/ / Language: Русский / Genre:sf

МИР ПРИКЛЮЧЕНИЙ 1978. Ежегодный сборник фантастических и приключенческих повестей и рассказов

Еремей Парнов

Мир приключений: Сборник фантастических и приключенческих повестей и рассказов. / Оформл. Б. Маркевича. — Москва: Детская литература, 1978. — 592 стр.

МИР ПРИКЛЮЧЕНИЙ (1978)

СБОРНИК ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКИХ И ФАНТАСТИЧЕСКИХ ПОВЕСТЕЙ И РАССКАЗОВ

Еремей Парнов

ПАГОДА БЛАГОУХАНИЙ

Лето падения Парижа тысяча девятьсот сороковое было отмечено цветением миртов. В старинном вьетнамском месяцеслове на этот год сошлись знаки Металла и Дракона. Ему сопутствовала мужская стихия, которой противостоял мирт — цветок любви и смерти.

* * *

Фюмроля разбудил жестяной шелест цикад. Он испуганно встрепенулся, хотел вскочить, но тут же запутался в податливой марле антимоскитного полога. Казалось, все еще длится душный кошмар, заставивший его сбросить с себя льняную пижаму, ставшую такой же горячей и влажной, как измочаленные простыни, как эта враждебная подушка. Свою первую ночь в тропиках он провел ужасно.

Вставая, Фюмроль обнаружил на постели бутылку. Так ничего и не вспомнив, он глотнул из горлышка и принялся за утренний туалет. Когда выбритый и благоухающий одеколоном Фюмроль присел у чайного столика, ужасы прошедшей ночи представились в несколько смешном виде.

Во внутреннем дворике отеля кипела жизнь. Черноволосые миниатюрные женщины в черных шелковых брюках и светлых блузах таскали тюки с бельем, бой в малиновой ливрее спешил куда-то с утюгом, точил длинные ножи поваренок. И полным-полно было ребятишек, стройных девочек с любопытными глазами и полуголых мальчишек, которые смеялись даже тогда, когда падали и разбивали носы. Запах помоев, которые выплескивались прямо во двор, смешивался с тревожным чадом сандаловых воскурений и сладостным дыханием незнакомых цветов. Где-то там, за океаном, осталась униженная страна, которую заполнили колонны беженцев, пленительный пепельно-сизый город, чьи вечные мостовые искорежены стальными гусеницами черных танков и стонут под копытами чужих лошадей. Поскорее забыть обо всем, выбросить из сердца и памяти. Иначе дни, которые предстоит прожить под перламутровым небом Индокитая, станут для Фюмроля страшнее прошедшей ночи.

Он распаковал чемоданы и переоделся в белое. В тропиках к протоколу относятся весьма снисходительно, и он еще накануне решил, что не станет дожидаться, когда вернут из глажки парадный мундир. Повседневный френч с погонами и орденской планкой почти не измялся, и в нем смело можно было предстать перед генерал-губернатором.

Он сбежал вниз по широкой лестнице мимо пары фаянсовых слонов, которые несли на спинах вазы с диковинными растениями, и, насвистывая легкомысленную песенку, вошел в телефонную кабину. Вспыхнула красная лампочка.

— Соедините меня с резиденцией, — попросил Фюмроль, дождавшись вопроса оператора. Ему несколько раз пришлось назвать свое имя, прежде чем трубку взял личный адъютант генерала Катру.

— Майор Фюмроль? — с ленивым удивлением переспросил адъютант. — Из Парижа?

— К сожалению, из Виши, — не удержался Фюмроль. — Я прибыл в Ханой только вчера вечером.

— Да-да, знаю, мы ждали вас, майор… Сейчас я доложу его превосходительству.

В кабине сделалось душно Фюмроль вынул платок, отер мокрый лоб и ногой приоткрыл дверь. Из мраморного вестибюля повеяло искусственным ветром, но прохладней от этого не стало. Наконец послышался сухой, чуть надтреснутый голос Катру:

— Рад приветствовать вас в Индокитае, маркиз. Вы уж завтракали?

— Выпил чашку чая, мой генерал, — ответил Фюмроль, с сожалением прикрывая дверь.

— Вот и чудесно. Позавтракаем вместе. Через полчаса за вами заедет автомобиль.

Фюмроль поблагодарил и поспешно выскочил из кабины, сжимая в руке горячий платок. Проходя мимо зеркала, он обнаружил у себя на спине темное пятно. Недаром его предупреждали, что рубашку здесь придется менять чуть ли не каждый час.

В зале за столиками вдоль стен и перед деревянной стойкой бара уже сидело несколько офицеров: морской лейтенант, пожилой артиллерист, африканский стрелок, засунувший красный берет под погон, и несколько легионеров в малиновых эполетах. Взглянув на часы, он присел за ближайший столик.

Из-за колонн неслышно выскользнула девушка в кружевном передничке и наколке и вопросительно уставилась на него черными непроницаемыми глазами. Одни лишь губы раскрылись в дежурной улыбке. Мановением руки Фюмроль указал на соседний столик. Проводив девушку взглядом, он отметил, что она красива той непередаваемо тревожной, волнующей красотой, которой отмечена чуть ли не половина молоденьких женщин этой страны.

«Какое утонченное, какое умненькое личико», — подумал Фюмроль, искоса наблюдая за официанткой. Вытерев столик, она налила ему «Касси» и поставила мельхиоровый кувшинчик с колотым льдом. «Не пользуйтесь льдом, — опять вспомнилось чье-то наставление, — они наверняка делают его из некипяченой воды». Но беспечная лень уже проникла в сердце Фюмроля. Бестрепетной рукой он наклонил кувшинчик и разбавил анисовку талой водой. Тягучий ликер побелел, в стакане закружились слюдяные блестки выпавших кристаллов

— Вы надолго к нам, майор? — долетел до него вопрос.

Фюмроль медленно повернул голову. Морской лейтенант у стойки лениво поднял палец.

— Кто может знать? Надеюсь, не навсегда.

— Мы все надеялись на это, — усмехнулся моряк. — А с другой стороны, чего бога гневить? Сегодня здесь лучше, чем там… Вы давно с дорогой родины?

— Не прошло и месяца, — ответил Фюмроль. — Но даже за такой срок она ухитрилась сделаться еще меньше.

— Бесноватый Адольф режет нас, как страсбургский паштет, — вступил в разговор пожилой легионер с выгоревшими добела волосами. — Впрочем, прошу прощения. — Он прикрыл рот ладонью. — Молчу.

— Еще бы! — рассыпался неприятным смехом, но тут же закашлялся моряк. — Теперь боши — обожаемые союзнички… Здорово они загадили Париж?

— Не знаю, — покачал головой Фюмроль. — После перемирия я не был в оккупированной зоне. — Про себя он отметил, что люди здесь пока еще говорят откровенно. В Виши подобные разговоры велись шепотом.

— Но положение на месте вы должны знать? — нетерпеливо стукнул кулаком по стойке морской лейтенант. — Или это военная тайна, которую можно доверить только губернатору?

«Здесь все про всех известно, — подумал Фюмроль. — Как в деревне».

— Прошу прощения, господа. Это за мной, — сказал он, кивая на окно, за которым остановился раскрашенный маскировочными пятнами открытый «ситроен». Резко встал, подписал счет и, зажав под мышкой кепи с кокардой и шнуром штаб-офицера, направился к дверям, которые услужливо распахнул перед ним сухонький швейцар-тонкинец.

«Такое же умненькое лицо, словно вырезанное из потемневшей кости, и та же непроницаемая тайна в глазах», — подумал Фюмроль, переступая порог.

На миг его охватило предчувствие какого-то необыкновенного озарения, когда с вещей и явлений разом спадает покрывающая их мишура и все становится отчетливым и простым, как в детстве. Но неприятный истерический смех за спиной прогнал иллюзию.

— Привет папаше Жоржу! — выкрикнул моряк. (Зазвенело разбитое стекло.) — Он уже сидит на чемоданах.

Фюмроль вышел, не оглядываясь. Он не слышал, как товарищи урезонили подвыпившего лейтенанта, и только в машине сообразил, что «папаша Жорж» не кто иной, как Жорж Альбер Жульен Катру, генерал-губернатор Французского Индокитая.

«Сидит на чемоданах»! И это тоже известно…

Европейские кварталы поразили Фюмроля безлюдьем, тишиной и обилием цветущих деревьев. Лишь однажды, когда машина выехала на перекресток, перед ним открылась манящая сутолока туземной улицы с ее магазинчиками и фруктовыми лавками в нижнем этаже, столпотворением велорикш, пестротой зонтов и бумажных фонариков.

Они проехали вдоль мутно-зеленого, как нефрит, озера, посреди которого виднелся остров с многоярусной пагодой. Женщины стирали белье, мальчишки удили рыбу. Звенел, покачиваясь на поворотах, обвешанный людьми трамвай. В зарослях ив пряталась еще одна пагода с чешуйчатой крышей, на гребне которой колючие драконы целовали солнечный круг. Фюмролю показались до странности знакомыми и эти извилистые чудовища на крыше, и горбатые мостики над темной водой, и скрюченные шелковистые ивы. Промелькнули миртовые кусты, белые ворота, которые стерегли причудливые воины и неестественно желтые тигры, блеснуло загадочное золото иероглифов на красном лаке. Где, в каком заколдованном сне он мог видеть все это?

«Ситроен» остановился перед высоким забором. Проверив документы, сержант военной полиции вернулся в будку и включил рубильник. Створки ворот стали медленно раскрываться. Шурша по влажному гравию, машина въехала под навес. Дворецкий в жемчужно-сером камзоле и парике с буклями мельком взглянул на визитную карточку и, взмахнув жезлом, торжественно провозгласил:

— Майор Валери-Гастон маркиз де Фюмроль!

Только гулкое эхо было ему ответом.

Губернатор принял гостя в домашней куртке, расшитой брандебурами, и сразу же провел в личные апартаменты, где в отделанной мореным дубом столовой резко белел накрытый на две персоны стол.

— Я забыл спросить о ваших вкусах, — улыбнулся генерал, разворачивая салфетку. — На всякий случай мой повар приготовил пулярку по-бресски и несколько сравнительно безопасных туземных блюд. Вы хорошо переносите острое?

— Вполне, — наклонил голову Фюмроль, опуская портфель у своего кресла. — Благодарю вас, мой генерал. — Он ответил несколько принужденной улыбкой. — Пусть мои вкусы вас не смущают. Я не страдаю гастрономическим консерватизмом.

— Хорошо сказано! — потер пухлые ручки Катру и вдруг сверкнул на гостя хитрым, понимающим глазом. — Я все знаю, маркиз… — Он отпил глоток минеральной воды и постучал по бокалу тщательно подпиленным ногтем. — Как видите, и к нам доходит «виши».

Фюмроль позволил себе вежливо поднять брови. Двусмысленная шутка генерала в равной степени намекала и на поставки минеральной воды, которые, очевидно, не могла прервать даже проигранная война, и на новые веяния в политике маршала Петэна.

— Вы уже три недели в пути, — как ни в чем не бывало продолжал Катру, — и очень торопитесь, потому что в портфеле у вас важные бумаги. Но что они значат, если в душе безверие и тоска? К тому же вы скверно выспались, — заметил он, пряча улыбку. — И, видимо, еще не научились уничтожать москитов под сеткой.

— От вас ничто не укроется, мой генерал. — Фюмроль принял более свободную позу.

— Да-да, чувствуйте себя как дома, милый маркиз. — Катру покровительственно кивнул. — И не судите меня строго за болтовню. Дела подождут. Нам некуда торопиться, потому что наш поезд давно ушел. Мы знаем друг друга достаточно давно и можем позволить себе несколько минут откровенности. Тем более, что хорошая еда располагает к остроумной беседе. — Он позвонил в серебряный колокольчик. — И вообще, гостя принято прежде всего накормить. Вы же порядком проголодались.

— Я бы этого не сказал.

— Пустое, мой друг. Золотистый чай, который вы, наверное, отведали, встав ото сна, очень способствует выделению желудочного сока. Меня не проведешь.

— Сдаюсь, ваше превосходительство. — В знак капитуляции Фюмроль выдернул из кольца салфетку.

— Что ж, мой друг, вы лишь следуете примеру пославшего вас правительства, — нарочито кротко проворковал Катру и, подняв голову, оглядел Фюмроля тяжелым изучающим взглядом.

— Не совсем так, мой генерал, — трудно сглатывая комок в горле, криво усмехнулся майор. — Идея направить к вам уполномоченного по связи с японской стороной была выдвинута еще при правительстве господина Рейно, так что, с известной натяжкой, меня можно рассматривать как посланца сражающейся Франции, хотя и запоздавшего. В день подписания капитуляции в Компьенском лесу я болтался где-то между Сардинией и Суэцем… Извините, мой генерал.

Пожилой тонкинец в белых перчатках и безукоризненном смокинге бережно вкатил столик, уставленный всевозможными кушаньями.

— Не слишком ли обильно для завтрака? — поинтересовался Фюмроль, жадно вдыхая пряные запахи незнакомых блюд.

— Привыкайте к тропикам, мой дорогой. Днем вам будет не до еды. В жару спасает только зеленый чай. Сто раз успеете проголодаться, пока на землю снизойдет вечерняя прохлада… Лично я предпочитаю начинать день с фо — крепкого и острого мясного супа с рисовой лапшой. Это настоящая зарядка!.. Что будете пить, маркиз?

— Полностью полагаюсь на ваш вкус.

— Тогда «Мутон Ротшильд», Тхуан, — распорядился генерал. — Комон, — поблагодарил он по-вьетнамски повара. — Можешь идти, Тхуан. Нет, постой! — Он повелительно щелкнул пальцами и указал на радиоприемник, стоявший на низком столике в окружении фарфоровых старичков с шишковатыми головами.

Перед тем как уйти, Тхуан поймал какую-то китайскую станцию и повернул колесико на полную мощность.

— Привыкайте, — снисходительно пояснил Катру. — Иначе здесь нельзя. Как говорится, даже стены имеют уши. Подслушивают все поголовно: японцы, немцы, голландцы, китайцы. Ну, как вам показалась пулярка?

— Превосходно! — чистосердечно похвалил Фюмроль. — Лучше, чем у Максима.

— Не сомневаюсь! Моему Тхуану цены нет. В Париже он мог бы хорошо зарабатывать.

— Надеюсь, он не знает об этом? — пошутил Фюмроль.

— Я твержу ему о прелестях заморской родины чуть ли не ежедневно.

— Катру рассмеялся. — Только он никуда не поедет. У туземцев, знаете ли, необычайно развито чувство патриотизма. Слишком, я бы даже сказал, развито, гипертрофированно. Европейцу этого не понять. Такова специфика этой проклятой страны. — Он помрачнел и замолчал. Потом закончил, вздохнув: — Меня Тхуан, кажется, любит почти так же сильно, как и свою родину.

— Вас это не радует?

— Я о другом, маркиз, — генерал раздраженно отбросил вилку. — Просто мы катимся в пропасть. Все ускользает из рук: Франция, Париж, проклятый и трижды благословенный Индокитай. Ничто уже не имеет смысла и не стоит усилий. Вы не согласны?

— В принципе вы правы, мой генерал, — деликатно понизил голос Фюмроль. — Но человеку свойственно надеяться на лучшее. Пока живешь, надеешься…

— В вас говорит молодость, — горько усмехнулся Катру, — неистребимая и слепая сила. А со мной все кончено, маркиз, — еле слышно выдохнул он и бессильно опустил руки.

Гремела странная музыка, отрывистый мужской голос выкрикивал речитативом слова на незнакомом языке. Надсадно гудел кондиционер, овевая затененную комнату благодатной прохладой. Фюмроль сделал вид, что всецело поглощен жареными креветками.

— Уже известен мой преемник, маркиз?

— Простите, ваше превосходительство?…

— Мой молодой друг, здесь все только о том и говорят. Да и может ли быть иначе! В Виши никогда не простят мне голлистских симпатий, и если не сам маршал, то адмирал Дарлан уже подыскал более подходящую кандидатуру. Из чисто человеческой суетности мне хочется знать, кто он. Только не пытайтесь меня уверить, что в Париже об этом не было речи. В высшем колониальном совете, на Кэ д'Орсэ.

— Но Парижа нет, сударь, — прервал генерала Фюмроль.

До боли отчетливо вспомнился день исхода, когда солнце, похожее на лунный диск, неслось в жирных клубах горящей нефти и лохмотья копоти засыпали мосты. Свой старенький «пежо» они с Колет бросили прямо на дороге. Ни за какие деньги нельзя было купить бензин. Пошли куда глаза глядят и с толпой беженцев добрели до Жанвиля. Что искали они в этом жалком, запруженном людьми городишке, где их ждала лишь холодная ночь в придорожном поле? Странно, но он почти ничего не помнит. Даже лицо Колет с трудом удается извлечь из темноты. Как медленно, как непокорно возникает целостный образ.

Сквозь крики и плач, сквозь гул самолетов в ночном небе, озаряемом лихорадочным лучом прожектора, до него донеслась непонятная, разорванная на слоги речь и звон гонгов.

Угрожающе зеленел огонек приемника. Чьи-то темные с искалеченными ногтями руки водрузили на белую скатерть блюдо с сырами.

— Нет Парижа, — повторил Фюмроль, поежившись, словно в ознобе, и отчужденно сказал: — В Бордо или уже в Виши я встретил Мориса Палеолога. Если я не ошибаюсь, он говорил мне о Жане Деку.

— Так я и думал! — Катру раздраженно снял салфетку. — Адмирал Деку! Ну, разумеется, прихвостень Дарлана. Из той же шайки капитулянтов. — Он оживился, словно испытал внезапное облегчение, и заговорил совершенно свободно, не прибегая к двусмысленностям и недомолвкам: — Я стыжусь надевать генеральский мундир. Немцы положили нас на обе лопатки за какие-нибудь полтора месяца. Позиционная война, разумеется, не в счет. Для меня исход кампании стал ясен уже через две недели. Когда противник совершил прорыв у Седана и вышел к Ла-Маншу, все было кончено. Подумать только: дважды за последние семьдесят лет судьба Франции решалась в одном и том же месте.

— Я тоже думал об этом роковом совпадении, мой генерал. После Седана семидесятого года была создана третья республика, после Седана нынешнего ее умертвили.

— Да, сударь, комедия сыграна… А жаль!

— Сыграна ли, ваше превосходительство? — Фюмроль смочил пальцы в полоскательнице. — У нас еще осталась Северная Африка, которая на протяжении десятилетий была основным центром империи. Мы держим в руках Мадагаскар, обширные территории в Южной Америке, Сирию и Ливан, весь Индокитай с его рисом и минеральными ресурсами.

— Не знаю, как обстоят дела в Алжире или Тунисе, но Индокитай нам долго не удержать. Вы это знаете не хуже меня. В противном случае я бы не имел удовольствия принимать вас здесь, в Ханое. — Катру предупредительно раскрыл ящичек с манильскими сигарами. — Прежде чем мы пройдем в кабинет и займемся делами, — на его лице мелькнула пренебрежительная улыбка, — расскажите мне немного о подоплеке вашей миссии. Почему именно вас отправили за океан?

— Про пощечину, которую получил Лаваль, знаете?

— Мы здесь как на краю вселенной, — уклонился от ответа Катру. — Расскажите.

— Когда мы с женой добрались наконец до Тура, судьба Парижа была уже решена, крепко пахло предательством. О капитуляции говорили совершенно открыто. Один из министров, с которым я столкнулся на пороге мэрии, признался, что новый главнокомандующий Максим Вейган считает наше положение безнадежным. Его предложение о перемирии с немцами одобрили оба заместителя премьера — маршал и Камиль Шотан.

Капитулянтские настроения прочно угнездились среди высших офицеров, правительственных чиновников и дипломатов, заполнивших в те дни не только все кафе и гостиницы Тура, но даже старые замки на Луаре.

Пьер Лаваль не скрывал злорадства. Я как раз сидел в том самом кафе, где он произнес импровизированную речь перед господами с Кэ д'Орсэ. Он говорил, что всегда стоял за соглашение с Германией и Италией. Францию, видите ли, погубили безумная пробританская политика и авансы, которые давались Советам. «Если бы послушались меня, — закончил он, — Франция была бы теперь счастливой страной, наслаждавшейся благами мира». Рядом со мной сидел отец моего однополчанина, этого парня сбили в том же воздушном бою, что и меня. Старик спокойно встал, подошел к оратору и вежливо осведомился: «Господин Лаваль?» Никто и глазом не успел моргнуть, как он отвесил бывшему премьеру полновесную оплеуху.

— Это как-то отразилось на вашей судьбе?

— Возможно. Инцидент привлек всеобщее внимание, и, когда японский посол потребовал встречи с премьером, кто-то из чиновников вспомнил, что видел в кафе меня.

— И вы взяли на себя роль переводчика?

— Разумеется. Японцы, как вы знаете, оказали сильный нажим, и было решено, не откладывая, послать в Ханой человека для связи. Я просто вовремя подвернулся под руку. Случай.

— Действительно, случай, — покачал головой Катру. — Где ваша супруга?

— Она сейчас в Виши. Ждет ребенка.

— А вы, получается, так и не доехали до нашей последней столицы?

— В тот день, когда национальное собрание размещалось в здании тамошнего казино, я сел на пароход в Марселе, — холодно отчеканил майор. — Вы удовлетворены, мой генерал?

Фюмролю показалось, что Катру чем-то разочарован. Возможно, он надеялся хоть одним глазком заглянуть в лабиринты политических интриг «новой Франции», запутанных и противоречивых. Случайность, выдвинувшая Фюмроля на важный дипломатический пост, случайность, предопределенная царившей в верхах атмосферой безответственности и неразберихи, не могла приоткрыть закулисной раскладки.

Неслышно вошел Тхуан и, все так же благодушно ворча, смахнул со стола крошки щеткой из куриных перьев, переменил холодную воду в стаканах и, склонившись к приемнику, издававшему прерываемый морзянкой треск, настроил его на другую волну.

— Вы видели Черчилля? — спросил Катру.

— Я находился в здании мэрии, когда он вместе с Галифаксом и Бивербруком прибыл для беседы с Рейно и Вейганом. Обе стороны знали, что встречаются как союзники, быть может, в последний раз. Об операциях на континенте не было и речи. Англичан интересовало только одно: будет ли Франция продолжать войну в Африке. Как-никак у нас еще оставались обширные территории с семидесятимиллионным населением и непобежденный флот.

— Не все потеряно, как вы только что сказали? — задумчиво протянул Катру. — Один из моих сыновей сейчас в Лондоне, и я приветствую его решение сражаться. Не стану спрашивать о вашем личном отношении к генералу де Голлю, маркиз. В нынешних обстоятельствах это было бы нетактично.

Фюмроль промолчал. Нащупав ногой портфель, он стал следить за ящерицей на потолке, которая то надолго замирала, то, рванувшись вперед, ловко хватала зазевавшуюся мошку. Даже приемник не мог заглушить ее чмоканье, так похожее на ликующий смех.

— Не угодно ли пройти в кабинет, майор? — пригласил Катру, вставая, и, обернувшись к повару, бросил: — Проводи господина, Тхуан.

Кабинет генерал-губернатора напоминал контору преуспевающего адвоката. В застекленных шкафах палисандрового дерева вперемежку с книгами стояли фарфоровые вазы, курильницы из потемневшей бронзы и многорукие божки. Окинув скучающим взглядом низкие резные столики с перламутровой инкрустацией и гипсовый бюст Марианны, олицетворяющей Францию, он остановился перед крупномасштабной картой, на которой были эффектно представлены все входящие в Индокитайский союз территории: Тонкин, Аннам, Кохинхина, Лаос, Камбоджа и арендованная у Китая Гуанчжоу-вань.

«Какая большая страна, — невольно пронеслось в голове. — Даже подумать смешно о том, что ее судьба будет зависеть от ничтожеств, заседающих в кабинетах, где еще недавно играли в рулетку. Бред!» А ведь еще вчера он верил в это. Неужели одной бессонной ночи и беглого взгляда из автомобиля на ханойские улицы оказалось достаточно для такого переворота? Что заставляет его сегодня думать совершенно иначе, чем вчера?

Фюмроль нашел на карте китайский остров Хайнань, оккупированный недавно японцами. Это был ключ к Тонкинскому заливу, к Хайфону и дороге на Ханой, к Халонгу и угольным разработкам Хонгая. Не понимать это мог только слепец. Он прибыл сюда, чтобы отдать эту землю пядь за пядью, уступая все новым и новым требованиям коварного, сознающего свою силу врага. Чем же тогда он отличается от тех заигравшихся марионеток, которые вот так же, пядь за пядью, рвали родину на куски? Катру может умыть руки. Он выходит из игры, не запятнав свое имя позором. И ведь не случайно он завел разговор о де Голле. В самом деле, почему боевой офицер Валери де Фюмроль не сбежал с корабля в первом попавшемся порту, чтобы пробраться в Англию? Почему он покорно готовился таскать каштаны из огня для людей, которые достойны презрения?

Вошел Катру в белом генеральском френче, на котором капелькой крови алела розетка офицера Почетного легиона. С первых же слов дал понять, что намерен держаться официально.

— Пакет при вас? — спросил он, повернув ручку приемника.

— Прошу, мой генерал. — Фюмроль поспешно достал из портфеля голубой конверт с черным грифом особой секретности.

Катру распахнул дверцу вделанного в стенку сейфа и, не глядя, бросил пакет на стальную полку.

— Садитесь. — Катру указал на стол. — Вы в курсе наших проблем?

— Только в самых общих чертах, — честно признался Фюмроль. — У меня не было ни времени, ни возможности подготовиться. К счастью, на пароходе нашелся индокитайский выпуск «Дальневосточного экономического обозрения», и я мог узнать, чем колония Кохинхина отличается от протекторатов Аннам и Тонкин.

— М-да, не слишком много. — Катру принужденно улыбнулся. — Впрочем, иного я и не ожидал. Люди, которые приезжали к нам в лучшие времена, тоже знали не больше вашего. Я пригласил господина Жаламбе, нашего специалиста по подрывным организациям, чтобы он помог вам поскорее войти в колею. Кстати, он же посоветует, где подыскать подходящее жилье. Рекомендую снять особняк. У нас это не дорого.

— Отлично, я не стеснен в средствах, — почувствовав скрытый вопрос, ответил Фюмроль.

— Тогда вам лучше всего подойдет дом напротив знаменитой пагоды Мот-Кот — на одном столбе. При доме гараж и прелестный садик. Чиновник, который жил там… — генерал на секунду замялся, — одним словом, недавно выехал. А вот и наш Жаламбе! — поднялся он навстречу унылому господину с печальными глазами и необыкновенно крупным носом.

— Знакомьтесь: майор де Фюмроль.

Жаламбе вяло пожал протянутую руку и тотчас же принялся ковырять во рту бамбуковой зубочисткой.

— Что нового? — осведомился Катру.

— А что у нас может быть нового? — пожал плечами специалист по подрывным организациям. — Ночью хлопнули одного АБ на улице Рыбных шашлыков. Вот и все новости. — Он зевнул и безучастно уставился в окно, к которому приникла ярко-зеленая лягушка с оранжевым брюшком и лапками.

— Подслушивает, — пошутил Катру, проследив за взглядом Жаламбе.

— В ресторане Бо-Хо один китаец тоже пытался подслушивать, так его живо расчленили, — откликнулся Жаламбе. — Голову потом в Западном озере выловили.

— Вы же знаете, что я приемлю ваш юмор лишь в гомеопатических дозах, — поморщился Катру. — И вообще, показали бы вы нашему гостю город, а?

Фюмроль с готовностью поднялся.

— Часик можно покататься, — не отрывая глаз от окна, бросил Жаламбе. — Потом такая жарища ударит, что хоть в петлю.

— Вот и превосходно, — поспешно заключил Катру.

— По-моему, нас просто выпроводили, — заметил Фюмроль уже в саду, осторожно касаясь зазубренного меча юкки. — Ваша? — кивнул он на роскошную «испано-сюизу», небрежно брошенную возле высокой папайи.

— После одиннадцати уже не работается, — сказал Жаламбе, включая стартер. — Мозги растекаются… Ты в «Метрополе» остановился?

— Прогулка разве отменяется?

— Наглядишься еще. — Жаламбе выплюнул зубочистку и на полном газу выехал из ворот. — Ничего хорошего нет в этом городишке. Прокатимся ночью — будет повеселее.

— А как же дом?

— И дом от тебя никуда не убежит. Главное — не торопиться. Усвой эту истину с первого дня, и все пойдет хорошо… Какой дом тебе нужен?

— Генерал говорил, что напротив какой-то пагоды сдается особняк с гаражом и садом.

— Ах, этот… Тем более не стоит спешить. Прежний жилец этого не понимал и очутился в Красной реке.

— То есть как это? — не сразу понял Фюмроль.

— Очень просто: утопили. Может, красные, может, буддисты, а скорее всего, японцы.

— Но почему?

— Мешал, значит. — Жаламбе мрачно сплюнул.

«Это какой-то сумасшедший», — решил Фюмроль.

— А что это за АБ, которого тоже убили? — спросил он через некоторое время. — Вы только что говорили об этом у генерала?

— Антибольшевистский элемент, приятель. Из местных…

* * *

Наступил сезон дождей. Скрылся за хмурой пеленой облаков синий горный хребет, тянущийся вдоль главной дороги с севера на юг и потому именуемый Долгим. Поздние муссоны дохнули электрическим привкусом гроз, йодистой горечью гниющих по берегам водорослей. На свет жилья выползли жабы, в оконца бамбуковых домиков застучали тяжелые бронзовые жуки, закружились вокруг керосиновых ламп ночные бабочки и летучие муравьи, с треском опаляя прозрачные крылышки. Шуршало и хлюпало в каждой щели. Невыразимой тревогой тянуло из леса, переливающегося холодными огоньками грибов и гнилушек, мигающего вспышками светляков. Жадное нетерпение, и ужас, и радость, и боль различались теперь в шорохах леса. Исчезли муравьи, чьи величественные переселения истребительнее пожаров, глубоко в землю ушли термиты, и крабы, отливающие тусклой радугой пролитого бензина, забились в норы, затянутые волоконцами цепких корней. Только комары пуще прежнего плодились в переполненных водой чашках, подвешенных к стволам иссеченных кольцевыми надрезами гевей. Тонкой беленькой пленкой застывал латекс на дне. Кому ведома конечная цель грандиозного превращения белой капельки латекса в протекторы военных грузовиков, водолазные костюмы, прокладки для бомбовозов, подводных лодок и танков? Еще не исполнились сроки. Еще не раз сезон дождей сменится радостным праздником урожая, прежде чем в год Деревянной Курицы буйвол владыки ада растопчет два миллиона сердец.

Но настоящий ливень ударит внезапно. Все потонет в едином потоке, шипящем, как паровозный пар. Облегченно и жадно вздохнут трясины. Горные джунгли оглушит рев водопадов и грохот обвалов Теперь лишь бы выдержала кровля из рисовой соломы или пальмового листа да не обрушилась дамба, защищающая самое прекрасное творение человека — рисовое поле.

В этот год Металлического Дракона реки Черная, Светлая и Тахо остались в своих руслах, зато Красная и Дуонг, огибающие Ханой, набухли в половодье и вышли из берегов. Когда солнце поднялось в обновленном безоблачном небе, люди не узнали родных мест. Речное русло и бескрайние нивы за ним превратились в сплошное, нестерпимо сверкающее синее зеркало. Ртутными ручейками казались дорожки и тропы, сходящиеся у моста Лонгбьен. Мужчины и женщины в шляпах нон спешат на рынок. Здесь не ждут, пока схлынет вода и подсохнет красная, как томатная паста, глина. И в дождь, и в жару летят по шоссе, над которым смыкаются ветви акаций, крытые брезентом грузовики, обдавая фонтанами брызг бесконечную вереницу арб, запряженных буйволами, или велосипедов, на которых ухитрялись уместиться целые семьи.

Отдельные картинки сменяют друг друга или творятся одновременно, подчиняясь неизменному циклу урожая, повинуясь вращению колеса судеб. Вот терраса окрасилась самой чистой и самой ликующей зеленью рисовых всходов, и муаровым узором рябит меж ними вода. Тут же рядом — во времени или в пространстве — бородатый с загнутыми за спину рогами буйвол топчет сухую полову, а деревянный плуг за ним взрезает жирную борозду.

Зверем умным и добрым зовут здесь буйвола. В загробном царстве он служит богу смерти, в подлунном мире равнодушно месит жидкую грязь, а голый мальчик у него на спине играет на бамбуковой флейте. Придет день, если еще не пришел, и тот же мальчик закинет сетку на залитое поле, чтобы наловить пресноводных креветок для соуса к клубням ку маи, которые тушат с пахучими листьями таубай. Но людям, которые пришли из далекой заморской страны и понастроили серые доты на скрещениях дорог, у мостов, переправ, незнакома еда бедняков и неведом священный смысл многообразия и единства. Пришедшим с оружием не дано увидеть единение многоликого. Оттого и путь рисового зерна, путь смерти и возрождения, скрыт от их глаз. Они знают лишь конечный результат: корзины, полные зеленого падди, и тугие мешки, которые быстроногие кули сгружают в черные трюмы судов. Но разве на весовой платформе кончается путь зерна? Разве числа на фондовой бирже или индексы Доу-Джонса могут стать итогом священной мистерии? Не знает конца и начала колесо прялки. Став человеческой плотью, рисовое зерно вновь будет причастно к злу и добру, к великому круговороту жизни, к приливу и отливу ее.

Когда у крестьянина иссякают последние запасы, он все надежды возлагает на ближайший урожай: первый, который собирают в пятом лунном месяце, или второй, чье время приходится на благодатный десятый.

В год Железного Дракона обильный разлив Красной обещал щедрую жатву. Перед закатом, когда золотые полосы легли на воду, было ясно видно, что вороны неподвижно сидят на мокро блестящих спинах буйволов. А еще появилось множество цапель, потому что рыба из реки пошла на поля, где ее легче поймать. Это тоже считалось хорошим предзнаменованием. Старый Чыонг Тхань Вем, залюбовавшись застывшей на одной ноге птицей, сказал:

— Вода в реке — рис на рынке.

Как и всякий бедняк, он радовался счастливым приметам сытого полугодия. Лично ему половодье сулило одни заботы. Его сампан с драконьими глазами на носу и счастливыми иероглифами по бортам и так уже слишком долго простоял на приколе. А теперь еще приходится ждать, пока спадет вода. Плыть по реке, у которой нет берегов, — чистейшее безумие. Нет, старый Вем не спешит распустить перепончатый, как крыло нетопыря, парус. Он слишком плохо знает Красную реку, чтобы рисковать сампаном, который дает ему не только дневную чашку риса, но и крышу над головой. Другого дома у них с внучкой нет и не будет. Они принадлежат к загадочному племени бродяг, которые родились и умрут на воде.

У них есть свои города и плавучие рынки, куда сплываются тысячи сампанов и джонок, десятки тысяч лодок с гребцом на носу или на корме.

Шестилетний сын его Хоан рос здоровяком, а старшая дочка, красавица Суан, родила внучку, обещавшую стать столь же красивой. Потом Суан умерла от оспы, а жену Ло Тхи Динг, которую он взял из племени кхонтаев, смыло с палубы в тайфун. Когда же люди с Запада забрали в армию сына и услали его за океан на войну, Вем остался с внучкой вдвоем. Всем сердцем привязался он к внучке Хоанг Тхи Кхюе. В шесть лет на нее уже стали заглядываться люди, а монах, одиноко живущий в лесной пагоде за рекой, сказал, что такие удлиненные личики и крохотные ножки бывают только у тайских принцесс. Монах подарил ей амулет — тигровый коготь с письменами и даосским знаком триединства, заключенного в круг.

На следующий год отца Хоанг, который служил на угольных разработках в Хангае, арестовали и увезли в страшную тюрьму на остров Пулокондор. С того дня Вем впервые понял, что значит бояться. Это было тоскливое, ни с чем не сравнимое по глубине предчувствие неизбежной потери. «Лучше умереть вместе со всеми, чем жить одному», — сказал он себе и стал брать внучку с собой на охоту. Постоянный страх за нее со временем не проходил, а лишь становился острее. А когда китаец, скупавший у Вема змей, растолковал ему смысл иероглифов на когте, старик окончательно уверился в правильности своей бесхитростной жизни, несмотря на все ее потери и боль. «Страх потерь — преходящее счастье» — так читались письмена. Милая девочка, Белый нефрит…

С тех пор как созрел скороспелый рис трех лун, из которого плетут самые красивые шляпы с картинкой, видимой на просвет, Вем и Белый нефрит жили на одном месте. В узком, защищенном от тайфунов заливчике мирно стоял их сампан среди таких же стареньких лодок с глазами дракона. Когда по Красной проносился патрульный катер или быстрая канонерка, маленькая деревня начинала тихо покачиваться под переплеск воды. Скрипели мостики, перекинутые от сампана к сампану, колыхался зеленый покров водорослей. В плавучем поселке есть свои улицы и переулки, крохотный ресторанчик и даже парикмахерская. Скиталец Вем уверен, что в заливе живется не хуже, чем в городе. Полиция беспокоит не часто, а тэи и вовсе не суются в такие места. Все близко, все под рукой. Не надо стоять в очереди у водоразборной колонки — достаточно забросить на веревке ведро. Утром приплывет продавец риса, к вечеру завернет на своем челноке торговец лапшой. А если понадобится образок Будды или кончатся ароматные красные палочки, Вем может сходить в пагоду на горе, где растет священное дерево дай с белыми цветами. Они пахнут прозрачной горечью, навевающей успокоение и печаль. Новый бонза растолковал Вему смысл надписи, высеченной на черной плите, которую поддерживает бессмертная черепаха. «Человек сам должен суметь разбудить в себе мужество. Иначе оно не придет к нему никогда», — сказал монах и повел Вема к алтарю, на котором стоял Будда-мальчик. С бессмертной, все понимающей улыбкой он одной рукой показывал на землю, другой — на небо. Монах объяснил: «Ни обитатели неба, ни животные, которые не способны оторваться от низменных забот, не могут найти истину. Только человек! Он один соединяет землю и небо». — «А что есть истина?» — спросил Вем. «Ее надо обрести самому», — ответил бонза. А когда Вем вновь пришел в пагоду, монах поведал ему о подвиге Нгуэна Хюэ, поднявшего восстание тэйшонов. Конечно, Вем и раньше слышал эти священные для каждого вьетнамца имена, как знал он про сестер Чынг, про рыбака Ле Лоя, чей меч и ныне хранит озерная черепаха. Но впервые довелось ему услышать, что легендарные герои, которые на протяжении веков спасали страну от захватчиков с севера, не только совершили подвиги, но и обрели истину. «Каждый из них нашел ее сам, — закончил монах. — Но она оказалась общей для всех. — И, помолчав, добавил: — Родина — вот единственная истина».

В дыму курений улыбался позолоченный мальчик, а бронзовые цапли на черепахах, как символ счастья и вечности, стояли перед алтарем. С того дня бонза больше не говорил с Вемом об учении Будды. Он показал ему карту Вьетнама: «Это родина. Вверху плодородная дельта Красной реки, на юге — мощное разветвление Меконга. Не правда ли, похоже на две корзины, наполненные рисом десятого месяца? А вот и „гань“ — бамбуковое коромысло, на котором они висят. Это долгий хребет Лонгшона. Но меч чужеземцев отсек корзины от коромысла. Для меня, вьетнамца, Кохинхина — другая страна. Я не смею поехать в Сайгон без разрешения чужеземцев. А в Далате сидит император-марионетка, которого французы привезли из Парижа и вертят им как хотят. Разве такими были наши древние императоры? Изображение Бао Дая никогда не поставят в поминальном храме. Народ вычеркнет его из своей памяти». — «Рассказывают, что он прошел выучку у тэев?» — робко осведомился Вем. «Всякое учение достойно, — ответил бонза. — И тэи — такие же люди, как все. Не в том их вина, что они с запада. А в том, что завоеватели. Захватчики, которые столько раз вторгались к нам с севера, разве были лучше? Запомни, Вем, что люди, которые говорят о белой коже, — или очень глупые, или враги. Нашей родине грозит новая беда, на этот раз с востока. Когда я слышу шепот о том, что вся буддистская Азия должна собраться под одной крышей, мне мерещатся убийцы, которые под чужой личиной стремятся проникнуть в дом, чтобы, когда все уснут, перерезать хозяину горло».

Вем неторопливо потягивает крутой дым черного лаосского табака, и в бамбуковом кальяне хрипло рокочет вода. Он смотрит на крестьян, которые по колено в воде трудятся на рисовом поле, и размышляет о судьбе человека. Дано ли ему вкусить плоды труда своего? Вем знает, что пришло время жесточайших тайфунов. Поэтому как бы ни был обилен разлив и благоприятны приметы, никто не может сказать, каков будет урожай десятого месяца.

Но о чем бы ни подумал сегодня старый Вем, он постоянно возвращается мыслью к монаху из пагоды на горе. Да и чему тут удивляться, если этот самый монах находится сейчас на сампане? Пока Вем покуривает на свежем воздухе, а внучка стирает на мостках праздничную блузу, монах сидит внизу за чашкой чая, беседуя с приятелями. Вем, конечно, догадывается, о чем говорят в тесной, разделенной висячими циновками каюте. Не впервой принимает он у себя ученого гостя. Высокая честь! И его городских друзей он тоже уже хорошо знает. Один из них студент, другой — монтер из «Сентраль Электрик». Он сам так сказал. Вем знает правила вежливости. Потому и сидит на корме, что не хочет мешать умным людям обсуждать их важные дела. Так оно спокойнее. И чужой врасплох не застанет, если забредет ненароком на старый сампан.

Прохладой и миром дышат вечерние дали. Над мачтой, на которой бессильно повис выцветший буддийский флажок, уже чертит стремительные фигуры летучая мышь. В свайных домиках у берега горят золотые звездочки. Такая же крохотная керосиновая лампочка теплится перед Вемом. Света она почти не дает, зато радует сердце и отгоняет демонов ночи. Над ней приятно согреть кусок сушеной каракатицы или просто прикурить сигарету.

— А почему бы вам, дедушка, не послушать городские новости? — спросил, улыбаясь, монтер, выглянув из люка. — Они и вас касаются.

— Кому нужен неграмотный старик? — махнул рукой Вем. — Не хочется вас стеснять.

— Вы нам совсем не помешаете, — все так же с улыбкой, но настойчиво возразил парень. — Белый нефрит, — позвал он негромко. — Можно вас на минуту?

Девушка с готовностью поспешила на зов. Даже про белье забыла. Но на полдороге спохватилась и вернулась назад. Так, с тазом на голове, стройная и смеющаяся, она взошла на сампан. Белый с горьким дыханием цветок был приколот к ее волосам. «И впрямь как тайская царевна», — залюбовался старик.

— Вы звали меня, братец Дык?

— Побудьте, пожалуйста, тут, наверху, прекрасная Хоанг Тхи Кхюе, пока дедушка Вем будет пить чай.

«Они знают друг друга по имени, и он назвал ее прекрасной», — дрогнуло сердце у старого Вема. Но старик ничего не сказал и покорно спустился вслед за парнем в синей спецовке. Поклонившись гостям, он присел на циновку в самом темном углу, но монах жестом пригласил его подвинуться ближе. На низком столике горела лампа «летучая мышь», на глиняной подставке стояли жестяной чайник с носиком в виде дракона и крохотные старинные чашки. Вем доставал их только по торжественным случаям. В обычные дни они с внучкой пользовались половинками кокоса. Семена лотоса и приторно-сладкую массу в банановых листьях принесли гости.

Монах пришел в простой крестьянской одежде. Только по бритой голове можно было догадаться, что он посвятил себя богу. И еще глаза, увеличенные стеклами сильных очков, открывали самоуглубленное спокойствие ученого человека. Как хозяин и старший по возрасту, Вем, преодолевая смущение, наполнил чашки.

— Вы говорили, что отец девочки умер? — В доме Вема монах держал себя иначе, чем в пагоде. Иной становилась форма обращения к хозяину, менялся и весь стиль речи.

— Мы так решили с внучкой. С того дня, как его отправили на Пулокондор, от него не было вестей. Я справлялся в полицейском управлении, и мне сказали там, что он, наверное, умер.

Монах обменялся со студентом быстрым взглядом.

— Значит, полной уверенности у вас нет? — поинтересовался студент.

Вем только улыбнулся в ответ. Странный вопрос. В чем может быть полностью уверен человек на земле?

— Взгляните на эту карточку. — Студент вынул из бумажника пожелтевшую, в сетке трещин, фотографию.

Монтер услужливо придвинул лампу.

— Конечно, это он, — прошептал Вем, не выпуская из рук фотографию, на которой в полный рост был изображен крепкий мужчина с винтовкой в руках.

— Тогда мы можем поздравить вас с большой радостью! — хлопнул в ладоши студент.

— Разрешите сказать Белому нефриту! — нетерпеливо вскочил на ноги монтер.

— Погоди, Дык, — задержал его монах. — Лучше споткнуться ногой, чем языком. Пусть скажет папаша Вем. Неожиданная радость подобна слишком сильному солнцу. Девочку надо подготовить.

— Отдайте ей карточку, дедушка, — кивнул студент и положил на столик небольшой узелок. — Тут немного денег, товарищ Лыонг откладывал их по пиастру. Он просил вас купить Хоанг самый красивый наряд…

— Это и вправду большая радость! — Вем потрогал куцую седую бородку. — Не знаю, как вас благодарить. Значит, жив… И свободен. Как же это? — он беспомощно опустил задрожавшие руки.

— Ему помогли бежать с Пулокондора, — пояснил студент.

— А люди говорили, что оттуда не убежишь. — Он осуждающе покачал головой. — От дракона рождается дракон, от болтуна — болтун.

— Пулокондор и вправду страшное место, — сказал монах. — Но нет тюрем, из которых нельзя убежать.

— Значит, так, товарищи, — сказал студент, когда старик ушел. — Необходимо точно выяснить, что обещали японцам французы… А мы все гадаем: отзовут Катру или нет?

— Так люди говорят, — пожал плечами монтер Дык.

— «Люди»! — передразнил студент. — Факты нужны… Конечно, один губернатор вполне стоит другого. Катру — беспощадный и крутой человек, притом убежденный антикоммунист, но он не из тех, кто будет выслуживаться перед японцами. Поэтому его отставка, если это не выдумки, очень плохой признак.

— Не нам сожалеть о нем! — упрямо нахмурился Дык. — Не успел Даладье запретить компартию во Франции, как твой Катру позакрывал все наши газеты и клубы.

— Он такой же мой, как и твой, — спокойно возразил студент, пригладив рукой коротко подстриженные волосы. — Скажу даже больше. Власти начали наступление на демократические организации еще до начала войны в Европе, не дожидаясь директив. Только в одном Сайгоне закрыли четырнадцать газет.

— Тогда о чем разговор? — Дык раздраженно выплеснул остывший чай в таз. — Кто, как не Катру, подписал указ о конфискации всего имущества партии и профсоюзов? Пускай катится, пока цел!

— Не горячись, юноша, — подал голос монах. — Как ни жесток, как ни отвратителен империализм, откровенный фашизм много хуже. И если на смену администрации Катру придут люди из японского кэмпэйтай [1], для Вьетнама наступят поистине ужасные времена.

— Вот и я о том же! — Студент мимолетной улыбкой поблагодарил за поддержку. — Надо как можно скорее узнать о намерениях врага, чтобы попытаться сорвать возможную провокацию. Теперь ты наконец понял? — он обернулся к Дыку.

— Я-то понял, — вздохнул монтер. — Только что мы можем? Откуда силы найдем? Тысячи товарищей гниют в тюрьмах! Да и полиция совсем остервенела. Ты хоть знаешь, что в Ханое открыли четырнадцать новых участков? А принудительный набор в армию? На строительство дорог, аэродромов…

— Скажи, Дык, — монах одобряюще потрепал юношу по плечу, — больше ничего не удалось выяснить?

— Пока нет. — Дык огорченно закусил губу. — Никто, по-моему, ничего определенного не знает. Можно лишь гадать о том, с чем прибыл из метрополии этот офицер. Одно достоверно — он не фельдкурьер.

— Уже кое-что… — Монах убавил свет в лампе. — Необходимо все же выяснить, что это за птица. Простого майора во дворец не позовут. А теперь пора расходиться, друзья.

— Ты в город, Дык? — спросил, вставая, студент. — Пойдем вместе.

— Вместе? — замялся Дык. — Но я хотел помочь дедушке Вему…

— Тогда тебе действительно лучше задержаться, — предупредил недоуменный вопрос студента монах.

Один за другим поднялись они по скрипучему трапу и, простившись с хозяином, тихо сошли на берег.

— Вы плачете, Белый нефрит? — тихо спросил Дык, когда рубашка студента, мелькнув голубоватым отблеском, исчезла за поворотом дороги.

— Отдайте мне ваш цветок. Расстаньтесь с последней капелькой горечи.

* * *

Фюмроль понемногу свыкался с жизнью в тропиках. Он приучил себя не торопиться и избегать волнений, обрел бесценную способность часами смотреть в потолок.

«Течение мыслей должно стать медлительным и бесцельным, как круговорот жизни в глазах аскетов», — разъяснил ему Жаламбе, которого прозвали господин Второе бюро [2].

Сняв особняк напротив пагоды, олицетворявшей спокойствие лотоса среди моря скорби, он не спешил с переездом. Утомившись после утренней прогулки, возвращался в «Метрополь» и молча садился за свободный столик в холле. Цедя зеленый абсент или ледяную анисовку, тихо дремал, пугаясь и вздрагивая, когда кто-нибудь пытался заговорить с ним. Потом поднимался в номер и, постояв под душем, весь мокрый валился на постель. Незаметно приходил вечер. Фюмроль надевал к ужину белый смокинг и спускался в ресторан. Ослепленный блеском люстр и сверканием обнаженных плеч, медленно напивался под рыдание скрипок. Уже оглушенный, он тяжело падал на скрипучее сиденье и резко бросал машину вперед.

Куда он мчался по темным улочкам, наводя ужас на велорикш? Зачем рисковал, ухитряясь в последний момент разминуться с таким же, как он, безумцем, неожиданно вынырнувшим из-за угла?

Фюмроль не думал о том, что и без того уже преуспел в неосознанном стремлении обрести нирвану. Разве не была его нынешняя жизнь столь же бесцельной и праздной? Разве воспоминание о прошлом, которое все еще не отпускало его, не казалось похожим на запутанные, видения задремавшего после сытного обеда жуира? Он не отдавал себе отчета в том, что бежит не от нынешнего полусонного существования, а от подлинных снов, тиранящих его по ночам.

Лицо Колет он забыл окончательно и уже не пытался воссоздать его из отдельных клочков. Однако она все еще снилась ему, принимая самые неожиданные облики, и он плакал по-детски, навзрыд, забывая к утру обо всем.

В часы ежевечерних поездок он изъездил город от южных ворот до северных, но так и не понял его. На улице Персикового цвета, где жили красильщики, пытался купить опиум, в Серебряном ряду искал холодное пиво. В очаровательных тупичках Восточной стены он пропорол камеру и вынужден был оставить автомобиль до утра. Потом вся ханойская полиция искала безымянную улицу, на которой Фюмролю запомнился лишь каменный фонарь. Именно тогда он и услышал впервые пленительные названия: Барабанный ряд, улица Вееров и улица Золотых рыбок.

…Стремительно накатывали сумерки, пробуждая в душе Фюмроля тревожную тоску. Неожиданно ему мучительно захотелось увидеть лицо Колет. Спрыгнув с постели, на которую еще не был опущен марлевый полог, он нашарил ногой плетеные подошвы с веревочной петлей для большого пальца. Долго сосредоточенно вспоминал, где может находиться портрет.

Рабочий стол, заваленный газетами и грудами нераспечатанной корреспонденции, стоял в углу у окна. Выдвинув один за другим несколько ящиков, Фюмроль, к своему удивлению, обнаружил, что там кто-то основательно поработал. Бумаги, в том числе и те, которые полагалось хранить в сейфе, были сложены аккуратной стопкой. И это поразило его больше всего. Он хорошо помнил, что кое-как распихивал их по ящикам, едва успев пробежать глазами Но этого мало! Он мог поклясться, что некоторые письма он видел впервые в жизни. Взять хотя бы это, напечатанное на бланке с японскими иероглифами. Откуда оно?

Фюмроль включил настольную лампу, но тут же пересел в кресло, выставив ноги на свет, чтобы не жрало комарье. Иероглифы читались совершенно однозначно: «Японская контрольная комиссия». Французский перевод чуть ниже означал то же самое. Но что это за комиссия и с каких пор она находится в Тонкине, Фюмроль понятия не имел. Тщательно пролистав бумаги в столе, Фюмроль обнаружил еще два таких же бланка с грифом японской контрольной комиссии. При всем своем равнодушии и полной безалаберности, он просто не мог не обратить внимания на такой документ. Хотя бы один из трех. Последнее письмо, подписанное неким генералом Нисихарой, было отправлено вчера. Встряхнув корзину с макулатурой, Фюмроль нашел желтый конверт. Он был аккуратно разрезан сбоку. Это снимало последние сомнения. Фюмроль обычно надрывал уголок и небрежно вспарывал конверт пальцем. И вообще он еще не просматривал корреспонденцию за вчерашний день. Как, впрочем, и за позавчерашний. Фюмроль спрятал конверт и принялся изучать письмо.

Японский генерал на плохом французском языке и со множеством ошибок настоятельно предлагал «офицеру связи господину майору Валери де Фюмролю незамедлительно прибыть для встречи, которая состоится в помещении миссии на улице Гамбетта»… Фюмроль взял с подоконника недавно установленный полевой телефон, поставил его себе на колени, медленно снял трубку и вдруг понял, что оживает. В нем проснулось извечное любопытство охотника.

— Послушай, Жаламбе, — нарочито бесцветным голосом спросил он. — С каких это пор в Ханое находится японская миссия?

— А черт ее знает, — с тем же безразличием отозвался Жаламбе. — По-моему, с конца июня. Что-то в этом роде.

— И чем она занимается?

— Ты когда проснулся? — Жаламбе укоризненно вздохнул. — Облейся водой, и через двадцать минут встретимся внизу.

— Ладно, встретимся, — согласился Фюмроль. — Но только ответь на мой вопрос, Шарль. Это серьезно.

— Ты что, в самом деле ничего не знаешь про миссию?

— Так оно и есть. Господин генерал-губернатор, видимо, забыл ввести меня в курс дела. Это военная миссия?

— Разумеется. Японцы в категорической форме потребовали от нас полностью закрыть границу с Китаем и прислали инспекцию. Очень просто.

— В Париже… В Виши об этом знают?

— Должны знать. Впрочем, мы, кажется, поставили их в известность уже постфактум. Катру, как ты понимаешь, вынужден был согласиться. На рейде Хайфона болтался японский крейсер… Почему ты молчишь, мой мальчик?

— Соображаю, а это очень трудный процесс.

— Плюнь на все, Валери. — По некоторой замедленности речи можно было догадаться, что Жаламбе порядком нагрузился. — Пока вы подписывали капитуляцию там, мы подписали ее здесь. Так-то… Притом, кажется, на более выгодных условиях.

— Понятно. — Фюмроль поставил тяжелый, выкрашенный в защитный цвет аппарат на пол и, прижав трубку плечом, раскрыл карту. — Где находятся контрольные посты?

— Ты слишком многого от меня хочешь, красавчик. — Жаламбе рассмеялся. — Ну да ладно, попробую тебе помочь… Записываешь? — спросил он после длительной паузы.

— Давай. — Фюмроль взял красный карандаш и приготовился нанести на карту первый крестик.

— Значит, так… Монгкай, Лангшон, Каобанг, Хазянг, Лаокай и, как ты понимаешь, Хайфон.

Картина вырисовывалась довольно неприглядная: японцы взяли под контроль все основные шоссейные и железные дороги, ведущие на север.

— У меня такое впечатление, что мы кувыркаемся в аквариуме.

— Что ты хочешь этим сказать? — В голосе Жаламбе проскользнуло недоумение. — Какой еще аквариум?

— Все видно, Шарль. Сегодня наблюдают, завтра начнут шарить сачком… Кто такой Нисихара?

— Бр-р-р! Настоящее чудовище. Он чего-нибудь от тебя хочет?

— Я нашел у себя на столе три письма. Точнее — повестки, в которых мне предлагают немедленно прибыть для переговоров.

— Целых три? — растроганно спросил Жаламбе. — Тогда ты железный парень, маркиз. Преклоняюсь. Я бы не выдержал уже на втором.

— Что ты мне посоветуешь? — Фюмроль инстинктивно предпочел умолчать об истории с письмами.

— Поезжай. Не надо дергать тигра за усы. Нам всем это может дорого обойтись. Тебе от него еще не звонили?

— Насколько я знаю, нет.

— Значит, они просто накапливают документальный материал. Заметь, одно только твое молчание уже дает повод обвинить нас в нелояльности. Тебе не кажется странным, что шпик дает урок дипломатии?

— Шутки в сторону, Шарль. Ты уже имел дело с этим Нисихарой?

— Как тебе сказать? Этот самурай потребовал от нас копии картотеки. Как ты понимаешь, его интересуют прежде всего коммунисты. Своих людей они, естественно, знают лучше нас.

— И как ты смотришь на подобное нарушение суверенитета?

— Все ведь зависит от точки зрения. В нашем положении это лучше называть дружеской просьбой.

— Ты в самом деле так считаешь?

— А почему бы и нет? Если они хотят помочь мне выловить агентов Коминтерна, я не против. В конце концов, мы делаем общее дело. Вместе будет даже удобнее.

— И чем же это удобнее?

— Во-первых, можно будет дотянуться до тех, кто окопался на китайской территории. Я давно на них зубы точу.

— Ты имеешь в виду принца Кыонг Де, который призывает вьетнамский народ вышвырнуть заморских дьяволов?

— Иронизируешь? — хмыкнул в трубку Жаламбе. — Ну, давай-давай. Не знаю, как ты, а лично я благодарен судьбе, что застрял в этой забытой богом дыре. По крайней мере, от меня не требуют ловить для гестапо французов. Понял? А если азиаты хотят жрать азиатов, я не вмешиваюсь. Они ведь все такие одинаковые… Значит, увидимся в холле?!

Фюмроль задумчиво опустил трубку. Ему ли было осуждать Жаламбе? Вспомнился день накануне исхода, начавшийся телефонным звонком из канцелярии премьера. Фюмроль примчался в резиденцию в тот самый момент, когда Поль Рейно говорил по прямому проводу с Лондоном. Секретарь приложил палец к губам и показал глазами на дверь. Не успел Фюмроль присесть, как дверь распахнулась, и маленький премьер стремительным шагом пересек приемную. «Французские войска выступили»,

— бросил он на ходу. Он был бледен, и руки его дрожали.

Через несколько дней, когда фронт у Седана оказался прорванным, произошла новая перестановка кабинета. Заместителем премьера стал Петэн, Даладье получил министерство иностранных дел. Вейган, которого назначили главнокомандующим, заявил, что его назначение запоздало на две недели. «Никаких шансов на спасение», — не уставал уверять он. Через Париж тянулись толпы беженцев из Бельгии и Голландии. Завывали сирены воздушной тревоги. С быстротой лесного пожара распространялись самые фантастические слухи. На Кэ д'Орсэ день и ночь пылали камины. Пепел сожженных бумаг летел над Сеной, по которой еще ползли какие-то баржи. Кто-то предложил сжечь архивы прямо во внутреннем дворе: документов было много, а верховное командование сообщило по телефону, что немецкие танки уже через несколько часов ворвутся в Париж. Но даже эта весть оказалась ложной. Противник еще не завершил операцию во Фландрии. Те, кто торопился поскорее сдать город, не скрывали своего разочарования.

