/ / Language: Русский / Genre:det_history / Series: Королевский детектив

Ученик дьявола

Эдвард Марстон

Лондон в объятиях зимней стужи, и труппа «Уэстфилдские комедианты» сидит без работы. Актеры с радостью принимают приглашение выступить в графстве Эссекс, несмотря на то, что им ставят два условия: они должны показать новый спектакль и принять в труппу нового ученика Дэйви Страттона.

Эдвард Марстон

«Ученик дьявола»

Посвящается моей любимой дочери Елене, верному псу Мильтону и удивительному коту по кличке Сумасшедший Макс

Ведьма — та, что, призвав на помощь дьявола или же посредством дьявольского искусства, приносит вред или исцеляет, находит скрытые вещи или предсказывает будущее. Дела сии она творит по наущению дьявола, дабы опутать и обречь на вечные муки человеческие души. Колдуны, заклинатели и волшебники всяческого рода также сим богомерзким деяниям предаются.

Джордж Джиффард. Трактат о происках бесов через ведьм и колдунов (1587)

Глава 1

Николас Брейсвелл увидел труп, едва отойдя от дома на пятьдесят ярдов. В проулке у стены лежал старик, свернувшись калачиком в последней попытке согреться. Тело несчастного было покрыто инеем и забрызгано грязью. Нельзя сказать, что Николаса потрясло это зрелище — ему и прежде доводилось видеть смерть, — однако, в очередной разубедившись в ее избирательной жестокости, он не смог сдержать вздох сочувствия. На этот раз жертвой стал беззащитный нищий старик, бездомный, одинокий, чьим единственным богатством было жалкое тряпье, не сумевшее защитить владельца от холода. Склонившись над покойным, Николас с удивлением заметил на изможденном лице улыбку, словно бедолага с радостью расстался с жизнью. Этой застывшей беззубой улыбкой мертвец будто прощался с миром, полным страданий. Николас закрыл покойнику глаза и молча вознес молитву за упокой его души.

В Лондоне случались холодные зимы, но эта выдалась особенно суровой, словно сама природа решила мстить людям за свою же бесхарактерность. После жаркого лета и мягкой осени город атаковали туманы, ветер, ливни, снег и стужа. На Рождество разбушевалась пурга. Новый год одарил горожан градом. В Сочельник поднялся и завыл шквальный ветер. Темза замерзла. Поначалу народ, пришедший на Зимнюю ярмарку, порадовался разнообразию, но радость была недолгой: коварный лед то и дело трескался, люди проваливались в холодную воду. Кто-то отделался обморожениями, а кто-то и утонул. Погода не знала жалости. Мороз, лютый и беспощадный, сеял повсюду смерть.

Николас двинулся в путь. Он понимал, что труп нищего с застывшей улыбкой — не последний, будут и другие на улицах Бэнксайда.

Стражников Николас встретил в «Черной лошади». Они пили эль, подсев поближе к очагу, и ворчали, что честным людям в такую стужу пристало сидеть дома, а не мерзнуть на улице. В трактире, пристанище проституток и прочего сброда, было темно и сыро. Презрев свои обязанности, стражники пили с теми, кого должны были арестовывать, если что.

Николас рассказал о мертвеце, однако сочувствия не встретил. Напротив, высокий стражник с клочковатой бородой выглядел раздосадованным.

— Что, еще один? — недовольно проговорил он, потирая озябшие руки. — Отчего эти старые дураки мрут у нас? Других приходов, что ли, мало? Уже третий за эту неделю.

— О нем надо позаботиться, — произнес Николас.

— О нас тоже, мистер.

— Да и вообще, — усмехнулся второй стражник, — он сейчас там, где гораздо теплее, чем здесь.

Николас не отступал:

— Если бы вы меньше думали о себе и больше о других, может, и удалось бы кого-нибудь спасти. Проявите хоть каплю уважения к покойному. Где лежит тело — вы слышали. Сделайте так, чтобы его убрали.

— Тебе-то какое до него дело?

— Я здесь живу.

— Ну и мы живем.

— Тогда будьте хорошими соседями.

Развернувшись на каблуках, Николас решительно пересек вонючий трактир и вышел на морозный воздух. В лицо ударил порыв ледяного ветра, и Николас поплотнее надвинул шляпу и закутался в плащ. Главное, двигаться быстро, тогда холод не страшен. Он быстро направился к мосту: лучше уж пройти по нему, чем трястись от холода в лодке. Добравшись до угла, Николас остановился и оглянулся. Из «Черной лошади» нехотя выходили пристыженные стражники. Потоптавшись у входа, они медленно двинулись к переулку, где лежал труп нищего. Николас, удовлетворенный, пошел дальше.

На Лондонском мосту вовсю кипела жизнь. С обеих сторон вдоль мостовой теснились домишки и лавочки, едва позволяя повозкам и телегам разъехаться. Николас пробирался сквозь толпу, то и дело уворачиваясь от лошадей и подвод. Из головы его никак не шел замерзший насмерть нищий из Бэнксайда. Николаса мучило чувство вины: он-то всю ночь проспал в теплой постели, пока несчастный умирал от стужи… Эта смерть напомнила ему судьбу еще нескольких людей: его любимая труппа «Уэстфилдские комедианты» также оказалась жертвой нынешних холодов. Мороз прогнал актеров со двора трактира, где они обычно давали представления, силы медленно оставляли их, впереди маячила безработица. Скоро у комедиантов достанет воли лишь опуститься на землю, как этот нищий, и, повернувшись лицом к стене, тихо отойти в небытие.

