная теория.

— Энди! — решительно перебила его сестра.

Жаклин, не сводя глаз с Энди, сунула руку в сумку и принялась в ней рыться. Другие как зачарованные следили за ней, пока она, наконец, не вытащила ручку и записную книжку.

— Назовите мне какие-нибудь источники.

Усмехнувшись, Энди повиновался.

— Ну вот, приходится работать в праздник, — заметил он. — Не принимайте нас слишком серьезно, Мэриан. В основном мы с Лойолой[21] сходимся во мнениях.

— Вечно этот Энди со своими прозвищами! — жалобно проговорил Хосе. — Они доводят меня до безумия. Я не возражаю, пусть он называет меня именем основателя моего ордена, но я не понимаю, Жаклин, почему он прозвал вас Мэриан.

— Никак не думала, что кто-нибудь вспомнит эту прелестную музыкальную комедию, — кротко проговорила Жаклин. — Героиню звали Мэриан. Она была библиотекарем. А теперь, — быстро добавила она, заметив, что Энди готов запеть, — Энди и Хосе, расскажите, в чем же вы согласны друг с другом?

— В том, что основные факты легенд достоверны, — ответил Хосе.

— Дело вот в чем, — объяснил Энди. — Когда мы говорим о легендах, подтвержденных археологией, мы имеем в виду, что установлен основополагающий факт. А детали обычно оказываются не такими, как в легенде. И, увы, при тщательном изучении как раз и опровергаются романтические подробности. Возьмем, например, легенду о короле Артуре. Вероятно, существовал британский вождь, и звали его Артур или Артос, и жил он в шестом веке, а вот Круглый Стол, рыцари и светлые башни Камелота — чистая беллетристика. Человекобык Минотавр никогда не бродил по коридорам дворца Кносса, а Великий потоп из Книги Бытия — это всего лишь незначительное происшествие местного масштаба. Вот что делают историки, — добавил Энди. — Они убивают мечты и под корень уничтожают легенды.

Хосе засмеялся.

— Не воображай, что убить мечты так легко, мой эгоцентричный друг. Суть легенды в том и заключается, что их содержание не зависит от здравого смысла. Вера — сама по себе факт, но вы, скептики, никогда с этим не согласитесь.

Глядя на своего друга, Энди непроизвольно сделал весьма оскорбительный итальянский жест. Хосе, прежде чем снова заговорить, ответил ему тем же.

— На самом деле, если жития святых удается проверить, то просто поразительно, сколько фактов из них подтверждается. Тому же пример — раскопки, которые нам назвал Энди. Под развалинами самых древних храмов найдены остатки римских домов...

— Да в этом городе останки древних римлян под каждым паршивым домом, — вмешался Майкл. — А что вы хотите найти? Египетские пирамиды?

— Постойте, постойте, — прервала их Жаклин. — Вы говорите о раскопках под храмами. Но разве можно вести раскопки, не разрушив саму церковь?

— Это как раз специальность Энди, — сказал Тед. — Вы уклонились от его лекций? Как вам это удалось?

Энди дружески толкнул Теда в бок.

— Ты таскал нас по своим древним катакомбам, — сказал тот. — А это не одна миля. Джин показала нам столько мозаик, что от вида этого гравия у меня началась крапивница. В картинных галереях Ватикана гудело эхо ядовитых замечаний Майкла, а очередь Дейны пришла, когда мы вместе осматривали классические коллекции.

Энди повернулся к Жаклин.

— Понимаете, мы показываем друг другу Рим, — объяснил он. — Ранний христианский Рим — отчасти моя специальность, так что я водил нашу компанию по подземным раскопкам. Вести раскопки, не разрушая строение наверху, можно, но это нелегко.

— Интересно, — протянула Жаклин.

— Да, да, мы все страшно серьезны и усердны, — саркастически заметил Майкл. — И хотим стать образованными. Лично я считаю, что все это очень изнуряет. Я в археологии ни черта не понимаю. Вот экскурсия, которую устроила нам Энн, была довольно интересная, и я увлекся египетской скульптурой.

Он улыбнулся Энн; и она, удивленная и обрадованная, ответила ему застенчивой улыбкой. Джин так заинтриговал этот обмен взглядами, что она на мгновение потеряла нить разговора. А когда опомнилась, Энди как раз приглашал Жаклин присоединиться к их походу завтра утром.

— Мы собираемся в Сан Клемент, — объяснил он. — Это особый объект, там не один уровень под землей, а два-три слоя построек. Церковь, дошедшая до наших дней, построена в двенадцатом веке на месте базилики четвертого века, а та, в свою очередь, была возведена на стенах римских домов и храма Митры[22].

— Митреум? — прищурившись, переспросил Сковил.

— О нет, не надо! — воскликнул сын.

— Не надо чего?

— Не надо вмешиваться в мою экскурсию. Ты же завтра уезжаешь на Сицилию.

— Понимаю, почему ты хочешь, чтобы я не мешал, — сказал Сковил. — Все разговоры о том, что тебе нужно закончить реферат для комитета по стипендиям — просто блеф. Вероятно, ты сделал это давно. Ты просто не хочешь, чтобы я присутствовал при твоих разглагольствованиях.

— Я не хочу, чтобы ты бесцеремонно вмешивался, — заявил Энди. — Помолчать, пока кто-то говорит про археологию, ведь выше твоих сил.

— Конечно, когда порют чушь, я не могу сохранять спокойствие.

— А я, — ответил Энди, — никогда чушь не порю. И вот что я тебе скажу: если будешь держать рот на замке, пожалуйста, пойдем с нами в Сан Себастьяно. Я договорился на двадцать девятое.

— Идет!

— Как раз успеешь кое-что почитать по теме, — усмехнулся Энди.

— Если нужно быть в церкви в десять, — сказала Жаклин, — мне, пожалуй, пора домой. Очень все было приятно, Энди.

Сковил ушел вместе с нею, объяснив, что ему нужно лечь пораньше, чтобы успеть на шестичасовой поезд. Джин задумчиво глядела им вслед. В дверях Жаклин обернулась, и приятные мысли Джин угасли сами собой. У Жаклин было совсем не такое лицо, какое бывает у женщины, ожидающей романтического свидания. Она казалась озабоченной. Джин вспомнила странную пророческую фразу Жаклин, которую та произнесла до вечеринки. И вдруг непонятно почему, но с той же необъяснимой убежденностью, что и у Жаклин, она поняла — эта женщина не ошиблась. Что-то было не так в их компании, где прежде отношения отличались полной гармонией. Звучала какая-то фальшивая нота. Джин подспудно ощущала ее весь вечер, несмотря на кажущееся веселье. Так же, как и Жаклин, она не понимала, в чем дело, но не сомневалась — безобразная выходка Альберта как-то связана с этой проблемой.

Глава 3

1

Маленький осевший внутренний дворик был выложен кирпичом. Из такого же кирпича теплого красновато-коричневого цвета был сложен и фасад церкви, с непритязательным портиком, опирающимся на четыре небольшие колонны. На кирпичах играли яркие солнечные блики, день обещал быть жарким.

Около церкви собрались все Семеро Грешников и Жаклин. У большинства из них вид был такой, словно они предпочли бы остаться в постели. Майкл, словно куль расслабленных мышц и складок мятой одежды, привалился к одной из колонн портика. Энн была в темных очках, и, когда она на мгновение сняла их, Джин заметила багровые круги под глазами. На ней были темные джинсы и темная рубашка, они подчеркивали ее бледность, а небрежно наложенная помада напоминала мазок оранжевой краски.

Энди никогда не выглядел усталым; недостаток сна только подстегивал его. Небрежная темная одежда, в которой его сестра выглядела бесполым подростком, только усиливала его привлекательность.

Больше всех страдал от похмелья Тед. Все симптомы были налицо: глаза налились кровью, руки дрожали, и он заметно вздрагивал от каждого автомобильного гудка. Увидев его, Джин от удивления открыла рот. Тед редко пил что-то более крепкое, чем вино, да и его пил не много. Она ни разу не видела Теда пьяным или хотя бы с признаками опьянения, которые кажутся такими забавными людям, ни разу их не испытавшим. Джин ни за что не поверила бы, что это возможно, если бы ее догадки не подтвердила Дейна.

— Зря ты ушла так рано, пропустила самое интересное, — ликующе прошептала на ухо Джин эта английская девица. — Тед вошел в раж. По-моему, он был душой вечера. Пел, декламировал стихи на иврите и ухаживал за всеми девушками...

— За всеми сразу?

— Ну, в основном за мной, — призналась Дейна с такой самодовольной улыбкой, что Джин едва подавила искушение ударить ее по лицу. — Я недооценила этого парня. В нем явно что-то есть, стоит ему только чуть расслабиться.

Джин подняла голову и увидела, что Тед наблюдает за ними. Встретившись с нею глазами, он жалко улыбнулся.

— Помолчи, — ядовито сказала Джин. — Лучше я послушаю, что рассказывает Энди. Его специальность мне интереснее, чем твоя.

Как Энди сам и признавался, он любил читать лекции и унаследовал дар отца излагать материал популярно и доступно. Но в это утро его лекция оказалась короткой. Наверное, на него повлияло состояние присутствующих. Даже Хосе — обычно учтивый слушатель — в конце концов воззвал к нему:

— Давай уже заберемся внутрь, Энди, ладно? Мое злополучное одеяние так и гнет меня к земле.

— Ладно, — ответил Энди. — Я только хотел еще сказать... да черт с ним, посмотрите в путеводителе. И вот что: если кто-то хочет зайти к нам домой и прикончить остатки вчерашнего, милости просим. Соберемся здесь же в двенадцать. Разыскивать заблудившихся Грешников по всему нижнему лабиринту я не стану.

Группа разбрелась, и Джин, почувствовав, что сыта по горло разговорами своих непроспавшихся друзей, пересекла внутренний дворик и подошла к Жаклин, скромно стоявшей в углу, словно приглаженный воробушек в стае скворцов. Она стояла почти в балетной позиции, разведя носки на сорок пять градусов, на ногах были изящные белые лодочки, тщательно уложенные золотисто-каштановые волосы поблескивали, словно шлем, из прически не выбивалось ни одной пряди, изысканное шелковое платье доходило до середины колена. Она даже надела белые перчатки. Ну и конечно, при ней была знаменитая сумка.

— Кого собираетесь поразить? — спросила Джин.

— Пожилую итальянскую леди, с которой буду завтракать. Случайно выяснилось, что она — задушевная подруга главы университетской библиотеки, где я сейчас работаю.

— А вы притворщица, — заметила Джин, вспомнив элегантный брючный костюм, который был на Жаклин накануне вечером, и раскованность, появившуюся в ней с переменой одежды.

— Просто приспосабливаюсь к окружению.

— Маскировка?

— Защитная окраска. — Голос Жаклин прозвучал неожиданно строго. — Выжить гораздо труднее, чем тебе кажется, друг мой. — И тут же, словно пожалев о вырвавшейся циничной фразе, добавила уже мягче: — Главный библиотекарь отдела коллекций классиков уйдет на отдых в следующем году, и я могу рассчитывать на эту должность, если удастся доказать, что все лето я знакомилась с предметом. Полагаю, мне не нужно убеждать тебя, что институтская библиотека — одна из лучших в мире.

— Так вот, наверно, почему вы добиваетесь нашей дружбы, — усмехнулась Джин. — Хотите позаимствовать наши знания?

— Естественно, — улыбнулась Жаклин в ответ.

— Как бы вам не пожалеть о таком признании. Мы ведь можем читать лекции с утра до ночи.

Они вошли в церковь, Жаклин оценивающим взглядом обвела неф с колоннами и мозаичную апсиду в дальнем конце.

— Я бы лучше послушала твою лекцию об этой мозаике, это куда интереснее, чем обсуждать с Лиз вопросы библиотечной классификации. Давай же, поспособствуй расширению моего кругозора... Кстати, а что это с Энди? Он выглядит так, будто с ним вот-вот случится удар.

— Он ждет нас. Вон там, наверно, вход в подземелье.

— Но мне хочется осмотреть все здесь, — жалобно сказала Жаклин.

Джин просияла.

— Позвольте принести вам благодарность от имени столетия, которым я занимаюсь. Знаете, мозаики — мой конек, а это — особенно интересный образец.

Инстинктивно они переговаривались вполголоса. Хотя служба еще не начиналась, у разных алтарей стояли коленопреклоненные прихожане. Жаклин нарочно замедлила шаги.

— Прекрасная работа. А посмотри на фрески в той капелле! Это Масаччио?

— Об авторстве спорят, — ответила Джин, немного удивившись. — Вы, я вижу, усердно выполняли домашнее задание?

— Вчера вечером я проштудировала свой «Путеводитель по Риму», — призналась Жаклин. — Его издала Итальянская автомобильная ассоциация, он очень хорош. Ничего не могу с собой поделать — после стольких лет работы в библиотеке у меня вошло в привычку все время проверять то, что я вижу... Черт возьми этого несчастного Энди, что ему теперь-то от нас нужно?

— Ему нужно, чтобы мы навестили его любимые руины, — засмеялась Джин. — Эта церковь построена в двенадцатом веке, а Энди даже не взглянет ни на что, появившееся позже четвертого. Давайте лучше пойдем, потом можно будет вернуться сюда снова.

Энди ожидал их при входе в комнату, приспособленную под канцелярию. Здесь торговали книгами и сувенирами. Дейна, перегнувшись через стойку, где продавали входные билеты, болтала с очень молодым и очень красивым юношей в белой сутане доминиканца. Джин подошла к ним, чтобы купить билет, и услышала обрывок разговора.

— Это самый древний в городе, — произнес мягкий голос с ирландским акцентом, что сразу объяснило, почему Дейна так увлечена. Тут монах поднял голову, улыбнулся и протянул Джин билет.

Пока она ждала, когда Жаклин заплатит свои сто лир за вход, Джин вдруг заметила фигуру, мелькнувшую в церковном нефе. Впечатление было мимолетным, но неуклюжесть походки показалась ей неприятно знакомой. Альберт сумел выследить, куда они направляются, и без всякого приглашения присоединялся к их компании. Поэтому Джин поспешно спустилась по лестнице на первую площадку, где ее нельзя было увидеть из церкви, и через минуту к ней присоединилась Жаклин. Если она и заметила Альберта, то ничего не сказала, и Джин тоже решила не заговаривать об этом.

Спустившись по длинному пролету лестницы, они очутились в обширном темном помещении, пахнущем сыростью, и современный мир исчез. Джин даже обернулась на ярко освещенные ступени, стараясь избавиться от ощущения, что они внезапно перенеслись в другую эру.

Вдруг рядом с ними из темноты вынырнула какая-то неясная фигура, и послышалось замогильное:

— У-у-у!

Джин подпрыгнула.

— Черт побери, Энди, это совсем не смешно.

— Не смешно, но вполне соответствует обстановке, — сказала Жаклин. Они по-прежнему говорили понизив голос — атмосфера этого места напоминала скорее кладбищенскую, чем церковную, но ведь запреты и на кладбище, и в церкви одинаковы. Казалось, громкие голоса разбудят кого-то, кого лучше не беспокоить. — Я совершенно запуталась, где мы? — добавила Жаклин.

— Мы стоим там, где когда-то был притвор — вход в базилику, возведенную в четвертом веке нашей эры, это одна из первых церковных построек. Только когда Константин в начале четвертого века узаконил христианство, христиане осмелились строить здания для совместных молитв. Трудно представить, как все это выглядело в те времена. Там, где теперь стены, раньше стояли колонны. Когда в прошлом веке здесь производили раскопки, пришлось оставить значительную часть заполняющего грунта, чтобы спасти верхнюю церковь от разрушения. Она стоит почти на самой верхушке церкви четвертого века, стена на стене.

Невольно обе женщины поглядели на темный потолок, который, как им показалось, давит им на головы.

— Надеюсь, они оставили нетронутой солидную часть этой прекрасной грязи, — пробормотала Джин. — Знаешь, Энди, в этом месте легко заболеть клаустрофобией.

— Да, здесь особенно не на что смотреть, — согласился Энди. — Сохранилось всего несколько заплесневевших фрагментов бывших фресок. Когда все оглядите, спуститесь вон по той железной лестнице, тогда еще три столетия останутся позади, и вы попадете в первый век нашей эры. Стены, которые вы там увидите, были построены на месте зданий, сгоревших при Нероне во время великого пожара.

В следующие полчаса Джин в какой-то момент потеряла Жаклин. В число положительных качеств Жаклин входило и то, что с ней не нужно было вести разговоры и соблюдать учтивость. Она не только предоставляла вам поступать так, как вам хочется, но и сама могла вдруг, без лишних слов и объяснений, заняться тем, что ей интересно. Темные руины навевали грустное настроение, в них было что-то мрачное и завораживающее. Иногда Джин попадались какие-то темные фигуры, однажды перед ней мелькнули пламенеющие волосы Энн. Других туристов было не много — Сан Клемент не входил в обычные маршруты. Его посещали либо специалисты, либо те, кто попал в Рим на несколько недель и располагал свободным временем.

Какой бы запутанной планировкой ни отличалась церковь четвертого века, она была настоящим чудом простоты по сравнению с храмом, расположенным ниже. Джин приблизительно представляла себе, что она здесь увидит. Как уже объяснил Энди, по сути, здесь было два здания, или, скорее, части двух зданий, так как оба были вскрыты лишь частично. Одно из них было частным домом, или палаццо, его комнаты окружали просторный внутренний двор. Другое — было жилым домом, во внутреннем дворе которого восемнадцать столетий назад был возведен небольшой храм Митры.

Низкий сводчатый потолок наводил на мысль о пещере, и это впечатление усиливалось из-за сырости. Свет был тусклый, но все-таки позволял разглядеть скамьи, протянувшиеся вдоль двух длинных стен, и каменный алтарь в центре.

Джин рассматривала рельеф с одной стороны алтаря, когда к ней подошел Хосе.

— Ну, наконец-то знакомое лицо, — сказал он с облегчением. — Я уже испугался, что заблудился. Здесь настоящий лабиринт.

— Выше уровнем почти так же, — сказала Джин. Она показала на рельеф с изображением сильного молодого мужчина, который держал за рога какое-то животное, собираясь заколоть его: — Наверное, это и есть Митра?

— Ну да, — сказал Хосе, рассматривая камень. — Юный герой умертвил быка и, выпустив кровь, даровал человечеству бессмертие. Восточный культ... Впрочем, ты знаешь об этом больше, чем я.

— Я тоже не очень-то много знаю. Знаю только, что он был популярен в первые века христианской эры и у этого культа есть черты, роднящие его с христианством.

— Какие черты?

— Если я правильно помню, митраизм отличался высокими нравственными устоями. Кроме того, принцип жертвы... Бессмертие через пролитие крови...

— Кровь есть жизнь, — подхватил Хосе. Его голос странным эхом отзывался в этой комнате с низким потолком, и Джин удивленно взглянула на него. По его темному, словно точеному лицу было видно, что он думает о чем-то другом. — Это ведь старая идея, не правда ли? Корнями она уходит в древние времена, в доисторическую эпоху до цивилизации, ведь даже обезьянолюди красили красным кости умерших, чтобы вернуть им цвет жизни... Бр-р! — Хосе улыбнулся, и блеск белоснежных зубов смягчил суровые черты лица. — Что-то я впал в мрачность. Здесь слишком темно. Пойду-ка на солнышко.

— Еще увидимся.

Джин смотрела, как высокая, одетая в черное фигура протискивается в узкую дверь. И подумала, что его архаичное одеяние как нельзя больше подходит к этому месту. Ей казалось, сами стены протестуют против ее короткой юбки и цветастой блузки, против босоножек и распущенных волос.

Пройдя мимо какой-то толстой дамы и ее лысеющего спутника, Джин вышла в коридор, решив осмотреть комнаты по другую сторону внутреннего двора. Если это место и имело какую-то планировку, понять ее Джин была не в состоянии. Комнаты и коридоры следовали друг за другом, образуя настоящий лабиринт. При этом они были совершенно пусты. Гладкие, выложенные плиткой полы покрылись пылью, стены были ободраны до голых кирпичей. Здесь было не просто пусто, не просто отсутствовало все, что свойственно жизни, нет, здесь царила сама Пустота, она воспринималась как некая сила, стремящаяся подавить любого, кто дерзнет проникнуть сюда. Время от времени Джин встречала других посетителей и молча проходила мимо; на всех лицах было одинаковое благоговейно-испуганное выражение, которое она ощущала и на своем лице.

В конце концов, пройдя в узкую дверь, она оказалась в коридоре, по обе стороны которого, словно стены, возвышались горы неубранного камня. Приближающиеся шаги она услышала гораздо раньше, чем узнала того, кто двигался ей навстречу. Потом поняла, что это был Майкл.

— Привет, — сказал Майкл. — Значит, это ты... Еще пара минут, и мне начали бы мерещиться призраки древних римлян. Ничего себе местечко!

— А что в нем такого? Я и раньше бывала в подобных развалинах... в Помпеях, в Акрополе, и еще много где... но единственное, что меня так угнетает, — это катакомбы.

— Мертвое место, — сказал Майкл. Его глаза были сильно расширены, и Джин показалось, что она видит полоску белка даже под радужной оболочкой. — Оно враждебно всему живому.

— Сводит с ума? — шутя спросила Джин.

Майкл не то пожал плечами, не то содрогнулся, она не могла бы сказать с уверенностью.

— Да чепуха все это! — Теперь его голос звучал почти нормально. — Просто хорошо рассчитанный трюк. Свет в меру тусклый, чтобы вы были не очень уверены в том, что видите, пронизывающая сырость... Слышишь?

Они замолчали, и Джин различила звук, который он имел в виду, — отдаленное вибрирующее журчание, оно то стихало, то возникало вновь, словно гул отдаленной толпы.

— Вода! — догадалась Джин.

— Подземный родник или ручей. Чтобы здесь не было наводнения, пришлось прорыть ход и отвести воду в главную сточную трубу. Знаешь, в другой части палаццо, в дальнем его конце, есть комната, там вода сочится прямо сквозь стену и стекает через отверстия в полу. Вода все время льется тонкой струйкой. Но если слишком долго смотреть на нее, журчание становится все громче и громче, и начинаешь думать: а вдруг вода хлынет, прорвав стену, и успеешь ли ты пробежать через все эти коридоры и добраться до лестницы, пока вода не поглотит тебя и не затопит все вокруг...

— Господи, какие у тебя мрачные мысли, — удивилась Джин и, внимательно взглянув на него, с тревогой увидела даже в здешнем мраке, что, несмотря на прохладу, на лбу у него выступила испарина. — Что с тобой, Майкл, ты не болен?

— Голова больна, — ответил Майкл с каким-то странным сдавленным смешком. — По-ученому называется «клаустрофобия» — боязнь замкнутого пространства. Такое изящное название для ощущения, от которого тебя выворачивает наизнанку, а мозги в черепе бьются, словно колокол на колокольне...

Джин потянулась и схватила его за руки, Майкл как раз искал, на что бы опереться. Он откинулся назад, прислонился к стене и, тяжело дыша, закрыл глаза. Джин не знала, что делать, оставалось только крепко сжимать его руки, отчего у нее самой онемели пальцы. Прошло несколько секунд, и Майкл открыл глаза.

— Так-то лучше, — пробормотал он. — Гораздо легче, если не один. Только думаю, пора мне выбираться отсюда.

Коридор был достаточно просторный, чтобы можно было идти рядом. Джин старалась попасть с ним в ногу; она чувствовала, что он призвал на помощь всю свою волю, чтобы погасить панический страх и не броситься опрометью прочь.

— Это у тебя впервые?

— Да нет. Когда-то я два года ходил к психоаналитику.

— Но ведь мы постоянно совершаем эти подземные прогулки! Хотя припоминаю, когда мы бродили по катакомбам в Калликстусе, ты за все время не проронил ни слова; мы еще издевались над тобой. А когда Тед показывал нам еврейские катакомбы, ты тоже повел себя как-то странно... сказал, что у тебя, мол, небывалое похмелье... Почему же ты сразу не сказал нам о своей фобии?

— Звучит уж больно глупо, — ответил Майкл голосом капризного ребенка, и Джин чуть было не рассмеялась, но вовремя спохватилась. Этого никак нельзя было делать. В поведении Майкла была какая-то доля мазохизма, но и в мужестве ему нельзя было отказать.

— Вовсе не глупо, — твердо парировала она. — В той или иной мере этим многие страдают. И я в том числе, но для меня эти страхи только обостряют очарование подобных прогулок. Это все равно что слушать страшные рассказы о привидениях непременно в темноте. Но в тяжелой форме ощущение, наверно, невыносимо. Не думаю, что врач одобрил бы твое поведение. Разве можно так себя мучить?

— Только так и можно вылечиться, надо заставлять себя, — ответил Майкл. Теперь его голос звучал почти нормально; и лишь то, что он до боли вцепился в ее руку, выдавало истинное состояние, в котором он находился. — Ну, вот и пришли. Вот она — лестница, а там и свобода! Хочешь проводить дитятю наверх?

— Нет. Тебе не нужен провожатый, — начала было Джин и вдруг вскрикнула: — Ой! Что это? Боже мой! Это же могила! Прямо в стене!..

Майкл рассмеялся, теперь уже гораздо непринужденней; непосредственность невольно вырвавшегося у нее восклицания оказалась как раз к месту; ничего более тактичного даже специально нельзя было придумать.

— Да, там несколько могил. Иди развлекайся с призраками, увидимся позже.

Он начал подниматься по крутой современной железной лестнице, торопясь и забыв об осторожности, шагал сразу через несколько ступенек, ноги у него были длинные. Когда замерло эхо его шагов, Джин показалось, что вокруг стало очень тихо.

Она повернулась и принялась рассматривать могилы. Высеченные в стене, они напоминали захоронения в катакомбах. Джин понимала, что на нее подействовала нервозность Майкла, и намеренно заставляла себя не спешить, постараться понять, что означают штрихи на стене: просто ли это царапины или почти стершиеся древние надписи. Тем не менее звук приближающихся шагов нисколько не успокоил ее, она испуганно вздрогнула и стала напряженно всматриваться в глубину мрачного коридора, будто надеялась что-то там разглядеть.

Этим «что-то» оказалась Дейна, и Джин мысленно сказала себе, что было бы лучше, если бы вообще не появился никто.

На Дейну, по-видимому, тоже действовала обстановка. Она обратилась к Джин даже с некоторой приветливостью:

— Слава Богу! Я уже начала чувствовать себя так, будто лежу на спине, скрестив на груди руки. И где Энди выискивает эти веселенькие местечки да еще нас туда затаскивает?

— Странно, что ты так к этому относишься.

— Почему? А тебе не кажется, что здесь жутковато?

— Кажется, — согласилась Джин. — Но я думала, это как раз в твоем духе. Разве ты не привыкла раскапывать умершее прошлое?

— Кое-что делать приходилось, но при обычных раскопках не работаешь под землей. По крайней мере, пока не обнаруживаются захоронения, а это редко бывает... Что с Энди? Я не видела его с тех пор, как спустилась.

— Я тоже.

— Мне скучно до слез и до смерти хочется выпить хоть каплю чего-нибудь, — капризно проговорила Дейна. — Здесь такая тоска! Не знаю, зачем Энди нас сюда приволок. Здесь только одно в какой-то мере заслуживает внимания — лепнина на потолке, в пронаосе[23] храма. Мне она понравилась.

— А я не видела никакой лепнины. Только скамьи и алтарь.

— Алтарь и скамьи не в пронаосе, и в триклинии[24], — покровительственно объяснила Дейна. — Там происходили ритуальные трапезы. Чтобы попасть в пронаос, надо пройти через зал. Ты там не была? Значит, ты не так-то много посмотрела.

— Должно быть, ты внимательнее слушала лекции Энди, чем я.

— А я схитрила. — Хмурое лицо Дейны расплылось в улыбке. — Я взяла и купила путеводитель. Посмотри, в нем планы всех трех уровней на прозрачной бумаге, так что легко точно определить, где каждое помещение находится относительно верхнего и нижнего уровня.

— Ишь ты, здорово! Жаль, у меня не было такого раньше. Я понятия не имела, где брожу.

— Можешь взять мой, — предложила Дейна. Она зевнула, прикрыв рот ладонью. — Кстати, ты не видела Майлка? Я обещала встретиться с ним здесь, но боюсь, он устал ждать.

— За несколько минут до твоего появления он поднялся наверх.

— Спасибо.

Дейна, грациозно покачивая бедрами, стала подниматься по лестнице. Произнеся слова, которые в прежние дни заменялись в книгах тире и многоточиями, Джин повернулась на каблуках и быстро пошла назад по коридору. Причиной тому было, скорее, уязвленное самолюбие, чем стремление во что бы то ни стало посмотреть лепные украшения, которые нахваливала Дейна. Но, дойдя до конца прохода, она решила, что, пожалуй, стоит взглянуть и на них. Тут Джин сообразила, что Дейна так и не дала ей путеводитель, и выругалась снова, еще более выразительно. «Да ладно, — подумала она. — Я, конечно, найду дорогу, если пойду обратно по тем же коридорам, по каким шла сюда».

Но вышло все по-другому. После нескольких поворотов, когда Джин казалось, что она возвращается прежним путем, она очутилась в комнате, которую прежде не видела. Это было довольно просторное помещение площадью около двадцати квадратных футов. Пол покрывала желтовато-коричневая плитка, аккуратно выложенная «елочкой». В стенах она увидела небольшие заложенные отверстия, которые в прошлом, похоже, служили окнами, но Джин и представить себе не могла, что здесь когда-либо жили люди. Комната выглядела не просто покинутой, казалось, в ней никогда никто и не бывал.

Несколько минут она прислушивалась к какому-то звуку, и он все усиливался. Но Джин не испугалась, судя по всему, это шумела вода, о которой рассказывал Майкл. Пока Джин шла по узкому извилистому проходу, звук становился громче. В конце коридора была единственная дверь. За ней в странном пыльном свете виднелась часть кирпичной стены. Джин вошла, надеясь, что в комнате есть еще один выход.

И резко остановилась. Никакой другой двери не было. Сюда вел только тот ход, которым она пришла. Однако замереть в дверях и во всю силу легких закричать от ужаса заставило ее вовсе не то, что она уперлась в тупик.

Эту комнату, в отличие от других помещений, нельзя было назвать необитаемой. Но Джин сразу поняла: живых здесь нет. Человек, ничком лежавший на полу, в жуткой красной луже, несомненно, был мертв; нельзя, потеряв столько крови, остаться в живых.

Когда распростертое тело все-таки шевельнулось, Джин чуть не закричала снова, но не смогла. После того, первого крика она от ужаса затаила дыхание, и в легких не осталось воздуха, она забыла вдохнуть. Теперь она вообще обо всем забыла. Глаза на мертвенно-сером лице жили, они потускнели, но так требовательно впились в нее, что она уже не думала о собственных чувствах. Джин опустилась на колени на страшный, залитый кровью пол и потянулась, чтобы поддержать приподнявшуюся голову несчастного.

Альберта она узнала еще до того, как разглядела его лицо, узнала по залатанной одежде и по тучному телу. Впоследствии она не могла с уверенностью сказать, узнал ее Альберт или нет. Но он почувствовал чье-то присутствие, и желание сообщить нечто важное было столь велико, что подстегнуло угасающую волю, и он сделал над собой усилие, хотя это и казалось невозможным.

Альберт попытался заговорить. Джин видела, что его рот дернулся, она не отводила глаз от шевелящихся губ, потому что не хотела, не могла посмотреть туда, где зияла страшная рана, не дававшая ему ни говорить, ни даже дышать. Тускнеющие глаза закрылись. Потом, с последней вспышкой воли, он снова открыл их и пошевелил испачканным в крови пальцем.

По прошествии времени, отчаянно стараясь отыскать хоть что-то утешительное в этой сцене, Джин радовалась, что Альберт уже не в состоянии был сообразить, какой ужасной, но вполне доступной заменой чернил он мог воспользоваться, чтобы что-то написать. Его палец не оставлял кровавого следа, он просто соскребал пыль с пола, и, если бы Джин не видела, какие знаки он тщился нацарапать, она никогда бы их не разгадала. Завороженная этим последним усилием умирающего, она, боясь вздохнуть, следила за мучительно медленным движением пальца.

Потом его руку внезапно свела судорога. Голова тяжело упала на руки Джин. Она осторожно опустила ее на пол и расширившимися от ужаса глазами уставилась на свои красные от крови руки и на отвратительные кровавые пятна на коленях и юбке. Джин, шатаясь, поднялась. Где-то вдали, словно музыкальное сопровождение, по-прежнему тихо журчала вода.

Глава 4

1

Джин жестоко ошибалась, думая, будто рассуждает совершенно здраво. Она стала кричать, но не от ужаса, как сама себя убеждала, а просто призывая на помощь. Не могла же она убежать, это означало бы бросить... кого? «Его»... или «это»? Все живое делится на два рода — мужской и женский, а мертвые имеют только один — средний. Джин поразило — не напала ли она случайно на некое философское открытие, а может быть, эти различия только отражают не содержащие никакого смысла особенности языка. У них в английском нельзя выразить род грамматически, а вот во французском, например, род имеют все существительные. И почему у них карандаш мужского рода, а ручка — женского, сказать невозможно.

Дыхания не хватило, и Джин перестала кричать. Наступила тишина, и она услышала шаги. Они быстро приближались, похоже было, что человек почти бежит. Кто-то ее все-таки услышал! У Джин вдруг ослабли колени, и, немного успокоившись, она поняла, насколько была близка к истерике. С протяжным, каким-то ребяческим стоном, в котором слышалось и отчаяние, и облегчение, она кинулась навстречу вошедшему и упала на руки Жаклин Кирби.

— Что... что случилось? — раздался резкий встревоженный голос, и вдруг осекся, Жаклин увидела... На мгновение наступила полная тишина; очевидно, Жаклин не могла подобрать слов, подобающих случаю.

— Ну-ну, — наконец проговорила она, — перестань реветь. Сейчас же перестань, слышишь?