Все возвращается на круги своя. Неминуемость японского вторжения стала еще очевиднее. Фюмролю предстояло вновь изведать паническое бегство, быть может, пережить ужас и позор оккупации. Он решил не вызывать Колет в Индокитай. Застегивая перламутровые пуговицы только что доставленной из прачечной крахмальной сорочки, Фюмроль продолжал обдумывать создавшуюся ситуацию. «Здесь все за всеми следят», — вспомнились слова Жаламбе. Вполне естественно, что стали следить и за ним, майором Фюмролем, которого удостоил вниманием сам Катру. Что же здесь удивительного?

Наблюдать за ним могли агенты разных служб, в том числе и работавшие на Жаламбе. Но письма из японской миссии никак не должны были заинтересовать ни кэмпэйтай, ни Второе бюро. Гестапо, которое тесно сотрудничало с японской разведкой, тоже не стало бы охотиться за такого рода корреспонденцией. Она могла интересовать и китайцев, и англичан, и американцев, но в первую очередь тех, для кого тайна переговоров по поводу Индокитая была вопросом жизни и смерти: местных националистов или же коммунистическое подполье.

Трезво прикинув все «за» и «против», Фюмроль решил сделать вид, будто ничего не произошло. Грядущая капитуляция перед Японией развязывала ему руки. Кто бы ни были те люди, которые держат его под неусыпным прицелом, они не враги ему. Не враги они, а, возможно, даже временные союзники и той Франции, которая продолжает сражаться с фашизмом в отрядах маки, под лотарингским крестом генерала де Голля.

Перед тем как уйти, он вынул из внутреннего кармана пакет с секретными инструкциями, содержавшими перечень максимальных уступок, на которые может пойти французская сторона, и бросил его на стол. Задержавшись перед зеркалом, сдул пушинку с атласного отворота, поставил на нуль рукоятку фена и потянулся к белой кнопке выключателя. Но лампа под потолком погасла сама собой. Еще час назад Фюмроль не обратил бы внимания на столь незначительное происшествие. Перебои с подачей электроэнергии случались и раньше и были, видимо, в порядке вещей. Не далее как вчера тоже погас свет, и это заставило Фюмроля раньше, чем он собирался, спуститься к стойке, где хорошенькая официантка, кажется, ее зовут Мынь, уже зажгла свечи. «Так даже лучше,

— подумал он, в потемках нащупывая замок. — На самый крайний случай у меня будет хоть какое-то алиби. Да и пить при свечах приятнее».

Едва он захлопнул за собой дверь, зазвонил телефон. Дребезжащий зуммер врезался в кромешную тьму коридора как сигнал бедствия. Преодолев минутное колебание, Фюмроль достал ключ.

«Я прошу вас приехать ко мне, — услышал он голос Катру. — И, если возможно, незамедлительно».

Катру принял Фюмроля во внутренних покоях. У него на коленях, сладко зажмурившись, мурлыкала сиамская кошечка.

— Хочу проститься с вами, маркиз, — без всяких предисловий объявил генерал-губернатор. — На днях уезжаю.

— Уже? — попытался изобразить удивление Фюмроль. — Как внезапно.

— Он знал, что маршал еще неделю назад подписал указ о назначении адмирала Жана Деку. — Без вас мне станет еще более одиноко.

— Наконец-то искреннее слово! — Зоркий глаз Катру колюче блеснул, он сделал жест, упреждающий оправдания Фюмроля. — Ради бога, не делайте удивленного лица. В этой дыре всегда все известно заранее. И соболезнований тоже не надо. Я рад, что уезжаю. Можете мне верить.

— Не хочу выглядеть в ваших глазах лицемером. — Фюмроль несколько принужденно развел руками. — Но, как говорят японцы, этикет надо соблюдать даже в дружбе. Притом я действительно огорчен и даже подумываю об отставке.

— Не делайте глупостей. В Виши решат, что вы просто-напросто задумали сбежать к де Голлю.

— Почему бы и нет? — меланхолично спросил Фюмроль. — Впрочем, вы правы, если я надумаю так поступить, то сделаю это тихо. — Он усмехнулся. — А то еще, чего доброго, арестуют.

— Не мне напоминать вам о долге перед Францией, маркиз, — мягко произнес Катру, спуская кошку на пол. — Иди-иди, — пощекотал он ее» за ушком. — Перед настоящей Францией, которая была, есть и будет. Вы меня понимаете? Это для нее вы обязаны любой ценой сохранить Индокитай.

— Полагаете, это возможно?

— Вы, как я вижу, убеждены в обратном. Жаль.

— Не стану скрывать от вас, мой генерал, — признался Фюмроль, вяло помахивая веером, — но я действительно не верю в то, что можно сдержать японцев.

— Тогда зачем вы здесь? — резко спросил Катру.

— И сам не знаю. Я все еще куда-то бегу, бегу и не могу остановиться. А уж если быть до конца откровенным, то меня окончательно доконала весть о том, что мы собираемся передать японской полиции списки каких-то агентов Коминтерна. Клянусь честью, такое уже было, мой генерал, и совсем недавно. Меня мучит не столько сам факт, хотя он достаточно омерзителен, сколько навязчивое осознание того, что так уже было. Мы оба помним, чем закончилось все во Франции, и у нас нет оснований рассчитывать на иной конец тут.

— Откуда вам стало известно? — почти не разжимая обескровленных губ, спросил Катру.

— Это имеет для вас значение?

— Да, имеет. Потому что мне не сообщили о подобном требовании японской стороны… Это Жаламбе вам сказал?

— Нет. — Фюмроль покачал головой. — У меня есть иные источники. Как-никак я послан сюда для связи с японцами.

— Слышал, что они не слишком довольны вашей деятельностью, — переменил тему Катру.

— Вы хотели сказать, бездеятельностью? — Фюмроль качнул фаянсового болванчика, и тот послушно закивал уродливой головой. — Так как же насчет списков, мой генерал? Это правда?

— Решайте сами, раз вы осведомлены много лучше меня.

— Значит, правда. — Фюмроль осторожно положил веер на резной столик, где дымилась чашка ароматного чая с лотосом. В серебряных ажурных розеточках лежало печенье и арахис, поджаренный с солью и сахарной пудрой. — Скажите, мой генерал, — спросил Фюмроль, рассеянно отирая с орешков тонкую шелуху, — зачем мы всякий раз ослабляем себя перед решительной схваткой? Из трусости или по убеждению? Флагу с серпом и молотом над Елисейским дворцом Вейган предпочел свастику. Это мне понятно: он действовал по убеждению. Но здесь, в Индокитае, из которого нас все равно вышвырнут, чего мы так трясемся? Думаете, это хоть чуточку умиротворит японцев? Как бы не так. Я терпеть не могу красных. Еще с раннего детства. Когда слушал рассказы про якобинский террор, про какого-то из моих прапрадедушек, которому отрубили голову, у меня сердце ходило ходуном. Впрочем, это так, инфантильная чепуха… Но у меня действительно нет ни малейшей симпатии к коммунистам. И все-таки мне было бы приятнее увидеть в Париже Тореза — он хоть француз, а не эсэсовец в черной униформе. А уж здесь… — Он пренебрежительно махнул рукой.

— Что здесь? Договаривайте.

— Какая нам польза от того, что японцы арестуют еще несколько тысяч красных в Китае или в Гонконге? Будь моя воля, я под занавес, не задумываясь, вооружил бы вьетнамских большевичков. Уж они бы поддали японцам жару!

— Простите, маркиз, но вы рассуждаете, как дитя. Можно подумать, что с тех пор, как бонна читала вам про Дантона и Робеспьера, прошел месяц-другой, а не тридцать лет. Я тоже был бы готов сражаться рядом с коммунистом-французом против нацистов. Но вы не знаете местных условий, мой друг. Я сменил на посту генерал-губернатора Жюля Бревье, провозгласившего демагогический лозунг «ежедневной чашки риса», и только тем и занимался, что выгребал авгиевы конюшни. Это мне выпала нелегкая участь сражаться с кошмаром, который достался нам в наследство от печальной памяти Народного фронта. Легальная компартия, профсоюзы, забастовки? Для Индокитая это было смерти подобно. Можете верить моему опыту. И я рад, что именно мне удалось раздавить многоголовую гидру.

— Мне трудно что-либо возразить вам, потому что вы действительно долго варились во всей этой кухне, а я всего лишь желторотый неофит. И если бы мы не готовились драпать отсюда, ваши слова, несомненно, произвели бы на меня большое впечатление. А так… Не все ли равно, кто тут останется после нас?

— Далеко не все равно. Я знаю Деку и отдаю себе отчет в том, что сегодня он здесь нужнее меня. Свобода от принципов дает большую свободу маневра. Уверен, что Деку тактикой мелких уступок и долгих проволочек удастся выиграть время и спасти Индокитай для Франции. С японцами можно хоть о чем-то договориться, а коммунисты… — Катру безнадежно махнул рукой. — Они готовы и сами погибнуть и погубить все… Внутри страны Франция не встретила бы никакой оппозиции, никакого сопротивления своему присутствию и протекторату, если бы не компартия. Она насчитывает в своих рядах приблизительно тридцать тысяч членов, людей непреклонных, опасных, слепо верящих в свою доктрину.

Лихорадочно замигав, потухли лампы. Умолк голос диктора в радиоприемнике. Зеленый глазок индикатора остывал в глухой тьме.

— Черт знает что такое. — Катру раздраженно позвонил в колокольчик.

— И часто так бывает? — откинувшись в кресле, спросил Фюмроль.

— Последнее время чуть ли не ежедневно. Наверняка саботаж! Я приказал полиции произвести расследование, но они что-то не торопятся. Тотальное размягчение мозгов. Но меня это уже не касается.

Неслышно ступая, вошел с зажженным канделябром Тхуан и унес недопитые чашки.

— Да, чуть не забыл! — спохватился Катру. — Могу я обратиться к вам с просьбой?

— Сделайте одолжение, мой генерал. Все, что в моих силах…

— Безусловно, в ваших. Возьмите Тхуана, маркиз. Он один из немногих, к кому я искренне привязался в этой стране. Хочется отдать его в хорошие руки. Вы не пожалеете.

— Мне остается лишь от души поблагодарить вас, — поддался уговорам Фюмроль.

— Это мне следует выразить благодарность.

— Скажите, мой генерал, сегодня электричество отключалось уже дважды? — сменил тему разговора Фюмроль.

— По-моему, нет. У меня весь вечер горел свет. А в чем дело?

— Мне показалось, что в «Метрополе» ток отключился несколько раньше. Возможно, просто перегорели предохранители… Как вы считаете, Америка вступит в войну?

— Рузвельт едва ли позволит нацистам доконать Англию. Но, с другой стороны, в конгрессе слишком сильны изоляционные тенденции. Как вы находите Жаламбе?

— Своеобразный человек, — осторожно заметил Фюмроль.

— Это прирожденный охотник на двуногую дичь. Плюс ко всему, у него начисто отсутствуют какие-либо принципы. Незаменимые качества для службы в колониях.

* * *

Приближался тет чунг тху — один из прекраснейших дней года, когда под яркой и совершенной в своей полноте луной пятнадцатой ночи люди встречают середину осени. Веселым карнавалом с затейливым фейерверком и пляской чудовищ в ярко раскрашенных масках из папье-маше празднуют на вьетнамской земле плодотворящее полнолуние. Неуловимый волнующий миг таинственного преображения природы, когда льдисто мерцает на листьях банана широкий след улитки и роса придает нефритовую полупрозрачность зеленым зернам риса.

В эту ночь детям дарят сладости и затейливые игрушки. На рынке и ремесленных улицах долго не затихает праздничное столпотворение. Дети сами вылавливают из аквариумов золотых рыбок, выбирают в Бумажном ряду пестрые фонарики и веера. А в Серебряном ряду в театре кайлыонг рокочут барабаны. Жизнь и смерть встречаются в осеннее полнолуние. Отмирает колос, и остается зерно. Уходят старики, и смеются дети.

В самый разгар карнавала из ворот главного губернского управления жандармерии, что находилось в Барабанном ряду, по соседству с «Обществом умственного и морального совершенствования», выехал крытый фургон. Завывая сиреной, он медленно продвигался сквозь оживленные толпы, заполнившие и тротуары, и мостовые. Монтер Нго Конг Дык бежал за фургоном до самого озера и отстал только тогда, когда, вырвавшись на простор, шофер в полицейской форме дал полный газ.

Когда жандармы оцепили помещение «Сентраль Электрик», Дык находился на электростанции. И это спасло его. Узнав о начавшихся арестах, он, а с ним еще трое товарищей, без промедления выбежали на улицу и разошлись в разные стороны.

Когда Дык немного успокоился и смог трезво оценить положение, он понял, что совершил ошибку, не договорившись с ребятами о встрече. Дык остался совершенно один, без крова над головой и денег. Домой возвращаться было рискованно, а студента взяли еще на прошлой неделе после разгона солдатской демонстрации. Тогда же, узнав об арестах агитаторов на военных базах, скрылся в неизвестном направлении Танг. Других явок Дык не имел. Слоняясь по улицам, он решил искать приют на сампане дедушки Вема. Там можно было спокойно выждать несколько дней, пока уляжется азарт погони, чтобы попытаться потом установить связь хотя бы с ребятами на электростанции. Прежде, однако, следовало выяснить, кого взяли. Дык знал, что задержанных доставляют на внутренний двор, куда, разумеется, не проберешься. Он рассчитывал только на случай. Вдруг фургон остановится перед главным подъездом и хоть на миг покажется чье-то знакомое лицо или кто-нибудь из арестованных ухитрится бросить записку. Но кроме машин, которые то въезжали, то выезжали из железных, выкрашенных ярко-зеленой краской ворот, он ничего не, увидел. Лишь однажды показалось, что в сумраке зарешеченного оконца мелькнула голова студента Виена, и Дык безотчетно побежал за машиной.

«Как глупо», — подумал он, провожая ее взглядом. Оставалось одно: искать приюта на сампане.

Дедушка Вем встретил Дыка как родного. Заметив однажды, что молодой монтер теряется и бледнеет при виде внучки, старик стал почитать его за жениха. «Девочке и вправду пора замуж, — с бесхитростной мудростью рассуждал он. — Недаром говорят, что лиана взбирается ввысь только благодаря дереву. А Дык парень надежный, несмотря на свою молодость, выбился в синие куртки [3], и ей не придется голодать в его доме».

— Здравствуй, внучек, здравствуй, — ласково обнял его Вем. — А мы с внучкой уже заждались тебя.

— И что это вы, дедушка, говорите! — гневно притопнула крохотной ножкой Хоанг Тхи Кхюе. — Вовсе я не ждала старшего братца. Это у вас с ним какие-то дела! — Она решительно тряхнула длинной распущенной косой и убежала, ловко перепрыгивая с сампана на сампан.

Дык что-то смущенно пролепетал и сунул старику пакетик леденцов, купленный им на последние деньги в Сахарном ряду.

— А ведь у меня и вправду есть дело к тебе, — сказал Вем. — Мудрый Танг просил передать, что ждет тебя в часовне Красный бамбук, близ Пагоды Благоуханий. Вижу, ты готов кудахтать, как курица над креветками, — похлопал он юношу по плечу.

— Так оно и есть, дедушка! — радостно рассмеялся Дык. — Это первая счастливая весть за долгие дни тревог и горестей… А куда Хоанг Тхи Кхюе убежала? — Ему показалось, что разом минули беды, кончились все испытания. Пританцовывая от нетерпения, он рвался на берег, где его ждала девушка.

— Эх, парень! — сочувственно вздохнул Вем. — За приливом придет отлив. Радостный день короток, меньше вершка. Прежде чем прыгать на одной ножке, подумал бы, как станешь добираться до пагоды.

Старик был, как всегда, прав. До Тюа Хыонг — священной для каждого вьетнамца Пагоды Благоуханий — было километров шестьдесят, путь неблизкий. Тем более, что пролегал он через городки и реки провинции Хатэй, где у каждой переправы, у каждого городского шлагбаума стоял полицейский пост. Если Дыка действительно ищут, то ближайшие заставы уже оповещены о его приметах. Даже если и удастся выбраться из Ханоя по реке, все равно не избежать расспросов в полицейских будках близ мостов и переправ.

— Чего молчишь? — поинтересовался Вем, завертывая в лист бетеля орешек арековой пальмы и щепотку извести. — Хочешь? — предложил он Дыку.

— Нет, спасибо, дедушка, — отказался монтер. Он не любил бетель, от которого рот поминутно переполняется красной как кровь слюной и обморочно холодеет в висках. — Я все прикидываю, как мне поскорее добраться до места.

— Экий ты прыткий! Не о быстроте думать надо, а о спокойствии. Я не спрашиваю тебя, зачем ты едешь к мудрому Тангу. У рыбы бонг своя печень, у рыбы бон — своя. — Вем сплюнул за борт алую жижу. Губы его потемнели. Живее полилась речь. — Я не стану докучать тебе советами, сынок, но послушай, что мы надумали с внучкой. Сампан…

— Неужели собираетесь плыть?! — обрадовался Дык.

— Что ты суетишься и выскакиваешь вперед, как слепой колдун перед свадьбой? — выказал неудовольствие Вем. — Да, я решил поставить парус. Вода улеглась, ветры дуют благоприятные, а сампан в полном порядке. Я на днях его осмотрел, немножко законопатил, и теперь на нем можно плыть хоть до Сайгона. Старая рубаха, да ладно заштопана. Понял?

— Спасибо вам за все, дедушка, — с чувством промолвил Дык. — Я ведь так привязался к вам и Хоанг Тхи Кхюе… — Он замолк, испугавшись, что сказал слишком много.

— Мы тоже полюбили тебя, — спокойно ответил Вем и, словно все у них было решено и договорено, ввернул подходящую пословицу: — «Девушка без мужа — что лодка без руля, парень без жены — что конь без узды».

— Да я бы с радостью… — залился краской Дык. — Только не знаю, как Белый нефрит… И притом, у меня же ничего нет.

— Как так ничего? А голова? А руки? Ценнее этого, сынок, в мире только сердце. Скажу тебе прямо, что лучшего мужа для внучки я не желаю. А уж как с ней поладить, ты сам решай.

— Вы думаете, Хоанг Тхи Кхюе не станет возражать, если я поплыву с вами?

— А ты сам ее об этом спроси.

— Но она-то хоть знает, куда мы направляемся?

— Все, что думает сделать мужчина, уже давно решила за него женщина. Когда пришли с вестью от Танга и внучка узнала, что ты поедешь в Тюа Хыонг, она сама велела мне ставить парус. И то правда, надо же возблагодарить Будду за счастливое воскрешение из мертвых? Как ты думаешь?

— Еще бы! — с горячностью откликнулся Дык. — Легче вырваться с того света, чем из клетки Пулокондора.

— Вот и ладно. Вместе и пойдете по священным местам, а я подожду вас где-нибудь у переправы. Прошло мое время карабкаться в гору. — Вем выплюнул жвачку и подтолкнул Дыка. — Теперь можешь идти…

«Он все знает», — растроганно подумал Дык.

На другое утро старый сампан тихо вышел из заливчика и, ловя попутный ветер парусом, медленно поплыл против течения Красной реки. Потянулись бесконечные рисовые поля, окаймленные пальмовой порослью. Порой меж стволов мелькали белые тюа. Темные католические соборы угрюмо высились на холмах.

Грациозно нагнувшись над тихой водой, девушка в остроугольной шляпе без устали гребла носовым веслом, проталкивая тяжелую лодку мимо заросших розовыми лотосами сплавин, сквозь шуршащий заслон тростника. На других лодках тоже гребли девушки. С незапамятных времен весло стало женским орудием в стране вьетов.

В лодке, которая везла Хоанг Тхи Кхюе и Нго Конг Дыка, сидели еще двенадцать паломников: три жизнерадостные старухи, чьи зубы были покрыты черным лаком, две молодые пары и семья из Хайфона.

Лодка пристала у небольшого базарчика. Под навесами из пальмовых листьев торговали связками курительных палочек, ладанками, амулетами, священными заклинаниями. Хоанг Тхи Кхюе и Дык повесили на грудь пластинки с Буддой на лотосе, украшенные пятью разноцветными шелковинками, олицетворяющими стихии, и весело зашагали в гору. Полуденный зной был в самом разгаре. Раскаленный воздух звенел от стрекота насекомых. Слепил глаза неистовый свет.

— Надо было нам напиться кокосового молока внизу, — посетовал Дык, останавливаясь, чтобы перевести дыхание.

— Мы еще не начали подъем, а ты уже устал, — поддразнила его Хоанг Тхи Кхюе. — Охо-хо!. - вздохнула она, запрокинув голову.

Перед ними высилась почти отвесная, заросшая цепкой ползучей растительностью стена. Мечевидные зазубренные листья и длинные стебли с загнутыми шипами делали ее неприступной. Узкая каменистая тропка, круто уходящая вверх, совершенно терялась в первозданных дебрях.

Какой невероятный, всепоглощающий порыв подвигнул человека поселиться в диких джунглях, где все враждебно, чуждо людской природе, где, кроме немыслимой удаленности от суетных соблазнов мира, нельзя ничего обрести. Год за годом и век за веком вырубали отшельники каменные ступени и белым щебнем, чтобы не заплутать в ночи, мостили тропы. В известковых кавернах воздвигали они алтари, метили священным знаком источники, из многотонных плит, странно звучащих под ударами камня, высекали образы богов и чудовищ.

Сверкая желто-зеленой глазурью, стояли многоярусные башни перед зеленым пологом дикого леса. В них пепел и угли погребальных костров. И, прежде чем почтить богов, люди молитвенно складывали ладони перед этой горсточкой праха.

Вместе с другими паломниками Кхюе и Дык зажгли свечи перед позолоченными статуями, наряженными в праздничные одежды, и, взявшись за руки, отправились в дальнейший путь.

— Скажите, Белый нефрит, — обратился Дык к девушке, потупя взгляд. — О чем вы просили богов у алтаря?

— Я благодарила за весть об отце. Не сердитесь на меня, старший брат, но этого требовал обычай. И не думайте, пожалуйста, что я забыла ваши наставления. — Она лукаво заглянула ему в глаза. — А зачем вы сами поставили свечку, если не верите в милость святых отшельников?

— Мы должны вести себя, как все, — ответил Дык. — Иначе на нас могут обратить внимание… И еще мне захотелось, — запинаясь, добавил он, — чтобы моя свеча курилась рядом с вашей.

Обогнув возвышенность, они вышли на открытое место. Жаркий иссушающий ветер с лаосских гор задувал теперь прямо в лицо. В глаза летела колючая известковая пыль. С лесистого склона скатывались черные лоснящиеся черви, похожие на кольца марсельской колбасы.

— Давайте поскорее пройдем это место, — трудно дыша, сказала девушка. — За поворотом должна быть тень, и мы сможем немного передохнуть.

Но им еще долго пришлось взбираться по каменистой тропе под палящими лучами солнца.

Будь Дык сейчас один, он бы ничком свалился под первым же деревом и остался бы там до тех пор, пока не выровнялось дыхание. Перед глазами колыхалась жаркая красноватая мгла. Ему казалось, что он не сможет сделать ни шага дальше. Почти теряя сознание, он все-таки продолжал взбираться все выше и сам поражался тому, что еще может идти. Щадя его, девушка пошла медленнее, терпеливо дожидаясь, когда он отставал. Она уже ни о чем не спрашивала, а только подбадривала веселыми возгласами.

— Теперь уже близко! — неустанно повторяла она. Но до конца все еще оставалось далеко, и негде было даже присесть на узкой тропе. Среди устилавшей редкие ниши пыльной сухой листвы шуршали лесные клопы и многоножки. Дык пришел в себя от ласкового прикосновения.

— Здесь мы отдохнем, старший братец, — тихо сказала девушка, увлекая его в густую тень пальмовой кровли.

Там на бамбуковых, устланных циновками подмостках блаженно подремывали усталые путники. Добродушная толстуха с яркими от бетеля губами распаренным черпаком из кокоса щедро разливала чай. В кипящем чане вместе со свежими чайными листьями мелькали ветки. С первыми глотками горьковатой обжигающей жидкости Дык обрел способность воспринимать мир во всей его полноте. Вкусный запах дыма щекотал ноздри, он радовался беззаботному смеху голых ребятишек, кувыркавшихся в пыли, и полной грудью вдыхал живительный, почти осязаемый сумрак. В дальнем углу сидел худой старик. У его ног стоял горшок с вязкой зеленоватой жидкостью, в которую он обмакивал тонкие бамбуковые стрелы. Перед домашним алтариком стояло блюдо с белыми и лиловыми лепестками. В дыму курений смутно золотились подношения: бананы, плошка риса, медная кружка с водой. Дык не заметил, как его сморил сон. Пока он спал, не выпуская из рук чашки, Хоанг Тхи Кхюе обмахивала его плетеным веером. Оживленно болтая с хозяйкой, она не спускала глаз с тени, которая острым углом медленно наползала на тропу. Надо было вновь отправляться в дорогу.

— Вставай. — Девушка осторожно погладила Дыка.

Приободренные отдыхом, они зашагали по горячему щебню, вспугивая стрекоз. О близости пещер свидетельствовали все чаще встречавшиеся каменные жертвенники, где шелестели под ветром засохшие цветы. Окруженные колючей изгородью ананаса, одиноко высились деревянные божницы, насквозь источенные термитами. На расчищенном от ползучих растений известковом склоне были высечены магические символы, позеленевшие от времени и туманов.

Наконец тропа выровнялась, и впереди показался красный мостик, за которым виднелись ворота с иероглифами и вечный спутник тюа — дерево дай.

Когда Кхюе и Дык вошли под своды пещеры, им показалось, что они заглянули в ад. Глубоко внизу клубились густые пары, пронизанные жгучими точками тлеющих свечек. Густой запах можжевельника и сандала царапал горло, ел глаза. Высоко под каменной аркой гулко перекатывалось эхо. Потревоженные летучие мыши метались во мгле. От вечного дождя, которым проливались охлаждавшиеся под каменным сводом испарения, земля под ногами разбухла и сделалась скользкой. Переход от ослепительного, жаркого полдня к моросящему мраку был настолько резок, что начал бить простудный озноб. Пропитанные курениями душные волны тумана не позволяли разглядеть лики богов. Изваянные из прозрачного кальцита, боги словно изнутри наливались красноватым свечением, представая в новом обличье, тревожа и усыпляя нескончаемой изменчивостью. Все ниже становились гладкие своды, нависавшие причудливыми складками. Порой кто-то из паломников пробовал постучать по ним камнем, и тогда вся пещера наполнялась тревожным и гневным рокотом. Хотелось поскорее вырваться из этого удушливого, то в жар, то в холод бросающего тумана. Но сзади напирали все новые толпы, и оставалось только идти вперед, вздрагивая невольно от скользкого прикосновения сглаженных стен. Блуждая под тихим дождем от алтаря к алтарю, паломники теряли ощущение времени и окончательно запутывались в лабиринте. Лишь безотчетно повинуясь нетерпеливым толчкам в спину, они в конце концов оказались под той же самой оплетенной лианами и корнями аркой, с которой начинали свое нисхождение в подземелье.

Подобно остальным, Кхюе и Дык были вынесены людским потоком на исходную площадку, откуда впервые заглянули в туман преисподней. Следом за ними показались и знакомые по лодке молодожены. Обрадованные новой встречей, обе пары, словно стремясь поскорее освободиться от наваждения, решили продолжить обход святынь вместе.

— На обратном пути мы могли бы как следует осмотреть храм Тын-Чэнь, — предложили молодожены.

— Это было бы чудесно! — воскликнула Кхюе. — Давайте так я сделаем. Ты согласен? — спросила она, положив руки на плечи Дыка.

— Разумеется. — Он задумчиво улыбнулся в ответ, но тут же опомнился и, обращаясь к молодоженам, попросил: — Возьмите ее, пожалуйста, с собой. Мне нужно еще навестить знакомых… — Он запнулся и, глядя в сторону, бросил: — В общем, увидимся в лодке.

В пещеру он вступил, упрямо нахмурив брови. На сей раз она не произвела на него столь сильного впечатления.

— Я ищу часовню Красного Бамбука, — обратился он к первому же монаху, которого сумел различить в полумгле только по бритой голове.

— Пройди к главному алтарю, — был ответ. — Там тебе укажут дорогу.

Часовней Красного Бамбука назывался небольшой грот, соединенный с пещерой долгим извилистым коридором. Престарелый тучный монах вручил Дыку электрический фонарик и наказал придерживаться правой стороны подземного перехода.

— Пробуй правой рукой стену, и ты не заблудишься, — повторил он, приподнимая край шелкового занавеса, за которым чернела округлая дыра.

— Тебе сюда.

Танга он нашел в голой сумрачной келье. Все ее убранство составляли циновка и кокосовая чашка.

— А где ваши книги? — удивился Дык.

— Мне приходится работать в другом месте. Ничего не поделаешь. Я просил приюта и получил его. Взамен от меня требуется только одно: подчиняться здешнему уставу.

Танг подсел поближе к окошку и принялся внимательно рассматривать привезенные Дыком фотографии.

— Ты знаешь, что здесь? — спросил он.

— Догадываюсь. За день до ареста студент говорил о письме Петэна новому генерал-губернатору. Это оно?

— Ты привез очень важные сведения. Угроза японского вторжения нависла над нашей страной. Что тебе поручено передать на словах?

— Японский посол в Виши потребовал от Дарлана признания преимущественных позиций Японии на Дальнем Востоке, — на одном дыхании выпалил Дык. — Он настаивал на предоставлении японской армии некоторых льгот в Северном Индокитае.

— Так и сказано: «некоторых»? Ты ничего не перепутал?

— Все верно, товарищ Танг.

— Под этим расплывчатым определением скрывается страшное слово — оккупация. — Танг вынул из конверта снимок. — Вот что маршал Петэн пишет в секретном послании адмиралу Деку: «Я приказал моему правительству открыть с Японией переговоры, которые, избегая рокового для Индокитая конфликта, должны сохранить наши основные права». — Он повернул отпечаток к свету. — Студент не говорил тебе, где именно удалось сфотографировать письмо?

— Нет. Он же не знал, что его возьмут… Но я думаю, что там же.

— Похоже, что так, — задумчиво кивнул Танг. — В углу есть пометка: «Фюмролю — для сведения» и неразборчивая подпись… Возможно, самого Деку.

— Значит, товарищи рисковали не зря, — вздохнул Дык.

— Да, бумаги исключительно ценные. Вишисты, судя по всему, готовы уступить. Они продали свою страну, теперь продадут нашу. Для нас это не явилось неожиданностью. Меня другое смущает. Слишком уж беспечен этот новый майор. Тебе не кажется?

— Не знаю, — честно признался Дык, польщенный тем, что такой человек, как Танг, интересуется его мнением. — Я не задумывался над этим. Радовался удаче, и все.

— И напрасно. Не забывай, что АБ следует за нами по пятам. Массовые аресты, в ходе которых мы лишились самых лучших товарищей, должны послужить нам суровым уроком.

— Вы думаете, что письмо… — робко начал Дык.

— Может оказаться началом широко задуманной провокации? — досказал за него Танг. — Да, такая мысль у меня шевельнулась. Меня очень настораживает поведение этого Фюмроля.

— Что же теперь делать? — растерянно спросил Дык.

— Прежде всего тебе следует убраться подальше, — как о чем-то давно решенном объявил Танг. — Далее, — он начал загибать пальцы. — Раз и навсегда прекратить канитель со светом, которая наверняка привлекла внимание тайной полиции и к электростанции, и к вашей «Сентраль электрик»… И, наконец, последнее: следует внимательно приглядеться к Фюмролю. На мой взгляд, он работает слишком топорно для контрразведчика из метрополии. Кроме того, сведения, которые мы получили благодаря его действительной или мнимой халатности, сомнения не вызывают. Мы перепроверили это по другим источникам.

— Тогда я совсем ничего не понимаю, — развел руками Дык.

— Ничего, разберемся, — успокоительно заметил Танг. — Я посылаю тебя курьером во Вьет-Бак. Необходимо срочно уведомить партийное руководство о ходе японо-вишистских переговоров.

— Я готов, товарищ Танг. Когда ехать?

— Немедленно… Ты здесь один?

— Меня привез на сампане дедушка Вем. Если нужно, мы сегодня же отправимся в обратный путь. Хоанг Тхи Кхюе, наверное, уже ждет возле лодки.

— На сампане тебе появляться больше не следует.

— А как же Кхюе? Она без меня не уедет.

— Я сам предупрежу ее, — сказал Танг. — Тебе все равно нельзя оставаться в Ханое, — объяснил он. — Да и выбирать особенно не приходится. Арестованы почти все наши курьеры. Вся надежда на тебя, Дык. Не подведешь?

— Не подведу, товарищ Танг.

— Я дам явку в Фули. Там тебе помогут побыстрее пробраться на север. Возможно, придется перейти границу. Но это уже решат товарищи на месте. Возьми, — улыбнулся Танг, возвращая пакет с фотографиями. — Повезешь дальше. Забудь обо всем, кроме задания. Положение очень трудное. Мы потеряли связь с заграничными центрами. Родина в опасности, товарищ, и многое зависит от тебя.

* * *

Под именем Хо Куанга перебрался Нгуен Ай Куок [4] на новое место. Расположенная к югу от реки Янцзыцзян китайская провинция Хунань напоминала о родине рисовыми полями, зеленью бататовых листьев, чайными плантациями в защищенных от муссонных ветров долинах. Даже здешние горы населяли племена мяо, туи и яо, хорошо знакомые ему по вьетнамскому северу, по горным лесам Чиенгмая в стране Сиам. Только иными были краски. Красноцветные почвы утомляли глаза лиловатым оттенком, мутная желтизна заболоченных низин навевала тоску. Чужим казался и запах паленого кизяка в вечерний час, когда пленки тумана оседают на синих волнах гаоляна. А в страшном месяце засух, в августе, когда над выжженными травами пролетали горные ветры, сочные краски съедала желтоватая удушливая пыль. И тогда все вокруг казалось враждебным.

На окраине Чанша, где временно поселился Нгуен Ай Куок, бродили стаи голодных собак. Почти круглый год не просыхали вонючие лужи на унылых, заваленных грудами отбросов улицах. В квартале бедноты, где жили рикши и рабочие с фабрики зонтиков, не было ни канализации, ни водопровода. Но после сырости и зловония одиночки в гонконгской тюрьме даже барак мог показаться роскошью. Тем более, что Нгуену приходилось скрываться в джунглях и на сампанах, ютиться в матросском кубрике, спать в ночлежках Парижа. Он привык довольствоваться немногим и был уверен в том, что профессиональный революционер обязан делить с пролетариатом все тяготы жизни. Он брался за любую работу: подстригал кусты букса в садах и убирал снег на парижских бульварах, разносил закуски и пиво в открытых кафе и ретушировал фотографии. Менять города и занятия его вынуждала конспирация, но работал он, чтобы жить. И так было всюду: в Европе, Азии, Африке.

Бывал он и в Москве, куда впервые пробрался, преодолев невероятные препятствия, чтобы проститься с великим вождем. Дрожа от непривычной стужи, перебегал от костра к костру. Поземка мела по заснеженным улицам, бесконечно черной рекой вилась молчаливая очередь. В общежитии Коминтерна замерзли чернила, и Нгуен записал огрызком карандаша: «При жизни он был нам отцом, учителем, товарищем, советчиком. Теперь — он путеводная звезда, ведущая нас к социальной революции».

…Сегодняшний день обрадовал Нгуен Ай Куока. Коммунистическое подполье на севере Вьетнама сумело, наконец, восстановить связь с Восточным бюро Коминтерна. Вместе с письмами и документами курьер привез даже бутылочку рыбного соуса. Недаром говорят — чем дольше остается вьетнамец на чужбине, тем чаще снится ему рыбный соус. Вести с родины оказались неутешительными. Со дня на день Япония могла оккупировать страну. Как только в Европе вспыхнула война, Нгуен Ай Куок понял, что японская экспансия не ограничится китайским конфликтом. Приходилось считаться и с возможностью провокаций со стороны Китая. Через вьетнамских эмигрантов стало известно, что немецкие военные советники при штабе Чан Кай-ши разработали планы прорыва к морю через Тонкин. Для стратегов Небесной империи это был привычный и хорошо изученный путь. Опасность вторжения гоминдановской армии заставляла Нгуена оставаться в Китае. Зарубежные центры Компартии Индокитая уже готовили на такой случай защитные меры. Судя, однако, по документам, которые доставил курьер, Япония готовилась первой вступить в Индокитай. Секретный договор с Виши полностью развязывал ей руки.

Близился тот самый решающий шаг, в предвидении которого партия создавала подпольные центры. Первыми после Мюнхенского соглашения перешли на нелегальное положение кадровые работники Бакбо. Затем, уже после начала военных действий, ушли в подполье коммунисты Чунгбо, а в Куангчи партийные учреждения даже были переведены в горы. Опыт последних месяцев показал, что именно в горных районах следует развернуть организованное антифашистское движение. Ай Куок не ошибся, когда еще в Гуйлине разработал план создания революционной базы в провинции Каобанг. Горные джунгли и бесчисленные пещеры станут надежным укрытием для крохотного зерна, из которого взрастет золотой колос свободы. Народные массы Каобанга лучше, чем в других районах, подготовлены к революционным боям. Отсюда легче распространить движение на равнину, здесь налажены связи с братскими коммунистическими партиями других стран. Нгуен Ай Куоку было приятно узнать, что товарищи, которым он предложил перебраться из Китая на родину, уже прочно обосновались в Каобанге и начали создавать партизанские отряды. Вьетнамскому народу есть чем встретить незваных гостей. Вместо того чтобы смиренно надеть на шею еще одну фашистскую петлю, он раз и навсегда сбросит с себя все путы угнетения. Прямое дерево не боится умереть стоя.

Как хотелось ему пережить и понять все то, что понял и пережил, готовя восстание, Ленин.

Занавесив окно, чтобы с улицы не увидели огня, Нгуен возвратился к шаткому столику и обмакнул перо в чернила. Приткнувшись к стене, спал на кане юноша курьер, и смутная улыбка на припухлых губах говорила, что ему снятся счастливые сны. Нгуен Ай Куока ожидала бессонная ночь. Нужно было ответить на все письма, набросать свои соображения об особенностях антиимпериалистической борьбы на новом этапе и попробовать написать короткое стихотворение, чтобы самому темному и неграмотному кули было легко найти свое место в общем строю. Воспитанный в доме интеллигентного конфуцианца, Нгуен Ай Куок еще мальчиком научился слагать стихи. Но всякий раз его поражает неподатливость древней канонической формы, когда в нее приходится вмещать политический лозунг.

Утро заявило о себе музыкальной разноголосицей бродячих мастеров и торговцев. Звеня медными тарелками, прошлепал по лужам точильщик, потом деревянные палочки старьевщика отщелкали свой нехитрый мотив. Гулко рокотал барабан продавца ниток, разносчик сладостей нещадно колотил в гонг.

Он задул лампу и поднял бумажную штору. За окном сочился маленький надоедливый дождь. Увязая в раскисших колеях, надсадно скрипели тяжелые тачки. Мужчины и женщины в одинаково синих брюках месили темно-красную грязь. Длинные халаты, косички и корзины, корзины, корзины.

Пора было будить гонца. Тот все еще спал, подложив под щеку ладонь, и Нгуен Ай Куок пожалел юношу. Пусть спит, пока может. Когда в дверь постучали, он спрятал письма, убрал в ящик перо и чернильницу, закрыл спящего ширмой. Быстро оглядев комнату, откинул запор. Увидев за дверью Лыонга, приложил палец к губам:

— Входите, пожалуйста, только тихо. У меня человек отдыхает.

— Кто? — покосился на ширму Лыонг.

— Наш земляк, — лукаво прищурился Нгуен Ай Куок. — Дорогой гость.

— Неужели восстановилась связь? — обрадовался Лыонг. — Какие вести?

— Разные. Когда соберутся товарищи, обсудим.

— Сегодня не придется. — Лыонг бросил взгляд на окно. — Мне показалось, что за домом следят. На всякий случай вам нужно срочно сменить квартиру.

— Неприятная новость. — Нгуен Ай Куок озабоченно кивнул. — Интересно бы узнать, кто. Если китайцы, то это еще полбеды. Они могут приставить соглядатая просто так, на всякий случай. Трудно придется, правда, когда такой случай настанет. Тут уж вам припомнится все. Вы не заметили, кто следит?

— По виду будто китаец. Он, к сожалению, поспешил скрыться, и я не запомнил. Да и нельзя судить о человеке по внешнему виду.

— Это так. Чтобы рис стал белым, сто раз ударишь пестом. Китаец может с таким же успехом работать и на французскую, и на японскую разведку.

— Даже в китайской Красной армии полно шпионов и антибольшевистских агентов.

— Ну, ничего не поделаешь, будем перебираться. Вы постарайтесь незаметно вывести паренька. — Нгуен Ай Куок кивнул на ширму. — А я попробую изменить внешность. Может быть, это и к лучшему. Птицы зовут в свою стаю. Пора на родину, добрый друг.

— Не так просто подготовить ваше возвращение.

— Я понимаю и не тороплюсь. Но для начала я хочу перебраться поближе к границе. А это для вас, — Нгуен Ай Куок протянул Лыонгу засушенный стебелек горечавки. — Привет из дома. Поздравляю, товарищ.

— Дочь! Значит, они все-таки ее разыскали… Она, наверное, стала совсем большая.

— Долги убывают, дети вырастают. — Нгуен Ай Куок одобряюще подмигнул. — Мы еще дождемся счастливых минут.

* * *

Китайский остров Тайвань, отторгнутый Японией в 1895 году по Симоносекскому договору, занимал в планах японского генерального штаба важное место. Именно здесь, на Формозе, как теперь именовался Тайвань, отрабатывались основные элементы операции «Прыжок на юг». Горные цепи, лагуны и заболоченные астуарии западного побережья превращали остров в естественный полигон, на котором набирались опыта части, предназначенные для ведения боевых операций на Малайском архипелаге и во Французском Индокитае.

Влажные тропические леса, где водилось тринадцать видов ядовитых змей, и мангровые заросли тоже играли не последнюю роль.

В специальном центре — часть № 82 — дислоцированной на острове армии разрабатывался сложный комплекс исследования местных условий. Малярия и древесные пиявки, ядовитые плоды и обычаи лесных племен — все подвергалось скрупулезному изучению. Особое внимание придавалось таким, казалось бы, второстепенным проблемам, как, скажем, «древесные породы» или «мед лесных мух». Подобные «мелочи» зачастую становились в джунглях вопросом жизни и смерти. Солдат обучали разжигать костер из влажной древесины и поддерживать его горение в парной атмосфере лесов, показывали, как прижигать сигаретой насосавшуюся крови пиявку, чтобы она отвалилась, не оставив в ранке — иначе образуется незаживающая язва — клочков рогового отверстия. Военные ветеринары дотошно присматривались к поведению лошадей, которых одолевали москиты, инженеры тщательно вымеряли радиус поражения гранатами в условиях травяных джунглей, открытых болот и болот в центре леса.

Создавались новые виды смазок, рассчитанные на высокую влажность, противогрибковых кожных мазей, таблеток для быстрого обеззараживания воды. В бараках, на скорую руку возведенных из бамбука и тонких досок, вычерчивались профили далеких южных островов, составлялись таблицы приливов и отливов, штабные офицеры с витыми аксельбантами наносили на карты береговые укрепления Сингапура, Пенанга и Кота-Бару, штудировали порядок несения караульной службы в британской (Малайя), голландской (архипелаг), американской (Гавайи) и французской (Тонкинское побережье) армиях.

Японские резиденты на местах спешно добирали через свою клиентуру — парикмахеров, поваров, часовщиков и коммерсантов — недостающую информацию. Днем и ночью радисты в наушниках заполняли тетради бесконечными колонками пятизначных числовых групп.

По странной случайности мощная радиостанция, с которой вещал на Вьетнам принц Кыонг Де, находилась в непосредственной близости от шифровального отделения, куда поступали разведданные со всей Юго-Восточной Азии. Барачный городок, к которому примыкал палаточный лагерь, был расположен в пригороде Тайбэя, называвшегося теперь Тайхоку. У контрольно-пропускного пункта и на вышках с прожекторами стояли длинноствольные пулеметы «намбу». По другую сторону отгороженной шлагбаумом железнодорожной ветки находился небольшой аэродром с травяным покрытием.

Непосредственно к аэродрому примыкало единственное в зоне двухэтажное здание из железобетона, в котором размещался секретный отдел — мозг и сердце всего предприятия. Впрочем, сами офицеры спецслужбы именовали свой отдел «компанией висельников». Кто-то из шутников даже приколотил к двери дощечку, на которой черной тушью был нарисован повисший на веревке человечек. Но ее вскоре сорвал сокрушительный тайфун, пронесшийся над островом в августе. Тогда же были сломаны и верхушки росших поблизости тонких сахарных пальм.

Подполковник Арита, начальник отдела, приказал спилить тончайшие стволы и засадить голое место бананами. На банановых пальмах он демонстрировал молодым офицерам фехтовальные приемы самураев.

— Это горизонтальный удар, — объяснял он, срезая со свистом верхнюю часть ствола. — Он называется «полет ласточки». Изящно, не правда ли? Но для начала я рекомендую испробовать более простое «опускание журавля». Вот так! — Последовал молниеносный удар наискось.

— Удар наносится от левого плеча к правому бедру. Левши, разумеется, поступают наоборот, — добавил Арита под общий смех.

Когда от банановой поросли остались лишь желто-зеленые слезящиеся пеньки, подполковник бережно вытер фамильный меч на длинной костяной рукоятке шелковым платком.

— Надеюсь, что вскоре мы сможем потренироваться на живых моделях, — улыбнулся он, обнажив крупные, немного торчащие вперед зубы.

Самурайские забавы прервал адъютант: подполковника срочно вызывали в штаб. Офицеры почтительно расступились. Об Арите ходили разные слухи. Кое-кто уверял, что он уже испробовал в Китае «кимотори» — древний ритуальный обряд, при котором самураи съедали печень побежденного врага. О том же, что под видом кули подполковник облазил все восточное побережье Малайи от Кота-Бару до Джохорского пролива, знал весь Тайхоку. Недаром Ариту прозвали «Келантанским духом». Высадившись с подводной лодки на песчаном, заросшем пальмами берегу, он углубился в леса и по реке Келантан добрался до Куала-Края. Оттуда уже по железной дороге проследовал в Джерантут, чтобы вновь уйти в жуткие дебри Паханга. Даже те, кто с блеском выдержал обязательный экзамен на выживание, то есть три недели продержался в джунглях на обычном трехдневном рационе, называли анабазис Ариты чудом. Человек на такое не способен. Только дух. Или, в крайнем случае, заведомый висельник. Отсюда, вероятно, и пошло название особого отдела.

Генерал Итагаки тоже был наслышан о подвигах «Келантанского духа» и потому с интересом взглянул на невысокого смуглого офицера. Как и положено разведчику, внешне он ничем не выделялся. Лишь светлые пятна на щеках свидетельствовали о том, что совсем недавно все лицо этого человека покрывали жуткие гнойники, искусно нанесенные лучшим военным хирургом. Итагаки, сделавший карьеру в штабах, отдавал должное таким, как Арита, людям практики — непревзойденным мастерам-одиночкам. Конечно, он мог вызвать разведчика в военное министерство. Но генералу захотелось на месте приглядеться к человеку, на котором он остановил свой выбор. В новом плане, который разрабатывал Итагаки, предусматривалась заброска в тыл противника целого отряда диверсантов. На этих людей генерал тоже решил посмотреть лично. Важно было убедиться в том, насколько успешно смогут они работать во взаимодействии. Итагаки знал, что все «висельники» являются членами тайного офицерского общества «Черный океан», к каковому принадлежал и он сам. Но не это определило его выбор. Человеку, для которого военная операция сводилась к графикам, таблицам и сводкам, чрезвычайно импонировал педантизм, с каким подходили в части № 82 к разработке очередных заданий. В какой-то мере она была его детищем. После образования Маньчжоу-Го, на месте китайской Маньчжурии, захват которой столь тщательно распланировал Итагаки, его идеей фикс сделался «Прыжок на юг».

Дальнейшее продвижение в Китае явно застопорилось, и следовало срочно изыскать другие возможности. «Прыжок на север», иначе говоря, новая операция против СССР, скорых лавров не обещал. Оставался, таким образом, южный вариант. Но он тоже был сопряжен с риском. Если Франция, Голландия и даже Великобритания могли быть сравнительно быстро выведены из игры, то столкновение с могущественной, обладающей колоссальным промышленным потенциалом Америкой грозило многими осложнениями. Поэтому плану Итагаки сопутствовал дерзкий, но тщательно выверенный план, над которым работали в штабе адмирала Кусака. С соперничеством США на Тихом океане предполагалось покончить одним ударом.

Генерал молча изучал застывшего перед его столом офицера в простом кителе.

— Садитесь, подполковник, — указал Итагаки на стул. — Вы догадываетесь, зачем я здесь?

— Догадываюсь, господин генерал.

— Курите. — Итагаки пододвинул раскрытую коробку папирос.

— Благодарю, господин генерал, я не курю.

— Наверное, жуете бетель? — пошутил Итагаки.

— Это больше пристало кули, — без улыбки ответил Арита. — И в лесу можно всегда отыскать листья.

— Предусмотрительно, — одобрил генерал. — Говорят, отсутствие курева причиняет страдание… А как насчет сакэ?

— Только перед операцией.

— Ваши люди тоже придерживаются столь строгих правил?

— Да. Я стараюсь отучать их от вредных привычек.

— Интересно, как вы обходитесь с заядлыми курильщиками? — Положив ногу на ногу, генерал со вкусом выпустил тонкую струйку дыма.

— Забрасываю в джунгли. Волей-неволей они начинают искать бетель.

— И что ж, после возвращения они не тянутся к сигаретам?

— Таких я забрасываю еще раз. Кто выживает, приучается жевать лист.

— Круто, но разумно. — Генерал отложил погасшую папиросу и с живостью наклонился к собеседнику. — Итак, свершилось, подполковник. Ваша догадка правильна. Мы идем на юг. По графику — ровно через двадцать одну неделю. У вас все должно быть в полной готовности. В свое время Танака говорил, что для завоевания Китая необходимо взять Маньчжурию и Монголию, а для завоевания мира нужен Китай. Замкнутый круг, в некотором роде. Но кое-что сделано, да, кое-что сделано. — Он удовлетворенно откашлялся. — Располагая ресурсами Китая, мы можем перейти к завоеванию Индии и Центральной Азии. Вполне закономерно, что прежде, чем ударить по Бирме и Малайскому архипелагу, следует устранить китайский инцидент. Как вы прекрасно понимаете, для этого нам первым делом требуется взять в свои руки южную границу. Операция в Индокитае явится, таким образом, и первым этапом «Прыжка на юг», и завершающей стадией китайской кампании. И здесь я вспомнил о вас, подполковник Арита. Вы мне нужны вместе с вашими «висельниками».

— Это большая честь для всех нас, господин генерал, — не слишком поспешно ответил Арита. — Выходит, сначала Индокитай? — спросил он.

— Он станет для ваших питомцев маленькой репетицией. Потом я брошу их в Бирму, Малайю, на Зондские острова.

— Большая честь, — повторил Арита. — Сроки остаются прежние?

— Для маленькой прогулки — да, в Индокитае вы должны быть завтра. В крайнем случае — послезавтра.

— Я готов. — Арита вскочил с места и вытянулся. — Но мои люди еще не прошли необходимой подготовки. Понадобится еще не менее десяти недель.

— Очень хорошо, — не проявил никакого неудовольствия Итагаки, — как я уже сказал, обучение должно быть полностью закончено через двадцать одну неделю. Потом ваши люди сами станут учителями. В ходе военных действий они могут передавать свой драгоценный опыт миллионам наших солдат, которых мы швырнем в джунгли юга. Вы не поняли меня, подполковник Арита. Индокитайская операция не потребует от ваших людей слишком больших усилий. Достаточно того, что они уже умеют. Кстати, когда я их увижу?

— Как прикажете, господин генерал. — Арита взглянул на часы. — Можно минут через сорок.

— Даже так? Прекрасно, Арита, превосходно… Давайте завтра, в семь утра… А потом продолжим разговор. У вас есть вопросы?

— Только один, господин генерал. Если мне требуется быть в Индокитае завтра, вылететь необходимо сегодня?

— Я употребил слово «завтра» фигурально, — объяснил Итагаки. — Если ваши «висельники» оправдают мои ожидания, к переброске можно будет приступить дня через три, не ранее. Не такое уж я чудовище, чтобы не дать людям времени на сборы. Кроме того, мы сначала передислоцируем команду на Хайнань. Пусть ребята полюбуются видом Тонкинского залива с востока, придут немного в себя. Вы будете приданы пятнадцатой армии, подполковник Арита. Ей выпала честь первой вступать во Французский Индокитай. Но путь проложите вы. Надеюсь, что это не будет сопряжено с большими трудностями. Так что пусть «висельники» не спешат повязывать белые «хасимаки» смертников. — Генерал рассмеялся, найдя свои слова забавными, и с нескрываемым удовольствием взялся за свои схемы и графики. — Значит, в семь.

* * *

Возвратившись из Токио, Фюмроль застал в доме Мынь. Без малейшего смущения девушка приняла из его рук портфель и тотчас вернулась с рюмкой анисовой. Смахнув со стола муравьев, она опустила жалюзи и выскользнула из комнаты. Фюмроль следил за ней со смешанным чувством радости и удивления.

— Мынь, — позвал он, не прикоснувшись к рюмке. — Мне нужен портфель. — Затем хлопнул в ладоши: — Тхуан!

Они явились почти одновременно. Мынь обеими руками прижимала к животу тяжелый портфель, а Тхуан держал кокосовую скорлупу с прелестной орхидеей.

— Вот, господин, — буркнул он, осклабясь. — Собирался подвесить на веранде.

— Отлично, Тхуан, — кивнул сбитый с толку Фюмроль. — Я оторвал вас от дел только затем, чтобы поздороваться. Здравствуйте.

— Здравствуйте, господин. Добро пожаловать домой. Как долетели?

— Благодарю. — Фюмроль поманил Мынь: — Оставь портфель и ступай… Это ваша работа? — проводив ее взглядом, он повернулся к Тхуану. — Или она сама пришла? — Он открыл новенький сейф и переложил в него из портфеля наиболее важные документы.

— Господин недоволен? — уклонился от прямого ответа повар. — Девушку можно отослать назад.

— Нет, зачем же… — смутился Фюмроль. — Просто я как-то не ожидал увидеть ее у себя. — Он отвел глаза от изъеденного оспой и вечно улыбающегося лица повара. — Кому все же принадлежала инициатива?

Вопрос прозвучал отрывисто.

— А говорили, что Мынь нравится господину…

— Кто говорил? — спрятав ключ, продолжал расспросы Фюмроль.

Горячая волна, которая прихлынула к горлу, когда он увидел девушку, сменилась тоскливым отливом. Он чувствовал себя совершенно открытым. Отовсюду следили за ним чьи-то холодные, затаившие недобрую тревогу глаза.

— Не знаю, господин, — помедлив, ответил Тхуан. — Многие так считали.

— Проклятый город! — Фюмроль сжал кулаки. Он с трудом сдерживался. Сказывалось напряжение последних дней, изматывающая дорога и гнусная эта морось, от которой изнутри запотевает часовое стекло. — Воистину проклятый город. Тут все за всеми следят.

— Похоже, господин перегрелся на солнце, — сочувственно покачал головой Тхуан. — Я принесу пузырь со льдом.

— К черту пузырь, к черту все! — Фюмроль поднялся, отшвырнул ногой портфель и, пошатываясь, направился в спальню. Он помнил и свой последний вопрос, и то, что Тхуан на него не ответил, но все вдруг стало ему безразлично. Череп переполнился теплой медлительной жидкостью, в которой красноватыми вспышками один за другим угасали возбужденные центры.

Рухнув ничком на постель, Фюмроль крепко зажмурился, чтобы не видеть больше черных мелькающих точек. «Это, наверное, тропикантос», — успел подумать он, теряя сознание. Но это был всего лишь сон, глухой, изнуряющий сон среди бела дня, от которого человек встает опустошенным и разбитым.

Когда Тхуан бережно разбудил его, Фюмроль долго не мог понять, где находится. Он сел, опершись на подушку, и одичало помотал головой. В такт приливающей к вискам крови болезненными толчками возвращалась память. С подносом, на котором дымился горячий шоколад, подступила Мынь. Присев бочком на постель, она подала ему чашку. Безотчетно повинуясь памяти детства, Фюмроль выпятил нижнюю губу и капризно поморщился, но маслянистый и белый шоколад выпил с удовольствием. Ему было немного стыдно встречаться взглядом с Тхуаном. Он и сам не понимал теперь, для чего было затевать никчемный допрос. Разве не приучил он себя воспринимать жизнь как некую изначальную данность, чьи сумбурные проявления не зависят от желания и воли?

Одобряюще кивнув девушке, он вытер губы салфеткой.

— Никогда не пробовал такого!

— Белые бобы только что получены с юга, — удовлетворенно проурчал Тхуан. — Прикажете почту?

Он принес стопку газет, несколько казенных пакетов — один из них был помечен грифом контрольной комиссии — и два конверта с красным штемпелем французской авиапочты. Почерк жены Фюмроль узнал в первое же мгновение. Сбросив все остальное на пол, он обеими руками схватил это маленькое письмо с голубой маркой, запечатлевшей пароход «Нормандия». Разрывая дрожащими от нетерпения пальцами хрустящую бумагу, подумал о том, что жизнь любит затягивать тугие узлы. Надо же было именно сейчас

— не раньше и не позже — получить весть от Колет! И притом, эта марка. Впрочем, ее Колет могла преднамеренно выбрать. С «Нормандией» у них было связано много приятных воспоминаний. Жена писала, что роды прошли удачно, но девочка родилась слабенькая. И сама она тоже еще не оправилась и очень волнуется за крошку Люсьену…

Люсьена! Они вместе выбрали это имя, а если бы родился мальчик, его бы назвали Виктором. Колет заклинала его беречь себя, жаловалась, что страшно устала от постоянной тревоги и тоски. «Временами мне кажется, что я больше не выдержу, — писала она, — но стоит девочке заплакать, как я бегу к ней, и сами собой ко мне возвращаются силы. Если все закончится благополучно и доктор Милле не наложит свое беспощадное вето, мы сядем на первый же пароход, идущий в Индокитай».

— Тхуан! — позвал Фюмроль, сглатывая подступившие слезы.

Он вскочил с кровати, переоделся в свежее, приятно холодящее кимоно и, подобрав на ходу желтый пакет, влетел в кабинет.

— Тху-а-ан! — пропел он, бережно пряча письмо в верхний ящик сейфа.

Послание генерала Нисихары так и осталось непрочитанным. Вспоров пальцем конверт, Фюмроль только взглянул на дату, аккуратно проставленную на бланке, и потянулся к корзине. Можно было не сомневаться, что после токийских переговоров японская сторона предъявит новые, куда более жесткие требования.

— Завтра вечером мы принимаем гостей, — довольно потирая руки, объявил он своему повару и домоправителю, который опять притащился с орхидеей. — Стол накроете в большой гостиной, на пять персон. Черепаховый суп, лангустины, шампанское. — Он победно прищелкнул пальцами. — Одним словом, вы понимаете.

Бережно прижимая цветок к груди, Тхуан удовлетворенно заворчал.

— Что вы там бубните? — улыбнулся Фюмроль. — Не разберу.

— Мне приятно, что у господина будут настоящие гости, — чуть более внятно произнес повар. — Значит, в дом пришло счастье.

— Вы угадали, мой друг. У меня родилась дочь. Не знаю, надо ли радоваться тому, что в мире, который раскалывается на части, появилась маленькая маркиза, но почему-то я счастлив.

— Позвольте принести вам свои поздравления, господин. Дети — это единственное, ради чего стоит жить. Корзина уже опять полна. — Он виновато переступил ногами. — Господин позволит?