У «Уэстфилдских комедиантов» бывали темные времена. Чума и пожары гнали актеров из города, а в его стенах им грозил Тайный совет и пуританский суд. Конкуренты делали все от них зависящее, чтобы задушить труппу. Николас был лишь наемным суфлером и деньги в труппу не вкладывал, но каждый раз возглавлял борьбу с притеснителями и обидчиками, угрожавшими благополучию «Уэстфилдских комедиантов». Однако он был не властен над капризами английской погоды. Если морозы не отступят, актеров ждет голодная смерть и братская могила. От тоски у Николаса перехватило дыхание. Стиснув зубы, он пошел быстрее.

На противоположной стороне моста царила еще большая толчея. На Грейсчёч-стрит бойко шла торговля. Десятки запахов, перебивая друг друга, били в ноздри. Стоял невыносимый гам, орали лавочники и покупатели, ржали кони, собаки лаяли, рычали, визжали, лишь мусорщики да карманники работали в молчании. Николас двинулся вперед сквозь толпу. Только войдя в ворота «Головы королевы», он вздохнул с облегчением, оставив позади безумие и неистовство улицы. Однако облегчение быстро сменилось печалью.

Двор трактира, где некогда «Уэстфилдские комедианты» давали лучшие свои представления, пустовал, холодный, позаброшенный и забытый. Брусчатка тускло поблескивала льдом замерзших луж. Конюшни стояли опустевшими, на балконах — ни души, на крышах искрился иней. Николас не мог поверить, что стоит на том же самом месте, где некогда возвышалась сцена, звучали строки великих драм и прекрасная музыка… Неужели некогда на этих пустых балконах рукоплескали зрители, а вон там, на почетном месте, довольно улыбался покровитель их труппы лорд Уэстфилд?..

Однако кое-что в «Голове королевы» осталось неизменным: владелец трактира Александр Марвуд как был ничтожеством и подлецом, так и остался. Стоило суфлеру войти в трактир, как хозяин тут же выскочил ему навстречу.

— Эта погода меня вконец разорит, — начал он жалостливо.

— Нам всем от нее крепко достается, — устало ответил Николас.

— Но мне-то крепче всех, мистер Брейсвелл! Из-за этой чертовой холодины путников совсем не стало, комнаты пустуют. Кто ко мне теперь ходит? Всякий сброд! — Марвуд обвел рукой зал. — Полюбуйтесь — ни одного джентльмена! Во всем доме ни единого тугого кошеля. Одни скупердяи. Купят кружечку эля и сидят себе весь день у огня. А мне какая от этого выгода? Сейчас знаете какие цены на дрова?

Николас, еще немного послушав стенания хозяина, оборвал его:

— Мистер Фаэторн назначил мне здесь встречу. Как к нему пройти?

— Дайте я сначала расскажу, как меня притесняют…

— Потом, — твердо сказал Николас. — Мистер Фаэторн не любит, когда его заставляют ждать.

Марвуд, расстроенный потерей благодарного слушателя, громко шмыгнул носом и объяснил, как найти комнату. Поблагодарив, Николас поднялся по хлипкой лестнице и пошел по коридору, пол которого был истерт шарканьем сотен ног. Впрочем, Марвуд мог ничего и не объяснять: голос, глубокий, выразительный, послышавшийся из-за двери в конце коридора, мог принадлежать только Лоуренсу Фаэторну.

— Идиот! Нет, нет, нет и еще раз нет! Я говорил совсем другое!

Глава труппы, в тоске по сцене, вымещал расстроенные чувства на своем извечном сопернике — Барнаби Джилле. Николас, постучавшись, вошел в комнату. Его взгляду предстала знакомая картина. Фаэторн стоял посреди комнаты, отчаянно жестикулируя. Джилл, презрительно отвернувшись, сидел верхом на стуле, а Эдмунд Худ, то и дело всплескивая руками, метался между спорщиками, напоминая голубя мира с подрезанными крыльями. Появление Николаса положило препирательству конец. Худ бросился через комнату и заключил друга в объятия.

— Ник! — воскликнул он. — Слава богу, ты пришел. Лоуренс и Барнаби вот-вот вцепятся друг другу в глотки. Если мы их не остановим, прольется кровь.

— Вздор! — Фаэторн сдержанно усмехнулся. — Мы с Барнаби слегка разошлись во взглядах — только и всего. Я лишь пытался объяснить, что все его доводы — сущая глупость.

— Она меркнет в сравнении с той нелепицей, которую ты несешь, — пробурчал Джилл.

— Ник, родное сердце, — прикрыв дверь, Фаэторн заботливо провел суфлера в комнату, — давай заходи, располагайся. У меня есть новости, которые помогут тебе согреться.

Скинув плащ, Николас расположился в уголке и окинул взглядом компаньонов. Фаэторн, управляющий и главный актер труппы, щеголял в облегающем итальянском камзоле: его борода была аккуратно расчесана. Джилл, все еще погруженный в мрачные думы, кутался в отделанный мехом плащ. Клоун от Бога, на сцене он преображался до неузнаваемости, но стоило Джиллу сойти с подмостков, как к нему возвращались его всегдашние угрюмость и упрямство, которые только усугубляла отчаянная вражда с Фаэторном. Эдмунд Худ был постоянным автором труппы. Бледный, худой, скромный, этот человек нередко обнаруживал себя зажатым между двумя жерновами — Фаэторном и Джиллом. Комната не отапливалась, поэтому на головах всех троих мужчин красовались шляпы.