Не дожидаясь ответа, она отстранилась от Джин и принялась рыться в сумке. Ее голос, намеренно резкий и лишенный всяческого сочувствия, немного успокоил Джин, но она была все еще слишком погружена в отчаяние и не понимала, что делает Жаклин, как вдруг в носу у нее защекотало от какого-то экзотического запаха, а в голове словно разгорелся пожар.

— О Господи, больно же! — простонала она, вытирая слезящиеся глаза. — Нюхательная соль! Да вы просто садистка!

— Так-то лучше! — сказала Жаклин, пряча флакон в сумку. — Кому-то из нас нужно идти за помощью, Джин. Не думаю, что тебя услышал кто-нибудь, кроме меня.

Откинув со лба растрепавшиеся, лезущие в глаза волосы, Джин посмотрела на Жаклин, и ей открылась еще одна сторона этой сложной натуры. Лицо Жаклин посерело и стало таким же строгим, как и голос. Оно дышало силой, успокаивающей и немного пугающей.

— Я его не убивала, — всхлипывая, пробормотала Джин.

— Бога ради, Джин, только не скажи это кому-нибудь еще! — Жаклин моментально утратила самообладание, давшееся ей с таким трудом. В зеленых глазах мелькнул страх. — Ничего не придумывай. Боже мой! Ты в таком состоянии, тебя нельзя оставить одну!

— По-моему, — сказала Джин, с трудом глотая слюну, — по-моему, меня сейчас вырвет.

— Так давай! Не жди! — грубо ответила Жаклин. Она снова рылась в сумке и, наконец, достала предмет, при виде которого у Джин, несмотря на то что ее сильно мутило, глаза полезли на лоб. В руках у Жаклин оказался... полицейский свисток.

А дальше Джин стало так плохо, что она перестала замечать происходящее вокруг. Она только смутно слышала пронзительные трели свистка и, пока ее рвало, чувствовала, что ее поддерживают за плечи сильные руки. Когда ей стало полегче и она смогла реагировать на окружающее, она увидела, что комната заполняется людьми. Первый, с кем она встретилась глазами, был Энди, его огненный вихор был хорошо виден в пыльном полутемном помещении и по контрасту с бледным, позеленевшим лицом казался еще ярче. Кто-то стоял на коленях возле тела, заслоняя его собой, и Джин были видны только вытянутые ноги Альберта. Нет, на коленях возле тела стоял не один человек, а двое, оба в длинных церковных облачениях. Один в белом, другой в черном; в черном был Хосе, а рядом с ним — один из отцов-доминиканцев. Наконец, оба поднялись и встали рядом; в своих средневековых одеяниях они как бы символизировали собой культовые представления о добре и зле. В молодом доминиканце можно было безошибочно узнать ирландца, а в Хосе — представителя народов, говорящих на романских языках; но на лицах того и другого было совершенно одинаковое выражение. Они обменялись взглядами, и Хосе слегка кивнул. — Итак, я должен вызвать полицию, — раздался тихий, но твердый голос с ирландским акцентом.

2

Оглядев комнату, Джин подумала, что, конечно, ни одно уголовное дело еще не расследовалось в столь своеобразной обстановке. Триклиний храма Митры видывал в свое время самые странные церемонии, но ничего подобного в нем не происходило никогда.

Хосе предложил воспользоваться помещением храма, где были каменные скамьи, в качестве наиболее подходящего места, где могли бы собраться свидетели. Действительно, ни на одном из двух нижних уровней не было более удобной комнаты, а верхняя церковь, где постоянно толпились прихожане, и вовсе не годилась. Итак, их всех, одного за другим, отцы церкви проводили в древнее святилище. Сначала семерых друзей и Жаклин, а потом человек шесть ничего не понимающих туристов. Последними разыскали Дейну и Майкла, они оказались в храме четвертого века, в самом дальнем углу. Никто не спросил их, что они там делали, но не успели они появиться в комнате, как Энди язвительно расхохотался.

— Номер шесть и номер семь, — провозгласил он. — Семеро Грешников! В конце концов название оказалось провидческим!

— Если ты имеешь в виду то, что я подозреваю, то ты слишком торопишься с выводами, — оборвал его Тед. Он сидел рядом с Энн. У нее был ужасный вид. На лице резко проступили веснушки, словно их нарисовали тупым концом губной помады. Тед продолжил: — Ты не знаешь, как он погиб? Может, это был несчастный случай?

— Ему перерезали горло, — вмешалась Джин и чуть не подпрыгнула от звука собственного голоса.

— Иисус, Мария и Иосиф, — пробормотал Майкл. — Неужели ты... — Его глаза обратились на Джин, которая сидела между Жаклин и пожилой американкой.

— Да, это я нашла его. И если не возражаешь, я предпочла бы не вдаваться в подробности. Все равно придется рассказывать обо всем полицейским, когда они появятся...

— И где же ваши хваленые сыщики? — спросила Дейна. — Я уже столько времени сижу на этой проклятой каменной плите, что...

Она закончила свое высказывание живописной, хотя и банальной метафорой, от которой седовласая дама поперхнулась. А другой турист — бородатый молодой человек, босой и с рюкзаком за плечами — восхищенно просиял. Две другие женщины были, по-видимому, школьные учительницы. Одна из них сухо произнесла:

— Я разделяю чувства девушки, хотя и не могу одобрить слова, которыми они выражены. Так все-таки вызвали полицию или нет? Когда мы шли сюда, я видела, что возле церкви болтаются двое полицейских в яркой вульгарной форме, в треуголках и с палашами.

— Это карабинеры, — сказал Энди. Вид у него был скверный и напряженный, но он, как всегда, рвался все объяснить. — А этот случай... в общем, подобные случаи не входят в их компетенцию. В Италии три разные полиции. Карабинеры — военизированная полиция, хотя они могут преследовать и задерживать также и штатских нарушителей. Есть еще городская, муниципальная полиция — те, как вы видели, регулируют уличное движение и раздают штрафные квитанции. Я думаю, нас будет допрашивать третья — агенты комиссариата полиции общественной безопасности. У них подразделения в каждом районе Рима...

— Не понимаю, зачем нас допрашивать? — спросил тучный, лысеющий человек, сопровождавший свою, тоже тучную, жену. Джин пыталась определить, с каким акцентом он говорит — он не был ни американцем, ни англичанином. — Я буду жаловаться. Почему нас задержали? Не вижу оснований.

— Согласна с вами, — подхватила одна из учительниц. — Я даже не знаю, что произошло.

— Погиб человек, — ответила Жаклин. Она заговорила впервые, и все головы повернулись к ней. — Смерть была насильственной. Естественно, что нас задержали. Это обычная процедура в любой цивилизованной стране.

Она вернулась к своей роли чопорного библиотекаря, очки плотно сидели на переносице, руки в перчатках сложены на пузатой сумке. Для Джин эта сумка окуталась каким-то волшебным ореолом; из ее глубин только что возникали: нюхательная соль, полицейский свисток, огромный мужской носовой платок, им обтирали ее потное лицо, и таинственная маленькая белая таблетка. Джин подозревала, что это всего лишь аспирин. Ведь Жаклин не похожа на человека, который носит с собой транквилизаторы. Но психологический эффект превзошел все ожидания. Джин словно оцепенела, но была совершенно спокойна.

— Ведь я даже не знала этого человека! — запротестовала одна из туристок. — Зачем нас в это втягивают?

— Вот и скажите это полиции, а не нам, — ответила Жаклин. — Если вы не знали жертву, вас, вероятно, надолго и не задержат. Чего же вы волнуетесь?

— Тоже верно.

Занятые своими пререканиями, они не заметили, как в комнату тихо вошел еще один человек. Как только они обратили на него внимание, в комнате воцарилась чуть ли не благоговейная тишина. Молчание нарушила Дейна.

— Что ж, — сказала она тихо, — не могу не признать, что ожидание этого стоило.

Остановившийся в дверях человек, очевидно, и был тем представителем полиции, которого они ожидали. И он, несомненно, принадлежал к тому типу римских мужчин, о которых мечтает каждая туристка, только ей это редко удается...

В тусклом свете отливали блеском его темные густые и мягкие волосы. От висков, словно два крыла, поднимались серебряные пряди, столь гладкие, что казались напомаженными. Джин, сидевшая возле самой двери, видела только его профиль, и резкие, тонкие черты лица напомнили ей голову древнеримской статуи. Форма носа, подбородка и скул была столь безупречна, что лицо казалось высеченным из мрамора. Если бы не великолепно скроенный современный костюм, вполне можно было предположить, что этот человек вышел из процессии, изображенной на алтаре Августа.

Бегло оглядев сидевших на правой скамье, он повернул голову налево, и Джин встретилась со взглядом его широко посаженных черных глаз. Она слегка вздрогнула. Такой взгляд мог быть у молодого Октавиана, стремящегося к императорской власти, — холодный, оценивающий, пугающе умный.

Он оглядел их всех, одного за другим.

— Я — ди Кавалло. Скромный агент квестуры.

Энди, устало привалившийся к стене, внезапно встрепенулся и выпрямился.

— Вы лейтенант ди Кавалло?

— Так я зовусь официально. Но не припоминаю, что имел честь быть с вами знаком...

— О вас идет добрая слава, лейтенант. — Энди повернулся к остальным и объяснил: — Леди и джентльмены, нам оказана большая честь. Обычно уголовным расследованием занимается простой агент, в крайнем случае сержант. Я не ожидал увидеть здесь офицера в чине лейтенанта.

Ди Кавалло остался равнодушен к этой лести.

— Ваше знание наших порядков вызывает восхищение, молодой человек. А теперь, если вы кончили демонстрировать свою осведомленность, может быть, позволите мне перейти к делу? Благодарю вас... — Он повернулся к Жаклин, явно одобряя ее самообладание и респектабельный вид. — От отца Финнегана я узнал, что вы, синьора, были знакомы с покойным, а также с некоторыми из присутствующих свидетелей. Можете вы рассказать мне, что произошло?

В нескольких словах Жаклин объяснила, кто такой Альберт и какие отношения были у него с остальными членами группы, каждого из которых она представила лейтенанту. Когда она закончила свое краткое сообщение, ди Кавалло кивнул.

— По документам из бумажника покойного ясно, что это именно тот человек, о котором вы говорите. — Вы, вы и вы двое... — Он безошибочно выделил среди присутствующих случайных туристов. — Вы ведь никогда не встречались с этим Альбертом Гебара? Можете идти. Прошу вас, сообщите, пожалуйста, свои фамилии и римский адрес полицейскому, он находится в вестибюле. Благодарю вас.

Когда посторонние вышли, обстановка в комнате изменилась. Ди Кавалло сел на одно из освободившихся мест и сунул руку в нагрудный карман пиджака. Вынув золотой портсигар, такой плоский, что казалось, в него может поместиться разве что зубочистка, он, прежде чем закурить самому, пустил его по кругу. Джин сразу подумала, что расследование преступлений — не единственный источник дохода ди Кавалло. Ведь будь он нечестным полицейским, не стал бы он так открыто демонстрировать свою состоятельность. Наверно, он из богатой семьи.

— Лейтенант, — начал Тед, — не слишком ли необдуманно вы поступили с остальными? Только потому, что, по их словам, они не были знакомы с убитым?

— С убитым? — Ди Кавалло поднял глаза от кончика своей сигареты и выдохнул облако ароматного дыма. — Почему вы решили, что это убийство?

Наступило встревоженное молчание. Наконец Хосе сухо сказал:

— У человека перерезано горло, лейтенант. Вряд ли это несчастный случай.

Лейтенант обратил взор на священника и встретился с такими же прекрасными черными глазами. Некоторое время они не отрывали взглядов друг от друга. Наконец ди Кавалло усмехнулся:

— Падре Хименец? Я сразу узнал бы в вас иезуита, даже не видя вашу сутану. Вы правы, отец. Не часто человек так ужасно промахивается, когда бреется.

К тому же никто не станет бриться без воды, без мыла и без зеркала, верно ведь? Нет, конечно, мы должны решительно отбросить версию несчастного случая. Но возможна и другая причина подобной смерти.

— Самоубийство! — Дейна никогда не отличалась наивностью; ее восклицание преследовало цель привлечь внимание лейтенанта. Цель была достигнута. Он задержал на ней взгляд.

— Правильно, синьорина. Что вам известно о случившемся?

Дейна пожала красивыми плечами:

— К счастью, не я нашла тело.

— Действительно, к счастью. Зрелище было не слишком приятное.

— Я не это хотела сказать, — ответила Дейна. Глаза у нее блеснули. — В Англии... Но вы же сказали, что это не убийство.

— Я еще никак не квалифицировал этот случай. — Лейтенант с апломбом справился со сложной английской фразой. — Но вы заговорили об Англии...

— Ах да. — Дейна снова пожала плечами, демонстрируя игру всех возможных мышц. — В английских детективных романах главный подозреваемый тот, кто нашел тело. Но, как вы сказали...

От возмущения у Джин даже прошла усталость, она выпрямилась на скамье, глаза гневно заблестели.

— Ради всего... — Ее голос прозвучал одновременно с голосом ди Кавалло.

— Как я уже сказал, этот случай не похож на убийство. — Он пожал плечами, и после этого изящного движения кокетливые ужимки Дейны показались грубыми и неуклюжими. — Я нарушаю правила и слишком много говорю, а ведь мы еще не завершили наше расследование. Однако дело необычное. Мы готовы оказать любезность нашим иностранным гостям; мы понимаем, что наши законы непонятны англосаксам, а ведь, я полагаю, среди вас таких большинство. Так что скажу вам доверительно — под телом мы нашли орудие убийства. Это обычный кухонный нож, который можно купить в любой лавке. К тому же характер раны позволяет предположить самоубийство. Остается только установить причину, почему этот несчастный юноша решил свести счеты с жизнью.

— Он был сумасшедший, — сказал Майкл.

Все глаза устремились в угол, где скорчившись сидел Майкл. Он подтянул колени к груди и оперся о них локтями; это была почти классическая поза эмбриона. Казалось, он полностью ушел в себя. Вспомнив его признания, Джин почувствовала жалость, но потом она припомнила, где разыскали их с Дейной...

— На самом деле сумасшедший, — повторил Майкл. — Все знают, как он вел себя в последнее время.

— Майкл прав, — поддержал его Энди. — Видите ли, лейтенант, этот бедняга вовсе не был нашим другом. Мы ничего не знали о его личной жизни. Он бесцеремонно навязывался в нашу компанию, то есть я хочу сказать, мы его не приглашали, а он...

— Я хорошо понимаю по-английски, — холодно прервал его ди Кавалло.

— Что? А... Ну конечно. Я хочу сказать, что даже случайный знакомый мог судить о его психической неустойчивости. А в последние дни произошло ухудшение. Разве не так? — Он обращался сразу ко всем, и в ответ послышались возгласы согласия.

— Энди прав, — сказал Хосе. — Альберт всегда был странный, а в последнее время особенно. Вы вправе считать, лейтенант, что не нам судить, нормально ведет себя человек или нет, но, возможно, вы прислушаетесь к мнению миссис Кирби.

— Ага! — Ди Кавалло откинулся на скамейке и скрестил ноги. — Да, да, миссис Кирби. Синьора, вы ведь работаете в Институте искусств и археологии?

— Нет, я всего лишь гостящий там библиотекарь. Я дружу с фрау Хильман, это она работает в библиотеке Института. Я, конечно, тоже не специалист в вопросах психиатрии, но я согласна со своими друзьями. Альберт действительно вел себя странно.

Ди Кавалло определенно нравилась Жаклин; всякий раз, когда он смотрел на нее, его орлиный взгляд смягчался. Он согласно кивнул.

— В чем именно проявлялись его странности, синьора?

— Лейтенант, — тихо обратилась к нему Энн, — простите, что я вас прерываю, но Джин... это она его нашла... для нее это было ужасным потрясением, и она плохо выглядит. Может быть, нам отвезти ее домой?

Во второй раз за этот день Джин почувствовала на себе пристальный взгляд ди Кавалло. Джин понимала, что ее вид — бледный и жалкий — вполне соответствует ее состоянию и что лейтенант смотрит на нее с подобающим в данной ситуации сочувствием. Но это ничуть не обманывало ее. Ни ее юная трогательность, ни страстные взгляды Дейны не производили на этого стража порядка ни малейшего впечатления.

— Конечно, конечно, — согласился ди Кавалло. — Только пусть молодая леди сначала скажет мне...

Энн встала со скамьи.

— Она не в состоянии сейчас говорить. Вы знаете, где нас найти, мы никуда не собираемся уезжать. Разве нельзя допросить ее позже?

— Но мне нечего сказать, — вмешалась Джин. — Я просто вошла в комнату и увидела его. Я подошла к нему и опустилась на колени; мне казалось, я смогу ему помочь. Тогда я еще не видела рану, я ее заметила, только когда он поднял голову...

Ди Кавалло сквозь сжатые зубы резко втянул воздух.

— Вы хотите сказать, синьорина, что, когда вы нашли его, он был еще жив?

Куда девались его учтивые манеры! Голос стал резким, лицо напряглось, в нем снова ожили подозрения. Джин поняла, что все смотрят на нее удивленно и недоверчиво.

— Он умирал, но... — Джин повернулась к Жаклин: — Вы ведь тоже его видели... Хотя нет, вы пришли позже... Но он был жив! Еле-еле, но все-таки дышал. Понимаю, это звучит неправдоподобно, но...

— Вполне может быть, — послышался спокойный голос Хосе. — Известны случаи, когда смертельно раненные люди жили...

— Хорошо, святой отец, очень хорошо, — прервал его ди Кавалло. — Пока я не переговорю с полицейским врачом, все эти домыслы ни к чему. Итак, синьорина, он поднял голову. И заговорил?

— Нет. — Джин вспомнила ужасное свистящее дыхание, и по ее телу прошла судорога. — Он пытался, но... Правда, он что-то написал. На полу. Пальцем.

Общее недоверие было настолько явным, что Джин чуть ли не физически ощущала его. Ди Кавалло по-прежнему не сводил с нее глаз, но теперь на его лице было написано скорее нетерпение, чем подозрительность. Вероятно, он принимал ее за одну из тех внушаемых свидетельниц, которые уже постфактум выдумывают разные драматические подробности.

— Я осматривал ту комнату, синьорина. Уверяю вас, никаких записок, написанных умирающим собственной кровью.

— А кровью ничего и не было написано, — быстро сказала Джин. — Он просто чертил что-то на пыльном полу. Наверно, то, что он написал, стерлось, когда он упал ничком.

— Ну хорошо, — вздохнул ди Кавалло. — И какие же слова написал умирающий?

— Не слова. Даже не одно слово. — Джин затравленным взглядом обвела своих друзей, увидела лица сочувствуюшие, удивленные, протестующие, но одно выражение было общим для всех — недоверие. — Говорю же вам, он написал ее! Цифру семь!

3

В комнате было почти темно, когда Джин очнулась от дремоты, а ведь она вроде не собиралась спать. Она слишком порывисто села и тут же схватилась за голову — голова закружилась. Джин старалась понять, где она. Память возвращалась медленно. Она была у Жаклин, и, наверное, та подсыпала ей что-то в непременную в таких случаях чашку чая. Ей следовало знать, что возраст Жаклин еще не столь зрелый, чтобы она уверовала в живительную силу горячего крепкого чая...

Джин чувствовала, что в комнате она не одна. До нее доносилось чье-то дыхание. Пережив несколько ужасных минут, Джин, наконец, обнаружила в ногах какой-то комок и поняла, что это спящий пудель. Стараясь его не разбудить, Джин сползла с кровати, уж очень удобно устроился пес, ей не хотелось его тревожить.

Хозяйку она нашла на балконе. Его ограда скрывалась под массой голубых цветков плюбмаго, под зеленью плюща и геранями — розовыми, белыми и оранжевыми. В шортах и блузке без рукавов Жаклин читала за небольшим столом. Она отложила книгу и спокойно спросила:

— Ну, как ты себя чувствуешь?

— Как пьяная. — Джин зевнула, села на стул и положила подбородок на руки. — Что вы мне дали?

— Слабое успокаивающее.

— Слабое!

День не кончился, но на востоке небо начинало темнеть. После душной спальни было приятно ощутить легкий предвечерний ветерок; он сдул волосы Джин со лба, и она благодарно повернула к нему лицо. Сквозь цветы и зелень она различила голубое мерцание бассейна внизу.

— Коррупция, — мечтательно проговорила она.

— Что?

— Я хочу сказать, деньги портят. Не возражаю, чтобы кто-нибудь попробовал меня испортить. Я бы научилась любить подобный образ жизни.

— Так наслаждайся, пока ты здесь. Есть хочешь?

Сделав над собой усилие, Джин сбросила приятное оцепенение, навеянное свежим воздухом и чарующим видом.

— Вы и так сделали для меня слишком много. Не то что я не ценю этого, просто я не могу позволить вам баловать меня и дальше. Я возвращаюсь домой.

— У меня и в мыслях нет подавать тебе в постель фазана на подносе под стеклянной крышкой, — сухо ответила Жаклин. — Я предлагаю тебе ветчину и булочки, больше у меня ничего нет. У тебя пустой желудок, и если ты сейчас уедешь, то просто умрешь где-нибудь на улице. Это же глупо, ты не находишь?

Жаклин брюзжала, как старая, страдающая артритом дама, и Джин с изумлением смотрела на нее.

— Вы не должны были столько делать для меня, — упрямо повторила она.

— А куда деваться? В таком состоянии тебе нельзя было оставаться одной.

— Энн хотела, чтобы я пошла к ним с Энди.

— Да, и вся ваша милая компания отправилась бы следом, вы сидели бы там, вопили друг на друга, спорили и обсуждали то, что случилось. Вот уж действительно Семь Грешников! Все вы и каждый из вас просто сборище безответственных юнцов.

— Ведь на самом-то деле вам не хотелось брать меня к себе?

— Не хотелось.

— Тогда почему?..

Жаклин вздохнула. Она слегка повернулась на стуле и вытянула ноги. «Очень красивые ноги», — отметила про себя Джин.

— Прости, Джин, мне не следовало этого говорить. Не принимай мои гадкие высказывания на свой счет; вы — остолопы, но все равно нравитесь мне, хотя, признаться, и сильно раздражаете. Ну что ж, такая уж у меня слабость... Давай съедим по сандвичу, и можешь идти. А я с большим удовольствием сниму с себя ответственность за вас за всех.

Эти слова Жаклин проговорила легким тоном, и Джин поняла, что ее настроение улучшилось. Они вынесли свой импровизированный ужин на балкон; вид был почти неправдоподобно прекрасен, небо медленно темнело, пока не приобрело тот глубокий мерцающий синий цвет, который увидишь разве что в средневековых церквах на мозаичных, украшенных звездами сводах; сквозь тяжелую завесу цветов до них доносился легкий благоуханный ветерок. Джин вдруг поняла, что умирает с голоду. Без всякого стеснения она расправилась со всем, что лежало на тарелке, и не отказалась от второй порции.

— Каждый раз, как я сюда попадаю, я веду себя как настоящая обжора, — извиняющимся тоном проговорила она. — Вы ужасно милая! И я правда это ценю.

Жаклин скорчила гримасу.

— Ради Бога, только не это слово! Сомнительная похвала... Ничего себе — милая!

— Да нет, правда, — упорствовала Джин. — Очень благородно с вашей стороны, что вы нас терпите. Наверно, мы кажемся вам слишком инфантильными. А что вы действительно о нас думаете?

Жаклин задумалась.

— Семь Грешников, — слабо улыбнулась она. — Пожалуй, больше всего меня поразила в вас эта смесь эрудиции и наивности. Знаешь, все вы очень способные — все вместе и каждый по отдельности. Но вы... как бы это сказать? Слишком молоды. Я говорю это, — добавила она, и ее улыбка стала гораздо шире, — потому, что если бы я просто похвалила вашу ученость, тайный совет тех, кому за тридцать, прознав про мои похвалы, принял бы меры, и в одну прекрасную темную ночь я исчезла бы самым таинственным образом. Останков не нашли бы; только перепуганный поселянин бормотал бы что-то о пылающих факелах в отдаленной роще, где одетые в белое фигуры собрались на судилище над предательницей.

Джин рассмеялась:

— Неплохо! Вам бы триллеры писать.

— А я их прочла несметное количество, — призналась Жаклин. — Свою карьеру я начинала в провинциальной библиотеке, где, по сути, делать было нечего. А детективные романы — это редкий тип литературы, их можно открывать и закрывать на любом месте хоть по сто раз в день. — Она отхлебнула вина, этим напитком в Риме сопровождается любая трапеза. — А в последние несколько часов и ваша жизнь превратилась в настоящий триллер.

— Это точно, Жаклин... А вы действительно считаете, что Альберт относился к людям, способным на самоубийство?

После этого вопроса на балконе повисло тяжкое молчание. Уже совсем стемнело. Джин еле различала свою собеседницу, видела только ее расплывчатый силуэт. Наконец Жаклин спросила:

— А есть ли такие люди?

— Не придирайтесь к словам, — сказала Джин. — Ясное дело, что нет. У меня самой были такие мысли, у кого их не было? Но я никогда не видела самоубийц, удачливых или нет, кто вел бы себя так, как Альберт.

— Я все время забываю, что это такое — двадцать лет, — задумчиво проговорила Жаклин. — И мне кажется, что в наши дни быть двадцатилетним хуже, чем было прежде... И много ли самоубийств тебе довелось наблюдать?

— Всего одно. И оказалось, она сидела на ЛСД. Но разговоров о том, что тянет покончить с собой, слышала много.

— О Господи, еще бы! Конечно слышала... Ладно, Джин, раз уж ты действительно хочешь копаться в этой истории... Как ты думаешь, Альберт принимал наркотики?

— Да нет. Нет, не думаю. Это же видно по человеку.

— Знаю. Впрочем... Если мне покажут родителя, который не способен перечислить признаки употребления этого зелья — от гашиша до смеси кокаина с морфином, — я скажу, что он — негодный родитель... В конце концов, на этот вопрос ответит вскрытие, но я думаю, что ты права. Альберт их не употреблял. Значит?

Джин безнадежно махнула рукой.

— Значит... Не знаю, как объяснить. Альберт был сумасшедший, это сомнений не вызывает. Но об одном можно сказать определенно: Альберт был очень высокого мнения об Альберте. Был он сумасшедшим или нет... были его теории чистой фантазией или нет... во всяком случае, сам он их чистой фантазией не считал. Он считал, что он — дар, который Бог послал языческому миру. Ладно, возможно, я мало знаю о психических заболеваниях. Может быть, он был не в себе. Может, от маниакального состояния переходил к депрессии и начинал понимать, что все его претензии беспочвенны и ничего не стоят, что на самом деле он — уродливый, отталкивающий...

Голос у нее вдруг оборвался. На несколько секунд наступила полная тишина, потом заговорила почти невидимая в сумерках Жаклин:

— Хорошая эпитафия Альберту... У тебя у самой прекрасные мозги, дитя мое. К тому же после такого тяжелого дня ты слишком много выпила. Сделай себе еще один сандвич и послушай, в чем я с тобой согласна. Меня этот случай очень тревожит. Тревожил весь день. Но, как и у тебя, логической причины для тревоги у меня нет.

Внезапно ее голос потонул в каком-то звуке, напоминавшем визг пилы; от неожиданности обе подскочили.

— Черт бы побрал этот звонок, — пробормотала Жаклин. — Ну и мерзкий же звук... Побудь здесь, я пойду открою.

За то время, пока, зажигая по дороге свет, Жаклин подошла к лифту, Джин пришла в себя. В падавшем из салона неярком свете она спокойно сделала себе еще один сандвич. Пока она жевала, а прожевать черствую итальянскую булочку — сущее испытание, — на балкон вернулась Жаклин в сопровождении какого-то мужчины, который и звонил в дверь. Взглянув на него, Джин особого восторга не испытала, но ее позабавило выражение лица Жаклин. Как писали в старых романах, «глядя на нее, было о чем подумать».

— Синьорина. — Ди Кавалло отвесил поклон, столь учтивый, что его вполне можно было принять за насмешку. — Вам лучше?

Джин кивнула и улыбнулась. С набитым ртом она не могла вымолвить ни слова.

Жаклин пригласила лейтенанта сесть и предложила бокал вина. Он глубоко вздохнул.

— Как прекрасно здесь, в темноте. И как было бы хорошо забыть все неприятное. Увы, ни себе, ни вам я такой возможности обеспечить не могу.

— Что же выяснилось? — спросила Жаклин.

Ди Кавалло отхлебнул из бокала.

— Случай, по-моему, ясный. Остается только связать концы с концами.

— Самоубийство?

Ди Кавалло кивнул. Он потянулся за кейсом, который является непременной принадлежностью любого европейского бизнесмена.

— Будьте добры, взгляните. — Он вынул пачку бумаг и передал их Жаклин.

Жаклин подвинула стул так, чтобы сидеть в пятне падающего из салона света. Близоруко щурясь, она стала просматривать бумаги.

— Ничего не вижу, — пробормотала она. — Куда я подевала свои очки?

— Они у вас на лбу, — удивилась Джин, с любопытством глядя на Жаклин. Когда Жаклин действовала нелогично и демонстрировала рассеянность, она обычно что-то замышляла.

— Нелепость какая-то... Что это такое!.. — Жаклин нащупала очки, бросила строгий взгляд на Джин, водрузила их на кончик носа и принялась читать.

Некоторое время она читала молча. Ее лицо было деланно равнодушным, на нем не отражалось никаких чувств. Затем она вопросительно поглядела на лейтенанта и передала бумаги Джин.

Это были записки Альберта. Страницы были покрыты рассуждениями на французском, на арабском и, как ни странно, на латыни. Хотя, пожалуй, не так уж странно, подумала Джин, переворачивая страницы. Источники, которыми пользовался Альберт, относятся к эпохе раннего христианства, естественно, большинство из них на латыни. Однако...

— Но... — проговорила она медленно, — это же тарабарщина. Здесь нет никакого смысла.

— Вы знаете эти языки, синьорина?

— Да, я читаю по-латыни и по-французски, хотя и не говорю на них. Но даже если плохо владеть этими языками, все и так ясно. Все, что здесь написано, это либо молитвы, либо... богохульство. Снова и снова повторяются имена святых... «Святая Цецилия, oro pro me... Святой Христофор, помолись за меня...» А в этой части, похоже, ряд эпитетов, унижающих Папу Римского.

— Да, да, — нетерпеливо прервал ее ди Кавалло. — Это сочинение человека, чьи религиозные взгляды, мягко говоря, весьма экстравагантны. Я хотел бы узнать вот что: действительно ли эти записки такие никчемные, как кажется?

— Это не просто записки безумца, в них вообще нет никакого смысла, — ответила Джин, отдавая бумаги лейтенанту. — Вы показывали их Энди Сковилу? Он лучше меня знает предмет.

— Я говорил с ним. Он того же мнения.

— Это все? — спросила Жаклин. — Все, что вы нашли в комнате Альберта?

— Да, все. Еще кое-какая потрепанная одежда, книги... письма от матери...

— От его матери? — глупо спросила Джин.

— Да, у него была мать, что в этом необычного? — Во взгляде ди Кавалло не было ни сочувствия, ни осуждения. — Нет сомнений, все это очень печально, синьорина, но мир полон трагедий, они происходят каждые тридцать секунд, и многие из них гораздо печальней, чем потеря такого психически неустойчивого юноши, который вполне мог причинить вред какому-либо ни в чем не повинному человеку, если бы у него не хватило доброты убрать себя первым.

— Вы уверены? — Голос Жаклин прозвучал как-то странно, и ди Кавалло попытался разглядеть ее в сгущающейся темноте.

— В этом мире ни в чем нельзя быть уверенным, синьора Кирби. Я думаю, вы, как и я, в этом убедились, пройдя через мучительные испытания. Но я уверен ровно настолько, насколько бываю уверен... Есть только несколько несогласующихся обстоятельств. Например, эта история с кражей.

— Кто вам рассказал о ней?

— Падре Хименец. Он меня не одобряет, так же как и я его, но мы уважаем друг друга. Он сказал мне, что обвинение в воровстве должно было быть адресовано одному из членов вашей небольшой группы, так как никого из остальных гостей Гебара не знал.

— Да, но это ничего не значит. Никто ничего у Альберта не крал. У него никаких ценностей не было.

— С этим можно согласиться, учитывая его нищенские пожитки. Ваши друзья говорят, что до вчерашнего вечера он никогда не говорил ни о каких ценностях... Семь Грешников... — задумчиво проговорил ди Кавалло. — Очень оригинально. Вы сказали, синьорина, что умирающий нарисовал на полу цифру семь.

На секунду у Джин перехватило дыхание. Но она взяла себя в руки.

— Будет ли это оскорблением суда или чем-то в этом роде, если я скажу: «Идите к черту, лейтенант»?

— Это просто будет очень, грубо, — спокойно ответил ди Кавалло.

— Да, я действительно видела, что он написал цифру семь, и не отказываюсь от своего заявления. Но если произошло самоубийство, то Семь Грешников не имеют никакого отношения к предсмертному посланию Альберта.

— Я тоже не вижу связи, — согласился ди Кавалло. — Если бы дело не было столь очевидным, если бы я подозревал какую-то грязную игру... но даже и тогда я не вижу, какой уликой может быть цифра семь в деле об убийстве. Ведь в группе из семи человек седьмым может быть каждый. Вы ведь не присваивали друг другу номера, как в тайных обществах из старых романов?

— Ну конечно нет. И это вовсе не было официальным названием. Просто Энди валял дурака.

— Да, значит, мы никогда не узнаем... Да это и не имеет большого значения... Что ж, леди, я думаю, это все. Вы остаетесь здесь на ночь, миссис Сатмен?

— Нет, я ухожу домой. Я и так слишком долго надоедала мисс Кирби.

— Вот как? Тогда я буду счастлив доставить вас домой, если вы готовы уйти.

— Ну что ж... благодарю вас.