— Что? — Фюмроль проследил за его взглядом. — Ах, корзина… — Он небрежно махнул рукой. — Конечно, Тхуан. — И, по обыкновению, предупредил: — Бумаги сожгите… А я, знаете ли, что-то опять устал. Никак не приду в себя после дороги. Если будут звонить, скажите, что не велел будить.

Закрыв за собой дверь спальни, Фюмроль сунул под подушку пистолет, выключил свет и, тихонько приоткрыв дверь, юркнул под сетку. В настороженной тишине он чутко прислушивался к скрипам и шелестам ночи.

Когда тонко проскрипели ступеньки винтовой лестницы — очевидно, Тхуан спускался к себе, — Фюмроль включил ночник и раскрыл томик Поля Валери.

Силясь понять ускользающий смысл завораживающих сладкой печалью туманных строф, вновь и вновь перечитывал стихи. Жалко затрепетало сердце, когда почудилась близость разгадки. Нечто неизмеримо большее, нежели утраченное вино, о котором писал поэт, раскрылось вдруг в шаманской магии ритма.

Вино исчезло в пьяных волнах!

Я в горьком воздухе узнал Прыжки фигур, значенья полных…

Около часа ночи совсем неслышно пропела деревянная ступенька под чьей-то легкой ногой. Фюмроль погасил ночник и вытянулся на постели. Борясь с нетерпением, медленно просунул руку под подушку. Вытащив пистолет, затаился, выжидая. Стараясь думать о чем-нибудь совершенно постороннем, он гнал от себя всякие сомнения в разумности задуманного. Он решил — и пусть будет, как будет. Но чем упорнее пытался он переключить мысль на другое, тем острее грызло сомнение. Чего он добивается, в самом деле? Что хочет узнать? Не лучше ли все оставить как есть и продолжать играть свою жалкую, но для кого-то такую удобную, такую чертовски необходимую роль? Почти уговорив себя отказаться от вмешательства в чужую игру, он понимал в глубине души, что уже не сможет остановиться.

Откинув полог и мягко спрыгнув с кровати, Фюмроль бесшумно отворил дверь. Чтобы попасть в кабинет, нужно было завернуть за угол и пройти до конца коридора. Ковровая дорожка мягко заглушала шаги. Остановившись под дверью, толкнул ее плечом и боком проскользнул в комнату.

— Оставаться на месте, — спокойно сказал он, поднимая пистолет. — При первом движении буду стрелять.

Было необыкновенно тихо. Мынь, прикусив до крови губу, замерла у распахнутого сейфа, а хрупкий юноша, склонившийся над столом, лишь поднял голову и тоже застыл, не сводя с пистолета расширенных и странно неподвижных глаз. В беспощадном свете перекальной лампы их лица выглядели обескровленными. Густые, геометрически четкие тени казались врезанными в стены и светлый паркет.

— Не бойтесь. — Фюмроль с трудом подбирал нужные слова. Все, что он собирался сказать раньше, язвительное, высокомерное, начисто вылетело из головы. — Я не причиню вам вреда. — Он приблизился к Мынь и требовательно раскрыл ладонь. — Дайте ключ.

Она медленно повернулась, осторожно вынула ключ из скважины и зажала его в кулачке.

— Дайте же! — Фюмроль попытался поймать ее запястье, но она вырвалась с неожиданной силой и отпрыгнула в сторону.

С легким звоном упал на пол металлический прут. Можно было не нагибаться. Фюмроль почему-то так и подумал, что это будет отмычка, на скорую руку выточенная в кустарной мастерской.

— Быстро спроворили! — попытался он шуткой разрядите напряжение.

Но Мынь ответила таким яростным, таким ненавидящим взглядом, что ему стало не по себе.

Юноша у стола наконец выпрямился и выпустил из онемевших рук фотоаппарат. Фюмроль, от которого не ускользнуло это движение, с облегчением отвел глаза.

— Позвольте полюбопытствовать?

Опустив пистолет, он подошел к столу. В ярком прямоугольнике, который бросала защищенная отражателем перекалка, лежала раскрытая папка с текстом заключенного в Токио секретного соглашения. Рядом аккуратной стопкой были сложены инструкции министерства иностранных дел, меморандумы контрольной комиссии и тот маленький листочек, который он получил от Колет.

— Фирма «Цейсс», — заметил Фюмроль, взглянув на аппарат. — Но, надеюсь, вы не на гестапо работаете?

И вновь шутка повисла в воздухе. Вьетнамцы, казалось, не замечали Фюмроля, а он мучился от сознания непоправимой ошибки и лихорадочно искал выхода из опасного тупика. С запозданием он понял, что создавшаяся ситуация грозит гибелью не только этим молодым безумцам, но и ему самому. Передать их полиции он не мог. Отпустить на все четыре стороны — тоже. Они либо выдадут его, когда вновь попадутся, либо, того хуже, надумают прибегнуть к шантажу.

— Поймите меня правильно, молодые люди. — Он решил зайти с другой стороны. — Мне нет дела до ваших тайн. Но прежде чем решить, как с вами поступить, я хочу знать, кого вы представляете. Чью сторону?

— Вьетнам, — разжал губы юноша.

— Вот как? Превосходно! — Фюмроль демонстративно раскрыл аппарат и, вытащив кассету, засветил пленку. — Можете забрать, — сделал он первый примирительный жест. — И это тоже, — выключил настольную лампу, выдернул из розетки вилку перекалки. — За какой же Вьетнам вы сражаетесь? За красный или за национальный?

Они молчали.

— Я слишком уважаю себя, чтобы прибегнуть к угрозам, — вздохнул Фюмроль, соображая, куда сунуть мешавший ему пистолет. — И слишком хорошо знаю Дальний Восток. — Не найдя ничего лучшего, спрятал оружие за пазуху. — Но вы мне не оставляете другого выхода… Мынь, сделайте милость, положите все это на место. — Он взглядом указал ей на документы. — А вы, молодой человек, спрячьте орудия преступления.

Поколебавшись, юноша уложил принадлежности, для съемки в плетеную сумку, затем вопросительно взглянул на Мынь, но она лишь вызывающе улыбнулась в ответ и, сложив руки, прислонилась к стене.

— Позвольте, это сделаю я. — Юноша обернулся к Фюмролю.

— Ничего не имею против. — Фюмроль отодвинулся, чтобы не мешать вьетнамцу. — Благодарю, — кивнул он, когда все было уложено, и запер сейф. — А теперь ответьте на мой вопрос, и даю слово офицера, что сразу же отпущу вас.

Они молчали.

— Хорошо, будь по-вашему, — выдержав долгую паузу, пожал плечами Фюмроль и распахнул дверь. — Тхуан! — крикнул он в темноту. — Немедленно поднимитесь ко мне!

Когда вбежал перепуганный, казавшийся заспанным повар, Фюмроль вынул из сейфа банкноту в сто пиастров.

— Заплатите мадемуазель Мынь за месяц вперед, Тхуан, — распорядился он безучастным тоном и вышел. — Проводите молодых людей без лишнего шума, — бросил уже в коридоре. — Час поздний.

Наутро оба сделали вид, что ничего не произошло. Лишь за кофе Фюмроль позволил себе саркастически заметить:

— Возможно, я и буду принимать у себя в доме дам, любезный Тхуан. Вам же, если это необходимо, советую взять в помощники представителя мужского пола.

* * *

Дерево вынг, дарующее человеку плод, исцеляющий восемь болезней, цветет по весне. Но выдаются отдельные годы, когда лиловые венчики с алой густой бахромой появляются среди темной свисающей до самой земли листвы поздней осенью.

Так случилось и в осень Металлического Дракона, когда в траве по берегам зеленых озер печально угасали фиолетовые огоньки. По древнему обычаю праздничный стол окаймляют цветами — белыми с желтой серединкой дай, лиловыми лепестками миртов и дерева вынг. Только не было радости на вьетнамской земле в тот год. Зеленые, тиной обросшие черепахи, всплывавшие у нефритовой башни, чуждались людей.

Вслед за войсками, которые прочно обосновались в Тонкине, из Японии хлынул поток цивильного люда. Приезжали предприниматели и банкиры, бродячие актеры и гейши, специалисты по индо-тибетской медицине и глотатели огня.

Открылось множество японских ресторанчиков с вывесками на занавесках. В европейской части Ханоя обосновались филиалы могущественных компаний «Мицуи» и «Мицуи буссан кайся». Японскому капиталу удалось завоевать прочные позиции в горнодобывающей промышленности. Японским промышленникам сопутствовал успех. Возможно, потому, что они охотно вкладывали капитал в области, которые французские компании считали невыгодными. Там же, где у Франции были крепкие позиции, оккупанты действовали силой. На оловянных и вольфрамовых рудниках, принадлежащих французским фирмам, они просто-напросто разместили солдат.

Само собой разумеется, что подданные императора, столь отважно принявшиеся осваивать далекие земли, не могли остаться без защиты.

В Ханое, недалеко от филиала «Иокогама спеша бэнк», разместились отделения токко кэйсацу из кэмпэйтай.

Шеф кэмпэйтай Уэда прилетел прямо из Токио. Его «дарай» приземлился на ханойском аэродроме, над которым теперь развевался белый с красным кругом в центре японский флаг. Господин Жаламбе счел своим долгом лично встретить японского коллегу, с которым в течение последних месяцев поддерживал весьма тесные отношения. Он даже прослезился, когда увидел сбегающего по трапу полного улыбающегося господина в роговых очках.

— Добро пожаловать в наши владения! — торжественно приветствовал он гостя.

— Осеня холосо, господина Втолое бюло, — ответил на ломаном французском языке Уэда, блеснув золотыми коронками. — Будем лаботать.

— Моя машина к вашим услугам, — почтительно пожимая пухлую короткопалую руку, предложил Жаламбе. — Разрешите отвезти вас в город?

— Спасибо. Не полагается. — Не переставая улыбаться, Уэда мягко отстранил Жаламбе и поспешил навстречу японскому генералу из контрольной комиссии. — Увидимся потом, — небрежно уронил он на ходу.

Жаламбе не оставалось ничего другого, как присоединиться к свите и последовать за шефом кэмпэйтай.

— Какие новости, господин генерал? — спросил Уэда, сжавшись на раскаленном сиденье.

— Вы разве не получили нашего последнего донесения? — Генерал ткнул шофера в спину золотой чашечкой длинной японской трубки.

— Никак нет. Мне пришлось задержаться на Формозе. Арита недавно возвратился из ваших краев и рассказывает много интересного. А что случилось?

— В Бакшоне вспыхнул мятеж. Положение очень серьезное. Железнодорожное движение парализовано диверсиями, на шоссе то и дело взрываются самодельные мины.

— Неужели армия не может навести порядок?

— Это не так просто, — генерал снял мутное от пота пенсне и попытался протереть стекла кусочком замши, — когда имеешь дело с невидимым врагом. Саботажники находят приют в каких-то жутких деревнях, которые даже не нанесены на карту, прячутся в лесах. И вообще наши доблестные солдаты оказались неподготовленными к туземным сюрпризам. Жаль, я раньше не знал, что вы будете у Ариты. Вместо того чтобы рассылать глупые инструкции из Тайхоку, он бы лучше приехал в Дошон поучиться. Слышали, какой скандал он устроил в Хайфоне? Приказы генштаба для него уже ничто… Вы случайно не осведомлены, кто его продвигает?

— Очень интересно, — невнятно пробормотал Уэда, занимавший видное место в обществе «Черного океана», и дипломатично перевел разговор: — Значит, мятеж все еще не подавлен?

— Боюсь, что он только разгорается! Продвижение наших войск приостановилось. Мы оказались меж двух огней. Французы восстановили фронт и требуют, чтобы мы оставили Дошон и отошли к границе. Мятежники сковывают нашу активность.

— Кто поднял мятеж? Французская разведка?

— Ничуть не бывало. Французы сами обеспокоены развитием событий на севере. Тут явно поработали большевики.

— Удалось кого-нибудь поймать?

— Конечно! Диверсантов и заложников каждое утро публично расстреливают на центральной площади Дошона.

— Слишком вы, господа военные, скоры на расправу, — подосадовал Уэда. — Следовало бы нас подождать.

— Жаль, что вы не получили подробное донесение.

— Ничего, я ознакомлюсь с ним на месте. Надо будет на французов нажать. В конце концов, это их протекторат, пусть выправляют положение.

— Но они отказываются что-либо делать, пока мы не отведем войска!

— возмущенно фыркнул генерал.

— В самом деле, какая наглость, — насмешливо покачал головой Уэда. — А вам не кажется, что по-своему они правы?

— Не кажется, — отрезал генерал.

— Ничего, я думаю, мы сумеем договориться.

В тот же день, даже не отдохнув с дороги, Уэда нанес визит профессору Тахэю, обосновавшемуся в маленьком домике возле вокзала на улице Травяной ряд, где некогда торговали сеном для слонов, лошадей и скота. Оставив ботинки у порога, Уэда ступил на татами и согнулся в подобострастном поклоне. Он передал хозяину привет от секретаря Усибы и рассыпался в уверениях преданности. Если в разговоре с начальником контрольной комиссии он держался как равный, то к Тахэю — личному другу самого премьера — проявил явное подобострастие. Служанка принесла дзабутон, поставила перед гостем корзинку с горячей салфеткой.

— У вас дело ко мне? — с присущей ему прямотой спросил Тахэй, когда служанка подала чай. — Пожалуйста, не стесняйтесь, Уэда-сан.

— Вы очень добры, сэнсей. Я спешно прилетел, чтобы просить вашего совета, — солгал Уэда.

— Наверное, вас взволновало известие о событиях в Дошоне?

— Не стану скрывать, оно перевернуло все мои планы.

— Не только ваши, Уэда-сан… Вы знаете, что я предупреждал о том, что такое может случиться? Но меня не послушали.

— Я прилетел сюда только затем, чтобы все исправить, — вновь солгал Уэда.

— К счастью, это еще возможно. Но прежде нужно отвести войска. Это в ваших силах? — выразил сомнение Тахэй. — Другого выхода просто нет.

— Изложите мне свой план, сэнсей, — вкрадчиво попросил Уэда. — С тем чтобы я мог немедленно доложить военному командованию. Уверен, что в свете новой ситуации оно более благосклонно отнесется к вашим… к нашим, — поправился он, — предложениям.

— Все очень просто, Уэда-сан. Французы сидят в этой стране около ста лет и превосходно научились справляться с любыми неожиданностями. Вы согласны? Так пусть они и впредь занимаются внутренними делами. В противном случае мы увязнем здесь по уши и все идеи превратить Индокитай в удобный плацдарм для дальнейшего проникновения на юг превратятся в ненужные клочки бумаги.

— Но мы не можем обойтись без военного присутствия, а французы встречают его в штыки. На переговорах в Токио Деку, как я слышал, торговался из-за каждого солдата.

— Здесь-то и коренится основная ошибка. Беда в том, что французские власти сомневаются в искренности наших намерений, и чем дальше, тем больше. Последние наши действия только укрепили их самые худшие подозрения.

— Но должен же быть выход из замкнутого круга? Пока не ликвидирован китайский инцидент, мы не можем позволить себе отвлекаться на умиротворение вьетов. И я целиком согласен с тем, что необходимо заставить французов выполнять взятые на себя обязательства. Мы, со своей стороны, готовы помочь им в борьбе с коммунистическим подпольем. Это отвечает нашим интересам.

— Ваше начальство тоже придерживается такого мнения?

— Точно не знаю, — уклонился Уэда, — но думаю, что смогу с вашей помощью его убедить.

— Собственно, именно на этом и построен мой план. Юридически, геополитически и экономически мне удалось обосновать идею совместного протектората. Став нашими официальными союзниками, французы иначе станут относиться и к ограниченному военному присутствию.

— Позвольте принести вам глубочайшую благодарность за содержательную беседу. — Уэда коснулся лбом татами. — Уверен, что мы плодотворно станем работать вместе. Теперь последний вопрос. Мне нужно коротко переговорить с другом. С глазу на глаз. Есть такое место в Ханое?

— Я бы порекомендовал вам Храм Литературы. Теперь туда почти никто не заглядывает. Очень удобно.

— Храм чего, литературы? — удивился Уэда.

— Да, Ван Миеу, это можно перевести как Храм Словесности. Храм Литературы. Он построен еще в 1070 году. Этот храм имеет секреты акустики. Я бы не советовал вам останавливаться в том месте, где поэты пели свои стихи. Каждое ваше слово будет слышно в любой точке храма, даже на берегу. С точностью совершенно удивительной учтено влияние ограды, деревьев, отражательная способность озерной глади. Зато у задних ворот вы можете беседовать без опасений. Вас не услышат, даже если начнете кричать о помощи. Лучшего места не найти.

— Вы дали необыкновенно мудрый совет, сэнсей, и крайне для меня полезный. Я тут пока на птичьих правах и ничего не знаю.

«Для настоящего разведчика, — с удовлетворением подумал Уэда, — все может оказаться полезным. В том числе и древние черепки».

Позвонив Жаламбе, он назначил встречу у задних ворот Ван Миеу. Они увиделись перед вечером, когда золотой свет над крышами навевает томление и тревогу. Вспугивая ящериц, прошли мимо изъеденных временем скамей, где в черных замшелых трещинах поселились улитки и вездесущие воробьи.

— Картотека, которую вы любезно согласились нам передать, — с места в карьер начал Уэда, когда они остановились у каменной арки со знаком неба, — оказалась довольно любопытной. Когда мы сравнили ваши данные с собственными, выявились занимательные подробности. Есть шансы затравить крупного зверя.

— В самом деле, господин Уэда? — Жаламбе облегченно вздохнул. — Рад, что сведения принесли пользу.

— Будем планировать крупную облаву. Пусть ваша тайная полиция целиком переключится на коммунистов. Преступления побоку. Это не убежит, это успеется. Мы войдем в контакт с нашими службами в Китае и затянем на шее большевиков петлю.

— Об этом я всегда мечтал, но не было возможности подобраться со стороны Китая. Англичане нам не очень помогали, так как не были заинтересованы в спокойствии и процветании французских владений.

— А мы заинтересованы, господин Жаламбе! И докажем это на деле. Рад сообщить, что ваши данные помогли нам напасть на след виднейшего деятеля Коминтерна. Совместными усилиями мы должны его взять. Сразу почувствуете, насколько тише станет в Тонкине.

— Весьма лестно. Однако должен сказать, — возразил Жаламбе, — что не только вьетнамские эмигранты, но и местные красные доставляют много хлопот. У них большая и разветвленная организация, притом умело законспирированная. Бить надобно с двух концов.

— Приятно, что наши мнения совпадают. Мы со своей стороны тоже готовы снабдить вас полезной информацией. Возьмем общих клиентов под совместный надзор, выявим связи и поставим капкан. Дело привычное.

— Завтра же можно наметить конкретные мероприятия. Не согласитесь ли побеседовать с моими сотрудниками?

— Ни в коем случае. Я в Ханое не более чем гость. Вы, я говорю о французах, тут полноправные хозяева. Но мы готовы помочь вам навести в доме порядок. На дружеской основе, неофициально. Так прошу и доложить его превосходительству господину генерал-губернатору Деку.

— Совсем не обязательно посвящать адмирала в мелочи полицейского сыска, — с видом сообщника подмигнул Жаламбе. — Мы с вами можем решить все сами.

— Это так. — Уэда проявил настойчивость. — Но, пожалуйста, доложите, что японские власти свято почитают суверенитет Франции и не будут вмешиваться во внутренние дела Индокитая.

— Означает ли это неучастие в оперативной работе? — решился задать прямой вопрос Жаламбе.

— С юридической точки зрения да, — откровенно ответил Уэда. — Мои люди, не жалея сил, помогут вашим во всем, что касается сыска. Но производить аресты будете вы.

— Понятно… — протянул Жаламбе.

— В отдельных случаях я попрошу у вас разрешения принять участие в допросе. Не откажете?

— Что за вопрос! — Жаламбе сделал широкий жест. — Можете хоть живьем изжарить.

— Зачем же? На то у вас имеется гильотина. Судебные формальности остаются в ведении французской стороны. — Уэда совершенно открыто диктовал свои условия. — Лично от вас, господин Жаламбе, требуется только одно. Вы должны развязать нам руки. Предупредите своих людей и, разумеется в мягкой форме, дайте понять генерал-губернатору, что кэмпэй-тай не потерпит никакого вмешательства в свою деятельность… Вы умеете играть в го, господин Жаламбе?

— Нет. — Француз был явно озадачен. — Что это за игра?

— Японская. Но… не имеет значения. Просто там есть такая операция, как окружение крепости. Я намерен приступить к ней немедленно. — Уэда вынул из бокового кармана фотографию. — Подберите все, что у вас имеется на этого человека.

«Вот и мы работаем на гестапо», — меланхолично отметил Жаламбе.

— Какое спокойное лицо, — усмехнулся он, рассматривая снимок. — Почти аскетическое умиротворение. Интеллигент, конечно?

— Кадровый работник компартии, — кивнул Уэда. — Канбо, как говорят здесь. Очень опасен.

* * *

В Европе начинался февраль сорок первого года, когда в Индокитае наступил год Металлической Змеи, отмеченный знаком женской стихии.

Ханойские улицы в новогодний праздник тэт стали розовыми от персикового цвета. На рынке бойко шла торговля глиняными свинками с даосским кружком счастья на прогнутом животе, карликовыми деревцами и красочными лубками, на которых были изображены грозные тигры — хранители стран света, сильные карпы в прозрачном потоке и, конечно, «Четыре красавицы».

Жизнерадостные ханойцы обменивались благопожеланиями. Многие потом принесли домой с рынка не только новогодние угощения, но и исписанные от руки квадратики зеленоватой бумаги. Как они только попали в корзинку? То ли вместе с лубком, свернутым в трубку, то ли пиротехник подсунул в коробку шутих?

«Да здравствует Единый национальный фронт борьбы против французско-японских фашистов в Индокитае! Восстание в Бакшоне и Намбо перерастет во всеобщее восстание!»

Японцы, которые тоже празднуют лунный новый год, всячески старались продемонстрировать свою духовную близость. Украсив ворота домов традиционными ветками сосны и бамбука, они добавили и нетленный персиковый цвет. По канонам икэбаны это выражало возвышенную идею вечного единства и благополучия.

До благополучия было, однако, далеко. Положение Индокитая существенно осложнилось после инцидентов на границе с Сиамом, которые к новогодним празднествам переросли в открытый вооруженный конфликт.

Новое правительство Таиланда — так теперь стал именоваться Сиам — начало тайные переговоры о размещении на своей границе с Малайей японских войск. Это было рискованно, поскольку англичане могли опередить Японию и занять приграничные районы Таиланда, и в то же время соблазнительно, ибо возникал шанс получить назад южные провинции, отторгнутые Великобританией в 1909 году. Правительство Коноэ, в свою очередь, обещало премьеру Пибул Сонграму взамен плацдарма для нападения на Малайю и Бирму щедрую компенсацию за счет Французского Индокитая: камбоджийские провинции Баттамбанг и Сиемреап и часть территории Лаоса к западу от Меконга. Японии вторжение тайских войск в Индокитай давало двойной выигрыш, поскольку укрепляло ее позиции в обеих странах и позволяло оказывать добавочное давление на администрацию Деку.

Тайская армия нанесла ряд поражений французским войскам и в первой половине января прорвалась в Камбоджу.

Фюмроль с пеной у рта убеждал Деку бросить на западную границу всю наличную авиацию.

— Вы же видели, как отвечают японцы, встречая энергичный отпор! — доказывал он. — Не мы, а вьетнамские крестьяне заставили их отступить.

— Коммунисты, — уточнил Деку.

— Не суть важно. Главное, что противник отброшен.

— Союзник, — с тонкой улыбкой заметил генерал-губернатор.

— Отчего бы и нам, французам, не продемонстрировать силу? Мы проиграли войну с бошами, уступили японцам, неужели и перед Бангкоком склоним головы? Непостижимо! Я сам готов повести самолет.

Но надежных летчиков не хватало, и Деку предпочел бросить их на подавление нового восстания в Намбо. После отхода японской армии за порядок в стране вновь отвечали французские власти. И все же Фюмролю удалось отыграться. Действуя через сочувствующих де Голлю офицеров, он за спиной генерал-губернатора вошел в тесный контакт с командующим флотом, который при первой возможности атаковал тайские корабли. Неожиданный рейд французских торпедных катеров у острова Чанг обошелся Таиланду чуть не в половину всего флота.

Его величество король Ананда Махидон пришел в отчаяние. Сидя на троне под белым девятиярусным зонтом, он в резкой форме потребовал отставки премьера. Лишь клятвенное обещание Пибул Сонграма в течение двух недель закончить конфликт без потери занятых областей удержало его от крайних мер. Он не верил, что после такого поражения его страна может остаться в выигрыше. Спасти честь тайского королевства могло только чудо. Но Пибул Сонграм не бросал слов на ветер.

Под угрозой нового ультиматума правительство Коноэ принудило Деку заключить перемирие. Акт подписания состоялся на борту японского крейсера «Натори-мару», ставшего на рейде Сайгона. Тайские войска остались на завоеванных рубежах. Пибул Сонграм окончательно уверился в могуществе союзников и под покровом глубочайшей секретности готовил почву для ввода в страну японских дивизий. Фюмроль, который после церемонии подписания напился в сайгонском отеле, дал по физиономии Жаламбе.

Сампан дядюшки Вема стоял теперь на реке Ньюэ — притоке Красной — в тихой заводи. Обложенный со всех сторон зелеными ветками, он почти не отличался от плавучих островков, которые, застряв у заболоченного берега, пускают цепкие корни. Вем любил праздновать тэт на второй день, когда спокойно, без суеты, друзья собираются у огонька за чашкой густого горячего фо. Это истинно народное блюдо, доступное рикшам и кули, равно любезное и бездомному бродяге, и солидному отцу семейства, который, позавтракав чашкой фо, будет сыт дотемна.

Ветерок, пролетающий над рекой, далеко разносил дразнящий запах мясного бульона, щедро заправленного кориандром и перцем. Гости дядюшки Вема не уставали нахваливать фо.

— Даже фо-сон-вой из слоновьего мяса, который едят принцы, не идет ни в какое сравнение с вашим волшебным фо, — одобрительно поцокал языком монах, пришедший на пир в оранжевой тоге.

— А перец какой! — подхватил Дык. — Все нутро огнем горит.

— Чем перец злее, тем место счастливее, — наставительно заметил Танг [5] и поднял крохотную чашечку с рисовой водкой. — Пусть река Ньюэ принесет вам удачу, дядюшка.

— Я старый человек, — отмахнулся Вем. — И ничего мне не надо. Но хочется, прежде чем умру, увидеть свободную родину и погулять на свадьбе детей. — Он обнял Кхюе и Дыка. — Разве я многого прошу?

— Большего не бывает, дядюшка, — без улыбки ответил Танг. — Счастье родины и счастье детей… Что может быть выше! А вот о смерти вы рановато заговорили.

— И о свадьбе, — упрямо тряхнула головой Кхюе. — Можно ли думать о семье, когда идет борьба? — Она не удержалась от вздоха. — Нет, не скоро будет наша свадьба. Но мы все равно жених и невеста. Дык принес мне бетель, и я взяла его.

— Зачем ждать и страдать порознь? — возразил Вем. — Пусть вместе страдают. Дружные муж и жена могут выкачать воду из Тихого океана. Разве не так?

— Это уж им самим придется решать, — уклонился от спора Танг. — Славно, однако, мы отметили праздник. Я, признаться, уже забыл мирный запах домашнего очага… Пора и за дело приниматься. Ты проводишь меня? — обратился он к Дыку.

— Позвольте мне пойти с вами? — попросил Вем. — Пусть они хоть сегодня побудут вдвоем…

— Вы совершенно правы, — Танг похлопал юношу по плечу. — Я как-то забыл, что ему завтра вновь предстоит дорога. Совсем одичал в монашеской келье. Перестал понимать простые вещи. Того и гляди, стану святым, — пошутил он. — Я помогу вам спустить лодку, дядюшка.

Оставшись одни, Кхюе и Дык долго молчали, пристально следя за догорающими угольями в очажке. Под тихий плеск воды и шелест осоки хорошо было думать и вспоминать. Временами за бамбуковой загородкой поднимали возню нападавшие в трюм крабы.

— Ты обещал научить меня писать, — нарушила молчание девушка.

— Обязательно. Как только смогу надолго задержаться в Ханое, мы начнем уроки.

Оба знали, что это будет не скоро.

— Я бы хотела помогать тебе переписывать зеленые квадратики.

— Глупенькая, — улыбнулся Дык. — Листовки не обязательно должны быть зелеными. Просто попалась такая бумага… Но я бы тоже хотел, чтобы ты нам помогала.

— Это важно?

— Очень. Люди должны знать правду. Можно перекрыть реку, закрыть колодец, но кто может зажать народу рот? На этот раз нам понадобится много листовок, и на них должно быть больше слов. Без типографии никак не обойтись. Поэтому я и тороплюсь. А то бы мы могли не расставаться хоть целую неделю.

— Я понимаю… Кто написал листовку? Ты?

— Нет, мне такое пока не по плечу. Это товарищ Танг постарался. Я хоть и был тогда в Намбо, но у меня даже слов таких не найдется. Очень трудно написать о том, что видел.

— Расскажи.

— Они держались целый месяц! Когда японцы начали отводить войска, чтобы пустить обратно французов, народ не захотел возвращения кабалы. Прежняя власть развалилась, как прогнивший плод. Во многих общинах и уездах товарищи установили новые, революционные порядки. Понимаешь, Хоанг? Кусочек нашей земли стал свободным! И это могло бы стать началом полного освобождения. Но не стало. Наших разгромили. Они слишком поторопились. Французы бросили против них авиацию. Целых двадцать бомбардировщиков! Многие деревни были сожжены дотла, тысячи мирных жителей нашли смерть под бомбами, сгорели заживо. А потом нагрянули каратели. Жандармы поголовно истребляли все население восставших районов. Особенно отличился жандарм Пэтай. Он не жалел даже детей. Тюрьмы были забиты до отказа. Но если ты думаешь, что арестованных ждал суд, то ошибаешься. Людей буквально пришивали друг к другу колючей проволокой и бросали в море.

Вот как закончилась попытка обрести свободу. Зная о том, что в Бакбо и Чунгбо еще не готовы к восстанию, руководящие товарищи просили партком Намбо подождать с выступлением, но весть о нем уже облетела весь город, и люди сами вышли на улицу. Они пошли на верную смерть. Теперь видишь, как необходимо всем и каждому рассказать о событиях в Намбо? Послушай, что пишет товарищ Танг. — Дык прилег на циновку и, повернувшись к свету, нашел запомнившееся ему место. — «Пусть зверская расправа с нашими братьями укрепит наши сердца и раздует в них пламя возмущения. Пусть Намбо станет для нас примером героизма и трудным уроком на будущее». Вот как умеет сказать товарищ Танг.

— Раньше я бы плакала, узнав про такое. Теперь — нет!

— Если о каждом случае народного возмущения люди станут узнавать вовремя, врагам придется туго. Еще продолжался террор в Намбо, когда отказались подчиняться приказам солдаты. В знак протеста против кровавых зверств они захватили блокпосты в Теранге и Долыонге и двинулись к городу Винь. Как только партия узнала о восстании, она обратилась к народу с призывом поддержать солдат. К сожалению, они не сумели долго продержаться.

— Я хочу быть с тобой, — прошептала девушка.

— Кажется, на сей раз они у нас в кармане, — сказал Уэда, опуская бинокль. — Взгляните на тот островок, прилепившийся к берегу, господин Жаламбе. Вам не кажется подозрительным поднимающийся над ним дымок?

— Может, горит что-нибудь? — усомнился Жаламбе, приникая к окулярам.

— Чему же гореть, если вокруг вода? Нет, когда мои люди дважды засекли поблизости от реки этого субъекта, я сразу смекнул, что они скрываются на воде. Мы обшарили квадрат за квадратом, прежде чем обнаружили эту сплавину. Не сомневаюсь, что она скрывает лодку. Больше спрятаться негде.

— С берега туда не очень-то подберешься. Трясина.

— Прикажите оцепить дамбу, — процедил Уэда сквозь стиснутые зубы.

— Живо на катер! Я останусь наблюдать здесь. На случай, если они попытаются скрыться в траве, оставьте мне снайпера.

* * *

Конспиративная квартира, которую Уэда снял для деликатных встреч, находилась в туземной части города. Это была убогая хижина из обмазанного глиной тростника, затерявшаяся в извивах грязного переулка, настолько узкого, что туда едва могла въехать арба.

Жаламбе казалось, что из темных глубин за ним неусыпно наблюдают сотни враждебных глаз. Он всегда неуютно чувствовал себя в туземных кварталах.

От свидания с Уэдой ничего хорошего для себя он не ждал. Из парочки, взятой на сампане, до сих пор не удалось выколотить ничего путного, а канбо, за которым так усиленно охотился Уэда, словно сквозь землю провалился. Есть от чего прийти в уныние.

«Не мог подыскать уголок поприличней, обезьяна, — уныло подумал Жаламбе. — Того и гляди, всадят нож между лопаток».

— С чем пришли, господин Второе бюро? — встретил его вопросом японец.

— Пока обрадовать нечем, — развел руками Жаламбе. — Но есть основания полагать…

— Это я уже слышал от вас в прошлый раз, — грубо перебил японец, продолжая приветливо улыбаться. — Когда же вы наконец перестанете пить и начнете работать?

Жаламбе молча проглотил обиду. Возразить по существу ему было нечем, а оскорбления его не задевали.

— Как мои красные? Что вам удалось из них вытянуть?

— Мы работаем с ними, — излишне бодро заявил Жаламбе. — Они от нас не уйдут.

— Это не работа! — ударив кулаком по столу, вскочил Уэда. — Я слушаю вас, господин Жаламбе, — сказал он, садясь на место. — Продолжайте.

— Не исключено, что девчонка действительно ничего не знает. Она производит впечатление форменной дикарки. Кусается и воет. Но парень!

— Не спрашивая разрешения, Жаламбе закурил. — Нам удалось установить его личность. Это некто Нго Конг Дык, мелкий служащий «Сентраль электрик». Мы его давно разыскивали.

— Теперь он у вас. И что же?

— Не все сразу, — сказал Жаламбе, деликатно отгоняя дым в сторону. — Впрямую расколоть не получилось, поищем другие возможности… Он сейчас в тюремном лазарете. — Жаламбе старался не смотреть на японца. — Пусть немного передохнет.

— Я принимал вас за контрразведчика, господин Жаламбе, — пренебрежительно процедил Уэда. — А вы просто заштатный вышибала. Я отказываюсь с вами работать… Интересно, в новой Франции найдется хоть парочка профессионалов или все остались в немецкой зоне? Придется проконсультироваться с господином послом Сотомацу.

— Зачем же так ставить вопрос? — Жаламбе притворился глубоко обиженным.

Он сидел с опущенной головой, как проштрафившийся школяр, и растирал пальцами сигаретный пепел.

— Скажите, господин Жаламбе, — вкрадчиво осведомился Уэда. — За что вас ударили по физиономии в баре отеля «Катина»?

— Вы знаете? — дернулся, как от электрического разряда, Жаламбе.

— Впрочем, что же тут удивительного. — Он осуждающе поцокал языком. — Просто безобразная пьяная драка, господин Уэда. Вы, японцы, победители, и вам не понять психологии побежденных.

— Са-а [6], - озадаченно кивнул Уэда. — Любопытная точка зрения. Но почему господин Фюмроль именно вас посчитал ответственным за уступку тайской стороне?

— Вероятно, потому, что ему было проще дать по морде мне, а не генерал-губернатору. Наконец, я оказался ближе. Можно сказать, подвернулся под руку. Очень просто.

— Са-а, — повторил Уэда. — А что, — спросил он, круто меняя тему,

— господин Фюмроль остался недоволен условиями перемирия?

— Вас это удивляет? Стоило нам впервые за двадцать лет одержать маленькую победу, как нас тут же принудили капитулировать. Тут хоть кто взвоет.

— У меня создалось впечатление, что он очень непоследовательный человек. Сам не знает, чего хочет. Он из тех, кто, полюбовавшись зацветающей вишней у ворот Курамон, приходит потом с топором, чтобы срубить эту вишню. Любя Японию, он ухитряется ненавидеть японцев. Боюсь, что он плохо кончит.

— Фюмроль интересует вас? — насторожился Жаламбе.

— Как вам сказать, — уклончиво качнул головой Уэда. — К партнеру всегда приглядываешься… Не провали вы дела с этими речными голубками, я бы, возможно, предоставил вам шанс расквитаться.

— Простите, господин Уэда, но я не совсем понимаю…

— Все крайне просто, господин Жаламбе. Человек вашей профессии мог бы понять с полуслова… Вас не очень удивит, если я признаюсь, что мы начали следить за господином Фюмролем с того самого момента, как он высадился в Хайфоне?

— Ах, вот в чем дело! — догадался Жаламбе и с живейшим интересом спросил: — И что же?

— Так вот, любезный… — Уэда снисходительно смерил собеседника взглядом. — Ваш пациент, которого вы зачем-то уложили на больничную койку, был частым гостем господина Фюмроля. Неоднократно замечен и сфотографирован там. Это, собственно, и позволило нам выявить его контакты. Они весьма многообещающи. От вьетнамской эмиграции до большевистского подполья в Ханое. У меня есть подозрение, что этот хрупкий юноша был связным между интересующим нас лицом и господином Фюмролем. Видите, как мы много теряем из-за вашей нерасторопности? — С железной последовательностью он вернулся к началу разговора: — Пора взяться за ум.

— Постойте, постойте! — Жаламбе схватился за лоб. — Кажется, я начинаю кое-что понимать. — Он отрицательно покачал головой. — Вы попали в самую точку, но тем не менее вы ошибаетесь, сударь. Фюмроль тут ни при чем. Французский маркиз — и неумытые туземные коммунисты! Смешно. Тут дело другого рода. Этот самый Дык разыскивался нами в связи с саботажем на электростанции. Понимаете? Еще прежний губернатор обратил внимание на перебои в подаче энергии, которые совпадали по времени с разного рода мероприятиями властей. Вот какая штука. Фюмроль только жертва подобных забав. Простое сопоставление фактов позволяет легко вычислить искомое неизвестное. Это некто Тхуан, повар, перешедший Фюмролю в наследство от Катру. И как это раньше не приходило мне в голову? — Он ударил себя по лбу. — Словно кто глаза занавесил!

— Надо брать, пока не ушел.

— Фюмроль в этот час может оказаться дома, — озабоченно вздохнул Жаламбе.

— Вы что же, боитесь его? — презрительно скривил губы Уэда.

— Не в том дело. Незачем показывать ему нашу кухню. Пропал повар, и все.

— Вероятно, вы правы, — вынужденно согласился Уэда. — Можете найти способ выманить его из норы?

— Раньше это не составило бы никакого труда. — Жаламбе принялся сосредоточенно обкусывать ногти. — Но теперь, когда отношения слегка осложнились… Вот если бы натравить на него губернатора! Предлог нужен. — Он нетерпеливо закружился на месте. — Железный предлог. Послушайте, Уэда, — сказал он с фамильярной деловитостью. — Каковы будут условия мира с Таиландом?

— Зачем вам? — полные губы Уэды сжались в ниточку.

— Мне на такие секреты, извините, плевать, а предлог нужен солидный. Что мне сказать Деку? Какие новости не терпят отлагательств?

— Япония поддержит притязания Таиланда? Это не секрет. Мир будет подписан в Токио? Новость, не заслуживающая особого интереса. — Уэда принялся размышлять вслух: — Скажите, что тайская армия начала новое наступление.

— Источник информации? — мгновенно отреагировал Жаламбе.

— Сошлитесь на меня. Утром я принесу его превосходительству извинения за ошибку.

— Тогда я бегу! Пока выберешься из этой чертовой дыры, сколько времени потеряешь…

— Погодите, — задержал его Уэда. — Выйдем вместе. У меня поблизости спрятан автомобиль.

— Отлично! Подбросите меня до моей лавки.

— Нет. Сначала вы пошлете людей к господину Фюмролю и позвоните генерал-губернатору. Как только майор уедет, пусть без промедления входят в дом. Если мы с вами чуточку и опоздаем, то не беда. Главное, чтоб птичка не упорхнула.

— Как, вы тоже желаете?

— Не хочу, чтобы вы наделали глупостей с самого начала. Новый шанс едва ли скоро представится.

Мадам Деку ждала Фюмроля на верхней ступеньке лестницы. На ней было смело открытое платье из лазоревого шифона.

— Как это мило с вашей стороны. — Она протянула руку для поцелуя.

— Я очень рада, что Жан наконец вытащил вас.

Они проследовали в столовую, где все осталось в том же виде, что и при прежнем хозяине.

Хотя радио ревело во всю мощь и вокруг стола сновали только вышколенные лакеи-французы. Деку не начинал делового разговора. Кофе пили в полном молчании.

Наконец мужчины смогли уединиться в кабинете.

— Плохие новости, — отрывисто сказал Деку. — Тайская армия перешла в наступление. Пибул Сонграм требует компенсации за потопленные суда. Вот уж никогда бы не подумал, что буддисты так агрессивны.

— Япония наверняка вновь предложит свое посредничество. Насколько я знаю, они хотят, чтобы соглашение было подписано в Токио.

— Но, пока суд да дело, таи слопают еще кусок.

— Откуда сведения?

— Из японских источников.

— Возможно, это провокация. Попробуйте срочно связаться с Луанг-Прабангом. У меня создалось впечатление, что тайские министры более чем удовлетворены достигнутым.

— А если нет?

— Тогда отдайте приказ флоту атаковать.

— Вы с ума сошли! Японцы сразу же вцепятся нам в горло.

— Если бы вы не поспешили усмирить Бакшон и Кохинхину, ваше превосходительство, у нас были бы козыри для контригры. Теперь они в прикупе.

— Политика — не карточная игра, майор, — наставительно заметил Деку. — У нас не было другого выхода. Красные в Бакшоне убивали наших администраторов, нападали на военные лагеря, грабили обозы, жгли долговые расписки. Это был форменный разбой.

— Разгул черни всегда отвратителен, — кивнул Фюмроль. — И навести порядок, безусловно, следовало. Возможно, предпринятые меры и оказались излишне крутыми, но в таком деле всегда неизбежны издержки. Тут у меня с вами нет разногласий Я о другом, мой адмирал. Почему мы допустили, чтобы вьетнамцы восстали против нас? Лучше бы они со всей силой обрушились на японцев. Нам следовало бы вести себя тоньше. Пусть не мы, а японцы боятся восстания.

— Я внимательно выслушал вас. — Заложив руки за спину, Деку прошелся по кабинету. — У меня возникло ощущение, что вы неправильно ориентируетесь в расстановке сил. Следует исходить из того, что Япония

— наш партнер, а не из обратного, как поступаете вы. Другого не дано. С коммунистами немыслимо вступать в любые отношения. — Он остановился перед портретом Петэна. — Есть вещи, в которых необходимо проявлять неукоснительную принципиальность. Так учит нас маршал. Забудьте политиканские компромиссы печальных времен народного фронта. Отныне и вовеки — коммунисты враги цивилизации. В переговорах с японской стороной прошу исходить из этого основополагающего принципа.

— Прошу простить меня, ваше превосходительство. — Фюмроль встал.

— Но я полагал, что вы призвали меня для консультации. Очевидно, я ошибся.

— Не сердитесь, Фюмроль, но я желаю вам добра. Вы все еще живете политическим багажом тридцать шестого года, а времена изменились, и очень существенно. Ваше сердце разрывается между безумцами, которые последовали за авантюристом де Голлем, и патриотами, не оставившими родину в ее трудный час. Пора определиться. По рождению, воспитанию и образу мыслей вы наш. Так переболейте же поскорее детской болезнью фрондерства, или не миновать беды.

Тхуана окатили водой и вновь поставили перед столом, за которым сидел Жаламбе. В снопе света, бившем из рефлектора, четко различалась каждая оспина, каждая морщинка на искалеченном побоями лице. Разбитые губы безотчетно складывались в неизменную улыбку.

— Тяо бак, — поздоровался по-вьетнамски Жаламбе.

— Тяо уань, — приветливо прохрипел Тхуан.

— Как вы себя чувствуете? — перешел на французский Жаламбе, исчерпав свой вьетнамский лексикон.

— Неважно.

— Сами виноваты. Разве можно быть таким упрямым? — пожурил он. — Ну да ладно. Скажите, кому принадлежат эти вещи, и вас отвезут домой.

Тхуан молча опустил голову.

— Может быть, вам трудно разглядеть из-за света? — Жаламбе направил рефлектор на салфетку, на которой лежали две перекальные лампы, штатив и примитивная отмычка.

— Спросите его о чем-нибудь другом. — Уэда подал голос из темного угла. — А то как доходит дело до этих злосчастных предметов, на беднягу нападает столбняк. Мы же знаем, что это не его причиндалы.

— Но мы нашли отмычку и лампы у вас в сундучке. Вы знаете этого человека? — Жаламбе наклонился над столом и приблизил к глазам Тхуана фотографию. — Этот спрятал у вас свои вещи?

— Нет.

— А этого знаете? — Жаламбе быстро схватил другой снимок. — Нго Конг Дык сознался, что частенько вас навещал. Как видите, мы все знаем, и запираться дальше бессмысленно.

Тхуан облизал саднящие губы.

— Только одно слово — и вы свободны. — Жаламбе наклонился, словно боялся не расслышать. — Да или нет?

Повар не ответил.

— Вам действительно чертовски не везет, господин Жаламбе, — сочувственно прокомментировал Уэда. — Третий случай.

— Гастон! — потеряв терпение, рявкнул Жаламбе.

В комнату на цыпочках вбежал низенький лысый человечек с близко посаженными глазами. Массируя костяшки пальцев, он выжидательно уставился на Жаламбе.

— Придется повторить, Гастон.

— Постойте, — вмешался Уэда. — Мы только даром потеряем время. Пора испробовать более эффективные методы. Пусть с него снимут одежду.

Жаламбе кивнул. Тхуан безучастно, как манекен, дал себя раздеть.

— Привяжите к скамье, — велел Уэда.

По знаку Жаламбе Гастон кликнул еще одного жандарма, и они вдвоем бросили арестованного на пол. Затем перевернули ножками вверх тяжелую скамью из эбенового дерева.

— За руки и за ноги, — уточнил японец и бросил моток провода. — Теперь бензин, — со значением произнес он, когда все было сделано. — Будете говорить? В последний раз спрашиваю. Начинайте.

Но начинать жандармам не пришлось, потому что он сам отвинтил крышку канистры и обмакнул в бензин свой платок. Наклонившись над узником, бережно положил платок ему на поясницу. Когда чиркнула спичка, Жаламбе невольно зажмурился. Но тотчас же широко раскрыл глаза и крепко вцепился в подлокотники кресла. Вопль, в котором уже не было ничего человеческого, бичом хлестнул его. Тошнотворно запахло паленым. Уэда неторопливо гасил пламя каблуком, топча распластанное тело, которое конвульсивно корчилось и билось, пронзительно светлое на черном фоне доски. Крик оборвался и перешел в пугающе сиплое бульканье. Узник, вытянувшись в струну, неестественно вывернул голову и вдруг зашелся в пароксизме кашля, заливая лавку и пол хлынувшей изо рта кровью.

— Что это? Там? — запинаясь, прошептал Жаламбе, не сводя глаз с жуткого кровяного сгустка.

— Кажется, он откусил себе язык, — безмятежно разъяснил Уэда. — Досадно.

* * *

Покинув Пагоду Благоуханий, Танг перебрался в провинцию Винь-Фу, расположенную к северо-западу от Ханоя. Убежище он нашел в пещере, на горе близ города Вьет Чи. Туда вела незаметная тропка, круто огибавшая замшелые камни, нависшие над темным ущельем. Внизу в непроглядных зарослях бамбука бежал ручей, через который был перекинут деревянный мостик, вверху рос колючий можжевельник.

Через три дня нового отшельника, поселившегося за Яшмовым камнем, навестил молодой человек с пучком волос на затылке. Видимо, он вступил в известную своими прояпонскими симпатиями секту хоа-хао совсем недавно, потому что косичка едва отросла.

— Я получил вашу записку, учитель, — почтительно поздоровался он.

— Садись. — Танг указал на циновку и отодвинул карбидный фонарь.

— Это еще что за маскарад? — удивился он, когда гость повернулся боком.

— Все правильно, учитель. Я нанялся на плантацию опийного мака, принадлежащую секте. Прикрытие не хуже любого. Притом совсем близко, на реке Ло.

— Здесь, допустим, такое сойдет. А в Ханое? Только навлечешь на себя пристальное внимание контрразведки.

— Я слышал, французы теперь сотрудничают с японцами!

— Сотрудничают они против нас, а друг с другом грызутся пуще прежнего. Всех японских агентов Жаламбе берет на учет. Одним словом, придумай себе другую прическу.

— Будет поручение?

— Ты не ошибся, Кыонг. — Голос Танга едва заметно дрогнул. — И очень опасное.

— Я готов, учитель.

— Ты знаешь о наших потерях, Кыонг?

— Нгуен Ван Кы брошен в Сайгонскую тюрьму, Нго Конг Дык и Мынь отправлены на Пулокондор.

— Так, — кивнул Танг и тихо добавил: — Фан Данг Лыу тоже в тюрьме, Тхуан замучен жандармами, Хоанг Тхи Кхюе отправили в публичный дом для японской солдатни. Мне трудно посылать тебя на задание, которое сопряжено с большим риском. Я надеялся выполнить его сам, но по моим следам рыщут ищейки. Мне нельзя показываться в Ханое.

— Понятно, учитель. Что нужно сделать?

— Избежать колючек соя и не напороться на колючки ганга. Ты знаешь, как арестовали Дыка и Хоанг Тхи Кхюе? Как выследили Мынь?

— Я должен встретиться с этим французом?

— И как можно скорее. Но помни, яйцо лежит на краешке стола. Мне легче отрубить себе руку, чем послать туда нового человека. Ты особенно дорог мне. Но именно поэтому я выбрал тебя, Кыонг, лучшего моего ученика… Теперь слушай меня внимательно. — Танг поборол волнение и сухо заговорил: — Всех, кто работал с Фюмролем, рано или поздно взяли. Возможно, он сам работает на контрразведку. В лучшем случае, за ним пристально наблюдают. Только жизненно необходимые для нас сведения могут оправдать принесенные жертвы. Восстания на севере и на юге, как ты знаешь, были жестоко подавлены. Но не будь их, страна оказалась бы под двойной оккупацией. В ходе борьбы нам удалось создать боеспособные отряды, накопить драгоценный опыт народовластия. Может пройти десять и двадцать лет, но крестьяне не забудут, что мы, коммунисты, отдали им землю реакционных помещиков, справедливо поделили рис. Одним словом, события не застали нас врасплох, и этим мы во многом обязаны сведениям, которые приносили Студент, Дык, Мынь и товарищ Тхуан. Не исключено, что мы имеем дело с тонкой игрой французской контрразведки, которая, помимо основной задачи подавления освободительного движения, пытается ослабить натиск японцев. Это подозрение усиливается и странной непоследовательностью Фюмроля. Я не запугиваю и не пытаюсь отговорить. Я лишь знакомлю тебя с обстановкой. Собираясь оседлать дикого слона, должно изучить его нрав. Идя на риск, необходимо осознать степень риска. Данные, которые мы получали от Фюмроля, он подсовывал нам почти открыто. Причем это делалось зачастую столь неуклюже, что даже становилось обидно за контрразведку. Теперь ты знаешь все. Товарищи, которые передавали сведения, повторяю, арестованы.

— В чем заключается мое задание?

— Занять их место. Ценность получаемой информации, кстати, она всегда была абсолютно надежной, оправдывает любой риск. Ценой одной жизни мы спасем сотни, тысячи… Как видишь, я ничего от тебя не скрываю. Вывод делай сам.

— У меня возникло одно сомнение, учитель. Не в обычае контрразведки снабжать подпольщиков достоверными сведениями. Пойти на такое они могли только под давлением крайних обстоятельств.

— Не исключено, что так и есть.

— Вряд ли, учитель. Они бы не стали тогда арестовывать всех подряд. Мне кажется, что тут независимо друг от друга работают сразу две руки: одна зачем-то подкармливает жертвы, другая хватает их с привычной всеядностью акулы.

— Молодец, Кыонг. Твоя оценка совпадает с моей. Как видишь, я не случайно остановился на тебе. Мне и радостно, и очень больно.

— Не беспокойтесь, учитель. Я попытаюсь избежать всех и всяческих колючек. Надеюсь, что смогу разобраться в загадке.

— На это не надейся. У тебя просто не будет времени. Если за Фюмролем следят, что почти несомненно, тебя довольно быстро схватят, и ты не успеешь выполнить задания.

— Неужели такой высокопоставленный человек не более чем подсадная утка?

— Не забывай, что его охраняют и охрана теперь настороже. Она и может оказаться той самой акулой, что бросается на любую добычу.

— В таком случае другая рука — сам Фюмроль… Что же ему нужно от нас? Чего он хочет?

— Вот мы и подошли к главному, Кыонг. — Танг плотнее закутался в одеяло. — Холодновато… Тебе ни в коем случае не следует являться к нему домой. Подстереги его на улице, когда он будет один, в баре, на берегу Западного озера, куда он приезжает иногда по утрам полюбоваться туманом. Скажешь ему, что тебя послал Тхуан.

— Тхуан? — удивился Кыонг. — Но ведь он…

— Да, ты скажешь, что в предвидении ареста Тхуан просил тебя заменить его.

— В должности повара? Но я совсем не знаю французской кухни!

— В роли связного. Ты назовешь себя вьетнамским патриотом и предложишь Фюмролю работать с нами.

— Едва ли он согласится.

— Неизвестно. Мынь и Дыка он вызывал на контакт. Выслушай его условия, если, конечно, они будут. Действовать придется самостоятельно. Никаких явок тебе не даю. Сюда не возвращайся. После выполнения задания проберешься к нашим в Каобанг. Я уже буду там.

— Много времени потеряем.

— Иначе нельзя. Можешь привести «хвост». Если Фюмроль согласится на тех или иных условиях помогать нам, сразу же дай знать. Тайник, где оставить письмо, я назову потом.

— А если не согласится?

— Убей. Но только не ставь никаких условий, не угрожай ему. Выскажи свои предложения и жди ответа. Потом решишь, как поступить.

— Он может потребовать немедленных гарантий.

— Едва ли. Он умный человек и поймет, что тебе нужно будет запросить инструкции.

— Какие доказательства я смогу, в случае необходимости, представить? Вдруг он посчитает меня за провокатора?

— Резонный вопрос. — Танг задумался.

— Нет таких доказательств, — прервал молчание Кыонг.

— Пожалуй, что так, — согласился Танг. — Вот и скажи ему об этом. И еще скажи, что знаешь про каждую бумажку, которую он оставлял на столе, про Мынь и про Дыка.

— Полиция тоже может про это знать.

— Пусть он сам судит о твоей искренности.

— Я должен быть искренним?

— Предельно искренним. Не называя имен и явок, можешь ответить на все его вопросы. Они последуют, не сомневайся, иначе зачем ему было допытываться у Дыка и Мынь.

— С пистолетом в руке?

— Попробуй встать на его место, Кыонг. Он ведь тоже рискует.

— Еще бы! Оттого меня и волнуют доказательства.

— Твоим паролем будет готовность убить и умереть самому. Других доказательств, как ты сам сказал, нет. Дай ему заглянуть к себе в душу.

— Он француз. Я знаю о том, как помогали нам французские коммунисты. Но он не из таких. Едва ли он захочет понять нас.

— Что ж, тем хуже для него… И все же мне почему-то кажется, что он сам ищет связей. Не обязательно с нами, но все-таки ищет! Обстановка в мире нынче очень сложная, Кыонг. Я бы не стал делить людей только на коммунистов и некоммунистов. Ты же сам знаешь, что одни французы сражаются с фашизмом, другие — служат ему. Тхуан считал, что его хозяин не одобрял политику Виши. У нас нет другого выбора — нам необходим этот француз. Но будь начеку. Не крути усы у спящего тигра — тигр проснется, останешься без головы. И не забудь срезать косичку. — Танг бережно провел рукой по волосам Кыонга. — Я верю в твою звезду, мальчик. Старый бамбук дает молодые побеги. Они должны жить сто лет.

* * *

Как завидишь на веточках конга пепельно-красные листья, спеши посеять рис на рассаду. Трижды пылает лихорадочным румянцем конг в круговороте года. Когда он в первый раз загорится, сеют ранний рис мо, затем — зе, а в третий, последний, раз — лим, который уберут только в десятом месяце. Сама природа указывает крестьянину наилучшее время посева и жатвы.

Конг впервые украсился алыми листьями, когда Нгуен Ай Куок под именем «старик Тхи» перешел границу, чтобы укрыться в горах Каобанга. Настала долгожданная минута. После бесконечных скитаний он поселился на родине в безымянной пещере на горе поблизости от китайской границы. Стоя перед входом, он мог видеть лишь нагромождение выветренных скал, непроницаемую стену джунглей и блеск струи, бегущей в глубокой промоине. Даже небо над головой было срезано зубчатой стеной. Но это было родное небо.

Он знал, что свобода никогда не приходит сама. Был сделан всего лишь шаг на долгой дороге борьбы. Впереди ждали испытания и тяжелые потери. Но это был не простой шаг. Нгуен Ай Куок всем существом ощутил историческую своевременность этого шага. За ним стояли глубокий анализ международной политики, точная оценка современного положения страны, ее нелегкий многовековой опыт.

— Бойцы революции! — провозгласил он, обращаясь к товарищам. — Время настало!

Маленькая пещера в уезде Хакуанг стала первым центром грядущего освобождения. Для Нгуена Ай Куока она значила нечто гораздо большее, нежели простое укрытие в горах, где, он мог спокойно работать. Здесь создавался прообраз грядущей родины. Отсюда должен был начаться великий освободительный поход.

Нгуен Ай Куок работал почти круглые сутки. Утром он спускался в долину, устраивался на простом камне и принимался за перевод партийных документов. Вторую половину дня посвящал подготовке к Восьмому пленуму Центрального Комитета, писал письма, беседовал со связными, по тайным тропам пробиравшимися в Северные горы, делал выписки из зарубежных газет. И только ночью, когда в джунглях, наполнявшихся запахом весенних цветов, начинали перекликаться звонкие птицы ты куи, садился за стихи. Слишком полна была душа хмельным ощущением родины, слишком нетерпеливо стучало сердце. При свете коптилки спешил он излить свой восторг, обостренное ощущение силы и радости жизни.

Несутся воды, горы высятся вдали, И дали необъятные мне открываются отсюда.

Там Маркса пик, а здесь ручей, который Ленина я именем нарек.

Своими крепкими руками добудем счастье родине любимой.

Перед ним действительно раскрывались неоглядные просторы, хотя горизонт его был сужен и срезан ближайшей горой. Полной грудью вдыхал он влажный ветер отчизны, вновь и вновь открывал для себя забытые радости жизни. Ощущение дерзкого счастья помогало ему работать, и очень жаль было тратить время на сон. Он вставал до рассвета с ощущением праздника.

Нгуен Ай Куок невольно сопоставлял сегодняшний день с тем неумирающим прошлым, которое всегда помогало ему найти наилучшее решение. Порой сопоставления казались обнаженно ясными: зажатая кольцом белогвардейщины и интервентов Россия и освобожденный район, который он мыслил создать на Севере.

Если итогом первой мировой войны явилось создание первого в мире социалистического государства, то и эта война неизбежно закончится победой революции в разных странах. Поэтому партия должна возглавить общенациональную борьбу за освобождение, привлечь на свою сторону как можно больше революционных сил, сплотить воедино разные слои народа. Не узкое сектантство, а лишь широкий диалектический подход мог обещать победу. Поднять на борьбу весь народ может только идея спасения родины. Решение Шестого пленума было абсолютно правильным. Ныне, в условиях японской оккупации, партия должна официально провозгласить создание Лиги борьбы за независимость. И возглавить ее!