— Итак, Ник, — с серьезным видом начал Фаэторн, — зима уже сделала все, чтобы поставить на нашем деле крест. Из-за холода, снега и льда мы не можем выступать в трактире, но не можем и уехать — дороги не позволяют. До недавнего времени нам оставалось только сидеть сложа руки, дрожать от стужи и молить Бога о снисхождении. И Господь, — просияв, продолжил он, — услышал наши молитвы!

— Не согласен! — вставил Джилл.

— Пусть Ник скажет свое слово, — нетерпеливо продолжил Фаэторн. — Наш уважаемый покровитель, лорд Уэстфилд, сделал нам одно предложение. Сущая манна небесная.

— Манна, как же! — снова фыркнул Джилл. — Не манна, а снег, что повалит из туч и засыплет нас по пояс.

— Если ты перебьешь меня еще раз, Барнаби, я вобью тебя в этот снег по самую твою дурацкую шляпу!

— Так что же это за предложение? — вступил Николас, стремясь удержать компаньонов от новой перебранки. — Лорд Уэстфилд вряд ли предложит плохое.

— Это уж точно, Ник. В двух словах, дело вот какое. Нас пригласили в Сильвемер, где проживает сэр Майкл Гринлиф. За десять дней, дабы развлечь сэра Майкла и его гостей, мы должны выступить с шестью пьесами. Платят немало, нас ждут с распростертыми объятиями. Чего еще желать?

— На первый взгляд, почти ничего, — протянул Николас. — А где это — Сильвемер?

— В Эссексе. Один день верхом.

— Что ж, тогда это воистину чудесная новость.

— Когда мне сказали, я и сам запрыгал от восторга.

Николас с интересом посмотрел на остальных:

— Неужели вам есть что возразить?

— Ты еще условий не знаешь, — кисло сказал Джилл.

— Условий?

— Именно, Ник, — кивнул Худ. — Двух. Давай, скажи ему, Лоуренс.

— Ну, не то чтобы это условия… скорее так, пустячные просьбы, — небрежно начал Фаэторн. — Во-первых, одна из пьес должна быть новой — и тут заказчика не упрекнешь, что он придирается. Сэр Майкл платит щедро и, разумеется, рассчитывает получить самое лучшее. Ему хочется представить гостям свежий шедевр.

— И кто же напишет этот шедевр? — спросил Худ.

— Ну кто же, кроме тебя, Эдмунд?

— Это невозможно! У меня просто не хватит времени, чтобы написать новую пьесу!

— Так переделай старую, поменяй название — делов-то.

— Но, Лоуренс, это же подлость! Я на такое жульничество не пойду.

— Слушай, театр сам по себе одно сплошное жульничество. Мы играем на чувствах зрителей — наших жертв. Да и откуда сэр Майкл Гринлиф узнает, что новая пьеса — приукрашенное старье?

— Он-то, может, и не узнает, — продолжал возмущаться Худ, — но я-то знаю правду! Меня тошнит от одной мысли о такой низости. Подумай о нашей репутации — что с ней станет, если откроется правда? Ты, кажется, говорил, что, возможно, приедет сам лорд Уэстфилд? Он нас в два счета раскусит! И неважно, что он вечно пьян. Он всегда помнит, какие пьесы видел, а какие нет. Как старье ни переделывай, он сразу заметит обман. Нет, Лоуренс, остается отказаться. Нас ждут в Сильвемере в конце месяца — из чего мне стряпать пьесу? Из воздуха?

— Эдмунд, я очень хорошо тебя понимаю, — вмешался Николас, — лучшие пьесы в нашем репертуаре вышли из-под твоего пера… но сейчас имеет смысл подумать и о других возможностях. Нас может спасти другой автор.

— Ник, две недели! Кто возьмется написать пьесу в такие сроки?

— Наверное, никто, но я-то говорю о пьесе, что уже написана, но не поставлена… «Ведьма из Рочестера».

— Силы небесные, да ты попал в точку! — воскликнул Фаэторн, хлопнув себя по коленке. — Я совсем о ней забыл. Да, в пьесе немало огрехов, но у нее большое будущее. Вот поэтому, Ник, я и дал тебе ее почитать.

Джилл взорвался:

— Ты показываешь пьесу суфлеру раньше меня?! Лоуренс, такие вещи не прощают. Николас работает за кулисами. Я, слышишь, я вдыхаю в пьесу жизнь, я доношу ее со сцены до зрителей. И я ни разу не слышал о «Ведьме из Рочестера»!..

— И я, между прочим, тоже, — вставил Худ.

— Я держал ее от вас в секрете, — признался Лоуренс. — Она должна была стать приятным сюрпризом.

— Да ты и думать о ней забыл, пока Николас тебе не напомнил! — съязвил Джилл. — Вот уж свидетельство всех ее достоинств. Ты смотри, Лоуренс, я с моим талантом не стану разбрасываться на всякую дрянь. Кто автор этого вздора? Небось какой-нибудь законченный болван.

— Эгидиус Пай, — ответил Николас. — И он вовсе не болван.

— Но, во всяком случае, и не поэт. По крайней мере не из известных.