Жаклин ничего не сказала. Она провела их к дверям, и Джин получила удовольствие, отметив, что лейтенанту свойственны слабости менее выдающихся мужчин. Ноги Жаклин он оценил неторопливо и со знанием дела.

У лейтенанта оказалась служебная машина с водителем. Спросив, куда ехать, ди Кавалло не проронил ни слова до самого дома Джин. К ее удивлению и внезапной тревоге, он вышел из машины вместе с ней. Заметив ее тревогу, он явно был доволен и снизошел до объяснения:

— По-моему, другая молодая женщина — мисс Дейна — тоже живет здесь. Я хочу поговорить с ней.

— Ее может не быть дома, — сказала Джин, входя в двери. — Дейна ведет активную светскую жизнь.

— Да, это чувствуется, — серьезно ответил лейтенант. — Я не понимаю, почему, если ваша подруга живет вместе с вами, забирать вас к себе после этого прискорбного события пришлось миссис Кирби?

— Мы живем не вместе, Дейна снимает комнату в этом доме. Мы не очень-то... Я хочу сказать, мы подруги, но не...

— Думаю, я вас понял.

— Хотелось бы, чтобы это было так, — пробормотала Джин. — А о чем вы хотите с ней говорить?

— Всего лишь хочу свести...

— Концы с концами. Ладно, уж если задаешь глупые вопросы, то и ответы получаешь соответствующие... Извините, я не то хотела сказать, — добавила она поспешно.

Они поднялись на третий этаж, и ди Кавалло постучал в дверь Дейны. Беззастенчиво любопытствуя, Джин немного задержалась. Она ожидала, что лейтенант попросит ее уйти, но он этого не сделал, и, когда стало ясно, что Дейны нет дома, она предложила:

— Может быть, я могу вам помочь. Что вы хотели спросить у Дейны?

— Я хотел только спросить, где она была во время трагедии. Это — обычная практика.

— Понятно, алиби. — Джин задумалась. — А меня вы не спрашивали.

— Но, синьорина, — угрюмо ответил ди Кавалло. — Я же и так знаю, где вы были, когда этот человек умер. Вы стояли возле него на коленях. Разве не так?

Глава 5

1

Отходя от площади Барберини, Виа Венето начинает, извиваясь, подниматься к Порто-Пинчиана. Джин опаздывала и только что не бежала, но идти становилось все труднее. К тому времени, как она дошла до конца улицы, где находилось кафе Дони, она заметно хромала.

Жаклин уже ждала ее, она сидела за одним из выставленных на тротуар столиков под бело-голубым тентом. Ее голубой полотняный костюм прекрасно сочетался с цветом тента и Придавал ее глазам оттенок морской волны. Она деловито вязала на спицах. Шерсть тоже была красивого голубого цвета, чуть более темного, чем ее костюм. Правда, вид у вязанья был весьма потрепанный, и Жаклин, недовольно хмурясь, то и дело поглядывала на него поверх очков, опасно съехавших на самый кончик носа. Она подняла глаза на приближающуюся Джин, и ее хмурое лицо сразу стало озабоченным.

— Что с тобой стряслось?

— Давно ждете? — спросила Джин, падая на стул.

— Нет, я и сама опоздала. Но что все-таки?..

— Знай я, что вы придете позже, я бы не попала под такси. Мне хватило бы и менее драматической причины, чтобы оправдать свое опоздание.

— Шутишь!

— Да нет, я не то чтобы сама кинулась под машину, — объяснила Джин, вытянув ноги и осматривая ссадины на коленях. — Меня толкнули.

Жаклин небрежно скомкала вязанье, чем, видимо, и объяснялся его плачевный вид, и сунула его в сумку. Потом извлекла из нее упаковку пластырей и какую-то бутылочку.

— Ох, нет, не надо, — испугалась Джин, узнав красноватую жидкость. — Это уж слишком, Жаклин. Неужели вы постоянно таскаете эту дрянь с собой... Ну нельзя же прямо здесь!

Не обращая внимания на стоны Джин и на застывшего в изумлении официанта, Жаклин невозмутимо оказывала первую помощь так, словно кроме них здесь никого не было. Повреждения оказались значительными. Жаклин быстро заклеила пластырями оба колена, снова убрала перевязочный материал в сумку и обратила взор на официанта, который старательно делал вид, будто его здесь нет.

— Ну как? — спросила она Джин.

— Прекрасно. Меня уже не первый раз какой-то идиот сталкивает с тротуара... но сегодня... ну да ладно. К счастью, мне повезло, реакция у водителя оказалась что надо.

Она говорила совершенно беззаботно, но мысли об этом случае не оставляли ее; Джин помнила, какое противное чувство полнейшей беспомощности охватило ее, когда она увидела, как на нее надвигается хромированный бампер машины.

— Но все равно, — добавила она. — Я бы добралась сюда, даже если бы пришлось ползти. Не каждый день меня приглашают завтракать на красивейшей Виа Венето. Но мы ведь тут не задержимся, здесь же очень дорого.

— Да, это кафе — сущая ловушка для туристов и вызов трудящимся массам, — безмятежно согласилась Жаклин. Она снова достала из сумки вязанье, недовольно осмотрела его, пожала плечами и принялась вязать.

— Что это вы вяжете? — спросила Джин. — Не хочу показаться любопытной, но не могу представить вас в роли безумной бабушки.

— Должен получиться свитер, — с сомнением ответила Жаклин. — Для одного несчастного младенца, моего знакомого. Не для внука, нет. Очень надеюсь, появление такового в ближайшем будущем мне не грозит. Честно говоря, все это безобразие помогает мне занять руки, и тогда я не курю.

— По-моему, вы упустили петлю.

— Ну, младенец этого не поймет, — равнодушно ответила Жаклин. — А если ты оставишь свои тонкие замечания при себе, я позволю тебе повязать. Как твоя работа?

— Более или менее закончена. Резюме надо подать до конца недели, но я уже выжата как лимон.

С виноватым видом Жаклин сунула вязанье в сумку и извлекла оттуда пачку сигарет.

— Наверно, остальные продвинулись не так, как ты. Правда, в последние дни я их не видела.

— Работают. Но большинство вчера собиралось у Джузеппе.

— Как всегда?

— Именно, как всегда... Я дала себе слово, что не буду это обсуждать.

— Пожалуй, обсудить значило бы очиститься. О чем бы ни шла речь.

— О, вы прекрасно знаете, о чем речь, — тихо ответила Джин. — Пройдет еще много, очень много времени, а у меня перед сном все еще будет маячить перед глазами это тело, и то, каким он был перед самой...

— Забудь об этом. Как бы это жестоко ни звучало, надо забыть. Придет время, ты перестанешь об Альберте думать. И придет оно намного раньше, чем тебе кажется.

— Но меня это тревожит. Смерть — ведь конец всему. И надо... ну, как бы это сказать... надо, чтобы она производила на людей должное впечатление, не так, как сейчас. Неправильно, что человек умирает, а после него и следа не остается. Даже такой, как Альберт. Он был живым человеком, а сейчас пространство, где он обитал, просто сомкнулось, так, словно его на земле и не было.

Вернулся официант, и Жаклин сделала заказ. Как только он удалился, она наклонилась к Джин:

— Что не дает тебе покоя?

— Да просто нервы, наверно... Хотя... как вы думаете, полиция действительно считает это самоубийством?

— А почему бы им так не считать?

— Знаете, вчера Дейна сказала... о, очень вскользь, что она встречается с лейтенантом ди Кавалло, они, мол, выпили вместе пару раз. — На лице Джин появилась гримаса отвращения. — Она называет его Джованни.

Жаклин закурила.

— Дорогое дитя, мало ли почему мужчине хочется выпить с Дейной.

— Да, конечно... А я не знала, что вы курите.

— А я и не курю. — Жаклин с ненавистью рассматривала сигарету. — Я бросила шесть месяцев назад.

— Это мы довели вас до того, что вы снова закурили?

— Вы, конечно, не самая умиротворяющая компания для леди средних лет. Подумай сама, во что вы успели втянуть меня с тех пор, как я приехала в Рим.

— Да вы и половины не знаете. По-моему, мы все спятили.

— А что же еще случилось?

— Да много чего. — Джин откусила сандвич и посмотрела на него с радостным изумлением. — Да... это кафе и сравнить нельзя с Джузеппе... Ну, прежде всего, вернулся профессор Сковил, вернулся раньше времени.

— Знаю.

— Знаете? — Джин взглянула на Жаклин, улыбавшуюся с притворной скромностью. — Ага!

— Сама ты «ага!». Вечером я с ним обедаю, но только из-за того, что его отвратительные отпрыски велели ему оставить их в покое до пятницы. То, как Энди относится к бедняге...

— Да, но Сковил обожает Энди. И мне жалко Энн.

— Он и ее любит. Но Энди ведь — редкостное явление. Не часто мужчина может похвастаться своим ребенком, тем более сыном, который добился таких заметных успехов, да еще и в области его собственных интересов. И при этом совершенно самостоятельно. Конечно, в научных кругах в известной мере процветает протекция, но из-за одной только протекции человек не может так продвинуться.

— Энн тоже талантлива, — сказала Джин. — Смешно, если с течением времени выяснится, что настоящий гений в семье именно Энн.

— Она никогда этого не покажет. Слишком долго она находится в тени этих двух павлинов. Ты должна признать, что профессор Сковил — очень привлекательный мужчина.

— Для меня слишком стар.

— Рада, что ты так считаешь. А вот Дейна думает иначе. В тот вечер она просто приперла его к стене.

— Мяу! — усмехнулась Джин. — До чего же приятно встретить еще одну женщину кошачьей породы. Да Дейна побежит за любым мужчиной, даже...

— Даже за кем?

— Она меня просто бесит, — вырвалось у Джин. — Бедный Хосе! Думаю, он и сам знает, как с ней справиться, но, в конце концов, он свой выбор сделал, и, по-моему, непорядочно делать для него этот выбор еще более трудным.

— Сомневаюсь, что из-за Дейны этот выбор становится для него труднее, — сухо ответила Жаклин. — Мне кажется, она не в его вкусе. Женщины, считающие мужчин противником, которого необходимо победить, обычно довольно неуравновешенны.

— Да, да, знаю я все эти разговоры. Мне кажется, Дейна очень расстроена. На будущий год она сюда не приедет. Мама и папа перестали снабжать ее деньгами. Придется ей идти работать.

— Какая катастрофа!

— Я рыдать готова.

Они обменялись злорадными улыбками, потом Жаклин спросила:

— А что за проблемы у Теда?

— По-моему, эта девушка, с которой он обручен, очень его мучает. Когда я спросила, когда она приедет, он ответил, что в этом году она приехать не сможет.

— Бедняга!

— А может, это и не так плохо. Мне кажется, Тед и Энн поладили бы, если бы позволили себе.

— Ну и сплетницы же мы... Десерт будешь?

— Нет, спасибо. А теперь что будем делать?

— А что можно делать? Сейчас, в полдень, все закрыто.

— Можно пройтись по Венето, полюбуемся на витрины.

— Хорошая мысль.

Они пошли вниз по улице, остановились у газетного киоска, где Жаклин купила несколько книг в бумажных обложках. Джин с удивлением следила за ее выбором.

— Все читаете про убийства? Какой дурной вкус!

— А это — одно из преимуществ среднего возраста. Можно не делать вид, будто ты такая уж интеллектуалка. Но я не возражаю и пополнить образование, если ты припомнишь какое-нибудь интересное место, которое сейчас открыто.

— Недалеко отсюда есть церковь, я бы с удовольствием ее вам показала. Это моя любимая церковь в стиле барокко.

— Церковь Христа?

— Я вижу, вы кое-что почитываете, не одни детективы... Нет, моя церковь не из числа больших известных храмов. Она маленькая, не церковь, а шкатулка с драгоценностями, вся розовая, золотая и цвета слоновой кости, как морская раковина работы Фаберже. Сан Андреа аль Квиринале. В общем... в общем, это мое место. Я прихожу туда, когда мне хочется укрепить в себе веру в окружающий мир.

— Наверно, у многих есть хотя бы одно такое место.

— Взгляните на этот роскошный свитер! — воскликнула Джин, останавливаясь перед одной из витрин. — Держу пари, он стоит не меньше тридцати тысяч лир... Да, забавно, конечно, но у нас у каждого есть любимые места в Риме. Даже Дейна призналась, что, когда у нее плохое настроение, она идет в Форум и сидит там. Не очень оригинально, но такова уж Дейна.

— А Майкл?

Джин резко рассмеялась.

— Майкл... Хотите посмотреть место, которое он считает своим? По сути дела, мы прямо над ним. И как дважды два, он сейчас там.

Жаклин согласилась, и Джин повела ее вниз по улице. К этому времени разбитые колени у нее совсем разболелись. Они почти подошли к тому месту, где она чуть не рассталась с жизнью, и Джин остановилась в благодатной тени высокого дерева и показала рукой.

— Вот она.

Жаклин внимательно рассматривала ступени, ведущие к ничем не примечательному фасаду церкви.

— Майкл... и вдруг в церкви?

— Подождите, подождите, — ответила ей Джин. Жаклин просмотрела свой путеводитель, и к тому времени, как они достигли входа, Джин увидела, что та начала понимать, куда ее ведут. Однако никакой путеводитель не может подготовить человека к тому, что он увидит на самом деле.

Церковь оказалась невзрачной. Они увидели в ней всего шесть небольших капелл, выходящих в длинный грязновато-желтый проход. А вот ее оформление не могло не привлечь внимания. Оно было сделано из человеческих костей.

Длинные кости рук и ног были сложены аккуратными штабелями, груды черепов образовывали алтари. Стены и потолки были украшены гирляндами и фестонами из человеческих позвонков; из нескольких берцовых костей был выложен декоративный орнамент. Для подобных украшений разбирались на части скелеты самых смиренных членов ордена. Скелеты более выдающихся монахов оставляли нетронутыми. Их тоже помещали в церкви — одни висели на крюках, другие лежали в нишах, на всех были грязно-коричневые рясы капуцинов. На костлявых, лишенных плоти лицах было одинаковое выражение — они смеялись.

— Бр-р! — содрогнулась Жаклин и робко улыбнулась единственному живому члену ордена, стоявшему на страже в коридоре. — Я читала об этой церкви. И решила, что ни при каких обстоятельствах в нее не пойду.

— Простите, — ответила Джин. — Гнусно было заманивать вас сюда. Мне и самой отвратительно это место. Никогда не забуду, как Майкл впервые меня сюда привел. Я про эту церковь раньше не знала.

— Тебе стоит почитать, как ее описал Марк Твен, — сказала Жаклин. Она заглянула в следующую капеллу, где увидела то же самое, и быстро отвернулась. — «Простаки за границей» — и сейчас все еще одна из самых великих книг о путешествиях, когда-либо написанных... Хотела бы я встретиться с тем, кто все это придумал.

— Вы можете повстречаться с теми, кто мыслит так же, — мрачно произнесла Джин и сделала жест рукой. — Смотрите, что я вам говорила?

Возле самой дальней капеллы, прислонившись к стене, стоял Майкл. Казалось, он не может стоять ни на что не опираясь, таким гибким, бескостным выглядело его тело. Плечи, спина и ноги образовали правильную дугу. Он был бос, а его рубашка и свободные брюки были такого же грязноватого оттенка, как и его загорелая кожа. По-видимому, он их не заметил, не обращал он внимания и на туристов, которые проходили мимо и, в зависимости от настроения, хихикали или взвизгивали от страха. Его задумчивый профиль, обрамленный прядями длинных темных волос, при искусственном освещении казался лишенным красок.

— Как он соответствует этой обстановке, даже жутко становится, — прервала молчание Жаклин.

— Христос, созерцающий проклятых в аду, — сказала Джин. — Не воображайте, будто Майкл не заботится о сходстве. В точности Иисус с одной из картин, не хватает только бороды.

— На самых ранних изображениях Христа он предстает молодым и без бороды, — заметила Жаклин.

— Откуда вы все это знаете?

— А у меня в мозгу настоящая мешанина из бесполезных сведений, — ответила Жаклин. — Ну что, незаметно ускользнем?

— Он нас увидел.

Майкл повернул голову. Тело осталось неподвижным, но лицо осветилось медленной улыбкой.

— Чао! — дружелюбно воскликнул он. — Что вы тут делаете?

— Ш-ш, — остановила его Джин. — Мы ведь в церкви, правда?

— Да все в порядке. Меня здесь знают. Привет, Джеки. Как вам это нравится? Последняя капелла — самая лучшая. Там три маленьких скелета — дети какого-то папского племянника.

Бросив в капеллу недоверчивый взгляд, Жаклин тут же повернулась спиной к тому, что там находилось и чем так восхищался Майкл.

— Если желаете знать, мне это отвратительно. Я ухожу. Если вы оба хотите остаться...

— Только не я, — заявила Джин.

— Тогда и я с вами, — сказал Майкл. — Я тут и так уже задержался.

— Сколько же ты здесь пробыл?

— Понятия не имею. Наверно, с час.

Они вышли на свежий воздух, улица была залита солнцем. Джин глубоко вздохнула. Майкл встряхнулся, как пес, вылезший из воды; у него даже изменилось выражение лица. Он взглянул на Джин, как будто увидел ее впервые.

— Что с тобой случилось?

— Упала.

— Посреди площади Барберини, — добавила Жаклин.

— Ну, ты и горазда попадать во всякие происшествия, старушка! Надо же, за два дня умудрилась дважды упасть! Может, тебе нужен телохранитель?

Жаклин как-то странно хмыкнула — то ли поперхнулась, то ли простонала. Прокашлявшись, она переспросила:

— Во второй раз? А что было в первый?

— Свалилась с лестницы у себя дома. Какой-то идиот, ребенок наверно, оставил игрушку на ступеньке, — ответил Майкл.

— Дай все-таки мне сказать, — вмешалась Джин. — Если бы на лестнице не перегорела лампочка, ничего бы не произошло.

— Значит, перегорела лампочка? — переспросила Жаклин.

— Она вечно перегорает.

Майкл потерял интерес к разговору.

— Не выпить ли нам кофе? Если, конечно, у вас есть монеты, — добавил он с обезоруживающей улыбкой. — Я совсем на мели.

— И как же ты доберешься домой? — спросила Джин.

— Автостопом. Или прогуляюсь пешком. Откуда я знаю?

— Но мы же договорились, что все встретимся в четыре, — раздраженно напомнила Джин. — Или ты не собирался ехать с нами в Остию?

Они уселись за столик, на Виа Венето в каждом квартале было чуть ли не по три открытых кафе. Майкл заказал эспрессо.

— Почему же? Конечно собираюсь, — ответил он. — Вернусь к... сколько сейчас? Два тридцать. Времени полно.

— Вы что, все отправляетесь купаться? — осведомилась Жаклин.

— Да. Хотите с нами? — предложил Майкл.

— Ты не знаешь, с кем разговариваешь, — сказала Джин. — У этой особы имеется при доме собственный бассейн. Будет она тебе якшаться со всякой шушерой на общественном пляже!

Жаклин никак не отреагировала на это провокационное высказывание, что было на нее не похоже. Джин даже показалось, что у Жаклин какой-то странный вид. На щеках выступил пот, а очки сползли на самый кончик носа. Джин уже привыкла по этим очкам, как по реквизиту в пьесе из жизни вельмож, определять, в каком настроении Жаклин; по ним можно было судить, какое из множества обличий Жаклин берет верх в данный момент. Если очки плотно сидели на переносице, верх брала энергичная библиотекарша, когда они съезжали на кончик носа и Жаклин неуверенно смотрела поверх очков, это говорило о том, что она смущена или притворяется смущенной. Иногда очки взлетали на самую макушку Жаклин и держались там только благодаря ее густым волосам. Тогда она была легкомысленной и дурачилась. Отсутствие очков обычно означало, что Жаклин старается казаться женственной, руководствуясь известным стишком Дороти Паркер[25].

Встретившись с заинтересованным взглядом Джин, Жаклин глубоко вздохнула и решительным жестом вернула очки на место.

— Если хотите поплавать, можете воспользоваться моим бассейном. Почти все соседи разъехались на лето. В бассейне никого не будет.

— Здорово! — восхитился Майкл.

— А как же твои революционные убеждения? — спросила Жаклин.

— Но в том и цель всех революций, — объяснил Майкл. — Сделать предметы роскоши правящих кругов доступными каждому.

И снова Жаклин, вопреки своим привычкам, промолчала. Посмотрев на нее, Джин увидела, что очки медленно сползают по ее патрицианскому носу.

2

День двигался к вечеру, и Джин решила, что она слишком расфантазировалась насчет очков Жаклин. Настроение у Жаклин быстро улучшалось, и, когда появились остальные Грешники, собиравшиеся на квартире у Энди, она и вовсе стала сама собой — веселой и язвительной.

Вспомнив, что она приглашена на обед со Сковилом, Жаклин позвонила в гостиницу и уговорила профессора присоединиться к ее гостям. Археолог, не раздумывая, согласился, а когда Джин увидела его в плавках, она сразу поняла, почему он не возражал показать себя в компании более молодых мужчин. Рядом с ним Тед казался подростком, а Майкл был похож на волосатую белую обезьяну. Энди оказался единственным, чьи широкие плечи были под стать отцовским.

Вода была божественной, и Джин скоро забыла о своих ободранных коленях. Безмятежно плавая, она смотрела, как темнеет небо, а пинии становятся черными силуэтами. Уже несколько дней она не чувствовала себя такой отдохнувшей. Бассейн освещался и ночью, и вода сверкала, как жидкий сапфир.

Казалось, всем было весело. Тед медленно плавал, выставив над водой только нос, словно собака. Сковил, войдя в раж, расхаживал, как петух, под восхищенными взглядами Дейны. Дейна больше восхищалась, чем плавала, ее бикини явно предназначалось для минимальной физической активности.

Жаклин купаться не стала, Джин посчитала, что это она делает ради Хосе, которому запрещалось купаться в смешанной компании. Джин сама не знала почему, но объяснения Жаклин, будто та плохо плавает, не вызывали у нее доверия. Вряд ли участвовать в купании Жаклин мешала стеснительность, ведь шорты и лифчик, из которых состоял ее наряд, скрывали ничуть не больше, чем обычный купальный костюм; к тому же Джин теперь достаточно хорошо знала Жаклин и понимала, что та совершенно спокойно прошествует в купальнике и по Виа Венето, если по каким-то веским причинам ей это понадобится.

Немного погодя Джин выбралась из воды передохнуть и уселась на влажные плитки около Жаклин и Хосе. Она лениво вглядывалась в их знакомые лица, и вдруг ее поразило, что они оба представляются ей одинаково хорошо знакомыми. А ведь с Жаклин она встретилась не так давно, однако ей казалось, что она ее прекрасно знает, хотя та не слишком-то вдавалась в рассказы о себе. Жаклин выросла в маленьком городке в Новой Англии, а сейчас работала в одном из крупных восточно-американских университетов. У нее было двое детей — сын и дочь, оба уже студенты. Дочь училась в аспирантуре и писала диссертацию. Отец Жаклин — ушедший на пенсию подрядчик — жил с одним из ее братьев в Калифорнии. Насколько можно было судить — обычная, неприкрашенная жизненная история, но, по мнению Джин, история эта слишком мало говорила о такой загадочной особе, как Жаклин. Впрочем, рассеянно думала Джин, о многих ли можно судить только по их биографии? Быть может, загадочность Жаклин как раз и кроется в том, о чем, рассказывая о себе, она умалчивает. И что самое интересное и таинственное — Жаклин никогда не упоминает о муже. Джин полагала, что таковой имелся, но не могла понять, почему Жаклин не хочет говорить о нем, то ли безутешно горюет по безвременно умершему любимому супругу, то ли ненавидит презренного изменника, с которым недавно развелась.

Размышления Джин прервал взрыв смеха в дальнем углу бассейна, и на поверхности воды показался Энди, державший в высоко поднятой руке маленький комочек мокрой материи. Выкрикивая угрозы, к нему устремилась Дейна. Но Энди со своим трофеем снова исчез под водой.

— Так и знала, что долго этот купальник на месте не продержится, — хмуро проговорила Джин.

— А вот и сам il professore dottore Сковил, — тихонько заметил Хосе, глядя, как стройный загорелый мужчина, эффектно взрезав воду, нырнул с дальнего островка в глубокую часть бассейна.

Жаклин рассмеялась:

— Ну и скромники вы оба!

— Разница только в том, что Джин скромна от природы, — улыбнулся Хосе. — А у меня, как говорится в вашей английской пословице, скромность благоприобретенная. И уверяю вас, мне это далось нелегко.

— Вовсе я не скромница, — без особой запальчивости запротестовала Джин. — Я просто... Ой, смотрите — куда сын, туда и отец!

— Только отец обскакал сына, — подхватил Хосе. — Энди достался лишь купальник, а профессор заполучил саму леди! Так! А что это случилось с фонарями? Уж очень там темно...

— Это портье, — извиняющимся тоном объяснила Жаклин. — Видно, его кто-то подкупил. С освещением здесь вечно что-то случается, когда собирается компания. Поглядите, как он пялится на Дейну, старая скотина!

Джин еще раньше заметила этого портье — пожилого человека с седыми усами. Он пялился не только на Дейну. Снова включив фонари, он задержался у бассейна, хотя делать ему там было нечего, и, распустив губы, мерил оценивающим взглядом девушек.

Жаклин начала что-то говорить, но Джин не стала слушать. Подняв фонтан брызг, она бросилась в воду и, уверенно работая руками, поплыла к островку. Схватилась за каменный бортик и прижалась к нему. Дейне удалось вернуть верхнюю деталь своего костюма, и теперь она разыгрывала целый спектакль, пытаясь водрузить его на место. Кто-то, кажется Майкл, плавая позади нее, то ли помогал, то ли мешал завязывать лямки. Под громкие крики и плеск Дейна в ореоле брызг старалась скрыться под водой, спасая свое целомудрие, но, возможно, на деле ей как раз хотелось подольше удержаться на поверхности...

Под самым носом у Джин из воды появилась чья-то голова, так что от неожиданности Джин даже вскрикнула. Энн в темной купальной шапочке и темном купальнике была бы просто невидимкой, если бы не белеющее лицо. Как все-таки смягчаются лица, когда их обрамляют волосы, подумала Джин.

— Весело? — спросила она.

— Чудесно! Молодец Жаклин, спасибо ей.

— Нравится она твоему отцу?

— Ну, Сэм просто ошалел, — равнодушно ответила Энн. — Она правильно ведет себя с ним, его ничто так не подстегивает, как равнодушие.

Подобные циничные высказывания Джин уже слышала от другого отпрыска профессора, но от скромницы Энн она такого никак не ожидала.

— Эй! — Между ними, словно тюлень, вынырнул из воды Энди. — Мы играем в прятки-пятнашки. Давайте, двигайтесь. Сейчас вожу я, шевелись, Джин...

Он нырнул, а Джин, зная, как долго он может задерживать дыхание под водой, тут же отчаянно заработала руками и ногами, повинуясь команде шевелиться. Игра захватила всех, для шутливых проделок, разнообразных акробатических номеров и всяческих выдумок места было хоть отбавляй. Под конец игры каждому, кроме Джин, пришлось хоть раз водить. Тед плавал хуже других и попадался чаще, но, по-видимому, не огорчался. Когда все в последний раз благополучно вернулись на «базу», то есть туда, где сидели Жаклин и Хосе, Теду опять выпало водить.

Джин нырнула и поплыла в затемненный конец бассейна. За островком, в полумраке можно было отлично спрятаться. Но когда Джин вынырнула, чтобы глотнуть воздуха, бассейн вдруг показался ей зловещим — вокруг не было ни души, только рябь играла на голубой воде. И вдруг на поверхности появилась голова — темная, с прилипшими волосами. Это был Майкл. Набрав полную грудь воздуха, он снова нырнул. Затем показался Тед. Он задыхался и хватал ртом воздух. Жаклин наклонилась к воде и что-то крикнула. Джин уловила лишь: «Тед совсем устал».

Тед потряс головой и опять ушел вглубь. Несколько секунд его ноги отчаянно молотили воду, потом исчезли из виду. Джин подумала, что стоит присмотреть за ним — сверху из-за отблесков огней на поверхности нельзя было разглядеть, что происходит в глубине.

Ничего тревожного она не заметила, разве что до нее донесся легкий шорох, но его могло вызвать что угодно: то ли желудь упал с ветки, то ли ящерица скользнула по усеянной сосновыми иглами земле. Но вдруг темнота сгустилась и всей тяжестью обрушилась на Джин. Она ощутила мгновенную резкую боль, которая сразу прошла, и Джин уже не почувствовала, как вода, смыкаясь у нее над головой, заполняет ей рот и легкие.

3

В комнате было почти темно, когда Джин очнулась от дремоты, а ведь она вроде не собиралась спать. Она слишком порывисто села и тут же схватилась за голову — голова закружилась. Джин старалась понять, где она. Память возвращалась медленно. Ах да, она у Жаклин, и, наверное, та подсыпала ей что-то...

— Нет, — хрипло, как ворона, выдохнула Джин.

Она снова упала на подушку. Горло саднило, но эта боль была ерундой по сравнению с тем, как раскалывалась голова. Что случилось? Она уже не в первый раз приходит в себя в квартире Жаклин; но ведь не сегодня же она нашла Альберта... или все же сегодня? А остальное просто яркий, похожий на жизнь сон?

Зажегся свет. Лампочка была маленькая и тусклая, но у Джин сразу еще сильней застучало в висках. Безмолвно протестуя, она зажмурилась.

— Я уж думала, что этот болван доктор ошибся, — произнес знакомый голос. — Но видно, он прав, сотрясения нет. Ну и крепкая у тебя голова, прямо каменная.

— А кажется, что она раскололась, — хрипло отозвалась Джин. Она осторожно открыла глаза. На сей раз такой сильной боли не чувствовалось. Плечи и голова Жаклин заслоняли свет, и на лицо Джин падала тень.

— Что со мной?

Жаклин присела на край кровати. На ней была тонкая голубая ночная рубашка, длинная, без рукавов, с поясом вокруг талии. Распущенные волосы падали на спину. Она выглядела бы вполне привлекательной, если бы не лицо. Оно было серым, суровым, и Джин впервые заметила на нем морщины. В зеленых глазах, разрезанных косо, как у кошки, не светился юмор, обычно так оживлявший лицо.

— Что со мной? — повторила Джин.

Жаклин закурила.

— Ты что-нибудь помнишь?

— Помню, что играли в прятки. Тед водил. Помню, что... да... я поплыла туда, где было темно, хотела приглядеть за Тедом, и вдруг... больше ничего не помню. — Джин беспомощно посмотрела на Жаклин. — Ничего! Что со мной стряслось?

Жаклин выпустила аккуратное колечко дыма и критически его разглядывала.

— Похоже, оборвался кусок этого каменного бортика и угодил тебе прямо по голове.

— Но каким образом?

— А ты не держалась за него? Ну, чтобы выбраться из воды?

— Не думаю. Я не помню. Мне ужасно скверно...

— Еще бы! Хосе выкачал из тебя не меньше литра воды.

— Хосе?

— Ну да! Я так понимаю, вы все подшучивали над ним, когда он утверждал, что хорошо плавает. Не могу, конечно, ручаться, но, по-моему, он — просто специалист по искусственному дыханию. А скорость какая! Если бы не он...

Жаклин сидела вполоборота к Джин и нервно, коротко затягиваясь курила. Джин не сводила с нее глаз.

— Я чуть не погибла, — проговорила она тихим голосом. — Да?

Жаклин быстро обернулась, и Джин заметила, как дрожит ее рука с сигаретой.

— Да, да! И к тому же в моем бассейне, подумать только! Я уже не в том возрасте, чтобы со мной разыгрывали такие штуки. Для меня это слишком!

— Простите, пожалуйста, — робко попросила Джин.

Жаклин возмущенно отмахнулась от нее, и обе рассмеялись — невесело, но все же рассмеялись. Жаклин поднялась и уже спокойнее сказала:

— Пойду отпущу собравшихся у одра. Они так мечутся взад-вперед, что действуют мне на нервы! Уже дыру в ковре протерли.

— А наши еще здесь?

— Не все, только Тед и Хосе. У этих двоих совесть развита больше, чем у других, — заметила Жаклин. — Во всяком случае, они настояли, что останутся, да и я была рада моральной поддержке. Энн тоже хотела остаться, но ее било как в лихорадке, так что Энди забрал ее домой. А Дейна, уж не знаю как, убедила Сэма Сковила, что ей необходима мужская поддержка, и они отбыли вместе.

— Это можно было предвидеть.

— Сэма очень тронула ее чувствительность, — сухо сказала Жаклин.

— А Майкл?

— Он... просто ушел... Как только стало ясно, что с тобой все обойдется.

Жаклин вышла, оставив дверь открытой. До Джин донеслись голоса и звук поднимающегося лифта. Когда же лифт спустился, увозя ее друзей, Жаклин вернулась.

— Хочешь что-нибудь съесть или тебе даже думать о еде тошно?

— Я бы выпила. Горло дерет.

— Сейчас что-нибудь поищу.

Когда Жаклин вышла, Джин подтянула подушки повыше и села. Если бы не голова, чувствовала она себя вполне сносно. Джин осторожно пошевелила пальцем ноги и с интересом проследила за этим движением. До чего же замечательно, что можно шевелить пальцами, напрягать мышцы и чувствовать, как они тебе повинуются — ощущать свои вдохи и выдохи, биение сердца.

Шум лифта отвлек ее от этих глубокомысленных размышлений, и она инстинктивно замерла, но заставила себя расслабиться — смешно было так нервничать.

В конце концов, квартира Жаклин в доме не единственная.

Но лифт остановился на их этаже, и прозвенел звонок. Слышно было, как Жаклин подошла к двери, но не открыла ее, а спросила: «Кто там?»

Джин не расслышала ответа, но, видимо, он успокоил Жаклин, так как дверь открылась, и последовали тихие переговоры. По непокрытому ковром полу раздались шаги.

— Майкл, — догадалась Джин.

Он остановился в дверях, отрешенно глядя на нее.