Чем шире будут становиться ряды Лиги, тем выше следует поднимать и руководящую роль партии. Диалектика подсказывала точную тактическую формулировку. Только на такой основе можно привлечь к борьбе самые разнообразные элементы. На данном этапе каждый штык, каждая пара вьетнамских рук должны принять участие в свержении двойного гнета. Не следует пренебрегать даже националистически настроенными помещиками. Лозунг «Земля тем, кто ее обрабатывает», должен поэтому проводиться постепенно, дифференцирование. В первую очередь крестьянам нужно отдать земли колонизаторов и предателей. Сейчас, как никогда, дело национального освобождения превыше всего. Пусть же в каждом сердце неумолчно зазвучит священный призыв родины, пусть каждого вьетнамца вдохновит героизм предков.

Демократическая Республика Вьетнам — вот главный лозунг! Подготовительная работа по созданию Вьетминя [7] была начата партией задолго до официального провозглашения Лиги. Перед началом войны в китайских провинциях Гуанси и Юньнань работала большая группа вьетнамских коммунистов. В их числе были руководящие деятели партии. Приехав в Куньмин из Янани, представитель Коминтерна Нгуен Ай Куок еще в сороковом году выдвинул идею создания массовой организации, которая не только по существу, но и по названию являлась бы общенациональной.

Вскоре коммунисты перенесли центр своей деятельности в район, непосредственно граничащий с Вьетнамом. В небольшом городке Цзинси, стоящем от границы всего в ста километрах, произошло важное событие, ускользнувшее, однако, от недреманного ока китайской контрразведки. Штаб-квартира вьетнамских эмигрантов, чья антияпонская деятельность всячески поощрялась Гоминданом, перешла к коммунистам и превратилась в организационный центр Вьетминя. За городом начали действовать ускоренные курсы агитаторов для работы на родине. Первая группа выпускников — их было всего сорок — к началу нового года уже вела тайную агитацию среди населения Каобанга. Неудивительно, что именно в этом районе решено было провести очередной партийный пленум. В щедрый желтозем Каобанга были брошены первые зерна грядущей государственности. Родная земля бережно укрыла их до срока, чтобы каждое зерно проросло колосом.

Когда Восьмой пленум начал работу, в Лиге спасения родины в Каобанге насчитывалось почти две тысячи человек.

Первый урожай вьетнамской свободы.

Танг, пробравшийся в Северные горы вместе с представителем партийной организации Тонкина, увидел легендарного посланца Коминтерна уже на митинге.

— Объединение! — Нгуен Ай Куок, заканчивая выступление, выбросил вперед крепкий кулак. — Поднимайтесь, соотечественники, по всей стране! Сплачивайтесь, объединяйте силы для свержения захватчиков! Общими усилиями свергнем господство японцев, французов и их лакеев. Спасем наш народ от гибели. Время настало, и оно зовет нас на бой.

Танга он принял в тот же вечер в своей пещере. Пригласил подсесть поближе к костру, чтоб не заели комары, и предложил накидку, сплетенную из листьев сыти.

— С непривычки можно замерзнуть. — Его изможденное, но энергичное лицо не покидала добродушная улыбка. — От камней веет могильным холодом. Но, как говорится, если беден, то раскидывай умом. Холод заставляет меня раньше просыпаться. Иду к ручью, на работу.

— Я привык, — коротко ответил Танг. — Скоро год, как живу в пещерах. Сегодня здесь, завтра там…

— И где же ваша последняя квартира? — с живостью поинтересовался Нгуен Ай Куок. — В какую нору вас загнали?

— В Дэн Хунг.

— Это не так плохо. — Нгуен Ай Куок, казалось, обрадовался. — Мне самому приходилось ходить в монашеской тоге, и, уверяю, это не самое тяжелое испытание для революционера, товарищ Танг.

— Совершенно с вами согласен, — ответил мимолетной улыбкой Танг.

— Только теперь я скорее отшельник, нежели монах.

— Тоже полезно! Чудеса вы уже творить научились. Мне приятно лично выразить вам свое восхищение. Материалы, которые вам удавалось получать, сыграли важную роль.

— К сожалению, мы скоро можем потерять главный источник сведений. По всей вероятности, миссию связи предполагается преобразовать в генеральный комиссариат по франко-японским отношениям. Очевидно, туда направят новых людей.

— Постарайтесь заблаговременно приспособиться к новым условиям. События не должны застать нас врасплох. Тем более, что приходится считаться с реальной возможностью японской оккупации. Пленум дал глубокий анализ причин и хода развития войны. Наша победа будет во многом зависеть от событий не только в индокитайском районе, но и на других материках. Война на Тихом океане почти неизбежна, а немецкие фашисты готовятся напасть на Советский Союз. Это будет стоить человечеству неисчислимых жертв, но, в конечном счете, ускорит гибель империалистических и фашистских группировок. Приходится пристально следить за развитием мировых событий и, в частности, сопоставлять их с полученной от вас информацией. Так что постарайтесь.

— Постараемся, товарищ Ай Куок.

— В своей работе вы тоже должны шире смотреть на отдельные явления. Вне связи с мировой политикой трудно оценить правильно глубину франко-японских противоречий, последствия сговора между Токио и Виши. Не это в итоге определит стратегию партии. Наша революция является неразрывной частью мировой революции. Судьба народов Индокитая тесно связана с судьбой Советского Союза. Мы не одиноки в своей борьбе.

— Я передам ваши слова товарищам, — сказал Танг. — Они окрылят их так, как окрылили меня.

Пройдет чуть более месяца, и он мысленно возвратится к этому разговору, припомнит каждое слово Ай Куока о вьетнамской революции, Советском Союзе и о войне.

Из дальнейшей беседы Танг заключил, что донесений, которые должен был доставить на север Кыонг, партийный штаб не получил. Выходило, что опытный и закаленный подпольщик не сумел пробраться в назначенное место. Тангу было трудно в это поверить. Конечно, связного могли перехватить в пути или выследить еще в Ханое, когда он шел на встречу с французом. Но Танг, скорее, склонялся к тому, что Фюмроль-то и передал Кыонга в руки полиции. Танг видел, какое значение придавало руководство документам из миссии связи, и понимал, что поступил правильно, но мысль о судьбе любимого ученика не давала ему покоя.

* * *

Жаламбе обедал в штабе экспедиционного корпуса на берегу Красной реки.

Дежурный офицер с повязкой на руке застал его за десертом. Перед Жаламбе стояла недопитая бутылка «Реми Мартэн» и тарелка с оранжевыми, истекающими соком ломтиками папайи. Похоже было, что господин Второе бюро порядком на взводе.

— Вас там спрашивают, — доложил дежурный. — Какой-то туземец.

— Г-гоните прочь! — махнул рукой Жаламбе, едва не опрокинув рюмку. — П-пусть приходит з-завтра. В управление.

— Он предъявил карточку «элемент АБ».

— Ну, тогда другое дело. — Жаламбе взглянул на офицера помутневшими глазами и уронил голову. — Д-давайте его с-с-сю-да. — Он раскрыл объятия, словно готовился принять в них агента, дежурного, весь мир.

— Это невозможно. — Офицер брезгливо отстранился. — Если хотите, я вызову кого-нибудь из вашего заведения.

— Не надо. — Жаламбе усилием воли заставил себя собраться. Он с отвращением допил кофе и вышел на белый свет. Раскаленная медь неба ударила в глаза.

— Это ты, Конг? — Жаламбе поморщился и, потирая темя, подошел к щуплому вьетнамцу в безукоризненно белом тропическом костюме. — Что там у тебя?

Агент с улыбкой приложил палец к губам.

— Ну ладно, садись в машину.

— Мне удалось нащупать штаб коммунистов, начальник, — выпалил Конг, когда они уединились в кабинете. — Уезд Хакуанг, провинция Каобанг. Где-то в горах, недалеко от границы. Там у них целый подпольный город. Обучают молодежь стрельбе, обращению со взрывчаткой. Даже газету свою издают. — Он достал сложенный вчетверо зеленый листок, на котором темнели неровные, плохо пропечатанные линии строк «Вьетнам док лап» — «Независимый Вьетнам». — Издает сам Нгуен Ай Куок.

— Он тоже там? — Жаламбе присвистнул. — Ничего себе! А ты молодец, Конг. Хвалю, — сказал он, щупая газету, словно материю покупал. — Опять зеленая?

— Сами бумагу делают, — объяснил Конг. — Из бамбука. В джунглях.

— Давай теперь по порядку. Где большевистский связной?

— Его больше нет. Так получилось.

— Хорошо, рассказывай.

— После того как он подошел к майору в дэне Медного барабана на Восточном озере, мы не спускали с него глаз.

— Об этом знаю. Дальше… — Хмель развеялся, и только красные с полопавшимися капиллярами белки напоминали, что Жаламбе совсем недавно был безнадежно пьян. — Майор передал ему бумаги?

— Передал. Своими глазами видел.

— И где они?

— Не знаю, начальник. Я потом обыскал труп. Ничего не было. Или успел спрятать в последний момент, или сжег и сведения в голове держал.

— Как он добирался?

— Через Бакзанг и Тхайнгуэн. Я проводил его до самого конца. Он-то и навел меня на штаб.

— Странно, что они послали на такое дело неопытного мальчишку. — Жаламбе бросил на агента недоверчивый взгляд. — Тебе не кажется?

— Мне просто повезло, начальник. В Тхайнгуэне у нас есть человек. Еще с тридцать пятого года. Связник пошел прямо к нему. Оттуда мы добирались уже вместе. Он принял меня за своего. Но держался замкнуто. Я понял, что игра пошла по-крупному, и не навязывался.

— Почему пришлось убрать?

— Опять встреча, начальник. На сей раз неожиданная. В Каобанге. Попался парень, который знал меня как АБ. Пришлось прикончить обоих. Другого выхода не было.

— Правильно сделал, Конг.

— Я обыскал обоих, но ничего не нашел. Оставаться в Каобанге было нельзя, идти дальше — рискованно. Я и так узнал слишком много. У них там большая конференция. Вся верхушка собралась: Ай Куок и остальные.

— Покажи, где. — Жаламбе подвел его к крупномасштабной карте.

— Только уезд знаю. — Конг очертил небольшой кружок. — Где-то здесь, если тут и тут перекроем выходы из долин — они окажутся в мышеловке. Медлить нельзя, начальник, поэтому я и решился прийти за вами в отель. Не мог ждать.

— Что ж, Конг, орден Почетного легиона я тебе, конечно, не обещаю, но если мы их накроем, тебя ждет хорошая награда. Останешься доволен.

— Спасибо, начальник.

* * *

С началом дождей в пещере Тунга поселилось множество жаб. Влажно шлепая по отшлифованному подошвами безымянных отшельников камню, они вспрыгивали на циновку, завороженные скучным светом масляной лампы. Блестки отраженного пламени переливались в безумно вытаращенных глазах.

— Весело тут у тебя, ничего не скажешь, — поежился Лыонг, выбирая местечко посуше. — А комарье! — Движением руки он попытался развеять заунывно гудящий столбик. — Почти как на Пулокондоре.

— Ничего. Жаба хоть и жмется к берегу пруда, а мечтает схватить звезду с неба. Рассказывай, Лыонг. Как там дела? — спросил Танг.

— Плохо. Они обложили нас со всех сторон и начали методично сжимать кольцо. Если бы не отряд Тхо Ван Тана, нам пришлось бы плохо. В Нари они устроили засаду. Видно, надеялись разом захватить весь ЦК. Но мы прорвались. Хоть и дорогой ценой, но прорвались.

— А как он?

— Не беспокойся. Все руководство в безопасном месте. Центральный комитет принял решение перевести основные вооруженные силы ближе к границе. В Тхайнгуэне оставлен только небольшой отряд Тана. Он уже ведет партизанскую войну. Если бы ты видел, что делалось в городе, когда люди узнали, что Гитлер напал на Советский Союз! На каждом дереве, в каждом окне появились красные флаги. Наши товарищи в тюрьме разрывали рубашки и окрашивали их собственной кровью. Пусть все видят, что в тюрьмах продолжается борьба.

— Мировая революция и мировой фашизм. Нгуен Ай Куок предвидел решающую схватку… Большие потери?

— Очень. — Лыонг хмуро кивнул. — В отряде, который прикрывал наш отход, убито восемь бойцов, троих жандармы взяли живыми. Теперь, как всегда, каратели отыграются на мирном населении. В Нафао, Динька и Ланзыа уже строят лагеря. Нарочно выбирают самые малярийные места вблизи болот и обносят их колючей проволокой. По всем деревьям развесили свои лозунги: «Трудолюбие, семья, родина», «Здоровье во имя служения родине», «Государственная революция» и тому подобное. О какой родине идет речь? И что это за штука такая: «государственная революция»? Очередной фашистский бред. Ничего, теперь они узнают, что такое партизанская война. Мы не дадим им ни минуты покоя. Бюро ЦК считает, что партизаны должны сочетать боевые действия с широкой политической агитацией. В том числе и среди вражеских солдат. Пусть они знают, за кого и против кого воюют.

— Нам следует усилить борьбу с предателями.

— Об этом тоже шла речь. Пощады элементам АБ не будет. Не сомневайся, товарищ Танг, мы найдем гадину, которая привела жандармов.

— Я сразу подумал, что тут не обошлось без измены.

— Они стали грязно работать. Когда мы нашли тела убитых товарищей, то сразу приняли меры предосторожности, иначе бы каратели застигли нас врасплох.

— Какие тела, Лыонг? — насторожился Танг. — О ком ты говоришь?

— Разве тебе ничего не известно? — удивился Лыонг. — Тогда приготовься услышать горькую весть. От руки предателя погибли твой Кыонг и еще один прекрасный парень, с которым мы вместе бежали с Пулокондора.

— Где это было? — стиснув зубы, спросил Танг.

— Все расскажу. — Лыонг сочувственно коснулся его руки. — Кыонг оставил документы. Из-за них я, собственно, и приехал сюда. В Тхайнгуэне он передал их товарищам из отряда Тана.

— Почему они не переправили дальше? Знали же, что я буду ждать в Каобанге? Нет, тут что-то не так! — Танг порывисто встал и, подойдя к лазу, зачерпнул пригоршню дождя. Смочил глаза и лоб. — Очень все странно.

— Ты послушай, как было дело, — мягко подступил к нему Лыонг. — Нам было очень непросто распутать эту нить. Где ты назначил встречу Кыонгу?

— В Каобанге. Мы договорились, что я буду его ждать.

— Но он пришел первым? Так?

— Да, я опоздал. Не поспел даже на пленум.

— Что-нибудь случилось?

— Обыкновенная малярия. Она свалила меня по дороге. Пришлось заползти в хижину сборщика каучука. Неделю простучал зубами.

— Понятно. — Лыонг сосредоточенно всматривался в черный провал, за которым изматывающе стучал дождь. — Дай мне самому сначала во всем разобраться. — Он порывисто обернулся. — Я потом все объясню.

— Как хочешь, — безучастно откликнулся Танг. — Пока я валялся, Кыонг погиб. Теперь мне многое ясно.

— Ты не должен так думать! — запротестовал Лыонг. — Мы только люди, а потому с каждым из нас может приключиться беда. Разве ты нажил малярию на курорте?

— Не имеет значения.

— Нет, имеет! — повысил голос Лыонг. — Но хватит об этом. Убитых мы не вернем, а отомстить за них обязаны. Я приехал, чтобы найти предателя, Танг, и ты обязан помочь мне.

— Этот француз…

— Он невиновен, — уверенно сказал Лыонг.

— Откуда тебе знать об этом? — В голосе Танга проскользнуло раздражение. — Мы потеряли стольких людей. Видишь ли… — Он хотел еще что-то добавить, но только махнул рукой.

— Фюмроль согласился помогать нам.

— Кыонг ничего об этом не написал.

— Зато он все рассказал в Тхайнгуэне.

— Тем более странно, почему он не оставил записку.

— А если не хотел засветить тайник? Если почувствовал за собой хвост? Вы же все равно должны были встретиться в Каобанге!

— Допустим. Но кто-то ведь выдал Кыонга?

— Только не Фюмроль. Я видел документы, которые он передал. Среди них была карта складов оружия и боеприпасов. Один из них находился как раз в Тхайнгуэне. Понимаешь теперь, почему Кыонг не стал ждать?

Танг кивнул.

— Он передал карту командиру отряда. На следующую ночь ребята Тана напали на склад. Они взяли ящик винтовок, сотню гранат, горные минометы и крупнокалиберный пулемет. Своей смертью Кыонг дважды спас всех нас.

— Я понимаю, — тихо сказал Танг.

— Как видишь, Кыонг принял единственно правильное решение. Для тебя он, на всякий случай, оставил записку.

— Где она?

— Бумага размокла, но я все помню. Он сообщал о Фюмроле, о карте, о том, что будет тебя ждать в условленном месте. Не надо себя терзать, Танг, твое опоздание ничего не изменило. За Кыонгом по пятам следовал враг.

— Кто?

— Пока не известно. Удалось установить, что в Каобанг Кыонг прибыл не один. С ним был еще какой-то человек. Кто он, как выглядит и каким путем вкрался к Кыонгу в доверие, мы не знаем. Не исключено, что именно он навел жандармов. В истории с засадой у Нари тоже много неясного.

— Почему ты думаешь, что предателя нужно искать здесь?

— Не здесь, в Ханое.

— Я это и имею в виду.

— Простая логика подсказывает, что Кыонга прежде всего могли взять на заметку именно тут. Прежде чем навестить тебя, я попробовал понаблюдать за Фюмролем. К нему не подступить. Накрыт частой сеткой. Его передают от одного к другому.

— Полагаешь, что такой человек, как Кыонг, мог этого не заметить?

— Я тоже задал себе такой вопрос. И нашел на него единственный ответ.

— Допустим, — кивнул Танг. — Слежка могла резко усилиться, когда тайная полиция поняла, что Фюмроль работает на нас. Тогда чего они ждут?

— Очевидно, собирают доказательства измены и заодно поджидают новую добычу. Теперь к французу не подступиться. Верная гибель.

— Хорошо, что мы не разучились понимать друг друга с полуслова, — одобрил Танг.

— Так я и рассудил. Конечно же, им нужны доказательства. Вот если бы они взяли на явке его, да еще с картой, — он присвистнул, — тогда бы ему сразу пришел конец.

— Да, тут гильотиной пахнет. Надо бы ему помочь, Лыонг. Теперь я вижу, что он порядочный малый. И многое для нас сделал.

— Кыонг тоже просил об этом.

— Стоп! — Танг ударил кулаком по циновке. — Значит, Кыонг видел слежку?

— Нет, — устало покачал головой Лыонг. — Ничего он не видел. Фюмроль сам сказал ему, что хочет бежать из Индокитая.

— Странная просьба. — Танга все еще мучили подозрения. — Такой человек мог найти сотни способов. Тебе не кажется, что тут готовилась западня?

— Не торопись, дружище. Ты не даешь мне слова сказать… Фюмроль не один. С ним несколько летчиков. Они хотят бежать в Малайю или Сингапур.

— К де Голлю, значит, навострились. — Танг задумчиво устремил взгляд на огонек, покачивающийся в скорлупке с древесным маслом. — Трудно, конечно, загадывать далеко вперед, но хотел бы я знать, куда направят самолеты эти бравые парни после войны. Опять к нам?

— Вполне возможно. Но Фюмролю нужно помочь. Пользы от него теперь никакой.

— Вот и я думаю, брат Лыонг, как к нему подступиться…

— Раз так говоришь, значит, уже что-то надумал, — засмеялся Лыонг. — Я тебя знаю.

— Есть один план. Только придется идти на поклон к старику.

— К папаше Вему? — помрачнел Лыонг. — Что ж, старик не подведет.

— Он замолк, собираясь с мыслями. — О Белом нефрите никаких известий?

— Если бы я хоть что-то знал о твоей дочери, то не стал бы тебя томить.

— Понимаю.

— А без Вема нам не обойтись. Мы достали ему баркас с мотором. На таком не то что змей ловить, а до Филиппин добраться можно!

— Когда я смогу с ним увидеться? — Лыонг прикурил от фитилька.

— Завтра с утра и отправимся, — ответил Танг.

Фюмроль не слишком удивился, когда застал у себя в саду Жаламбе. После сайгонского инцидента они, правда, старались пореже попадаться друг другу на глаза, но в последние дни наметилось определенное потепление.

— Входи, — посторонился Фюмроль, толкнув дверь ногой.

Они прошли в беседку, увитую вьющимися розами. Старая китаянка, которую Фюмроль взял почти что с улицы, включила свет и замерла в ожидании.

— Есть будешь? — спросил Фюмроль, рухнув в плетеное кресло.

Встав на колени, китаянка сняла с него ботинки и убежала в дом за горячими салфетками.

— Где ты отыскал это чучело? — поинтересовался Жаламбе. — Неужели не нашлось помоложе? Сказал бы мне…

— Есть будешь? — Фюмроль повторил вопрос. — Си, си, — поблагодарил он китаянку, с наслаждением вытирая лицо.

— Ты и по-китайски изъясняться умеешь? — Жаламбе уважительно причмокнул. — Скажи своей крокодилице, чтобы принесла папайи. Я на ночь не ем.

— Так, чем обязан? — поинтересовался Фюмроль, поливая соком круглого лимончика роскошную ярко-оранжевую плоть папайи.

— Есть предложение, — не обращая внимания на сухой тон хозяина, Жаламбе разлил анисовую. — Тебе с водой?

— Какое? — все так же отчужденно спросил Фюмроль, внимательно следя за тем, как белеет в стакане пахучая жидкость.

— На той неделе лечу в Сайгон. Могу и тебя захватить.

— Встречать японцев? — криво улыбнулся Фюмроль и отрезал: — Нечего мне там делать.

— Ну и глупо! В Кохинхине сейчас настоящий рай. Елисейские поля, бар «Голубой бриллиант»… — Развалившись в кресле, Жаламбе принялся живописать прелести сайгонской жизни.

— Погоди, — властно пресек его излияния Фюмроль. — Ты за этим пришел?

— Не хочешь, не надо, — сплюнул Жаламбе. — Думал, тебя заинтересует. — Он сделал обиженное лицо. — А зашел я без всякой задней мысли. Выпить по старой дружбе, поболтать. Мне противно, маркиз, когда всякая шваль болтает о наших с тобой отношениях. Пусть заткнутся, в конце концов. Мы работаем рука об руку, и у нас нет проблем.

— Положим, проблем у нас хватает. Да и работаем мы не вместе, а, скорее, друг против друга.

— Выходит, я продался японцам?

— Скажем лучше — капитулировал. И не ты один.

— Не надоело паясничать? Пора наконец взглянуть правде в лицо, милый майор. Вместо того, чтобы благодарить маршала…

— Позволь! — Фюмроль сделал отстраняющий жест. — Я ни слова не сказал про господина Петэна. Про новую Францию — тоже. Так что не надо меня провоцировать.

— Мне что, делать больше нечего?! — Жаламбе залпом допил свой стакан. — Зато я, если позволишь, скажу. Да, мы должны благодарить маршала за то, что он вытащил нас из пекла. Пусть многое безвозвратно потеряно, но хоть что-то все-таки удалось сохранить. И даже не это главное. Франция больше не жалкая жертва, она теперь в лагере сильных

— вот что важно!

— Ты, случайно, не Адольфа Шикльгрубера имеешь в виду?

— Почему бы и нет, маркиз? Ты только посмотри, где сейчас Гитлер! Он уже оттяпал большую часть России и рвется к Москве.

— И русские, я слышал, — Фюмроль прикрыл глаза и мертвенно улыбнулся, — объявили свою столицу открытым городом, а правительство перевезли на Черноморское побережье.

— Кто сказал тебе подобную чушь? — попался на крючок Жаламбе.

— Чушь? — Подавив мгновенный порыв, Фюмроль сделался необыкновенно спокоен. — Просто я подумал, что они возьмут пример с нас. Однако нет. Эти варвары почему-то предпочитают стоять насмерть.

— А в итоге? Боши берут город за городом.

— Подождем пока подводить итог. — Фюмроль демонстративно поднялся. — Ты извини, но я хочу пораньше лечь.

— О, разумеется! — поспешно вскочил Жаламбе. — Если красным улыбнется фортуна, я не буду в претензии… Значит, не хочешь в Сайгон?

— Нет, — коротко бросил Фюмроль. — Увидимся. — У него создалось впечатление, что Жаламбе приходил пустить пробный шар. Неужели он в самом деле полагал, что Фюмроль захочет прокатиться с ним по злачным местам Сайгона? Едва ли не настолько он наивен. Но зачем-то он все-таки приходил?

После встречи у дэна Медного барабана никто Фюмроля не беспокоил, и он уже начал нервничать. То, что Жаламбе вновь набивался в приятели, следовало расценивать как настораживающий признак.

Фюмролю сделалось душно, и он распахнул кимоно. Мысль о том, что, передав карту, он, возможно, подписал свой смертный приговор, вновь обдала его тревожным жаром. Он только потянулся налить себе немного анисовой, как что-то резко ударило за спиной в дубовую панель рядом с его, Фюмроля, чудовищной тенью впилась тонкая стрела. Он бросился на пол. Затаив дыхание подполз к выключателю и погасил свет. Сомнений быть не могло: его хотели убить. Успокоившись, он подошел к стене и нащупал стрелу. Вырвать ее оказалось далеко не просто. Пробив стальную противомоскитную сетку окна, она крепко застряла в дереве.

В спальне Фюмроль тщательно осмотрел бамбуковый прутик с заостренным и слегка обожженным в огне концом. Обычная стрела от вьетнамского арбалета. Когда хотят убить наверняка, острие обмакивают в отвар ядовитой лианы. Фюмроль, знавший уже тлетворно-смолистый горьковатый запашок яда, приблизил стрелу к носу. Она не была отравлена.

Запахнув кимоно, Фюмроль твердым шагом прошел в кабинет. Зажег свет, включил настольную лампу и, повернув кресло к столу, выдвинул передний ящик. Среди бумаг и мелкой конторской дребедени нашел лупу.

«Хайфон. Левый берег реки Сонг-Ка. Таверна „Золотая черепаха“. День Медного барабана. Каждую неделю с 7 до 9. Проявляйте осторожность. Вас подозревают, за вами следят».

Фюмроль вынул зажигалку и сжег записку — тончайший завиток, тщательно вклеенный в расщеп оперения стрелы. «С семи до девяти, — повторил он про себя. — Час Тигра. Счастливый час».

* * *

Пятнистый бронетранспортер с трудом одолевал подъем. Шофер с нашивками солдата второго года службы включал перед поворотами первую передачу, и шестерни издавали надсадный рев. Сидевшие сзади Тахэй и Уэда невольно хватались за стальные скобы. Временами казалось, что окутанный душным облаком пыли прокаленный на солнце гроб не удержится на такой крутизне. Но виток за витком машина упорно ползла в гору.

Тахэй свыкся с тяготами пути и легко переносил духоту, дребезжащую тряску и постоянную близость головокружительного обрыва. Пересаживаясь с военных самолетов в автомобили, он мотался по заводам, каучуковым плантациям и рудникам.

Уэда счел своим долгом сопровождать высокого представителя в столь ответственной инспекционной поездке. Помимо того, что шеф кэмпэйтай лично отвечал за безопасность профессора, ему показалось полезным самому познакомиться с основными экономическими центрами страны.

— Все решает сырье, — не уставал убеждать его Морита Тахэй. — Аэродромы, военно-морские базы — это великолепно, но, к сожалению, слишком бренно. Самолеты сбивают, подводные лодки топят. Если мы не обеспечим себе расширенного воспроизводства вооружений, то нечего надеяться выстоять в затяжной войне. Миллион йен, вложенный в местную экономику, радует меня куда больше, чем еще одна дивизия, высаженная в Сайгоне или Дананге. Вы превосходно справляетесь со своими обязанностями, Уэда-сан. В перспективе они станут куда многограннее. Саботаж в промышленности должен заботить вас не менее, если не более, чем диверсии на военных объектах. Притом не столь важно, кому сегодня принадлежит фирма. Сегодня на ней может быть французская или вьетнамская вывеска, а завтра дело отойдет к нам.

Уэда почтительно слушал. Он не уставал поражаться обширности интересов Мориты Тахэя.

За неделю они сумели посетить судоремонтные верфи «Бошон» в Сайгоне, плантации гевеи компании «Мишлэн» в Фужиенге, намдиньские шелкопрядильные фабрики и цинковый завод в Куангйене. И везде Тахэй ухитрился дать точные и, как показалось Уэде, важные для Японии инструкции.

— Хату — настоящее геологическое чудо! — восторгался Тахэй. — Угольный пласт залегает здесь по всему хребту, а антрацит добывают открытым способом, начиная с вершины.

Путь на Хату пролегал сквозь девственные джунгли. И только встречные грузовики и бамбуковые столбы, согнувшиеся под тяжестью энергокабеля, напоминали о присутствии человека. Под самыми колесами проносились вереницы обезьян, пестрые крикливые попугаи качались на тонких ветках.

У одноэтажного розового домика главной конторы японских гостей поджидал инженер француз мсье Депре, заранее предупрежденный по телефону. Рассыпавшись в любезностях, он втиснулся в горячее, пахнувшее смазкой чрево транспортера и, сняв пробковый шлем, пустился в объяснения:

— Хату, господа, — это как бы перевернутая шахта, где добытый уголь выдается не на-гора, а, напротив, стремительно летит с горы вниз, на погрузочный двор. Наша компания надеется в недалеком будущем полностью электрифицировать разработки и механизировать весь процесс добычи. Наш антрацит почти не содержит серы, и его очень охотно покупают другие страны. Англичане в Малайе, например, предпочитают брать только наш уголь.

Тахэй слушал Депре с непроницаемым лицом, а Уэда изобразил заинтересованное внимание, хотя француз не сообщал ничего нового.

Высокогорные разработки производили сильное впечатление. Где-то на самом дне циклопической котловины затерялись банановые садики и хижины шахтеров, вдоль узкой, ртутно блистающей змейки ручья высились холмы песка и щебня, серебристо-черные горы подготовленного к отправке антрацита.

Осмотрев разработки, Тахэй, облизав губы и выплюнув едкую густую слюну, заявил:

— Производство ведется почти образцово. Но этого недостаточно, господин Депре. Вам придется по крайней мере удвоить добычу в течение ближайшего года.

— Это невозможно! — заикнулся было француз. — Наши покупатели…

Но Тахэй остановил его властным жестом.

— Отныне весь уголь станем забирать мы. В том числе и тот, что предназначен к отправке. Порту уже даны указания загружать углем только суда под японским флагом.

— Но, господин Тахэй! — Депре в отчаянии схватился за грудь. — Мы же понесем страшные убытки!

— Платить рабочим меньше, — порекомендовал Тахэй. — А спрашивать с них больше. Рецепт простой. — Он поучал инженера ровным бесцветным голосом, старательно артикулируя французские слова. — С нашей помощью вам предстоит ликвидировать диспропорцию между объемом добычи и проходки, провести дальнейшую геологическую разведку, наладить бесперебойный транспорт. — Тахэй поставил ногу на ступеньку автомобиля. — А теперь, пожалуйста, поедем смотреть документацию. Прошу, — пригласил он француза и Уэду, не проронившего за все время ни слова. — Нам следует уточнить ближайшие планы реконструкции на конкретных цифрах.

Взмокший инженер безропотно полез в кабину.

Вечером того же дня Тахэй и Уэда вылетели с военного аэродрома в Хайфон. На очереди были цементный завод и горючее «Компани франко-азиатик де петроль».

…Двухмоторный «ситэй», на котором они летели, уже касался колесами мокрой посадочной полосы, когда в каких-нибудь ста метрах впереди из темноты вынырнул новенький «амио» с трехцветными кругами на крыльях. Пилот рванул рычаги управления на себя и взмыл в воздух, чудом избежав катастрофы.

Люк Гранжери, едва не врезавшийся в японский самолет, тыльной стороной ладони отер заливавший глаза пот.

— Это ж надо, черт возьми, в самый последний момент! — Он выключил моторы.

Винты беззвучно вращались. Сквозь их волнистые круги виднелись огни вышки, несколько освещенных прожектором пальм и муравьиные фигурки людей, бегущих к самолету. По фонарю кабины монотонно стучали капли.

— Да, чуть было не отправились на тот свет, — высунул голову Фюмроль, скорчившийся в ногах Клода Маре, сидевшего на месте стрелка-радиста.

Японец описал над пальмами плавную дугу и пошел на второй заход.

— Разве этот аэродром тоже передали японцам? — удивился Люк, стаскивая с головы шлемофон.

— Как видишь, — угрюмо буркнул Клод. — Что теперь станем делать?

— А ничего страшного. — Люк беспечно свистнул. — Могли же мы ошибиться? Выйдем как ни в чем не бывало.

— Боюсь, они несколько удивятся, увидев, как из двухместной машины вывалится святая троица, — меланхолично возразил Фюмроль. — У тебя еще много горючего, Люк?

— Минут на двадцать.

— Что ж, придется упасть в море. Поднимай самолет!

— Я еще не до конца спятил, Валери. — Люк зубами вытянул из пачки сигарету. — Это почти верное самоубийство.

— А ты предпочитаешь военно-полевой суд?

— Хватит болтать! — рассвирепел Клод. — Немедленно в воздух!

Люк послушно включил зажигание.

— Кретины, — процедил он, выплевывая незажженную сигарету.

— По крайней мере, у нас будет время подумать, — примирительно заметил Фюмроль. — Японцы уже совсем рядом.

— Раньше надо было думать, — огрызнулся Люк, бросив машину в сторону моря. — Хотел бы я знать, на что вы надеялись, когда пустились на авантюру?

— Ты, как погляжу, сохранил благоразумие и остался дома, — мрачно пошутил Клод. — Я вот хотел бы знать, почему нас так напугали японцы. Или мы надеялись, что свои встретят нас с духовым оркестром?

— Смейтесь, смейтесь, — предупредил Люк. — Веселиться вам осталось семнадцать минут. Попробуй придумать что-нибудь путное, маркиз.

Но что можно было придумать? Люк сказал правду. Они и в самом деле пустились в авантюру.

Потеряв надежду избавиться от назойливого наблюдения, Фюмроль поехал в расположение третьей эскадрильи еще раз посоветоваться с друзьями. На их беду, был канун условного дня, а самолет Гранжери стоял под заправкой для ночного полета. Соблазн оказался слишком велик, и они решились. Даже скептически настроенный Люк поддался неожиданно нахлынувшему на них и такому упоительному безумию! Дьявольщина! Они были по-настоящему счастливы, когда оторвались от земли. Как жаль, что все так быстро кончается. За миг ослепительного восторга приходится расплачиваться по самому большому счету.

— Конечно, мы поступили, как дети, — ни к кому не обращаясь, произнес Фюмроль. — Но это было так приятно.

— Ты идиот, маркиз, — через силу улыбнулся Клод.

— Пятнадцать минут, — сказал Люк.

— Ничего, мальчик, — философски заметил Фюмроль. — Хуже смерти с нами уже ничего не случится. Сколько твоя авиетка сможет продержаться на плаву, Люк?

— Минуты четыре.

— Это уже кое-что. — Фюмроль был настроен явно оптимистически. — Ты сможешь мягко сесть на воду?

— Ночью? В тайфун? — Люк скептически покачал головой. — И главное, зачем?

— Дай карту. — Фюмроль требовательно дернул Клода за ногу. — И посвети мне фонариком.

— Двенадцать, — монотонно объявил Люк.

— Какой курс? — поинтересовался Фюмроль, склоняясь над планшетом. Размытый эллипс света, словно из небытия, вырвал контур береговой линии, разветвленную дельту своенравной Сонг-Ка и бисерную россыпь островов. — Высота? — И, не дожидаясь ответа, отдал приказ: — Держи прямо на архипелаг Драконьего Жемчуга. — В его голосе звучал металл. — Набрать высоту!

Шанс на успех он оценивал как один из ста. Из прежних бесед с Жаламбе он вынес впечатление об островах Драконьего Жемчуга, как о вольном уголке, где нашли приют люди самых отчаянных профессий: ловцы жемчуга, контрабандисты, торговцы наркотиками и даже пираты. Недаром туда заходили подозрительные джонки из Гонконга и Макао, поставлявшие живой товар для всевозможных леди-стрит Сингапура, Батавии, портов южных морей.

Там кишмя кишело шпионами, но официальные власти предпочитали держаться в тени. Оставалось надеяться на удачу и пистолет, а также на тридцать тысяч франков, которые Фюмроль в предвидении подобного случая постоянно держал при себе.

— Как говорят мои любимые японцы, — он залюбовался зодиакальным трепетным светом, озарившим над головой плексиглас, когда машина вынырнула из облаков, — умирая, теряешь все.

По странному совпадению, Фюмроль заговорил о смерти чуть позже Мориты Тахэя. Одному из них предстояла долгая, полная борьбы и скитаний жизнь, дни другого были сочтены.

— По-моему, Клод не ошибся, — сказал Люк. — Ты действительно идиот, маркиз, но твои шуточки почему-то поднимают настроение.

— Постарайся дотянуть и не врезаться в рифы, — посоветовал Фюмроль. — Если заглохнет мотор, планируй, сколько хватит сил.

* * *

Джонка, в которой находился Фюмроль, уже приблизилась к малайскому берегу, когда налетел тайфун. Лесистые горы султаната Тренгану, окутанные облачной пеленой, вскоре совершенно скрылись из виду. На море, катившее длинные пенистые валы, опустилась сочащаяся влагой мгла.

После крушения у островов Драконьего Жемчуга, когда погибли Люк и Клод, Фюмроль не переносил качки. Как только джонку стало бросать из стороны в сторону, он лег на самое дно и попытался уснуть. Его словно втягивало в бездонную, бешено вращающуюся воронку из черного непрозрачного стекла. Под свист ветра и тяжелые удары волн ему грезились мертвые лица друзей и рваные дыры на обожженном дюрале, куда с ненасытным бульканьем проваливалась морская вода. Во тьме вспыхивали какие-то блестки, но он не знал, что это: сверкание коралловых песков, слизистый отсвет рыбьей чешуи или просто круги бешено вращающихся винтов. Потом ему пришло на ум, что так могут слепить глаза только груды пустых жемчужниц, гниющие под беспощадным полуденным солнцем. Значит, нет никакой джонки и никакого тайфуна, а только длится изнурительная сиеста за стеной, сложенной из кусков коралла. Он все еще болен и бредит взбаламученным морем, горькой солью, скребущей гортань, дымящимся раскаленным светом.

Безумно терзает жажда. Значит, с минуты на минуту приподнимется плетеный полог, пахнет опаляющим ветром, и рыбак Фуок поставит у изголовья кружку охлажденного чая. Будет длиться и длиться блаженное безумие, когда целительная пахучая влага по каплям процеживается сквозь запекшиеся горькие губы, навевая покой и забвение. Или час Фуока еще не пришел? Пока трупы в летных комбинезонах качает волна, Фуок словно не существует в мире. Его долбленая лодка с балансиром появится в ту минуту, когда Фюмроль останется с морем один на один. Но прежде острые рыбьи зубы вспорют непромокаемую ткань и пожрут разбухшее белое мясо. А световая сетка будет дрожать в зеленой таинственной глубине лагуны. И голубые лангусты опустят антенны усов на сломанные плоскости скоростного «амио».

«Какая забавная татуировка у Фуока, — вспоминает Фюмроль, прорываясь сквозь бред. — Многоцветный крылатый дракон. Клеймо небесного хозяина. Пролетая утром над морем, он мечет синий и розовый жемчуг. Зачем мы забрались так безумно далеко? Скорее прочь, Люк! Здесь владения дракона, и он дохнет на нас огнем».

К ночи джонку отнесло дальше на север, и она оказалась в зоне затишья. Тайфун пощадил крохотное суденышко, обрушив всю свою разрушительную мощь на экваториальные острова.

Помолившись перед алтарем предков, шкипер поблагодарил богов за спасение. Морского духа он умилостивил связкой раковин каури и гирляндой цветов. Теперь можно было позаботиться и о пассажирах. Мальчишка-прислужник насыпал в очажок углей и раздул огонь. Фюмроль пришел в себя, когда чайник уже весело позвякивал жестяной крышкой. Насквозь промокшие люди с нетерпением ждали горячего ободряющего глотка. Фюмроль с трудом разлепил набрякшие веки и огляделся. В белом свете карбидного фонаря крохотная каюта выглядела особенно убого: плетеная циновка, куча мокрого тряпья и канатная бухта, на которой пристроилась худенькая женщина, безуспешно пытавшаяся покормить грудью орущего младенца. Напротив сидел камбоджиец в саронге с засушенным осьминогом в руках. Заметив, что белый пришел в себя, он с хрустом отломил щупальце и предложил полакомиться.

Фюмроль отрицательно покачал головой. Рот наполнился вязкой слюной, отдававшей металлом. Он опять ощутил себя распластанным на колючем коралловом песке, когда его рвало океанской водой. Он с жадностью схватил алюминиевую кружку и выполз на палубу.

На свежем ветру стало легче. Обжигаясь, Фюмроль глотал крутой кипяток, смотрел в непроглядную темень, где слабо вспыхивали голубоватые пенные гребни.

…Капитан-лейтенант Такабэ опустил ручки перископа и пригласил Ариту полюбоваться красотами восхода.

— Море, словно фарфор, на который упали лепестки красного жасмина, — выспренне произнес он, отходя в сторону. — Взгляните, господин подполковник. Кстати, там у самого берега болтается какая-то скорлупка. Не знаю, стоит ли расходовать на нее энергию.

Арита приник к окулярам и развернул перископ. Опаловые оттенки зари его не волновали.

— Джонка в самом деле жалкая, — сказал он, оценив обстановку. — Но если учесть, что вчерашний тайфун порядочно потрепал нашу добычу, то не стоит ею пренебрегать. Для Джохорского пролива такая посудина вполне сгодится. Одним словом, не жалейте аккумуляторов, капитан.

— Есть! — откликнулся Такабэ и приказал подготовиться к всплытию.

«Малютка И-168» всплыла в каких-нибудь ста ярдах от джонки. Такабэ счел ниже своего достоинства тратить время на столь мизерный приз и послал лейтенанта Симоду.

— Какой национальности судно? — крикнул тот в мегафон по-английски, высунувшись из люка. — Почему нет флага?

Шкипер вопросительно взглянул на француза.

— Индокитай, — ответил за него Фюмроль и выплеснул за борт остывший чай.

— Немедленно оставить судно! — распорядился лейтенант. — Или мы откроем огонь.

— На борту женщины и дети! — прокричал в ответ Фюмроль и, догадавшись, с кем имеет дело, добавил по-японски: — У нас нет никаких плавсредств. Позвольте нам хотя бы подойти ближе к берегу.

— Нет, — отрезал японский моряк. — И так достаточно близко. Волна небольшая.

— Спорить бесполезно. — Фюмроль повернулся к шкиперу. — Надо лезть в воду, иначе они нас потопят. Вы сумеете объяснить пассажирам?

Он ожидал паники, детских криков и слез. Но люди встретили нежданно свалившуюся на них беду с удивительным спокойствием. Женщины покорно стали привязывать детей к себе за спину. Шкипер принес несколько пробковых поплавков.

— Неужели нет ни одной лодки? — спросил Фюмроль.

— Одна есть, — поколебавшись, ответил шкипер. Видимо, он приберегал ее для себя. — Только плохонькая. Больше четырех человек она не поднимет.

— Превосходно! — обрадовался Фюмроль. — В лодку сядут женщины с детьми. Кто не умеет плавать? — спросил он, с трудом подбирая вьетнамские слова. Но на судне, которое шло с островов Драконьего Жемчуга, плавать умели все.

— Тогда за борт, дамы и господа! — скомандовал он. — Японцы не станут ждать ни одной лишней минуты, — и первым начал раздеваться.

Перед тем как прыгнуть с кормы, вынул из-за пазухи пистолет и зашвырнул его в море.

Он вынырнул и, жадно вдохнув, вновь погрузил лицо в волну, смывая слезы. Боже, как это было некстати!

Субмарина, задраив люк, пошла на погружение. Передав на ближайший катер координаты оставленного судна, она устремилась на поиски новых жертв.

Арита был осведомлен, что экспедиция в Таиланде прошла не столь гладко, как этого хотелось, но в целом операция развивается по графику, и на аэродромы Алор-Стар и Сунгей Патани уже садятся японские бомбардировщики. Для штурма Сингапура генералу Ямасите понадобятся суда. Следовательно, он их получит.

Выбившись из сил, Фюмроль лег на спину. Лишь теперь он понял, насколько ослаб после болезни. Все, кто плыл с ним на джонке, уже были далеко впереди. Черные головы, как поплавки, выскакивали из пены накатившего вала.

Небо вновь заволокли темные, как дым пожарищ, облака. Северо-восточный муссон, как всегда, дал знать о себе дождем. Было приятно лежать с закрытыми глазами и ловить ртом прохладные сладкие струйки. Волны медленно пригоняли Фюмроля к берегу. Он знал, что в столице султаната Келантантан городе Кота-Бару расположена крупная военная база англичан. От друзей, которые бывали на здешнем аэродроме, он слышал об укрепленном районе в развилке реки. Пусть не удастся отыскать англичан в мангровом лабиринте дельты, но что помешает ему пробраться в город? От побережья до Кота-Бару было всего два километра. Волна у берега стала круче. Фюмроля, обессиленного и оглушенного, выбросило на утрамбованный приливом жесткий песок.

Отдышавшись, он вытряс из ушей крупинки кварца и встал на нетвердых ногах. Горизонт покачивался перед ним, словно он находился в кабине самолета. Сделав несколько шагов, он пошатнулся. Кое-как добрался до ржавого корневища вывороченной пальмы и присел на заиленный ствол.

Весь берег был усеян трупами.

Пальмы со срезанными верхушками помогли Фюмролю определить направление огня. Берег был обстрелян из леса, возвышавшегося над зарослями молодых кокосов у речной излуки, отрезанной от моря полосой дюн. Там, среди зазубренных сабель дикого ананаса, лежало японских трупов еще больше, чем у моря. Солдаты были без пилоток. Белые хаси-маки смертников красноречиво говорили об их презрении к смерти. Они совершили «таи атари», добровольно принесли себя в жертву. Приняв на себя огонь первой линии английской обороны, они умостили дорогу новой волне, которая ворвалась в лес, чтобы навсегда остаться на минном поле.

Индийские солдаты, лежавшие в мокрых траншеях, не ожидали столь неистового самоистребительного штурма. Вместо того чтобы залечь перед опутанными колючей проволокой минными заграждениями, японцы бросились в атаку. Не успевала осесть поднятая взрывом земля, как в дымящуюся воронку прыгал новый самоубийца в белой повязке, чтобы взлететь на воздух на метр ближе к английским дзотам, сколоченным из дерева. Так шаг за шагом по горячему праху товарищей смертники прорвали первую линию обороны и приняли штыковой бой.

Так их учили в малярийных болотах Формозы, ради этой минуты гнили они месяцами в джунглях Хайнаня. Их тренировали минеры, военные инженеры, разведчики, артиллеристы, мастера каратэ и виртуозы ближнего боя.

Быть может, еще вчера эти молодые, полные сил парни не знали, что их день так непоправимо близок. Но прозвучала труба, и они выбежали на палубу транспорта «Авигасан-мару». Прощальная чаша сакэ раскрыла перед ними врата смерти.

«А теперь идите и умрите», — дал им последнее напутствие командир. С этой необратимой минуты меж ними и миром живых разверзлась пропасть. Командир отдал честь, повернулся, как на параде, и поспешил к трапу. Его ожидала подводная лодка, их — бессмертие. Больше, чем бессмертие. Небожители с розовых облаков уже готовились заключить их в благоуханные объятия.

«Каким бы преступником и негодяем ни был японский подданный, — убеждали газеты, — становясь под боевые знамена, он освобождается от всех грехов. Япония воюет во имя императора, и ее войны — святые войны. Те, кто погиб в них со словами „Да здравствует император“, были ли они хорошими или плохими людьми, тем самым становятся богами».

Фюмроль понял, что опоздал. Оглушенный ударами волн, он не слыхал дальних разрывов, а муссонная завеса съела черную гарь. Но можно было не сомневаться в том, что японцы находятся в Кота-Бару. В душной одури джонки он проспал начало новой войны. Идти было некуда. Фюмроль огляделся. Высоко на дюнах приютились под пальмами тростниковые хижины. Скорее всего, хозяева покинули убогий кров, когда прогремели первые залпы. Косой дождь заливал пустые окна. Груда кокосовой скорлупы была разнесена взрывом гранаты или мины. Над жердями ограды возвышались красные драконьи головы лодок. Очевидно, их вытащили так далеко, чтобы не смыла волна. Стащить такую лодку в море одному было не под силу.

Фюмроль решил переждать дождь в хижине. Его уже бил озноб, и начинала подкатывать привычная тошнота. Он слишком долго пробыл в море и наглотался соленой воды. Лавируя между уткнувшимися в землю телами, поднялся на дюны и перелез через изгородь.

В дальнем от оконной двери углу он увидел женщину. Свернувшись клубком, она безмятежно спала на сухих листьях, закрыв исцарапанной грязной ладошкой лицо. Ее длинные и тонкие пальчики были вытянуты, как у тайской танцовщицы. На одном из них скупо блестело серебряное колечко с вьетнамским иероглифом долголетия. С худенькой шейки свешивался белый тигровый коготь.

* * *

Фюмроль встрепенулся от бьющего в глаза электрического света. Над ним стоял японский офицер в маскировочном комбинезоне,

— Встать! — скомандовал офицер, расчетливо ударяя носком ботинка под ребра. Очевидно, он принял полуголого европейца за англичанина.

— Не бейте, — задохнулся от боли Фюмроль и заговорил по-японски.

— Я такой же офицер, как и вы. — Он с трудом поднялся. — Пожалуйста, обращайтесь со мной по-человечески.

— Вот как? — Японец осветил его, медленно ведя луч от головы к ногам. — Где же, в таком случае, ваша форма? Знаки различия?

— Мне пришлось добираться вплавь.

— С ней? — Японский офицер направил фонарь на девушку, сидевшую на коленях в углу.

— Нет. — Фюмроль со стоном схватился за ушибленный бок. — Она была здесь, когда я вошел.

— Выведите девку, — приказал офицер и неожиданно ударил Фюмроля двумя твердыми, как рог, пальцами в солнечное сплетение. — Что вам тут надо? — безмятежно спросил он, когда подозрительный белый пришел в себя. — Где научились японскому языку? С каким заданием посланы?

— Я скажу это только высшему начальнику, — попытался выиграть время Фюмроль. После пережитой боли в нем тряслась каждая жилка.

— Перед вами подполковник императорской гвардии. Если не хотите, чтобы стало еще больнее, отвечайте точно и коротко.

— Я офицер связи при губернаторе Французского Индокитая. — Фюмроль решил не скрывать правду. — Наше судно было задержано японской субмариной у побережья Кота-Бару.

— Какое именно? — подполковник перешел на французский.

— Джонка.

— Как оказались на столь жалкой посудине?

— Мой самолет потерпел аварию.

— Майор Фюмроль? — поинтересовался японец и, не дожидаясь ответа, иронически поклонился. — Рад неожиданной встрече. Откуда плыли?

— С островов Драконьего Жемчуга.

— Где другие пилоты?

— Мертвы, господин подполковник. С кем имею честь?

— У тебя нет больше чести, шваль! — взорвался японец и ребром ладони рубанул Фюмроля по затылку. — Давайте сюда девку, — позвал он, высовываясь из окна. — Живо!

Солдаты бросили девушку к его ногам.

— Кто он? — спросил подполковник, толкая ногой потерявшего сознание француза. — Как здесь оказался?

— Не знаю, господин. — Она едва понимала чужой язык.

— А ты?

— Хоанг Тхи Кхюе, господин.

— Каким ветром тебя занесло в Малайю?

— Не знаю, господин. — Девушка втянула голову в плечи, словно ожидая удара.

— Где твой дом? — Японец догадался, что она просто не поняла вопроса. — Как попала сюда? — постучал он по бамбуковому столбу, поддерживающему крышу.

— Сайгон, господин. — Она спрятала лицо от слепящего света, но луч вновь ударил в глаза.

— Сидеть! — прикрикнул японец. — Как же ты очутилась в Малайе?

— Ма-лай-а? — Она по складам повторила явно незнакомое слово. — Не знаю, господин.

— Как называется твоя страна? — Подполковник проявлял поразительное терпение.

— Вьетнам.

— А эта?

— Вьетнам.

— Где Сайгон, идиотка?

— Далеко… — Она махнула рукой на темный квадрат окна.

Японец машинально повернул голову.

В разрывах невидимых туч влажно лучились звезды. Дождь прекратился, и стало слышно, как шумит неспокойное море.

— Джонка? Сампан?

— Сампан, господин, — она обрадованно закивала, — сампан. Тайфун налетел. Три, четыре, пять, — начала загибать пальцы, — шесть дней кидало. Потом из моря Железный сампан. Японский господин в трубу кричал: «Плыви сам, плыви сам!»

— Наконец-то! — усмехнулся полковник. Его позабавила мысль о том, что судьбы таких разных человеческих существ, как беглый француз и эта вьетнамка, столь смешно и нелепо пересеклись по его вине.

Железная воля генерала Ямаситы, которому понадобились суда, предопределила, наверное, сотни подобных встреч, смешала и разметала по ветру бессильные намерения и жалкие жизни. Ямасита приказал, а он, подполковник Арита, исполнил, добыв за три дня охоты свыше двухсот судов. Все остальное — капризная прихоть случая: встречи, разлуки, гибель и этот тайфун, который, описав петлю, пригнал к Малайскому полуострову десяток лодчонок с индокитайского юга.

Фюмроль, придя в сознание, застонал и попытался встать.

— Вы можете расстрелять меня! — Цепляясь за жерди, он с трудом выпрямился. — Но не смейте прикасаться ко мне, животное!

— Хотелось бы разъяснить ваше незавидное положение, — обернулся японец. — Я могу расчленить вас на кусочки или передать господину Деку. Скорее всего, он пошлет вас на гильотину, или вы больше предпочитаете киматори? Надеюсь, не надо объяснять, что это такое. Слово за вами, господин капитан.

— Майор, — зачем-то поправил Фюмроль. Он пошатнулся и рухнул на земляной пол.

— Какие слабые нервы, — пожурил подполковник. — Похоже, вы знаете, что такое киматори. Но не волнуйтесь, мне не нужна печень малодушного. Еще, чего доброго, заразишься падучей.

— Ма-лай-а… — растягивая слоги, повторила Хоанг Тхи Кхюе.

— Что? — не понял японец. — Вышвырните эту обезьяну. — Он перевел фонарь на Кхюе. — Она меня больше не интересует.

С моря донесся низкий протяжный гудок.

— Катер, господин подполковник, — козырнул один из солдат.

— Да, пора возвращаться. А я еще не решил, как поступить с задержанным. — Он поставил ногу Фюмролю на грудь. — Вы еще не умерли?

— Чего вы хотите от меня? — не выдержал тот и со стоном перевалился на бок. — Каковы ваши условия?

— Так, — удовлетворенно констатировал Арита. — Торг начался. Это во вкусе белых людей. — Ему доставляло странное удовлетворение играть с поверженным врагом. Что ж, он и сам удивляется своему великодушию. Отпустил зачем-то перепуганную дикарку, а теперь церемонится с полутрупом, который ему также совершенно не нужен. — Итак, вас интересуют условия, — так ничего и не надумав, возобновил он зловещий диалог. — Точнее, одно-единственное условие. Короче говоря, жизнь. Вы хотите жить?

— Что вам от меня нужно? — Собрав последние силы, Фюмроль выпрямился, хватаясь руками за гладкие колена бамбукового столба.

— В том-то и весь трагизм вашего положения, майор, что ничего. Все, что можно, вы уже продали. Вам нечем расплатиться даже за жизнь, а она ведь так недорого стоит.

— Тогда добейте меня. Но зачем издеваться, мучить?

Скрипя зубами, Фюмроль отчаянно старался удержаться на ногах. Он был гол, беззащитен и бесконечно унижен. Больше всего на свете ему хотелось сейчас умереть. Только безболезненно и спокойно, подобно засыхающему дереву, как говорят японцы. Он беззвучно плакал.

— Хорошо, я сделаю вам предложение, — улыбнулся Арита. — Кажется, мне удалось найти приемлемое решение. Вы стремились к де Голлю? Что ж, это естественно Мы готовы оказать вам необходимую помощь. Сражайтесь за Францию, бейте немцев, выполняйте приказы ваших начальников. Когда вы понадобитесь Японии, мы вас найдем. Как видите, условия достаточно мягкие. Считайте это капризом, но мне почему-то захотелось сохранить вам жизнь. Долг не позволял сделать это просто так, без всякой компенсации. Я придумал приемлемое решение. Что, если вы погибнете в бою? Или ваши услуги вообще не потребуются? Всякое может статься. Вы почти ничем не рискуете. Никто не помешает вам, наконец, просто лишить себя жизни.

Фюмроль почти поверил в искренность японца. Еще секунда, и он бы сдался, но тягостное предчувствие скорой гибели мешало ему сказать «да», навязчиво подсказывало, что враг просто забавляется его беззащитностью.

— И вы отпустите меня просто так? Под честное слово? — Он ждал ответа с замиранием сердца, с трепетной надеждой, за которую себя ненавидел.

Арита презрительно усмехнулся. Ему действительно захотелось спасти этого человека, и он был готов отпустить его под честное слово. Своим вопросом заурядного торгаша француз сам все испортил. Нет, он не человек духа. Обыкновенное мясо. Пусть пеняет теперь на себя.

А Фюмроль не сводил жадных, тоскующих глаз с японца, как будто бы что-то мог разглядеть за слепящим электрическим кругом.

— Я полагал, что вы поняли, о чем идет речь. Наш договор мы оформим по всем правилам в ближайшем населенном пункте, после чего вы получите деньги, паспорт нейтральной страны и билет до Лондона, — отчеканил подполковник. — Итак, вы согласны?

— Нет! — выкрикнул Фюмроль.

В ту же секунду Арита выстрелил и, не оглядываясь, вышел из хижины.

— Господин подполковник! — подскочил к нему поджидавший у порога лейтенант Ида. — В лесу обнаружено четыре совершенно целых танка типа «Матильда» и два танка «Валан-тайн». Мои ребята могли бы…

— Отставить, — оборвал его Арита. — Это не наша задача. Быстро на катер.

Он подумал, что зря отпустил девку. Надо было отдать ее солдатам. Они заслужили маленькое развлечение.

— Где мой меч, Ида? — спросил он.

— Здесь, господин подполковник! — держа на вытянутых руках завернутую в шелк драгоценную реликвию, выступил верный оруженосец из темноты. — Прикажите поискать еще пленных?

— Сейчас уже поздно, но завтра я, быть может, смогу показать прием в стиле Мусаши. Самый трудный.

— Ребята очень обрадуются, господин подполковник. Они готовы идти за вас в огонь и в воду.

Приняв меч, Арита пошел к морю, над которым трепетали молнии дальних гроз.

* * *

Год Водяной Овцы Нго Конг Дык встретил на Пулокондоре. Прежде чем попасть на острова, расположенные в восьмидесяти километрах от дельты Меконга, он около года провел в сайгонской тюрьме, где заслужил репутацию «нгоанко" [8]. Перед самым тэтом его вместе с другими упрямцами заковали в цепи и швырнули в полицейский фургон. Ударившись головой о железную стойку, он потерял сознание. Очнулся только на причале, где автоколонну с узниками уже ждало судно, курсирующее между Сайгоном и Пулокондором.