— Это так, — согласился Николас, — но у него есть талант, и он многому научится, когда увидит свое творение на сцене. Мистер Пай — адвокат, человек образованный и остроумный. Одну его пьесу уже ставили, и он получил заказ написать другую. Он не новичок, однако его талант еще нужно пестовать. Эгидиус нуждается в поддержке.

— Да, — кивнул Фаэторн. — «Ведьма из Рочестера» — вещь воистину волшебная, она поможет нам покорить зрителей. И потом — даже если текст несовершенен, гораздо проще доработать то, что уже имеется под рукой, чем сочинять новое. К тому же Паю не повредит совет истинного мастера.

— Если он на это согласится, — усмехнулся Худ. — Некоторые авторы приходят в ярость от одной мысли, что их кто-то будет править.

— Эгидиус Пай не такой. Он сделает то, что ему скажут, — заверил Лоуренс.

— Тогда для начала надо предложить ему поменять название, — сказал Николас. — Выступать нам в Сильвемере, поэтому имеет смысл переселить ведьму из Кента в Эссекс. В этом графстве к колдовству относятся проще. Заменим пару букв, и вот у пьесы мистера Пая новое название: «Ведьма из Колчестера».

— Мне это нравится! — хлопнул в ладоши Фаэторн. — Итак, друзья, с одним условием мы разобрались…

— Но остается второе, — вступил Джилл, — и выполнить его куда сложнее…

— Сэр Майкл Гринлиф просит, — объяснил Фаэторн Николасу, — чтобы мы взяли в труппу нового ученика.

— Безумие! — покачал головой Джилл.

— У нас и так довольно едоков, — подхватил Худ.

— Ничего, возьмем еще одного. Беру ответственность на себя, — уговаривал Фаэторн. — Нам счастливо живется под одной крышей, Марджери кухарит славно, так что голод не грозит. Я считаю, надо обдумать предложение.

— И кого предлагают в ученики? — поинтересовался Николас.

— Мальчика зовут Дэйви Страттон.

— Что о нем известно?

— Ему одиннадцать лет, и он страстно хочет стать актером. Дэйви — сын богатого купца Джерома Страттона, друга сэра Майкла. Лорд Уэстфилд дал мне понять, что если мы примем в труппу мальчика, то окажем сэру Майклу большую услугу.

— А если не примем? — с вызовом спросил Джилл.

— Ты же прекрасно понимаешь, — махнул рукой Худ. — Либо мы берем мальчишку в труппу, либо держимся от Эссекса подальше. За право выступать полторы недели нам до скончания дней сажают на шею этого пацана. Чудовищное предложение. Надо отказываться.

— Мы можем позволить себе еще одного ученика, — настаивал Фаэторн.

— А как же остальные мальчишки, с которыми уже заключили договор? Они и так сидят без дела. Гнать этого Дэйви Страттона в шею. На черта он нам нужен?

— Погодите, — задумчиво произнес Николас. — Может, предложение и неожиданное, зато своевременное. Джон Таллис уже давно не справляется с женскими ролями. Черты лица огрубели, голос стал ломаться… Теперь Джон больше подходит на роли бабушек и нянек, а нам нужен актер с голосом помоложе. Я уж было понадеялся на Филиппа Робинсона, но, увы, он предпочел нам Королевский хор. Может, оно и к лучшему, и Дэйв Страттон будет хорошо смотреться на его месте?

— Мы можем обойтись и без нового ученика, — настаивал Худ.

— Обойтись? Когда за него дают работу? — взмолился Фаэторн. — Только подумайте: целых десять дней в особняке! Представьте, сколько нам заплатят! А сколько у нас появится новых знакомых, связей! Джером Страттон — богатый купец, и он хочет, чтобы его сын играл в нашей труппе. Да вы представляете, сколько мы сможем на этом заработать?!

— Только если мальчик талантлив, — вставил Худ.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, Эдмунд. Не надоело вам бездельничать? Вот только что Ник говорил о королевском хоре. Разве тебе не досадно, что мальчишки в Блэкфраерсе выступают каждый день, а мы сидим здесь сложа руки? Театры под крышами процветают, а такие, как мы, остались без работы по милости природы! Так не заняться ли нам делом? Нам сделали предложение — надо хвататься за него обеими руками! Сейчас нас зовет сэр Майкл Гринлиф — а вдруг среди его гостей найдется человек, который в другое время тоже нас куда-нибудь пригласит?

Джилл все еще сомневался:

— Да, но что делать с мальчиком, которого нам навязывают…

— Выход очень простой, — решился Николас. — Надо встретиться с Джеромом Страттоном и хорошенько его расспросить. Поглядим на его сына — может, он прирожденный актер. А если мальчик не подойдет, мы вежливо откажемся.

— А если выясниться, что он талантлив, — просиял Фаэторн, — мы примем его в труппу и будем брать с его отца деньги на содержание! Это самый мудрый совет, который я от тебя слышал, Ник. Я как чувствовал, что не зря тебя позвал. Ну так как, решено? — Он окинул взглядом товарищей. — Устроим Дэйви Страттону экзамен?

— Зря вы меня не слушаете, — вздохнул Джилл.

— Да брось, Барнаби, — подмигнул Фаэторн. — Я-то думал, ты первый согласишься взять мальчонку в труппу. С детворой ты проводишь времени куда больше, чем все мы. Может быть, юный Дэйви окажется бездарем, но он наверняка в сто раз милее Джона Таллиса…

Фаэторн рассмеялся своей шутке, а Джилл погрузился в обиженное молчание.