— И правда ты в порядке, — произнес он. — Жива.

— Я же сказала тебе, что с Джин все благополучно, — проскользнула за ним в комнату Жаклин со стаканом в руке. — Шел бы ты домой и ложился спать. Не сидеть же всю ночь на корточках в кустах. Портье, может, тебя и поймет, но другие жильцы вряд ли.

— Ладно, пойду, — послушно сказал Майкл. — Просто хотел убедиться, что с Джин все благополучно.

— Ну, по-моему, теперь это ясно.

— Пока, Джин. А что с тобой случилось?

— Зачем спрашивать? Я-то как раз самого интересного не видела.

— Что-то свалилось тебе на голову?

— Говорят.

— А ты сама действительно ничего не помнишь?

— Ради Бога! — закричала Джин, схватившись за голову. — Убирайся! Только тебя мне не хватало с твоими глупыми расспросами! — сердито бормотала она.

— Нет, Майкл, она действительно ничего не помнит, — вмешалась Жаклин.

— У нее амнезия?

Стоя у кровати, прямая и стройная Жаклин смерила его внимательным взглядом. Майкл являл собой жалкое зрелище: затравленный, лохматый, очевидно, Жаклин правильно определила, где он находился все это время. Майкл был весь в пыли, к одежде пристали щепки и сухие листья.

— Нет, — помолчав, ответила ему Жаклин. — У Джин нет временной потери памяти, Майкл. В темноте что-то упало ей на голову, и она лишилась сознания. Это все. Больше ничего и не было, это она и запомнила.

— Ладно, — проговорил Майкл. — Все ясно. Вам обеим тоже надо лечь и хорошенько выспаться, — добавил он, неодобрительно глядя на них.

— Вот уйдешь, мы и ляжем, — отозвалась Джин, и ее голос угрожающе задрожал.

Жаклин взяла Майкла за руку и вывела из комнаты. Не успела закрыться дверь лифта, как зазвонил телефон. Один аппарат был в спальне, и Жаклин, крепко выругавшись по-итальянски себе под нос, сняла трубку.

— Pronto! — резко крикнула она, но тут же нахмуренный лоб разгладился. — А, Энди. Да, да, с ней все хорошо. Нет. Она еще не спит. Хочешь поговорить с ней?

Она передала трубку Джин.

— Привет, — прохрипела Джин. — Энди, я не могу говорить, горло болит.

— Понимаю, бедняжка, прости, что звоню так поздно, но Энн тут мечется, как Медея, или, верней, как горгона Медуза, и честит себя за то, что бросила тебя в беде, за то, что сбежала и все такое прочее. Если бы я мог утешить ее, что ты еще поживешь...

— А вы вообразили, что так легко от меня отделались?

— Никак не думал, что у тебя такая прочная голова! — заметил Энди. И вдруг его голос изменился. Он заговорил так тихо, что Джин едва его слышала, хотя от услышанного у нее по спине пробежала дрожь. — Я прикончу этого кретина портье.

— Он не виноват.

— Ему положено поддерживать бассейн в порядке. А он проявил преступную небрежность, это еще мягко сказано.

— А что, на меня и правда свалился кусок облицовки? Я ведь ничего не видела.

— Майкл нашел на дне обломок.

— Вот оно что! Ну, как говорится, все хорошо, что хорошо кончается, — вяло заметила Джин.

— Правильно. Ладно, хватит мне болтать. Спокойной ночи, дорогая.

Энди повесил трубку, а Джин так и сидела, уставившись на телефон.

— "Дорогая"? — в изумлении повторила она.

— Твоя несостоявшаяся гибель пробудила у многих нежные чувства, — сказала Жаклин. Она переставила телефон на столик, но не сняла руки с трубки. — Интересно, долго ли ждать следующего? — И начала считать: — Сорок один, сорок два... Недурно!

Телефон зазвонил.

— Алло! — проговорила Жаклин. — О, Сэм! Это в самом деле вы? Молодец Энди, что позвонил вам... конечно, вы беспокоились. Что? О, она... Понимаю, конечно, она переволновалась. Как мило с вашей стороны так о ней заботиться... Ну что ж, передайте Дейне, бедняжке, что Джин чувствует себя хорошо, а с портье я завтра утром сама разберусь... Да, да, видимо, это и явилось причиной... Джин-то ничего не видела, только почувствовала удар... Всего хорошего, Сэм. Да, да, вам тоже.

Жаклин повесила трубку и повернулась к Джин, которая едва сдерживала душивший ее хохот.

— Недаром говорят, что женщины хитрые, — хихикала Джин. — Да этой Дейне наплевать, пусть бы меня убили и похоронили. Профессор просто-напросто хотел довести до вашего сведения, что они провели вечер вместе.

— Думаешь? — Жаклин не смеялась. Она рассеянно взяла новую сигарету, закурила и выпустила целое облако дыма. Лицо ее заволокло будто туманом, и в этом тумане прозвучал ее голос: — Ну, этот звонок наверняка последний. Все твои друзья осведомились о твоем здоровье. И как ты считаешь, кто из них пытался сегодня тебя убить?

Глава 6

1

Джин отнеслась к вопросу Жаклин спокойно. Казалось бы, ей следовало возмутиться, запротестовать или, по крайней мере, прийти в ужас. Но по сути дела Жаклин произнесла только то, о чем Джин, не признаваясь себе самой, давно уже думала.

— Не знаю, — ответила она.

Удивленная Жаклин опустилась на стул.

— Ну, слава Богу, спасибо и за это.

— За что? За то, что не знаю?

— Нет, нет — за то, что не отвергаешь саму мысль. Я боялась, что ты сочтешь меня истеричкой. Все время забываю, что хоть ты и кажешься Алисой в Стране чудес, голова у тебя работает четко. Смотришься ты неприлично молодой...

— Ох, Жаклин, а я думала, что мне это все мерещится. Но ведь не такая уж я растяпа, поверьте мне. Один несчастный случай я допускаю, даже два... но три подряд...

— Ты и правда ничего не помнишь о сегодняшнем? — Жаклин закурила очередную сигарету. Только по этому беспрерывному курению и можно было догадаться, что она взволнована, руки у нее не дрожали, а лицо выражало лишь крайнюю сосредоточенность. — Я подыгрывала тебе в том, что ты ничего не помнишь, из осторожности, понимала, тебе не хочется, чтобы кому-то показалось, будто ты догадываешься, кто на тебя напал. Догадываешься?

— Нет, честное слово, нет. Это мог быть кто угодно. Игра в бассейне была сумасшедшая. Вряд ли кто-нибудь видел, что делали другие... Да! Вы сказали, Хосе...

Жаклин неохотно покачала головой:

— Не скидывай со счетов Хосе. Он ненадолго уходил в дом. И после этого я увидела его, только когда он выхватил тебя у меня из рук, бросил на землю и начал вдавливать тебе ребра.

— Выхватил у вас из рук... Вот оно что! Так это вы вытащили меня из воды?

— А чего ради я, по-твоему, восседала на краю бассейна, будто старая зануда компаньонка? — огрызнулась Жаклин. — Я следила за тобой, а при всеобщем мельтешении это было не так-то просто. Слава Богу, у меня хватило ума сообразить вовремя, что в маленьком бассейне ты будешь в большей безопасности, чем в море в Остии.

— Разумно, — медленно проговорила Джин. — Жаклин, вы не старая зануда компаньонка, вы — ведьма! И давно вы заподозрили неладное?

— С тех пор, как Майкл упомянул о первом «несчастном случае» с тобой, когда я заклеивала ссадины, оставшиеся после второго. Конечно, я сомневалась, не могла не сомневаться. Но все время ощущала в животе противный холодок и, когда вы собрались в Остию купаться, сразу подумала, что это превосходная возможность для нового несчастного случая. Предупреждать тебя я не решилась, боялась, что ты подумаешь, будто я спятила. Единственное, что я могла, — организовать купание в таком месте, где ты была бы у меня на глазах. Простить себе не могу, что даже здесь я чуть не прозевала...

— Вы спасли мне жизнь, — сморкаясь, сказала Джин.

— Ну, допустим. Что же, нам теперь сидеть и реветь по этому поводу? Во всяком случае, — мрачно сказала Жаклин, — лучше побереги свои благодарности. Ты еще не в безопасности. И не будешь, пока мы не вычислим, кто на тебя покушается и почему.

— Почему — достаточно очевидно. Разве нет?

— В известной степени. Хотя, с другой стороны... нет, черт побери, совершенно непонятно! Ты думаешь, из-за смерти Альберта? Я тоже так считаю, эта догадка напрашивается сама собой. Но разве не ясно, что это предположение влечет за собой другое, еще более скверное? Альберта нашла ты. И он не только был способен что-то сообщить, но и сообщил на самом деле. Ситуация настолько классическая, что даже смешно. Во всех триллерах я читала, что свидетель преступления находится в опасности, даже если молчит. Убийце необходимо заткнуть ему рот прежде, чем тот прольет свет на важную улику. Но ты-то уже рассказала все! Давай вспомним: ведь Альберт не сказал и не написал ничего, помимо того, что ты уже сообщила мне, а также всем своим друзьям и даже полиции. Верно?

— Верно.

— И в том помещении, где произошло убийство, не было ничего такого, что могло бы послужить ключом к разгадке. Никаких предметов, никаких несоответствий или перемен, которые не бросились в глаза полиции, но могли бы иметь значение для кого-то еще?

— Ничего такого не было. — Джин покачала головой, которая все еще болела, но физическая боль сейчас, во время этого разговора, казалась сущим пустяком. Джин испытывала громадное облегчение — ведь теперь она могла обсудить все, что таилось в глубине ее сознания. Еще бы ей не быть страстно заинтересованной — ведь речь шла о ее жизни и смерти. — Думаете, я не ломала над этим голову? И сейчас, стоит мне закрыть глаза, я вижу это помещение — абсолютно пустое, там только Альберт. Он ничего не говорил, ничего не писал, кроме того, о чем, как вы правильно выразились, я сообщила чуть ли не всему Риму. А мне никто не поверил, — мрачно заключила она.

— Есть еще одно соображение в нашу пользу. Пытаясь заставить тебя замолчать, убийца рискует привлечь внимание к тому, что ему необходимо скрыть. А убийца явно человек сообразительный. Убийство Альберта было хорошо продумано. Станет ли преступник так рисковать, если ты не представляешь для него реальную опасность?

— Вы все время говорите «он».

— Традиционное местоимение в устах мужененавистницы для обозначения неизвестного лица, — сказала Жаклин с улыбкой, казавшейся не очень убедительной.

— А мне бы хотелось, чтобы злоумышленницей оказалась Дейна, — мечтательно произнесла Джин.

Жаклин расхохоталась.

— Слава Богу, ты не из робких, — сказала она одобрительно. — Представляешь, как бы все усложнилось, если бы ты совершенно раскисла от страха.

— Я и правда боюсь, — прошептала Джин. — Сегодня я отчетливо поняла, как мне... как мне хочется жить.

— Значит, наша задача сохранить тебе жизнь, — бодро отозвалась Жаклин. — И начинать надо с самого начала. Джин. Убийца — кто-то из наших шестерых друзей. Но я даже представить не могу кто, даже подозрений у меня нет.

— Вы уверены, что это кто-то из наших?

— Давай рассуждать логически. Предположим, Альберта убил некто посторонний, с кем у него были личные счеты. Двери в церкви оставались открытыми какое-то время после убийства, так что преступник, до того как поднялась тревога, мог спокойно выйти на улицу и затеряться в толпе. Оставаться там ему было ни к чему, если только убийца не один из Семи Грешников, которые должны были следовать намеченной программе. Поэтому туристов, задержанных в тот день, я не принимаю в расчет. Лейтенант совсем не такой легкомысленный, каким кажется. Он, конечно, проверил их всех.

— Логично. Но убийца ведь не рассчитывал, что на Альберта наткнусь я. Альберт мог пролежать там несколько часов, прежде чем его найдут. К тому времени мы все уже убрались бы из катакомб.

— Справедливо, но это ничего не меняет. Рано или поздно Альберта все равно опознали бы. Проследили бы его связь с вами, и полиция узнала бы, что вы все были там в момент убийства. Убийца старался создать видимость, будто Альберт покончил с собой, и это ему блестяще удалось.

— Пожалуй.

— Все это никак не исключает, что его убил кто-то посторонний. Но тогда почему покушаются именно на тебя? Конечно, можно допустить, что тебя преследует кто-то неизвестный — и под машину толкнул, и в опасном месте свет потушил. Но сегодня-то вечером никого, кроме твоих друзей, в бассейне не было.

— Только доктор Сковил.

— Да, доктор, — повторила Жаклин. — Доктор Сковил... нет, это уж слишком.

— И все же, если учитывать всех, кто имел возможность напасть на меня, надо не забывать и про него. Ведь алиби придумать нетрудно. Послушайте, Джеки, профессор что-то такое говорил, будто должен на другой день куда-то уехать на поезде, но мы же не знаем, так ли это? Может, вместо этого он улетел самолетом? И доказать ничего нельзя — для путешествия по Италии паспорт ему был не нужен.

— Ну а какой мотив?

— Черт с ним, с мотивом! До него еще очередь не дошла.

— Ну ладно, включаем в число подозреваемых и профессора, — хладнокровно согласилась Жаклин. — Таким образом, наш список опять будет состоять из семи человек. Я не допускаю мысли, что ты нарочно чуть не потопила себя с единственной целью придать правдоподобие малоубедительному повествованию.

— Плешивому, малоубедительному повествованию...[26] — подхватила цитату Джин.

— Рада удостовериться, что ваше поколение читает не только Леонарда Коэна[27] и «Степного волка»[28]... Итак, мы свели число подозреваемых к семи?

— Я понимаю, трудно поверить, что сегодня к нам мог подкрасться кто-то чужой, — упрямо стояла на своем Джин. — Но ведь у бассейна было темно. Разве это невозможно, Джеки?

— Ты забываешь об одном. — Жаклин снова потянулась за сигаретой. — Конечно, тебя может преследовать чужой. Но почему? Ведь кроме твоих друзей и полиции никто не знает, что Альберт был еще жив, когда ты его нашла.

Джин молчала. Жаклин продолжала уже более мягко:

— Я понимаю, что тебе не хочется допускать это. Ты любишь своих друзей и даже Дейну — по-своему. Но от фактов никуда не денешься.

— Да, конечно. И спасибо вам, что вы подходите к этому как к своеобразной интеллектуальной игре. Только это не игра.

— Игра, но опасная. Как только наступит утро, я позвоню нашему другу лейтенанту.

— Не надо.

— Почему, скажи на милость?

— Они вам не поверят. Лейтенант уже решил, что Альберт покончил с собой, и такое заключение вполне его устраивает. Из-за того, что со мной случилось сегодня, он возобновлять дело не станет. Мы можем быть стопроцентно уверены, что эти происшествия не случайны, но он поднимет нас на смех. Да и что он может предпринять?

— Полиция может проверить все алиби, — упрямо возразила Жаклин. — На тебя нападали трижды. Установив, кто, где и когда был, полиция, конечно, может выявить подозреваемого.

— Что они могут выявить? Вот вы сегодня сами присутствовали при нашем купании, вы можете кого-нибудь заподозрить? То, что случилось на лестнице, вообще так неясно, что можно счесть это совпадением. Мы же не знаем, когда потушили свет, когда игрушку оставили на ступеньке. А взять случай с машиной — мы и сами знаем, что Майкл в это время был где-то неподалеку. Дейна и Тед находились в центре — она собиралась походить по магазинам, а Тед потом завтракал с кем-то, живущим около площади Испании. Это только в двух кварталах от площади Барберини. Уверена, что и алиби других будет так же трудно проверить.

— Интересно, — заметила Жаклин. — Представители моего поколения, чуть что случится, сразу обращаются к полиции, а вы, молодые, инстинктивно ей не доверяете. Но в чем-то вы правы.

— Полиция не может сделать ничего, что не можем мы, — настаивала Джин, она села в кровати, ощутив прилив энергии. — Джеки, надо начинать со смерти Альберта. Если мы сможем доказать, что это не самоубийство...

— Как?

— Надо подумать! Наверняка можно за что-то зацепиться.

Жаклин села поудобней.

— В обстоятельствах его смерти мы ничего не найдем, — задумчиво сказала она. — Нож лежал рядом, он мог упасть, когда Альберт выпустил его из рук. Характер раны тоже подтверждает, что он мог нанести ее сам. Допытываясь, левша был Альберт или правша, ди Кавалло удовлетворенно кивал, значит, ответ его устраивал.

— Он был правша, — сказала Джин. — А это значит, что его мог зарезать тоже правша, стоявший сзади. Если задумаете перерезать кому-нибудь горло, вставайте сзади жертвы, тогда не запачкаетесь в крови.

Жаклин поглядела на Джин с восхищенным удивлением:

— А ты, малютка, жестко стелешь!

— Я могу быть, какой захочу, — могу быть наивной, могу расчетливой, — угрюмо ответила Джин. — Но мы уже говорили, что это не игра... Убийца определенно стоял за спиной Альберта. Никто не пойдет навстречу жертве, размахивая ножом, подойдут сзади. Тогда сработает элемент внезапности, и кровью не запачкаешься, а вид раны будет свидетельствовать о самоубийстве. Если уж мне это ясно, то умному убийце и подавно.

— Но ведь должна была остаться кровь! На руках убийцы.

— Стояла жара, на всех была одежда с короткими рукавами или вообще без рукавов. А там, где его убили, бежит вода из трубы в стене.

— Господи Боже! — пробормотала Жаклин. — Об этом я не подумала... Считала, что убийца выбрал эту комнату из-за ее отдаленности, но, возможно, была и другая причина. А как насчет отпечатков пальцев?

— Ну, я не придаю этому большого значения, хотя думаю, полиция их искала.

— И нашла только отпечатки Альберта. Правда, вряд ли убийца надел перчатки, это привлекло бы к нему внимание.

— Он мог спрятать их в кармане, а потом выбросить. Нас ведь не обыскивали.

— Да, не слишком мы успешно продвигаемся, — заметила Жаклин. — А как алиби на момент смерти Альберта?

— Безнадежно. Все мы находились в разных местах. И потом, никто же не знает, когда на Альберта напали. Он умер гораздо позже.

— И все же над этим надо потрудиться. Я могу прикинуться, что любопытствую от нечего делать. Энн и Тед, по-моему, много времени были вместе.

— Да, но подобное алиби мало что дает. Майкл и Дейна тоже тогда были вместе, но они могли бы и наврать, чтобы выгородить друг друга. Кстати, на самом нижнем уровне они были за минуту до того, как я нашла Альберта.

— А вот у меня есть что-то вроде алиби, — сказала Жаклин. — И не смотри так удивленно, очень глупо с твоей стороны, если ты меня не подозреваешь. Я тогда устала от этих ваших мерзких руин и пошла посмотреть прелестные фрески в капелле Святой Екатерины. Священник, продававший билеты, должен был видеть, как я поднялась, да и те, кто спускался, должны были пройти мимо него. Когда я возвращалась, чтобы узнать, куда ты делась, Энн и Тед беседовали с другим священником. Если они пробыли там сколько-то времени...

Джин покачала головой:

— Мы на ложном пути. Полиция добьется тут результатов гораздо скорее. Я уверена, что нам так и не удастся отбросить всех и сузить поиски до единственного подозреваемого. Надо искать мотив. Кто мог желать смерти Альберта? Вот это действительно легче выяснить нам, чем полиции. Мы знаем всех, кто связан с этим делом.

— Но мотив как раз самый уязвимый момент. Если ты интересовалась убийствами, настоящими или вымышленными, то знаешь, что людей убивают по причинам, которые нам с тобой показались бы смехотворными. Потому-то, и совершенно правильно, при полицейском расследовании мотивом интересуются не в самую первую очередь.

Они молча смотрели друг на друга. Потом Жаклин поднялась и подошла к балконным дверям. Она распахнула тяжелые деревянные ставни. Солнце как раз начало подниматься над горизонтом. -Над сонным миром стояла тишина, но вдруг прохладный утренний воздух прорезала птичья трель.

Несколько секунд Жаклин, все еще подняв руки, постояла у дверей. Джин вглядывалась в нее глазом профессионального искусствоведа, отдавая должное линиям и цвету. В слабом свете солнца распущенные волосы Жаклин казались расплавленным золотом.

Но вот статуя ожила, повернулась и сказала устало:

— Мы обе выдохлись. Может, если мы немного поспим, думать будет легче? Здесь еще одна кровать, ты не против, если я...

— Почему я могу быть против?

— Надеюсь, что так. Но все равно, возражаешь ты или нет, я теперь не отлипну от тебя, подобно банному листу из поговорки. Раз уж ты оказалась в этой квартире, то без меня никуда ни шагу.

— Может быть, мы глубоко ошибаемся, — сказала Джин. — И все обстоит совсем не так?

— Может быть. Но я больше не желаю рисковать. С завтрашнего дня мы начинаем искать.

— Знать бы только, что искать!

— Не беспокойся, — невозмутимо отозвалась Жаклин. — Что-нибудь прояснится.

2

— "Семеро святых"? — переспросил Хосе. — Где вы это слышали? Ах да! — Его голос чуть заметно дрогнул. — От Альберта, конечно.

Они стояли перед алтарем в церкви Святой Цецилии, любуясь знаменитой статуей работы Мадерно.

В последние двое суток Жаклин затаскала всех свободных членов семерки по достопримечательностям. В этот день с ней было только четверо. Дейна наотрез отказалась осматривать еще что-нибудь, а Энди залег у себя дома, запасшись пузырями со льдом и кофе. Энн преданно ему служила. Подать реферат нужно было через два дня.

Джин знала, зачем Жаклин затеяла эти походы. Во всяком случае, знала о ее побуждениях, хотя логика поступков Жаклин от нее ускользала. Церковь Святой Цецилии была старая, и в ней сохранилось много интересного, но она не принадлежала к числу главных городских достопримечательностей.

— Я понимаю, это звучит глупо, — с невинным видом заявила Жаклин, — но знаете, я попробовала подсчитать, и оказалось, что святых девственниц действительно семь.

— И одна из них святая Цецилия? — Тед с интересом глядел на статую. — А знаете ли вы, что после того, как ей отрубили голову, она в полном сознании пролежала три дня на полу своей ванной, радостно ожидая мученического венца?

Джин прыснула, а Хосе, хоть и покачал укоризненно головой, улыбнулся.

— Тед, ты поступаешь нечестно. Цитируешь жизнеописание святой из популярной детской книжки. А то, что пишут для детей, всегда звучит по-дурацки, если пересказывать это умным взрослым.

— К тому же ты цитируешь неверно, — строго заметила Жаклин. Она вынула из сумки маленькую книжку и потрясла ею. — Это «Словарь святых», и составитель его весьма сомневается в таких легендах.

— Можно взглянуть? — Хосе протянул руку, и Жаклин дала ему книжку. Он полистал ее. — Вот-вот, как раз это место: «Ее приговорили к смерти от удушья в ванной комнате собственного дома, но ни жара, ни пар не возымели действия, так что пришлось послать солдата, чтобы он обезглавил ее. Он ударил ее трижды, но не убил и ушел, оставив Цецилию умирать. Она прожила еще три дня». Конечно, неправдоподобно, но совсем не так смешно, как рассказываешь ты, Тед.

Джин взглянула на Майкла, стоявшего немного поодаль. Он не сводил глаз со статуи, лежавшей у алтаря в застекленном футляре.

— А мне эти истории нравятся, — примирительно сказал Тед. — Они трогательные, надо только отбросить всю эту фрейдистскую муру насчет девственности... — Он увернулся от кулака Хосе и продолжал: — Больше всего мне нравится рассказ о том, как нашли тело святой.

— В моей книжке этого нет, — отозвалась Жаклин.

— Ладно, тогда я расскажу. В 1599 году гробницу святой, находившуюся в катакомбах, вскрыли. Уж не знаю зачем. Эти наши предки были суровые ребята. При вскрытии гробницы присутствовало много знатных персон, в их числе и Стефано Мадерно. И представьте, тело святой ничуть не пострадало от времени; она лежала словно живая в аккуратной скромной одежде, как на этой статуе, повернутое лицо было закрыто вуалью. Тело перенесли сюда и перезахоронили, а Мадерно побежал домой и создал статую — буквально скопировал тело святой, каким оно было спустя пятнадцать столетий после ее смерти.

Все разом повернулись к мраморной фигуре. Это была молодая женщина, лежащая на боку, поджав колени и грациозно вытянув руки. Черты лица были почти неразличимы, но линии на шее, оставленные мечом палача, выделялись отчетливо.

— Очень трогательно, — нарушил молчание Майкл. — Слащаво, слюняво — одним словом, китч! Пошли, а то здесь холодно.

Все последовали за ним. На выходе, щурясь от солнца, Тед повернулся к Жаклин:

— Что у вас за цель? Коллекционируете святых девственниц? Мы уже в шести церквах побывали... да, в шести... — Он смотрел на Жаклин большими невинными глазами. — А какая будет седьмой?

— Санта Приска, — спокойно ответила Жаклин.

Майкл взвыл:

— Боже милостивый! Это же на Авентине. Незачем туда тащиться, Джеки. Такая даль! И может, она закрыта. А кроме того...

— День прекрасный. — Жаклин решительно утвердила очки на переносице. — И Авентине в такой день — прекрасное зрелище. К тому же...

— Что?

— Если ты опять без денег, а я подозреваю, что так и есть, лучше тебе от нас не отставать — иначе останешься без ленча.

— Слава Богу, у меня нет такой проблемы, — елейно заметил Тед. — Увидимся завтра у Джузеппе?

— Вряд ли, — сказала Жаклин. — Мы опять отправимся на экскурсию.

— Неужели опять по церквам? — взмолился Майкл.

— Вот именно. Завтра пойдем по семи церквам пилигримов. Ведь их тоже семь? — вкрадчиво осведомилась Жаклин. — Я не ошибаюсь?

3

— Вы треплетесь? — спросил Энди. — Или свихнулись на цифрах? С чего такой страстный интерес к септетам[29].

В этот вечер Энди казался близким к обмороку, если только нечто подобное может произойти с таким загорелым и крепким молодым человеком. Синяки у него темнели не только под глазами, но и вокруг них.

— Перестань болтать и ешь, — приказал ему отец.

Энди послушно запихал в рот большую порцию спагетти. Остальные с интересом наблюдали, как он на итальянский манер втягивал в себя длинные болтающиеся концы. Снова обретя дар речи, Энди мягко упрекнул друзей:

— Я, конечно, понимаю, что могу гордиться своим умением есть спагетти, но стоит ли так на меня таращиться? Я их ел, ем и буду есть, так что не такое уж это редкостное зрелище.

— Ты их ел, но уже давно не ешь, — возразила Энн, тревожно глядя на брата. — Спасибо Жаклин, что она заставила нас пойти поужинать. Нельзя заниматься без сна и еды. Сегодня я подкину тебе в кофе пару снотворных таблеток.

— Я тоже вам благодарен. — Сковил одарил улыбкой Жаклин. И у нее затрепетали ресницы, а на щеках показались ямочки. Она была без очков. — Но ты, Джинджер, должна была вызвать меня раньше. Я предпочту, чтоб этот молодой дурень лишился всяких стипендий, только бы не заболел.

— Так я тебе и поверил, — с полным ртом пробормотал Энди. — «Лучше умереть, чем лишиться ученой степени» — вот девиз нашего семейства... Ладно, червячка заморили. А теперь, пока ждем следующее блюдо, могу я перевести разговор на что-нибудь более интересное, чем мои личные дела? Повторяю, откуда такой страстный интерес к цифре семь, Джеки?

Жаклин рылась в сумке в поисках сигарет и ответила не сразу. Они ужинали в одной из тех немногих тратторий в Трастевере, которую еще не успели облюбовать туристы. Наступили сумерки — мягкие голубые сумерки римского лета. Друзья сидели под тентом на улице, от суетливых прохожих их отделяла густая зеленая изгородь. Между кадками, в которых росли составляющие эту изгородь кусты, шнырял тощий облезлый уличный кот, ожидая, не достанется ли ему какой-нибудь лакомый кусочек.

— Просто семь — мистическое число, — наконец отозвалась Жаклин. Она с победным видом извлекла из сумки пачку сигарет, и Сковил поспешно перегнулся через стол, чтобы предложить ей огня. Она продолжала: — Это число нас так и преследует. Семь святых, семь церквей, семь холмов...

— И семь грешников, — перебил ее Энди. — Не заговаривайте нам зубы. Все ясно. Вы стараетесь истолковать последние слова Альберта? Кстати, вот вам еще семерка — Семь Последних Слов Христа.

Он поглядел на Джин. И остальные перевели на нее глаза — трое Сковилов, Жаклин и Майкл. Майкла никто не приглашал сюда, но тем не менее он явился. Отделаться от него было не так-то просто. Физически не воздействуешь — слишком он крепкий, а намеками не проймешь — слишком толстокожий. К тому же если его навязчивость заметно усилилась, то о словоохотливости сказать этого было нельзя. Он сидел за столом в полном молчании, только переводил взгляд с одного говорящего на другого. Вытянув ноги, Майкл почти съехал под стол, насколько это позволяла прямая спинка стула. Он скармливал длинные макаронины коту — тощий черно-белый бродяга поглощал спагетти подобно истинному римлянину.

— А я думала, вы мне не поверили, — сказала Джин.

— Ну почему же, — немного чересчур поспешно возразила Энн.

— Значит, мне показалось, — вызывающе бросила Джин. — Кроме меня ведь никто ничего не видел. А когда появилась полиция, от написанного и следа не осталось.

— По полу прошаркало столько ног, — сказал Энди. — И ты же сама говорила, что знаки были едва различимы.

Джин бросила на него благодарный взгляд:

— Значит, ты поверил.

— Мы все поверили, — повторила Энн. — Другое дело, что ты, может быть, неверно поняла увиденное. Последняя рефлекторная судорога мышц...

— Хватит, Джинджер, — прервал ее отец. — Какая разница? Если этот жест и означал что-то, то теперь его смысл потерян навсегда. Причуда умирающего...

Официант подал следующее блюдо, и на некоторое время все замолчали, увлеченные едой. Затем Энди снова начал рассуждать:

— Может, это и был бред умирающего, но забыть его трудно, верно? Что он так страстно старался нам передать? Почему мы этого не можем понять?

— Вот именно, — поддержала его Жаклин. — Я просто с ума схожу от этих мыслей... Но у меня такой нелогичный склад ума... Ничего в голову не приходит, хоть тресни.

— Вам не приходит? А меня, наоборот, так и одолевают всякие предположения. Этот город просто наводнен семерками. Альбертовы святые, церкви пилигримов, холмы... Кстати, вот вопрос на засыпку: назовите-ка эти семь холмов.

Все, кроме Жаклин, ответили Энди растерянными взглядами, но Жаклин, казалось, наслаждалась игрой. Она начала загибать пальцы.

Тут подал голос Сковил:

— Не вижу связи...

— А я приведу вам еще примеры, — усмехнулся Энди. — Как насчет семи азиатских храмов? Эфес, Смирна, Пергам...

Внезапно Майкл так резко выпрямился на стуле, что кот, привыкший остерегаться порывистых движений, мгновенно исчез за кустами.

— Да ерунда все это! Вы еще сюда Седьмую симфонию Бетховена приплетите.

— Еще семь чудес света, — предложила Жаклин. — Правда, в Риме ни одного из них нет...

— Семь мудрецов, — с вызовом подхватила Джин. — Семь спящих в Эфесе. Семеро против Фив. Семь смертных...

Внезапно она остановилась на полуслове, и Энди, наблюдавший за ней, мягко сказал:

— Ягненок мой, твои познания о грехе весьма приблизительны. Но их перечень наводит на размышления, правда? Семь смертных грехов и семь грешников. Эти грехи так необычны, совсем не то, что можно было бы предполагать. Мой любимый — Уныние... Гнев мы, конечно, отведем Майклу, а Гордыню — духовную гордыню — Хосе. А вот как быть с Чревоугодием, не знаю, вроде никому из нас этот грех приписать нельзя.

— Мне, — заявила Джин. Она не могла сказать почему, но то, что беседа приняла такой оборот, было ей неприятно. — Обожаю поесть. Я бы выросла толстухой, если в Тщеславие не оказалось сильней Чревоугодия.

— Сожалею, но Тщеславие в перечень смертных грехов не входит, — сказал Энди. — Гордыня — да, но это не одно и то же. Затем блуд...

— Перестань! — прикрикнула на брата Энн. — Некрасиво обсуждать тех, кого здесь нет и кто не может защитить себя.

Все расхохотались, а Энди ласково сказал:

— Хорошо! Хорошо! Нечасто доводится слышать из твоих уст такие коварные намеки. Ладно, как антитеза семи грехам существуют еще семь добродетелей.

— По-моему, с нас уже довольно этих семерок, — перебил его профессор. — Ваши идеи не только заводят вас Бог знает куда, но вы еще упускаете из виду одно важнейшее обстоятельство.

— А именно? — кротко спросила Жаклин.

— Все, что вы перечислили, не пронумеровано. Между тем «седьмой» может относиться к чему-то одному из семи. Как вы узнаете к чему, если все ваши перечни не имеют порядковых номеров?

— Господи помилуй, — прошептала Жаклин. — А ведь верно. Ну и голова же вы, Сэм!

Сковил заметно расцвел, а Джин, увидев, какое сладкое выражение напустила на себя Жаклин, быстро нагнулась под стол, делая вид, что ищет кота.

4

— Дейна не пойдет, она не сможет, — доложил Майкл. — Сказала, что ей надо позаниматься.

— Ты так говоришь, будто не веришь ей, — удивилась Джин.

— Думаю, она усердно занимается милым старым папочкой Сковилом, а он ею.

— Мне казалось, у него вкус получше.

Майкл пнул камень, который проскакал по тротуару и ударился о дерево.

— Твоя подружка дала ему отставку, вот он и отлетел рикошетом к Дейне, а может, просто хочет показать Жаклин, будто ему плевать на нее.