Скованные одной цепью, заключенные в последний раз вдохнули свежий воздух и побрели к люкам. Их так и не расковали. Весь путь до каторжной тюрьмы они провели в полной темноте, среди крыс и москитов, которые поколениями плодились в стальном чреве старого брандера.

На Пулокондоре по случаю Нового года тюремщики были пьяны и настроены благодушно. Ограничившись поверхностным обыском и несколькими зуботычинами, они на скорую руку рассовали новоприбывших по камерам. Надзиратель корпуса С, куда попал Дык, даже произнес прочувствованную речь:

— Мы рады приветствовать столь избранную публику на нашем знаменитом курорте… — Он залился пьяным смехом, хотя повторял свою остроту перед каждой новой партией заключенных. — Все вы отъявленные негодяи, но у каждого будет возможность исправиться. Помните это. Неисправимые у нас долго не живут. Они переселяются на небо.

В камере Дык встретил старых знакомых: студента Ло и Тон Дык Тханга, с которым познакомился в сайгонской тюрьме.

Тханга любило все коммунистическое подполье. В девятнадцатом году он поднял красный флаг на крейсере «Валь-дек Руссо», стоявшем в одесском порту, и по приговору военного трибунала целых семнадцать лет провел в каменном мешке Пулокондора. Когда во Франции победил Народный фронт, его выпустили на свободу. По возвращении с Восьмого пленума в Кохинхину он был вновь арестован. Его выследил элемент АБ.

Нго Конг Дыка приняли в камере как своего.

— Витамины привез? — первым делом спросил его студент.

Дык прошел в сайгонской тюрьме хорошую школу и прекрасно знал, что называют политзаключенные витаминами духа, без которых в тюрьме не прожить.

— Про Сталинград уже знаете? — поинтересовался Дык, развязывая мешок. — Или после известия о поражении японского флота у острова Мидуэй время для вас остановилось?

— Он еще шутит! — возмутился студент. — Мы знаем, что Красная Армия окружила фашистов и им предъявлен ультиматум. Чем кончилось?

— Чем надо, тем и кончилось. — Дык весело оглядел окруживших его товарищей. — Полная победа! Разгромлены десятки отборных дивизий, огромное количество пленных, среди которых двадцать четыре генерала и сам Паулюс. На других фронтах советские войска тоже продвигаются вперед, освобождают город за городом. На китайско-бирманской границе армия центрального правительства оказывает упорное сопротивление японцам. Ну как, хороши витаминчики?

— Сведения первый сорт, — одобрил Тханг.

— И свежие! — Ло поднял над головой кулак.

— Знал, куда еду! — Встретив своих, Дык приободрился. Даже рана на голове, нагноившаяся в тюрьме, как будто бы мучила меньше. — Так что поправляйте, товарищи, здоровье.

— Как Нгуен Ай Куок? — спросил Тханг.

— О товарище Хо Ши Мине ничего нового. Они по-прежнему держат его в тюрьме.

— Известно хоть, в чем его обвиняют? — спросил Тханг.

— В шпионаже. Гоминдановцы считают, что товарищ Хо Ши Мин перешел границу для встречи с китайскими коммунистами. Гоминдановцы пытали его, но ничего не добились.

— И ничего не добьются, — сказал Тханг. — Я знаю Ай Куока больше двадцати лет. Пусть он ездил по разным странам, а я сидел на Пулокондоре, связь между нами не прерывалась. Он мне даже стихотворение прислал. «Что бы там ни было — все стерплю…»

— «Я им ни пяди не уступлю», — продолжил Дык. — Эти стихи поют во всех политических тюрьмах Индокитая, товарищ Тханг.

— Новенький правильно сказал. — От стены отделился высокий человек с искалеченной в пытках рукой. — В мире — единый фронт против фашизма. Это рано или поздно дойдет до всех. Гоминдановцы вынуждены будут освободить нашего вождя. Они сейчас являются основной силой, противостоящей японцам, и не должны ослаблять антифашистский лагерь. — Он подошел к Дыку. — Будем знакомы, Фам Динь Тян. — Заметив миссионерскую брошюрку в руках новичка, пошутил: — Никак, евангелие от Матфея собрался проповедовать?

— Совершенно верно, товарищ Тян, — протянул ему книжку Дык, — найдется лимон или лайм? Глава девятая. Со слов: «Тогда Он, войдя в лодку…»

— С этим, к сожалению, придется подождать до первой прогулки, — огорчился Тян. — Такими сокровищами на Пулокондоре не балуют. Скоро сам увидишь, чем нас тут потчуют. Щепотки соли не допросишься.

— Соли! — усмехнулся Ло. — Наш достопочтенный боров, надзиратель, нарочно старается подсунуть вместо нее негашеную известь. Забавляется. Есть у нас еще и санитар по прозвищу мсье Аспирин. Если кто заболеет, он посыплет ему рис порошком аспирина, и был таков. Пусть у тебя язва желудка, туберкулез или амебная дизентерия — ему наплевать. Одним словом, не вздумай болеть и не проси добавки.

— Что ты стращаешь паренька, Ло? — вмешался Тханг. — Судя по всему, он изучил полный курс арестантских наук. — Он похлопал новичка по плечу. — Не пропадет. Что там в брошюре?

— Задачи Вьетнама, чу! [9] Партия считает, что рабочие и крестьяне должны стать основным костяком демократического фронта борьбы против японских фашистов. Это главное. Но на определенных условиях мы должны быть готовы вступить и в коалицию с группировкой де Голля, привлечь на свою сторону китайских эмигрантов. При помощи союзников, при умелом использовании противоречий в стане врага антифашистское восстание будет успешным.

— Спасибо тебе, товарищ, — сказал Тханг. — Всем задание: добыть лимон. Пока же будем готовиться к празднику. Девятнадцатый раз встречаю тэт за решеткой.

Витамины духа, принесенные новичком, и близость праздника подняли настроение.

Студент Ло подсел ближе к Дыку, тихо спросил:

— Не установили, кто выдал сампан дедушки Вема?

— Нет, Ло, пока ничего не известно. Ты знаешь, ведь именно там я встретил последний тэт! Всего год прошел, а кажется, что целая жизнь. Нас взяли на второй день праздника. Теперь я только и делаю, что вспоминаю.

— Не надо вспоминать. Ищи предателя.

— Как? — горько усмехнулся Дык. — Вокруг бетонные стены и море. Мы скованы по рукам и ногам.

— Зато мысль свободна. Ты должен вспомнить всех, с кем встречался незадолго до ареста, и каждого перебрать по косточкам. Это грязное дело. Хуже нет, чем взрастить в доме лисицу.

— Я даже не уверен, что тут действовал предатель. Жандармы и сами могли выследить. Разве не так?

— Могли, — согласился Ло. — Но разве ты не знаешь, что прежде всего мы обязаны подумать о шпионе? Вспомни, как были арестованы наши товарищи. Меня ведь тоже выдал провокатор.

— Знаю. Товарищ Танг рассказывал. Мы разоблачили и обезвредили оборотня.

— Вот видишь! Нет, ты просто обязан напрячь память. Если появятся какие-нибудь подозрения, мы найдем способ снестись с волей.

— Здесь, на Пулокондоре? — удивился Дык. — А вообще-то, конечно. Отец Белого нефрита бежал именно из этой тюрьмы. Деньги только нужны. Здесь дорого?

— Не очень. Все надзиратели купили свои должности у начальника сектора. Он человек без предрассудков. Для него тюрьма лишь рынок, где нужно наладить образцовую торговлю. Поэтому цены у нас твердые, в зависимости от поста, который занимает охранник. Того, кто отпирает камеры и водит на прогулку, можно купить за двадцать монет. Это мелкая сошка. Наблюдающего за свиданиями этим уже не умаслишь: у него должность выгоднее. Как-никак может присвоить себе любую передачу. Да и денег у вольных побольше, чем у нашего брата.

— Ясно. Вопрос, значит, упирается в деньги.

— На нашем черном рынке все идет в дело: выпивка, сигареты, жратва, опиум. За письмо на волю двести монет. Короче говоря, мысли. У Родена есть такая скульптура — «Мыслитель». Не иначе, заключенного изобразил.

— Хватит шептаться в углу, — подошел к ним Фам Динь Тян. — Давайте лучше почитаем стихи. Чья сегодня очередь? — обернулся он к дядюшке Тхангу.

— Разрешите, я прочту, — попросил Дык. — Перед отправкой сюда мы разучили стихи о верности, которые пришли из далекой России.

— Молодцы! — обрадовался Тханг. — Льенсо монам! [10] — воскликнул он, подняв кулак. — Начинай, счастливый гость.

— Их написал поэт Си-Ма-Нап, — сказал он и, вскинув голову, запел:

Я вернусь, если ты меня будешь ждать, Только ты должна очень хотеть, чтобы я вернулся.

Жди, когда начнутся ливни желтые, как лихорадка, Жди, если даже на землю будет падать снег.

Голос чтеца оборвался на самой высокой ноте, он закрыл лицо руками и отвернулся.

* * *

Жаламбе скинул сорочку, подлил в тазик кипятку из термоса и нехотя сел за рабочий стол. Попробовав пальцем, не горячо ли, погрузил в воду набухшие от жары ноги.

Перед закрытым совещанием во дворце хотелось подобрать материал, рисующий секретную службу в более выгодном свете. Но хвастаться было нечем. Самую дееспособную агентуру переманили японцы, и контрразведка все больше уподоблялась тайной полиции. Причем в наихудшем провинциальном варианте. Конг превратился в типичного агента-двойника. Вполне вероятно, что он работал еще и на китайцев. Жаламбе запомнилась поговорка о листьях, краснеющих трижды в году. Он подозревал, что недалек день, когда виртуоз-оборотень переметнется к американцам. Морское сражение у атолла Мидуэй изменило соотношение сил на Тихом океане, и со дня на день могло начаться решительное контрнаступление. Затяжные бои за Гвадалканал показали, что японский блицкриг захлебнулся. Неизвестно еще, где раньше высадятся союзники: на Окинаве или здесь, в Индокитае. С открытием второго фронта в Европе они будто бы не очень спешили. Еще есть время сориентироваться и хорошенько взвесить решительный шаг. Русские переломили бошам хребет и в решительном темпе забирали обратно свои города. Как только они начнут брать чужие, англо-американцы поспешат им навстречу. А это значит, что рано или поздно де Голль вступит во Францию.

Жаламбе раскрыл досье, заведенное на генерала Мордана. Еще год назад собранных контрразведкой материалов было бы вполне достаточно, чтобы, по меньшей мере, сорвать с него золотое шитье. Какое счастье, что Жаламбе удержался тогда от соблазна! Никогда не следует сжигать за собой мосты. И американских агентов он тоже поостерегся передать в руки японцам! Недалек день, когда это ему зачтется. Однако нужно сосредоточиться на Мордане…

Все эти годы Мордан продолжал тайно сноситься с представителями Свободной Франции. Не далее как неделю назад он встретился с деголлевским эмиссаром, который спустился на парашюте в районе Халонга. Жаламбе знал, что Деку тоже какими-то путями проведал об этой встрече, но ничего не предпринял. Это ли не знамение времени? Неужели хитрец вздумал переметнуться? Отчего бы и нет? Ему надо спешить. Он слишком тесно связан с Дарланом, чтобы позволить себе дожидаться, когда пробьет без четверти двенадцать.

Жаламбе принялся изучать последние декреты генерал-губернатора. Деку явно старался поднять престиж феодальной монархии и мандарината. Он реставрировал дворец в Хюэ, восстановил старинные церемонии, столичная пресса начала широко пропагандировать всевозможные выставки, литературные конкурсы и народные ремесла.

Что ж, подобные меры были разумны, и любая власть поставит их генералу в заслугу.

Вызывало недоумение другое. Уравнивая туземцев в правах, расширяя школы, Деку не только делал упор на моральное и патриотическое воспитание, но и рьяно насаждал культ Петэна. Этого Жаламбе и не мог понять. Неужели адмирал не видел, что дни «национальной революции» сочтены? Едва ли. Иначе бы он нашел возможность поставить контрразведку в известность о махинациях Мордана.

«Ставить на двух лошадей сразу? — спрашивал себя Жаламбе и вновь был вынужден констатировать: — Почему бы и нет?»

Жаламбе понял, что ему не стоит спешить. Он будет держать равнение на адмирала. Такой человек не упустит спасительного мгновения и, не теряя лица, перейдет на службу новой власти.

Что могут поставить ему, Жаламбе, в вину, если, не дай господь, настанет столь тягостный час? Сотрудничество с японцами? Весьма проблематично. Пусть Свободная Франция воюет с хирохито, у Новой Франции с ним союз. А Франция едина, поэтому неизвестно еще, как будет. Какие-нибудь ходы всегда найдутся. Единственная улика — это картотека. Официально ему никто не приказывал передавать ее волкодаву Уэде. Все знали, но делали вид, что ничего не происходит. Умыли руки, короче говоря, соблюли невинность. Но это прежде всего касалось коммунистов. Весьма важное обстоятельство! Если только не случится мировая революция, оно сработает на него. Он хорошо делал свое дело, стараясь не особенно задевать соседей: гестапо, Сикрет Интеллидженс сервис, СИА [11]. Остается последний камень на шее: агентура. И этого не простит никакое правительство. Даже Народный фронт. Он и сам не понимает теперь, как дал обвести себя вокруг пальца. Сложная и разветвленная паутина элементов АБ, которую его предшественники годами плели с необыкновенным терпением, попала в лапы Бульдога. Хорошо еще, что нет свидетелей. Впрочем, как это нет? Очень даже есть — Конг-оборотень, сам Бульдог и…

Итог получился неутешительным. Но в том и сила точного логического анализа, что, доведя до крайней точки падения, он указывает ранее незаметные тропки наверх. Период растрепанных чувств закончился. Жаламбе отыскал заветный путь.

Опрокинув тазик с остывшей водой, он прошлепал к сейфу, оставляя на розовом драгоценном паркете быстро высыхающие следы. Судя по отпечаткам, у него было плоскостопие. Вынув список явных японских агентов и прояпонски настроенной интеллигенции, он возвратился в кресло, допил неразбавленное «касси» и, схватив красный, остро отточенный карандаш, начал делать пометки. Сначала вычеркнул матерых профессионалов Волкодава, затем крупных политических деятелей, аристократов, связанных с принцем Дэ, и главарей религиозных сект. В сетях осталась мелкая рыбешка: явно скомпрометированные шпионы, подозрительные иностранцы, наиболее крикливые туземцы и несколько двойников. Эту категорию агентов он отметил особо, потому что знал о близости по крайней мере троих к гестапо. Как раз то, что нужно. Жаламбе злорадно ухмыльнулся.

Проставив гриф секретности, он вызвал дежурного.

— Гастон — Птичья морда, — благодушно проворковал он, — есть работа. Пусть срочно перепечатают и поднимут картотеку. К вечеру должны быть все адреса. Аресты произвести на рассвете.

— Слушаюсь, начальник.

— Постой, — удержал Жаламбе. — Только никакого радио! Ты понял? Японцы давно знают наш код. Пошли людей самолетом: Хайфон, Сайгон, Хюэ и Далат.

— А как же Винь и Намдинь? — спросил Гастон, проглядев список.

— Черт с ними, потом как-нибудь.

— Все одно не успеем.

— Тогда завтра. — Жаламбе устало поморщился. — Только чтобы одновременно. Акция должна быть внушительная — это главное. Если кто и сбежит под шумок — не беда. Усвоил?

— Вполне.

— Тогда валяй… Конг не звонил?

— Как сквозь землю сгинул. Не иначе, ухлопали.

— Почему ты так думаешь? — осторожно спросил Жаламбе. — Хочешь? — Он постучал ногтем по бутылке. — Тогда садись.

— По-моему, коммунисты наступили ему на хвост. — Гастон взял с подоконника термос с колотым льдом. — Не могу без разбавки.

— Он сколько раз уходил… — неопределенно заметил Жаламбе. — Как же это?

— Точно не знаю, начальник. Надо у Виктора спросить.

— Гони его сюда.

«Случай спешит навстречу тому, кто действует», — подумал Жаламбе, оставшись один.

Развинченной походкой вошел хрупкий, изящный юноша с мечтательным лицом поэта. Несмотря на молодость, он восемь лет провел в Индокитае и заслужил репутацию талантливого контрразведчика. Ему поручали всегда наиболее тонкие операции, требующие игры воображения.

— Садись, Виктор. — С грубоватой фамильярностью Жаламбе обнял его за плечи и силой усадил на стул. — Хочешь? Прости, я забыл, что ты пьешь только кофе. Что там за история с Конгом? Я знаю, что Конг переметнулся к Уэде, и был очень удивлен, когда Гастон сказал, будто он опять выплыл. Это верно?

— Не совсем. — Виктор Лефевр откинул со лба прядь волос и небрежно бросил на стол папку. — Собственно, тут все материалы, патрон. Проглядите.

— Давай-ка вместе. Как ты на него вышел?

— Случайно. Цепочка тянется из Пулокондора. — Лефевр не скрывал томления и скуки. — Вы хотите со всеми подробностями, патрон? Началось с того, патрон, что мы перехватили записку. Пожалуй, вам лучше все-таки сначала взглянуть на нее.

— Я не понимаю этой дурацкой азбуки! — вспылил Жаламбе.

— Переверните страницу. Есть перевод.

— «Был у мамаши. Почта цветов. Любопытный почтальон. Уточнить, не он ли повторил шутку с младшей дочерью. Плохо, если он». Понятно. — Жаламбе подпер щеку рукой и приготовился выслушать интересную историю.

— Кто-то кого-то проверяет. Итак?

— Совершенно верно, патрон. Один наш старый знакомый…

— Постой, Виктор. — С непривычной для него живостью Жаламбе выхватил из папки записку. — Тут только копия. Где же оригинал? Вы взяли связного?

— Боже упаси. Что за кошмарное подозрение, патрон? Я не спускаю с него глаз.

— Отлично, мой мальчик! Именно это мне и хотелось узнать. Но я тебя слушаю, продолжай.

— Ни для кого не секрет, что на Пулокондоре не продается только свобода. Вернее, продается и она, но только за очень большие деньги. Сайгонские ребята поэтому берут на прицел всех визитеров и под благовидным предлогом устраивают им обыск. Порой попадаются любопытные вещицы. Помните, патрон?

— Ты имеешь в виду типографию в джунглях?

— Не только. К сожалению, контрагенты тоже не слишком доверяют продажной охране. К подобной переписке они прибегают в самых крайних случаях, да и то соблюдают большую осторожность. Попробуй разберись в этой белиберде. — Лефевр притворно зевнул. — «Почта цветов», «Мамаша», «Дочка» — экий сентиментальный вздор. Правда, наши живодеры умеют развязывать языки, и порой нам удается узнать, что скрывается за таким лепетом. Но вы знаете, патрон, что я не одобряю подобных методов. Притом они не очень эффективны. Связной или умирает, ничего не сказав, или действительно ничего не знает. Зачем связному знать? Нонсенс. На счастье, в ту пору я оказался в Сайгоне как раз в тот момент, когда задержали паренька с этой запиской. Мне понравился ее инфантильный настрой, и я отпустил курьера, предварительно отчитав за легкомыслие. Остальное, как понимаете, было делом техники. Рассуждая от обратного, я размотал клубок и вышел на старого знакомого. Это некто Нго Конг Дык, монтер из «Сентраль электрик».

— Не помню, — наморщив лоб, покачал головой Жаламбе.

— А я помню. Костоломы из второго отдела испортили мне всю игру. Они так отделали бедного мальчика, что пришлось положить его в лазарет. Сейчас он отдыхает на Пулокондоре.

— Далее, — нетерпеливо бросил Жаламбе.

— Далее я взялся за записку. Вновь поднял дело о «Сентраль электрик» и нашел там милейший групповой снимок костюмированного бала. В костюме цветочного Гермеса был не кто иной, как господин Конг. Все стало ясно. «Сентраль электрик» — «Мамаша», а «Дочь», вернее, дочернее предприятие — «Юзин электрик» в Намдине. Именно там с моей помощью Конг, предварительно погрузив весь город во тьму, угнал в джунгли состав с рисом. Бесподобное предприятие, снискавшее ему славу героя и любовь товарищей. Видите, как просто. Правда, должен сознаться, что чертовски помогла фотография. Сентиментальные забавы юных электриков и хорошеньких продавщиц, оказывается, тоже приносят пользу. Итак, стало совершенно ясно, что Конга проверяют, а когда проверят, попытаются убрать. Поскольку теперь он не наш человек, можно даже сказать — совсем не наш человек, я предпочел выждать.

— Умница! Вы всегда были умницей, господин Лефевр! — впервые в жизни Жаламбе обратился к подчиненному в вежливой форме.

— Что с вами, патрон? — удивился Лефевр.

— Я очень доволен тобой. — Жаламбе с облегчением вздохнул. — Предоставим мальчишку Конга его судьбе.

— Я так и подумал, — по-своему понял его Лефевр. — Когда свершится то, что должно свершиться, мы цап-царап — и вытащим мышку из норки. По-моему, хорошая ожидается мышка.

— В самом деле? — встрепенулся Жаламбе. — Куда привели следы?

— Прямехонько в Пагоду Благоуханий.

— Опять «Красный бамбук»?

— Похоже на то, патрон.

— Жаль, — огорчился Жаламбе. — Мне бы не хотелось вновь сталкиваться с буддистами. Принц Кыонг Дэ раззвонил о том случае на весь мир.

— Не надо преувеличивать, патрон. Я уже планирую охоту. Дичь того стоит. Постараемся взять без излишнего шума.

— В этих горах и пещерах? Ты с ума сошел, мой бедный Виктор.

— Ничуть. Не забывайте, что теперь мы станем ловить на живца. Неужели не выманим на такую приманку, как Конг? Быть того не может.

— Думаешь, он сам захочет убрать Конга?

— Все равно будет пожива, а там, глядишь, и новый след обнаружится.

— Что ж, твоя логика, как всегда, безупречна… Действуй, в таком случае.

— Значит, даете благословение?

— Разумеется. Не понимаю, почему ты раньше молчал.

— Хотелось собрать побольше фактов. — Лефевр бросил на патрона насмешливый взгляд. — Не думал, что вы так скоро дадите себя уговорить. Учитывая деликатность момента… — Он не договорил.

— Что ты имеешь в виду?

— Господина Уэду.

— Мы не в ответе за действия коммунистов. — Жаламбе бросил папку на стол. — Возьми. Не говоря уже о том, что я полчаса назад отдал приказ об аресте японских шпионов по всей стране. Только это пока сугубо между нами.

— Ну! — не поверил Лефевр. — Неужели началось?

— Да, мой мальчик, считай, что битва за Францию в Индокитае началась! — напыщенно изрек Жаламбе, почесывая грудь. — Тебя не шокирует мой вид?

— Ну, что вы, патрон, я привык.

* * *

Вем угостил дорогого гостя сваренным в стволе бамбука рисом, приправленным бальзамкой. Извинился за скверный рыбный соус, красноватый и мутный.

— Обойдемся без него. Дрянной соус — не приправа к свиным почкам,

— пошутил Танг. — Был бы рис.

— Плохо с рисом. Отнимают у людей последнее. Ни на что внимания не обращают. Плевать им на засуху, на неурожай, скидки не жди. Я слышал, что крестьянам приходится покупать рис на черном рынке?

— Так обстоит дело почти повсюду, чу, — подтвердил Танг. — Люди продают с себя все, только бы выполнить поставки. Чтобы предотвратить голод, мы призвали народ захватывать продовольственные склады. Отряды спасения родины раздают по деревням почти весь отобранный у врага рис.

— Трудное это дело. Кругом шпионов понасажали. За каждым зернышком следят: сколько, мол, и откуда.

— За этим, собственно, я и пришел, дядюшка. Нужна ваша помощь. — Танг разложил крупномасштабную карту и прибавил света в лампе. — Лягушки-то как раскричались. — Он прислушался к трубному мычанию в прибрежных лугах. — Я сперва подумал, что это буйвол ревет.

— Радуются, что пришли дожди. Спасения от них нет. Так и лезут на баркас. Я, конечно, не против: мясо у них белое и нежное. Только надоели.

— Значит, так, чу, — Танг отогнал надоевшего комара, — пришел час расплаты. Лисица, которую мы вырастили, разоблачена. Подозрения нашего Дыка подтвердились.

— Кто этот оборотень? — спросил Вем, сцепив задрожавшие пальцы.

— Через пять дней он придет сюда. — Танг указал место на карте. — Проток Иен перед переправой Дук.

— Я возил туда моих детей. Счастливое было время…

— Мы встречались с Дыком на горе, а предатель будет ждать на мосту за островом. Он осторожен и сам выбрал место встречи. Я понимаю, чем он руководствовался.

— Да, туда незаметно не подойдешь. — Вем склонился над картой. — Река, обтекающая остров, кругом болота, а мостик отовсюду виден как на ладони.

— В этом вся трудность, чу. Это ловушка. Жандармы наверняка спрячутся у переправы и в зарослях на горе. От моторных лодок не скроешься. Вся надежда на ваш опыт.

Старик долго смотрел на карту, освещенную красноватым керосиновым язычком, словно надеялся прочитать на ней свою судьбу.

— Я вот что надумал, ученый человек, — поднял он глаза на Танга.

— Пустите меня. Отомстить палачу за моих детей я должен сам. Да и жить мне осталось недолго. Пусть жизнь завершится достойно.

— Такая работа не для вас.

— Почему? Даже уродливый, как черт, может волочиться за девушками. Справлюсь.

— А как же Будда?

— Он все поймет.

— Что ж, дядюшка, — Танг кивнул с печальной улыбкой, — если вы твердо решили, не стану отговаривать. Отправляйтесь на реку Дай. Только с одним условием. Я не хочу посылать вас на верную смерть. Попробуйте придумать что-нибудь получше. Никогда не поверю, чтобы старый ловец водяных змей не нашел способа незаметно подобраться к врагу. — Сложив карту, он передал ее Вему. — Поищите, дядюшка, а я к вам завтра зайду.

— Нечего ждать до завтра, — проворчал старик. — Я и так знаю все, что нужно.

С наблюдательной вышки у переправы Дук хорошо была видна залитая водой низина протока Иен. Сквозь дождевую дымку проступали деревья на дамбе и желтый извив ручья, раздваивающегося перед островом, за которым смутно чернела трапеция бревенчатого мостика.

— Не повезло нам с погодой, — сказал Жаламбе, тщательно протирая окуляры бинокля. — Все смазано. Прямо как нарочно.

— Вы слишком мрачно настроены, патрон, — возразил Виктор Лефевр,

— не стоит портить кровь из-за шального муссона. Денек не так уж плох. Не ливень — и то слава богу. Пусть себе капает. Уж как-нибудь человеческую фигуру не проглядим.

— Все разлилось, взбухло. Могут и ускользнуть.

— Куда им деться? Лодка — не иголка. Притом на равных с нами, патрон. Для выстрела им придется подойти ближе.

— Более удобного места не нашлось? — буркнул Жаламбе, приникая к биноклю. — На горе могут не увидеть ракеты.

— Мне казалось, что Конг представляет для вас вспомогательный интерес. — Лефевр прикурил от окурка новую сигарету. — Когда хочешь выгнать зверя, лезешь к нему в логово. — Он приставил бинокль к глазам. — Его еще нет? Ну что ж, наберемся терпения. Я почему-то не сомневаюсь, что Конг придет.

— Он ничего не заподозрил?

— Кто его знает. Мне пришлось идти ва-банк. Иначе бы мы просто не узнали, где состоится столь нежное рандеву.

— И не надо, — сплюнул Жаламбе. — Коммунисты превосходно обошлись бы без нашей помощи. Поймаем мы кого или нет, еще неизвестно, а Конга твоя непомерная щедрость могла насторожить.

— Щедрое обещание, патрон, не щедрость. Я искренне надеюсь, что мне не придется отсчитать ему две тысячи пиастров. Но пообещать пришлось. Только так удалось уговорить его еще разок поработать на старушку Марианну! [12] Да заодно и рот заткнуть. Едва ли он проговорился об этом Уэде.

— Почему?

— Кэмпэйтай в таком случае не преминула бы вмешаться, это сорвало бы операцию. Нет добычи — нет и денег. Я дал ясно понять, что монах нужен мне лично… Из карьеристских соображений.

— Человека, который способен швырнуть на ветер две тысячи, едва ли ждет успешная карьера.

— Не будьте сквалыгой, патрон. Зачем мертвецу деньги?

— Ты так уверен в успехе?

— Коммунисты рискуют много больше нас. Надеюсь, они не промахнутся.

— А если?

— Тогда Уэда может узнать о наших шалостях, и вам придется меня прикрыть, — меланхолически ответил Лефевр.

— Меня бы кто прикрыл, — огрызнулся Жаламбе. — Хорошо тебе рисковать, богатенькому наследничку. Тоже мне игрок?

— Разве у нас есть где поиграть? — Лефевр курил сигарету за сигаретой. Волнение он прикрывал бесшабашной бравадой. — Настоящая игра только в Гонконге или в Макао. Вот бы махнуть на недельку в Гонконг, пока там еще сидят наши японские союзнички… Стоп, патрон! — Он крепко сжал плечо Жаламбе. — Будь я проклят, если это не так! Слева от острова!

— Где? — Жаламбе навел бинокль в указанную точку.

На глинистой ленте ручья различался челнок и гребец в нем, ловко орудующий кормовым веслом. Скрываясь порой за травами, челнок заметно приближался к мосту.

— Почему ты думаешь, что это именно он? Дьявольщина! Словно с неба свалился.

— Наверняка скрывался где-нибудь в зарослях. Осматривался. Он всегда был чертовски осторожен. Клюнул все-таки, каналья.

— На нем, кажется, коническая шляпа. Это, часом, не вьетминец?

— Не смешите меня, патрон. Они не явятся первыми на подобное рандеву. Тоже небось прячутся в какой-нибудь заводи. Придется нам попотеть, прочесывая такое болото.

— Лишь бы все сошло. — Жадамбе поменял руку на бинокле. — Теперь я вижу: это действительно он.

Когда на мосту возникла фигура в шляпе нон, старый Вем начал раздеваться. Спрятав одежду от дождя под широкими листьями, он прижал к животу деревянное ложе арбалета и с усилием натянул тугую, сплетенную из волокон лианы тетиву. Затем сунул в рот тростниковую трубочку и, лежа на спине, сполз по мокрой траве в воду. Она приняла его без всплеска.

Жаламбе и Лефевр не выпускали биноклей. Конг стоял к ним спиной, ожидая, видно, что лодка появится из-за поворота со стороны Пагоды Благоуханий. Положив локти на деревянный брус, он глядел в неспокойную мутную реку, пронизанную отвесными спицами дождя.

— Что-то они не торопятся, — выказал признаки нетерпения Лефевр, бросая недокуренную сигарету. — Пора бы уж и появиться.

— Появятся, — уверенно изрек Жаламбе. — Другого пути у них нет.

— Наконец вы воздали мне должное. Благодарю, патрон. — Лефевр зарядил ракетницу. — Скорее бы, что ли.

— Мне тоже не терпится быстрее промочить глотку.

Но прошел час, а на мосту ничего не изменилось. У людей на вышке затекли руки. В глазах, покрасневших от напряжения, замелькали назойливые стеклянистые червячки.

— Если так будет продолжаться, он уйдет, — сказал Лефевр, опуская руки. Придерживая бинокль на груди, сделал несколько энергичных приседаний. — Давайте наблюдать по очереди, патрон.

— Заткнись, — уронил Жаламбе, не повернув головы. — Если они так и не появятся, то придется тебе это взять на себя.

— И не подумаю, патрон. Вы же знаете, что я не мастак на такие штучки.

— А если я тебя очень попрошу?

— Неужели вы настолько боитесь Уэду? По-моему, нам давно пора перестать пресмыкаться перед японцами. Чем дальше, тем их дела идут все хуже и хуже. Американцы перешли в наступление на Маршальских островах. Того гляди, начнут бомбить Индокитай. Тут уж не до государственного переворота, которого так боится наш милый Жан.

— Еще один политик на мою голову выискался. Если ты не хочешь, чтобы тебя прижали за старые грешки, а это можно сделать хоть сейчас — сам знаешь, — он не должен уйти отсюда живым. Учти, Виктор. Ты меня знаешь.

— Хватит стращать! — Лефевр топнул ногой. — Приказы отдавать легко. А как это сделать? Как? — Он почти кричал. — Вы же знаете Конга! Он всадит в меня отравленную деревяшку, едва я успею схватиться за пистолет. Дайте пару жандармов с автоматами, и я привезу его труп.

— А что потом станешь делать с этими жандармами? Постой! — испуганно вскрикнул Жаламбе. — Что же это такое?! — трясущимися пальцами он протер линзы. Человек на мосту исчез. — Я же не сводил с него глаз! Не мог же он растаять в воздухе?

— Почему бы и нет? — Лефевр быстро обрел прежний дерзко-иронический тон. — По-моему, вы плохо протерли стекляшки, патрон. Дело сделано. Он валяется на бревнах настила.

— Но это немыслимо! — Жаламбе обдало жаром. — На расстоянии выстрела из снайперской винтовки никого не было. Готов дать голову на отсечение!

— В таком случае, ее уже нет у вас на плечах. — Лефевр пустил малиновую ракету. — Быстрее на катер!

Вздрогнув от выстрела, Жаламбе взглядом проследил за извилистой дымовой линией.

Видит бог, он скромный человек и не требует от судьбы слишком многого. Меньше всего он был расположен сейчас кого-то ловить. Чутье подсказывало, что не следует создавать вокруг убийства переметнувшегося элемента большой шум.

Уже в моторке, которая неслась, заливая низкие берега мутной волной, он еще раз взглянул в бинокль, но ничего не увидел, кроме бескрайнего травяного поля под тихим дождем.

Когда они, зачалив катер за сваи, взбежали на мост, послышалось тарахтенье моторов. Это мчались моторки с жандармами, сидевшими в засаде у подножия горы. Все шло по плану. И ракету увидели, несмотря на дождь, и вовремя поспели к мосту, чтобы захватить неприятеля с двух сторон. Только некого оказалось окружать.

Конг лежал ничком, разметав сведенные судорогой руки.

— Вот оно как, — вздохнул Жаламбе, обнаружив в затылке бамбуковую стрелу с оперением из пальмового листа.

— Выстрел, очевидно, произведен из-под воды, — констатировал Лефевр. — Слыхал я о таких фокусах, а видеть не приходилось.

— Теперь любуйся, сопляк! — взорвался Жаламбе, играя на публику.

— Такого человека не уберегли. А?

Разыграв свою партию, он позволил себе на минуту забыть про третьего партнера — японскую секретную службу. Это была роковая ошибка.

Виталий Мелентьев

СУХАЯ ВЕТКА СИРЕНИ

1

После трудной, необычной зимы пришло странное лето. Духота сменялась ливневыми дождями, шквальными северными ветрами. Становилось холодно и неуютно. Потом сразу, словно вспыхивая, разливалась жара.

Пошли белые грибы. Пошли кучно, «стаями», и грибники стали проситься в отпуска.

В это странное лето и рыба вела себя необычно: клевала и в жару и в холодные ветреные дни. На отдых потянулись и рыболовы.

Отпуска следственным работникам предоставлялись охотно: преступлений в городе, в сущности, не было. «Большое» начальство получило путевку в санаторий, а шофер персональной машины, тоже собираясь на отдых, готовил «Волгу» к месячному безделью: мыл, полировал, регулировал…

Молодой следователь Николай Грошев наблюдал за ним из окна своего кабинета. Вздохнув, он отложил сборник служебных материалов и пошел к гаражу.

Машины Грошев любил давней и нежной любовью, но после армии за рулем сидел не часто. Поэтому подышать сложным запахом автомобиля, поболтать с опытным водителем, а при случае и помочь ему было для него сущим удовольствием. Он уже облокотился на крыло и сунул голову под капот, когда из окна второго этажа выглянула секретарша и крикнула:

— Грошев! Вызывают…

Начальник следственного отдела Ивонин стоял у окна и пил воду с красным вином.

— Рецепт моряков дальнего плавания, — обстоятельно разъяснял он товарищам свое новое пристрастие. — В тропиках морякам ежедневно выдается по полбутылке красного сухого вина. Если его выпить сразу, толку никакого. Если же вино добавить в воду, оно великолепно утолит жажду.

С ним соглашались, но предпочитали неразбавленное вино…

Не слишком верил в этот тропический рецепт и Николай и потому, войдя в кабинет, чуть заметно усмехнулся. Ивонин посмаковал рубиновую на свету воду и тоже усмехнулся.

— Собственно, я бы тебя не потревожил, но смотрю, ты на такой жаре интересуешься машинами…

— Армия…

— Ну, как говорится, тем более. Есть дело, как раз по тебе. Можно послать другого, но поскольку ты любишь машины…

— Угон?

— Нет… Собственно, мелочь. Кража из машины. Преступники задержаны. Интересует?

— Как прикажете…

С тех пор как Ивонин, рекомендовавший Николая на следственную работу, выдвинулся и стал начальником отдела, их былая дружба по заочному юридическому институту не то чтобы укрепилась, а стала глубже и в то же время тревожней. Ивонин постоянно не то экзаменовал, не то тренировал вчерашнего милиционера и позавчерашнего разведчика. При этом он не столько помогал, сколько направлял Николая, и это нравилось обоим. И в этот раз они обменялись новостями, посмеялись, и, пожимая руку Грошеву, Ивонин вскользь обронил:

— Принюхайся к делу. Что-то в нем есть.

— Разумеется, — бодро ответил Грошев и вскоре уехал в отделение милиции.

2

Случай и в самом деле оказался рядовым. Отец, конструктор пригородного завода, и сын, студент, сделали покупки, оставили свою белую «Волгу» у обочины, а сами пошли обедать в ресторан. Когда они вернулись, машина оказалась открытой, а портфель и покупки исчезли. Стоявший поблизости гражданин сказал, что он видел, как трое парней открывали машину и, взяв из нее портфель и коробки с туфлями и конфетами, ушли в сторону проходного двора. Двое из них как будто были в синих или голубых рубашках, а третий в красной.

Отец отнесся к пропаже философски — разве разыщешь жуликов в таком большом городе? Но сын пожалел только что купленные французские туфли и обратился к милиционеру, который, оказывается, видел подвыпивших парней.

Милиционер и потерпевшие побежали в проходной двор и настигли уже не трех, а четырех парней на соседней улице. Они стояли у бочки с квасом и доедали украденные из машины конфеты. Коробка с французскими туфлями, портфель и свертки оказались при них. Милиционер потребовал документы. Тот, который держал портфель, растерялся, покопался в карманах и достал заводской пропуск. Милиционер раскрыл его, и в это время трое других бросились в разные стороны, пытаясь смешаться с толпой. Потерпевшие и прохожие задержали их и по телефону из ближнего магазина вызвали милицейскую машину. И воры и потерпевшие прибыли в милицию. Похищенные вещи опознали, и их возвратили владельцам.

Вот и все дело. Странным в нем оказалось одно: трое воров были родными братьями — Иваном, Евгением и Аркадием Хромовыми, а четвертый — Вадим Согбаев — свояком Евгения Хромова.

Что ж… Ивонин, как всегда, прав. Такой «семейной» шайки не попадалось давным-давно. «Принюхаться» к ней стоило.

3

После первого знакомства с делом Грошев стал заново перечитывать бесстрастные милицейские протоколы, стараясь найти в них не то что ответ — до ответа было далеко, а хотя бы намек, который помог бы ему понять причины преступления. Николай свято верил, что люди по природе своей честны и добры. На преступления их толкают так или иначе складывающиеся обстоятельства. Причем чаще всего эти обстоятельства «складывает» сам человек. Полегоньку, помаленьку, иногда даже не замечая этого.

Найти истоки преступления — значило не только неотразимо обосновать обвинение, хотя, в конечном счете, в этом и заключалась видимая суть его деятельности: распутать преступление, добиться наказания виновных. Но только ради этого он бы не выбрал такую беспокойную и небезопасную профессию. Главным для него было другое: помочь оступившемуся человеку выйти на верную тропку, а с нее — на большую жизненную дорогу. Но для этого ему требовалось узнать человека как можно глубже. Узнать, чтобы понять, а поняв — помочь.

Естественно, милицейские протоколы этих знаний не давали и дать не могли, но направление поиска указывали.

Старший — Иван Васильевич Хромов, тридцати лет, слесарь-лекальщик со средним заработком около двухсот рублей, ушел от жены и дочери к матери. Утверждает, что непосредственного участия в краже не принимал, хотя и знал о ней. Обнаруженный у него портфель ему передал Евгений Хромов.

Евгений Хромов наотрез отказался не только от участия в краже, но и от самой кражи. Последнее время он нигде не работал, жил случайными заработками и недавно тоже ушел от семьи к матери.

Самый младший Хромов, Аркадий, водитель троллейбуса, зарабатывал чуть меньше Ивана, холостяк, проживал у матери. Факт кражи категорически отрицал. Утверждал, что обнаруженные у него французские туфли купил в Доме обуви и именно по этому поводу они и выпили: «обмыли» покупку.

Свояк Евгения, Вадим Согбаев, кражу признал, но свое участие в ней отрицал. Согбаев недавно вернулся из заключения, отбыв наказание за хулиганство. Нигде не работал. Жил или у сестры или у знакомых.

Таким образом, признания Ивана Хромова и Вадима Согбаева, показания потерпевших и свидетелей надежно уличали жуликов, и дело, после соответствующего оформления, можно было передавать в суд.

Но Грошев не спешил. Его останавливали странные подробности. Ни Ивану, ни Аркадию Хромовым такое мелкое, в сущности, воровство не требовалось: они отлично зарабатывали. Впрочем, они могли пойти на преступление из пьяного ухарства, «за компанию». И такое бывает. А вот поведение Согбаева настораживало. Он должен прекрасно понимать, что попадись он на краже — снисхождения ему не будет. Почему же он, зная, что Хромовы собираются обокрасть машину, не отговорил братьев, наконец, просто не ушел от них? Риск для него неоправданно велик.

Единственным, кому действительно могло потребоваться украденное, был Евгений. Но он, живя с братьями и матерью, всегда мог рассчитывать на родственную помощь.

Так кто же такие эти четверо? Шайка преступников или группа пьяненьких хулиганов, мелких и неумных?

4

Как всякий следователь, готовясь к встрече-схватке с преступниками, Грошев продумал примерный план допроса, наметил вопросы, требующие выяснения. Но внутренне он определил и еще одно, чрезвычайно важное, по мнению Ивонина, обстоятельство: стиль допроса. В данном случае его следовало вести по возможности доброжелательно.

Жулики уже уличены, отвертеться не смогут, и теперь важно помочь им самим осознать и глубину их падения, и неизбежность наказания и по возможности подтолкнуть их на ту тропку, которая сможет вывести их в конце концов на верную жизненную дорогу.

Прежде всего необходимо было уточнить, случайное это преступление или заранее подготовленное, единственное оно или не раз повторяемое и потому привычное. От этого зависело многое, очень многое. В том числе и судьба жуликов.

Вот почему Николай первым вызвал на допрос Евгения Хромова. Он был единственным, у кого могла возникнуть необходимость воровать.

Плотный, со светло-серыми глазами на округлом, несколько скуластом лице, он спокойно прошел к столу, уселся на табуретку и, не ожидая вопросов, известил:

— Ничего нового, кроме того, что уже записано в протоколе, я вам не скажу. Не крал и сам кражи не видел. Все.

— Ну, все так все, — миролюбиво согласился Грошев. — Так и запишем. А почему не работаете?

— Пью. А если пьянка мешает работе, то, как известно, нужно бросить работу.

— Оно-то так… Но ведь водочка теперь кусается…

— А мы и красненькое.

— Тоже не бесплатно.

— Халтурки, в конечном счете, дают не меньше, чем постоянная работа, зато работаю, когда хочу. А когда хочу — работаю здорово.

— Верю, — все так же миролюбиво согласился Грошев.

Хромов вызывал уважение своей собранностью, физической силой и еще чем-то скрытым, таким, что Николай спросил:

— Спортом занимались?

Что-то дрогнуло в лице Хромова, но ответил он твердо:

— К делу не относится.

— Как угодно… А почему ушел от жены? — И, предупреждая резкий ответ «к делу не относится», уточнил: — Как с алиментами?

— На дочь даю. Жена не обижается.

— Откуда у вашего брата Ивана взялся портфель?

— Лично я что-то не помню, чтобы у моего брата Ивана был портфель.

— А откуда появились туфли у Аркадия?

— Вероятно, он их купил. Он холостяк, любит прибарахлиться, — усмехнулся Хромов.

— Кто открывал машину?

— Ну, вот что. Я сказал ясно: кражи не видел, сам не крал. Все.

Да-а… Этот закаменел. Не сдвинешь.

«Ну что ж… Не будем нарушать стиль. Время терпит. Побеседуем с другими…» — решил Николай, дал Хромову подписать коротенький протокол и вызвал конвоира.

5

Высокий, худощавый, с глубокими горькими морщинами на щеках и у голубоватых глаз, Иван Хромов растерянно и смущенно остановился на пороге комнаты.

— Здравствуйте, Иван Васильевич, — вздохнул Грошев. — Садитесь…

Хромов не ответил. Он кивнул, сделал два шага и длинной рукой со странно длинными, сильными пальцами потрогал табуретку и сел так, чтобы быть подальше от стола.

— Что вы так… осторожно?

Хромов деликатно прикрыл рот большой узкой ладонью, покашлял и виновато ответил:

— Боюсь, перегаром несет.

Они помолчали. Грошев рассматривал Хромова, а Иван Васильевич точно прячась от следователя, изучал пол, ножки стола, ветки за окном, голые стены следственной камеры. Напряженное молчание стало угнетать, и Николай спросил:

— Расскажите, пожалуйста, как это получилось?

Хромов опять покашлял под ладонь, повертелся на табуретке и впервые взглянул в глаза следователю. Его взгляд показался Николаю страдальческим.

— Я по порядку. Можно? (Грошев кивнул.) У Аркадия был выходной, я работал во вторую смену. Утром пришел Вадим, принес бутылку, позавтракали. Взяли еще бутылку, вторую, потом пошли искать пива. Вдоль тротуара стояло много машин. Женька вдруг спрашивает у Вадима: «Проверим?» Я сразу сказал, что в таких делах не участник, и ушел в проходной двор. Минут через пять — идут. Женька передал мне портфель и говорит: «Держи и ничего не знай». Ну, посмеялись — водка ж играет. Конфеты стали есть, а тут милиция… Вот и все.

Николай записал рассказанное в протокол и задумался. Что ж, вариант вполне возможный. Выпивка, глупость, мальчишеская лихая бесшабашность: мы такие, нам все позволено. Но следствие есть следствие.

— Кто открывал машину?

— Не знаю… Я же сказал: я сразу ушел.

— А кто какие вещи брал?

— Опять не знаю… — Во взгляде Хромова мелькнула настороженность и твердость.

— Вы ведь все родственники, и вы наверняка знаете, у кого есть ключ или отмычка.

Впервые Хромов задумался. На его длинной, жилистой шее прокатился бугор кадыка.

— Не знаю… Не по мне все это… Не по мне.

Голос у него прерывался, на глазах заблестели слезы. Николай молча налил воды и передал стакан Хромову. Он привстал и длинной рукой взял стакан. Его сильные пальцы лекальщика дрожали.

Когда Иван Васильевич успокоился, Грошев задумчиво произнес:

— Все, что вы мне сказали, по-видимому, чистейшая правда…

— Мне врать незачем, — кивнул Хромов.

— И в то же время, как мне кажется, это не вся правда.

— Я… не понимаю, — подался вперед Хромов.

— Что-то вас гнетет, может быть, даже жизни не дает.

У Хромова опять навернулись слезы, но Грошев сделал вид, что не заметил их. Теперь он пристально смотрел на голубоватые, тронутые поволокой глаза и говорил задумчиво и доверительно:

— Простите меня, но я не могу поверить, что вы вот так, как мальчишки… вдруг решили залезть в чужую машину…

— Это не я…

— Что вам, мастеру, знающему, что через пару часов идти на смену, вдруг нестерпимо захотелось выпить; что вашему младшему брату вдруг потребовались краденые туфли, цена которых не превышает его трехдневный заработок; что вы все, и особенно Вадим Согбаев, вдруг рискнули на такое. В таком случае, опять-таки простите меня за откровенность, нужно либо вдруг стать идиотом, либо слишком долго катиться по наклонной плоскости… чтобы докатиться до тюрьмы.

Хромов молча сглатывал слезы, длинные его пальцы часто вздрагивали.

— Вы, конечно, понимаете, что суд состоится обязательно. Так ради чего вы запятнали себя? Я не понимаю этого, Иван Васильевич. Просто не понимаю, и, наверное, поэтому мне кажется, что вы говорите не всю правду. Впрочем, это ваше личное дело — говорить правду или не говорить. Сугубо личное. Но вот это дело, — Грошев потряс папкой, — дает мне все основания для передачи его в суд. Прочтите протокол, Иван Васильевич, прочтите внимательно и подпишите.

Хромов не двинулся с места. Он уже овладел собой, но дышал еще тяжело, прерывисто. Потом провел рукой по лицу и глухо сказал:

— Ладно. Начну издалека. После войны матери трудно было поднимать нашу ораву. А я — средний. Старшие вечно заняты. Так и получилось, что если младшие набедокурят, я их и перед соседями и перед матерью покрываю. Они привыкли. После того как Женька женился и связался с Вадимом, он стал пить, а потом бросил работу. Куда он в трудную минуту пойдет? Ясно, ко мне. Я как раз, на свою беду, трехкомнатную квартиру получил, переехали ко мне теща с тестем, а у меня с ними отношения не сложились. Женька придет, выпьет, начнет права качать. Скандалы. Очень все нехорошо получалось… А Женька умный и сильный. Начнет зудить: «Все жены такие, лишь бы себе да родственничкам». Аркадий подключался. Потом Вадим появился… Родственнички на меня, мы их атаку отобьем — и в наступление. Опять выпьем… Я даже не знаю, как втянулся. Тут жена нехорошо поступила: начала из дому меня гнать. Ей бы разобраться, поддержать, а она… Ну конечно, можно разойтись и квартиру разменять, но… дочку жалею. Да и надеялся, что все образуется.

Хромов зажмурился, откинул голову назад, встряхнулся и опять заговорил — горячо и доверительно:

— Ушел от греха подальше к матери. Братья одобряют: «Правильно! Разве в жене с дочкой счастье? Ты посмотри — кто теперь неразведенный? Жить нужно просто, пока живется». Вот я и зажил. И знаете, когда квалификацию получал, квартиры добивался, собранным был, сильным, а тут сломался. И в самом деле, думаю, зачем мне все это? У «телека» посидим, «козла» забьем, выпьем, повторим. Просто все… легко… Бездумье полное. Конечно, о семье думал, но уже не как прежде, а как бы даже со злобой: «Отказались от меня? Даже не интересуетесь, как я тут? Значит, и верно: вам бы только на моей шее кататься. Ну и шут с вами — без вас проживу!» Деньги отсылаю на дочку, но ведь когда выпивка — никаких денег не хватит. И мне уже и тех алиментов стало жалко. А надо сказать, Аркадий у нас прижимистый. Лишнюю копейку не кинет, все на книжечку. Замечаю, что мои-то деньги пропивают и надо мной посмеиваются. Обидно стало, и я вроде отдалился. Но ведь в одной квартире живем. Да и на младших я все еще как… на младших смотрел. Может, думаю, образумятся. Но когда узнал, что они взяли портфель и вещи из чужой машины, возмутился. А Женька говорит: «Ты подумай как следует, откуда у людей машины? Ясно, приспособленцы, а может, и жулики. И если мы их пощекочем, убытка им большого не будет, а страху наберутся. И нам весело». Я даже растерялся. А Женька говорит: «Даже кино такое было, как честный человек, из принципа, угонял чужие машины. Так что ничего страшного не происходит». Вчера — второй раз… Но с ними я не пошел, да и они бы не взяли.

— Почему? — чувствуя, что Хромов высказал все, спросил Грошев.

— Вадим сказал: «В случае, если мы засыплемся, ты будь в стороне. Значит, если мы поплывем на отсидку, ты нам там поможешь».

Что ж… Как не противно, а все правильно. Преступление есть преступление. Ни чистых мыслей, ни чистых поступков оно породить не может. Даже среди родственников прежде всего — выгода. Личная выгода.

От этого стало тоскливо, и Николай довольно резко сменил тон. Теперь он спрашивал быстро и требовательно.

— Значит, вы утверждаете, что прямо или косвенно вы знали о двух кражах из машин?

Хромов поначалу не понял, почему в следователе произошла такая перемена, и отвечал все так же доверительно.

— Да, о двух…

— Вы сами сбывали похищенное?

— Нет. Брал Женька или Вадим.

— Кому сбывали? Или оставляли себе?

— Не знаю.

В последнем ответе прозвучали те же жесткие, властные нотки, что и у Евгения Хромова, и Грошев понял — Иван Васильевич замкнулся.

Ну что ж… Бывает у человека та покаянная минута, когда нужно — не для других, для себя — выплеснуть из сердца все грязное, что в нем накопилось. Выплеснуть, чтобы заново разобраться в себе, в окружающих, в случившемся.

Сейчас Хромов разбирается, судит себя, братьев и сам выносит приговоры.

Чаще всего такие приговоры бывают даже суровей тех, что выносит суд. Но, готовясь снести законный приговор, человек, как сейчас, должно быть, Хромов, как бы закаляется в своей непримиримости и даже некоторой жалости к себе и к близким. Ведь нет на свете более жестокого суда, чем суд своей совести. Не нужно мешать Хромову. Пусть разбирается в собственной жизни, пусть отмучится, чтобы потом найти в себе силы побороться за себя с самим собой.

Николай молча протянул протокол, Хромов бегло прочел его и подписал.

6

Допрос Аркадия Хромова ничего не дал: он, как и Евгений, все начисто отрицал, слово в слово повторяя то, что было уже записано в милицейских протоколах.

Рыжеватый, заискивающе-рассудительный и осторожный, Вадим Согбаев тоже не рассказал ничего нового. Часто поправляя ворот розовой, а не красной, как утверждал свидетель, рубашки, отвечал быстро и обстоятельно: да, Хромовы, кажется, крали, но он в краже не участвовал.

— А где вы были, когда они крали?

— Я вам в точности не могу сказать, крали они или не крали. Но когда Евгений вроде бы в шутку предложил, кивнув на машину: «Проверим», я сразу же отвернул на сто восемьдесят и ушел в проходной двор.

— Допустим. Но когда там появились Хромовы и вы увидели у них портфель, свертки, коробку с туфлями…

— Этого я как-то не заметил, гражданин следователь, — перебил Согбаев. — Они меня догнали уже на улице. Женька предложил мне конфеты, я взял, мы еще посмеялись, как он их быстро купил, без очереди, а что было в руках у остальных — я не видел. Мы ведь были поддатые, и мне очень хотелось пить. И я, как взял и откусил конфетку, сразу отошел к бочке с квасом. А тут милиционер. Так что я у них ничего не видел.

— А пили вы по какому поводу?

— Да так… собрались… А что, как говорится, делать рабочему человеку, когда делать нечего? Вот и выпили.

— Ну вы-то, впрочем, нигде не работаете. Откуда же берете деньги на выпивку?

— Ну, первое, я привез деньжат из заключения. Заработал. А второе, друзей у меня много, да и прирабатываю иногда с Женькой. Пока хватает. Я ж неженатый, семьи нет, а много ли одному нужно?

— Аркадий утверждал в милиции, что он купил в Доме обуви французские туфли и вы их «обмывали». А вы вот не помните, по какому поводу выпивали.

— Так и так может быть и этак, товарищ следователь, — потупился Вадим. — Может, и состоялся разговор насчет туфель, только туфель я тех не видел. А может, и разговора того не было.

Когда Согбаева увели, Николай долго сидел за столом и думал. Что-то слишком уж легко и просто ведут себя жулики. Трое — словно махнув рукой на свою судьбу, а четвертый чересчур уж расстроился. Даже слезу пустил. Конечно, можно ставить точку и передавать дело в суд. Но оставалось ощущение недоделок, неумения решить собой же поставленную задачу: заглянуть в души этим людям. Пожалуй, это удалось только с Иваном. Маловато, тем более что и его показания нужно еще проверить. И еще. Если Иван прав, то возникает дело уже не о мелкой краже, а о нескольких кражах. В этом случае жулики легко не отделаются.

Николай сложил документы и поехал к матери Хромовых.

7

Чистенькая, светлая квартирка на втором этаже нового дома, сияющая кухонька и чистенькая, грустная старушка. Она приняла Грошева гордо-печально, предложила чай. Нет, она не защищала сыновей. Она откровенно горевала, что так ненужно и позорно зачеркиваются их добрые имена, так глупо корежатся хорошо начатые жизни. Она подтвердила все сказанное Иваном и Вадимом и горестно добавила:

— Мне бы теперь жить да радоваться, внуков бы нянчить. А Вадимка всех перебулгачил.

— Как это понять?

— Как Женька с ним подружился, а потом еще женился на его сестре, так у нас все и пошло наперекосяк. — Она помолчала и опять вздохнула. — Я лично так понимаю: человек до той поры человек, пока работает, пока его дело зовет и ведет. А Вадим, сколько я его знаю, всегда не столько работал, сколько придуривался. И все над Женей смеялся: «Ты не специальность ищи, ты деньги ищи. С деньгами все получишь: и специальность, и всякие радости». А Женя, правда, метался. Профессии менял — то слесарем был, то электриком, то вот к токарному делу пристрастился. И я его в этом понимаю. Он у меня самый способный. Музыку очень любил, хотел поступать учиться, а денег на… инструмент… на скрипку не было. Ваня уж работал тогда и отрезал: «Пусть сам зарабатывает. Не все мячики гонять». Тоже верно… Женя тогда в футбол играл, за ним, как за девочкой, ухаживали, в свои команды звали… И любили его товарищи. Он учился хорошо и всем помогал. И еще, он гордый. Когда Иван отказал в скрипке, он копейки у него больше не попросил. Учился. В вечерний институт поступил. Тут — ребенок. У Жени опять гордость: сам семью подниму, без чужих обойдемся. Работал, правда, здорово, но институт бросил. Вот. А уж когда Вадим после отсидки вернулся, у них какая-то особая дружба пошла. Пить-то они пьют, это верно. Но только чует мое сердце, здесь не только в выпивке дело. Женя — человек железный. Он на водку просто так не позарится. Это вот Иван — этот да… Этот рос слабеньким, ему всегда доставалось. У него характер мягкий, его всякий в руки возьмет. А Женя, он кремень. Все, что решал, всего добивался, а если видит, что не выдюжит, — и не берется. Вот почему я и думаю: нет, тут не выпивка.

— А что же может быть еще? — осторожно осведомился Николай.

— Не знаю. Но только как-то ввечеру я у него спросила в хорошую минуту, скоро ли он за ум возьмется — ведь молодой еще. Он задумчиво погладил меня по плечу и сказал: «Ладно, мать, сыграю один раз — либо пан, либо пропал. Выйдет — все в порядке. Нет — опять в порядке. Поверну круто». А что за дело — не сказал. А если б он за ум взялся, на нем бы вся наша семья удержалась. Он сильный. Аркашка — тот еще шалопут, мальчишка. А Женя — мужчина.

Они разговаривали долго, и Николай многое узнал о братьях. На прощание он посоветовал:

— Сказали бы вы жене Ивана, чтобы она передачу собрала и… письмо, что ли, потеплее написала.

— Я уж к ней на работу ездила. Убивается. Теперь, конечно, тоже локти кусает — не уберегла мужика, все на своем гоноре ехала. Нет, правду я говорю, ругают мужиков-то, а ведь и наша сестра тоже виновата. Мы в ихнюю жизнь тоже мало заглядываем. Все больше ругаемся. Это уж я вот к старости поняла. Все заняты, все дела да заботы, а вот друг дружке в душу заглянуть — некогда…

8

На улице его охватила тяжелая послеобеденная жара. Пылали стены домов, пылал тротуар, и даже, кажется, деревья и те отдавали сухим печным жаром.