В общем, все были рады предстоящему выступлению в особняке в Эссексе. Их ждет стол, кров и благодарная публика. Николасу не терпелось поскорее поделиться новостями с друзьями — другими актерами труппы.

— Благодарю вас, джентльмены, — произнес Фаэторн, поднимаясь со стула. — А теперь кликнем-ка этого мерзавца, хозяина. Пусть принесет бутылку мадеры, нам есть что отпраздновать… Поглядите, друзья, — Фаэторн кивнул на окно, в которое проник солнечный луч, — наконец-то погода меняется. Солнце пробилось сквозь тучи, чтобы благословить наше начинание, — это знак!

— Угу, — буркнул Джилл, — самый дурной из всех возможных.

Но никто не расслышал этих слов…

Глава 2

— Ну-с, мой мальчик, — самодовольно улыбнулся Джером Страттон, — как тебе?

— Очень мило, отец, — отозвался Дэйви.

— Мило? Мило, говоришь? — Джером был возмущен. — И это все? Королевская биржа — одна из главных достопримечательностей Лондона, а ты — «мило». Присмотрись, Дэйви. Прислушайся. Слышишь гул? Это заключаются тысячи контрактов. Мы в самом сердце города, здесь покупают, продают, сколачивают состояния и теряют все до гроша. Отсюда ведут свой род целые торговые династии. Для таких купцов, как я. Королевская биржа — дом родной.

— Да, отец.

— Вот я зачем и привел тебя сюда. Чтобы ты увидел все ее величие.

— Да, она очень… большая.

— Милая? Большая? Не шибко же ты балуешь ее эпитетами. Королевская биржа — настоящее чудо света. Я был чуть старше тебя, когда тридцать с лишним лет назад сэр Томас Грешем заложил в ее основание первый кирпич. Видишь вон того кузнечика на самом верху колокольни? Это эмблема с герба Грешема. Чтобы мы помнили о сэре Томасе.

— Да, отец.

Вокруг них сновали купцы и банкиры, головы которых были заняты чем угодно, но только не воспоминаниями о покойном основателе Королевской биржи. Они с жаром обсуждали условия и детали контрактов, размышляли о вложениях, ходатайствовали о займах, обменивались слухами. Все было точно так же, как и дома. Джером Страттон часами говорил с дельцами на понятном только им языке, а на Дэйви, сидевшего в этой же комнате, обращали внимания не больше, чем на мебель. Мальчику трудно было полюбить торговлю, которой отец посвятил всю свою жизнь. Королевская биржа подавляла своим размахом, и Дэйви чувствовал себя все неуютнее.

— Большую часть материалов привезли из-за границы, — Страттон вернулся к прерванной лекции, — шифер — из Дорта, панели и стекло — из Амстердама. Источником вдохновения для архитектора служили работы итальянских мастеров. Так что, считай, биржу строили всем миром. И это правильно: великому городу — великая биржа! — Он улыбнулся и, поддразнивая сына, спросил: — А может, ты думаешь, что Лондон тоже всего-навсего «милый» и «очень большой»?

— Мне здесь немножко страшно. Здесь столько народу…

— Скоро привыкнешь, сынок. Если осядешь здесь, — добавил он, кинув на мальчика быстрый взгляд. — Ты ведь хочешь сюда переехать?

— Наверное, — неуверенно протянул Дэйви.

— Здесь ты сможешь многого добиться.

На самом деле Страттон в этом сильно сомневался. Они уже сошлись на том, что будущее мальчика лежит вдали от коммерции, — Дэйви не испытывал к ней ни малейшего интереса. Мальчик, с тонкими чертами лица и хрупким телосложением, казался младше своих лет и, судя по внешности, был абсолютно не приспособлен к жестокому миру, в котором так свободно чувствовал себя его отец. Рядом с Джеромом, уверенным, полным жизни здоровяком, его сын казался низкорослым замкнутым худышкой. Вместе с тем Дэйви был не лишен некоторой внутренней твердости, и глаза его едва заметно светились решимостью.

— Мне холодно, — пожаловался мальчик. — У меня зуб на зуб не попадает.

Страттон обнял сына за плечи:

— Тогда чего же мы стоим? Надо больше двигаться. Давай-ка прогуляемся по лавкам. Бьюсь об заклад, что в одной из них у тебя проснется любопытство.

Дэйви покорно поплелся за отцом к лестнице. Пробираясь сквозь толпу, Джером Страттон то и дело обменивался с кем-нибудь рукопожатием, улыбкой. Здесь он чувствовал себя как рыба в воде. На его круглом красном лице застыла профессиональная маска радушия, хотя на самом деле он был несколько разочарован: он так мечтал, как покажет сыну биржу. Джером рассчитывал, что Дэйви будет очарован Лондоном, но вместо этого сын выглядел замкнутым и подавленным.

— Надеюсь, ты не передумал, — произнес Джером.

— О чем, отец?

— О том, ради чего мы сюда приехали.

— Нет, отец.

— Уверен?

— Да, отец.

Вялый тон и короткие ответы не рассеяли гнетущих Страттона сомнений. Добравшись до верхнего этажа, они пошли вдоль прилавков, на которых галантерейщики, аптекари, ювелиры и торговцы книгами выставили на всеобщее обозрение свои товары. Однако даже доспехи, тускло поблескивавшие в оружейной лавке, Дэйви удостоил лишь беглым взглядом.