— Вот как, — равнодушно отозвалась Джин. Повернувшись спиной к роскошному, обсаженному деревьями бульвару, она устремила взгляд на открывшийся вид. Пространство, расположенное ниже уровня современных улиц, было так загромождено, что, с точки зрения современных городских планировщиков, никак не могло радовать глаз. Без всякой связи друг с другом повсюду возвышались остатки кирпичных стен, увитых плющом и наполовину скрытых сорняками. В хаотическом беспорядке высился целый лес колонн всех видов и размеров — белые мраморные и темно-красные из гранита, половинки колонн и даже просто основания, колонны стояли рядами, кругами, образовывали колоннады. Римский Форум, окруженный с задней стороны темными деревьями, растущими на склоне Палатинского холма, сейчас был переполнен людьми, почти как в дни былой славы, когда торговцы, сенаторы и рабы наводняли его лавки.

— Кого мы ждем? — спросил Майкл.

— Тебя никто не просил ждать. По правде говоря, тебя и приходить-то никто не просил.

— Дейна сказала, чтобы я передал тебе...

— А откуда ты узнал, что Дейна должна встретиться с нами? — Джин повернулась и прислонилась к железной решетке, которая оберегала порывистых обедневших туристов от прыжка вниз в руины. — Знаешь, Майкл, мне все время кажется, что кто-то следует за мной по пятам. Думаю, это не мания, думаю, за мной следишь ты.

— Раньше ты не возражала, чтобы я всюду ходил за тобой.

— Но ты... впрочем, ладно. Почему бы тебе не оставить нас в покое? Форум ты видел уже сотню раз, а семь цезарей тебя не интересуют.

— Почему семь цезарей? Кто сказал, что их было семь?

Джин пристально вгляделась в него. Учитывая обстоятельства, подходящая цитата неизбежно должна была прийти ей на ум. Майкл казался голодным и отощавшим. Даже взгляд у него был напряженный, он быстро косил глазами то в одну, то в другую сторону. Прежде такой привычки она у него не замечала. Так и хотелось сказать, что вид у него затравленный.

— Ты слишком много думаешь, — игриво заметила Джин. — Такие мужчины опасны.

— Я думаю о семерых. Мы все на них помешались, заклинились на числах. Скажи, Джин, чего добивается эта женщина?

— Что ты имеешь в виду?

— Две недели назад ты и не знала о ее существовании. А теперь она тебя прямо-таки удочерила. Что ей нужно? Тебе не кажется, что она ненормальная?

Джин не знала, смеяться ей или сердиться. Гнев взял верх — сказывалось, что нервы не в порядке. А рассердившись, она забывала о решении, которое они с Жаклин приняли с самого начала, — никому не говорить о своих подозрениях.

— Конечно она ненормальная! Ведь у нас считается ненормальным заботиться о других! Только потому, что она пытается меня спасти, не дать меня убить...

Взгляд Майкла переместился в сторону, и Джин обернулась — к ним приближалась Жаклин. Ее проницательные зеленые глаза скрывались за темными очками, и поэтому она выглядела отчужденной и незнакомой. На ней было золотисто-желтое короткое платье без рукавов. Локтем она крепко прижимала к боку сумку.

— Простите, что опоздала, — начала Жаклин. — Никак не могла... Что с вами обоими? Чего вы не поделили?

— Так вот, значит, в чем дело, — тихо процедил Майкл. — Выходит, все это были не случайные происшествия. Ты теперь тоже это понимаешь.

— Да нет, я не то хотела сказать, — залепетала Джин. — Сболтнула не подумав. Я хотела...

— Минутку. — Жаклин дотронулась до руки Джин. — Ты сказал «тоже», Майкл?

— А почему, как вы думаете, я хожу за Джин по пятам? — Майкл возмущенно махнул рукой. — Если я торчу там, где меня видеть не хотят, значит, на то есть причины. Ради чего, по-вашему, я полночи околачивался у вашего дома?

— Ты был там ночью?

— Не волнуйся, Джин, — вмешалась Жаклин. — Я знала об этом, мне сказал Джорджио.

— Вот толстая свинья! — разъярился Майкл. — А я-то накачивал его вином и плакался насчет неразделенной любви и счастливого соперника.

— Он и считает тебя очень simpatico молодым романтиком, — сказала Жаклин. — Но не сердись, я ему заплатила. Пора взрослеть, Майкл... Значит, ты хочешь убедить нас, что следил за Джин, желая ее защитить? Что тебя тоже насторожили эти так называемые происшествия?

— Именно.

— Но почему?

— Почему? А вы почему?..

— Ну ладно, — вздохнула Жаклин. — А что еще бросилось тебе в глаза?

— То, что это все как-то связано со смертью Альберта, — не задумываясь проговорил Майкл. — Черт возьми! Разве это не ясно? Вы же сами думаете, что это убийство, а не самоубийство.

— А ты что считаешь?

— Вполне может быть, почему бы и нет? Если кто и напрашивался, чтобы его убили, так это Альберт.

Джин все еще не находила слов. Жаклин спокойно заметила:

— Интересное соображение. Мы как раз и ломаем голову, почему кто-то решил его убить.

— О Боже, да можно найти тысячу причин.

— Ну, например?

— Господи! — воскликнул Майкл. — Уж больно логично вы мыслите. Для убийства не бывает разумной причины, верно? Во всяком случае, исходя из этих ваших общепринятых понятий. Ну, разве что на убийство пошли, спасая убогого ребенка от ножа преступника, или что-нибудь в таком же роде. Но каждый день, каждую секунду происходят убийства по самым банальным причинам. Альберту на роду было написано стать жертвой. Он был грубый, бестактный, во все совал нос. Рано или поздно он должен был ввязаться не в свое дело.

— Ты полагаешь, его убили, потому что он наткнулся на чью-то тайну? И ты знаешь, кого он подозревал? Правда?

Глаза Майкла блеснули.

— Конечно знаю. Это же очевидно. Он подозревал семерых — ваше любимое число.

— И следовательно, — терпеливо продолжила Жаклин, — кто-то из вас семерых — милых юных интеллектуалов — имеет за душой некую страшную тайну. В это трудно поверить, Майкл.

— Милые юные интеллектуалы! — с кривой усмешкой повторил Майкл. — Леди, за кого вы нас принимаете? Да мы все битком набиты страшными тайнами.

Он перевел взгляд с одной на другую и внезапно вышел из себя.

— Думаете, я шучу? Ладно, я вам докажу. Который час? Если поспешим, можем его застать.

— Кого? О чем ты?

Но Майкл уже бежал и тащил Джин за руку. Она упиралась, но он был сильнее. За ними, требуя объяснений, спешила Жаклин. Майкл не обращал внимания на их протесты.

— Такси! — воскликнул он. — Если поймаем такси, то успеем.

Он остановил машину, просто-напросто преградив ей путь, и втолкнул в нее обеих женщин.

— Площадь Колонны, — сказал он водителю. — Subito, pronto, быстрее! О'кей?

Движение было оживленным, они попадали в пробки и двигались не так быстро, как хотелось Майклу. Он не переставал возмущаться и чертыхаться и не желал отвечать ни на какие вопросы. Когда они подъехали к площади, на которой стояла высокая круглая колонна Марка Аврелия, он вытолкнул своих спутниц из машины так же безжалостно, как и втолкнул. Жаклин сунула водителю какие-то деньги и не успела взять сдачу.

Майкл потащил их к знаменитому кафе-кондитерской на углу площади. Как обычно, в нем было полным-полно народу.

— Ага, они еще здесь, — проговорил Майкл. — Я их вижу. Подойдите к двери, но не входите. Третий столик справа в крайнем ряду.

От дверей Джин была видна вся аркада — любимое место встреч состоятельных туристов. Это была длинная застекленная галерея с магазинчиками, и вдоль нее стояли столики. Кафе считалось одним из самых дорогих в городе, здесь играл оркестр, и цены, так же как и блюда, были впечатляющими.

— Я даже не знаю, кого искать, — раздраженно сказала Джин. — Кого...

И тут она увидела пару, о которой говорил Майкл.

Тед сидел к ним спиной, но Джин уже так хорошо изучила своих друзей, что узнала бы их, как бы они к ней ни повернулись. Напротив него, лицом к двери, сидела какая-то девушка. Джин было хорошо видно ее лицо. Раньше она ее никогда не встречала.

Девушку нельзя было назвать хорошенькой. Черты ее лица были слишком резкими и четкими. Но это лицо тем не менее сразу привлекало к себе внимание, на такие лица обычно оборачиваются, стараясь получше их разглядеть. Оно было смуглое, как у сицилиек, но высокие скулы и смелый с небольшой горбинкой нос говорили о том, что итальянская деревня здесь ни при чем. Черные волосы, откинутые с высокого лба, подхватывал яркий вышитый шарф — единственная уступка женскому кокетству. Ни украшений, ни косметики на девушке не было, распахнутый ворот бежевой блузки обнажал стройную шею, жилы на ней напряглись в пылу разговора. Она была сердита или расстроена, а может быть, и то и другое, черные глаза горели, большой рот выстреливал сердитые слова.

— Значит, она все-таки приехала, — удивилась Джин. — Девушка Теда? Давайте подойдем к ним...

Рука Майкла сильно сжала ее плечо.

— Ты что, дурочка?! Это вовсе не его невеста.

— Откуда ты знаешь?

— Он нам показывал ее фотографию.

— Да, но...

— Но ты ее не помнишь. А у меня память на лица отличная, — заявил Майкл. — Это не та девушка. Господи, разве такое лицо забудешь?

— Похожа на молодого сокола, — тихо проговорила Жаклин. — На красивую, хищную птицу.

— Да, да, она красивая, — отмахнулся Майкл, будто это обстоятельство ровно ничего не значило. — И Тед встречается с ней здесь каждый день в одно и то же время. Мы ведь сюда обычно не заглядываем. Видно, он и решил, что здесь они в безопасности. А я как-то случайно проходил мимо на прошлой неделе и увидел их.

— Как-то случайно? Откуда же ты знал, что они будут здесь сегодня?

— Потому что они были здесь и вчера и позавчера. Я проверял, — пояснил Майкл.

— Зачем?

В этот момент смуглая девушка подняла глаза, и Майкл потянул Джин назад. Она шлепнула его по руке:

— Прекрати меня дергать, Майкл. Я ничего не понимаю. К чему эта секретность?

— Не я это начал, — возразил Майкл. — Тед сам виноват. Мы же знаем всех друзей друг друга, а почему он нас с нею не познакомил? И место для своих встреч они почему-то выбрали здесь, в этой ловушке для туристов. Хотят избежать внимания?

— Но это уже дело Теда, где и с кем ему встречаться! — воскликнула Джин. — Может, у него здесь роман, а дома невеста...

— Посмотри на них хорошенько, — перебила ее Жаклин. — Ты считаешь, что у них роман?

Пара встала из-за стола. Тед все еще стоял к ним спиной, но даже его спина излучала ярость. Он стоял неподвижно, как судья, вытянувшись во весь рост и сжав руки в кулаки. Девушка, слегка наклонившись к нему, продолжила говорить. Казалось, она выплевывает слова. Она была гибкая, как мальчишка, а на загорелых руках, упиравшихся в стол, играли мускулы.

Вдруг она резко повернулась и пошла прочь. К их столику поспешил официант, и Тед, смотревший вслед девушке, вышел из оцепенения. Он собрался уходить, и три конспиратора торопливо ретировались. Удирая, словно застигнутые на месте преступления шпионы, Джин и Жаклин выскочили вслед за Майклом на улицу и не останавливались, пока не нырнули в какой-то переулок в квартале от Виа дель Корсо.

— Все равно я ничего не понимаю, — первой заговорила Джин.

— Господи, да ты тупая! — с негодованием воскликнул Майкл.

— Может быть, мы спешим с выводами, — осторожно сказала Жаклин. — Но во всяком случае, мне пришло в голову то же, что и тебе, Майкл, недаром ты так мечешься... Как по-твоему, Джин, какой национальности эта девушка?

— Да мало ли какой...

— Правильно. Но я тебя спрашиваю, — как по-твоему?

— Ну, наверно, израильтянка. Может быть, конечно, итальянка или испанка, но у тех другое строение лица. Впрочем, я встречала испанцев с такими же скулами.

— В Испании долго были мавры, — заметила Жаклин.

Майкл выразительно взглянул на нее и кивнул.

— Да. Мы с вами пришли к одному заключению... Такие лица, Джин, встречаются на Ближнем Востоке. Если она из Израиля, тогда она сабра, то есть родившаяся там. А может быть, она арабка.

— Как... Альберт.

— Да. Как Альберт. И прежде, чем ты начнешь нести чушь о совпадениях, позволь напомнить тебе, кто с кем сейчас воюет.

— Не могу в это поверить.

— В то, что девушка арабка? Если она из Израиля, почему Тед нас с ней не познакомил? Мы же не куча старых сплетниц, не станем же мы слать его девушке анонимные письма.

Джин продолжала с сомнением качать головой:

— Мы наверняка заблуждаемся. Насчет всего, что случилось. В конце концов, могут ведь с человеком произойти три несчастных случая подряд, и не такое бывает.

— Так нельзя рассуждать, — возразила Жаклин. — Мы не можем пойти на такой риск. Но эта новая версия, которую ты нам навязываешь, Майкл, мне очень не нравится. Неужели нам предстоит запутаться в сетях международного шпионажа...

— О Господи, — простонала Джин. — В это я не могу поверить!

— С другой стороны, перед нами открываются новые перспективы, — размышляла Жаклин. — И появляется мотив для убийства. А ведь на данном этапе нас интересует именно это.

— Ага, значит, вы занимаетесь поисками мотива! — Майкл уже не спрашивал, а утверждал. — И много ли у вас набралось вариантов?

— Достаточно, — спокойно ответила Жаклин и, увидев изумление Джин, ядовито добавила: — Брось, Джин, неужели ты так наивна? Я же говорила тебе — в каждом человеке уживается по крайней мере дюжина разных личностей. Разве ты знаешь своих друзей по-настоящему? Альберт страдал назойливым любопытством. Если он наткнулся на тайну, которая угрожала чьей-то безопасности...

— Например?

— Все это пока одни предположения. Но возьмем хотя бы Хосе. Он увлечен своими исследованиями и понимает, как ему повезло, что он получил возможность ими заниматься. Ведь церковь дорожит не столько талантами, сколько другими качествами. Если бы Альберт застиг Хосе за чем-то предосудительным, это угрожало бы его дальнейшим занятиям. Церковь, разумеется, наказала бы его, а без ее поддержки он сделать ничего не сможет.

— Продолжайте, — сказала Джин.

— Теперь Энн. Я видела, как ее передернуло, когда Альберт пытался приобнять ее. Такая брезгливость может быть проявлением острого невроза, а Альберт был слишком толстокожим, чтобы это понять. Если он там ее притиснул...

— Ну и ну! — поразился Майкл. — Да вас надо изолировать! Ну а дальше?

— Дальше Дейна, — невозмутимо продолжала Жаклин. — Вспомним эпизод, который все почему-то забыли. Помните, как Альберт утверждал, что кто-то его обокрал? Вы все только посмеялись, зная, что он нищий. Но при этом у него могло быть что-то ценное, какая-нибудь семейная реликвия. А Дейне нужны деньги, это всем известно.

— Не меньше, чем мне, — пробормотал Майкл.

— Но твоих доходов хватает на твои нужды. Я готова согласиться, что тебе, как ты сам утверждаешь, плевать на деньги. Но может быть, я ошибаюсь.

Казалось, Майкл был потрясен. Что-то бормоча, он покачал головой. Джин тоже была поражена. Сама того не желая, она вспомнила, какое лицо было у Майкла в тот день, когда он рассказывал ей в катакомбах о своей тщательно скрываемой фобии. А вдруг страдающий такой фобией человек мог не справиться с собой и убил? Что, если Альберт наткнулся на Майкла в том закрытом со всех сторон помещении и, решив зло пошутить, не выпускал его оттуда...

— Нет, — с трудом выдавила из себя Джин. — Это уж какие-то дикие фантазии, все эти предположения...

— Она и есть фантазерка. — Майкл ткнул пальцем в сторону Жаклин. — Надо же, какое воображение! Хорошо, для Теда мотив подсказал я, а как насчет Энди?

— О нем я еще думаю, — ответила Жаклин. — И о тебе тоже.

— Все это сущие бредни, — упорствовала Джин. — Вы ничего ими не доказали.

— Нет, доказала кое-что, — возразила Жаклин. — А именно — бесплодность нашего теоретизирования. Я просто пыталась убедить и вас, и себя, что мотивы найти можно. Но конечно, мы взялись за это не с того конца. Все мотивы, которые мы перебирали, допустимы, но недоказуемы. Нет, надо браться за это дело по-другому.

— Считайте, что я с вами, — твердо заявил Майкл.

— Естественно, — ответила Жаклин. Она избегала встретиться взглядом с Джин, и Джин понимала, о чем та думает. Ни трогательные заботы Майкла о безопасности Джин, ни его обвинения против Теда — ничто не снимало с него подозрений. Совсем наоборот. Все это могло быть шагами умного человека, решившего завоевать доверие следующей жертвы.

Глава 7

Утром на первый телефонный звонок ответила Джин. Жаклин еще спала. У Джин создалось впечатление, что ее приятельница легла только на рассвете — почти всю ночь она ходила взад-вперед, что-то бормоча, или сидела, глядя в стену, и курила одну сигарету за другой.

Звонил Энди. Услышав его голос, Джин застонала.

— О нет, Энди! Я совсем забыла! Я не смогу. Больше я не способна ни на какие подземные блуждания.

— Глупости! Дорогая моя, подумай, я договорился об этой экскурсии месяц назад. Туда без связей попасть нельзя.

— К тому же сегодня я не в состоянии общаться с такими жизнерадостно настроенными особами, как ты, — проворчала Джин. — Видно, ты закончил свой реферат?

— Закончил. Утром отослал. Приходи, детка. Я праздную. Джеки тоже придет, да?

— Не знаю. Она еще...

Джин подняла глаза: Жаклин уже стояла в дверях, чуть покачиваясь. Ее лицо припухло от сна, затуманенные глаза вглядывались в Джин сквозь тонкое облако бронзовых волос. Она отчаянно махнула рукой, и Джин сказала Энди:

— Подожди секунду, — и прикрыла трубку ладонью.

— Что он хочет?

— Предполагалось, что мы сегодня отправимся в Сан Себастьяно осматривать очередные катакомбы, будь они прокляты!

— Ага. — Глаза Жаклин сузились. — Это не там ли, по мнению некоторых ученых, похоронены святые Петр и Павел?

— Там. Откуда вы знаете?

— Не забывай: кто начал библиотекарем, останется им навсегда. Где-то прочла. — Жаклин указала на телефонную трубку, из которой доносились тщетные призывы. — Хорошо, скажи ему, что мы поедем.

Повесив трубку, Джин укоризненно посмотрела на Жаклин.

— Мне вовсе не хочется ехать туда. Что вами движет? Сыщицкая лихорадка или просто любознательность?

— И то и другое, — призналась Жаклин, не обращая внимания на досаду подруги. — Я испытываю ненасытную страсть к достопримечательностям, к тому же я прямо помешалась на этих святых, а они, как нарочно, возникают один за другим...

— А может, вы туда рветесь, полагая, будто мощи святого Петра помогут раскрыть тайну смерти Альберта?

— Ну, отчасти, — согласилась Жаклин. — Отчасти... Я все думаю...

— Вот я и вижу. — Джин демонстративно помахала рукой. Комната все еще была полна застоявшегося дыма от выкуренных Жаклин сигарет — теперь подруги взяли за правило основательно запираться на ночь. — Чувствую себя Ватсоном. Помните, Холмс имел обыкновение по ночам не спать, а курить свою отвратительную трубку?

— Лучше разреши быть Ватсоном мне, что-то Холмса из меня не получается. Наверно, мне ближе мисс Марпл.

— Это с вашей-то фигурой?

— Фигура у меня расползается, и мозги тоже. Еще пара таких дней — и они потекут, как разогретое масло... Где мы встречаемся с нашими?

— У Колизея. Автобус на Аппиеву дорогу отправляется оттуда.

Им пришлось взять такси, так как Жаклин не желала вести машину в старой части города. Почти всю дорогу Жаклин пела, и к тому времени, как они достигли места назначения, Джин прониклась сочувствием к ее дочке. У Жаклин был довольно приятный и не слишком громкий голос, и водителя такси, по-видимому, ее пение не раздражало, впрочем, как и большинство шоферов, он привык ко всему на свете. Но на Джин репертуар Жаклин действовал угнетающе — он состоял из песен одна мрачнее другой.

В автобус набилось полно народу — это был рейсовый автобус, привлекавший туристов своей дешевизной. Джин стиснули и затолкали так, что она без сил плюхнулась на ближайшее свободное место. Отдышавшись и убрав со лба растрепавшиеся волосы, она установила, что Жаклин ловко заарканила профессора Сковила. Улыбаясь, он сидел рядом с ней и, не сводя с нее глаз, слушал ее болтовню. Все-таки опытность — великое дело, подумала Джин. Перед тем как сесть в автобус, она заметила, как, выйдя с профессором из такси, Дейна повисла на его руке. Сейчас, сидя тремя рядами дальше парочки, да еще через проход, Дейна хмурилась, как грозовая туча. Хотя в своей короткой юбочке, больше похожей на фартук, и в вязаной ажурной безрукавке, доказывавшей, что она придерживается одного из основных принципов женских свобод, Дейна и так была в центре восхищенного внимания.

Остальные члены их группы сидели кто где. Майкл и Энн заняли места рядом — Джин с интересом посмотрела на это необычное сочетание. Болтали они вполне дружески, но соседство такого темпераментного мужчины явно заставляло Энн нервничать. «Вечно она держится как девственница-христианка, настигнутая гунном Аттилой», — посетовал как-то раз Майкл. Однако сейчас он старался не дотрагиваться до Энн, и она, казалось, беседовала с ним с видимым удовольствием. Ее щеки даже слегка разрумянились.

Энди и Хосе тоже сидели рядом и, как всегда, вели нескончаемый спор. Джин видела, как Хосе в шутливом отчаянии закатывает глаза, а Энди со смехом настаивает на чем-то своем...

Тед сидел через проход от нее.

Глядя на его такое знакомое лицо, на сильные очки, на широкую улыбку, Джин почувствовала, как ее охватывает смятение. Нет, все-таки выдумки Майкла на его счет — чепуха... Но воображение Джин тут же нарисовало рядом с Тедом другое лицо — лицо девушки-сокола, как назвала ее Жаклин. Да, Майкл прав: раз увидев, забыть такое лицо невозможно.

— Привет, — подтолкнул ее Тед. — О чем задумалась? У тебя лицо застыло, как у статуи.

— Да так, ни о чем...

— Уж не из-за своего ли реферата переживаешь? Не думай пока об этом. Дело сделано, жребий брошен, как-то все решится.

— Все равно беспокойство, — вяло возразила Джин.

— А ты постарайся успокоиться. Чего волноваться, если решение принято и Рубикон перейден. Вот ждать, когда придет решение... что-то решать — это мука.

— Теперь ты чего-то недоговариваешь, — сказала Джин, стараясь, чтобы ее замечание прозвучало непринужденно.

Она никогда не видела Теда таким, как сейчас. Он выглядел старше, жестче.

— Вы американка? — вдруг спросила девушка, сидевшая рядом, и Джин повернулась к ней. При всей своей любви к Риму она с радостью услышала родную речь, и никаких представлений друг другу им уже не потребовалось. Джин увлеченно болтала с соседкой, оказавшейся студенткой одного из восточно-американских университетов, пока Тед снова не толкнул ее. Пора было выходить.

На этой остановке кроме них почти никто не вышел, остальные пассажиры направлялись к более известным катакомбам или куда-нибудь дальше, откуда можно вернуться в город пешком, осматривая по дороге достопримечательности. Компания из девяти человек сгрудилась вокруг Энди, и он показал на здание, стоявшее по другую сторону узкой дороги.

— Это здесь. Вот базилика Сан Себастьяно — одна из семи пилигримских церквей, — добавил он, быстро покосившись на Жаклин. — Но церковь мы осматривать не будем, для вас, невежественных дилетантов, она интереса не представляет. Сейчас мы подойдем к падре Монтини — он руководит здесь археологическими раскопками.

— Что-то я ничего не узнаю, — сказал Хосе, озираясь вокруг. — Ах нет, один ориентир вижу. Могила Цецилии Метеллы, — это ведь она?

Он указал на серое сооружение, стоявшее подальше у дороги.

— Правильно, — подтвердил Энди. — Мы находимся на Виа Аппиа Антика — древней Аппиевой дороге, прославленной в песнях и сказаниях. В далекие времена вдоль нее располагались кладбища и склепы. Почти все они теперь варварски разрушены и растащены. По этой дороге и пустился в путь святой Петр во время Нероновых бесчинств, а немного дальше отсюда он встретил Спасителя и задал Ему свой знаменитый вопрос. Теперь на этом месте церковь — церковь Quo Vadis, Domine[30]. Но самая интересная реликвия находится здесь, в Сан Себастьяно — подлинные следы ног Христа, отпечатавшиеся на камне.

— Ого, — с невинным видом воскликнул Тед. — Как бы на них скорее взглянуть! Пойдем в церковь?

— Ты прекрасно знаешь, — начал Хосе, — что в это никто не верит...

Энди, усмехаясь, посмотрел на часы.

— Мы приехали чуть раньше. Наверно, успеем обежать базилику и посмотреть ее внутри. Нельзя же, чтобы Моше упустил хоть какую-то из реликвий.

— Моше? — удивилась Жаклин. — Я знаю, что вы обожаете придумывать друг другу клички, но... с чего вдруг?

— В первую неделю, когда я сюда приехал, у меня заболел глаз, — кратко объяснил Тед. — Пришлось ходить с повязкой, как у Моше Даяна[31].

— Идиотская шутка, — фыркнула Дейна. Она все еще дулась, но хотя бы снизошла до участия в разговоре. Переходя дорогу, Джин нарочно поравнялась с ней и, пытаясь исправить настроение девушки, спросила:

— Разве не эти катакомбы мы осматривали, когда проезжали здесь раньше?

— Да здесь повсюду катакомбы, — опередив Дейну, ответил Энди. — Сегодня мы осмотрим те, которые сохранились, может быть, даже в первозданном виде. В древности этот район так и назывался catacumbas, это название перешло на все здешние подземные кладбища. Так что катакомбы — места погребения. В них хоронили не только христиан. Есть языческие катакомбы, есть еврейские — во всяком случае, четыре еврейских захоронения уже найдены, и Теду кажется, что он набрел на следы еще одного.

— Вот как? — Сковил с явным интересом повернулся к Теду. — Какими материалами ты пользовался?

У Теда сразу сделался хитрый вид, хотя ему — круглолицему и добродушному — выглядеть хитрым было трудновато, а Дейна засмеялась:

— Вам-то, Сэм, следовало бы знать, что археологи не задают друг другу подобные вопросы!

— Я Теду не опасен, — улыбнулся Сковил. — Вот если бы речь шла об этрусских захоронениях...

Джин бросила взгляд через плечо, и ее удивило лицо Жаклин, — хотела бы она знать, что в этом разговоре, если он был тому причиной, натолкнуло ее подругу на какое-то озарение. Спросить она не успела, Энди дождался, когда все собрались, и повел в церковь.

Тед от души забавлялся, рассматривая реликвии. Следы на камне вдвое превышали размер человеческой ступни, подделка была столь грубой, что даже Хосе не мог удержаться от улыбки. С ехидной усмешкой Тед показал на стрелу в застекленном ящике. Он ничего не сказал, только вопросительно поднял бровь. Хосе хмуро кивнул.

— Слишком уж ты много знаешь легенд о святых, Тед, — сказал он. — Наверно, начитался, чтобы меня дразнить... Ну да, святой Себастьян принял смерть от целой тучи стрел.

— Ладно, ладно, хватит вам, — вмешался Энди. — Пошли. Наш гид ждет по соседству, в музее.

Падре Монтини, худой, среднего роста, с морщинистым крестьянским лицом, был облачен в грубую рясу с капюшоном, подпоясанную веревкой. Он приветствовал девушек широкой восхищенной улыбкой, но на Хосе посмотрел сдержанно. А Сковилу низко поклонился и долго жал руку, дольше, чем хотелось бы профессору. Видимо, падре много о нем слышал.

Монтини начал с того, что показал им искусно выполненный макет церкви, где они только что побывали, а затем макет ее предшественницы — базилики четвертого века — и макет древнего кладбища, которое существовало задолго до обеих церквей. Энди уже объяснил друзьям, что церковь не всегда была посвящена памяти святого Себастьяна. В период раннего христианства она называлась Апостольской, и руины под ней подтверждают, что это место не зря связывают с именами двух святых — Петра и Павла.

Энди прервал священника и обратился к нему с каким-то вопросом, но он так быстро говорил по-итальянски, что Джин не поняла, о чем он спрашивал, однако на падре вопрос произвел совершенно неожиданное впечатление. Он вспыхнул и разразился длинной тирадой. Сковил-старший поддержал своего отпрыска, и завязался горячий спор. Изумленная Джин обернулась к Хосе, стоявшему рядом:

— О чем они?

Хосе усмехнулся:

— Энди спросил Монтини, была ли у святого Петра дочь. Это старая проблема. Церковь утверждает, что святой Петр не имел ни с кем никаких отношений, кроме платонических, а Энди настаивает, что Петронелла была родной дочерью апостола.

Жаклин подошла к ним как раз в это время и услышала ответ Хосе.

— А разве в Библии не упоминается жена Петра?

— По-моему, нет, — равнодушно ответил Хосе. — Этот вопрос не имеет особого значения.

Жаклин что-то пробормотала, качая головой, до Джин донеслось только: «...Еще один святой девственник».

Наконец спорщики успокоились, и падре объявил:

— А теперь andiamo! Discendiamo nel sotteraneo![32]

Джин посмотрела на Майкла, и он ответил ей холодным взглядом. Видно, хотел показать, что фобия ему нипочем, не желая признавать свое поражение. Цепляется за седло сбросившего его коня, подумала Джин. Помня, в каком состоянии был Майкл после предыдущего «nel sotterraneo», Джин сомневалась, правильно ли он сделал, поехав с ними.

Уже через пятнадцать минут она убедилась, что сомневалась не зря. Они и раньше бывали в катакомбах, и ей там положительно не нравилось, а самым гнетущим местом в них она считала коридоры, такой в них царил непроглядный мрак. Эти же угнетали еще больше. В наиболее известных катакомбах, где часто бывают туристы, существует хоть намек на освещение. Здесь же туристы шествовали гуськом, и единственным источником света были свечи, которые они несли в руках. Коридоры оказались настолько узкими, что крупным мужчинам — Сковилу, Энди и Хосе — в некоторых местах приходилось двигаться боком. Низкий потолок почти касался их голов. И с обеих сторон, ярд за ярдом, коридор за коридором, в стенах от пола до потолка виднелись ниши — ряды могил, ряд за рядом, одна над другой, одна над другой, они растянулись далеко-далеко в беспросветном мраке, словно уходили в вечность.

Джин не могла себе представить, как Майкл это выдержит. А может, он просто шутил, что у него клаустрофобия? Или придумал ее, чтобы объяснить свое странное состояние, вызванное совсем другой причиной? Джин не могла понять, как человек, потерявший самообладание в Сан Клементе, находит силы выдержать здесь.

У половины экскурсантов от неосторожных движений свечи погасли. Монтини, возглавляющий процессию, поспешил успокоить всех: не надо волноваться, он найдет дорогу в этом лабиринте даже с завязанными глазами.

Джин не слишком-то ему поверила. Бывало, что посетители терялись и оставались блуждать под землей. Коридоры не имели никакого плана, они ответвлялись и пересекали друг друга совершенно произвольно. Не было и никаких ориентиров, всюду только одинаково угрюмые стены с рядами замурованных могил. Некоторые могилы были вскрыты, и оставалось только гадать, кто покоился в былые времена там, где теперь зияет темнота. Иногда на штукатурке, закрывавшей могилы, можно было разглядеть грубо нацарапанные рисунки или надписи. Время от времени Монтини указывал на эти символы, и его голос эхом отдавался от стен: вот голубь, рыба, оливковая ветвь, другие символы веры, а вот и эпитафии: «Не падай духом, все люди смертны», — со спартанской прямотой провозглашала одна из них, и Джин подумала, что это изречение более пристало язычникам, чем христианам. Чаще всего встречалась надпись: «Покойся с миром».

Группу можно было принять за скорбную процессию тех времен, когда катакомбы использовались по назначению. Из-за неровностей пола приходилось еле-еле передвигать ноги, как на похоронах. В тусклом свете виднелись только лица, они казались усталыми и опечаленными, а фигуры тонули в темноте. Постепенно беспокойство Джин улеглось, его сменила странная зачарованность. Она останавливалась, вглядывалась в безмолвные очертания гробниц и уныло размышляла о том, что они скрывают. Джин замыкала шествие, а другие участники процессии явно убыстряли шаги, стремясь держаться поближе к проводнику, от которого исходило спокойствие. Все молчали. Даже Монтини перестал объяснять. В этой обстановке никому не хотелось разговаривать. Внезапно Джин, оторвавшись от созерцания необычно маленькой ниши, навеявшей на нее грусть, неожиданно для себя обнаружила, что осталась в полном одиночестве.

Напрягая зрение, она вглядывалась в окружающую темноту, пытаясь уверить себя, что этого не может быть. Такое не могло случиться. Ее друзья должны быть где-то здесь, не могли же они все сразу исчезнуть... Где-то, страшно далеко, прозвучало эхо — не то чей-то смех, не то голос.

Джин пустилась бежать и тут же ушибла ногу о торчащий камень. Слабый огонек свечи сразу заметался. Содрогаясь от ужаса, Джин прикрыла его ладонью. Если свеча погаснет, она погибла. «Ужас тьмы»... — это слова святого Иеронима. Наверно, он знал, что говорил, имея в виду не просто темную ночь, а могильную тьму смерти.