Грошев зашел в кафе, заказал мороженое, газированную воду и… сухое красное вино. Посмеиваясь над собой, закрасил воду и жадно выпил. Голова прояснилась.

«А что, рецепт, кажется, дельный». И потому, что «тропический» рецепт принадлежал Ивонину, он подумал о нем, а потом о деле.

За столиками сидели школьницы, студентки, какой-то парень в белой водолазке, пожилая женщина со скорбным лицом. Студентки о чем-то спорили, и одна из них слишком громко, убежденно сказала:

— Нет, кофточка у нее белая!

— Она домашней вязки, а значит, с желтизной, — возразила другая.

И вдруг вспомнилось одно несоответствие в показаниях потерпевших. Отец утверждал, что они догнали жуликов у бочки с квасом, а сын написал, что милиционер подошел в тот момент, когда мужчина в красной рубашке заглядывал в стоящую у обочины белую «Волгу». Само по себе такое несоответствие в показаниях не имело значения — вдоль тротуара всегда стояла вереница автомашин. Значит, можно было пить квас и одновременно заглядывать в белую машину. Но Николая насторожила мелочь, совпадение: у потерпевших машина была белая и Вадим заглядывал в белую «Волгу». Мелькнула еще смутная догадка, но Николай постарался отбросить ее: не верилось, чтобы преступники, обворовав одну белую машину, сразу же пытались обворовать другую. Не такие уж они дураки. Ведь должно же быть у них чувство самосохранения.

Но с другой стороны, прихватив краденое, странные жулики даже не пытались уйти подальше, спрятать ворованное, словом, обезопаситься.

Неужели это все-таки не столько кража, сколько пьяная полухулиганская выходка? Ведь все были на крепком взводе.

Николай быстро расплатился и побежал на работу. Кинув папку с документами на стол, он уселся за телефон и обзвонил все городские отделения милиции, задавая только один вопрос:

— Не было ли у вас случаев кражи из машин?

Ответы его озадачили. За последние месяцы было зарегистрировано четыре кражи из машин. Все четыре машины оказались белыми. Из трех взяли портфели.

Что в них было?

К счастью, в наши дни портфели используются чаще всего как авоськи — солидней. Поэтому ничего серьезного в них не оказалось — покупки, книги. В одной машине исчез портфель, но остались покупки.

Неожиданная, почти невероятная догадка подтвердилась слишком уж легко: оказывается, кто-то и в самом деле ворует портфели из белых «Волг». Но почему эту закономерность не заметили другие? Ведь это, в сущности, очень просто. И тут же ответил себе: кражи совершались в разное время, регистрировались разными отделениями милиции. Закономерность, растекаясь во времени и в пространстве, теряя очертания, становилась незаметной.

Правда, эту закономерность, хоть и с трудом, можно объяснить и капризом странных жуликов и тем, что машины цвета «белая ночь» очень распространены.

Но тут сразу обнаружилась промашка — Николай не уточнил номеров обворованных автомобилей. Он снова обзвонил отделения, записал адреса потерпевших и без труда установил новую закономерность: жулики обворовывали машины с одним и тем же буквенным индексом и только с номерами, начинающимися на 25…

Грошев пошел к Ивонину.

9

Начальник выслушал Николая спокойно, но, оценив ситуацию, прошелся по кабинету, закурил и предложил закурить Грошеву.

— Ну, знаешь… Ожидать такого… Что думаешь предпринять?

— Прежде всего разыскать и допросить всех потерпевших. Возможно, что откроется еще какая-либо закономерность.

— Можно и так, — кивнул Ивонин. — Дальше.

— Мне начинает казаться, что отмычку или ключ жулики могли выкинуть в тот момент, когда они разбегались. Значит, нужно осмотреть и место преступления и то место, где их задержали.

— Тоже правильно. Дальше?

— А дальше… Дальше покажет само дело.

— Та-ак. Ну-ка, давай порассуждаем. Садись, устраивайся.

Ивонин походил по комнате и тоже уселся за свой чистенький пустой стол.

— Преступники явно разыскивают нечто, что хранится в портфеле у владельца белой «Волги». Поскольку владельцы таких относительно дорогих машин люди безбедные, нужно думать, что в неизвестном портфеле имеется не то, что можно носить в авоське. Может быть, документы или ценности. Это — первое. Второе. Преступники явно не знают ни имени, ни фамилии, ни места работы и жительства владельца нужного им портфеля. Владелец этот для них загадка. Именно поэтому они так методично охотятся за белыми «Волгами». Им известно, по-видимому, совсем немногое: у одного из владельцев машины, прописанной в нашей области, имеется нужный им портфель. Третье. Совершенно очевидно, что нужного им портфеля они до сих пор не обнаружили: с одним поймались, а следующий не успели взять — это если верить показаниям студента, будто Вадим заглядывал возле бочки с квасом еще в одну белую «Волгу». А раз так, то, мне думается, в данном случае следует начать поиск от обратного. Установить, кому принадлежат белые «Волги» нужных нам и жуликам номеров. Возможно, среди этих людей найдется как раз тот, кому есть смысл возить в своем портфеле нечто такое, что может интересовать жуликов. Хотя, честно говоря, портфель с ценностями я бы в машине не оставлял. Даже запертой. Но… людские пути и интересы неисповедимы.

— Пожалуй, — кивнул рассеянно Грошев.

Он любил эти неторопливые рассуждения Ивонина. Мысли рождались ясные, четкие. Они то опровергали Ивонина, то подтверждали сказанное им, но всегда по-новому освещали дело и помогали двигать его вперед.

— Пожалуй, так я и сделаю — отыщу еще… необследованные машины, а уж потом… — Он задумался. — Но тут встает еще и такой вопрос. Если наша легенда верна, то ведь и тот, за портфелем которого охотятся, может оказаться отнюдь не безгрешным человеком.

— Вполне вероятно, — кивнул Ивонин и закурил. — Вот почему я и думаю, что нужно начать с тех, кого еще не проверяли жулики. Уже потерпевшие ясны, понятны и «поработать» на нашу легенду не смогут: народ, видимо, честный.

— И еще… Вам не кажется странным, что, проверяя машину — будем считать, что машины именно проверяли, — жулики вламывались в нее втроем. С точки зрения обычной воровской логики они поступали нерасчетливо.

— Верно, — довольно улыбнулся Ивонин. — Хорошо думаешь. В самом деле, зачем рисковать втроем, если одному и проще и безопасней? Двое следят, один берет, передает и остается чистеньким. А они втроем. Это очень странно. Очень.

— Вообще все это дело от начала до… середины сплошная нелогичность.

— Нет, почему же… Логика просматривается. В том числе и в поведении жуликов. Заметь, трое, судя по протоколам, явно тянут на мелкую кражу, граничащую опять-таки с мелким хулиганством. Вполне вероятно, что у них имелся предварительный сговор на случай провала. И это косвенно подтверждает, что Иван Васильевич говорит правду: воровали они не один раз. И это же, опять-таки косвенно, подтверждает и мать: Евгений Хромов собирался одним ударом повернуть свою судьбу. А вот почему они вламывались в машину втроем — непонятно.

— Они это делали, по-видимому, чтобы как можно быстрее обыскать машину. В одиночку это долго и хлопотно, да и может сразу вызвать подозрения. Втроем машину не обчищают — это ясно каждому. Но когда в машине или возле нее возятся трое, каждый подумает: ремонтируют свою.

— Ммм… Верно, пожалуй. Но что обыскивать? Машина, кажется, вся на виду, — с некоторым сомнением протянул Ивонин.

— Да нет, — возразил Грошев, — машина — как дом. В ней десяток закоулков, которые и узнаешь-то не сразу.

— Возможно. В таком случае действия жуликов логичны. И им не хватало как раз четвертого, который стоял бы, как говорят, на стреме или, в крайнем случае, принимал краденое. И тут подворачивается Иван. Схема выстроена.

— Выстроена-то выстроена… Но вот беда: если они искали нечто ценное, важное, мне кажется, им не имело смысла размениваться на мелочи, привлекать внимание к своим действиям. Осмотрели бы машину, портфель, ничего не нашли — и в сторону. Владельцы могли бы ничего не заметить, и все было бы в ажуре.

— Логично. Но там действовал Вадим. Он прекрасно понимал, что, поймайся они при осмотре машины, их действия будут квалифицированы как попытка угона. А это в данной ситуации карается строже, чем мелкая кража. Поэтому, унося краденое, они не слишком рисковали — все равно мелкая кража. А им деньги на пропой. Да и, возможно, время их подстегивало. Все осмотреть в машине было невозможно: сам говоришь — десятки закоулков. Вот они и осматривали закоулки, а портфели и все, что прихватили, — вне машины. Получалось быстро.

— И так может быть… — согласился Грошев.

Они еще долго обсуждали все варианты поведения жуликов и в конце концов снова пришли к выводу, что начинать нужно именно с проверки владельцев белых «Волг», еще не подвергшихся осмотру.

10

Утром в среду госавтоинспекция без труда предоставила Грошеву нужные сведения. Частных белых «Волг» оказалось не так уж много.

Первым в списке значился профессор одного из местных институтов. Грошев поехал к нему. Профессор — краснолицый, замкнутый, даже суровый человек лет пятидесяти — встретил Николая настороженно, на вопросы отвечал резко, исчерпывающе.

— Машину приобрел пять лет тому назад. Был случай, когда возле нее крутилось трое парней, но я наблюдал за ними из окна магазина. Я не стал ожидать развития событий, а подошел и спросил, что им угодно. Один из них, в розовой трикотажной рубашке, глупо улыбнулся и спросил, не служил ли я в армии. Я ответил, что не служил, и они ушли.

— Вы смогли бы узнать и человека в розовой рубашке и двух других?

— Да.

— Вы ездите с портфелем?

— Нет.

— Но в тот день у вас в машине был портфель? Припомните. Это очень важно.

— Вероятно, был… Я ездил с сыном и его девушкой, а сын носит портфель.

— Скажите, а что вам сказал человек в розовой рубашке, когда вы ответили, что в армии вы не служили?

— Это тоже важно?

— Все в нашем деле важно…

— Сказал, что обознался — думал, что это машина его армейского командира, который недавно уволился из армии.

— А вы в самом деле не служили в армии?

— Служил.

— А почему же вы отказались от этого?

Профессор недоумевающе, сердито взглянул на Грошева, но лицо у него вдруг помолодело.

— Понимаете, я однажды, как говорят студенты, на этом поплавился.

— Не понимаю…

— Я действительно служил в армии, десантником. — Что-то неуловимо расправилось в лице профессора, и оно стало добрым и даже чуть озорным. — И до сих пор, знаете ли, питаю слабость к парашютистам. Студенты каким-то шестым чувством учуяли эту мою слабость и стали являться на экзамены со значками парашютистов на груди. Так я выяснил, что на нашем факультете учится чуть не рота парашютистов, а ректорат был приятно обрадован высокой успеваемостью. — Лицо профессора стало лукавым и грустным. — Но вскоре я выяснил, что значки они передают по эстафете. — Профессор прикрыл глаза и развел руками: — Естественно, я вспылил, но потом вспомнил, как сам пользовался слабостями преподавателей и… стал отсылать парашютистов к ассистентам: они дотошнее.

— Напрасно, — усмехнулся Грошев. — За что же так казнить находчивых ребят?

— Тоже грешили? — нарочито строго спросил профессор.

— А кто свят в таком деле?

Они посмеялись, вспомнили студенческие проделки и расстались. Профессор пообещал в случае нужды прийти на опознание жуликов.

11

Второй владелец белой «Волги», Иван Тимофеевич Камынин, сразу показался недобрым человеком.

Наверное, виной тому было его подворье — высокий, с маленькими суровыми окнами дом из силикатного кирпича, приземистый гараж, крепкий высокий забор с колючей проволокой поверху и большая, в несколько красок, вывеска на калитке:

«Во дворе злая собака».

На стук к калитке вышел сам хозяин, внимательно проверил удостоверение, но в дом не пригласил. Грошеву пришлось напомнить о гостеприимстве. Хозяин загнал большую молчаливую собаку в конуру, закрыл ее дверцей и провел Грошева по выметенной мощеной тропке между пышными гладиолусами на веранду.

— Присаживайтесь. — Камынин выдвинул стул из-за стола.

«Не хочет пускать в дом, — отметил Николай. — Ну ладно. Пока можно и так».

На все вопросы Камынин отвечал медленно, напряженно думая, постукивая сильными толстыми пальцами по клеенке, и Николай отметил, что под ногтями у Камынина прочно засела черная садовая земля.

— Машину я не покупал, а выиграл по денежно-вещевой лотерее.

— Ездите много?

— Нет… Можно сказать, редко. Во всяком случае, не каждый день.

— Бережете?

— А что ж гонять зря…

— Кем работаете?

— В настоящее время?

— Разумеется…

— В настоящее время сторожем на галантерейной базе.

— На жизнь хватает?

— Жена работает. Сад опять же…

— А раньше кем работали?

— Ну, то быльем поросло…

— А все-таки?

— Н-ну… кладовщиком работал. На молочном заводе.

Сразу вспомнилось полузабытое громкое дело жуликов, обкрадывавших местный молокозавод.

— Вас оправдали?

— Разумеется.

Ну что ж… Нежелание возвращаться к неприятному прошлому понятно. И все-таки какая-то очень личная неприязнь к Камынину не исчезла. Поскольку она была именно личная, Грошев постарался отодвинуть ее в сторону и заглушить — следователю она только мешает.

— Разрешите посмотреть машину?

Хозяин молча повел его к гаражу. Блеснули отполированные лак и никель.

— Сколько наездили? — спросил Грошев, медленно обходя машину.

— Семнадцать тысяч, — вздохнул хозяин и сообщил: — Наверное, продавать придется…

И это естественно — сторожем много не заработаешь…

Николай осмотрелся. В углу, под брезентом, горбились автомобильные покрышки, на стене висел съемный багажник, который при необходимости крепится на крыше машины, а под ним стояли канистры. Запасливый…

Нет, такой не продаст машину. И эта хозяйская ложь, рассчитанная на простачка, бьющая на жалость, вдруг перемешалась с подавленной, но не ушедшей неприязнью и обозлила Николая. Он подошел к Камынину вплотную и, заглядывая ему в глаза, спросил:

— Почему вы не сообщили в милицию о краже портфеля из вашей машины?

Кажется, первый раз Николай увидел, как сразу, до мертвенной желтизны, бледнеют лица. Камынин облизал губы, но ответил твердо, даже как будто с улыбкой:

— Нет, что вы… Не было этого.

Николай почувствовал: было. Крали у него портфель! Крали. Но почему-то ему невыгодно в этом сознаваться. Ведь бывает такое, что вор у вора дубинку крадет и оба молчат.

— Я ведь и портфеля никогда не имел, — добавил Иван Тимофеевич и, не выдержав взгляда, отвел глаза. — Что вы…

— Ну ладно… Не у вас, значит… Да вы не нервничайте. У нас, понимаете, два происшествия. Задержали жулика, укравшего портфель из белой «Волги», а владельца никак не найдем. И второе: какая-то белая «Волга» сбила на Московском шоссе человека и скрылась. Вот и ищем. А у вас машина как новенькая. Значит, не сбивали… Давно покупали?

— Я ее не покупал, — переводя дыхание, ответил Камынин. — Я ее выиграл по лотерее.

— Да нас это не волнует… Этим мы не занимаемся. Ну, до свидания.

Грошев вышел на улицу и про себя решил: этот может заинтересовать жуликов. Может! Вот даже версия образовывается: Вадим вернулся из колонии, в которой, вполне вероятно, отбывали срок и бывшие сообщники неуловимого кладовщика. В свое время он накрал, спрятал, а они помогали ему на следствии и на суде выйти сухим из воды, чтобы он помогал им в заключении. А он, жадный, не сделал этого, и они «продали» его Согбаеву… Да и новая его работа на базе галантерейных товаров тоже может повернуться по-всякому и, при определенных условиях, вызвать интерес у жуликов.

И Грошев взял Ивана Тимофеевича Камынина как бы под свой личный внутренний контроль.

12

Третий владелец белой машины — журналист. Веселый, быстрый в движениях, со светлыми колючими глазками. Он быстро и точно ответил на все вопросы Николая и сразу стал жаловаться: гоняет он на своей машине по всем редакционным заданиям, бьет ее нещадно, а ремонтировать трудно. Но вот скоро выйдет его книга, и он уже и жене сказал: «Гонорар получишь только тот, который останется от ремонта».

— Сменю мотор, крылья… Покрашу, — размечтался он.

— Но если трудно ремонтировать, то красить еще трудней, — сказал Николай, для порядка осматривая действительно побитую и поцарапанную машину. Судя по спидометру, журналист наездил на ней уже около ста тысяч километров, а появилась она у него в то же время, что и у Камынина.

— А вот это как раз ерунда! — похвалился журналист. — У меня столько знакомых мастеров: день — и машина в любом цвете.

Вот о таком варианте Николай не подумал, как, возможно, не думали о нем и жулики. Вполне вероятно, что тот, кого они ищут, перекрасил машину и не знает, что над ним нависла угроза. Или наоборот, продолжает творить темные дела, о которых известно жуликам, но не известно милиции. И в том и в другом случае этот вариант нужно проверить.

— Кстати, о таких мастерах. Мой сослуживец ищет специалиста, который смог бы по-настоящему покрасить ему машину.

— Пожалуйста! Вот вам мой приятель, Иван Грачев. Скажите, что от меня, и он сделает все по первому классу. Его адрес: Завокзальная, 25.

Прощаясь, Николай подумал, что, в сущности, работа журналиста в чем-то сродни следственной работе. Те же вечные волнения, расследования, разъезды.

— Вам, журналистам, пожалуй, следует выдавать казенные машины.

— Впрочем, как и вам. Но когда это будет… — махнул рукой журналист.

13

Из своего кабинета Грошев прежде всего позвонил в автоинспекцию.

— Скажите, а смена окраски машины у вас учитывается?

— Вообще-то должна учитываться… Но ведь столько машин развелось…

— Последнее время кто-нибудь сообщал о перекраске машины?

— Кажется, один или два владельца.

— Пожалуйста, уточните. Это очень важно.

Пока ГАИ уточняла, Николай написал запрос в исправительно-трудовую колонию, где отбывал срок Вадим Согбаев. Он интересовался, не отбывали ли там же срок и жулики с молокозавода: раз версия возникла, ее нужно либо разработать, либо отбросить, исключить. Когда он пришел к Ивонину, чтобы подписать запрос, начальник следственного отдела выслушал его доклад и сообщил:

— Я тут кое в чем решил помочь тебе, но, понимаешь, дело несколько усложняется. Поэтому запрос, кажется, очень своевременен. Дело в том, что у профессора есть сын…

— …который любит солидные портфели.

— Вот именно. А у сына есть… ну, скажем, добрая подруга. Она работает продавщицей ювелирного магазина.

— А в ювелирном что-нибудь неладно?

— Пока все в порядке. Но девушка когда-то работала продавщицей в молочном магазине, который был связан с шайкой с молокозавода. Больше того — она племянница жены Камынина и некоторое время жила у них.

Ивонин долил красного вина в воду и, не особенно надеясь на совпадение вкусов, из вежливости предложил:

— Хочешь?

— С удовольствием!

— Что? — несколько растерялся Ивонин. — Пробовал?

— Действовал по принципу: если нравится другим, то почему это должно быть плохо? Оказалось, хорошо. Особенно в такую жару.

Оба посмаковали терпкую, рубиновую на свет воду, и Ивонин поморщился.

— Но понимаешь, не нравится мне эта явная цепочка — белая «Волга» Камынина… Кстати, он мог ее не выигрывать, а купить выигравший билет и таким образом удачно и безопасно поместить некогда наворованные деньги. Поди к нему придерись: выиграл! Следующее звено — попытка заглянуть в машину профессора, у сына которого подруга из ювелирного магазина, да еще и родственница Камынина. И наконец, твое убеждение, что портфель у Ивана Тимофеевича все-таки крали. Как-то уж слишком все точно совпадает, прямо как по писаному. Тебе это не кажется?

— А зачем обязательно усложнять дело? — прихлебывая кисленькую водичку, с легкой обидой протянул Николай. — Ведь это сейчас все просто, когда проведена работа, когда кое-что прояснилось. А ведь то, что известно теперь нам, никому не известно и потому было совсем не простым, а очень сложным.

— Ну-ну, — насторожился Ивонин. — Дальше, дальше.

— Версия, в общем-то, и не простая и не очень сложная, но довольно вероятная. Жулики нащупали некогда разгромленную банду, у которой остались солидные накопления. В оборот они не пущены и где-то сберегаются. Почему же их не изъять? Ведь недаром же мать Хромовых говорила, что Евгений собирался одним ударом повернуть свою не слишком удачную судьбу.

— Это все так, — поморщился Ивонин, словно вода оказалась слишком уж кислой. — В данном случае твои рассуждения правильны. И я вовсе не хочу толкать тебя на усложненный путь. Обычно преступления не так уж и запутанны, а преступники чаще всего не слишком умные люди. И если они и добиваются успеха, так только потому, что люди отвыкли от откровенных подлостей и даже как-то теряются перед ними. Поэтому каждый не то что умный, а просто средний человек всегда обхитрит и поймает жулика, если только поймет, что перед ним жулик. Все это так. И в то же время… И в то же время мне в этой цепочке что-то не нравится. Какие-то… — Ивонин неопределенно пошевелил пальцами и причмокнул, — нюансы, что ли. Оттенки. И чтобы не заражать тебя сомнениями, версию Камынина я проверю сам. Дел у меня не так уж много, а выход на ювелирный магазин очень опасен.

— Смотрите сами, но мне это не кажется опасным.

— Почему?

— Воры ведь уже проверили профессорскую машину.

— Э-э, нет. Как раз наоборот — им это не удалось. А повторить попытку они не могли, потому что профессор ездил на машине отдыхать. А сейчас на ней чаще всего ездит сын. Так что проверка не исключена. Словом, Камынина разработаю я. — Ивонин отставил стакан, задумался. — Да, вот еще. Один из Хромовых, — Ивонин заглянул в свои записи, — Аркадий, просит встречи со следователем.

— Посидел в камере и понял, что положение серьезное. Версия о мелкой краже не проходит.

— Естественно…

— Хорошо. Пока оформляются документы для посещения тюрьмы, я съезжу на место задержания. Очень смущает, что у жуликов не нашлось ни ключа, ни отмычки.

14

Продавщица кваса — толстая, сердитая тетка, наливая кружки и бидоны, искоса поглядывала на молодого человека, который нетерпеливо ходил по газону, обследовал решетки возле молоденьких лип, заглядывал под машины, стоящие вдоль тротуара, в подъезды дома и даже в ливнестоки. Жара не спадала, и поэтому очередь у бочки с квасом не уменьшалась. Продавщица вытерла пот и буркнула:

— Все равно придет…

И, не выдержав солнцепека, Грошев подошел к бочке с квасом. Он встал в очередь, посматривая в ту сторону, куда несколько дней назад бежали воры. Продавщица проследила его взгляд, поджала губы и, когда подошла очередь Николая, буркнула:

— Инструмент свой ищете?

На секунду они встретились взглядами. Продавщица смотрела зло и презрительно. Очень захотелось улыбнуться, но Николай ответил строго. Профессионально строго:

— Не свой, а тех, кого задержали.

Он медленно пил холодный квас — бочку, видимо, только что привезли.

Продавщица привычно хмурилась, потом опять буркнула:

— Мальчишки нашли тут отвертку. С пятого подъезда мальчишки.

— Спасибо, — ставя кружку, сказал Николай. — Пойду в пятый.

Ему повезло в первой же квартире. Дверь открыл мальчик лет двенадцати, и, когда Грошев спросил его, не находили ли они отвертки, он сразу ответил:

— Так она у Славика!

Он бросился вверх по лестнице, а Николай остался сторожить открытую дверь. Через минуту появился и Славик с фигурной отверткой в руках.

— Что это вы бдительность теряете? А вдруг я бы зашел в квартиру?

— Ну и что? — передернул плечами юный хозяин квартиры. — Разве теперь есть жулики по квартирам?

Грошев улыбнулся. Квартирных краж стало гораздо меньше. Мальчишкам понравилась грошевская улыбка, и они, чуть тревожно и заискивающе заглядывая снизу в его лицо, затараторили:

— Мы видели, как их ловили.

— А что им теперь будет?

— Подожди, Славка… Мы хотели отнести вам отвертку, но вот всё дела.

— Это теперь вещественное доказательство?

— Погоди, Славка… А они ничего больше не бросили? Может, мы поищем?

— Вероятно, бросили, — серьезно ответил Грошев. — Тот самый ключ или отмычку, которой открывали дверцы машин. А будет им то самое, что определит суд. И очень жаль, что вы не принесли нам отвертку сразу же: она могла бы нам очень и очень помочь. И главное, сберечь время.

— Понятно. Ну хорошо, мы со Славкой и еще ребята поищем. Может, и ключ найдем. А какой он?

— Не знаю, — все так же серьезно ответил Грошев. — Вероятно… Впрочем, зачем гадать — не знаем. Мало ли что могут придумать преступники?

— Это верно, — тоже серьезно подтвердил Славка. — Мы поищем.

Рассматривая фигурную, с крестиком-нарезкой на конце, заостренную отвертку, Николай гадал, что можно отвинчивать с ее помощью.

Шурупами с крестообразной насечкой на головках крепятся облицовка ветрового стекла (это, пожалуй, исключается), облицовка дверей (а вот это возможно, двери — полые, в них можно кое-что запрятать, только мягкое, чтобы не гремело). Есть шурупы и на сиденьях — но в сиденья тоже многое не запрячешь. Затем ручки, боковинки… Боковинки из прессованного картона. Они прикрывают проемы в кузове под приборной доской, сразу же за передними дверцами. Там, за боковинами, можно спрятать многое. Но боковинок две, а отвертка одна.

— Послушайте, ребята, а второй такой отвертки вы не находили?

— Нет. А их было две?

— Да, мне кажется, что их было две. Поищите заодно и еще одну отвертку.

— Ладно. Будем искать и отвертку.

Они распрощались дружески.

Хорошо, когда попадаются смышленые ребята и когда взрослые не задаются.

15

Только во второй половине дня Грошев приехал в тюрьму. Аркадий Хромов вошел в следственную камеру бочком, робко. Тусклый свет из зарешеченного окна высветил рыжую щетину на разом ввалившихся щеках. Глаза смотрели пристально, настороженно, но уже просяще.

Обычно самые нахальные преступники хорохорятся только в милиции. Там они кажутся самим себе и своим сообщникам необыкновенно смелыми, решительными и находчивыми ребятами-кремнями: все отрицают, отказываются отвечать на вопросы, пытаются подловить и даже разыграть допрашивающего. Они твердо убеждены в своей необыкновенности и в тупости работников милиции или прокуратуры. Они еще считают, что запросто проведут любого и всякого так же, как, совершая преступление, проводили доверчивых, ничего не подозревающих и верящих им людей.

Но стоит преступникам хлебнуть камерного воздуха, пожить рядом с теми, кто уже понял, что такое тюрьма или колония, повстречаться с бескомпромиссной, кажется, даже бесчувственной тюремной охраной, для которой они — такие смелые и отчаянные несколько часов тому назад — всего лишь глупые и неумелые арестанты, заключенные, как приходит другая крайность: они испытывают ужас. Тогда они начинают жалеть себя, возмущаться порядками и законами, судом, который «за такой пустяк дает такой срок». Кто-то ожесточается, бездумно усугубляя свою вину, кто-то сламывается, но большинство все-таки пытается трезво оценить свое положение — этому всегда помогают обитатели камеры. Они, как опытные юристы, разберутся в деле новичка и точно определят и его будущую судьбу, и линию его поведения на все случаи жизни.

Аркадий Хромов тоже пришел к следователю в состоянии жалости к самому себе, ужаса перед неминуемым наказанием и в то же время со все еще не оставленной надеждой, что молодой следователь — «тупак» и поэтому, может быть, еще и удастся провести, обмануть его и тем облегчить свое положение.

— Садитесь, — устало предложил Грошев.

Когда Хромов бочком присел на табуретку, Николай вынул из кармана отвертку и положил ее на стол. Аркадий посмотрел на нее и поежился.

— Что у вас? — спросил Николай.

— Я хотел сказать вам, что в милиции и при первом допросе я погорячился… вначале. Кража действительно была…

— Одна? — перебил его Грошев.

— Да, но ведь мы привлекаемся только по одному эпизоду, — робко произнес Аркадий.

Николай внутренне усмехнулся: камерные юристы поработали на славу. Хромов уже знает такие специальные словечки, как «эпизод». Но ответил он жестко:

— Нет. По нескольким эпизодам. По одному вы пойманы с поличным, по остальным ведется следствие. — И он перечислил номера проверенных машин и даты этой проверки. — Вы в них участвовали?

Кадык на шее Аркадия заходил так же стремительно, как в свое время у его старшего брата.

— Да. Участвовал. Кроме одной, первой. Я тогда…

— Сейчас меня интересует не это. Сейчас я хочу знать только одно: кто брал портфели, а кто отворачивал никелированные шурупы с фигурной нарезкой на головке?

Хромов смотрел то на отвертку, то на Грошева, и выражение его глаз часто менялось. В них метался и страх, и недоверие, отчаянная решимость. Хромов решал: сказать правду или не сказать? Сдаться окончательно или еще держаться хотя бы в этом? Грошев всматривался в его осунувшееся лицо.

— Как вы понимаете, Аркадий Васильевич, втроем один портфель из машины не выносят: неудобно.

Очевидность и простота этого довода неожиданно и сразу сломили Хромова. Он глухо ответил:

— Портфель брал не я. Я багажник осматривал.

— А зачем вы осматривали багажник?

— Вадим сказал, что там может оказаться еще один портфель и вообще может быть что-нибудь интересное.

— Находили?

— Нет…

— Значит, технику вы отработали точно. Евгений открывал дверцу водителя. Так?

— Так, — облизал губы Аркадий.

— Затем он передавал ключ вам, чтобы вы открыли багажник. Кстати, кто сделал этот ключ-отмычку?

— Женька.

— Ну вот. Вы шли открывать багажник, Евгений открывал вторую дверь, и они вместе с Вадимом отвертывали шурупчики. Что они делали потом?

— Они… Они, это самое… заглядывали за боковинки.

— Зачем?

— Точно не знаю. Тоже что-то искали, но что — не говорили.

— Но вам, наверное, было интересно, что они ищут?

— Я спрашивал, но Женька сказал: «Не вмешивайся. Бери свое барахло и не мешайся».

— И вы брали «свое барахло», то есть покупки владельцев, и не вмешивались?

Аркадий потупился:

— Дурак был… И потом интересно даже — воруем нахально, на глазах у прохожих, и никто ничего. Даже смешно. От этого совсем… обнаглели.

Грошев промолчал. Он знал, что теперь Аркадий говорит правду. Преступники именно обнаглели. Безнаказанность всегда приводит к наглости, которая чаще всего кончается провалом. И когда они попадаются, то довольно быстро понимают причины провала и теряются. Так растерялся и Аркадий Хромов. Он подписал протокол допроса, и Грошев мог бы вздохнуть спокойно.

Но Грошев прекрасно понимал, что дело только начинается, и потому вздохнул тяжело и доверительно сообщил:

— Вот так-то, Аркадий Васильевич. За копейки идете в тюрьму и портите себе жизнь.

— Это уж точно… А сколько… дадут?

Несколько секунд Грошев колебался, сказать или не сказать, но потом решил не отступать от своего принципа — не кривить душой, не пугать и не задабривать посулами. Говорить правду. И он сказал правду.

— По-моему, дадут два, а может быть, и три года. Учтут молодость, первую судимость… Но только в том случае, если будет доказано, что вы не причастны к другому, связанному с этим, делу. Понимаете?

Хромов кивнул и долго рассматривал сцепленные пальцы. Потом сказал:

— Я догадывался, но точно ничего не знал.

— А что знаете неточно?

— Неточно? Вадим с Женькой ищут какие-то бумаги. Какие — не знаю. Зачем — тоже. И еще… Да нет, это могло показаться.

— Нам пригодится и то, что показалось.

— И еще они ищут ветку сирени.

— Чего-чего? — невольно вырвалось у Николая.

— Понимаете, как-то после выпивки Вадим сказал Женьке, что вся эта их затея — ерунда, легенда, трепотня и с машинами у них ничего не выйдет. Только даром теряют время и рискуют. Но Женька уперся. «Я, говорит, верю, а ты можешь отлипнуть. Но ветку сирени я все равно найду. Никуда она не денется».

Отпустив Хромова, Николай Грошев еще долго сидел в следственной камере и думал. Временами ему очень хотелось немедленно вызвать Вадима Согбаева и сразу фактами припереть его к стенке, чтобы выяснить, что же он искал в белых «Волгах». Но Николай понимал — Вадима не сломят первые дни тюрьмы. Он бывал в ней не раз. Он будет выкручиваться и молчать. Вряд ли выйдет из своей «закаменелости» и Евгений.

— Ну что ж… Придется подождать.

Он собрал протоколы, положил в папку отвертку и через проходные вахты вышел на улицу.

16

Утром в четверг по дороге на работу Грошев заехал к Ивану Грачеву. Мастер оказался розовощеким, кругленьким человеком лет сорока с лишним. От него крепко попахивало водкой. Толстяк возился во дворе собственного бревенчатого дома и лениво отругивался от наседающей на него старухи.

— Хватит, мама, не маленький.

— Вот то и беда, что не маленький, а старенький. Хоть бы женился, дурощлеп. А то, что ни заработает, все на водку выкинет.

— На свои пью! Хватит! Чужих не прихватываю. — Тут он заметил Грошева и прикрикнул на мать: — Хватит, говорю!

Николай поздоровался и несмело спросил, не сможет ли Иван Григорьевич Грачев покрасить ему машину, — говорят, что в этом деле он большой специалист.

— Битая? — деловито осведомился Грачев.

— Да нет… Бог, как говорят, миловал. Просто цвет не нравится: «белая ночь».

Грачев уже не подозрительно, а почти презрительно посмотрел на Николая.

— А вам известно, что ежели по заводской синтетике прокрасить обыкновенной нитроэмалью, так она и слезть может и блеска такого все равно не будет?

Нет, этого Грошев не знал. Начинались тонкости, известные только мастерам. Даже ради их познания и то стоило зайти к Грачеву: все, что касалось машин, Николая интересовало всегда.

— Жаль… А как же другие красят?

— Ха! Красят… Халтурщики вам все покрасят. А через месяц облезет. Сушить надо уметь. Тут вот один отставник тоже решил: «А чего тут сложного — по белой цветной красить?» Покрасил. И что? Полезла! Ко мне примчался. Пришлось смывать и все перекрашивать. А потом еще и полировать.

«Это что еще за фигура появилась?» — подумал Николай, но сказал с нотками уважения:

— Но ведь вот у вас же получилось.

— Ха! У меня! Я себе аппаратуру сделал. Вот, сами посмотрите.

Грачев повел следователя к сараю. Наверное, в нем когда-то была летняя кухня, а может быть и амбар. Крепкие бревенчатые стены, хорошо пригнанная, во всю ширину торца, добротная дверь. Грачев включил свет.

Потолок и стены были обшиты блестящей жестью из расправленных бидонов. Вверху и по бокам висели мощные электрические лампы с рефлекторами. Батареи таких же, как в фотографиях, ламп стояли вдоль стен.

— Вот, — с гордостью сказал Грачев и скрестил руки на груди. — Здесь я вам любую синтетику сделаю, не хуже заводской будет.

Все это вызывало уважение. Мастер понял состояние Грошева и, чтобы окончательно добить его и утвердить свое превосходство, предложил небрежно:

— Вы прежде чем решить, красить или не красить, сходите к тому отставнику, посмотрите мою работу, а уж потом будем договариваться. — Он назвал адрес отставника и назидательно произнес: — Но не советую красить: «белая ночь» — отличный цвет.

Роль автолюбителя явно удалась. Николаю даже не пришлось узнавать адрес отставника, и он небрежно спросил:

— А почему же тот отставник покрасил? — Правила игры требовали хоть в чем-то сомневаться, чтобы потом, сторговываясь, можно было сбить цену.

— Так он и зимой ездит — гараж у него теплый. Говорит, научно установлено, что зимой белые машины терпят больше аварий. Их не замечают встречные. Вот он и покрасил в цвет морской волны. Но лично мне больше нравится «белая ночь». На ней и пыль не так заметна и грязь. Так что не спешите…

Нет, Грачев не халтурщик. Он мастер своего дела и гордится этим. «Придет свой срок, — подумал Николай, — и я воспользуюсь его советами».

На работе его ждали владельцы проверенных машин. Беседы с ними ничего нового не дали. В пропавших портфелях не было ничего серьезного или ценного, изменений, следов преступников в своих машинах они не замечали. И когда Грошев напомнил о боковинках, двое вспомнили, что им приходилось пользоваться фигурной отверткой. Но подобное бывало и раньше — завод не продумал надежного крепления, и никелированные шурупчики выпадали сами по себе. Остальные не заметили даже этого.

17

Когда инженер-подполковник в отставке Александр Иванович Тихомиров узнал, что Грошева прислал Грачев, он улыбнулся и, извиняясь за беспорядок, пригласил следователя в квартиру.

Стандартная однокомнатная квартира была завалена стружками. Пахло политурой и лаком. Николай огляделся и приятно удивился: такой обстановки он не видел нигде.

Слева, вдоль стены, стояли два шкафа, соединенные полками — стеллажами для книг. Под ними, от шкафа к шкафу, широкая лавка с резной настенной панелью. Перед ней — грубый, на толстых ножках, некрашеный стол, а вокруг него — такие же грубые, тяжелые табуретки с прорезями посредине. В правом углу не то кровать, не то тахта — широкая, низкая, почти квадратная. На ее спинке и боковинке — резьба: кони, львы, цветы и завитушки. И все изукрашено теми неправдоподобно яркими красками, которыми славится Палех.

Теплая фактура дерева, грубоватая простота в соединении с яркими «переплетениями красок, корешками книг, керамикой создавали удивительное настроение радости встречи с чем-то утраченным, со странно знакомым, словно полузабытым, тяжеловато-изящным, веселым, надежным и прочным уютом.

Даже гравюра Спаса Нерукотворного в простенькой деревянной рамке, даже обыкновенная пунцовая герань и фиалки на окнах — и те сливались с окружающим, образуя тонкую, сложную и необыкновенно приятную для глаза цветную вязь.

Только через несколько минут Николай понял, что дерево поделок хоть и не крашено, но тщательно оглажено бесцветным лаком, и потому каждая дверца-боковинка шкафов, а также лавки, спинки — все несет еще и неповторимый рисунок дерева. Наверное, потому, что Грошев молчал, Тихомиров с теми же нотками в голосе, что слышались у Грачева, когда он показывал свою сушильную камеру, спросил:

— Нравится?

— Очень! — И, начиная кое-что понимать, с доброй завистью и удивлением осведомился: — Неужели все сами?

— Сам… Готовлюсь к отпуску и доделываю пристенную лавку. Вместо дивана.

— Послушайте, но рисунки, конструкции…

— При желании — ничего сложного. Только удовольствие. А мне надоела современная мебель — слишком уж инфантильная, слабенькая. Ни до чего-то не дотронься, не передвинь… Либо пятно, либо поломка. Сам не поймешь, мебель для тебя или ты при мебели, для ее обслуживания. — Он вдруг светло улыбнулся. — А так мне и Собакевичу очень нравится.

Грошев расхохотался.

— Ну не такие уж у вас… медведеподобные поделки. В них настоящее надежное изящество.

— Правда? Вы нашли точные слова. Именно этого мне и хотелось. А теперь я соединяю достижения современной техники с полезными пережитками прошлого. Мне надоели диваны с их скрипом пружин или шорохом поролона, их сальный уют. На моей лавке в обычное время ляжет ковер, но когда потребуется, выдвижная доска удвоит ее ширину, а сверху можно будет положить еще и надувной матрас.

С ним было легко и просто. Сухощавый, мускулистый, с добрым прищуром острых карих глаз, он понравился Николаю.

— Ну-с, как я понимаю, Грачев прислал вас, как истый художник к коллекционеру, у которого хранится его картина. Вы тоже решили перекрасить белую машину?…

— Была такая идея, — потупился Николай: ему стало не по себе от того, что скрывается от понравившегося ему человека. — Грачев сказал, что вы покрасили свою машину потому, что ездите зимой.

— Это только одна сторона дела, причем не самая главная. Есть и еще несколько… — Тихомиров на мгновение задумался, потом овладел собой. — Поскольку вы человек чувствующий красоту, я вам признаюсь… На светлой машине не смотрится никель. Она кажется… безликой. Для такси, служебной машины это, вероятно, идеальный цвет. Но ведь у владельца машина как бы член семьи. Поэтому хочется, чтобы она была как можно красивей. На зеленоватом фоне цвета морской волны никель смотрится ярко, светло. Он как бы подчеркивает линии машины, я бы сказал, ее пружинистость.

— Н-ну… я не смотрел так далеко. Просто что-то не нравилось.

Ответ, по-видимому, разочаровал Тихомирова, и Грошев это почувствовал. Чтобы скрыть смущение, он отошел к стеллажам с книгами. Едва ли не треть из них занимали военные мемуары.

— Хорошо вы подобрали. Такого собрания я, кажется, нигде не видел.

— Дело к старости, иной раз хочется вспомнить все, что пережили. Посмотреть на прошлое новым взглядом.

— Да, вы ведь, конечно, воевали…

— Все, что касается нашего фронта, у меня есть. И Западного и 3-го Белорусского. Потом — на Востоке…

— Я тоже служил на Востоке, — почему-то вздохнул Николай.

— Ах, вот как!.. Почти земляки… Фронтовикам дорого даже простое упоминание о местах, где, как говорят иные, нас убивали. Наткнешься на знакомое название, дату, фамилию — и вдруг сразу встает совсем, кажется, забытое. — Тихомиров ласково провел по корешкам книг. — Вот это все о нашем фронте. Точнее, фронтах. — Он снял с полки книгу генерала Калинина, погладил ее и сказал: — Действовал с его дивизией. Вместе выходили к границе. А вот в этой, — он снял еще одну книгу, — есть даже фотографии. Сам-то я не попал: помпотех… Но — как будто собственный дневник.

Он задумчиво пропустил листы книги меж пальцев. Из книги выскользнула сухая ветка темно-фиолетовой, почти черной сирени и мягко упала на пол.

Тихомиров поднял ее, понюхал и хотел было вложить на прежнее место, но Николай невольно протянул к ней руку.

— Вы любите цветы?

— Да, — ответил Тихомиров. — А эта… особенная. Обратите внимание на густоту лепестков.

Грошев взял сухую ветку сирени, вдохнул ее печальный тонкий запах и не мог не подивиться обилию лепестков в каждом цветке. Они сидели густо, словно вставленные один в другой.

— А… почему эта веточка особенная?

— Так… — уклонился от прямого ответа Александр Иванович и положил ветку в книгу. — Ну-с, пойдемте смотреть машину.

Она, конечно же, оказалась в отличном состоянии, с тем налетом щеголеватой красоты, которую приобретают автомобили в опытных и любящих руках. Грошев похвалил полировку и спросил:

— На такую красавицу нападений не было?

— Обходилось. Я ведь инженер-подполковник, кое-что смыслю в этом деле, так что, если бы кто-то и позарился, ничего бы из этого не вышло: установил кое-какие секретки.

— Расскажете?

— Нет, — рассмеялся Тихомиров. — Пока что секрет изобретателя.

Они расстались почти по-товарищески, но Грошев не мог отделаться от впечатлений странных и, может быть, опасных совпадений: владелец белой «Волги» дважды перекрашивает ее; застигнутый врасплох Согбаев справлялся у профессора о некоем «бывшем командире»; Тихомиров — бывший военный, именно у него хранится сухая ветка необыкновенной сирени, которую, по-видимому, ищут жулики.

Но в поведении Тихомирова не чувствуется фальши, притворства. Он прост и открыт. И все-таки…

Николай позвонил в автоинспекцию. Среди людей, заявивших о перекраске машины, значился и Тихомиров. Тут же выяснилось, что купил он ее в городе Н., через комиссионный магазин. Грошев немедленно послал в Н. запрос о бывшем владельце машины.

Своего начальника Николай застал расхаживающим по кабинету. Не здороваясь, Ивонин сообщил:

— Сын профессора и его невеста выезжают с туристской группой за границу. Ничего их порочащего не обнаружено. Что нового у тебя?

Николай коротко рассказал. Ивонин долго думал, потом сердито сказал:

— Ладно. Утро вечера мудренее. С утра все решим… если придумаем.

18

В пятницу утром Грошев уже знал кое-что о Тихомирове. Его жизнь можно было назвать безупречной. Только самый строгий моралист мог поставить ему в упрек, что он, женившись в конце пятидесятых годов, в середине шестидесятых разошелся.

Машину купил еще во время службы в армии. Ездит отлично. Работает в СКБ — специальном конструкторском бюро. Тут немедленно мелькнула догадка-легенда: последние потерпевшие — конструктор и его сын-студент; проверяли или пытались проверить машину профессора. Оба, даже четверо, включая сыновей-студентов, работают или учатся как раз в профиле СКБ и, значит, Тихомирова. Догадка-легенда осталась, но не она была главной в ту минуту.

Последние годы Тихомиров выезжал на машине за рубеж, а в обычное время он заядлый рыбак и грибник. Что ж… Вполне естественно, что в эту грибную и рыбачью пору он отпросился в отпуск…

Одновременно с этими данными пришла телеграмма из той колонии, где отбывал наказание Согбаев. Пути возможных сообщников Камынина и Согбаева нигде не пересекались. При выходе на свободу Вадим получил солидную сумму и поэтому мог спокойно начинать новую, честную жизнь.

Мог, но не начал…

Мысли о согбаевской судьбе прервал стук в дверь.

— Войдите!

Дверь медленно приоткрылась, и на пороге показалась маленькая девочка с челочкой, с ясными и чуть обиженными голубыми глазами. Николай сразу понял: это девочка Ивана Хромова. Сейчас появится и мать. Что ж… Так бывает часто. Непримиримые в обычной обстановке супруги в минуты опасности соединяются, забывают былые обиды. Вероятно, и жена Хромова пришла к нему, чтобы узнать о судьбе мужа, похлопотать о нем.

Пожалуй, это вовремя. Надо подсказать ей, какие характеристики нужно взять на работе Ивана, посоветовать найти адвоката. Пока что дела обстоят так, что Иван Хромов может отделаться условным сроком.

Но вслед за девочкой на пороге появилась не жена, а мать Хромова. И не было в ней той гордой печали, что так поразила Николая во время их первой беседы. Теперь к нему вошло горе. Лицо женщины потемнело, проступили новые глубокие морщины, плечи опустились, и вся она словно сгорбилась. Но глаза, ясные, светлые, будто промылись и горели ровным, затаенным светом.

— Здравствуйте, — сказала она и, не ожидая ответа, заговорила неожиданно звонким, помолодевшим голосом: — Пришла посоветоваться, как жить дальше…

— Здравствуйте, — засуетился Николай. — Садитесь. Чаю вот только не могу предложить.

— Обойдемся. Мне теперь важно знать, сколько моим охламонам дадут, чтобы свою жизнь… спланировать. — Она махнула темной, сухой рукой. — Да свою еще б кое-как спланировала, обошлась бы… А только теперь вот этот огонек планировать нужно. — Она кивнула на прислонившуюся к ней девочку.

— Что случилось, Любовь Петровна?

— Сразу или, может, по порядку, если не очень заняты?

— Давайте по порядку.

— Пошли мы с Ивановой женой передачу отнести. Ну, пока стояли, пока то, пока сё, а народ, что передачи носит, все как есть законы знает и что чем кончается — тем более. Она послушала и упала духом. Еще и передачу у нас не приняли, а она уж шепчет: «Нет, уж теперь все. Его посадили, а теперь меня таскать начнут». Это у нее бзик такой — как чуть какая неприятность, так и в вой: «Ой, таскать начнут». Буфетчица она у него — тоже понять можно. Работа сложная, денежная… «Стой, говорю, спокойнее, еще ничего не известно, вон и люди говорят, еще как суд посмотрит. А если и получат что, так все с собой возьмут, нам с тобой не оставят». Приняли наши передачи и посмеялись над нами: три кормильца на отсидке. Она — в слезы: «Вот так теперь везде будет. Нигде покоя не найдешь. Ах, зачем я с ним связывалась! Ах, зачем не развязалась!» И так мне, на нее глядя, нехорошо стало, что я и скажи: «Так развязаться никогда не поздно». — «Ах, у меня ребенок, а кому я с девчонкой нужна». — «А ты, говорю, отдай мне внучку, а сама, раз так рассуждаешь, новую жизнь устраивай». Говорю так, а саму аж трясет, ведь должна же она понять, куда ее тянет. Ведь горе у нас. Настоящее горе! А она посмотрела на меня серьезно и произнесла страшные слова: «Надо подумать»…

Любовь Петровна примолкла, обняла внучку и выпрямилась, словно расправилась.

— Ну, надумала через день… «Мы, говорит, со своими родными обсудили все и решили, что вы предлагаете правильно: ему все равно пропадать, а мне нужно новую жизнь строить — я еще молодая. Я, конечно, дочке буду помогать, продуктов, может, когда подкину, да и вам, как мы решили, это к лучшему: все-таки забота. Отвлекает». Добрая такая. Заботливая. Из Вадимовой компании.

Ну ладно… Внучку я взяла, барахлишко ее приняла и говорю: «Спасибо за твою большую заботу, тем более что решила ты правильно: трудно тебе воспитывать будет, трудно…» Она так и расцвела: «Ах, говорит, и вы так думаете. А я, признаться, побаивалась». — «А чего, отвечаю, побаиваться? Жизнь надо строить решительно. Побаиваться ее нечего. Она наша, жизнь. Не чужая. Вот за чужую и в самом деле бояться нужно». — «Я, говорит, все узнала: оказывается, сам факт заключения является исключительным поводом для развода — никто не осудит, и я об этом так и написала Ване. Он поймет, он вообще-то добрый. И умный». Вот тут меня и ударило. «И что ж, спрашиваю, отослала ли письмо?» — «Отослала, — отвечает. — Сами говорите, что жизнь нужно делать решительно».

Прожили мы с внучкой ночь, утром я на свою старую работу сходила — берут обратно с дорогой душой. Пенсионер нынче в цене и, я бы сказала, в моде. Так что прожить я теперь проживу и без ее продуктов и еще своим охламонам на посылки хватит. А пришла я к вам вот зачем. Нельзя ли то письмо Ване не передавать?

Нет, вы меня не перебивайте. А то собьюсь. Я вот своим старшим о нашем горе ничего не писала; все, пишу, в порядке, всем довольна…

— А у вас еще старшие есть?

— А как же? Что ж я, только охламонов нарожала? Два сына и две дочери есть еще. Все в разных городах, все живут хорошо. Ну, те при отце воспитывались. А эти — послевоенные. Этих я, видать, упустила. Вот за то сама и казниться должна. Моя беда, мой и ответ. Так вот что я вам скажу: Ваня в войну родился, как только муж на фронт ушел, рос он, как я говорила, слабеньким. И этот ему новый удар совсем ни к чему. Наказать, раз заслужил, — наказывайте. Тут я слова не скажу. Горе оно и есть горе. Но ведь и пожалеть человека нужно. А каково ему второй удар, да еще в тюрьме, принимать? Честно скажите, сможете то письмо не допустить или не сможете?

— Не получит он письма, — твердо сказал Грошев. — А помощи вам никакой не нужно, Любовь Петровна? Вы ведь за советом пришли…

— Чем вы поможете? Горе мое разделить вы не сможете, да я его и не дам делить — сама вынесу. Об деньгах не беспокоюсь — заработаю. А совет вот какой мне нужен, законов ведь я не знаю. Как-то так жизнь прожила, что законы эти мне вроде бы и не к чему были… Вот отдала она мне внучку, а она вся в Ваню — тихонькая, ласковая, — и вдруг она опять решит возвернуть? Это ж и мне, и Ване, и внучке снова сердце рвать. Нет, вы сейчас мне не отвечайте. Вы подумайте. Я к вам на той неделе приду. Я во вторую смену договорилась. Сменщица, я с ней лет тридцать проработала, в первую пока походит. А потом и в садик девочку устрою. Обещали. Вот утречком я и зайду. Вы мне тогда и обскажите. А то мне все враз и не обдумать, и не запомнить.

Пока Любовь Петровна говорила, Николай думал о Хромове, о деле и чуть было не спросил: «А что, если Ивана выпустят? Он с нового горя беды не наделает?» Но не спросил. Нельзя давать необоснованную надежду, нельзя рвать больные сердца.

Хромова поднялась неожиданно легко, молодо, степенно попрощалась и, как занятой человек, сообщила:

— Пойду на своих характеристики добывать — добрые люди посоветовали. Может, и поможет… Только по моей натуре эти характеристики ни к чему. Натворил — получай, а потом думай.

Она ушла, маленькая, сутуловатая, но не сломленная, а как бы обретшая второе дыхание. Вероятно, вот потому и выиграна минувшая война, что миллионы таких людей в горе нашли подспудные силы и вынесли невыносимое.

Ах, Любовь Петровна, Любовь Петровна, горе ты материнское! Обо всем мы думаем, когда что-нибудь затеваем, а вот о матерях…

Грошев встал, подошел к окну и долго вспоминал свою мать — полную, страдающую одышкой, а все равно вечно занятую и деятельную… На них, на матерях, видно, и держится белый свет, да не все это понимают. И то чаще через чужое горе.

19

Его раздумья прервал телефонный звонок. Звонила секретарша: вызывал Ивонин.

Он казался озабоченным и, как всегда, когда какое-нибудь дело осложнялось, очень деятельным.

— Ты что такой задумчивый? Что-нибудь новенькое?

— Почти, — грустно усмехнулся Николай и рассказал историю Ивана Хромова.

— Что ж раздумывать? Нужно взять подписку о невыезде и выпустить. Он, кажется, впутался в эту историю по глупости, суд учтет, разберется и, скорее всего, даст условно. — Ивонин задумался и вздохнул. — Вот возимся со всякой шушерой, и кажутся они страшнее страшного для нашего общества. А такие, как хромовская жена? А? Они, в сущности, пострашнее. И попробуй придерись — все аккуратненько, все по закону.

Он походил по кабинету, закурил.

— Ну, довольно лирики. А факты таковы: только что позвонили из Н. Тихомиров действительно купил машину в комиссионном магазине. Она конфискована у человека, осужденного за покушение на убийство при попытке ограбления.

— О-о! Вот даже как разворачиваются дела!

Ивонин словно не слушал Грошева, продолжал чеканить слова:

— Человек этот, некто Волосов, в свое время служил в одной части с Тихомировым.

— Надо немедленно обыскать машину Тихомирова.

— Надо бы, но… Тихомиров вместе с группой автотуристов уехал за границу.

— Задержать.

— И это возможно. Но есть и другие подробности. Племянница жены Камынина ушла из магазина по собственному желанию. Мотив? Переход с вечернего на дневное отделение того самого института, в котором учится сын профессора. Как реагировали на это папа и сын? Положительно. Сын подал заявление в загс, а папа предоставил ему и его невесте машину для путешествия. И они благополучно отбыли вместе с Тихомировым. Мало этого. После того как ты побеседовал с Камыниным, он разыскал Тихомирова, они долго о чем-то разговаривали. Такова ситуация. Серьезна ли она? И да и нет. Возможно, что все это лишь неприятные совпадения. Почему бы профессорскому сыну не жениться на красивой девушке, да еще к тому же студентке его же института? Почему бы Камынину не встретиться с Тихомировым? Ведь они оба автомобилисты. И так далее и тому подобное. Ну, а если это не совпадения?

— Во всяком случае, их слишком много, чтобы они не встревожили.

— В том-то и дело. Тебе нужно немедленно выехать вслед за туристской группой.

— Может, лучше вылететь?

— Нет. Я уже послал телеграмму старшему туристской группы, что ты тоже включен в эту группу и догонишь ее на дневке.

— А… а на чем же я поеду?

— Машина начальства на приколе. Документы оформляются. Дадим шофера.

— И я сразу превращусь из автотуриста в обыкновенное начальство.

— Мм… Пожалуй. Но ведь расстояние! А тебе нужно быть свежим и крепким.

— Когда выезжать?

— Сегодня же.

— Ничего. Выдюжу.

Ивонин испытующе посмотрел на Николая — спортивная фигура, крепкий подбородок, карие, твердые глаза.

— Ну, гляди… Ведь прежде чем явиться в группу, тебе предстоит проехать в Н. и ознакомиться с делом Волосова, а если представится возможность, осторожно проверить Тихомирова. Именно осторожно, не роняя ни малейшей тени на его имя.

— Да, но группа…

— Дал телеграмму. На месте тебе помогут оперативники.

— Присмотрят за интересующими нас людьми?

— Нет. Они их не знают, да и пока что им знать не нужно — все еще достаточно шатко. А вводить в курс дела новых людей — значит рисковать. Они могут неправильно понять задачу, увлечься и или вспугнуть, или нанести людям ненужную травму. Они просто присмотрят за всей группой и, если обнаружатся отклонения от нормы, будут в курсе.

— Понятно.

— Значит, задача вырисовалась такая. Главное — машина Тихомирова. Не он сам, а машина, то, что она может возить даже вопреки желанию своего владельца. Продумать, попробовать установить. Все остальное зависит от этого…

— Как держать связь?

— Обычным порядком. Все. Получай документы и принимай машину.

20

Все было ясно и понятно до тех пор, пока дело не коснулось хозяйственников. Кассирша ушла, да и денег у нее, кажется, не было: нужно было еще получать их в банке; ключ от гаража находился у завхоза, а он, естественно, уехал по делам, и когда вернется — никто не знал. Хорошо, хоть канцелярия сработала точно и документы поспели в срок.

Однако ему повезло: на доске, на которую уборщицы вешали ключи от дверей служебных кабинетов, висел и ключ от гаража. А ключи от машины предусмотрительный шофер оставил в замке зажигания. Николай поступил именно так, как учили. Открыл капот, проверил уровень масла, заглянул в радиатор, потом сел за руль и включил зажигание. Стартер не работал. Было так тихо, что он услышал тиканье собственных часов. А вот электрические часы молчали. Молчал и сигнал: заботливый шофер перед уходом в отпуск отсоединил аккумулятор.

Потому, что он сразу понял шофера, вернулась уверенность в себе и спокойная расчетливость. Он вывел машину, запер гараж и пошел в библиотеку. Карты показывали до Н. тысячу с лишним километров. На «Волге» пятнадцать-шестнадцать часов хода. Прибавить снижение скорости и, значит, потерю времени в населенных пунктах. В иных не разрешается двигаться быстрее тридцати километров.

Правила движения есть правила… Приплюсовать время на заправку горючим: в пятницу и субботу легковых машин будет очень много. Поесть нужно… Получается не менее двадцати часов. Значит, в Н. раньше второй половины дня не приедешь.

Можно, конечно, увеличить путевую скорость, но машина незнакомая, непривычная. Наконец, двадцать часов за рулем, да без привычки, — не высидишь. Значит, на половине дороги нужно поспать. Иначе, даже если и нагонишь время, на месте много не наработаешь. Свалишься от усталости.

Николай телеграфировал в Н.: «Приеду завтра вечером прошу оставить дело дежурному».

Ждать кассира он не стал, сел в машину и поехал в сберкассу, где снял свой слишком медленно растущий вклад. Дома переоделся, налил в термос горячего кофе и уложил в багажник вещи.

21

Первое время Николай вел машину осторожно, даже слишком осторожно, привыкая к ней и испытывая и себя и ее. Машина оказалась покорной. Она чутко слушалась не только руля, но и малейшего нажатия на педаль дроссельной заслонки, или, как проще и, может быть, правильней говорят шоферы, «нажатия на газ».