Обеспокоенный Джером отвел сына в сторону:

— Сынок, тебя что-то тревожит?

— Ничего, отец.

— Ты меня не обманешь. Когда я первый раз приехал в Лондон, я рта не мог закрыть от удивления. Так с разинутым ртом и ходил. Здесь же столько всего интересного! Это был один из самых счастливых дней в моей жизни. А ты за сегодня и бровью не повел. Мы были в соборе Святого Павла, Тауэре, исходили все вдоль и поперек — ни вздоха изумления, ни восхищенной улыбки. Что с тобой? Или, может, ты волнуешься?

— Немного, отец.

— А вот это зря. С чего тебе волноваться? — Джером старался ободрить сына.

— А что, если я провалюсь?

— Даже и не думай! Да, тебе предстоит испытание, но ты его выдержишь с честью. Помни: ты Страттон, а мы отродясь не знали поражений. — Он коснулся руки мальчика и заговорил почти торжественно: — Сегодня ты встретишься с Лоуренсом Фаэторном — самым известным актером Англии. Я сто раз видел самые разные пьесы с его участием — и каждый раз уходил в восхищении. Сегодня тебе будет оказана большая честь.

Дэйви закусил губу:

— Отец, а я ему понравлюсь?

— Ну конечно же, понравишься.

— А если нет?

— Пойми простую вещь: искусство комедианта почти не отличается от того, чем занимаюсь я. Посмотри на меня. Как я добился успеха? Я очаровывал людей. Добивался их расположения. Это первый шаг, чтобы заставить их раскошелиться. Вот и тебе надо блеснуть, Дэйви, — убеждал Страттон сына. — Завоюй расположение Лоуренса Фаэторна, и для тебя начнется новая жизнь. Ты ведь хочешь именно этого?

— Думаю, да, отец.

— Тогда докажи! Докажи, что ты достоин носить нашу фамилию. Тебе, сынок, предоставляется отличная возможность. Хватай ее обеими руками и не выпускай. Тогда я смогу тобой гордиться. — Джером помолчал. — Именно об этом мечтала твоя бедная матушка. Помни о ней, Дэйви. Мама очень тебя любила.

Мальчик снова закусил губу и уставился в пол. Ему потребовалась целая минута, чтобы снова собраться. Наконец он поднял взгляд и твердым голосом сказал:

— Отец, я сделаю все, что смогу. Обещаю.

Свернув на Ченсери-Лейн, Николас Брейсвелл пошел быстрее. Едва добравшись до Среднего Темпла,[1] он тут же вспомнил, отчего так не доверяет законникам. Здесь их толпилось великое множество: одни спешили в суд, другие оживленно спорили с коллегами, но от каждого веяло самодовольством и высокомерием, вызывавшими у Николаса омерзение. Ему доводилось иметь дело с адвокатами, поэтому, наученный горьким опытом, Брейсвелл дал себе зарок держаться от них подальше. Однако теперь выхода не было. Немного утешало лишь то, что на этот раз Николас представлял интересы труппы, а не свои собственные.

Николас не был лично знаком с Эгидиусом Паем, но после прочтения пьесы у суфлера сложилось определенное впечатление об этом человеке. Трудно было догадаться, что «Ведьма из Рочестера» написана адвокатом. Пьеса была очень живой, насыщенной событиями и содержала немало сведений о колдовстве, шутки, порой сальные, и противоречивые замечания о человеческой природе. Профессию автора выдавала лишь финальная сцена суда, на взгляд Николаса, изрядно затянутая, даже несмотря на юмор, с которым она была написана. В общем, пьеса заинтриговала Николаса, а теперь произвела впечатление и на Эдмунда Худа. И теперь, когда вопрос о ее постановке был решен, Николаса делегировали в Средний Темпл для переговоров.

Николас был рад своей миссии. Он считал Эгидиуса Пая талантливым писателем, обладателем пытливого ума и тонкого чувства юмора, вдобавок испытывающим здоровую антипатию к юриспруденции, — словом, совершенно не похожим на коллег. Воображение рисовало честного и бесстрашного молодого человека, поборника независимых взглядов, рослого бунтаря. Однако, когда Николас наконец отыскал покои Пая, его ждал изрядный сюрприз…

— Мистер Пай?

— Да, это я.

— Меня зовут Николас Брейсвелл. Я представляю «Уэстфилдских комедиантов». Вы ведь давали читать свою пьесу мистеру Фаэторну?

— Давал, а что такое?

— Вы не могли бы уделить мне немного времени? Я бы хотел ее с вами обсудить.

— Ну конечно же, друг мой, конечно. Проходите, проходите.

Николас вошел в большую, затхлую, заваленную всяким хламом комнату с низким потолком. Повсюду громоздились сваленные в кучи бумаги. Тарелку с объедками едва скрывала брошенная на нее сумка. Под столом приютилась опрокинутая оловянная кружка. Эгидиус Пай выглядел под стать своей комнате. Волосы у адвоката были редкими, в бороде наметилась седина. Двигался он медленно и тяжело, поэтому, хотя ему было лишь под сорок, любой смело дал бы ему все шестьдесят. На черное одеяние спускался белый воротник; от внимания Николаса не ускользнуло, что и то и другое покрывали пятна грязи. Глаза, нос, рот адвоката располагались настолько кучно, что казалось, они сговорились собраться вместе, чтобы в случае опасности вместе дать отпор врагу.