Джин понимала, что двигаться с места нельзя. Она совершенно потеряла ориентацию, а коридоры разветвлялись на каждом шагу. Рано или поздно ее хватятся, и Монтини, который, надо думать, дорогу обратно знает так же хорошо, как дорогу вперед, вернется за ней. Если она останется здесь, ей нечего опасаться...

«Опасаться» — это слово вдруг поразило ее своим зловещим смыслом. Конечно, ей нечего опасаться, что о ней забудут. Если только она не впадет в панику, ее найдут, но если ее подозрения верны, другая опасность следует за ней по пятам, следует уже много дней. Вдруг ее ждет четвертое, и уже последнее «происшествие»!

Она вздрогнула, услышав какой-то звук. Искаженный и усиленный эхом крик больше походил на вой, но как только Джин взяла себя в руки и прикрыла драгоценное пламя свечи, она различила, что зовут ее. Последние остатки благоразумия улетучились, и она пустилась бежать — то ли навстречу спасителю, то ли прочь от неизвестного убийцы. Она уже ничего не соображала и со всего размаху врезалась в приближающуюся фигуру. Ее свеча погасла — и к счастью, иначе она прожгла бы рубашку своего спасителя. Ловким движением он успел в последнюю минуту отстранить собственную свечу и свободной рукой обнял Джин.

— Майкл, — прошептала Джин.

— Он самый. Что с тобой? С чего такая паника?

— Тебе ли спрашивать. — Джин отступила, и он не стал удерживать ее. — А с тобой... с тобой все в порядке?

— Со мной? Конечно. — Майкл улыбнулся. — Я излечился. Мне здесь даже нравится.

— А мне нет! — Но Джин не нравилось и другое — ее пугало выражение лица Майкла и то, как блестят в свете свечи его глаза. Зрачки были сильно расширены, взгляд неподвижен. Загадочная полуулыбка усиливала неприятное впечатление.

— Ну, раз ты меня спас, пошли скорей догонять остальных.

— Зачем спешить? Здесь тихо и спокойно. Так, как и должно быть. Остряки туристы ушли, никто не глазеет, не притворяется напуганным...

— Майкл!

— Я не ходил к мессе с тринадцати лет, — мечтательно продолжал Майкл. — Церковь так отвращала меня, что, проходя мимо, я всегда плевался. Никакие новые общественные движения во славу Иисуса меня не привлекали, не люблю всей этой показухи. Но в таком месте, как это, начинаешь постигать смысл веры. Понимаешь, что означают все христианские символы и тот факт, что одно не противоречит другому, а, наоборот, сливается с ним. Смерть и воскресение, возвращение туда, откуда ты вышел, плоти — в землю, а души — к Господу.

— Майкл, — повторила Джин. Она с трудом сдерживалась, чтобы не закричать, ей казалось, что он где-то далеко от нее. — Перестань, пожалуйста. Ты меня пугаешь.

— Чего ты боишься? Нас скоро найдут. Если только мы не пойдем назад.

Джин решила, что нужно кричать немедленно. Ей было стыдно, наверное, ей просто мерещится, что Майкл прижимается к ней всем телом, заталкивая ее в темный боковой проход. Пусть мерещится, она все же закричит.

Джин уже открыла было рот, но тут на нее из-за поворота налетел Энди. Он держал свечу высоко над головой, и в ее свете копна рыжих волос блестела, словно нимб.

— О, простите, я, кажется, помешал, — холодно произнес он. — Но Монтини уже бьется в судорогах. Он рассказывал нам ужасные истории о том, как люди терялись здесь и заблудившихся находили только много лет спустя... Так что лучше бы вам подыскать более подходящее место для уединения. Согласны?

— Если я когда-нибудь решусь уединиться для утех в таком местечке, можешь послать меня к врачу на освидетельствование, — проговорил Майкл своим обычным голосом. — Мы здесь просто философствовали. Веди нас к Монтини, нахал!

Остальные поджидали их в маленькой часовне с грубыми стенами. При виде заблудившихся Монтини разразился страстной речью. Когда он устал браниться и процессия двинулась дальше, Джин проскользнула поближе к Жаклин.

— Простите, — прошептала она задыхаясь. — Сама не знаю, как это случилось. Как вы думаете...

— Я ничего не думаю. Только, ради Бога, держись ближе ко мне.

И почти сразу они вышли из мрачных коридоров на широкую подземную площадку. Сводом ей служило сложное переплетение древних брусьев и современных балок. Еще до объяснений падре Джин догадалась, что они находятся под церковью. На этой площадке как бы встретились два пласта истории. Перед экскурсантами выстроились в ряд римские мавзолеи — небольшие сужающиеся кверху кирпичные сооружения, которые выглядели так, будто их возвели лет десять назад. Поодаль в стороне виднелись остатки стен христианского культового центра, который построили над рядом могил на два или три столетия позже.

Монтини начал рассказывать, но Джин слушать не стала. По правде говоря, ее мало интересовало, удалось ли вообще похоронить Петра и Павла, а уж где — и того меньше. Майкл был не так уж далек от истины в своих недавних теологических рассуждениях, хотя ее и не устраивало место и время, выбранное им для подобных бесед. Плоть человеческая обращается в прах, физические же останки — ничтожные пустяки, что-то вроде гальки или раковин, собранных ребенком на память о прогулке. Разве не сам апостол Павел сказал: «А как стал мужем, оставил младенческое»?[33]

Однако она чувствовала и то, как влекут к себе эти безмолвные свидетельства бренности человеческой жизни. Душа так забаррикадирована плотью, что ей надо к чему-нибудь прилепиться. Присев на корточки под нависшим фундаментом верхней церкви, Джин ощутила легкую дрожь, когда ей попались на глаза нацарапанные на стене надписи — она прониклась сочувствием к тем, кто приходил сюда возносить молитвы над останками апостолов.

— "Paule et Petre, petite pro Victore", — громко прочитала она, а Жаклин, присевшая около нее на корточки, перевела:

— "Петр и Павел, помолитесь за Виктора". Подумайте, я еще помню латынь, а ведь учила ее двадцать лет назад!

— Прекрасно! — отозвался стоявший за ними Энди. — А вот акцент Джин похвалить не могу. Хотя она и специалист в средневековой латыни, меня от ее произношения корежит.

— Ну, тогда и мне лучше помалкивать, — сказала Жаклин, поправляя очки. — Я все забываю, что большинство из вас владеет латынью не хуже, чем английским.

— Ну да, это ведь язык, с которым мы работаем, — подтвердил Энди. — Ладно, дамы, оторвитесь от созерцания. На очереди языческие захоронения.

Остальные уже спустились ниже и стояли перед мавзолеями. На одном из них сохранилась мраморная табличка с именем того, кто здесь похоронен. Подначиваемая молодежью, Жаклин попробовала разобрать надпись. Это заняло немало времени, ее прическа рассыпалась, очки съехали на нос.

— Не могу даже первое слово разобрать, — пожаловалась она. — MCL — это что, дата?[34]

— М — означает Marcus, CL — Clodius, — объяснил Энди. — Marcus Clodius Hermes — так звали того парня, который лежит здесь.

— Ага, понимаю: «Маркус Клодиус Гермес, кто...» Все ясно! «Кто жил... лет...» Какие-то цифры... Подождите минутку, я должна римские цифры посчитать по пальцам, — «кто жил семьдесят пять лет»!..

Вдруг она смолкла. Дейна рассмеялась и начала подсказывать ей, но более чуткий Энди схватил Жаклин за руку:

— Джеки, что с вами?

Жаклин обернулась. Увидев ее лицо, Джин вздрогнула. Оно было бледное как полотно, только на скулах горели два ярких пятна. Завитки распущенных бронзовых волос обрамляли уши, будто медные украшения. Не обращая внимания ни на Энди, ни на остальных, она растолкала всех, как козявок, и ринулась к Джин.

Схватив девушку за плечи, она затрясла ее. Джин обомлела и даже не сопротивлялась. Ее голова дергалась из стороны в сторону.

— Эх ты! Тоже мне ученые! Молокососы! Где твоя хваленая эрудиция? — выкрикивала Жаклин сквозь стиснутые зубы. — Быстро! Дайте бумагу! И карандаш! Где-то у меня самой есть... — Она лихорадочно рылась в сумке, словно щенок в норе суслика. — К черту! Возьми мой карандаш для бровей! — Она сунула его в дрожащую руку Джин. — Вот! Пиши! Напиши то, что писал Альберт! Как это выглядело. Давай! Только точно, как он писал...

Однако и сейчас Джин все равно не понимала, чего добивается Жаклин. Но она написала то, что ей было велено, и по мере того, как из-под карандаша появлялись штрихи — жирные и черные, — они казались все более похожими на неровные линии, нанесенные пальцем Альберта. Жаклин выхватила у Джин блокнот и помахала им в воздухе.

— Так я и думала! — воскликнула она. — Как же мы так сглупили!.. Не цифра семь, а число семь, написанное римскими цифрами!

Глава 8

1

Жаклин утихомирили и мягко, но настойчиво отвели через дорогу на автобусную остановку. Она все еще что-то бормотала себе под нос. Для падре Монтини, переволновавшегося из-за исчезновения Джин, выходка Жаклин стала последней каплей. Он с радостным облегчением распрощался с компанией и поспешил к своим макаронам.

Члены группы понимали, о чем говорила Жаклин, тем не менее Дейна, заявившая, что не возьмет в толк, из-за чего надо было поднимать такой шум, выразила общее мнение:

— Какая разница? Семь — есть семь, римские это цифры или арабские — все равно!

Напротив церкви на укрывшейся в тени стоянке машин продавались прохладительные напитки, и после прогулки по пыли веков всем хотелось пить. Друзья собрались вокруг киоска и, будто скауты на пикнике, потягивали через соломинки содовую. Энди задумчиво ответил Дейне:

— Почему же? Разница есть. Римские цифры позволяют задуматься о контексте.

Жаклин, так старательно сосавшая через соломинку кока-колу, что у нее щеки втянулись, а глаза скосились к носу, перевела на него взгляд:

— Молодец, Энди! И как тебе это не пришло в голову, Джин?

— Я тупица, — покаянно сказала Джин. — Но Энди прав — мы привыкли даже думать на латыни. Каждый документ, на который я ссылаюсь, написан на латыни — рукописи, надписи, даже настенные. Я так привыкла к латыни...

— Понятно, прости, что я на тебя набросилась. Я здорово ругалась?

— Ну, для брани, — задумчиво заметил Энди, — ваши высказывания были довольно мягкими. А вот интонация нам уже хорошо знакома.

— Прекрати, Джуниор, — любовно, но твердо одернул его отец. — Разве я не внушал тебе, что с леди надо быть вежливым?

— А Жаклин не леди, — возразил Тед и улыбнулся Жаклин. — Она — одна из нас.

Джин почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок. Несмотря на улыбку Теда, Жаклин побледнела и отвела взгляд.

Затем группа распалась, большинство возвращалось в Институт. Хосе надо было закончить какую-то статью, а Энди сказал, что, пожалуй, мог бы несколько часов потрудиться без ущерба для здоровья. Тед не стал делиться своими планами. Когда они выгрузились из автобуса у Колизея, он, просто приветливо улыбнувшись, удалился по Виа деи Фори Империале.

Джин обернулась и встретилась глазами с Майклом. Она поняла, что он думает — Тед самым коротким путем направился к площади Колонны.

2

Джин вместе с другими пошла в библиотеку, но сосредоточиться никак не могла. Она сидела и машинально водила карандашом по листку бумаги. В этот час — теплый, сонный час после ленча — в читальном зале.

— Может, Джеки пустит нас в свой бассейн? Мы ее не потревожим. Ох! Черт побери! — вдруг воскликнул Энди. — Совсем забыл! Тебя, наверно, совсем не тянет купаться.

— Как раз тянет, — с напускной бравадой бросила Джин. — Жаклин, наверно, не будет возражать. Пошли спросим, как другие.

Другие были рады-радешеньки покинуть душные студии. Только Хосе не разделял общего пыла; неохотно оторвав взгляд от своих бумаг, он объявил друзьям, что вот-вот набредет на гениальную мысль, и если они как можно скорее уберутся, то он точно ее найдет. Ладно, ладно, потом он встретится с ними и пойдет вместе обедать, все, что угодно, но только позже, а сейчас, ради Бога, оставьте его в покое.

Никто на него не обиделся — всем были знакомы муки творчества.

К Жаклин проще всего было попасть по старой Виа Аурелия, по ней Джин однажды вечером уже ехала на машине. Днем же плестись по пыльной улице было жарко, и они все запыхались, когда подошли к дому. Джин уже целую неделю жила у Жаклин, и у нее был свой ключ. Ничего не подозревая, она вместе со всеми стала подниматься наверх, предупредив других, чтобы не шумели. Жаклин могла заснуть, считая, что на весь день предоставлена самой себе.

Но, выйдя из лифта, Джин поняла, что Жаклин не спит, более того — она не одна. Из салона доносились придушенные восклицания, а услышав странную возню. Джин испугалась и бросилась в комнату, за ней последовали остальные. Но на пороге они замерли, не веря своим глазам.

На кушетке, стоявшей напротив двери, Жаклин высвобождалась из объятий своего гостя. Волосы у нее растрепались, щеки пылали. Ее кавалер показался Джин знакомым. Высокий, видный, бравый, элегантно одетый — в бежевом костюме и темной рубашке...

— Лейтенант! — ахнула Джин, и голос ее сорвался на писк.

— Синьорина, — покорно отозвался ди Кавалло. — И синьоры!.. — чуть ли не прорычал он. — Сколько тут вас? Вижу, синьора Кирби, что вы molto occupato.

— Да, я очень занята, лейтенант, — отрезала Жаклин и плотно сомкнула губы, словно ловушку захлопнула. — Должна сказать, что ваше поведение...

— Довольно! — вскочил ди Кавалло. — Больше нам не о чем говорить! Все кончено. Buona sera, signora. Arrivederla!

На беду его прощальные слова насмешили Джин. «Arrivederla» — официальный вариант итальянского «до свидания». Американцы употребляют его почем зря и неправильно. «Arrivederci» — так прощаются только с самыми близкими, с детьми, собаками и с Богом, если кому-то вздумается сказать — «До свидания, Господи». Поэтому ди Кавалло был совершенно прав, произнеся это слово в его официально принятой форме, тем более что леди решительно отвергла возможность неофициальных отношений между ними. И все равно это прозвучало ужасно смешно, если вспомнить только что увиденную сцену на кушетке. Вдобавок Джин заметила пушистую розовую мордочку, выглядывающую из-под парчовой оборки кушетки, и это ее доконало. У Принца был виноватый вид, и неудивительно — охраняя свою хозяйку, пес не проявил должной храбрости.

Ди Кавалло заметил, что Джин улыбается, и его красивое лицо исказилось от ярости. Став сразу как будто на шесть дюймов выше собственного роста, он прошествовал к лифту. Но в холле произошла некоторая заминка, поскольку другие непрошеные зрители, поняв, что явились не вовремя, бросились прочь из салона, и теперь в нерешительности топтались возле лифта. Наконец ди Кавалло все-таки погрузился в него, но, пока двери не закрылись, стоял спиной к своим обидчикам.

Встретившись глазами с Джин, Энди напустил на себя огорченный вид. Джин успокоительно махнула ему рукой и осторожно вошла в салон.

Жаклин уже пригладила растрепанные волосы и спокойно сказала:

— Входите, раз пришли. Входите все.

— Простите нас... — начала Джин.

— Вы будете совершенно правы, если зададите нам взбучку, — добавил Энди. — Мы не должны были врываться к вам...

— Дорогой мой, не извиняйся. Почем знать, — мечтательно произнесла Жаклин, — почем знать, от чего вы меня спасли? Судьба...

— По мне, так все, что угодно, только бы не смерть, — поддержала ее Энн. — И чего ради он к вам явился, Джеки?

— Детка, детка! Легче на поворотах, — с удивлением поглядел на сестру Энди.

— Ничего, ничего, — успокоила его Жаклин. — Лейтенант заглянул рассказать, как идет расследование. Полиция, кажется, считает меня единственной взрослой и ответственной особой в вашей полоумной компании. Уж извините за это.

— Прощение должны просить мы за то, что втянули вас в такую историю, — возразил Энди, все еще предостерегающе глядя на сестру. — Вы были потрясающе добры к нам, а мы, вместо благодарности, навесили на вас наши неурядицы. Ведь я, наверно, не ошибаюсь — лейтенант использовал расследование только как предлог, чтобы... чтобы наведаться к вам?

— Не будем об этом говорить. Во всяком случае, версия самоубийства остается в силе. Что ж, раз это самоубийство, можно вздохнуть с облегчением.

И она вопросительно оглядела всех присутствующих. Ответил ей Энди:

— Кто его знает! За всех не скажу, но я об этом деле не очень-то и думал. Наверно, это плохо, но... разве были основания сомневаться, что Альберт покончил с собой?..

— Ну, во всяком случае, на этом можно поставить точку, — заключила Жаклин. — И на моем пребывании в Риме тоже, — добавила она как бы между прочим. — В воскресенье возвращается Лиз, и мои дела здесь заканчиваются. Так что я отбываю.

— Ну как же так? — запротестовал Энди. — Неужели вы нас бросите? На кого же? Мы не сможем обходиться без нашей названой мамы! А главное, без ее бассейна!

— Придется вам снова вернуться к убогому и нищему существованию, — ядовито сказала Жаклин. — В том-то и беда, когда имеешь дело с такими вот длинноволосыми дебилами, — стоит начать вам потакать, и вы принимаете все как должное, будто все вам принадлежит по праву. Доживете до моих лет, научитесь понимать важность и труда, и твердых моральных устоев. Не знаю, до чего дойдет ваше поколение. Безнравственные, беспомощные, да еще травкой балуются... Энн, миленькая, не смотри на меня так! Я же шучу.

Расстроенное лицо Энн прояснилось. Она нерешительно переводила взгляд с одного ухмыляющегося лица на другое, а Энди весело объяснил ей:

— Джеки просто готовится снова взяться за преподавательскую работу. Так она разговаривает со своими студентами.

Джин заставила себя улыбнуться, однако у нее было такое ощущение, будто ее неожиданно ударили под ложечку. Ее не испугало, что они останутся без названой матери, как выразился Энди, хотя она очень привязалась к Жаклин. Ее огорошил поворот той на сто восемьдесят градусов. Как может Жаклин, такая участливая, такая ответственная, вдруг махнуть рукой на нераскрытое убийство, бросить в беде невольную его свидетельницу? Интересно, что же успел сообщить ей ди Кавалло, прежде чем его гормоны взяли над ним верх? Джин старалась рассуждать логично: если лейтенант убедил Жаклин и она решила, что их подозрения насчет убийства беспочвенны, — а чем еще объяснить ее готовность все забыть, — значит, и Джин нечего волноваться. Умом она это понимала, но каждым нервом чувствовала неладное.

— Тогда я сегодня же перееду, — сказала она. — Никак не думала, что застряну здесь так надолго.

— Джин, — нерешительно обратилась к ней Энн. — У тебя ведь был шок, если тебе до сих пор неприятно оставаться одной, мы с Энди с удовольствием возьмем тебя к себе.

— Особенно Энди, — добавил этот молодой джентльмен с плотоядной ухмылкой. — Нет, Джин, милая, Энн права. Ты не представляешь, как долго ощущаются последствия шока. Я-то это знаю. С Энн тоже такое было. Один наш общий друг покончил с собой. Энн тогда месяца два держалась как ни в чем не бывало, а потом — р-раз! — и сорвалась. Выключилась из обычной жизни надолго.

Джин боялась взглянуть на Энн. Девушка сама никогда не упоминала ни о чем подобном, и Джин не могла подавить досаду на Энди. Зачем было говорить об этом, пусть даже из добрых побуждений?

Но Энн быстро оправилась. Сначала, услышав слова брата, она, протестуя, резко взмахнула рукой, а потом спокойно сказала:

— Он прав, Джин. Только теперь ты, наверно, не рискнешь поселиться вместе... вместе с сумасшедшей.

— Нечего выдумывать! — прикрикнул на нее Майкл, прежде чем Энди успел возразить. — Ты не единственная.

— Не единственная, у кого друг покончил с собой?

— Нет, я не об этом. Поверь, в моем кругу это — дело обычное. Художники сплошь и рядом кончают жизнь самоубийством. Неуравновешенные натуры, понимаешь ли... Но я-то хотел сказать, что ты не единственная, кто имел дело с этими шарлатанами психиатрами. Теперь это модно. Так или иначе, мы все немного психи. Разве ты не заметила?

— Джин не стоит принимать решение прямо сейчас, — вмешалась Жаклин. — Ты вполне можешь остаться здесь до воскресенья, Джин, и переехать, когда я уеду. Во всяком случае, до завтрашнего дня тебе придется побыть здесь. Завтра я устраиваю вечеринку. Отвальную.

— Вот это да! — радостно воскликнул Энди. — Завтра вечером? И мы все приглашены?

— Конечно. Передай приглашения остальным. Сможешь?

— А папочку можно пригласить? — дурашливо просюсюкал Энди.

— Надеюсь, он придет. Дело в том, что вечеринка будет костюмированная. Профессор не станет возражать?

— Да что вы! Его хлебом не корми, дай покрасоваться в каком-нибудь наряде! Отсюда и у меня любовь к шутовству. Скорей всего, он оденется фараоном. Это его любимая роль. Можно похвастаться мускулами.

— Ну а мы как? — начала Энн. — У нас ведь нет...

— Ничего, что-нибудь придумаем, — отмахнулся от нее брат. — Устроим сюрприз.

— Сюрприз, — повторила Жаклин и нагнулась, чтобы порыться в сумке, валявшейся у ее ног. Но до того, как она поспешила спрятать лицо, Джин успела заметить, как побледнела Жаклин, и мгновенно все поняла. И вечеринка, и весь их разговор, и визит лейтенанта — все это части какого-то большого плана.

А завершение этого плана страшит даже саму его создательницу.

Жаклин не спустилась с ними к бассейну, но, сидя на балконе, не сводила глаз с купающихся. Джин не испытывала страха, но, когда настала пора войти в воду, ноги отказались ее слушаться, пришлось призвать на помощь всю свою волю. Она медленно плавала вдоль бортика, стараясь, чтобы ее было видно с балкона, и никто не отпускал шуток по поводу ее осторожности.

Когда друзья уходили, Жаклин стала куда-то собираться. Джин было интересно, с кем это она обедает, но спрашивать, разумеется, не стала. Уж очень они о себе возомнили, решив, что других знакомых у Жаклин в Риме нет.

Их собственный обед протекал тихо. Казалось, все были не в настроении, а когда к ним присоединился Хосе и ему сообщили о планах Жаклин, сначала он только молча пожал плечами. Но к удивлению Джин, перспектива костюмированной вечеринки ему, по-видимому, понравилась.

— Надо подумать, — сказал он, приложив пальцы к вискам. — Что-нибудь изобрету.

— Почему бы тебе не одеться Торквемадой[35]? — предложила Энди. — Ты будешь в образе.

Под шумок возникших споров Джин обернулась к Майклу. Он снова делал какие-то наброски. Джин попробовала заглянуть к нему в блокнот, но он покачал головой и отодвинулся.

— Подожди, когда закончу.

— А ты какой костюм собираешься надеть? — спросила Джин.

— Не знаю.

— Завтра не брейся, — посоветовал Энди. — Тогда сможешь изобразить портового бродягу. И переодеваться не надо, твой обычный костюм вполне сойдет.

— Ну, Энди, сегодня ты просто превзошел самого себя, — восхитилась Джин.

— Манера Майкла одеваться всегда оскорбляла мои вкусы, — парировал Энди.

Майкл оторвался от рисунка и послал приятелю уничтожающий взгляд.

— Это кто же меня критикует? Щеголь, разгуливающий в розовой рубашке в цветочек, нацепив голубой бисерный галстук! Помалкивал бы!

— А мне как одеться? — поспешила вмешаться Джин, чтобы притушить возникающий пожар. — Что вы мне посоветуете?

Энди посмотрел на нее, и лицо его смягчилось.

— Будь святой, — посоветовал он. — Любой святой — у тебя получится.

Майкл загадочно хмыкнул.

По взаимному согласию все разошлись раньше обычного. Хосе наметил себе какой-то сложный костюм, и осуществление задуманного требовало немедленных действий. Другие хотели разыскать Теда и Дейну, чтобы сообщить им о предстоящей вечеринке. Джин надеялась, что сначала уйдут ее приятели, а уж потом двинется она сама, но все медлили, поэтому первой пришлось уйти ей. Она взяла такси.

Энди прокомментировал этот поступок довольно невежливым замечанием насчет богатых и тех, кто к ним примазывается. Джин слабо отмахнулась, но на самом деле она просто выполняла данное Жаклин обещание — ни в коем случае не ходить одной.

Майкл захлопнул дверцу машины. Когда он повернулся уходить, Джин почувствовала, как что-то легкое упало ей на колени. Листок бумаги был сложен в несколько раз, но она догадалась, что это один из рисунков Майкла. В полутемном такси она и не стала его разглядывать.

Было еще рано, Жаклин, наверно, долго пробудет на своем обеде. Однако, пока Джин собиралась с духом, чтобы войти в темный холл, она поняла, что в квартире кто-то есть. Холл был освещен, и из кухни доносились какие-то звуки. Она помедлила, придерживая дверь лифта. Но вот зашаркали шаги. Появилась Жаклин, и ее вид вполне соответствовал унылому шарканью. На ней был выцветший бумажный халат, а усталое лицо прорезали озабоченные складки.

Джин вышла из лифта и закрыла дверь.

— Что это вы так рано?

— Обед был деловой, — как-то странно скривила рот Жаклин. — А ты приехала на такси?

— Да. Может, расскажете мне, что происходит?

Жаклин опустилась в кресло.

— Думаю, не надо бы, — ответила она.

Джин тоже села, и сейчас же к ней через всю комнату протрусил пудель и растянулся у ее ног. Двери на балкон были раскрыты, в них залетал легкий ветерок, неся с собой запах пиний и тихий шелест ветвей, напоминающий шепот моря. Звуки, запахи и ощущения сливались в одно, и это всегда будет приходить на память Джин, когда разговор коснется вечеров в Италии, так же как разогретая солнцем улица, со старыми домами с обеих сторон, всегда будет ностальгически напоминать ей о Риме в летний день. «Не хочу лишаться всего этого, — подумала Джин, — но придется, иначе воспоминания превратятся в кошмары, если только...»

— Значит, вы не изменили свое мнение, — спросила она. — Насчет смерти Альберта?

— Нет, не изменила. Ты что, решила, что я бросаю тебя? Я ведь и обидеться могу.

— Нет, на самом деле я в это не поверила. Я даже подумала, не был ли визит лейтенанта больше чем совпадение.

— Послушай, — устало проговорила Жаклин. — Я не стала бы разводить тайны ради собственного удовольствия. На это есть причины. Главное — ты не беспокойся. С тобой ничего не случится... А это что?

— Наверно, художество Майкла. Он только что дал мне его.

Жаклин вопросительно подняла брови, и Джин кивнула. Жаклин разложила лист на кофейном столике. Увидев, как напряглись ее плечи, Джин загорелась любопытством, подошла и тоже склонилась над рисунком.

Он был выполнен блестяще — так хорошо Майкл еще не рисовал, и ни один из его рисунков не казался столь пугающим. Манера резко отличалась от его обычной — быстрой и размашистой. Здесь работа была почти ювелирная — маленькие фигуры с тщательно выписанными деталями. А главное, отчего у Джин на мгновение перехватило дыхание, рисунок был на ту же тему, что и ее набросок, сделанный в тот день в библиотеке.

Так же, как и она, Майкл изобразил вереницу неподвижных византийских святых... Или... грешников? Фигур было семь. Поражало портретное сходство каждого, но Джин привели в недоумение не лица, а детали костюмов и символика.

Сначала, как свойственно всем людям, Джин отыскала себя. И на первых порах осталась довольной, Майкл польстил ей: прелестное маленькое лицо сердечком с характерной для нее улыбкой. Майкл изобразил ее святой Агнессой, с ягненком у ног... Но тут Джин резко выпрямилась, фыркнув, не то от смеха, не то от досады. У ягненка тоже было ее лицо. Даже пристально вглядываясь в рисунок, Джин не могла понять, как Майклу это удалось, — с одной стороны, у ягненка была овечья мордочка, овечьи рот и уши, и все же он, несомненно, походил на нее.

Дейну Майкл изобразил в виде Марии Магдалины. Эта святая была более популярна в искусстве Ренессанса, воспевавшем красоту нагого тела, но Майкл ухитрился создать превосходную сатиру на жесткий византийский стиль — длинные стилизованные волны ниспадающих волос скорее открывали, чем прятали заветные прелести, а маленькие пухлые ручки с деланной скромностью пытались защититься от любопытных взглядов.

Энн тоже была представлена святой девственницей, но к ней Майкл оказался добрее, так, по крайней мере, подумала Джин, пока не вгляделась в рисунок получше. У Энн было лицо мученицы. Под кажущейся безмятежностью скрывалось глубокое страдание. Джин не сразу поняла, какую святую выбрал для Энн Майкл. Только разглядев в руках у нее башню, Джин поняла, что это — святая Варвара, которую злодей отец держал в заточении, а потом передал непокорную дочь-христианку в руки палачам.

Узнать Энди было нетрудно — доспехи и копье с головой дракона, из которой струилась кровь, говорили о том, что это святой Георгий. Интересно, Майкл и на самом деле видит в нем победителя дракона? Тед был прекрасным святым Стефаном — в поднятой руке он держал первый камень, брошенный в него толпой, и с таким высокомерием взирал на своих преследователей, что за одно это толпа должна была забить его насмерть.

Узнать Хосе было сложнее. На нем красовались митра и одеяние епископа. А из высших духовных чинов многие впоследствии были причислены к лику святых. Но выражение прилежной сосредоточенности и книга под мышкой позволяли узнать святого Августина, который, как известно, даже погрузившись в занятия, поначалу не находил в себе сил отказаться от суетной жизни и молил Бога послать ему воздержание, добавляя... только позже, не сейчас. А в глазах Хосе под сосредоточенно наморщенным лбом святого горел огонь, явно характерный именно для того периода жизни Августина, когда он еще не отказался от мирских радостей. Со стороны Майкла это был довольно злой выпад.

В конце вереницы святых Майкл нарисовал самого себя, и, хотя Джин сперва хихикнула при взгляде на это изображение, углы ее рта тут же опустились, и она простила Майклу его легкомысленные издевки над другими. Такого отталкивающего Иоанна Крестителя она еще не видела. Майкл представил его истощенным, безобразным, с дикими глазами. Ребра у него выпирали наружу, а взлохмаченные волосы обрамляли лицо человека, которому остался всего шаг до безумия.

В процессии участвовали все Семь Грешников, но на заднем плане маячили еще две фигуры. Джин покосилась на Жаклин. Ее приятельница не отличалась особой набожностью, но рисунок, изображающий ее, можно было счесть даже богохульным. Развевающиеся волосы не скрывали лица, но лицо это не выражало ни непорочности, ни материнской любви — во всяком случае, в нем и следа не было того Идеального Материнства, олицетворением которого считается та, в чьей роли выступала Жаклин. Правда, такое же выражение Джин видела когда-то на лице у собственной матери, но при обстоятельствах, о которых ей и вспоминать не хотелось. Голову Жаклин украшала сдвинутая набекрень корона, а нимб выглядел довольно убогим.

Джин с трепетом перевела глаза на последнюю фигуру: интересно, что же Майкл сделал со Сковилом. Но то ли у художника еще теплились остатки пиетета к профессору, то ли он не воспринимал его, как другие, только он не стал изображать Сковила в тех ролях, которые напрашивались сами собой. Поначалу Джин никак не могла понять, кого из высокопоставленных римских джентльменов являет собой изящно задрапированный в тогу профессор. Потом, разглядев музыкальный инструмент, выглядывавший из-под тоги, она внимательно всмотрелась в завитки кудрей, падающих на лоб этого знатного римлянина, и ахнула. Тут уж Майкл перехватил! Возможно, Сковил и грешник, как все остальные, но надо ли было превращать его в Князя всех грешников?

— Этот мальчишка сказочно талантлив, — прошептала Жаклин. — Я не видела его серьезных работ, но даже с такими рисунками он сразу завоевал бы кучу призов.

— Но он жесток, — возразила Джин.

— И Хогарт был жесток, и Домье.

— Вам кажется, его можно с ними сравнивать?

— Господи, несомненно, да! Вещи такого рода требуют не только владения техникой. У знаменитых карикатуристов должен быть дар экстрасенсов. Они видят людей насквозь.

— Ну, этого Майклу не занимать. Хотя в рисунке мне не все понятно. Взять хотя бы вас. Вам нравится?

— Я сражена, — ответила Жаклин. — Никак не думала, что я до такой степени прозрачна. А как тебе твой портрет?

— Забавно, по-моему, — пожала плечами Джин. — Хотя не знаю, правильно ли я его понимаю. Если правильно, то я убью Майкла.

— Что плохого, если ты представляешься кому-то пушистым ягненком? Береги этот рисунок, Джин. Или давай я буду хранить его для тебя. Согласна?

— Возьмите его себе, — ответила Джин. — Как сувенир.

Жаклин дернула плечом.

— Ну, лично я предпочла бы в качестве сувенира блестящее медное пресс-папье в форме собора Святого Петра или шелковую вишневую подушечку с вышивкой «Arrivederci Roma». Что-нибудь уютное и бессмысленное.

— Понимаю, — устало согласилась Джин. — Вам с нами досталось... — Она запнулась посреди фразы и с новым интересом посмотрела на листок. — Уж не хотите ли вы сказать, что этот рисунок означает...

— Я ничего не хочу сказать. Просто я выражаюсь бессвязно. — Жаклин поднялась, и Джин заметила, что она держит рисунок двумя пальцами за край, как будто он ее жжет. — Давай-ка ложиться, Джин, попробуем выспаться, поверь, завтра нам понадобятся все наши силы.