Пригородное шоссе легло ровным росчерком между ярко-зеленых, вошедших в силу лесов. Стрелка спидометра перевалила середину и стала клониться вправо, к сотне… Ветер усилился, посвистывая в ветровичке. Машина чуть присела, словно готовясь к прыжку. После сотни километров ветер уже не свистел, а подвывал, и Николай сбросил газ. Скоростью он владел. Значит, на больших трассах сумеет выгадать несколько часов.

Вечерняя дорога оказалась пустынной, мотор тянул отлично. Свистел ветер в ветровичках, стучали камешки по крыльям, и километровые столбы легко проскакивали мимо. Утром шоссе заполнилось машинами. Николай свернул в лесок, поспал несколько часов и после обеда уже держал в руках дело Волосова.

Поначалу это дело не показалось Грошеву ни особенно сложным, ни загадочным. Оно сводилось к тому, что гражданин Волосов А. М., 54 лет, несудимый, одинокий, беспартийный, инвалид войны второй группы и одновременно завхоз артели «Труд», весной подъехал на собственной автомашине «Волга» к новому овчарнику совхоза «Балтийская звезда» с целью похищения овцы. В это время его заметил сторож фермы гражданин Петрявичкаус Н. П. Волосов вступил со сторожем в борьбу и нанес ему охотничьим ножом тяжелые ранения в область сердца.

Только чудо спасло сторожа от верной смерти. Он оказался одним из первых, кому в этом районе сделали операцию на сердце.

Волосов своего поведения не оправдывал, но считал, что его черт попутал, а потому и сам факт преступления помнил смутно. На все вопросы следователя отвечал неуверенно: «Не помню, может быть, и так».

Однако выздоровевший сторож нарисовал несколько иную картину преступления. Его удивило не то, что за овчарню проехала машина. В этих местах в минувшую войну шли упорные бои, и летом сюда приезжает немало фронтовиков. Насторожило, что водитель машины, спустившись в лощинку, слишком долго не выходил из нее — что он мог увидеть в сумраке зеленой в эту пору весенней ночи, сторож не понимал и подумал, что с человеком произошло несчастье.

Когда Петрявичкаус тоже спустился к лощинке, из зарослей кустарника выскочил неизвестный и вначале сбил сторожа непонятным приемом с ног, а уж потом, лежачего, несколько раз ударил ножом.

Свидетелей этого происшествия не нашлось. Волосова осудили. За него никто не хлопотал, и о его судьбе никто не беспокоился, потому что, как он утверждал, все его родственники и близкие погибли во время войны. В заключении Волосов умер от рака желудка. Через некоторое время умер и сторож.

Чем дольше думал об этом деле Грошев, тем удивительней ему казалась разница в показаниях Волосова и Петрявичкауса. Впрочем, Волосов не отрицал предложенного сторожем варианта, но и не подтверждал его.

— Затмение на меня нашло, — твердил он. — Ничего не помню.

В деле имелись справки о ранении и контузии Волосова, заключения медицинской экспертизы, в которой Волосов признавался вменяемым.

Словом, суд взвесил все обстоятельства дела, личность преступника и многое иное. Волосов получил по заслугам. И следствие и суд действовали объективно и гуманно. Но в то время они не имели той версии, легенды, которая теперь была у Грошева и нуждалась в тщательной проверке. Вот почему Николай попросил местного оперативника Радкевичиуса отвезти его к совхозной овчарне.

Свою машину Грошев оставил и поехал на милицейской.

Справа и слева от обсаженной вековыми деревьями дороги быстро проносились ухоженные поля, рощицы, проплывали хутора. Одну из рощиц неторопливо и настойчиво атаковывали два бульдозера. Они срезали кустарник, выдирали из земли пни и еще не вошедший в силу подрост.

Было в этом неторопливом, расчетливом движении тяжелых машин нечто такое, что встревожило Николая. Там, где он вырос, к деревьям относились уважительно. Их берегли, за ними ухаживали.

— Зачем такая жестокость? — спросил он Радкевичиуса.

— Корчуют? Видите ли, хутора сселяются в поселки. Остаются брошенные усадьбы. Зачем же пропадать земле?

Кажется, все было логично, но жалость к деревьям все еще держала Грошева, и он почему-то смущенно пробормотал:

— Но ведь это роща… Или сад. Разрослись бы…

Радкевичиус рассмеялся.

— Деревья, лес, роща в наших местах не всегда друг. Простоит такая брошенная роща несколько лет, выбросит пасынков, семена во все стороны, и пахотная земля превратится в неудобь. А там, глядишь, и болото подберется. А пашни здесь и так не слишком много — в войну поля позарастали, да и за самой землей всегда требовался присмотр. Сейчас, когда хуторяне уходят в поселки, пашни прибавляется. Значит, богатеем. И здорово богатеем.

Грошев молчаливо согласился с оперативником и перевел разговор.

— Повсеместное явление это самое богатение. А у вас в связи с этим работы не прибавляется?

— Ну, это богатство звериных инстинктов не вызывает. Оно общее, работает на всех. Поэтому профессиональных преступников все меньше и меньше становится, практически, кроме гастролеров, их и нет. А вот непонятные случаи, вроде того, по которому мы едем, еще бывают. Молодежь иногда срывается в блатную романтику. Пожилые люди вдруг начинают переживать периоды, так сказать, первоначального накопления. Но в целом… В основном — профилактика.

Все правильно — такое происходит повсеместно. Так что же толкнуло Волосова на преступление? Романтика? Почти исключается. Солдат, пожилой человек, он видел и знал многое. Дешевой романтикой его не возьмешь. Припадок накопительства? Возможно… Но ведь и так было все необходимое, есть даже известная зажиточность. Однако вот странность: сберегательной книжки у Волосова не нашлось. Значит, могло случиться, что, купив автомашину, он израсходовал все свои сбережения и решил поправить дела воровством. Вариант возможный. У пожилых людей есть в чем-то оправданное стремление отложить на «черный день».

— Скажите, в вашем районе овец много?

— Н-ну… — удивился странному вопросу оперативник. — Не очень много, но есть.

— И на рынке баранина бывает?

— Да. У нас, кстати, рынки великолепные и цены на них, как правило, ниже государственных. Особенно в базарные дни.

Вот в том-то и дело, гражданин Волосов. Не верится, чтобы вы собирались украсть овцу. Даже решив заново приступить к накопительству. Ей, той овце, в базарный день и цена-то по местным понятиям грошовая. И вы ради тех денег на преступление не пойдете — ведь знали, что овчарни охраняются. Нет, не пойдете — риска много.

— Вы лично знали Волосова?

— Да, работал тогда в опергруппе. Поэтому меня и направили для связи с вами.

— Как он вел себя в быту?

— Очень скромный, тихий. Бывшая хозяйка, у которой он купил полдома, стирала ему, убирала, а готовил он сам. Копался в огородике — сада не разводил. Иногда выпивал, но очень редко и немного, часто выезжал на взморье, особенно в какой-нибудь порт, и околачивался там целыми днями. На допросе утверждал, что с детства мечтал стать моряком и вот теперь, под старость, полюбил сутолоку порта, запах моря и разноязычную речь.

Опять все логично и… романтично. Но в таком случае Волосову следовало бы поселиться у моря. Человеком он был свободным, и где покупать дом — для него значения не имело.

— А с этой… разноязычной речью он связан не был?

— Не думаю… Во всяком случае, никаких сигналов ни по каким каналам не поступало. На работе — скрупулезно честный и хозяйственный. Отчетность в ажуре, ни о каких «левых» сделках никто не слышал. Словом, и мне и остальным казалось, что с ним и в самом деле произошел психический срыв — у контуженных это, к сожалению, бывает. Либо… Либо следствие, и я в том числе, допустило некий просчет. Иначе мы бы не ехали на место преступления вторично.

— Вы его биографию вглубь копали?

— Из крестьян, призван в сорок первом, на следующий год, раненным, попал в плен, бежал, жил в приймаках на оккупированной территории: плохо заживала рана. Потом, опасаясь угона в Германию, ушел в леса, вступил в партизанский отряд и после встречи с Красной Армией стал командиром отделения, потом старшиной. Остался на сверхсрочную, но заболел и уволился. Поскольку родных у него нет, осел в нашем городе. Все логично.

— Пожалуй…

22

Машина свернула с шоссе, промчалась по гравийке, потом выехала на проселок, огибающий теперь не новые, а просто добротные совхозные постройки. Радкевичиус показал на разросшийся кустарник:

— Вот здесь все и произошло.

Грошев вышел из машины, и дисциплинированный шофер немедленно развернул машину. Николай молча смотрел на разросшиеся кусты сирени — уже мелкой, вырождающейся и дичающей. Не с этих ли кустов была сорвана та ветка сирени, что искали жулики?

— Здесь тоже были хутора?

— Да… И овчарня стоит на месте хутора. И там… И во-он там. В начале и в конце войны здесь шли тяжелые бои, часть хуторов сожгли и сровняли с землей еще в те годы.

— А почему же совхоз не корчует заросли? Неужели ему не нужна пахотная земля?

— Поначалу боялись снарядов и мин, потом саперы проверили, но ведь здесь масса окопов, воронок. Вручную не сделаешь, а техники было маловато. Стали использовать места под выпасы — потому и овчарня на этом месте. Сейчас техники много, будут и корчевать и окультуривать.

Опять все правильно. Волосов мог приехать сюда потому, что его здесь, как говорят фронтовики, убивали. Память сердца, память о незабываемых днях и переживаниях…

Но тогда не совсем понятно поведение сторожа. Он знал, что сюда приезжают фронтовики. Что же его могло удивить в поведении человека, который хотел побыть на месте прежних боев в одиночестве и заново пережить многое, что было в его жизни? Почему сторож стал следить за Волосовым? Что ему показалось подозрительным?

— Скажите, Петрявичкаус местный?

— Да, с этих хуторов.

— Во время войны был в оккупации?

— Да…

— А где задержали Волосова? На месте преступления?

— Нет. Отсюда он уехал в порт, но предварительно заехал домой. А задержали его уже по дороге в Белоруссию.

— Это не показалось странным?

— Наоборот. Если бы он был полностью вменяемым, он бы сразу удрал, замел следы. Или остался бы дома и постарался создать себе алиби. Ведь он знал, что свидетелей не было. А он заехал домой, взял портфель с запасными частями и, конечно же предполагая, что его будут искать хотя бы потому, что он исчез, несколько дней оставался в порту. Согласитесь, что поведение для вменяемого преступника довольно странное.

— А что, подозрение сразу пало на Волосова?

— Нет, конечно. Снимали слепки следов, автомобильных шин и обуви преступника, опрашивали возможных свидетелей — кстати, кто-то видел проезжавшую «Волгу», — и так постепенно сомкнулся круг. И только после проверки нескольких версий вышли на Волосова.

— Как видите, он мог знать об особенностях розыска и знать, что несколько дней он может действовать безнаказанно. Он сразу сознался в преступлении?

— Нет… Поначалу темнил. Возможно, это повлияло на приговор. Мне кажется, что суд не слишком поверил в его контузию.

— Я тоже не очень верю, хотя и не исключаю контузии… Мне начинает казаться, что у Волосова был какой-то свой, очень важный и, возможно, дальний прицел. Хотя, подчеркиваю, вполне допускаю, что убивал он сторожа, может быть, и в состоянии некоего помрачения рассудка. Потому что при любых вариантах ему, пожалуй, не следовало бы этого делать.

— А если сторож увидел нечто для него опасное?

— Сторож остался жить и, как выяснилось, ничего опасного ни для себя, ни для Волосова не увидел. Согласен с вами, мог увидеть. Но и в этом случае Волосов мог попытаться обмануть его бдительность, создать свою легенду и, только убедившись, что сторож не поверил, — убить его. Так что и некоторое помрачение ума не исключается.

— Может быть, и так… — согласился оперативник. — Но мы тогда смотрели на дело несколько с иной стороны.

— Попробуем посмотреть на него с новой…

23

Позже Грошев побывал в домике Волосова и поговорил с его соседкой. Она добавила только один маленький штришок к его характеру. Волосов не надеялся на свою память. Он всегда все записывал: приходы, расходы, что нужно сделать, с кем и о чем поговорить.

— Наверное, он и портфель взял с собой потому, что в нем были нужные записи…

— Что вы! Он в нем хранил всякие там лампочки, пружинки, резинки… Не знаю уж и что. Я еще говорила — не жалко такую дорогую новую вещь пускать под всякие железки? А он говорил, что эти железки ему дороже портфеля.

Для психологии автолюбителя это самый правильный ответ. И то, что, собираясь в дальнюю дорогу, он взял с собой запасные части, именно мелочи, которые могут неожиданно выйти из строя и которые не так-то легко найти в магазинах, и то, что дорогой портфель казался дешевле автомобильных мелочей.

— У него кто-нибудь из друзей бывал?

— Редко… Так кто, по работе…

— А военные?

— Да нет вроде… Хотя, это уж как его посадили, приходил тут один, подполковник, что ли… Все интересовался, не осталось ли что от машины. Может, дескать, какие-нибудь запасные части.

— А какой он из себя?

— Приметный такой мужчина. Глаза острые, а сам такой… поджарый.

Сдерживая волнение, Николай сердито подумал:

«Это Тихомиров. И он интересовался чем-то относящимся к машине».

— Части нашлись?

— Нет. Он же все с собой забрал.

— А что же подполковник?

— Пожалел да и ушел.

— Волосов переписывался с кем-нибудь?

— Писем, кроме служебных, я не видела. А телеграммы он получал. Чаще вечером или ночью. Потому и знаю, что стучали. Да меня об этом уж спрашивали.

— После этих телеграмм он, может быть, выезжал или менялось его настроение?

— Выезжать — не помню. Он часто выезжал кататься. Машина-то своя. А вот что изменялся — так это верно. Становился веселым. Говорил, что старые сослуживцы не забывают, а то живешь бобыль бобылем…

— У него не было знакомых женщин? И жениться он не собирался?

— Точно не скажу, но, думается, последнее время, перед тем как с ним это случилось, собирался… Стал спрашивать у меня о вдовушках, костюмы купил, электрическую бритву. Раньше он редко брился, бороденка у него реденькая, белесая. А тут — каждый день зажужжал. И рубашки стал белые носить.

Опять все правильно и все по-человечески…

Поскольку самой артели уже не существовало — ее сменил промкомбинат, то сослуживцев Волосова найти в выходной день не удалось, и Николай поехал на хутор сторожа Петрявичкауса. Там жил его сын, механизатор, с семьей.

— Отец объяснил, что пошел за человеком потому, что видел эту белую «Волгу» несколько раз. И каждый раз она подъезжала к лощине с разных сторон, как будто кружила вокруг да около.

Пожалуй, это могло вызвать подозрения у сторожа, да еще скучающего у тихой овчарни, и заставить его проследить за незнакомцем.

— Отец считал, что это кто-то из фронтовиков ищет забытую могилку или свой окоп — такое часто бывает в наших местах. Вот он и пошел, чтобы помочь. Он ведь всю войну здесь был, он и хоронил убитых, и окопы заравнивал.

Похоже, что Волосов тоже искал что-то… Это, пожалуй, совсем странно. Но что?

— Скажите, а во время оккупации здесь ничего приметного не случалось?

— Нет. Место глухое, от дорог в стороне. Ничего такого не слышали. Да и жили хуторами, как бирюки. Может, рядом что и случалось, да мы не знали. Люди ведь боялись лишнее слово сказать…

— А фронтовики и теперь приезжают?

— Ну разве такое забудешь! Ездят… Но знаете, после того, что случилось с отцом, он как только увидит белую машину, так его аж трясет. Даже скандал устраивал приезжающим на белой машине. Один вначале обиделся, а потом увидел, что человек не в себе, махнул рукой и уехал. Не стал отругиваться. Следующий раз приехал уже на другой машине. А некоторые на отца чуть не в атаку. Но когда узнавали, в чем дело, — понимали и мирились.

К сожалению, ничего нового не удалось узнать и о Тихомирове. Часть, в которой он служил, ушла. Дома, где жили офицеры, оказались заселенными приезжими, и те, естественно, не знали инженер-подполковника.

Зеленым вечером Грошев уехал из Н.

24

По расчету времени он мог рано утром приехать в кемпинг, где была назначена дневка автотуристов. Но машина шла отлично, дорога оказалась довольно пустынной, и поэтому на привале Николай позволил себе поспать на час больше, чем предполагал.

Спать он не то что любил, а считал это совершенно необходимым. Как в разведке, так и сейчас, основная его работа заключалась в том, что он думал. Занимался ли он на турнике или отрабатывал огневую задачу, перечитывал или составлял протоколы, все равно мозг работал беспрерывно, исподволь приспосабливая все увиденное и узнанное к основному делу. Поэтому мозг всегда должен быть свежим, быстрым, а глаз — острым.

Усталость, сонливость можно подавить и казаться свежим и бодрым. Но мозг не обманешь. Он все равно сработает не так, как мог бы. И еще, кроме отдыха-сна, мозгу требовалось питание. По армейской практике он знал: самое верное подспорье мозгу — это сахар. Вот почему, выезжая из Н., Николай купил пачку рафинада и всю дорогу похрустывал льдистыми кусочками. На прямых участках дороги он настраивал приемник на веселую музыку и старался не думать ни о Волосове, ни о встрече в кемпинге: мозг должен отдыхать не только пассивно, но и активно.

В кемпинг он приехал около шести часов утра. Туристы оказались на месте. На «яме» под навесом стояла профессорская «Волга». Возле нее — красивая рослая девушка в комбинезоне.

— Здравствуйте. Прибыли? — спросил Грошев.

— Еще вечером.

— И уже за дело?

— Конечно, а то потом будет очередь.

— Ты с кем это там? — спросил мужской голос из-под машины.

— Отставший догнал, — ответила девушка. — Вы ведь отставший?

— Да… Задержался на работе и вот — гнал всю ночь. Я последний или еще кого-нибудь ждете?

— Отставших нет, а убывшие имеются. Тихомиров решил не возиться с машиной и поехал в Н. навестить знакомых.

Первая и очень серьезная неприятность. О том, что Тихомиров мог свернуть с трассы и промчаться в Н., следовало подумать раньше. Ни Грошев, ни Ивонин об этом не подумали. Задание если и не срывалось, то, во всяком случае, резко усложнялось. Но Грошев беспечно улыбнулся.

— Может, оно и к лучшему — отосплюсь.

Отсыпаться он, конечно, не собирался. Начиналось время, когда требовалось выложить себя до предела.

Он разыскал оперативника, который резонно возразил, что ни одна машина из кемпинга не выезжала, а Тихомиров свернул с трассы задолго до прибытия основной группы. Об этом своевременно извещено. Они согласовали будущие действия, и Грошев помчался в Н.

Солнце выкатилось как-то сразу — большое и жгучее. Очень хотелось пить. На дорогу Николай выпил несколько стаканов воды, но уже через несколько километров понял, что от жажды все равно не избавиться. Он заехал в сельпо, взял бутылку сухого вина, а в колодце набрал холодной воды. Тропический рецепт Ивонина сразу сбил жажду. Потом Грошев принял еще и таблетку, резко повышающую работоспособность. Термос с водой, приготовленной по тропическому рецепту, положил рядом, на сиденье, и нажал на газ.

Он уже свыкся с машиной, не думал о ней, а просто чувствовал ее как бы продолжением самого себя. Время шло к полудню, по дороге неслись потоки легковых автомашин — отдыхающие и туристы стремились к воде. Часто попадались могучие машины дальних перевозок и самосвалы. Приходилось притормаживать, а потом и резко обгонять. Снижая скорость, Николай все смелее держал руль одной рукой, а второй открывал термос и делал несколько глотков приятно-прохладной, кисловатой водицы.

Обогнав легковушки, он пристроился за огромным фургоном международных автоперевозок, неторопливо пыхтевшим на подъеме. Николай вывернул чуть влево. Дорога оказалась свободной, и он нажал на газ. Машина рванулась, и термос покатился по сиденью. Николай непроизвольно дернулся ему вслед и снизил скорость. Машина резко, словно наткнувшись на препятствие, затормозила, и термос упал.

И в это время на перевал выскочил новенький бело-голубой самосвал. Не снижая скорости, он ринулся вниз, прямо на Грошева.

Как он успел вывернуть, что сделал водитель самосвала, Николай так и не заметил — машины с ревом разошлись в нескольких сантиметрах, а может быть и миллиметрах, друг от друга.

Ни страха, ни растерянности Николай ощутить не успел. Он только выругался про себя и с горечью подумал:

«Ведь учили тебя: самое страшное для водителя — самоуспокоение. Как только приходит полная уверенность в себе и в машине — удвой внимание, а не то быть беде».

Он не видел, как ему вслед грозили кулаками шоферы, как один из них записал номер его машины: авария была слишком близка, чтобы простить Николаю такую оплошность. А он гнал и гнал, потому что очень хотел застать Тихомирова в Н., посмотреть, чем он там занят, и попытаться раз и навсегда установить истину.

25

Но ему опять не повезло. Уже под самым Н. железнодорожный переезд оказался закрытым. Возле грузовика стоял старшина-автоинспектор и проверял путевой лист. Он подошел и к Грошеву, козырнул и попросил предъявить документы. Николай предъявил, но старшина, не глядя в них, приказал:

— Поставьте машину на обочину и зайдите в будку.

Шлагбаум поднялся, и Николай, переехав полотно железной дороги, поставил машину на обочину, а сам побежал в будку.

— Понимаете, товарищ старшина, я очень спешу — оперативное задание.

Старшина покопался в своей сумке и, не глядя на Грошева, произнес:

— Любое задание нужно выполнять в соответствии с правилами уличного движения. А вы нарушили. И, как я вижу, неспроста. Ну-ка, дыхните.

— Куда дыхнуть? — опешил Николай.

— Не знаете? — подозрительно спросил старшина. — Объясняю. Вот пробирка. Я сейчас отломлю ей верхушку, и вы в нее подышите. Вот и все. Понятно?

— Но вы поймите…

— Гражданин, не будем спорить. Надо выполнять.

От старшины веяло такой спокойной, неколебимой уверенностью в правильности всего, что он делал, и в справедливости происходящего, что Николай сначала подчинился, а уж потом, подув в пробирку, подумал:

«Ладно. Лишь бы отвязался. Спешить надо. Спешить».

Бесцветная жидкость в пробирке едва заметно посинела. Старшина равнодушно посмотрел на нее, закрыл пробирку пробочкой с ваткой и опять положил в сумку.

— Ключики от машины у вас?

— У меня…

— Разрешите поинтересоваться.

Николай протянул ключи, милиционер внимательно осмотрел их и положил в карман.

— Пьяны вы, вот что, дорогой товарищ водитель.

— Да вы что?! С ума сошли, что ли? Вот мое удостоверение, — возмутился Грошев, но старшина даже не взглянул на удостоверение.

— Я с ума не сходил. Я могу соврать, вы можете соврать, а пробирка не соврет. Она свое покажет. Понятно? Это первое. А второе — не суйте мне удостоверения. Хоть вы сам министр, а если сидите за рулем выпивши — значит, все! Чуть не сделали аварию тем более. Садитесь.

Николай возмущался, упрашивал, даже, кажется, грозил старшине неприятностями, но автоинспектор как будто и не слышал его. Он неторопливо устроился за столиком, вытащил бланки протоколов, с интересом, но также внимательно осмотрел водительские документы Николая и начал было заполнять протокол, но, дойдя до доверенности на вождение машины и путевого листа, остановился, мельком взглянул на Грошева и снял телефонную трубку.

— На казенной машине, с доверенностью, задержан в стадии легкого опьянения следователь Грошев. Утверждает, что следует по срочному оперативному заданию. Как поступить?

Старшине, видимо, что-то ответили и о чем-то спросили.

— Нет. Но аварию чуть не совершил. Потому и задержал — позвонили с трассы.

Николаем овладело вначале отчаяние, а потом покорное, даже смешливое отупение. Проклятый тропический рецепт! Как он не подумал, что всякое вино дает опасный для водителя запах. Чертов термос! Надо же было ему свалиться. Ну все, решительно все было против Николая.

Но тут старшина сложил протокол, спрятал его в сумку и протянул водительские документы:

— Можете следовать.

Николай все в том же смешливом, безнадежном отупении посмотрел на строгого автоинспектора, понял наконец, что произошло, схватил документы и побежал к машине. Он уже хотел было захлопнуть дверцу, когда услышал голос старшины:

— Товарищ водитель! Колесо-то… спустило.

Невезение продолжалось. Левое заднее колесо где-то схватило гвоздь и теперь сидело на диске.

Николай бросился к багажнику, достал домкрат и ключ. Старшина не посоветовал, а приказал:

— Снять колпак, ослабить гайки.

От него веяло такой жесткой, такой точной армейской дисциплиной, что не подчиниться Николай не мог: такая же дисциплина жила в крови и у него. Старшина молча приладил домкрат и стал поднимать задок. И хотя работал он споро, Грошев все-таки злился на него и в душе ругался.

«Чертова пробирка! Выдумали же на нашу голову!»

Но тут же рассмеялся: хорош следователь, ругает средство, помогающее мгновенно разоблачать нарушителей.

Мимо, притормаживая перед переездом, проходили машины, гремели кузова, наносило отработанной смесью. Пот стал заливать глаза.

Напротив остановилась «Волга», и Николая окликнули:

— Эй, земляк, может, нужна помощь?

Николай поднял голову и увидел Тихомирова. Он тоже сразу узнал Николая, вышел из машины и, подбежав к нему, наклонился.

— Что-нибудь случилось?

— Да вот… гвоздь поймал, — уклончиво ответил Николай, соображая, как поступить в создавшейся обстановке.

— А вы как здесь очутились? — вдруг нахмурился инженер-подполковник.

— Догонял группу, потом решил заехать к знакомым и вот… А вы?

— Тоже решил заехать… Послушайте, но ведь от вас же пахнет вином. Это же… черт знает что такое. Впрочем, сейчас самое важное не лишиться прав.

Быстрые, решительные переходы его настроения — от почти презрения к товарищеской заботе — Грошев отметил, но сейчас главным было не это.

— Знаете что, товарищ Тихомиров, не будем играть в прятки. Мне нужны вы. Вот мое удостоверение.

— Это с какой стати? — выпрямился Тихомиров.

Пожалуй, он был красив. Сухощавый, военной выправки, с правильными чертами удлиненного лица и жесткими, острыми глазами.

— Требуется восстановить истину. Давайте сядем в мою машину и побеседуем.

Тихомиров едва заметно улыбнулся.

— Ну что ж… Давайте.

— Скажите, почему вы, покрасив машину дважды, заявили об этом только один раз?

— Ну, во-первых, я, как и многие другие, мог бы и не заявлять. Но, во-вторых, сделал это потому, что во всем люблю порядок. Армия воспитала. А в-третьих, после первой покраски поездил всего недели две — и краска полезла. Когда Грачев покрасил мне по всем правилам — заявил.

— Насколько я понимаю, вы часто бываете в этом городе.

— Да.

— Почему?

— На этот вопрос я отвечать не буду: врать не желаю, а правда вас не касается.

— Ваше право. А зачем вы приходили к Волосову на квартиру?

— Ах, вот оно что… Это к бывшему владельцу моей машины? (Николай кивнул.) Когда я ее купил и осмотрел, то увидел на переднем бампере дыры для дополнительных подфарников. Вот и пошел узнать, не остались ли сами подфарники. Знаете, такие желтые, противотуманные. Как известно, купить их трудно.

— Вы тогда знали, что он арестован?

— Был на учениях, потом в отпуске, а когда приехал, узнал, что есть машина, и купил ее. А уже из технического паспорта на машину узнал адрес владельца.

— А куда вы дели портфель с запасными частями?

— Портфель? Портфеля я не видел. С машиной я купил запасной баллон и инструмент. Ну, еще домкрат. Никаких запасных частей там не было.

Это походило на правду, запасные части вместе с портфелем могли быть проданы и отдельно.

— Понятно. Зачем к вам на работу приходил Камынин?

— Предлагал купить покрышки. По дешевке. Но я не взял, потому что у меня свои еще хорошие.

Николай вспомнил камынинский гараж, покрышки под брезентом и подумал, что бывший кладовщик и в самом деле решил продавать машину.

— Вы и раньше знали Ивана Тимофеевича?

— Ну… как знал? Встречался с ним в магазине автодеталей.

— А Волосова?

— Вообще не знал.

— А ведь он служил в вашей части.

— Возможно. Очевидно, я прибыл после того, как он демобилизовался.

— Скажите, Александр Иванович, а в своей машине вы когда-нибудь боковинки, что возле дверей, снимали?

— Снимал. Правую. Устанавливал хитрое устройство против автомобильных жуликов.

— А почему не левую. Она же под руками.

— Вот именно поэтому. Все устанавливают под руками. Кроме того, там такая путаница железок и тросов, что работать неудобно.

На какую-то долю секунды Николай задумался: самому взяться за обыск машины или просто попросить Тихомирова проверить ее?

— Значит, вы категорически утверждаете, что левую боковинку вы не снимали ни разу?

— Категорически.

К машине подошел старшина и, козырнув, доложил:

— Позвонили, что сейчас наши сюда подъедут. Ждите. — Потом мягко улыбнулся и спросил: — Не узнаете, Александр Иванович?

Тихомиров присмотрелся к старшине и обрадованно улыбнулся:

— Батюшки! Голубцов! Старший сержант Голубцов! Какими судьбами?

— А я здесь живу. Вы как демобилизовались — и я вскоре за вами. Женился — и вот…

— И как, нравится работа? Жизнь? Вы ведь не только отличный шофер, но еще и механик неплохой.

— Здесь… ближе, — серьезно ответил старшина. — И — строже. Интересней. — Он подумал несколько мгновений и закончил: — И может быть, нужнее. Пока, по крайней мере.

26

Когда бывший подчиненный вот так встречается с командиром, можно с уверенностью сказать, что командир тот был хороший. Это Николай знал и потому решился на шаг, не совсем оправданный обстановкой.

— Александр Иванович, есть просьба. Будьте добры, снимите при нас левую боковинку.

— Это очень нужно?

— Очень! Все для той же самой истины.

— Хорошо. Тем более при свидетелях, — усмехнулся Тихомиров.

Он достал инструмент и, разговаривая со старшиной Голубцовым, вспоминая прежних сослуживцев, ловко орудовал отверткой с крестообразной насечкой на конце. Сняв боковину, он протянул ее Грошеву.

— А теперь сами посмотрите, нет ли чего-нибудь постороннего в отсеке, — попросил Николай.

Тихомиров пожал плечами и, присев на подножку, запустил руку в отсек. Вначале на его недоверчиво-ироническом лице проступило недоумение, потом почти испуг. Он медленно вытащил из отсека пачку денег и, растерянно помаргивая, смотрел то на сиреневую пачку, то на старшину и Грошева.

Николаем все сильней овладевало то веселое, острое и отчаянное состояние, что иногда появлялось в нем, когда приходила, наконец, тщательно подготавливаемая победа.

— Ничего не понимаю… — пробормотал Александр Иванович.

Старшина Голубцов с тревогой и болью во взгляде смотрел то на инженер-подполковника, то на следователя.

— Пошарьте, будьте добры, еще, — мягко, доброжелательно попросил Николай. — По-моему, там должно быть и еще кое-что.

Тихомиров страдальчески посмотрел на Грошева и снова опустил руку в отсек. Через мгновение его лицо вытянулось и на нем проступила обреченность. У старшины в глазах мелькнула суровость и даже брезгливость. Он смотрел на Тихомирова, и на скулах его набухали желваки. Александр Иванович вынул еще одну пачку и молча протянул ее Николаю.

Что-то сладкое схватило Николая за горло, подкатилось к сердцу и сжало его. А когда отпустило, то сердце забилось легко и быстро.

В сущности, это было торжество. Настоящее торжество. Можно было хохотать от счастья, можно нахально торжествовать, а можно надуться и стать неприступным, как бы подняться над всеми.

Все простили бы ему любую из этих примет торжества. Но сам-то он понимал, что все происходящее — лишь первый реальный успех дела. Всего лишь этап. Многое еще впереди. И он сглотнул сладкий комок в горле.

Тихомиров, не дожидаясь просьбы, сам бросил руку в отсек и теперь уже испуганно вытащил из него еще одну пачку денег, обернутую в бумагу.

— Кажется, все, — хрипло сказал он и прижался щекой к блестящей рукоятке ручного тормоза.

— По-моему, нет… — покачал головой Николай. — По-моему, там еще должна быть сухая ветка сирени.

И старшина и Тихомиров оторопело посмотрели на него, но он казался спокойным и безмятежным, как фокусник, который проделывает хорошо ему известный, даже поднадоевший фокус перед глазами не слишком разборчивых зрителей. В нем появилась некоторая снисходительность, даже беспечность, и это совсем доконало и старшину и Тихомирова.

Александр Иванович безнадежно вздохнул и стал обследовать отсек. Старшина смотрел на него уже зло, жалостливо, словно хотел сказать:

«Как же вы это так, инженер-подполковник?… Я-то вам верил… уважал… Как же такое может быть? Где же вы свихнулись?»

Тихомиров достал ветку сирени и протянул ее Грошеву.

— Вот…

Сирень оказалась белой, с мелкими, коричневатыми, словно ржавыми, пятнами. Только листья на сухой ветке казались свежими, слегка притомленными.

Грошев осмотрел ветку, понюхал ее — соцветия еще не утратили тонкого аромата белой сирени — и спросил:

— Скажите, она не похожа на ту ветку сирени? — Но Тихомиров не понял его, и Николай пояснил: — Помните, которую вы положили в книгу мемуаров?

Тихомиров принял от него сухую ветку, поднес ее к глазам. Он смотрел на нее долго, что-то прикидывая и осмысливая. Грошев глядел на него с доброй усмешкой и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он быстро поднял голову.

Смотрел старшина. Смотрел восхищенно и в чем-то виновато. Почти так же, как смотрел когда-то молодой милиционер Николай Грошев на многоопытного следователя Ивонина.

— Нет… — хрипло протянул Тихомиров. — Нет, МОЯ ветка — с махровыми лепестками. И она фиолетовая. А это простая сирень. И белая.

— Товарищ старшина, — попросил Грошев, — позвоните еще раз и попросите, чтобы подъехали ваши люди. Акт нужно составить, да и еще кое-что…

— Неужели вы меня подозреваете? — вспыхнул Тихомиров и стал самим собой — волевым, собранным офицером.

— Нет, Александр Иванович, не подозреваю. Но порядок есть порядок.

— Тогда я не понимаю…

— Подождите, Александр Иванович. Еще часок, и вы будете свободны, а пока давайте отдохнем.

27

Николай сел в машину Тихомирова и устало откинулся на спинку — хотелось просто распрямиться. Александр Иванович сел рядом.

— Значит, вы опять за кордон?

— Не знаю… Если получится…

— А что этому может помешать? То, что вы, сами того не ведая, возили чужие деньги? Не думаю… Кстати, ваше электронное устройство еще не срабатывало? Или оно такое хитрое, что срабатывало по-особому?

— Нет, еще не срабатывало… А почему вы опять об этом спрашиваете?

— Потому что это прямо относится к делу, которое я веду. Обрисуйте хоть в общих чертах, как оно действует.

— Под сиденьем у меня тумблерочек. Закрывая машину, я переключаю его на систему. Предположим, жулик открывает дверцу, садится, закрывает дверцу и заводит мотор. Машина двигается. Ровно через тридцать секунд после начала движения реле времени включает сирену и сигналы машины. Одновременно другое реле включает запоры на дверях. Мотор глохнет, а сирена и сигналы орут. Вор в клетке.

— Но ведь он может опустить стекла, наконец, разбить их.

— Опустить не сможет — предусмотрено. Разбить — не так легко, да и ведь заинтересуется же кто-нибудь орущей машиной.

— Скажите, а просто открыть дверцы, обследовать машину, украсть из нее что-нибудь при такой вашей системе возможно?

— В принципе возможно. Но я такого не замечал.

Они помолчали. Мимо проносились легковые автомашины, погромыхивали грузовики. Николай отбрасывал последние подозрения — жулики не проверяли тихомировскую машину, это уж точно. А представить себе, что он умышленно возил с собой столько денег, — трудно. Ведь он несколько раз ездил в заграничные туристские поездки и если бы знал о деньгах, то мог бы давным-давно освободиться от них или перепрятать в другое место. То, что этого не сделал Волосов, — понятно. Он не знал, где он остановится после совершения преступления, и ему следовало прятать свои капиталы так, чтобы они всегда были рядом. Тихомирову этого не требовалось. Николай положил деньги на приборную панель машины и потянулся за папиросой. Тихомиров улыбнулся и спросил:

— Кстати, я не слышу винного запаха. Может быть, мне вначале показалось?

— Да нет… Не показалось… Просто это тоже секрет изобретателя, — усмехнулся Николай.

— А все-таки…

Пришлось рассказать о тропическом рецепте и съеденном за ночь сахаре, истории с термосом и неудачном обгоне.

— Послушайте, когда вы, как говорят у вас, начали меня «разрабатывать», вы ведь наверняка узнали обо мне… ну, если не все, то очень многое?

— Как вам сказать, — замялся Николай.

Это была его «кухня», пускать в которую он не хотел да и не имел права. Чтобы заполнить неловкую паузу, он потянулся к бумаге, в которую была завернута последняя из вытащенных Тихомировым пачек денег. Александр Иванович тяжело вздохнул.

— Что ж… Неясностей оставлять нельзя. Только я очень прошу вас не считать меня сентиментальным. А впрочем… разве это так уж плохо — быть сентиментальным?

Николай взглянул на него и, еще ничего не понимая, стал разворачивать сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

— Дело в том, что я езжу сюда, в Н., на могилу единственной женщины, которую я любил. Она служила врачом в нашей бригаде. Здесь стала моей женой. Полевой, походной женой, как острили в те годы заштатные остряки. И это можно понять: нам просто негде было зарегистрироваться. В войну по-новому перерешали многие вопросы, а вот этот почему-то не продумали. Да мы, вероятно, и не спешили с оформлением брака — нам было просто хорошо.

Ее убили в сорок пятом, весной. В одну из последних, уже глупых, обреченных бомбежек. Я похоронил ее… Нет, не так… Я не хоронил. Я примчался с переднего края после того, как могила была засыпана… Пользуясь своей властью, я только и сделал, что приказал сварить ограду. А потом привез из Восточной Пруссии сирень. Темно-фиолетовую, почти черную… Служил, думал, что забуду, женился, но все равно помнил. И жить с женой, очень, в сущности, хорошей женщиной, не смог. Помнил только одну. И я не стал врать сердцем и разошелся. Живу один и езжу сюда… к своей единственной… Это сентиментально?

Грошев молчал. Да и что ответишь на такой взрыв откровенности? Видно, слишком многое свалилось на инженер-подполковника, что он вот так, сразу, приоткрыл свое сердце. И это следовало ценить.

Но Николай не только ценил. Он любовался Тихомировым, его внутренней чистотой, его верностью и даже вот этой минутной слабостью.

— Нет, — помотал он головой. — Нет, это не сентиментальность. Это трудная жизнь. — Он подумал немного, машинально разворачивая бумагу, и добавил: — Знаете, Александр Иванович, чем дальше уходит война, чем чаще открываются ее подробности, тем надежней мы, молодые, не видевшие боя, понимаем и ценим любовь и ненависть… Во всяком случае, стараемся понять.

Тихомиров молча смотрел на дорогу. На нее из-за поворота вывернулся желто-синий милицейский мотоцикл. Николай, думая о Тихомирове, все так же машинально развернул, наконец, бумагу и рассеянно посмотрел на нее.

28

Посмотрел и вздрогнул. На бумаге была нарисована схема местности. И он сразу понял какой: того самого оврага-лощины, возле которой Волосов совершил свое преступление. Строения, нанесенные пунктиром, и строения, вычерченные сплошными линиями, крестики, кружочки, полукружья с зазубринками, похожие на тактический знак стрелкового окопа, волнистые замкнутые линии, квадратики и ромбики. И ни одного какого-нибудь особого, единственно отметного знака.

— Узнаете? — спросил Николай у Тихомирова, протягивая ему схему.

Тихомиров мельком взглянул на схему и кивнул.

— Да. Это лощина возле совхозной овчарни и прилегающий к ней район. Крестики, по-видимому, могилы погибших. Ромбики… Да, а ромбики — некогда стоявшие там подбитые танки. Впрочем, их давно вывезли в металлолом. Ну-с, старые окопы… воронки… заросли сирени…

— Вы часто там бывали? — быстро спросил Грошев.

— Да. Даже сегодня.

Внутреннее напряжение, кажется, достигло предела. Десятки самых противоречивых вариантов мелькали в голове, и Николай, мгновенно, безжалостно отбрасывая их, отсортировывая факты и фактики, тасовал их, расставляя в самых невероятных порядках, пока не родилась догадка.

— Скажите, Александр Иванович, свою машину вы перекрашивали не только из эстетических соображений?

Тихомиров быстро исподлобья взглянул на Грошева и хмуро кивнул:

— Вы правы. Мне не хотелось скандалов в этом тихом и для меня особом месте.

И тут к машине подошли старшина, Радкевичиус и незнакомый старший лейтенант милиции. Он представился:

— Инспектор госавтоинспекции Новак. Прибыли вам в помощь.

— Очень хорошо, товарищи, — обрадовался Грошев. — Сейчас составим акт изъятия денег из машины… — Он осекся, потому что чуть не сказал «инженер-подполковника», но вовремя вспомнил, что сейчас это воинское звание нужно употреблять с приставкой «в запасе». Нужно было сказать «гражданина» или, что в таких случаях говорится гораздо реже, «товарища».

И тут он уловил настороженный взгляд старшего лейтенанта Новака. Для него, кажется, было очень важно, как назовет Грошев Тихомирова. И Грошев твердо сказал:

— …товарища Тихомирова.

Старший лейтенант отвел взгляд и протянул руку Тихомирову.

— Здравствуйте, товарищ подполковник.

— Здравствуйте, Новак, — ответил Тихомиров, пожимая руку. — А вы, кажется, в чем-то усомнились?

В голосе Тихомирова звучала ирония. Новак воспринял это как должное. Он пожал широкими плечами:

— Возможно… Такая работа. Всему верь и все проверяй. Ведь и вы, сколько помнится, так учили…

Тихомиров внимательно всмотрелся в лицо старшего лейтенанта и кивнул:

— Пожалуй, правильно.

Грошев обратился к Радкевичиусу:

— Скажите, у вас нет специалиста по сирени? Любителя, какого-нибудь селекционера? В крайнем случае, толкового биолога или краеведа?

Оперативник подумал, приглядываясь к Грошеву, — слишком уж весело-деятельным казался он в эти минуты.

— Разве что в средней школе…

— Хорошо. Александр Иванович, наши все равно на дневке, а машина у вас в порядке, как я понимаю. Может быть, поможете нам довести дело до конца? Чтобы ни у вас, ни у нас не осталось ни малейших сомнений?

Спокойно-уверенное, веселое и деятельное настроение следователя, кажется, заражало всех, и Тихомиров, подумав, с улыбкой кивнул:

— Ладно… Будем действовать, как учили: всякое дело или решение обязательно доводить до конца.

Они распрощались со старшиной и поехали в местную среднюю школу, потом разыскали биолога и показали ему сухую ветку сирени.

— Вы не смогли бы определить сорт этой сирени?

Биолог — пожилой, тучный мужчина — долго нюхал тронутые ржавчиной увядания белые лепестки, рассматривал их на свету и, наконец, нерешительно сообщил:

— По-моему, это так называемая обыкновенная русская сирень. Отличается стойким запахом и неприхотливостью.

— А вы смогли бы по этой сухой ветке найти живой, растущий куст, с которого она сорвана?

— Не знаю… Не ручаюсь… Я ведь не специалист по сирени.

— А специалиста вы не знаете? Такого бы, который не только занимался сиренью, но и знал местные ее сорта?

— Не знаю… — Биолог, сомневаясь, крутил большой лысеющей головой. — Дело серьезное, по-видимому… Впрочем, есть тут на хуторе один старичок. У него, сколько помнится, есть неплохая коллекция… Но впрочем, ручаться не могу…

На захлестнутом зеленью хуторе старичок-любитель, смешно поддергивая сползающие ватные брюки, тоже нюхал и рассматривал ветку сирени, но уже под лупой, и авторитетно подтвердил — обыкновенная русская сирень, однако в этих местах она редка: ее вытеснили махровые сорта. А жаль. Русская сирень, пожалуй, наиболее пахуча и неприхотлива. Она служит незаменимым материалом для подвоев в экспериментах, и настоящие селекционеры очень ею дорожат.

Собираясь в дорогу, любитель обстоятельно расписывал все достоинства сирени, потом рассказал, как работает он и как работают другие. В одиночестве, на хуторе, он редко встречался с посторонними людьми и теперь рад был поговорить о своем любимом деле.

29

В лощине он оторвал от сухой ветки листок, еще раз понюхал его, осмотрел и, кажется, даже лизнул и вместе с местными работниками ушел влево от начала лощины. Грошев, Тихомиров и биолог пошли вправо.

Парило, прошибал пот, биолог дышал часто и шумно, но двигался быстро, решительно. У очередной сиреневой заросли он останавливался, срывал листок-другой и коричневато-бурые метелки соцветий, нюхал их, сверял расположение прожилок, их форму, небрежно выбрасывал сорванное, фыркал и шумно шел дальше.

Они добрались уже до того места, где лощина как бы впадала меж пологих высот в просторную долину. Отсюда открывались далекие дали, было особенно много оплывших воронок, окопов и искалеченных кустарников.

— Какие здесь были бои! — вздохнул Тихомиров. — Какие бои! И вот все зарастает.

В его голосе прозвучали страстные нотки. Он как будто жалел, что жизнь заравнивает следы войны, и Грошеву это не понравилось.

— Скажите, как, на ваш взгляд, по каким ориентирам мог двигаться в этих местах человек, который что-то здесь спрятал? Разумеется, в пределах найденной схемы.

— Надо посмотреть схему.

Здесь, на местности, схема как бы ожила и быстро выдала свой главный секрет: все нанесенные на нее ориентиры можно было использовать при подходе к лощине со всех сторон.

— Мне кажется, что она составлена с таким расчетом, чтобы вывести человека куда-то в центр, — задумчиво сообщил Тихомиров.

— Пожалуй… — согласился Грошев. — Крупные ориентиры — истоки и устье, так сказать, лощины, овчарни, остатки хуторов, как правило, не нанесены — составляющий схему их отлично помнил. А вот мелкие — окопы, разбитые танки, которых на этот раз, к сожалению, уже нет, кустарник — нанесены достаточно тщательно. И по ним можно довольно просто выйти к нужной точке. Только вот к какой?

— Вот именно — к какой, — улыбнулся Тихомиров. — Я, признаться, не совсем понимаю ваш замысел.

— Поймете, если получится.

— Может быть, спустимся вниз, на дно лощины?

— Да. Но у меня к вам просьба. Не могли бы вы сделать — вы ведь, вероятно, все умеете — обыкновенный металлический щуп. Такой, каким на фронте саперы искали мины в деревянных или глиняных оболочках — их, как известно, обычные миноискатели не брали.

— Вы были на фронте? — с долей сомнения спросил Тихомиров.

— Конечно, не был. Но служил в армии. Уж что-что, а опыт войны мы осваивали довольно успешно. Поэтому и поиск веду, если вы заметили, по армейским правилам — от близких ориентиров к дальним. Чтобы ничего не пропустить.

Тихомиров усмехнулся, кивнул и пошел к машине делать щуп. Как у всякого истинного автолюбителя, у него в багажнике лежала своя маленькая мастерская с набором нужных и главным образом ненужных материалов.

Биолог исследовал последние заросли и вместе с Николаем спустился вниз. Группа Радкевичиуса тоже окончила осмотр склонов и стала спускаться вниз.

Биолог шагал тяжело, дышал еще более шумно и часто фыркал: его донимала жара. Внезапно он остановился, подался вперед, вглядываясь в заросли, и торжественно сообщил:

— Кажется, это именно то, что нам нужно!

Кусты росли возле большого оплывшего окопа. Неподалеку не столько виднелась, сколько угадывалась затравевшая полевая дорога. Когда-то она соединяла уже не существующие хутора, наискосок пересекая лощину. Грошев с досадой посмотрел на биолога. То, над чем он думал все последнее время, вряд ли могло произойти рядом с дорогой.

Но биолог уверенно шагнул вперед и решительно, шумно стал перебирать ветви. Теперь Николай ясно увидел, что здесь росли различные сорта сирени. Впрочем, на первый взгляд она не казалась разной. Те же стволы-ветви с буро-коричневыми метелками старых соцветий на вершинках, те же ровные, как стрелы, побеги-пасынки, те же жирные, глянцевитые листья, чем-то похожие на масть «пик» из карточной колоды.

И все-таки стоящий на обочине куст — поменьше, поскромнее — неуловимо, но отличался от остальных зарослей более темной, как бы концентрированной зеленью листьев и своим общим очертанием. Его побеги-пасынки теснее прижимались к собранным стволам-ветвям, и оттого куст казался не растрепанным, а собранным, законченным, как хорошая копна, оставшаяся после грабель опытного копнильщика. Такому кусту-копне не так страшны сильные ветры и глубокие снега. Стволы и побеги сообща прикрываются от них и одолевают ненастье.

И Грошев не столько понял, сколько почувствовал — вот это и есть русская сирень. Неприхотливая, собранная, дружная и потому сильная. Пока биолог возился с листьями и соцветиями, Николай осмотрелся. Пологие скаты лощины были перечеркнуты уже давним, скрытым травостоем, росчерками танковых гусениц — они только угадывались по более высоким вершинкам трав и цветов, по кромкам. Один из таких росчерков пересекал старый окоп.

30

Вспомнив Тихомирова и его восклицание о минувших боях, Николай всмотрелся в окоп. Да. Бои здесь шли осенью и, видимо, после дождей: гусеницы вдавались глубоко. А окоп уже в то время был старым, оплывшим, потому что след гусениц прерывался только на его середине, поближе к краю. Впрочем… Впрочем, за три года между боями оборонительными и боями наступательными так глубоко окоп, пожалуй, не оплывет. Значит, он был осыпан. И еще. Если бы это был свежий окоп, любой танк не просто перемахнул бы его, а обязательно поелозил, чтобы гусеницами сровнять землю бруствера, а вместе с ней и защитников окопа. Тот безвестный танкист, что провел машину несколько десятилетий тому назад, не сделал этого. Видимо, окоп был уже не страшен ни танку, ни идущей следом пехоте. Он уже тогда был пуст и полузасыпан.

Да, тот танкист был опытным водителем, умеющим мгновенно учитывать обстановку. Он прошелся гусеницей по окопу, потому что не боялся подорваться на мине или застрять — окоп обязательно был полузасыпан. Если бы он был нетронут, неизвестный механик-водитель наверняка бы принял левее, чтобы не попасть в ловушку, и подмял бы под себя кусты сирени. Но механик был уже из тех, кто впитал в себя опыт войны, а вот те, кто в самом начале войны вырыл этот окоп, по-видимому, опытом не отличались. Делать окоп на целое отделение возле ориентира — сиреневых зарослей — можно только при неопытности или в крайней спешке. Недаром и воронок здесь побольше, чем в иных местах. Противник бил по ориентирам — сиреневым кустам.

Старый окоп сорок первого года как наглядное пособие рассказал Николаю о своих защитниках. Об их желании драться, но неумении сделать это, об их бесстрашии и силе врага. А танковый след рассказал о тех, кто был и бесстрашен, как его старшие товарищи, и так же жаждал боя, но уже умел мгновенно ориентироваться, учитывая десятки важных деталей. Это были уже мастера своего дела.

— Да! — все так же торжественно произнес биолог. — Это она! Именно та сирень, которую мы ищем.

К биологу пришла минута его торжества, и отказаться от нее он не мог, но, когда почувствовал, что, кажется, переборщил, смутился и отошел в сторонку. Грошев сложил ладони рупором и закричал:

— Ого-го-го!

С той стороны лощины стали спускаться люди из группы Радкевичиуса. Николай сказал биологу:

— Если это единственный куст, то, кажется, начинается самое важное.

— Не знаю… Вы думаете, что есть еще один?

— Во всяком случае, проверим этот вариант. — В Грошеве все нарастало щемяще-тревожное нетерпение. — Мне кажется, что именно здесь мы можем найти нечто интересное.

— А что? — совсем по-мальчишески спросил биолог и остановился с приоткрытым ртом.

Он смотрел на Николая с ожиданием и в то же время с легким испугом, как смотрят на следственных работников очень честные, благополучно прожившие жизнь люди. Все, что касается преступлений, кажется им невероятным, а те, кто занимается их раскрытием, — необыкновенными.

— Не знаю… еще не знаю… — вздохнул Николай. — Но чувствую. Точнее, логика подсказывает… Впрочем, посмотрим.

Ему удалось подавить и волнение и нетерпение, и он опять стал собранным, чуть суховатым и зорким.

Подъехал Тихомиров и передал сделанный им из проволоки щуп, подошла группа Радкевичиуса, и старичок-любитель сразу, еще не доходя до кустов, определил:

— Вот это — она!

— Внимание, товарищи! Выслушайте мою легенду. Версию, — чуть повысил голос Грошев. — Волосов что-то спрятал в этой лощине. Поскольку в его бывшей машине мы обнаружили немалые деньги, можно быть уверенным, что это «что-то» имеет ценность. Время, как вы видите, сглаживает следы, и чтобы чем-то отметить свой тайник, он высадил неподалеку необычный в этих местах куст сирени. Оговорюсь сразу — мне непонятна такая его скрупулезность. Свой тайник, да еще такого сорта, человек, по логике вещей, должен помнить днем и ночью. Однако найденная нами схема и ветка сирени — как образец — показывают, что Волосов почему-то думал по-иному. Почему — разберемся позже. Сейчас попробуем найти и вскрыть этот тайник. Александр Иванович, как по-вашему, могут быть в этом старом окопе мины или снаряды?

— Там, где были бои, они могут быть в любом месте. Но… в свое время эту местность тщательно обследовали саперы.

— И кроме того, здесь ползали танки, рвались снаряды. Они подорвали мины. Наконец, здесь стояло немало подбитых танков. После войны их вывозили в металлолом. Значит, местность опять проверяли. Мне думается, шанс попасть на мину — ничтожный. А вот неразорвавшийся снаряд…

— Не исключено. Но я думаю о другом. Если здесь прошли саперы, может быть, они уже нашли то, что вы ищете?

— Не думаю. Если бы это было так, Волосов не жил бы в этих местах и не пошел бы на убийство человека, который мог разгадать его тайну. И еще. Насколько я знаю саперов, они не такие уж непонятливые люди, чтобы обследовать место, где прошла танковая гусеница.

— Думаете, это окоп? — быстро спросил Тихомиров.

— Скорее всего.

— Почему? Ведь бои сорок пятого года…

— Вы думаете, сорок пятого? — перебил его Грошев.

— Н-ну… может быть, и сорок четвертого. Но все равно. Это значит, что Волосов спрятал нечто после войны. В это я слабо верю хотя бы потому, что куст русской сирени явно моложе соседних. Во всяком случае, вначале проверим куст.

И, пользуясь тем, что щуп был в его руках, Тихомиров быстро воткнул его в основание куста. Щуп входил трудно, но глубоко.

— Не тратьте силы, Александр Иванович, — покачал головой Грошев. — Посмотрите как следует окоп.

Радкевичиус сразу определил особенности окопа:

— Это окоп сорок первого года. Его правая сторона засыпана, и по засыпке прошел танк. Очевидно, уже во время наступательных боев. Значит, в окопе либо захоронили безвестного солдата, точнее красноармейца, в те годы солдат еще не было, либо…

— Вот именно! Так вот это мы и проверим. Дайте щуп, Александр Иванович, — попросил Грошев.

— Но ведь окоп — это заметно! На это сразу обратят внимание.

— Как раз наоборот. Давайте порассуждаем. Чтобы выкопать тайник, нужно время. Окоп — готовый тайник, его нужно только зарыть. Кто из посторонних людей обратит внимание на полузарытый окоп в местах жестоких боев? По-моему, никто. Их слишком много вокруг, этих полузарытых окопов. Ну, а если обратят? Решат, что здесь или захоронение, или мина, — лучше не тревожить. И правильно решат. Возиться с обвалившимися окопами или землянками всегда опасно. Мало ли какие взрывные сюрпризы устанавливали в них во время боев. Саперы обеих сторон пускались на любые хитрости. Значит, окоп наиболее подходящ для тайника. Особенно если его устроитель спешил.

— Да, но под кустом…

— Вот. А теперь разберем этот вариант. Чтобы расположить тайник под кустом, нужно вырыть яму, уложить то, что требуется спрятать, зарыть, наверху посадить куст, выбросить подальше оставшуюся землю… И все-таки полной уверенности у строителя такого тайника не будет: куст может не прижиться. Главная отметка исчезнет. Тайник затеряется.

— Что ж… Действуйте, — нехотя согласился Тихомиров, передавая щуп Николаю.

Грошев чуть не ответил: «Слушаюсь». Только теперь он понял, что, рассуждая, он, в сущности, докладывал инженер-подполковнику свои соображения. И то, что как-то так получилось, что они постепенно поменялись ролями и Александр Иванович словно принимал решения, а Николай их выполнял, даже не вызвало улыбки: все правильно. Солдат всегда солдат и звание всегда звание.

Николай медленно подошел к старой, заброшенной дороге, заглянул в окоп и, чуть помедлив, прикидывая, все ли он продумал, спрыгнул вниз. Первый же укол щупа у стенки окопа насторожил его: щуп уперся во что-то твердое. Николай сделал еще один укол, и щуп опять уткнулся в твердое.

Как ни старался Грошев быть спокойным и собранным, сердце у него заколотилось, а во рту пересохло. Он выпрямился, чтобы перевести дыхание. Биолог спросил:

— Есть?

Шершавый язык, кажется, не мог повернуться во рту, и Грошев только кивнул, нагнулся и стал оконтуривать уколами находку. Получился довольно солидный квадрат. Вытирая разом выступивший пот, Николай осторожно сказал:

— Похоже, нужно копать.

Силы оставили его, и он сел на смятый дождями бруствер старого окопа Тихомиров встретился с ним взглядом и, сразу поняв его состояние, молча повернулся и трусцой побежал к машине за лопатой. Биолог озабоченно уточнил:

— Вы считаете, что это очень важно? То, что вы нашли?

Николай кивнул.

— Тогда, может быть, связаться с воинской частью, пусть пришлют солдат?

Старичок-любитель рассмеялся.

— Каких еще солдат нужно? Тут и так, кажется, одни солдаты. В том числе, сколько мне известно, и вы.

— Да, конечно, — быстро согласился биолог. — Но я по военной специальности связист, а тут явно дело саперов.

— Ну, а я артиллерист, — с гордостью сообщил старичок, — и со взрывчатыми веществами встречался. А вы? — ткнул он пальцем в местных работников.

— Десантник, с саперным делом знаком, — отрывисто и четко ответил Радкевичиус.

— Танкист. Технарь, — доложил старший лейтенант.

— Разведчик, — доложил Грошев, — с саперным делом знаком.

Вернулся Тихомиров и, спрыгнув в окоп, хотел было копать, но его остановил биолог:

— Одну минутку. Поскольку саперов много, то лопату позвольте уж мне. Она для меня привычна.

Биолога сменил Радкевичиус, и он-то и откопал окованный немецкий ящик-сундук. В таких добротных упаковках хорошо хранить приборы и документы. Грошев внимательно осмотрел находку, убедился, что мин нет, и ящик вытащили на поверхность. Под ним оказался второй, точно такой же.

— Будем открывать? — спросил старичок.

— Да. Только вначале мы с Александром Ивановичем убедимся, не минированы ли они изнутри. Такое тоже бывало, не так ли? — спросил он у Тихомирова; тот кивнул.