Прикрыв дверь, адвокат указал гостю на кресло у тлеющего очага, который больше дымил, чем грел. Сам адвокат с осторожностью опустился на стул напротив.

— Так, значит, вы член труппы? — с благоговением спросил он.

— Всего лишь суфлер, мистер Пай. Однако мне повезло прочесть «Ведьму из Рочестера». Пьеса великолепна.

— Спасибо! Большое спасибо!.. А как пьеса мистеру Фаэторну? Он разделяет ваше мнение?

— Да, сэр. Именно поэтому он и послал меня к вам.

— Неужто вы хотите сказать, — хрипло зашептал Пай, — что появилась призрачная надежда поставить мою пьесу?

— Надежда отнюдь не призрачная. Есть все основания полагать, что именно так все и произойдет.

— Слава богу!

Эгидиус Пай всплеснул руками, да так и оставил ладони прижатыми друг к другу, словно в молитвенном трепете. Рот его раскрылся, обнажив ряд кривых зубов и большой розовый язык. Казалось невероятным, что этот скучный, неряшливый, бесцветный человек невыразительных лет написал пьесу, буквально искрящуюся юмором и фривольностью.

Теперь, следуя указаниям Фаэторна, нужно было кое о чем предупредить Пая.

— Разумеется, — начал Николас, — имеется ряд определенных условий.

— Все что угодно, добрый сэр. Я на все согласен.

— Хм, несколько странно слышать подобное от адвоката… Нам необходимо заключить договор, и, учитывая вашу профессию, мы ожидали, что вы уделите внимание каждой мелочи.

— Я с радостью и покорностью склоняю голову перед требованиями мистера Фаэторна.

— Но ведь вы автор и имеете по законам кое-какие права.

— Да плевал я на законы! — с неожиданной беззаботностью воскликнул адвокат. — Что они мне дали? Нищету да скуку. Вы видите эти покои, мистер Брейсвелл? Их построил мой отец, который хотел, чтобы его единственный сын выбрал стезю законника. Но только закончились работы, как мой отец, упокой Господь его душу, оставил меня — бедного, бестолкового, не испытывающего ни малейшего желания продолжать семейное дело… Я не люблю его.

— Я так и понял, когда читал вашу пьесу.

— Но так было не всегда, — с печальным видом признался Эгидиус. — Поначалу меня привлекали «Судебные инны»,[2] Когда я, будучи младшим барристером,[3] стал членом Среднего Темпла, я будто вновь поступил в Оксфорд. Работы было много, но как я радовался! Потом меня сделали старшим барристером, а радость новизны постепенно ушла. Теперь, став уже старшиной и олдерменом[4] и получив кое-какую власть, я не могу припомнить, когда я в последний раз получал наслаждение от работы, а не терзался ею… Впрочем, что это я докучаю вам россказнями о своей загубленной жизни…

— Мне, право, очень интересно все то, о чем вы говорите.

— Тогда я вам вот что скажу. Я на дух не переношу адвокатов. Спросите, как я еще не сошел с ума в Среднем Темпле? Меня время от времени спасала компания тех, кто не имел отношения к закону. Таких людей здесь много. Например, сэр Уолтер Роли. Он нередко останавливается здесь, когда приезжает в Лондон. Я даже удостоился чести с ним отобедать. Сэр Френсис Дрейк тоже поддерживает с нами кое-какие связи, хотя видим мы его нечасто.

— Сэр Френсис везде поспевает, — задумчиво улыбнулся Николас.

— Простите, мистер Брейсвелл, но вы говорите так, словно знакомы с ним лично.

— Да, это так. Имел удовольствие путешествовать с ним по свету. Плавание на борту «Золотой лани» стало для меня настоящей школой жизни.

— Расскажите, расскажите! — с жаром попросил адвокат.

— Мистер Пай, давайте в другой раз, ведь я пришел лишь для того, чтобы сообщить вам об изменениях, которые необходимо внести в вашу пьесу, и узнать, согласны ли вы на них. Пока в пьесе слишком много острых углов. С вашего разрешения их можно обойти.

— Ну разумеется! Я буду только рад. Только скажите, что нужно делать.

Николас довольно кивнул, радуясь сговорчивости адвоката.

— Насколько я понимаю, вы уже видели выступления труппы?

— О, много раз. — Пай расплылся в улыбке, вновь выставив на обозрение кривые зубы. — Я провел в «Голове королевы» много часов.

— В таком случае, вы, должно быть, знакомы с работами Эдмунда Худа?

— Источник моего вдохновения!

— Отрадно это слышать, мистер Пай, поскольку он вызвался поработать вместе с вами над пьесой, чтобы выжать из нее все самое лучшее. Вы согласны?

— Согласен?! Это же моя заветная мечта! Лучшего учителя я и представить не могу! Я буду сидеть у него в ногах и благоговейно внимать…

— Учить вас особо нечему. — Николаса немного сбивал с толку пыл адвоката. — Кроме того, время работает против нас. Позвольте мне объяснить.

И Николас вкратце рассказал о приглашении сэра Майкла Гринлифа и о том, что труппа подумывает включить «Ведьму из Рочестера» в свой репертуар. Эгидиус Пай был в полном восторге, а суфлер вздохнул с облегчением. Порой ему доводилось иметь дело с сущими упрямцами, доставлявшими труппе немало хлопот. Иногда авторы и слушать не хотели никаких советов, наотрез отказываясь вносить в свои работы даже ничтожные поправки, а потом дулись, когда пьесы проваливались. Похоже, Пай был не из таких. Однако сговорчивость Эгидиуса требовала проверки.