Глава 9

День, на который была назначена вечеринка, выдался безоблачным, ярким и знойным. Из-за духоты Джин проснулась на восходе солнца. Она сбросила простыню, повернулась на другой бок, стараясь найти для вспотевшего тела прохладное место, и спугнула Нефертити, уютно примостившуюся у нее под коленями, что никак не способствовало снижению температуры в постели. Кошка, сердито фырча, поднялась, выгнула спину и спрыгнула на пол. Джин посмотрела на соседнюю кровать. Простыни лежали в ногах, а Жаклин не было.

Джин снова заснула, она слишком устала, чтобы даже на минуту задаться вопросом, где же хозяйка, а когда проснулась окончательно, солнце стояло уже высоко, и в комнате было еще жарче. Сквозь закрытые ставни яркие параллельные лучи пронизывали полумрак спальни.

Джин проковыляла в салон — там было светлее и немного прохладней. Оказалось, что Жаклин, полностью одетая, пьет кофе. Перед Джин снова сидела деловая женщина-профессионал. Правда, глаза у ее ввалились, словно после бессонной ночи, но губы были плотно сомкнуты, а очки прочно сидели на переносице.

— У тебя какой-то изможденный вид. — Жаклин критически оглядела Джин. — Плохо спала?

— Видела страшный сон, — ответила Джин. По ее телу пробежала дрожь. — Правда страшный. Меня до сих пор трясет.

— Выпей скорее кофе. Что же тебе приснилось?

— Мне снилось, будто я встретила святую Агнессу. Она шла по Виа Номентана. — Джин взяла предложенную чашку.

— Виа... где?..

— По Виа Номентана. На этой улице стоит ее церковь, она за городской стеной. Я знала, что это Номентана, хотя во сне она совсем не так выглядела, как сейчас. Не улица, а проселочная дорога, вымощенная большими темными каменными плитами, ну, такими, какие до сих пор встречаются местами на Аппиевой дороге. А вдоль дороги росли деревья — темные, остроконечные кипарисы, мимозы и пинии. И между деревьями гробницы — небольшие кирпичные мавзолеи и большие, сложенные из белого мрамора. И вдруг появилась святая Агнесса, откуда-то из-под земли, где что-то вроде спуска в катакомбы. — Джин отпила кофе и сказала едва слышно: — А под мышкой она держала свою голову.

— Ну и воображение у тебя! Все в точку! — заметила Жаклин. — Ей ведь отрубили голову, правда? Знаешь, что тебя навело на этот сон?

— Конечно знаю. Дурацкий рисунок Майкла... Но представляете, как бывает с кошмарами — сон был гораздо страшней, чем сейчас, когда я рассказываю. От страха я не могла ни рукой, ни ногой пошевелить.

Сама-то Агнесса не казалась ужасной, даже крови на ней совсем не было, с кровью было бы не так страшно. И вдруг голова улыбнулась мне и подмигнула!

— Ну, хватит, — поспешно сказала Жаклин.

— Я знаю, как это звучит...

— Звучит жутко. Забудь про сны. У нас масса дел. Все купить, приготовить, убрать да еще соорудить пару каких-нибудь костюмов.

И с этой минуты Джин уже не имела времени ни размышлять, ни задавать вопросы. Надо было навести порядок: вымыть всю квартиру, натереть полы и так далее. Жаклин кротко призналась, что не слишком много внимания уделяла уборке, а поскольку tuttofare[36] ее приятельницы тоже была в отпуске, квартира пришла в запустение, и педантичная швейцарка получит полное право негодовать по этому поводу. Так что до возвращения Лиз все должно быть в ажуре, и, хотя после вечеринки опять придется приводить комнаты в божеский вид, основную уборку необходимо выполнить сейчас.

К середине дня они закончили почти все, включая приготовление крошечных hors d'oeuvres. Пальцы у Джин так устали, что ей казалось, будто бутербродов этих было не меньше тысячи. Она только собралась свалиться в постель и отдохнуть, как Жаклин напомнила ей, что они еще не подумали о костюмах.

Джин тупо посмотрела на нее.

— Мне же надо кем-то нарядиться, — объяснила Жаклин. — Идея-то была моя.

— Не знаю, с чего это вам вообще пришло в голову, — простонала Джин. — Может, изобразим что-нибудь из простыней? Какие-нибудь тоги?

— Нет, постельное белье Лиз трогать нельзя. И потом, ты пробовала превращать простыню во что-нибудь, похожее на человеческую одежду? Я изобретала костюмы для Хэллоуина много лет подряд, больше, чем ты живешь на свете. Так что поверь мне — лучше всего, не медля, отправиться в ближайшую лавку и купить все готовое. Пошли!

Несмотря на протесты Джин, Жаклин потащила ее в местный филиал самого популярного римского универмага. Там они нашли секцию народных промыслов и сувениров. Джин с сомнением поглядела на полки, забитые подушечками с вышитой надписью «Arrivederci Roma».

— Ну и что вы хотите здесь найти? — спросила она.

— Тебя можно нарядить гондольером, — ответила Жаклин, взяв в руки соломенную шляпу с ярко-красной лентой, ниспадающей на спину. — Синие брюки у тебя есть, так что к этой шляпе надо прикупить еще только белый джемпер в красную полоску.

— Ладно. Мне все равно. А вам что мы купим? Вы можете быть Девой Марией. — Джин показала на прилавок с тканями. — Десять ярдов вон той голубой...

— Эту роль я исполняла в четвертом классе, на Рождество. Боюсь, теперь она мне не подойдет.

— Может быть, леди Годиву[37]? Жалко же не обыграть ваши волосы. Или Рапунцель из сказок братьев Гримм?

— Да, досадно, — с грустью проговорила Жаклин, — досадно, что с распушенными волосами позволено ходить только святым, персонажам сказок да героям фильма «Волосы». Ладно, черт с ним! Купим марлю, и я смастерю тогу или какой-нибудь ее женский вариант. Наверно, у Лиз найдутся книги, по которым можно сообразить, как это сварганить.

Книги нашлись, но по ним удалось лишь представить желаемый наряд в законченном виде, поэтому, когда подруги добились, наконец, чтобы палла, то есть женский эквивалент тоги, смотрелась на Жаклин пристойно, обе совершенно обессилели от смеха. Получилось, однако, очень эффектно, и корона медно-красных волос Жаклин придавала ей царственный вид. Но, пока они гадали, какой римской императрицей ей стоит назваться, раздался звонок. Прибыли первые гости.

Их было трое. Сковилы явились en famille — всей семьей. Профессор, не снимая плаща, сконфуженно попросил, чтобы ему показали, где бы он мог переодеться. Когда он появился снова, Энди, поймав взгляд Джин, выразительно ей подмигнул. Как он и предсказывал, Сковил был в костюме египетского фараона. Широкий, отделанный блестками ворот открывал его мощную грудь и плечи, а подобие короткой туники позволяло полюбоваться ногами, пусть довольно волосатыми, но зато не тощими и не кривыми.

Энн и Энди были теми, в честь кого их назвали, — известными веселыми куклами-близнецами. Джин подумала, что, когда они шли сюда, их костюмы наверняка привлекали всеобщее внимание, хотя в Риме ко всему привыкли. Энди-то на это, конечно, было наплевать, но Джин недоумевала, как ему удалось уговорить Энн появиться на улице с размалеванным, как у куклы, лицом!

— С нашими-то волосами что мы еще могли придумать? — воскликнул Энди, взъерошив рыжую шевелюру сестры. — Нам ведь и парики не потребовались.

Вскоре вся семерка была в сборе. Они весело рассматривали костюмы друг друга. Майкл последовал ехидному совету Энди буквально — щетина у него всегда была густая, и, не побрившись, он приобрел отчаянно запущенный вид. В руках он держал полупустой кувшин с вином и, по-видимому, полагал, что добавлять к этому образу нечего.

Хосе нарядился Монтесумой[38], на голове у него красовался убор из поддельных перьев, и он наотрез отказывался рассказать, где раздобыл такой роскошный костюм. Тед выпросил у приятеля, имевшего любительскую коллекцию театральных костюмов, лосины и камзол, что подало ему мысль назваться Кортесом[39]. Одолжив у девушек карандаш для бровей, он нарисовал себе черные испанские усы и пошел гулять по квартире под руку с вождем ацтеков.

Джин предвидела, что Дейна явится последней, и опасалась, что ее костюм будет эфемерным и сексуально-вызывающим. Но чего Джин никак не ожидала, так это того, что Дейна придет не одна, а с кавалером.

— Я была уверена, что вы не будете возражать, — проворковала она, с торжеством глядя на Жаклин. — Тем более, что вы все знакомы с Джованни!

Разумеется, она оделась Клеопатрой, а в роли Марка Антония при ней состоял лейтенант ди Кавалло.

При его появлении собравшиеся несколько помрачнели. Но Жаклин, полностью владея собой, приветствовала гостя со спокойным радушием. Немного погодя лейтенант стал, что называется, душой общества. Он пел, бренчал на гитаре Энди, обменивался шутками с Хосе и обсуждал со Сковилом контрабанду антиквариата. К полуночи вечеринка была в полном разгаре, и казалось, нет никого, кто не получал бы от нее удовольствия.

Исключением была только Джин. С самого начала этот задуманный Жаклин маскарад вызывал у нее подозрения, и появление ди Кавалло их только усилило. В своей просторной белоснежной тоге он выглядел великолепно, однако Джин видела, что он играет не свою роль. Образ Марка Антония, грубого и жесткого солдата, позволившего страсти к женщине взять верх над честолюбивыми помыслами, никак не вязался с лейтенантом. Глядя на ди Кавалло, Джин всякий раз вспоминала холодное красивое лицо, смотрящее с многочисленных памятников в Риме. Лицо Августа — самого загадочного из династии Юлианов — императора, который всю жизнь руководствовался лишь безошибочным расчетом.

Ровно в полночь ди Кавалло постучал по столу, желая произнести тост. Но компания так разгулялась, что потребовалось несколько минут, прежде чем все подошли с бокалами к столу. Убор из перьев на голове Хосе съехал на затылок, усы Теда расплылись в бесформенное черное пятно, у Сковила был надутый вид — весь вечер он тщетно старался выманить Жаклин на балкон. Наконец все они окружили большой стол в салоне, и ди Кавалло открыл новую бутылку.

— Выпьем за здоровье прекрасной и очаровательной леди, — провозгласил он, подняв бокал. — За нашу хозяйку!

Все осушили бокалы, и ди Кавалло наполнил их снова.

— Поблагодарим ее, — напыщенно продолжал он, — за столь памятный вечер! И за маскарад! Но сейчас, друзья мои, маскарад заканчивается.

Все, даже Сковил, выпивший больше, чем другие, почувствовали перемену в голосе лейтенанта. Один за другим разгулявшиеся гости подтянулись, выпрямились и обратили лица в одну сторону, так, что теперь все, замерев, как изваяния, сидели не спуская глаз с лейтенанта, стоявшего во главе стола.

— Маскарад окончен, — повторил он. Сходство с Августом, подмеченное Джин, проступило со всей очевидностью — лицо ди Кавалло было красиво, холодно и безжалостно. — Может быть, кое-кто из вас принял сегодняшний бал за чистую монету. Но полагаю, что в душе каждый испытывал сомнения. Вы же сами знаете правду, хотя и пытаетесь по разным причинам скрыть ее даже от самих себя. Но правду не скроешь! Рано или поздно она выходит наружу. Так вот, этот час настал!

Видно было, что ди Кавалло наслаждался. Выражение его лица оставалось таким же холодно-бесстрастным, но Джин ощущала в этом что-то садистское. Голос его становился все раскатистей.

— Конечно, я поступил не по-джентльменски, явившись сюда под видом гостя. Однако я не стыжусь, что пошел на это, — ведь я лишь смиренный слуга правосудия, а правосудие, друзья мои, требует иногда поступиться благородством. Но дальше я не стану присваивать себе заслуг в поисках правды. Эта заслуга принадлежит не мне, и я уступаю место той, кто может вам все объяснить.

Он вытянул руку и указал на Жаклин. Царственным жестом подобрав складки своей тоги, лейтенант сел.

Пальцы Жаклин легко сжимали ножку бокала, глаза были устремлены на темно-красное бургундское. Она стала белее своих одежд, но, когда заговорила, голос звучал ровно и твердо.

— Лейтенант оказывает мне слишком большую честь, если это слово здесь уместно. Но я не буду рассуждать о вине или доверии, чести или правосудии. Установить правду было необходимо. Нравилось мне это или нет — другое дело. В каждом человеческом обществе, в каждой известной нам культуре одно преступление считается самым тяжким и наказывается самым суровым образом. В этом этические принципы всех человеческих обществ едины. Убийство — грех.

Жаклин подняла глаза. Она была все так же бледна, но на ее лицо легла тень той беспощадности, которая, как почувствовала Джин, исходила от ди Кавалло. Среди молчаливо сидевших вокруг стола произошло движение, но никто не проронил ни звука.

— Альберта убили, — продолжала Жаклин. — Интересно, кто из вас действительно обманывал себя на этот счет? Во всяком случае, не полиция. План убийства был хорошо продуман, и сначала все казалось совершенно ясным. Однако лейтенант ди Кавалло — опытнейший полицейский, и обмануть его трудно. Интуиция подсказывала ему, что случилось на самом деле, но доказательств у него не было, и назвать убийцу он не мог. Им мог быть любой из одной определенной группы людей. И лейтенант не сомневался, что кто-то из этой группы и совершил убийство. Потому-то он и делал вид, что согласен с версией самоубийства, чтобы преступник думал, что его план удался.

Жаклин взглянула на Джин, и в ее голосе зазвучали извиняющиеся нотки.

— Я обратилась в полицию, Джин, как только поняла, что тебе угрожает опасность. Медлить было непростительно. Я ожидала, что в полиции меня поднимут на смех, однако это меня не смущало — насмешки страшны только молодым. К моему изумлению, лейтенант мне поверил. И с тех пор мы работали вместе. Это было подлинное сотрудничество. Без фактов, которые я могла представить, лейтенант не мог бы вести расследование, но я и без него была бы беспомощной.

Жаклин снова перевела взгляд на стол и заговорила по-прежнему бесстрастно.

— Мы старались найти мотив убийства. Полиция сумела выяснить подробности о прошлом подозреваемых, чего я, конечно, сделать бы не могла. И обнаружилось много неожиданного.

За столом опять возникло тревожное движение, но Жаклин не обратила на это внимания и продолжала:

— Однако, хотя некоторые сведения о вас и давали основания предполагать возможные мотивы убийства, никаких фактов, вызывающих подозрения, найти не удалось. Стало ясно, что в поисках мотива мы зашли в тупик. Надо было подойти к этой задаче с другой стороны. Давайте взглянем на проблему с точки зрения физических возможностей. Смерть Альберта была тщательно спланирована. Ничто не противоречило предположению о самоубийстве. Даже если возникла бы версия убийства, не было ничего, что бросало тень на кого-то из подозреваемых. Так и тянуло сделать вывод, что женщине совершить подобное преступление было не под силу. Преступление требовало наличия определенных физических данных и хладнокровия. Но нынешние женщины совсем не такие хрупкие создания, как их прабабки. Да и Альберт при своей толщине особой силой не отличался. И совсем не трудно представить себе, что именно женщине, а не мужчине, легче удалось бы заставить Альберта занять уязвимое положение — встать на колени. Женщина в это время могла гладить его волосы, а потом нагнуться и... Понимаю, представлять себе это неприятно, но в случившемся ничего приятного нет вообще.

Наличие или отсутствие алиби тоже ничего не решает. По крайней мере трое из вас находились на нижнем уровне, в двух шагах от места преступления за несколько минут до того, как Альберт был обнаружен. Разумеется, я имею в виду и Джин. Для полиции она была одной из главных подозреваемых. К тому же она упомянула, что прямо перед тем, как наткнуться на Альберта, разговаривала с Майклом и Дейной. У других, кроме Теда и Энн, подтвержденных кем-нибудь алиби нет. А Тед и Энн, по словам священника, дежурившего у входа в церковь, беседовали с ним, когда обнаружили тело. Единственное слабое место в их алиби то, что мы не знаем, сколько времени пролежал Альберт после нападения, прежде чем его нашли. Мне казалось, что в его состоянии он вряд ли мог долго оставаться в живых, но полицейский врач знает много случаев, когда смертельно раненные оставались в живых удивительно долго. Так что, хотя я и предполагала исключить Теда и Энн из числа подозреваемых, сделать этого полностью нельзя.

Пока все, что говорила Жаклин, для Джин не являлось новостью, она только с некоторым злорадством отметила, как быстро деликатное «мы», с которого Жаклин начала свою речь, сменилось категорическим "я".

— Из-за вашей привычки носиться с места на место, — продолжила Жаклин, — ни у кого из вас нет алиби и в связи с последовавшими за убийством подозрительными событиями. До инцидента в бассейне, когда Джин чуть не утонула, с ней случилось еще два так называемых происшествия. Все три покушения были тщательно продуманы — каждое могло сойти за несчастный случай. Хитрее всего спланировали первое, подбросив на темную лестницу в доме, где живет Джин, детскую игрушку. Установить, чьих рук это дело, было невозможно. Но из-за своей незамысловатости покушение было обречено на неудачу. По-моему, убийца просто решил попробовать: выйдет — хорошо, нет — что поделаешь. Однако упускать случай жалко, ведь риска никакого.

Вторая попытка была более откровенной. Джин толкнули под машину. Казалось бы, здесь преступник подвергал себя серьезному риску. Но опять-таки установить, у кого из вас есть алиби, невозможно. Время дня было выбрано прекрасно — ленч и сиеста, улицы в этот час переполнены. Правда, вы все выглядите неординарно, вас легко опознать. Но парики в Риме дешевы, небольшие преобразования в одежде, просто переодевание, и вам уже не страшно, что кто-то вас заметит. Но и в этом случае преступник не слишком рисковал. Если бы Джин его узнала, она бы с ним — или с ней — поздоровалась, и покушение просто не состоялось бы.

А если бы она попала под машину, шансы, что она кого-то узнает, равнялись бы, мягко говоря, нулю.

Третье покушение произошло здесь, в бассейне, и я не могу себе простить, что опростоволосилась, тем более что сама этого покушения ждала. Ждала — и молилась, чтобы оно не произошло. Однако произошло — прямо у меня под носом. Джин спасла только ее счастливая звезда. И снова я не знала, кого подозревать. Но этот случай укрепил подозрения, которые были до тех пор лишь мерзкой догадкой.

Случай в бассейне доказал, что убийца дошел до крайности. Чем больше «происшествий» происходило с Джин, тем меньше они походили на несчастные случаи. Причем в третий раз убийца очень рисковал, что его узнают. Из всего этого я могла заключить лишь одно — преступнику необходимо во что бы то ни стало заставить Джин замолчать. Вероятно, она представляла для него такую опасность, что он готов был пойти на риск и снова привлечь внимание полиции к небольшому кругу людей — к Семи Грешникам, как окрестил вас Энди.

— Минутку, — прервал ее Сковил, — разрешите мне указать на одно слабое звено в цепи ваших блистательных рассуждений. Вы утверждаете, что преступнику нужно было убрать Джин, так как она что-то знала. А может быть, он просто принадлежит к тому странному типу людей, кому убийство доставляет удовольствие? Разве эти преступления не мог совершить какой-то маньяк, который ненавидит студентов, или иностранцев, или кого-нибудь еще в том же роде?

Жаклин кивнула. Джин заметила, что она избегает встречаться со Сковилом глазами.

— Разумеется, я допускала и такую возможность. Но полиция исключила из числа подозреваемых туристов, находившихся в церкви, когда убили Альберта. И в этом случае, и при третьем покушении на Джин на месте преступления были лишь наши студенты. Прибавьте к этому, что Альберта нашла Джин, что именно ей он пытался что-то сказать, и мне кажется, вы согласитесь — вывод напрашивается сам собой.

Она замолчала, вежливо дожидаясь ответа. Но Сковил пожал плечами и откинулся на спинку стула.

— Поэтому, — продолжила Жаклин, — я хочу вернуться к тому, что отличает Джин от остальных. Говорить с ней Альберт не смог, но он пытался что-то передать. Прежде чем умереть, он начертил в пыли какой-то знак. Кроме Джин, этого никто не видел. Возможно, он был преднамеренно стерт, но более вероятно, его невольно уничтожил сам Альберт, корчась в агонии. Словом, Джин была единственной, кто видел написанное Альбертом.

— Это она так говорит! — выкрикнула Дейна. В ее голосе звучала откровенная враждебность.

— Да, так она говорит, — повторила Жаклин. — Конечно, нельзя сбрасывать со счетов, что Джин могла солгать. Только зачем? История, правда, знает убийц, которые старались привлечь к себе всеобщее внимание, то ли от самонадеянности, то ли от настоятельного стремления быть на виду, чтобы оставаться в курсе происходящего. Однако это глупо. Умный убийца предпочтет, чтобы тело обнаружил кто-то другой, и постарается держаться в тени. Но давайте предположим, что Джин принадлежит к тому странному психологическому типу, о котором я только что говорила. И тогда зачем ей настаивать на фактах, которые лишь усиливают подозрения против нее и подрывают версию преступления, которую она пыталась создать? Ведь несомненно одно — убийца хотел, чтобы смерть Альберта выглядела как самоубийство. Если убийца — Джин и последнее послание своей жертвы она попросту придумала, то она сочинила бы что-то, поддерживающее версию самоубийства.

Вот почему мне пришлось поверить словам Джин. Однако ее показания могли сбить с толку кого угодно! Мало того, что начертанное Альбертом не имело смысла, но Джин еще рассказала об этом каждому из вас, а также полиции. Я все время наталкивалась на это, как на каменную стену, — зачем было преступнику избавляться от Джин, если она и так всем обо всем рассказала?

— Но может быть, кроме этого знака Альберт пытался сообщить что-то еще? Возможно, Джин рассказала не все, что знала.

— Все, — прервала ее Джин. — Я же вам говорила — все!

— Да, ты так говорила, и я тебе поверила. Представим, однако, что он написал не то, что ты рассказываешь. Ты могла бы это скрыть только по одной причине — сообщение Альберта выдает убийцу. Значит, ты лгала бы, если бы Альберт обвинял тебя или кого-то, кто тебе так дорог, что ради него ты пошла на ложь.

Я допускала и такую возможность, но, как следует подумав, решила: тогда ты тем более должна была бы молчать. Ведь когда я нашла тебя, Альберт уже умер, у тебя было время стереть его каракули, и ты могла заявить, что нашла его мертвым. Ни у кого это не вызывало бы сомнений, полицейский врач и без того был удивлен, как долго Альберт прожил. Каждая гипотеза, казалось, возвращала меня к одному и тому же заключению: то, что ты говорила, — сущая правда. Сама нелепость твоих утверждений подтверждает их правдивость. Зачем придумывать то, в чем нет никакого смысла?

Мне казалось, у меня в мозгу лопнет какой-нибудь сосуд, — устало сказала Жаклин, — так я ломала голову над этой несчастной цифрой семь. Каких только диких теорий я не строила! Я перебирала святых потому, что не могла забыть о навязчивой идее Альберта. Ведь святые не давали ему покоя и мне тоже. Но это ни к чему не привело; по крайней мере, к тому, чего я ожидала.

Догадка осенила меня в тот день, когда мы были в катакомбах. Я вглядывалась в надпись на гробнице, и вдруг меня как громом поразило. Джин ведь никогда не писала число, она только называла его. Помните, как я набросилась на нее и испугала до смерти. Вы все решили, что я рехнулась, заставляя ее написать то, что нацарапал Альберт. Но я правильно почуяла — цифры оказались римскими, это не была привычная нам арабская семерка.

До тех пор я не скрывала своей растерянности и была со всеми откровенна. Но после катакомб... — Голос Жаклин изменился, и Джин замерла: вот оно! Сейчас они все узнают! — Я начала действовать, — продолжала Жаклин, побледнев еще больше. — Доказательств у меня так и не было, но я боялась, как бы убийца не совершил чего-нибудь еще. Правда, за Джин я больше не беспокоилась, я понимала, что она уже сообщила все, от чего преступник пытался ее удержать. Он, должно быть, никак не ожидал, что Альберт еще сколько-то проживет и оставит хоть и неясное, но обличающее убийцу сообщение. Он-то сразу понял, что имел в виду умирающий, но был достаточно умен и сообразил, что если не дать Джин исправить ее малопонятный рассказ, то значение этой улики так и останется неразгаданным.

Жаклин отпила бургундского и поставила бокал на стол. Вино (а может быть, какой-то другой, менее заметный фактор) укрепило ее решимость. На скулах у нее загорелись яркие пятна, глаза гневно блестели.

— Семь, — громко сказала она. — Повсюду мы натыкались на это число, оно появлялось везде, словно нарочно, чтобы запутать картину. Помните, я как-то сказала, что вы все чересчур образованны. Неужели никому из вас не пришло в голову, в чем истинный смысл, даже когда вы прочли ту надпись на гробнице? Может быть, для ваших изощренных университетских умов это казалось слишком очевидным, чтобы поверить? Или убийце так здорово удалось всех запутать? Впрочем, путал не он один, все мы приложили руку к этой путанице. И я в том числе. А все это время простая и совершенно очевидная разгадка была у нас под носом.

Жаклин обвела глазами сидевших за столом, а они, не проронив ни слова, едва слыша, ответили ей тревожными взглядами. И вдруг Жаклин стукнула кулаком по столу так, что все подскочили, а бокал опрокинулся, и лужица красного вина растеклась по полированной поверхности.

— Как вы думаете, что умирающий хочет сообщить остающимся? — резко спросила Жаклин. — Забудьте о всевозможных хитросплетениях и надуманных теориях из классических детективных романов. Я сама их много прочла и знаю разные варианты. Изобретательность автора часто меня восхищала, даже в тех случаях, когда постановка вопроса вызывала сомнения. Вряд ли умирающий сохраняет прежнюю остроту ума, поэтому я засомневалась, способен ли он был на изощренные рассуждения, как же он может в последние мучительные минуты придумать искусно зашифрованное послание, на которое его подвигли авторы? Сможет ли он нарочно запутать свое сообщение, зная, что убийца где-то рядом? Ведь ясно, что убийца все равно уничтожит сделанную жертвой надпись. Так что же хотел умирающий сообщить остающимся?

Жаклин снова обвела глазами присутствующих. Ди Кавалло, явно знавший ответ, молчал. На его губах играла легкая улыбка, но она не смягчала выражение лица лейтенанта. Наконец — кто бы мог ожидать? — заговорил Майкл.

— Имя того, кто его убил, — произнес он.

— Да, — подтвердила Жаклин. — Это имя и старался написать Альберт.

— Семерка? — удивился Тед. — Не понимаю...

— Тебе все еще мешает это число. Ты загипнотизирован им, как и мы все. Забудь о нем. Оно тут ни при чем. Никакого числа Альберт не писал. Смотрите, — с трудом устало проговорила Жаклин. — Вот, что он написал...

Опустив палец в лужицу вина, она вывела им такие же неуклюжие штрихи, как если бы их начертала рука умирающего, — «VII».

* * *

Кто-то понял. Кто-то шумно втянул в себя воздух, так резко, что, наверно, горлу стало больно. Джин не поднимала глаз и не видела, кто это — ее взгляд был прикован к красным буквам.

— А вот что он пытался написать. — Жаклин снова обмакнула палец в алую лужу.

«VIRGINIA» — «ВИРДЖИНИЯ»

Сковил с силой отодвинулся от стола. Скользя по мраморному полу, стул взвизгнул, как живое существо.

— Докажите! — воскликнул он. — Тут может быть множество вариантов!

— Не так уж много, — отозвалась Жаклин. — Третья буква, которую Альберт не успел дописать, может быть какой угодно... Но, даже основываясь только на двух первых, можно строить обвинение, и мы его выстроили. Зная, кто убийца, можно было понять мотив. А среди вас только у одного имя начинается с этих трех, или, вернее, двух с половиной букв.

Джин поняла. Но не верила своим ушам.

— Вы все привыкли давать друг другу прозвища, — продолжала объяснять Жаклин. — Но у Альберта такой привычки не было. В первый день нашего знакомства он пожелал узнать мое полное имя и звание. Чувство юмора у него отсутствовало, он не в силах был уловить шутливое значение тех прозвищ, которые вы давали друг другу. Впрочем, все это не важно. Важно другое — еще до того, как я получила доступ к официальным сведениям о вас, я сумела вычислить, чье имя совпадает с каракулями Альберта.

В первый раз с тех пор, как Жаклин начала свой монолог, она подняла глаза и устремила взгляд на пару, сидящую напротив нее. Эти двое всегда были очень похожи друг на друга, а сейчас, когда они с одинаковым ужасом смотрели на Жаклин, их полное сходство даже пугало.

— Энн и Энди, — проговорила Жаклин. — Знаете, я библиотекарь старой закалки. Как только я услышала ваши имена и увидела ваши рыжие волосы, я сразу вспомнила веселую книжку о парочке тряпичных кукол. Эти близняшки, конечно, были очаровательны, но я удивилась: неужели родители решили назвать своих детей в их честь, да еще при том, что между братом и сестрой год разницы? Заметила я и другое — одного из вас часто называют Джинджер. Это вполне логично, когда у вас рыжие волосы, ведь это слово обозначает рыжеватый оттенок, а еще более логично, если ваше настоящее имя — Вирджиния, а сокращенно — Джинни. Понятно? А другого из вас иногда называют Джуниор. Это и ласковое обращение «малыш», и всеми принятое добавление «младший» к фамилии отца, если у них одинаковые имена. Сэмюэль Сковил-Джуниор и Вирджиния Сковил — вот ваши настоящие имена, не так ли? Альберт знал вас обоих с детства, и для него вы оставались Вирджинией и Сэмюэлем, вашими семейными прозвищами в школе вас не называли.

— Ну нет, — вдруг подал голос Энди. — Я не позволю вам отыгрываться на нас. Да, вы правы, нас зовут именно так, как вы говорите, но разве мы держали наши имена в секрете? Они значатся в наших паспортах, во всех документах... А прозвищами своими мы пользуемся всю жизнь. Вы просто сфабриковали какую-то сумасшедшую теорию, основанную на случайных совпадениях. Попробуйте выступить с этим в суде! Алиби у Энн гораздо прочнее, чем вы думаете.

— Не спорю, — ответила Жаклин.

Сковил выпрямился на стуле. Энди, прервав свою речь, тупо уставился на Жаклин. Она устало продолжала:

— Конечно, для суда все это недоказуемо. Все, кроме мотива убийства.

— Какого мотива? Какие у кого-то могли быть причины...

— Вернемся к святым, — предложила Жаклин. — Они нас буквально преследовали на каждом шагу, помните? Так вот, меня с самого начала, еще до «происшествий» с Джин, настораживало одно обстоятельство в этой версии о самоубийстве. Когда после смерти Альберта полиция осматривала его комнату, они нашли лишь одну тетрадку, испещренную жалкими каракулями — по-видимому, это и был результат всей его работы за год или больше. Записи и тетради были бессвязны и хаотичны — плод больного ума.

Мы все считали Альберта странным. Но душевная болезнь — не ветрянка, у нее четких и определенных симптомов нет. Я не раз задавалась вопросом, и Джин, кстати, тоже, могли ли странности Альберта перерасти в стремление к самоубийству? Вспомните, он никогда не сомневался в ценности своей работы. Фанатики такого типа не кончают с собой. Их нельзя убедить, что работа, которой они посвятили жизнь, ничего не стоит, потому что их убежденность не поддается разумным объяснениям. До самого конца Альберт был абсолютно уверен в себе, презирал критиков и трудился как одержимый.

Все эти качества свойственны сумасбродам, увлеченным областями науки, которые граничат с фантастикой. Но они присущи также и тем ученым, кого их современники не понимают и считают фанатиками. Ученые-классики глумились над мечтами Шлимана о Трое. Галилей и Земмельвейс[40] всю жизнь не находили признания. Стоит ли продолжать? Таких примеров полно.

Тот факт, что Альбертом владела навязчивая идея, еще не доказывает, что эта идея была неверна. Если допустить, что Альберт не был сумасшедшим, что он не наложил на себя руки, как тогда расценивать его поведение на вечеринке? Что, если его дикие обвинения, будто его обокрали, не бред параноика, а сущая правда? Короче говоря, не было ли его убийство преступлением ради наживы?

Мы гадали, не идет ли речь о семейной реликвии, о какой-то дорогой вещице, которой мог обладать даже такой бедняк, как Альберт. А ответ все время напрашивался сам собой! У Альберта было только одно сокровище, он больше жизни дорожил только одним — своей работой.

К моему удивлению, я обнаружила, что это простое предположение сразу расставляет все по местам. Оно объясняет и поведение Альберта на вечеринке, и несоответствие между жалкой пачкой бумаг, найденной в его комнате, и битком набитым портфелем, под тяжестью которого он всегда сгибался. Понятен стал и мотив убийства. Если Альберт действительно сделал какое-то важное открытие, достойное того, чтобы его присвоить, кража не могла остаться без последствий. Альберт не был глуп. Если бы его работу опубликовал кто-то другой, он сразу узнал бы свой труд. И пусть даже ему не удалось бы доказать авторство, шумиха, поднятая вокруг работы, сильно повредила бы похитителю. Научные репутации весьма зыбки.

— Подождите, — вмешалась Джин. — По-моему, вы сказали, что это было убийством ради наживы. Но какая здесь нажива?..

— Убийство ради наживы — это убийство с целью завладеть тем, что вам не принадлежит. Наша беда в том, что, говоря о ценностях, мы представляем себе только нечто материальное. Но вы-то — люди науки, художники, — как никто другой, должны понимать, что бывают желания куда более страстные, чем простая жажда денег. Кому-то необходима новая идея, новое оригинальное исследование. Да Боже мой! В наше время заработать деньги или украсть их куда безопаснее, чем ради них убить. Другое дело — убить ради чего-то неосязаемого, чего не достичь обычными средствами. Ведь, как гласит поговорка, — или вам дано, или не дано. Раз вы не способны родить новую блестящую идею, как ни бейся, ничего не получится. А если именно такая идея нужна кому-то во что бы то ни стало...