Но ящики оказались безопасными. Тихомиров пошутил:

— Можно ставить табличку: «Мин нет!»

И все-таки, когда Николай приоткрыл крышку первого ящика, все чуть-чуть, но тронулись с места, а потом, словно по команде, стали заглядывать в него из-за грошевской спины. В ящиках лежала церковная утварь, музейные вещицы, кольца, золотые монеты и даже серебряный самовар. Николай закрыл крышки и устало сказал:

— Ну вот и все… Остается переписать ценности, составить акт и узнать, как эти вещи попали к Волосову и почему он их спрятал именно здесь.

31

Во вторник, проводив Тихомирова в туристическую поездку, Николай вернулся домой, доложил Ивонину о результатах командировки и попросил его оформить документы для допросов Согбаева и Хромова-среднего. Следовало бы поставить машину в гараж, но Николай так привык к ней за эти тревожные дни, что приехал домой и оставил ее во дворе, а сам вымылся и часа два поспал. Только к полудню он был в тюрьме и попросил прежде всего привести Согбаева.

Вадим вошел легко, весело улыбнулся и приветливо поздоровался: он, кажется, был доволен всем. Еще не предлагая Согбаеву сесть, Николай поднял сухую ветку сирени и показал ее Вадиму.

— Вы эту ветку искали за боковинами белых машин?

У Вадима сузились зрачки, но приветливое, веселое выражение лица не изменилось. Николай поднял схему местности.

— И как я полагаю, вы искали еще и эту схему местности.

Согбаев молчал. Лицо у него напряглось — он жадно рассматривал сухую ветку сирени, словно стараясь запомнить ее очертания.

— Кроме того, вы искали там еще и деньги. Мы их нашли.

Теперь Вадим смотрел на схему, и выражение его лица было таким, словно он сравнивал ее с чем-то, хорошо ему известным. И лицо у него опять стало веселым и приветливым.

— Напрасно вы мне дело шьете. Напрасно… Вещички, конечно, забавные. Как в кино. Но только мне они ни к чему.

— Ладно, Согбаев. Все понятно. Ознакомьтесь с актом и, пожалуйста, подумайте как следует.

Николай положил на стол список изъятых ценностей и акт, Вадим читал документы долго, старательно, часто сглатывая слюну. Положив бумаги на стол, он долго смотрел в зарешеченное окно.

— Ну и как, Согбаев, начнем отвечать?

— Прикидываю, — настороженно ответил Вадим, не отводя взгляда от рассеченного решеткой на квадраты летнего голубого неба.

— Что?

— Что дадут.

— До главной цели преступления вы не добрались, но, учитывая сговор, неоднократные кражи и прочее, суд может выдать и на полную катушку, а может…

— Вот то-то и оно, — перебил Согбаев. — Тут требуется чистосердечное признание.

— А ведь его не было.

— Это как понимать? А разве признание на первом же допросе, факт кражи Хромовыми — не признание?

— Ну, их-то вы продали, а вот о себе ничего не сказали. А тут нужно личное признание.

— Вот оно и подошло, — усмехнулся Согбаев. — Доставайте бланки. Я вам продиктую.

И Вадим Согбаев стал диктовать.

«Знакомство с Волосовым состоялось в больнице, куда я попал с воспалением легких. Старик был плох, и я помогал ему, потому и сдружились. Узнав, что я кончаю срок, он после долгих колебаний рассказал мне свою жизнь и историю. Не зная, что он безнадежно болен, у него был рак желудка, он просил, чтобы я, как только выйду на свободу, помог бы ему выбраться из заключения. Для этого я должен найти его ценности и с их помощью купить ему нужных лекарств, нанять опытного адвоката и все такое прочее. За это он отдаст мне половину всего им спрятанного.

Он утверждал, что Волосов его подлинная фамилия, но когда он попал в плен, то сменил ее и попал в какой-то спецлагерь. Чтобы спастись, он оказал ряд услуг охране и стал работать шофером — вывозил трупы и приговоренных к расстрелу. Он понравился начальнику гебитскоманды, и тот взял Волосова своим вторым шофером. Разъезжая со своим шефом, Волосов видел, как фашист собирает ценности. В конце 1943 года первого, личного, шофера-немца отправили в танковые войска, и Волосов вошел в полное доверие к шефу. Вот почему он приказал Волосову отвезти в его имение в Восточной Пруссии накопленные ценности. Вместе с Волосовым поехал и адъютант шефа.

По дороге они узнали, что на автомагистрали участились случаи нападения партизан. Двигаться разрешалось только в составе больших колонн. А прежде чем попасть в колонну, следовало указать, с каким грузом и для какой цели следуешь. Вот почему адъютант решил пробираться второстепенными дорогами. В районе Н. они заблудились в россыпи хуторов и путанице дорог. Адъютант во всем обвинил Волосова и пообещал, что, как только они приедут на место, он немедленно сдаст его в комендатуру для наказания за саботаж. Волосов знал, что в таком случае его ждет верная смерть. В лесу он застрелил адъютанта, выбросил его труп и, выбираясь на дорогу, забуксовал в лощине. Он сгрузил ящики, выбрался на колею и подумал, что ценности на всякий случай следует спрятать. Он стал закапывать их, но подумал, что если его поймают одного в машине, то это тоже верная смерть. Поэтому он взял с собой один из ящиков, а два других закопал в окопе у дороги.

С третьим ящиком он поехал назад, чтобы сообщить шефу о предательстве адъютанта и его, волосовской, преданности: он все-таки сохранил и привез один ящик. Но по дороге он увидел немало следов партизанской деятельности и понял, что если даже шеф и поверит ему, то война оборачивается так, что впоследствии его все равно пристукнут партизаны или войска. Тогда он спрятал ящик в лесу, сжег машину и, побродив по лесам, прибился к маленькой деревушке. Он считал, что немецкие документы помогут ему, если он попадет к полицаям, а рассказы о лагере — если к своим. Ему повезло. Он попал к своим. Его спрятали. Дважды ему удавалось откупаться от полицаев взятыми у адъютанта марками, а когда Красная Армия начала наступление, он ушел в леса и пристал к партизанам. Его приняли, потому что знали: жил в деревне, от полицаев откупался. Потом вместе с партизанским отрядом влился в армию. Его, конечно, проверяли, но ведь все, что он делал подлого, все делалось под фамилией погибшего товарища, а сам Волосов оказался чист: был в плену, бежал, жил в глухой деревне, потом ушел к партизанам. Но в армии, он сам признавался, ему не понравилось.

Он достал первую, меньшую, часть своего клада, купил полдома, машину. Но тут произошла с ним беда. Он стал бояться, что его разоблачат. Ему все мерещилось, что откроют его деятельность в гебитскоманде, а временами казалось, что отомстят немцы. И еще. У него стала слабеть память. Он рассказывал, что когда его допрашивали как военнопленного, то часто били по темечку и потому память у него ослабела. Он боялся жить в Н. и боялся уехать от своего клада, потому что мог забыть, где он его зарыл. Вот тогда он и посадил поблизости куст отличной от всех сирени и составил схему местности. Но боязнь все время толкала его в эту лощину проверить, на месте ли его богатство. Тут его и стал замечать сторож овчарни. Однажды, как показалось Волосову, сторож выследил его, и за это Волосов убил его и попал в тюрьму.

В заключении его не раз основательно лечили, и он опять решил вернуться к своему кладу. Это у него как психоз. Он, по-моему, и рассказал мне о нем потому, что молчать уже не мог. Мучился он своей тайной».

ВОПРОС: По каким приметам вы должны были отыскать волосовский клад?

ОТВЕТ: Волосов говорил, что время так быстро меняет местность, что, руководствуясь схемой, прежде всего нужно разыскать куст редкой в этих местах обыкновенной русской сирени. Две ветки от нее он прятал в новом портфеле, в котором хранил для отвода глаз запасные части, и в боковинке машины. Дома он ничего не хранил, потому что боялся, что в его отсутствие его могут обокрасть и открыть его тайну.

ВОПРОС: Вам не кажется странным, что Волосов, так тщательно охранявший свою тайну, сам же записывал месторасположение тайника на схему и сам рассказал о ней.

ОТВЕТ: Нет, не кажется. У него быстро слабела память, уходили силы. Мы ведь лежали рядом почти месяц, а рассказывал он мне все это недели две — все забывал и путался. Он и мне-то рассказал потому, что больше некому было. А так у него хоть маленькая, но была надежда. Да и, честно говоря, если бы я нашел те деньги — попытался бы помочь. Я-то в тюрьму дуриком попал. Так… все ради веселой жизни.

ВОПРОС: Как вы выполнили завещание Волосова?

ОТВЕТ: Как только я вышел из заключения — поехал в Н. Но узнать, кому продана автомашина, не сумел: во-первых, уже документов не было, а во-вторых, на меня стали подозрительно коситься. Тогда я попытался найти тот окоп. Но их в лощине оказалось много, а какой куст сирени посажен возле окопа, я не знал. Мне они казались все на один манер.

ВОПРОС: А почему же вы искали ветку сирени только в белых машинах и только одного индекса и одной серии номеров?

ОТВЕТ: Когда я бродил вокруг лощины, мне попался местный старик. Он рассказал, что вот сюда ездила белая машина с одним человеком, а потом стала ездить под другим номером и с другим человеком. И этот индекс он запомнил, потому что ненавидел белые машины. От других людей я все-таки узнал, что машину Волосова купил какой-то старший офицер, который демобилизовался и уехал, но якобы он иногда приезжает в Н. И вот когда я вернулся домой, то оказалось, что индекс и серия номера принадлежат этой области. Я рассказал об этой истории Женьке Хромову, и мы решили попытаться разыскать машину. Честно говоря, я слабо верил в эту затею, а Женька поверил сразу. И еще меня сбило, что воровать оказалось легко — часто машины даже не запирались. Вот я и подумал: найдем — хорошо, а не найдем — на выпивку хватит, и лето поживем весело. Но я, конечно, не ожидал, что дело примет такой серьезный оборот. Все казалось — мелочи. Побалуемся — и хватит. А теперь вот… снова небо в клеточку рассматривать. Плохо…

32

Разговор с Евгением Хромовым оказался коротким. Грошев дал ему документы и протоколы допросов, а потом спросил:

— Как думаете строить жизнь?

Хромов мрачно усмехнулся:

— Переквалифицируюсь в управдомы.

Николай, попадая в тон, заметил:

— Тоже правильно. Профессия богатеющего индивидуума становится все более хлопотной и опасной. Но я говорил с вашей матерью. (Хромов сразу подобрался и уставился тревожным взглядом в следователя.) Нет, она бодра, сильна и, честно говоря, вызывает всяческое уважение. Так вот, она мне кое-что рассказала о вас. Мой вам совет один: в колониях есть школы. Повторите позабытое и… пора начинать нормальную жизнь. Ведь вы не мальчик, чтобы бросаться в дешевые авантюры. Да и не для вас это. Вы не из того теста.

— Вы думаете?

— Уверен. Как и ваша матушка. Она верит в вас.

— Подумаем, — облизал губы Хромов. — Меня вот кто волнует — Вадим. Ему дадут, конечно, на полную железку?

— Разумеется.

— Не следовало бы…

— Почему?

— Он просто легкий человек. Без царя в голове. И тоже играет… в свободного. — Хромов подумал, испытующе взглянул на Грошева и попросил: — Вы не могли бы… не по-служебному, по-человечески помочь мне в одном деле?

— Не знаю, — насторожился Николай.

— Давайте я на себя всю вину возьму. А Вадима следует выгородить. А то второй тюрьмы он не выдержит, сломается…

— А вы?

— Я? Я выдержу. — И, не давая задать второй вопрос, пояснил: — Потому что я сам себя осудил. И я свой приговор отбуду. А Вадима жалко. Из него, может быть, выйдет… не то что человек, а славный человечек. Он добрый и легкий.

Николай промолчал. Впервые он встречался вот с таким откровенным стремлением помочь другому ценой собственного позора и горя. Так может поступать только очень сильный и смелый человек. Мать Хромовых, кажется, права: Евгений при желании может укрепить семью. Но ответить Евгению что-нибудь определенное он, естественно, не мог.

— Не знаю, как это сделать, Евгений Васильевич, но о неписаных деталях этого дела я доложу. А там — как решит суд.

До конца дня Грошев оформлял дело и, сдав секретарю небольшую папочку документов, пошел к гаражу.

Машина стояла притихшая, по-живому теплая, и Николай погладил ее крыло, как гладят живое, доброе существо…

Ирина Стрелкова

ПОХИЩЕНИЕ ИЗ ПРОВИНЦИАЛЬНОГО МУЗЕЯ

1

В половине десятого Ольга Порфирьевна отправилась в обход музейных помещений. Сторожиха тетя Дена терпеливо дожидалась в вестибюле ее возвращения. Закончив обход, Ольга Порфирьевна отпускает сторожиху домой. В вестибюль выходила низкая дверца бывшей швейцарской, на ней белела табличка: «Заместитель директора музея В. А. Киселев». Молодой и самолюбивый заместитель не имел обыкновения по утрам сопровождать Ольгу Порфирьевну, хотя являлся на работу одновременно с ней. Кассирша и методист еще не пришли — музей открывается в десять часов.

В голубой гостиной с балконной дверью в угловом фонаре Ольга Порфирьевна задержалась подольше. Несколько дней назад в Путятин приехала вдова Пушкова, Вера Брониславовна. В гостиной проходили ее беседы о творчестве замечательного художника, не признанного при жизни, но теперь завоевывающего все более громкую славу.

По случаю приезда Веры Брониславовны из голубой гостиной вынесли все музейные витрины с монетами, медалями, статуэтками из бронзы и фарфора, старинной посудой и бисерным шитьем. На прежние места вернулись кресла и полукреслица из голубого гарнитура, привезенного бывшим владельцем особняка и Путятинской мануфактуры Кубриным в начале века из Франции. К гарнитуру принадлежал и майоликовый столик на тонких витых ножках. В нем туманно отражалась белая ваза, обманчиво простая, с изображением дымчатой лилии — дорогой датский фарфор. К вечеру — так заведено уже много лет — Киселев принесет из дома и поставит в вазу букет белой сирени. Голубая гостиная наполнится томительным запахом майского сада, необходимым Вере Брониславовне для творческого настроения, — она всегда приезжает в Путятин на две майские недели.

Убедившись, что в гостиной все в порядке, Ольга Порфирьевна направилась было к высокой белой двери, ведущей в зал Пушкова, но какая-то непонятная тревога остановила ее. Ольга Порфирьевна еще раз придирчиво оглядела знакомую до мелочей обстановку гостиной. Все на месте, ничто не сдвинуто. Только в фонаре возле балконной двери валяется на дивном кленовом паркете грязный комочек. Ольга Порфирьевна подошла ближе и разглядела, что это оконная замазка. Балконную дверь на зиму замазывали и заклеивали полосками бумаги. В этом году тепло наступило поздно. Только после майских праздников Ольга Порфирьевна распорядилась отворить балконную дверь, смыть пожелтевшие за зиму бумажные полоски и заодно навести чистоту на балконе, обнесенном чугунными перилами, представлявшими собою тоже музейную ценность, — один из шедевров каслинского литья. После уборки дверь заперли. В музеях не любят свежего воздуха.

Осмотрев балконную дверь, Ольга Порфирьевна убедилась, что бронзовые шпингалеты задвинуты плотно, до отказа. Но их, несомненно, уже давно не чистили, кое-где появилась неряшливая прозелень. Такие мелочи ужасно расстраивали придирчивую Ольгу Порфирьевну. В досаде она машинально подняла с пола кусочек замазки и тщательно затерла войлочной подошвой пятнышко на сияющем паркете. И тут вдруг с улицы донесся дикий скрежет. Как ножом по стеклу, но во много крат сильнее и противнее. Испуганная старуха спешно повернула бронзовую ручку, открывавшую одновременно верхний и нижний шпингалеты, распахнула дверь и вышла на балкон.

На перекрестке, затененном густой зеленью, нос к носу стояли две машины — городская «неотложка» и синий «Москвич». Знакомый Ольге Порфирьевне шофер «неотложки» на высоких нотах объяснял правила разъезда на перекрестке владельцу «Москвича», явно нездешнему, в рыжей замшевой кепочке с захватанным козырьком.

Ольга Порфирьевна в гневе наклонилась через перила:

— Нельзя ли потише?

— Да не лезьте вы, бабуля, не в свое дело! — огрызнулся шофер «неотложки». — Я не собираюсь из-за каждого дурака садиться в тюрьму! — И с новой силой напустился на владельца «Москвича»: — Ты где поворачивал? Ты как шел? — Шофер был настроен излить весь свой гнев до последней капли и только тогда, окончательно разрядившись, отправиться своей дорогой.

Владелец синего «Москвича» смиренно помалкивал, только разок воздел руки к небу и как бы призвал стоящую на балконе Ольгу Порфирьевну в заступницы.

Где-то она его раньше видела… Да, это он был в музее вчера и очень интересовался «Девушкой в турецкой шали» Пушкова. По музею он, разумеется, расхаживал не в кепочке. Что за дурь в почтенном возрасте напяливать на голову какую-то мерзость!

Ольга Порфирьевна вернулась в гостиную, тщательно затворила за собою дверь и задвинула шпингалеты. Не забыть сегодня же распорядиться, чтобы до вечера начистили всю бронзу в голубой гостиной. И уж заодно освежили паркет. Мельком глянув под ноги, она не обнаружила валявшегося только что на полу кусочка замазки. Куда он подевался?

— Ах, да! — Она коснулась пальцами лба. — Я его подняла, а потом, наверное, бросила с балкона.

На камине часы с бронзовым Мефистофелем показывали без четверти десять. Ольга Порфирьевна заторопилась, однако, берясь за ручку двери, ведущей в зал Пушкова, успела и тут обнаружить прозелень. Ольга Порфирьевна раздраженно повернула ручку и распахнула дверь. Ноги ее подкосились, дыхание перехватило. На противоположной стене зала зияла пустота. Лучшее творение Пушкова, «Девушка в турецкой шали», исчезло.

Не веря глазам, Ольга Порфирьевна подтащилась ближе на ватных, непослушных ногах и потрогала стену. Там, где висела картина, отпечатался небольшой прямоугольник. В нем торчал крюк, слегка обросший паутиной, надорванной там, где находился шнур. Портрет был снят очень бережно и аккуратно.

Ругая себя за преждевременную панику, старуха поспешила вниз. Слабость в коленях пропала, ноги в домашних тапочках легко несли Ольгу Порфирьевну по ступенькам беломраморной лестницы. Она трусцой пересекла вестибюль, толкнула дверь бывшей швейцарской.

Киселев, как школьник, застигнутый учителем, что-то поспешно сгреб со стола в выдвинутый ящик и, вставая, затолкал ящик животом.

— Картина у вас? — выпалила Ольга Порфирьевна, еле переводя дыхание.

— Какая именно? — он вытаращил глаза.

— «Девушка в турецкой шали». Ее там нет. Кто-то снял. Если не вы, то… — Она пошатнулась и чуть не упала.

Киселев успел ее подхватить, усадил в кресло, притулившееся в углу за шкафом.

— Володя, ее украли, — с трудом выговорила старуха. — Ради бога, звоните сейчас же в милицию!

— Нет уж! Сначала я вызову врача! — сказал Киселев.

В музее был только один телефон. Позвав к Ольге Порфирьевне тетю Дену, Киселев из вестибюля черным ходом выскочил во двор и помчался по наружной чугунной лестнице, по застекленной галерее в директорский кабинет. Такой отдельный ход в кабинет существовал в доме еще со времен бывшего владельца.

2

Почти одновременно с врачами в музей приехали трое из городского отдела внутренних дел. Пока они осматривали место происшествия, все окна и двери, все царапины на паркете, Ольге Порфирьевне стало лучше, и она, распорядившись повесить на дверях музея табличку «Санитарный день», направилась в голубую гостиную.

— Следователь Фомин, — представился ей молодой человек в штатском.

— Очень приятно, — сказала Ольга Порфирьевна, подумав про себя, что следователь слишком молод и, кажется, простоват.

— Вы всегда сами делаете утренний обход или чередуетесь с заместителем? — спросил следователь.

— Всегда. Мой заместитель недостаточно требователен к персоналу.

Фомин что-то пометил в раскрытом блокноте.

Ольга Порфирьевна спокойно и логично поведала все подробности сегодняшнего утреннего обхода вплоть до привлекшего ее внимание происшествия на перекрестке. Показала, как вошла в гостиную, затем направилась к двери, ведущей в зал Пушкова, и, не дойдя, повернула к балконной двери.

Фомин осмотрел надежные старинные шпингалеты.

— Так вы говорите, дверь на балкон была заперта?

— Она всегда заперта.

— Зачем же вам понадобилось ее открыть сегодня утром?

— Меня испугал ужасный скрежет. Я решила взглянуть, что случилось на улице.

Следователя насторожило, что старуха на этом месте начала сбиваться и путать. Она показала, где лежал на паркете комочек замазки, но не помнила, куда он потом исчез.

— Кажется, я его бросила вниз с балкона.

— Что значит «кажется»? Бросили или не бросили?

— Кажется, бросила. Но не берусь это утверждать со всей очевидностью.

Фомин присел, потрогал паркет там, где, по уверениям старухи, валялась замазка.

— Прекрасный паркет, не правда ли! — воскликнула Ольга Порфирьевна.

— Возможно.

Фомин поднялся и перешел к двери, ведущей в зал Пушкова. Ольга Порфирьевна просеменила за ним.

— Итак, вы вошли в этот зал и увидели, что картины нет?

Старуха остановилась на пороге.

— Если быть точной, то я заметила пропажу, даже не войдя в зал, а отсюда. — Она стояла, как бы боясь шагнуть дальше.

— Значит, вы сразу посмотрели туда, где находится или, вернее, находилась пропавшая картина. Почему?

— Потому что портрет девушки в турецкой шали — жемчужина нашего музея.

— Жемчужина? — недоверчиво переспросил Фомин.

Ольга Порфирьевна смерила его уничтожающим взглядом:

— Судя по вашему вопросу, вы прежде у нас никогда не бывали. Очень жаль. Люди приезжают к нам в Путятин издалека именно ради картин Пушкова. Такого собрания его работ нет нигде. Даже в Третьяковской галерее висит только одна картина Пушкова.

На Фомина упоминание Третьяковки произвело некоторое впечатление.

— Я давно собирался посмотреть выставку Пушкова, да все как-то некогда, — смущенно оправдывался он. — Вообще-то я бывал у вас в музее. Когда еще в школе учился.

— Так, значит, вы здешний. Тогда тем более жаль… — Она укоризненно покачала головой. — Закончили здесь школу? Недавно?

— Восемь лет назад.

— Ах, вот как… Восемь лет назад. И с тех пор в музей не заглядывали? А собрание картин Пушкова поступило к нам семь лет назад. Дар Вячеслава Павловича родному городу. Картины были развешаны им собственноручно. И, увы, через полгода его не стало. — Ольга Порфирьевна вытерла кружевным платочком набежавшие слезинки.

— Пройдемте! — Фомин взял ее под руку и повел к противоположной стене. — Вы помните, на каком шнуре висела картина?

— Разумеется. Белый капроновый шнур.

— Принято ли у вас в музее время от времени снимать картины? Например, для того, чтобы стереть пыль, исправить раму.

— Разумеется, мы иногда тревожим картины. И эту нам приходилось снимать чаще других.

— Почему?

Ольга Порфирьевна глянула на следователя, как ему показалось, с жалостью:

— Но я же вам говорила! «Девушка в турецкой шали» — лучшее творение Пушкова. Ее копируют, фотографируют. Кстати, недавно приезжали от издательства «Искусство», «Девушка в турецкой шали» будет на обложке книги о Пушкове. Потом еще эти халтурщики, которые оформляют новое кафе возле гостиницы, они тоже…

Фомин насторожился:

— Художники из Москвы? Три бородача?

— Они! Нам известно, что они собираются украсить новое кафе изображением девушки в турецкой шали, разумеется, поданным в каком-нибудь ужасном модерновом искажении.

— Художники вам сами сказали о своем замысле?

— Это не замысел, а умысел! — запальчиво возразила Ольга Порфирьевна. — Я узнала о нем от своего заместителя Киселева. Он тоже возмущен. Наглое мародерство! Вопиющее издевательство над русской и советской классикой! Вера Брониславовна с утра направилась в горсовет. Шедевр Пушкова не должен быть использован для оформления пищевой точки! Вера Бронисла…

Фомин увидел, что Ольга Порфирьевна вдруг страшно побледнела.

— Боже мой! Она ни в коем случае не должна знать! Она не переживет!

— Кто — она?

— Да господи, Вера Брониславовна, вдова Вячеслава Павловича! Она с утра отправилась с визитом к председателю горсовета, а потом придет сюда… Как я ей скажу о пропаже?!

— Постарайтесь скрыть. — Фомин записал в блокноте имя и отчество вдовы Пушкова, обвел жирной чертой. — Заприте зал, придумайте причину.

— Но в шесть у нее беседа о творчестве Пушкова!

— В шесть? — бодро переспросил Фомин. — До шести у нас еще есть время.

— Вы надеетесь так быстро найти картину? — Ольга Порфирьевна уставилась на следователя чуть ли не с ужасом.

«Что же ее напугало?» — подумал Фомин. И сказал деловито:

— Я надеюсь, что до шести часов вы успеете оповестить всех приглашенных об отмене беседы, а вдову художника… ну… увезете куда-нибудь под благовидным предлогом. А я тем временем буду действовать.

— Дай-то бог! — Ольга Порфирьевна прижала руки к груди. — Вы уж постарайтесь… Ах, как жаль, что вы не видели ни разу саму картину! Возьмите у Киселева цветную фотографию. Хотя, конечно, фотография не передает всей прелести портрета. На нем изображена Таисия Кубрина, дочь последнего владельца Путятинской мануфактуры. Она славилась своей красотой. Рассказывают, что как раз накануне революции в Петербурге Таисия Кубрина…

— О ней вы мне расскажете как-нибудь потом, — перебил Фомин. — А сейчас не припомните ли вы что-нибудь более относящееся к делу?

— Я от вас ничего не скрыла, — заявила с достоинством старуха. — Мое сегодняшнее утро вам известно. Каждый шаг, каждая минута. Что я могу знать еще?

— Не казались ли вам подозрительными какие-нибудь посетители вчера, позавчера?

— Боже мой! — вскричала Ольга Порфирьевна. — Вот память-то! Именно подозрительный посетитель! Накануне он провел полдня в музее и особенно интересовался портретом. А сегодня утром я его увидела с балкона, и что-то меня насторожило.

— Насколько я помню из ваших объяснений, под балконом пререкались водитель «неотложки» и владелец синего «Москвича». Который же из двух был накануне в музее?

— Этот, с «Москвича», в мерзкой рыжей кепочке.

— С балкона можно было разглядеть номер машины?

— Я не знаю. Я не подумала о номере.

— Жаль, жаль…

Ольга Порфирьевна растерянно терла пальцами лоб.

— Мне трудно вам объяснить, откуда у меня взялось внезапное подозрение. Впрочем, мне так же трудно объяснить то тревожное предчувствие, которое вдруг охватило меня, когда я вошла сегодня утром в голубую гостиную… И более того… — Она убрала руку, заслонявшую лицо, и пристально поглядела в глаза следователю. — Если признаться честно, я еще со вчерашнего дня ждала беды. С той самой минуты, как проводила Веру Брониславовну до гостиницы. Мне показалось внезапно, что…

— Мы еще поговорим с вами об этом, — перебил ее Фомин. — А теперь мне нужно побеседовать с вашими сотрудниками, причем с каждым в отдельности. Могу ли я обосноваться на часок хотя бы в соседней комнате?

— В голубой гостиной? Вам здесь будет неудобно. — Она помедлила. — Если хотите, можете занять мой кабинет.

— Ваш кабинет нужен вам самой. — Фомин изобразил особую почтительность. — Спокойно занимайтесь делами музея и не забудьте отменить сегодняшнюю беседу вдовы. Я устроюсь в комнате вашего заместителя.

3

В бывшей швейцарской Фомин по-хозяйски уселся за письменный стол. Заместитель директора подал ему цветную репродукцию «Девушки в турецкой шали».

— Ну и что? — Киселев выкатил кресло из темного угла и расположился напротив Фомина.

Фомин насмешливо фыркнул:

— Я ничуть не удивлюсь, если через полчасика вдруг выяснится, что картину вовсе не украли. Кто-то из вашего персонала снял ее без разрешения начальства, чтобы вбить в раму выпавший гвоздик или сменить протершийся шнур.

— Что ж… Подождем полчасика. — Киселев принял ленивую позу. — И поговорим… хотя бы о Сенеке. Он утверждал, что люди, которым мы уделили время, не считают себя должниками, хотя время вернуть невозможно;

— Все умничаешь? — усмехнулся Фомин. — Не отучился?

— Нельзя ли ближе к делу? — вспыхнул Киселев. — Ты должен меня допросить по всей форме.

— Чудовищная правовая безграмотность! — заявил Фомин. — На месте опрашивает инспектор уголовного розыска, а я следователь. И я еще не решил, стоит ли вообще возбуждать дело. Ну скажи мне положа руку на сердце, кому может понадобиться картина из какого-то захудалого, провинциального музея?

— Так, так… Очень интересно! — Киселев возмущенно подпрыгнул в кресле. — Продолжай развивать свои соображения.

— Ты не обижайся, — благодушно продолжал Фомин. — Постарайся объективно оценить ситуацию. Ты, конечно, патриот нашего родного Путятина, любишь свою работу, но…

— Давай, давай! — вставил Киселев. — Смелее веди наступление!

Фомин и Киселев десять лет проучились вместе, не отличаясь в школьные годы особыми успехами в науках. После десятого класса Коля Фомин поехал по комсомольской путевке в Сибирь на стройку. Володя Киселев остался дома, у него тяжело болела мать. Она болела уже много лет, и Володя тащил на себе все домашнее хозяйство, сад и огород, убирал в доме, варил обед и воспитывал Таньку, младшую сестренку.

Работу себе он нашел в городском музее. Володя неплохо рисовал, и даже пробовал писать красками. Оформлял стенгазеты, наглядные пособия и мало-помалу набил руку. Иногда ему случалось заработать пятерку, а то и десятку на объявлениях и афишах для клуба. Так что в музей Володя пришел, как он сам полагал, опытным специалистом по части оформления. История его не интересовала — школа внушила Володе стойкое отвращение к датам и цитатам. Однако, проработав в музее год, Киселев поступил на заочное отделение областного педагогического института, по историческому факультету. За время его заочной учебы в Путятинском музее появилась новая штатная единица — заместитель директора. Сюда прочили бывшего Володиного школьного учителя, это был счастливый случай избавить от него ребят, но Ольга Порфирьевна добилась в горсовете, чтобы замом утвердили Киселева. В горсовете подозревали, а в гороно говорили открыто, что старая директорша музея выдвинула Киселева в замы, чтобы вертеть им как угодно. Деспотический характер Ольги Порфирьевны был всем известен. Однако насчет мягкотелости Володи в горсовете, в гороно да и вообще в Путятине могли очень сильно ошибаться.

Репутация тюхи-матюхи сложилась у Володи на том основании, что его привыкли видеть бегущим с хозяйственной сумкой в магазин или на базар, развешивающим белье во дворе своего дома, причем мокрый фартук выдавал, что стиркой занимался не кто иной, как он сам…

Людские мнения обычно складываются по шаблону. Но ведь можно заниматься стряпней, ходить по воду, стирать белье и даже — если уж на то пошло! — шить себе рубашки и при всем при этом иметь несгибаемый, волевой характер. Разве мало женщин с исключительно сильными характерами всю жизнь ведут хозяйство, варят и шьют? Почему же мужчина, на которого свалились женские заботы, должен непременно превратиться в тюху-матюху?

Володя Киселев был решительно не согласен с общественным мнением, сложившимся по шаблону. И тем более не согласен, что он сам всегда избирал оригинальный ход рассуждений и любил парадоксальные выводы. К тому же втайне Володя был страшно честолюбив и в своем воображении постоянно вел сложную игру с Ольгой Порфирьевной, умело противопоставляя ее неустойчивому дамскому деспотизму свою стальную руку в мягкой перчатке.

К сожалению, Фомин не догадывался обо всех этих качествах своего бывшего одноклассника и в разговоре с ним взял излишне снисходительный тон. Для Фомина Володя был робкий неудачник, ничего не видевший дальше родимого Путятина, тогда как сам Фомин и на стройке поработал, и бандитов ловил, будучи дружинником, и в армии отслужил, и учился в школе милиции, и практику проходил под руководством знатоков своего дела.

— Вы тут и понятия не имеете, что такое современная система сигнализации. В Москве в любом музее… да и не только в музеях или там универмагах… известные артисты, художники, писатели ставят квартиру под охрану. Вор сунул в дверь отмычку — и сразу в отделении милиции вспыхнула лампочка. До форточки не думай дотронуться — сразу тревога. Конечно, это я тебе упрощенно объясняю, чтобы ты мог понять, а на самом деле все не так просто, современная аппаратура, электроника, телемеханика и тэ пэ. А у вас тут что? У вас какая-нибудь тетя Маша караулит все ваши ценности. Спит в вестибюле или в лучшем случае вяжет внукам носки.

— Не тетя Маша, а Денисия! — возразил кротко Володя.

— Кто? — спросил Фомин. — Не понял!

— Нашу сторожиху зовут Денисия. Если фамильярно, то тетя Дена, а никак не тетя Маша. Впрочем, ты угадал, она отлично вяжет. Девочкой она служила в этом доме на побегушках. А хозяин этого дома был из староверов, у него в кабинете собраны труды по истории раскола в России. Будет время и охота — погляди, любопытно.

— Для чего?

— Ну, хотя бы для того, чтобы по душам поговорить с тетей Деной. Она у нас держится старой веры.

— Тебе это кажется криминалом.

Киселев расхохотался:

— Фома, ты ничуть не меняешься! Ты все такой же, Фома! Я думал, что из тебя сделали современного сыщика, этакого интеллектуала, который не только владеет приемами дзюдо, но еще и цитирует к месту Лабрюйера, а также разбирается, кто такой Гоген и кто Ван Гог. Но, оказывается, не все в вашем ведомстве такие блестящие эрудиты.

Фомин покраснел и набычился.

— Прошу тебя, перемени тон. Мы с тобой сейчас не на пятачке прогуливаемся. И ты на работе, и я здесь по делу. Я же тебя не называю Киселем.

— Да называй, пожалуйста, как тебе угодно. Хоть Киселем, хоть подследственным.

— Не ощущаю такой потребности! — отрезал Фомин.

— Не хочешь — не надо! — весело согласился бывший одноклассник. И тут же перешел на серьезный тон: — Я собирался тебя спросить, следишь ли ты за современными тенденциями в искусстве. Но это, в общем-то, был вопрос чисто декларативный. Видишь ли, Коля, Вячеслав Павлович Пушков, наш с тобою земляк, при жизни не завоевал большой славы. Думаю, что он за ней и не гонялся. Только однажды ему достался шумный успех. О портрете Таисии Кубриной много говорили и писали. «Девушку в турецкой шали» собирались купить для Третьяковки, но художник наотрез отказался продать эту картину. Пушков не отдал портрета Таисии и ее отцу, хотя тот предлагал большие деньги. Писали туманно о ссоре художника со своим меценатом. Пушков был должен Кубрину немалую сумму.

— И что же потом?

— После революции Кубрины эмигрировали. Долгие годы считалось, что им все-таки удалось прижать Пушкова и они увезли картину с собой. Портрет девушки в турецкой шали считался безвозвратно утраченным для русского искусства. Друзья Пушкова боялись хоть словом напомнить ему об этой работе, чтобы не бередить душу художника. И вот представь себе сенсацию, когда Пушков однажды объявляет, что преподносит все свои картины в дар родному городу и среди них оказывается и портрет, считавшийся пропавшим. Никто и не догадывался столько лет, что «Девушка в турецкой шали» хранилась в чулане у самого художника. Что ты на это скажешь?

Фомин пожал плечами.

— Бывает…

— А я убежден, что за этим скрывается какая-то тайна. — У Киселева отчаянно заблестели глаза. — Моделью художнику послужила девушка со странным характером. В старых газетах я вычитал, что некий критик — тогда он был корифей, а теперь его имя ничего не значит, — так вот этот критик на выставке застыл перед «Девушкой в турецкой шали» и изрек, что именно такой ему представлялась Настасья Филипповна… героиня романа Достоевского «Идиот».

Насчет Достоевского Володя добавил после некоторой паузы, как бы усомнившись, знает ли Фомин, кто такая Настасья Филипповна. Фомин обиделся:

— Как-нибудь без тебя знаем Достоевского.

— Вот и отлично! — не моргнув, продолжал Володя. — Сможешь себе представить нынешнюю ситуацию. Полгода назад заявилась в наши Палестины кинозвезда Элла Гребешкова…

— Гребешкова? — перебил Фомин. — Разве она к нам приезжала?

— Представь себе — да! Но не для встреч со зрителями. Гребешкова получила роль Настасьи Филипповны в многосерийном телефильме. Великий режиссер потребовал, чтобы она немедленно командировалась в Путятин, и никакой халтуры… Найди зал Пушкова, сядь перед портретом девушки в турецкой шали и сиди перед ним до тех пор, пока полностью не постигнешь натуру Настасьи Филипповны. Чуешь, как дело повернулось?

— И что, она долго сидела перед портретом? — заинтересовался Фомин.

— Как же… Иной раз по часу. А потом бежала в наш универмаг. Оказывается, в провинции можно достать кое-какие дефицитные шмутки. В общем, она с пользой провела тут целую неделю. А мы с Ольгой Порфирьевной сделали соответствующие выводы.

— Какие же? — На Фомина раздражающе действовала манера Киселя умничать по любому поводу.

— «Э-э-э», сказали мы с Ольгой Порфирьевной. — Киселев несколько раз с удовольствием проблеял «э-э-э». — Великий режиссер не зря заинтересовался Пушковым. У киношников особый нюх на новые имена.

— Почему новые? — Фомин чувствовал, что терпение его уже на пределе.

— Видишь ли, Фома, в известном смысле Пушков сейчас новое имя. — Володя заговорил с особенной, взлелеянной вескостью. — В общем-то, довольно типичная история, распространенный вариант загробной славы. Не так давно подобный случай произошел с одним молодым драматургом. Он погиб в автомобильной катастрофе, и сразу же оказалось, что он оставил человечеству семь гениальных пьес. Но ведь не за месяц до гибели он их — все семь! — написал. Наверное, лет десять трудился, носил свои пьесы в театры и получал всюду отказ. Почему же при жизни не признавали, а после смерти буря восторгов? Не потому ли, что кто-то умело зажимал талантливого конкурента? Пока он был жив! Ну, а покойник уже никому не мешает. Я готов спорить, что именно те, кто авторитетно отвергал одну за другой все семь пьес, сейчас громче всех кричат о даровании безвременно ушедшего писателя.

— Ну ты даешь! — Фомин усмехнулся. — Слушая тебя, можно подумать, что ты свой человек в театре. Ты сколько раз там был за всю свою жизнь?

Володя вскочил с кресла и снова сел.

— Допустим, меньше десяти раз. И то в областном. Но что это доказывает? Я мог разгадать механику этого преступления — да, преступления! — проверенным дедуктивным методом; ищи того, кому это выгодно.

— Ладно, ладно, не возникай, — заметил Фомин, уверенный, что на этот раз взял верх над Киселем. — Давай дальше про Пушкова. Только не размазывай. Мне ведь надо опросить других работников музея.

— Я буду предельно краток. Когда Пушков привез в Путятин свои полотна, веришь ли — их не хотели брать. И помещения, мол, нет, и негде взять средства, чтобы содержать картинную галерею частного характера. Тогда Ольга Порфирьевна — ей на том свете зачтется! — взяла всю ответственность на себя, хотя наш музей всего лишь краеведческий. Пушков оставил ей свои картины и вернулся в Москву, а через полгода умер от кровоизлияния в мозг. В газетах даже некролога приличного не дали, только сообщение в черной рамочке. Но вот проходит несколько лет, и Пушковым начинают интересоваться. Словно он при жизни был этому помехой. Там статья промелькнет, тут репродукция. За этими первыми камешками — лавина. Нашего Пушкова ставят рядом с Рерихом. И ведь не зря! Он на самом деле рядом. Русский Ренессанс конца девятнадцатого — начала двадцатого века. Пушков, как и Рерих, обратился к традициям древнерусского искусства. Молодые художники называют себя учениками Пушкова… За рубежом тоже начинают шевелиться. На аукционах всплывают полотна, увезенные когда-то из России. Цена на Пушкова так и скачет вверх. Возьми это обстоятельство себе на заметку и запроси по своей линии, сколько долларов могла бы стоить сейчас «Девушка в турецкой шали».

— Ты серьезно? — спросил Фомин, хотя уже понимал, что глупым розыгрышем тут и не пахнет.

— Вполне, — отозвался Володя. — Пушкова украли. И сделали это весьма компетентные люди.

— Так какого же черта! — Фомин стукнул кулаком по столу. — Какого черта вы не позаботились об охране этих картин! Знали, какие у вас тут доллары, и оставались при этой вашей тете Дене.

— Мы запрашивали, сколько раз, — печально оправдывался Киселев. — Но ты же сам только что говорил — музей провинциальный, краеведческий, возможности копеечные. Да что там охрана! Я краски покупаю на свою зарплату. Я ведь хоть и зам по чину, а до сих пор самолично оформляю стенды, пишу таблички, вплоть до «Гасите свет»!

— Н-да-а… — посочувствовал Фомин. — У вас тут, конечно, и ставки мизерные. У тебя, к примеру, сколько «рэ»?

Володя назвал свои «рэ».

— Не разживешься. У тебя ведь мать и сестра. Кстати, как они?

— Мама умерла, сестра в этом году кончает десятый класс. Собирается подавать в Строгановское. Самостоятельная особа. Несмотря на мои запреты, познакомилась с примитивистами!

— С какими примитивистами? — не сразу понял Фомин.

— Да это я их так называю, хотя у них за плечами высшее художественное образование. Трое ребят делают тут халтуру. Они втолковали Таньке, что талант талантом, но нужна еще и подготовка — годик работы с квалифицированным преподавателем. В Путятине такого не найдешь, надо ехать в столицу, а там берут за урок пять рублей… Не по карману нам с Танькой художественное образование.

— Они сами не набивались в преподаватели?

— Для них пятерка не заработок. Примитивисты сейчас в моде, особенно у торгового начальства.

— Ну, а вообще, какое они произвели на тебя впечатление?

— Работящие ребята, вкалывают в новом кафе от зари до зари.

— Твоему начальству они почему-то не понравились.

Володя вздернул тощими плечами:

— Ольга Порфирьевна человек старых вкусов. А с художниками — не только с этими — у нас свои счеты. В музее со времен Кубрина хранятся альбомы с образцами русских и французских ситцев. Эти альбомы с недавних пор стали чаще спрашивать, в моде стиль «ретро». Смотрим — тут листок выдран, там листок. А вроде бы брали приличные люди, художники-дизайнеры. Вырвут узорчик и выдадут где-нибудь на текстильной фабрике за свой творческий поиск. А как уличишь, если образец исчез? Мы теперь альбомы на руки не выдаем. Садись в кабинете директора и листай, а Ольга Порфирьевна сидит и глаз не сводит.

— У тебя с ней хорошие отношения?

Киселев тонко улыбнулся:

— Я бы сказал, разнообразные отношения.

— А что бы ты сказал о вдове художника Пушкова… — Фомин заглянул в блокнот, — о Вере Брониславовне?

На этот раз Киселев не спешил с ответом.

— Умна, — начал он. — Очень энергична, обладает несомненной деловой хваткой, умело включилась в посмертную славу своего мужа. При этом любит жаловаться на свою непрактичность. В Москве легенды ходят о ее простоте.

— Ты ее не очень-то любишь, — заметил Фомин.

— Возможно. А она, кажется, не очень-то любит модель, с которой написан портрет в турецкой шали.

— С Ольгой Порфирьевной у вдовы хорошие отношения?

— Они держатся как задушевные подруги, но на самом деле она Ольгу Порфирьевну терпеть не может. Это общество ее старит. Еще вопросы есть?

Фомин закрыл блокнот и достал из кармана пачку сигарет.

— Закурим?

— Я не курю.

— Правильно делаешь. — Фомин чиркнул зажигалкой, затянулся. — Слушай, Володька, сколько же лет мы с тобой не виделись?

— Через месяц, когда моя Танька сдаст экзамены, исполнится ровно восемь.

— Надо бы встретиться, потрепаться. Расскажешь, как ты тут жил все эти годы.

Володя смешливо покрутил головой.

— Нет уж, давай условимся рассказывать про эти годы по очереди. Немного я, потом немного ты, потом опять немного я… Согласен?

— Чудишь ты, Володька. — Фомин натянуто улыбнулся. — Какие-то дурацкие условия ставишь.

Киселев надул щеки и по-мальчишечьи прыснул:

— Слушай, Фома, а ведь ты меня заподозрил!

— Нет, ты совсем спятил! — возмутился Фомин.

— Честное слово, заподозрил! — с удовольствием повторял Киселев. — В расследовании этой кражи ты, Фома, главное — остерегайся идти по шаблону. У людей твоей профессии, как я замечал, есть склонность к шаблону. Шаблон — злейший враг науки, искусства и твоего ремесла тоже, поверь! Похожее не значит одинаковое. Подумай над этим изречением!

Фомин выразительно покрутил пальцем у виска:

— Ты, Кисель, как я убедился, имеешь привычку выносить суждения по множеству вопросов, не заботясь о мало-мальски подходящих доказательствах. Например, только что с умным видом пустился рассуждать о шаблоне. Среди преступников не так-то много встречается таких, которые находят оригинальные пути. В преступлениях, напротив, употребляется шаблон, и при расследовании полезно прикинуть, какой шаблон мог быть использован в данном случае.

— Например? — заинтересовался Володя.

— Например, знаток искусства вступил в контакт со знатоком иного сорта. Один разбирается в живописи, а другой — в том, как проникнуть в запертое, но плохо охраняемое помещение.

— Но ведь вы не обнаружили следов взлома! — вскричал Володя.

— Обнаружили или не обнаружили — об этом еще говорить рано. — Фомин нарочно темнил. — А теперь спасибо тебе за ценные сведения, можешь быть свободным и не сочти за труд сказать тете Дене, чтобы она зашла ко мне.

Оставшись один, следователь слегка выдвинул верхний ящик письменного стола и увидел четвертушку ватмана. На ней тушью, затейливым шрифтом было выведено: «Таисия Кубрина», и чуть ниже — виньетка.

— Вот оно что! — сказал Фомин самому себе и задвинул ящик.

Дверь отворилась, вошла старуха в низко повязанном черном платке.

— Ольга Порфирьевна велели передать… Они уехали с Верой Брониславовной и сегодня на работе не будут.

«Вот это оперативность!» — подумал Фомин.

— А ты чей же? — спросила тетя Дена, усевшись напротив следователя. — Не внук ли Фомина Ивана Степаныча?

4

За исключением Киселева, весь крохотный штат музея оказался женским. Фомин уловил, что Ольгу Порфирьевну тут недолюбливают за строгость и будут рады, когда она наконец уйдет на пенсию, а ее место займет Володя Киселев.

— Уж такой он добрый, со всеми уважительный!

Известно, что женщины обычно бывают наблюдательней мужчин, памятливей на всякие мелочи. А в провинции вообще наблюдательность развита сильнее, чем в больших шумных городах. Про московских художников и про владельца синего «Москвича» Фомин получил в музее весьма обширную информацию.

В тройке художников за главного считается Юра, у него борода цвета пеньки. Юра посетил музей только один раз. Прямиком поднялся в зал Пушкова, постоял перед знаменитым портретом и больше никуда не заглядывал, ушел. Было это еще зимой. Очевидно, руководитель халтурной бригады приезжал заключать договор.

В конце апреля в музее появился художник с рыжей бородой, его зовут Саша. Копию с портрета девушки в турецкой шали писал он. Рыжий Саша работал в музее целую неделю. Когда стоял за мольбертом, разговаривал вслух сам с собой. В таких разговорах отзывался о самом себе очень плохо, попросту говоря — ругал себя последними словами. Бросит кисть и пойдет бродить по музею, вроде что-то потерял. Словом, на сотрудниц музея Саша произвел впечатление немного чокнутого.

За ним несколько раз заходил чернобородый Толя, он в бригаде художников за младшего, подай-принеси. На нем все покупки. Черный Толя уже как свой во всех путятинских продовольственных магазинах. Универмаг не посещает. На промтовары у бородачей, как видно, денег нет. Они вообще живут экономно, не пьют, даже не ходят обедать в ресторан, черный Толя варит обед на электрической плитке. Он сам об этом рассказывал. Толя парень вежливый, всегда здоровается, где бы ни встретился, только взял себе привычку и в булочной, и в молочном, и в овощном брать все без очереди. Но этим и местные мужчины отличаются, не только москвичи.

— Работая в музее, художник уносил копию каждый раз с собой или оставлял? — интересовался Фомин.

— Он ее в угол ставил и завешивал тряпкой. Только один раз было — унес. Он в тот день очень злился, прямо перекосило всего.

Фомин установил, что, закончив работу над копией, рыжий Саша больше в музее не появлялся. Он теперь вместе с теми двумя что-то малюет в кафе. Там стена сплошь стеклянная, с улицы все видно. Как-то у художников видели Таньку, сестру Володи Киселева. Сотрудницы музея обсудили этот факт между собой и решили, что хотя б и сплетня, а старшему брату знать надо, ведь он у Таньки и за отца, и за мать. О чем Володя с ней после говорил, в музее не спрашивали, но Танька больше в кафе не бегает. И слава богу. Ничему хорошему ее бородачи не научат.

Владелец синего «Москвича» произвел в музее впечатление интеллигентного человека. Приезжие обычно осматривают только зал Пушкова, что является для музея обидой. А этот обстоятельно прошел по всем залам, интересовался и природными богатствами, и историей Путятинской мануфактуры, и знаменитой стачкой. Поспорив, женщины установили, что владелец синего «Москвича» побывал в музее не один раз, а два. Номер машины женщины не запомнили.

Закончив опрос сотрудников, Фомин пошел звонить по телефону своему начальству. Дело о краже из музея оказалось не пустяковым.

Кабинет хозяина Путятинской мануфактуры и рядом комната для конторщиков были расположены таким образом, чтобы мануфактурный дух не проникал в апартаменты. Пройдя двором и поднявшись по лестнице, Фомин по застекленной галерее добрался до кабинета. Здесь все сохранилось в том виде, в каком оставил свое святилище сбежавший за границу Кубрин. Кожаные кресла, кожаный диван, книжные шкафы с резными колонками, письменный стол с львиными мордами на дверцах. Сыщик-эрудит определил бы в убранстве кабинета стиль, который в России предшествовал вторжению деловой мебели шведского производства. Но Фомин, как правильно заметил его бывший одноклассник, не был еще эрудитом. Читать он не любил с детства, поэтому его не интересовали книжные шкафы, сквозь зеркальные стекла которых просвечивало золотое тиснение на корешках.

Поговорив со своим начальством, Фомин подумал немного и позвонил в приемную председателя горсовета.

Секретарша председателя бойко ответила, что товарищ Колосков действительно принимал сегодня утром вдову художника Пушкова. Именно с ней он и укатил неожиданно на родину Пушкова, в деревню Нелюшку. Вряд ли он сможет обернуться с такой поездкой до конца рабочего дня, хотя туда теперь хорошая дорога, асфальт. А между тем ему все время звонят, у него сегодня по плану два важных совещания, и никто не может понять, что с ним случилось.

— Может быть, его упросила вдова Пушкова? — осторожно осведомился Фомин. Он догадывался, что поездка в Нелюшку придумана Ольгой Порфирьевной. Ловкая особа, ничего не скажешь.

— Да нет, что вы! — затараторила секретарша. — Вера Брониславовна приходила к нам совсем по другому вопросу. Она возражает против использования копии с картины покойного мужа для оформления кафе. Ни в коем случае! Товарищ Колосков при ней вызвал к себе отдел торговли и отдел культуры.

— Ну, и что же решили? — вопрос был для Фомина не праздный: он собирался прямиком из музея направиться к троим бородачам.

— Решили категорически запретить художникам использовать эту картину.

— Круто берете, — проворчал Фомин. — С юристом советовались? Договор с художниками смотрели?

Секретарша рассмеялась:

— Ой, да мне-то откуда знать! Меня в кабинет не приглашали. Я только знаю, что наши все ушли, а товарищ Колосков еще беседовал с Верой Брониславовной и велел его ни с кем по телефону не соединять. Потом выходит и говорит мне, чтобы я звонила в музей Ольге Порфирьевне, пускай она через пять минут спускается на крыльцо и пускай оденется потеплее, потому что ехать далеко, в Нелюшку. Ну, я и позвонила Ольге Порфирьевне.

— А она что?

— Она очень удивилась и обрадовалась. Говорит, мигом буду готова.

«Еще бы не обрадоваться», — подумал Фомин. Он пришел к окончательному убеждению, что Ольга Порфирьевна не промах.

Секретарша продолжала тараторить:

— Только я дозвонилась в музей, выходит Вера Брониславовна, очень расстроенная. Ах, говорит, как жаль! Оказывается, у нее сегодня вечером беседа в музее, а товарищ Колосков буквально с ножом к горлу — поедем и поедем в Нелюшку. Он хочет ей школу показать, там ребята устроили музей Пушкова, шефствуют над могилами его родителей. У Веры Брониславовны такой характер добрый! Она всем уступает. Муж у нее знаменитый, а она ну до того простая!

После того как Фомин положил трубку, у него еще долго звенело в правом ухе.

Он вышел из кабинета и спустился во двор, мощенный отборным крупным булыжником. В глубине двора стояли каменные конюшни, их воротца были заперты висячими замками дореволюционного качества. Внушительная лестница вела в глубокий подвал. Фомин увидел, что дверь внизу, окованная железными полосами, тоже заперта на замок. Подвалом здесь, как видно, не пользовались — каменные ступени поросли нежной травкой, на одной из ступеней поднялось деревце.

Со двора в дом вела низкая дверца. Днем она не запиралась, а при закрытии музея Ольга Порфирьевна и реже Киселев самолично проверяли старинный тяжелый засов. Это, конечно, свидетельствовало о требовательности и любви к порядку, но в смысле охраны больших государственных ценностей было абсолютным безобразием. Чего там говорить — прошляпили картину! Теперь ищи-свищи, не поймаешь. А портрет девушки в турецкой шали спокойненько появится на каком-нибудь зарубежном аукционе как законная собственность русских эмигрантов Кубриных.

В скверном настроении Фомин прошел через вестибюль к парадным дверям особняка. Киселев, конечно, сидит у себя в швейцарской, но заглядывать на прощанье к бывшему однокласснику не хотелось. Володька еще в школе был, что называется, с приветом.

Вахтерша отомкнула парадные двери. Фомин вышел на высокое каменное крыльцо с перилами каслинского литья, с витыми чугунными столбиками, поддерживающими вычурный козырек. Прямо против крыльца, на проезжей части, Фомин увидел синий «Москвич» с московским номером. Не его ли владелец поднимается по ступенькам музея навстречу Фомину? Интеллигентная внешность, мерзкая рыжая кепчонка — приметы сходились! Фомин остановился, и тотчас же встречный застыл, словно перед ним внезапно возникло препятствие.

— Санитарный день! — Владелец синего «Москвича» озадаченно сдвинул кепчонку на затылок, обнажив лысое темя. — Что за дурацкие шутки! — Он поглядел на Фомина, призывая повозмущаться за компанию. — Вы не знаете, что у них там стряслось?

— Стряслось? — простодушно переспросил Фомин. — А почему что-то должно обязательно стрястись? Санитарный день, вот и все.

— Санитарный день бывает по графику в конце месяца! — безапелляционно возразил человек в рыжей кепчонке. — Вам-то они объяснили, что у них стряслось?

— Мне? — Надо было что-то придумать, ведь этот тип видел, как Фомин вышел из дверей музея. — Мне они ничего не сказали, да я и не интересовался. Я даже табличку «Санитарный день» не заметил. Я сюда к приятелю забегал. — Фомину стало жарко от собственной длинной речи. И чего оправдывался? Буркнул бы невнятно, и все.

Выдумка насчет приятеля чуть не обернулась Фомину боком.

— У меня к вам просьба, — прицепился этот тип. — Ваш приятель не мог бы в виде исключения пропустить меня сегодня в музей?

Фомин сделал каменное лицо.

— Не выйдет. Тут у них строго. Я и просить не стану. Парень хороший, но все равно откажет.

— Обидно! — Тип натянул кепчонку на глаза. — Хотелось еще разок повидаться.

— Уезжаете от нас? — Фомин продолжал изображать простодушного путятинца. — Что за народ нынче пошел! Все куда-то спешат. А то пожили бы у нас. Или не нравится наш город?

— Нравится! Славный городок! — Тип отвечал в тон Фомину. — Но я уж тут не первый день. Пора и честь знать, как говорится у радушных хозяев.

Тип повернулся и пошел к своей машине. Открыл ключом дверцу, нажал внутри какую-то секретную кнопку и обернулся к Фомину:

— Товарищ, вам в какую сторону? Если в сторону базара, я могу подвезти.

— Вот спасибочки! — Фомин мигом был у машины. — Мне на Пушкинскую, за квартал не доезжая базара.

— Вот и прекрасно. Садитесь. Впереди, рядом со мной. Говорят, это в машине самое опасное место, но ведь мы едем недалеко, авось обойдемся без происшествий.

Пристегивая ремни, Фомин незаметно оглядел салон. Не видать никаких псевдомедвежьих шкур, кошек с горящими глазами, растопыренной пятерни на заднем стекле, не болтается куколка-талисман. Просто и строго. На таком фоне рыжая замшевая кепчонка выглядела как что-то неподходящее, чужое, от другой машины.

— Вас удивляет мой головной убор? — насмешливо осведомился владелец синего «Москвича». Он явно наблюдал за Фоминым. — Не удивляйтесь, это мой талисман. Когда я в этой кепке, ничего не случается.

Судя по тому, как этот тип вел машину, ему был необходим талисман самой внушительной силы. Однако и везучая кепчонка водителю не помогла. На углу Пушкинской синий «Москвич» был встречен истошным милицейским свистком. Тип тут же сел на тормоза. Фомину представилась возможность услышать тот жуткий скрежет, который вынудил Ольгу Порфирьевну распахнуть двери на балкон.

— Кто же так тормозит! — заорал Фомин.

— Еще ничего, обошлось, — бодро ответил тип. — А могло и занести. У меня правый тормоз сильнее левого.

Не спеша подошел инспектор ГАИ, откозырнул, представился.

— Ваши права.

Владелец «Москвича», выбравшись из машины, удрученно охлопывал карманы.

— Сейчас, сейчас… Куда они подевались? Наверное, на заправке выронил… Нет, вот они, пожалуйста. Разве я допустил нарушение?

Инспектор развернул водительские права.

— Вы, Спартак Тимофеевич, поехали на знак, запрещающий движение всех транспортных средств, кроме… Помните правила?

— Исключение составляет общественный транспорт, движущийся по своему маршруту.

— Знаете, а нарушаете, — отечески укорил инспектор. — Вы и у себя в Москве с правилами не считаетесь? Или там нельзя, а в Путятине можно?

— Капитан! — заюлил тип, подхалимски завышая чин инспектора. — Но ведь тут нет никакого знака. Вот и товарищ со мной ехал, он местный, а тоже никакого знака не видел.

— Не видели? — Инспектор призадумался. — Тогда прогуляйтесь назад полквартала и посмотрите.

— Охотно прогуляюсь! — вскричал тип и обернулся к Фомину: — Вы, товарищ, не вылезайте, я сейчас!

Инспект