— Ну, вы уже заговорили загадками, — подал голос Хосе. — Я согласен с вашей точкой зрения, вы правы, мы все знаем, что такое жажда научной славы. Но какое отношение это имеет к Энн? Она же скульптор. Как она могла воспользоваться работой Альберта?

— Совершенно верно. И все же Альберт думал, что на него напала Энн.

— Переодевание! — резко выдохнул Энди. — Вы уже упоминали об этом — как легко переодеться кем-то другим.

— Правильно, переодевание, — перебила его Жаклин. — Только кому имело смысл выдавать себя за Энн? Если моя теория о мотиве верна, большинство из вас сразу отпадает. Майкл, так же как и Энн, художник, на что ему работа Альберта? Ни к чему она и Хосе... Джин? Тоже отпадает. Я библиотекарь и знаю, как узки научные специальности каждого из вас. Джин занимается историей средневекового искусства. Если она вдруг опубликует труд о древнехристианских святых, это вызовет всеобщее изумление. Значит, остается только трое заинтересованных. Трое занимающихся тем или иным аспектом римской археологии и истории. Мы ведь так и не узнаем, над чем именно работал Альберт.

Все глаза медленно и неуклонно обратились в одну сторону.

— Нет! — закричала Дейна и неуклюже поднялась из-за стола. От блестящей Клеопатры и следа не осталось — перед собравшимися стояла рыхлая, с нездоровым цветом лица девушка в нелепом костюме, она цеплялась за стол, чтобы не упасть. — Нет, я его не убивала! Я бы не могла! Я...

— Поддержите ее кто-нибудь, она сейчас упадет, — велела Жаклин. — Нет, Дейна, это не ты.

— Но выдать себя за Энн могла только она! — возразил Энди. — Девушке это ничего не стоит. Надеть парик...

— Энди! — остановила его Жаклин. — Неужели ты не понял, что все бесполезно? Теперь ты не сможешь использовать материалы Альберта, ты выдашь себя с головой. Ты просчитался! Все было зря. Не лучше ли признаться и покончить со всем этим? Всем нам и так тяжело, — всем и каждому.

Энди потряс головой.

— Вы просто обезумели, — тихо сказал он. — Безумная старая...

Жаклин посмотрела на Сковила и заговорила так быстро, будто хотела закончить объяснения как можно скорей.

— Помещение, где произошло убийство, было плохо освещено, но не так уж плохо, чтобы Альберт принял Дейну за Энн, к каким бы ухищрениям Дейна ни прибегла. Во-первых, у них совершенно разные фигуры... И одежда... у убийцы не было времени для переодевания, не мог же он прийти в церковь с чемоданом. Парик и тот пришлось бы нести в коробке. Интерес к работе Альберта можно приписать и Теду, но нечего и говорить, уж он-то никак не мог выдать себя за Энн. А вот сходство Энн и ее брата разительно. Энн — девушка довольно высокая, Альберт же был небольшой, судить о росте брата и сестры он мог, только если бы они стояли рядом. А волосы, одежда — все у них было одинаковое. В тот день они оба приехали на экскурсию в темных брюках и рубашках. Энди оставалось только мазнуть губы помадой, повязать голову шарфом и надеть темные очки. Для задуманного плана этого было достаточно.

Как только я в этом разобралась, все стало указывать на Энди. У него были и мотив, и возможность действовать, вот он и действовал. Естественно, Альберт обсуждал с Энди свою работу, он считал его другом детства и таким же энтузиастом, каким был сам. Альберт неважно говорил по-английски, и беседовать с ним было трудно, но Энди знает французский и, как я подозреваю, арабский тоже — лучше, чем хочет показать. Вообще он прекрасный лингвист. Из всех вас только он мог судить о работе Альберта, о значении его открытия. И он же единственный мог с успехом использовать украденную рукопись. Она в общем-то по его специальности, а Энди позарез нужна была свежая идея. Ведь скоро будет решаться вопрос о грантах. Энди должен был его получить. Все от него этого ждут. Но он... Сэм, простите меня, я не виню вас, никто вас не может винить, но Энди мучает страх, что он подведет вас — вас и себя. Юноша с другим характером иначе реагировал бы на великолепный пример для подражания, который вы собой являете. Энди же считал себя обязанным не только стать с вами вровень, но и превзойти вас.

— А как же я защитил диссертацию, — вдруг высоким неузнаваемым голосом воскликнул Энди. — Мне ни к чему воровать чужие идеи. Ведь наш Энди блестящий исследователь! Он умнее всех на свете...

— О Боже, — прошептала Дейна.

— Да, защитил, — повторила Жаклин. — А помнишь, у тебя был когда-то друг, юноша, — он покончил с собой. У кого же тогда был нервный срыв, Энди? Сколько раз Энн лгала, выручая тебя? В том, первом случае она тоже знала или только подозревала?

Видно было, как Энди отчаянно старался совладать с собой. Дикий блеск в его глазах угас, и дрожащие пальцы снова обрели твердость.

— Хватит! — сказал он. Его голос звучал так спокойно, уверенно и рассудительно, что все почувствовали себя неловко. — Сейчас мы покончим с этим бредом. Вы говорите, что убил тот, кто похитил работу Альберта, да? Альберт утверждал, что его так называемое сокровище украли в тот день, когда у нас была вечеринка, пока он выходил поесть. Так? А я весь тот день безвылазно просидел в библиотеке. Многие из вас могли меня там видеть.

— Это правда, — сказал Тед. — Я был в книгохранилище в полдень и видел Энди в его кабинете. А потом я долго сидел в читальном зале и заметил бы, как он уходил.

— Я тоже его видела, — подтвердила Джин.

— Хорошо, — сказала Жаклин. — Придется испить горькую чашу до дна, так я понимаю? Энн!

Энн сидела закрыв грубо раскрашенное лицо руками. Она подняла глаза. Слезы проложили в гриме дорожки, но даже при этом лицо Энн никому не показалось смешным.

— Одного из вас, тебя или брата, обвинят в убийстве, — сказала Жаклин. — С логикой шутить нельзя. Мотив может быть у любого из вас — твоя преданность Энди хорошо известна. Ты вполне могла бы ради него совершить кражу. Наверно, ты даже предпочла бы взять его вину на себя. Ведь ты жертвуешь собой ради Энди всю жизнь. Но ты, Энн, лучше всех знаешь, каков он, так неужели ты допустишь, чтобы он остался на свободе? Он болен, и, может быть, его еще можно лечить. Так это или нет, готова ты жертвовать собой ради него или нет, но ты не имеешь морального права жертвовать жизнью еще и его возможных жертв. А ведь все это повторится снова.

Долгое время все затаив дыхание ждали. Потом Энн склонила голову.

— Это была я, — еле слышно произнесла она. — В тот день в библиотеке была я. Вы сами говорили, как легко нам подменить друг друга... Энди сказал, что это нужно для какой-то шутки. А когда Альберт умер... никто меня ни о чем не спрашивал! А я не хотела верить...

Ди Кавалло уже приготовился к прыжку, но Энди опередил его. Оттащил его от сестры Майкл, пальцы Энди, словно когти, уже впивались в горло Энн. Пришлось обоим, Майклу и лейтенанту, держать его, пока он, наконец, не обмяк и не разразился бурными рыданиями. Смотреть на это было невозможно, но Джин поняла, что до конца дней своих она не забудет другого — какими глазами глядел на Энн старший Сковил, проклиная дочь за то, что она предала брата.

Глава 10

К утру над городом разразилась гроза, с оглушительными раскатами грома и вспышками молний, будто сам Юпитер наслаждался своей мощью. Днем после грозы воздух в Риме был удивительно прозрачен. Над морем зеленых ветвей словно плыл величавый купол собора Микеланджело[41]. Дома на пригородных улочках казались свежевыкрашенными в теплые солнечные цвета — янтарный и оранжевый, золотистый и кирпично-красный. Они всегда будут вспоминаться Джин, когда она задумается о Риме. Небо было божественно голубым, того же редкого оттенка, что и плащи мадонн на картинах Фра Анджелико[42], а на пустыре возле кафе рдели, как рубины, дикие маки.

В кафе у Джузеппе кроме Джин никого не было. Она ушла от Жаклин рано утром, когда та еще спала, и Джин не ждала, что здесь, где они привыкли собираться, к ней присоединятся ее друзья. Больше Семь Грешников никогда не будут встречаться, а это затрапезное кафе пронизано воспоминаниями, к которым Джин еще долго не захочется возвращаться.

И все же, заметив, что на холм поднимаются две знакомые фигуры, она почему-то не удивилась. При взгляде на них что-то в ее душе сдвинулось и встало на место. Прошлое со счетов не скинешь, с ним надо свыкнуться. К тому же кое-какие воспоминания слишком дороги, чтобы от них отворачиваться.

Хосе снова был весь в черном, но его орлиные черты все еще напоминали о Монтесуме. Тед внешне был такой, как всегда, однако выражение его лица стало другим, а походка сделалась более легкой. Они немного смущенно поздоровались с Джин.

— Мы надеялись, что ты придешь, — сказал Тед. — Но уверены не были...

— Как и во многом другом, — перебил его Хосе. — Вчера вечером нечего было и думать задавать вопросы.

— Не ждите, что я смогу на них ответить, — запротестовала Джин. — Для меня все это такая же неожиданность, как и для вас. До чего же...

Ее голос дрогнул, но Хосе спокойно продолжил:

— Невыносимо! Потому-то нам и надо поговорить друг с другом, немного посплетничать, только так и можно относиться к беде — рационально и обыденно. Ведь могло быть хуже. — Встретив изумленный взгляд Джин, он пояснил: — Ты могла любить Энди. Тогда тебе было бы еще тяжелей.

— Я и любила его. Я вас всех любила.

Тед кивнул.

— Да, я и не предполагал, что мы успели так сильно привязаться друг к другу. Но ты же понимаешь, что Хосе имеет в виду совсем не такую любовь.

— Понимаю, и одно время мне даже казалось... Ой, смотрите! Неужели Жаклин?

— Жаклин и Майкл, — подтвердил Хосе.

В это утро Майкл выглядел настоящим щеголем — он не только побрился, но и причесался и даже надел свою «хорошую» рубашку — ту, в которой не было дыр. На Жаклин был безукоризненный голубой полотняный костюм. Сумка, перчатки и туфли были цвета слоновой кости, а волосы уложены узлом на затылке.

Молодые люди поднялись, приветствуя столь элегантную даму, и Хосе выдвинул стул, приглашая ее сесть.

— А я ждал, что вы придете, — сказал он.

— Не могла не прийти. — Снимая перчатки, Жаклин оглядела каждого из них. — Сегодня я уезжаю, и, может быть, мы больше никогда не увидимся. А я чувствую, что вас разрывает от вопросов. И считаю, что должна рассказать вам все до конца, пока вы не прочтете это в газетах.

Однако теперь, когда можно было задавать вопросы, никто не знал, с чего начать. Помолчав, Жаклин с легкой улыбкой призналась:

— Я не была уверена, что вы вообще захотите со мной разговаривать.

— Почему же? — удивился Тед. — Ах да, понимаю. Думаете, мы могли почувствовать себя подсадными утками? Но мы же не шайка уличных хулиганов! Принцип «один за всех, все за одного» для нас не главное.

— И потом, вы сами сказали — у всех народов это преступление считается самым тяжким, — добавил Хосе.

— Не говоря уже о такой незначительной детали, что Джин цела и невредима, — подхватил Майкл. — Нас она устраивает именно в таком виде.

— Ну, простите, — покаянно покачала головой Жаклин. — Видимо, я слишком долго имела дело не с лучшими представителями вашей возрастной группы.

— Прежде чем задавать вопросы, — сказал Тед, — может, стоит подождать, не подойдет ли Дейна?

— Она придет, — заверила Жаклин, и губы ее тронула загадочная улыбка. — Впрочем, ее можно не ждать... А вот и она.

На улице показался автомобиль. Но друзья поняли, кто в нем, только когда машина, подъехав к поребрику, припарковалась с полным презрением к знаку, запрещающему подобные действия. В этой открытой спортивной машине серебристого цвета за рулем сидел ди Кавалло, а рядом с ним Дейна, довольная собой, как сытая персидская кошка.

Они вышли из машины и присоединились к компании. Обменявшись со всеми приветствиями, ди Кавалло деловито спросил Жаклин:

— Ну что, вы уже закончили свой доклад?

— Еще и не начинала. Да ведь вчера вечером мы почти все объяснили.

— Но я вот чего не понял, — сказал Хосе. — Вы упомянули о каком-то еще самоубийстве — о приятеле Энди. Вы действительно имели в виду то, что я заподозрил?

— Этот случай всплыл, когда полиция стала ворошить прошлое каждого из вас, — немного подождав, не ответит ли ди Кавалло, сказала Жаклин. — В свое время о нем писали достаточно, но теперь уже доказать ничего нельзя. Да и не надо, не стоит снова причинять боль родителям юноши. Но я думаю, даже почти уверена — в тот раз Энди впервые попробовал себя в роли убийцы. Ведь его диссертация, вызвавшая столько восторженных отзывов, была написана сразу после смерти его друга.

— Но как же это сошло ему с рук? — удивилась Джин. — Ведь у погибшего был научный руководитель, и, наверно, у Энди с этим юношей были общие друзья? Неужели ни у кого не возникло подозрений?

— А ты знаешь работы своих коллег во всех подробностях? Ведь мы совершенно не умеем слушать друг друга, даже удивительно. Научный руководитель? На это вот что могу сказать: хотите верьте, хотите нет, но в глубокой древности я и сама работала над диссертацией. С научным руководителем я встречалась раз в месяц, и он рассказывал мне прелестные истории о своей собаке. Можете считать это преувеличением, но настоящий обмен мнениями у нас сводился к минимуму. Спасибо, что он вообще со мной встречался. От других и этого не дождешься.

— А какую диссертацию вы писали? Магистерскую или докторскую? — спросил Хосе.

— На какую тему? — полюбопытствовал Тед.

— Это к делу не относится, — сдержанно отозвалась Жаклин. — Я привела себя в пример, только чтобы убедить вас. Энди практически не рисковал, похищая чужие идеи. Допустим даже, что случилось маловероятное, кто-то заметил сходство между работами Энди и его друга. Ну и что? Решили бы, что тот списал у Энди. Нет, нет, Энди тогда ничем не рисковал. Если бы он на этот раз не запаниковал и не стал покушаться на Джин, он и убив Альберта мог выйти сухим из воды.

— Чем, кроме детективного таланта, вы объясняете свой успех? — спросил Тед.

— Тем, что обстоятельства сложились на редкость удачно, чего вполне могло не случиться, — с некоторой многозначительностью ответила Жаклин. — Видите ли, библиотекарь всегда находится на периферии науки. Я достаточно хорошо знакома с миром ученых, и мне легко было представить, что могло послужить мотивом убийства, но, чтобы разобраться в мелких деталях, которые сбивали вас с толку, моих знаний не хватало. А уж что в нашей библиотечной профессии мы умеем, так это искать. Нам приходится иметь дело с разными областями знаний, ни в одной из них мы не являемся специалистами, но знаем, где найти нужные сведения. Конечно, есть библиотекари, которые относятся к книгам, как к кубикам, — они их расставляют, систематизируют, ну еще время от времени отдают в переплет; но вы не поверите, как много среди нас таких, кто прочел кучу этих проклятых книг! Я начинала в маленьком городке, где у меня в библиотеке было всего понемножку — от детских книг до археологии и детективов. Я прочла сотни триллеров, и у меня всегда вызывали недоверие эти хитроумные послания умирающих.

— И у меня тоже, — отозвался Майкл, который снова что-то чертил в своем блокноте, даже глаз от него не поднял.

Жаклин непонимающе посмотрела на него:

— Что ты хочешь сказать?

— Да только то, что насчет последнего послания Альберта я тоже сразу догадался. — Майкл поднял голову и одарил всех ангельской улыбкой. — Мне самому римские цифры никогда в голову не приходят.

— Для чего же я тратила столько красноречия, разъясняя вам?.. Что же ты молчал?

— А что мне сказать? Меня и так все считают психом, особенно легавые, простите, полиция. И потом, не забудьте, во всей этой научной возне я ничего не смыслю и о работе Альберта ничего не знал. Я просто думал, что он полез к Энни, а она взвилась. Энни мне всегда нравилась.

Все смотрели на Майкла в немом изумлении. Потом ди Кавалло проговорил тихим, но рокочущим голосом:

— Молодой человек, значит, вы хотите сказать...

— Правда, я не знал, куда пришить несчастные случаи с Джин, — невозмутимо продолжал Майкл. — Я не мог поверить, что Энни способна напасть на Джин, но с другой стороны... тут я не мог разобраться.

— А об Энди ты думал? — спросила Жаклин.

— Конечно. Подумал сразу, как только Альберт обвинил его в краже какого-то сокровища. Тут сразу запахло Толкином... а Альберт же типичный Голлум[43]. — Майкл только сейчас заметил напряженное молчание. Подняв голову, он всмотрелся в завороженные его признаниями лица и слегка покраснел. — Ну как же, с чего вдруг Альберт явился прямо к Сковилам, когда обнаружил пропажу? О вечеринке ему никто не говорил, мы же не хотели, чтобы он всех там занудил. Значит, ему срочно понадобились либо Энн, либо Энди. Я не очень-то знаю французский, но разобрал, что слово «вор» он сказал в мужском роде.

— Voleur! — воскликнула Джин. — Какие же мы тупицы!

— И потом, — продолжал Майкл, — помните, как Энди сразу насел на Альберта, боялся, как бы тот не сказал лишнего? А Энди ведь любого может... то есть мог уговорить, наверное, он что-то наплел Альберту — обещал выследить вора, или объяснил, что взял его работу на время, или еще что... Потом Энди пошел в уборную, а Альберт вскоре отключился. Уж слишком это быстро произошло, и такое совпадение не похоже на случайность. Энн когда-то говорила, что у них есть снотворное. Но и тогда я не был уверен насчет Энди. Я ведь считал, что у Альберта пропала какая-то семейная реликвия или что-то в этом роде, и мне невдомек было, зачем такая вещь понадобилась Энди.

Жаклин открыла сумку и вынула из нее лист бумаги.

— Майкл говорит, что я могу взять его рисунок себе. Ты не возражаешь, Джин?

— Пожалуйста, берите. — Джин узнала вереницу святых. При виде Энди в благородном облике святого Георгия ей стало слегка не по себе.

Жаклин разгладила лист на столике.

— Вот графическое разъяснение того, что случилось. Когда я увидела этот рисунок, меня словно громом поразило.

В сосредоточенном молчании компания разглядывала святых, большинство видело рисунок впервые.

— А кого это я, черт побери, тут изображаю? А-а!.. — протянула Дейна. — Марию Магдалину! Мне не очень-то нравится, как ты меня представил, Майкл!

— А мне как меня, — поддержал ее Хосе. — Берегись, Майкл, ты скоро дождешься, что тебе пошлют бомбу по почте.

— А я, значит, святой Стефан, — проговорил Тед. — Что ж! Готов признать: это в какой-то мере справедливо, хотя никто об этом не догадывается.

— Ну, я-то догадываюсь, — сказал Майкл. — Я же знаю, кто твоя новая подруга. Что уж там говорить о комплексе мученика?.. Если твой старик не убьет тебя, то уж она точно прикончит...

— Ах, значит, вам все известно, — покорно сказал Тед. — Выходит, только отец не знает... Но скоро узнает. Я отправил ему письмо.

— Я-то ничего не знаю, — заявила Дейна. — Ты что, бросил свою невесту? Ну и свиньи же вы, мужчины!

— Там не было любви, это наши семьи затеяли, — обиделся Тед. — Она не будет переживать, я ей безразличен.

— Допустим, — согласился Майкл. — Но затеять роман с арабкой...

— Не просто с арабкой, — уточнил Тед. — Она еще входит в отряд палестинских боевиков.

Все почтительно замолчали и уставились на Теда.

Вспомнив гордую, похожую на сокола девушку в кафе, Джин поняла, что чувствует Тед. Видимо, Майкл прибег к своим связям среди студентов, чтобы узнать, кто она.

— Да, конечно, — начал ди Кавалло, заинтригованный не меньше остальных. — Ситуация немножко сложная...

— Немножко! Да отец просто откажется от меня, — сказал Тед. Однако, хотя его голос звучал уныло, глаза так пылали, что он стал еще больше похож на рисунок Майкла. — Но чувства ведь с политикой не считаются. И потом, далеко не вся молодежь моего поколения чувствует себя такой же ни в чем не виноватой, как наши отцы, которых волнует только одна навязчивая идея — вернуть Eretz Israel — Землю Израилеву. Мы лишили родины полмиллиона человек. Неужели многовековые страдания миллионов евреев оправдывают страдания, причиненные ими другим? После того как я побывал на войне, я на многое стал смотреть иначе. Я спорил с отцом, теперь спорю с Сальвой. Я не верю, что насилие, которое она проповедует, исправит теперешнее зло, так же как наше насилие против ее народа не исправило зло, причиненное нам в древности. Я надеюсь, мне удастся — ну не заставить ее изменить убеждения, но хотя бы отказаться от методов, которыми она действует. Должен же когда-нибудь найтись путь к миру.

— Исмаил и Исаак — оба были сыновьями Авраама, — тихонько проговорила Жаклин. — Я восхищаюсь твоими принципами, Тед, надеюсь, что ты победишь. Только не забывай — умеренных обычно забрасывают камнями с обеих сторон.

— Ничего, я знаю, как убеждать Сальву, — действует безотказно, — скромно сказал Тед. — Если я и погибну под камнями, то погибну сражаясь. А прежде чем паду в бою, — внезапно усмехнулся он, — сумею хорошо провести время.

— А мы ведь подумали, что ты — шпион, — сказала Джин и, увидев, как изменился в лице Тед, рассмеялась. — Да ты даже не представляешь, чего мы только не думали. Но Энди я никогда не подозревала, во всяком случае, не больше, чем остальных.

— А вот Майкл, как выясняется, подозревал, — сказала Жаклин и показала на рисунок. — Его характеристики — уж ты прости меня, Дейна, пугающе точны. Все изображенные им святые — миротворцы, кроме одного только святого Георгия — этот героический убийца вершил расправу. Недаром он был покровителем крестоносцев. А они, если вы помните, причинили арабам немало бед.

— Об этом я не думал, — пробормотал Майкл.

— Тем-то ты и страшен, — внушительно проговорила Жаклин. — Тебе и не надо думать — достаточно протянуть руку, и ты вынимаешь из человека душу. А почему ты изобразил Энн в виде святой Варвары?

— Просто нужна была какая-нибудь святая девственница.

— Но почему-то ты выбрал святую с подходящей легендой. Ведь если ты помнишь, отец заточил ее в башне, а потом предал.

— Да уж, сходство прямо глаза режет, как рекламный щит, — злобно прорычал Майкл. — Будь он проклят, этот подонок Сковил, все из-за него.

— Нечего винить мое поколение, — возразила Жаклин. — Мы тоже жертвы — наших генов, нашей среды и наших родителей, так же как и вы.

— Какой смысл кого-то винить, — угрюмо проговорил Хосе. — Все мы жертвы... Я чувствую это особенно сильно. И предпочел бы, чтобы ты лучше изобразил меня Вельзевулом[44], чем таким святым Августином, как на твоем рисунке.

— До меня все-таки не доходит, — проговорила Дейна, недоуменно тараща глаза на святых Майкла. — Ни один из этих портретов мне ничего не говорит, разве что Джин в виде ягненка... А вот образ Джеки прямо-таки богохульный.

— Да нет, какое там богохульство, просто Майкл хотел меня обидеть, — сказала Жаклин. — Может, я и нерадивая мать, Майкл, но только нимб на мне не покосился, он большой, сидит прямо и сияет вовсю. А заслужила я его более чем двадцатью годами честного и упорного труда.

Майкл улыбнулся.

— Иными словами, мне пора заткнуться, — сказал он. — Вы с самого начала не хотели связываться с нами, Жаклин, правда? И все же инстинкт восторжествовал над здравым смыслом!

— Нет, не инстинкт — привычка. За двадцать лет моей работы и в одном, и в другом качестве я привыкла наставлять молодых на путь истинный. — Жаклин поднялась и взяла в руки сумку. — Ну а теперь, по-моему, я имею полное право удалиться на уик-энд. Если я больше вас не увижу, буду с интересом следить за вашими карьерами. Волей-неволей я к вам довольно сильно привязалась.

Ди Кавалло встал, встали и остальные, даже девушки. Казалось, торжественность минуты требует каких-то соответствующих слов, но никто не знал каких. Первым нашелся Хосе.

— Не падайте духом! — произнес он, вытянувшись в струнку и пристально глядя темными глазами в лицо покидающей их старшей приятельницы. — Все люди смертны.

Древняя языческая эпитафия странно звучало в устах высокого молодого человека в темной сутане воинствующего христианского ордена, но она, казалось, сделала свое дело. Строгое лицо Жаклин смягчила улыбка.

— Прощайте! — сказала она и стремительно пошла к машине.

Ди Кавалло последовал за ней, открыл дверцу, закрыл и вдруг, одним махом перекинув длинные ноги через борт машины, очутился за рулем и пустил двигатель. Опешившие провожатые поняли, что происходит, только когда автомобиль с торжествующим ревом глушителя сорвался с места. Джин переводила глаза с одного ошеломленного лица на другое. Выражение Дейны ее добило, и она расхохоталась.

— Обойденные и обмишуренные, — задыхалась она. — Прости, Дейна, не могу удержаться.

— Интересно, куда они отправились? — сказал Тед.

— Не наше дело. Вы вообще отдаете себе отчет, как мало мы знаем об этой леди? Вы когда-нибудь слышали упоминание о ее муже?

— Если и слышали, вспоминать о нем сейчас — не самое подходящее время, — отрезал Хосе.

На Дейну все еще невозможно было смотреть. Наконец ее губы растянулись в сдержанной улыбке.

— Мерзавец! — выругалась она, добавив еще и уточнение. — В последние дни он мне проходу не давал! А ему, значит, вот, что надо было — оказаться в нужное время в нужном месте!

— Может, он просто тебя охранял, — спокойно предположил Майкл. — Тебе не приходило в голову, что тебе угрожает опасность?

Дейна побледнела.

— Нечего меня пугать.

— Видите ли, я еще кое о чем подумал, — медленно произнес Майкл. — Все, включая Энди, считали, что главную опасность для него представляет Джин. А я в этом не уверен. Судите сами — легавые не спецы в латыни, и башка у них устроена просто и ясно, за что их всегда превозносила Джеки. Они и сами напали бы на след, если бы увидели, как эта семерка написана. Ди Кавалло знал, конечно, наши настоящие имена, ведь он уже проверил наши подноготные в посольствах и где только можно еще. Но ведь доказать-то он ничего не мог. Вот они вчера и разыграли этот липовый спектакль. Что бы они делали, не добившись признания...

— Так, так, — нетерпеливо перебила его Дейна. — Но при чем здесь я?

— Семерка ничего никому не говорила, пока они не знали мотива убийства, — невыносимо медленно продолжал рассуждать Майкл. — Пока Альберта считали просто чокнутым, навесить на Энди убийство никто не мог. Кстати, почему-то никто не задался одним вопросом. Ведь Энди, украв записи Альберта, подкинул тому свои бредовые заметки. Но вот вопрос — как же он мог украсть работу и оставить Альберта в живых? Он ведь знал, что парень помчится жаловаться.

Дейна, безуспешно пытавшаяся переварить малопонятную версию, изложенную Майклом, молчала. Но тут на помощь ей пришел Тед:

— Ладно, Холмс. Так как же Энди пошел на такой риск?

— Какой там Холмс! Я даже на Ватсона не тяну. Но как раз об этом мы и говорили с Джеки по пути сюда. Не сознайся Энди, мы бы так ничего и не узнали... Но Джеки считает, что Энди пытался убрать Альберта еще на вечеринке, подсунув ему спиртное с наркотиком или чем-то подобным. Однако не получилось. Но это типично для Энди — с Джин он сначала тоже действовал наобум, а уж потом взялся за дело всерьез.

Дейна глубоко вздохнула.

— Ну а со мной-то что же? — воскликнула она. — Ты же сказал...

— Вот к этому я и подхожу. Как я уже говорил, ди Кавалло вряд ли мог бы сам додуматься до мотива. Он не ученый и поверил нам, что Альберт дурачок. Но двое из нас достаточно хорошо разбираются в предмете, которым занимался Альберт, и могли правильно оценить его работу. Эти двое — ты, Дейна, и Тед. Тед — израильтянин и мужчина, едва ли Альберт избрал бы его в собеседники. А вот ты как раз...

Дейна позеленела.

— Я и знала, над чем он корпит. А разве никто из вас не знал?

— О Боже, — пробормотал Хосе и хлопнул себя по лбу. — Поверить не могу! Ты знала?

— Ну да... Я имею в виду...

— Ты знала, — зарычал Хосе. — Знала, что этот несчастный дурак вовсе дураком не был, что жалкие писульки не могут принадлежать ему. Знала, что он сделал важное открытие! Почему же ты ничего не сказала полиции, когда они решили, что Альберт покончил с собой?

— Да, но... — Дейна чуть не плакала. — Я же не думала об этом в такой связи... Мало ли почему люди кончают с собой! Откуда я могла знать, что у него дома нашли не его записи? А потом, я и не вслушивалась в эту его дурацкую теорию, я так и считала, что она дурацкая! Вы же знаете, он от меня не отлипал и все твердил только о своем, а я и внимания на его бред не обращала...

— Ладно, ладно, — стал успокаивать ее Тед. — Мы понимаем. Отсутствие воображения, — печально пояснил он остальным, — в сочетании с чрезмерно раздутым эго... Чего уж тут ждать? Вспомните Жаклин, она же говорила — мы не слушаем друг друга.

— Энди мог и меня убить, — всхлипнула Дейна.

— Не думаю, что тебе это грозило. — Хосе выглядел несколько смущенным. — Дейна, прости, что я на тебя накричал. Понимаешь, мне стало обидно, что мы столько времени ломали голову... Мы же целые дни только и говорили что о работе Альберта, гадали, что за сокровище, что за великое открытие, и никто ничего не мог понять! Утоли наше любопытство, только ты одна можешь это сделать.

— Понимаете, я же действительно не слушала, — повторила Дейна и высморкалась в платок, подсунутый ей Хосе. В кафе у Джузеппе таких излишеств, как салфетки, не водилось. — Что-то он толковал про какую-то гробницу святого под какой-то церковью.

Все переглянулись. Тед осторожно спросил:

— Ты, случайно, не помнишь, под какой именно?

— Нет, не помню. Хотя погоди... церковь Святой Петры или что-то в этом роде.

— Может быть, Святой Петронеллы? — подсказал Хосе.

— Точно! Святой Петронеллы. Альберт читал старые рукописи, ну, знаете, «Notitia ecclesiaruv» и древние записи полигримов... и все в таком роде.

— Да, в этом и я кое-что смыслю, — странным голосом произнес Хосе. — Пилигримы начали посещать Рим еще до четвертого века. Они вели записи своих путешествий... неизлечимая привычка... Выходит, Альберт в этих рукописях наткнулся на что-то, чего еще никто не заметил?

— Не просто на что-то одно. Он говорил, что свел воедино загадки из разных источников. Ну как было со святым Петром. Кто-то ведь в третьем веке утверждал, что видел в Ватикане воспоминания святого Петра. Никто на это не обратил особого внимания, а потом стали искать и нашли рукопись. Так и тут. Кто-то когда-то видел гробницу и утверждал, что на ней имеется длинная надпись. Что-то насчет дочери святого Петра. Я это запомнила, потому что сразу подумала: «Ну и чушь!» Никогда не слышала, что святой Петр был женат.

— Женат... — механически повторил Хосе. — Надпись на гробнице... Нет, нет. Не может быть! Если такая штука существовала, ее бы давно уничтожили. Альберт просто был фанатиком. Да еще и спятил.

— Но Энди-то не фанатик, — напомнила Джин. — Работа Альберта показалась ему настолько ценной, что он украл ее. Знаете, я не думаю, что теория Альберта такая уж ерунда. Ручаюсь, что он знал об этих святых девственницах больше, чем любой другой. Его одержимость даже помогала, он принимал на веру то, что другие считали легендой.

— Как Шлиман с «Илиадой», — согласился Хосе.

— Да, он часто сравнивал себя со Шлиманом, — подтвердила Дейна. — Он во всем разобрался в подробностях. Даже лазил в склеп под той церковью и нашел кусок какой-то плиты, которая соответствовала чьему-то описанию, сделанному еще в 1143 году. Словом, я не знаю, что он еще раскопал, но он был уверен, что гробница все еще там.

Хосе по-прежнему качал головой.

— А что, все может быть! — воскликнул Тед, и глаза у него заблестели, идея увлекла его. — Такое и раньше бывало. В средние века исчезло множество катакомб, и вновь их обнаружили только в наше время. Фантастика!

Дейна продолжала жалобно всхлипывать, утираясь платком Хосе.

— Ладно, хватит! Забудьте все это, — скомандовала Джин. Перегнувшись через стол, она похлопала Дейну по руке. — Не обращай на них внимания, Дейна. Майкл просто ломает комедию. Где этот несчастный Джузеппе? Нам всем хорошо бы еще по кофе.

Джузеппе, стоя в дверях, вытирал руки о фартук. Он обвел компанию взглядом и, будто впервые заметив, что они тоже относятся к роду человеческому, удостоил их вопросом:

— А где же остальные? Эти рыжие — девушка и парень? Что это вас сегодня не семеро, а только пятеро?

— Они сюда больше ходить не будут, — нарушил тишину Майкл. — А мы будем, Джузеппе. Мы все будем сюда наведываться. Пока мы еще здесь.