— Как насчет того, чтобы поменять название? — Николас кинул пробный камень.

— Название?

— Да, мистер Пай. Исходя из того, что нам предстоит выступать в Эссексе, кажется более уместным, если ведьма будет родом, скажем, из Колчестера.

— Почему бы нет? — с готовностью отозвался Пай. — «Ведьма из Колчестера» — ничуть не хуже моего названия. Я согласен. Можете селить ведьму куда угодно, хоть в Портсмут, хоть в Перт, — я возражать не стану. Какая разница, где происходит действие, — суть пьесы от этого не меняется.

— Вот и славно.

Николас принялся объяснять детали договора, который Паю предстояло заключить с труппой, однако адвокат едва его слушал. Преисполненный восторга от перспективы увидеть собственную пьесу в исполнении одной из самых знаменитых трупп, Эгидиус не был склонен вдаваться в подробности. Единственное, чего ему хотелось, — поскорее получить подтверждение того, что поездка в Эссекс состоится.

Чем дольше Николас беседовал с ним, тем больше адвокат ему нравился. Да, Эгидиус оказался совсем не похож на романтического героя, и Николас понимал, что кое-кто из актеров будет насмехаться над ним, однако вместе с тем адвокат обладал многими достоинствами. Он был скромен, умен, готов учиться новому, хорошо разбирался в жизни театра. Эгидиус написал пьесу не для того, чтобы прославиться или заработать, а потому, что ему нравилось сочинять.

Наконец Николас решился задать вопрос, который возник у него еще во время чтения пьесы:

— Скажите, мистер Пай, вы верите в колдовство?

Адвокат сделался похож на епископа, которого вдруг попросили опровергнуть существование Бога. В праведном гневе Эгидиус поцокал языком и покачал головой. Николас кашлянул:

— Похоже, о колдовстве вы знаете немало.

— Знания являются после долгих штудий.

— И вы когда-нибудь видели ведьму?

— Видел.

— Значит, вы полагаете, они существуют?

— Ну конечно же! — воскликнул Пай. — А вы разве нет?

Погруженный в свои мысли, Николас не замечал ледяного ветра по дороге до Шордича. Встреча с Эгидиусом Паем оказалась сущим откровением. Вспоминая их разговор, Николас поймал себя на мысли, что это, пожалуй, первый в его жизни законник, который мог бы стать ему приятелем. Одно было ясно: если «Уэстфилдские комедианты» будут ставить «Ведьму из Колчестера», бедняге-адвокату потребуется друг в труппе. Актеры народ грубый, стесняться в выражениях не станут, а Эгидиус Пай человек обидчивый, ранимый. Когда дело дойдет до репетиций и атмосфера на сцене начнет накаляться, новичку потребуется поддержка и защита. Николас был готов предоставить Паю и то и другое.

Когда он наконец-то добрался до дома на Олд-стрит, все уже были в сборе. Как обычно, Марджери Фаэторн бросилась навстречу суфлеру, расцеловала в обе щеки:

— Николас, ты, я вижу, изголодался и замерз.

— Ничего подобного, — весело ответил он.

— Даже не заглянешь на кухню? А то смотри, отогреешься у огня, червячка заморишь.

— Нет, спасибо.

— Я так погляжу. Анна о тебе славно заботится.

— Что есть, то есть…

Марджери захихикала:

— Знаешь, что ей передай? Когда ты ей надоешь, пусть она пошлет тебя ко мне: я тебя еще больше избалую! — смеялась она, входя вместе с Николасом в гостиную. — Лоуренс велел сразу вести тебя к нему. Гости пришли совсем недавно. Вот что я тебе скажу, Николас, — заявила она, закатывая глаза, — по мне так лучше накормить мальчика, чем его отца. Джером Страттон весь дом обожрет.

И Марджери поспешила на кухню, а Николас, открыв дверь гостиной, тут же увидел Лоуренса Фаэторна, который стоял посреди комнаты и беседовал с гостями, рассевшимися на стульях вокруг него. Широко раскрыв объятия, Лоуренс кинулся к суфлеру:

— Ник, родное сердце! Ты как раз вовремя. Позволь представить тебе мистера Страттона и его сына. Юный Дэйви, это Николас Брейсвелл, — обратился он к мальчику. — Если ты станешь членом труппы, лучше учителя тебе не сыскать. Ты не смотри, что мы подбоченясь вышагиваем по сцене, Ник у нас все равно самый главный. Считай, он опора всей труппы.

Николас поздоровался с двумя незнакомцами, после чего Фаэторн отвел его к окну.

— Ты был в Среднем Темпле? — спросил он шепотом.

— Был.

— И как? Толк есть?

— Более чем.

— Ну что ж, все одно к одному! — И Фаэторн весело повернулся к остальным: — Лично я уверен, что Дэйви окажется для труппы ценной находкой. Я понял это с первого взгляда. Дэйви выглядит идеальным учеником.

— Мой сын именно тот, кто вам нужен, — с жаром заговорил Страттон. — И ни в какую другую труппу я его не отдам — только в «Уэстфилдские комедианты». Коли вы желаете самого лучшего, то и мы требуем того же.

Красота Дэйви сразу бросалась в глаза. Надень на него соответствующий парик и платье — и перед вами прелестная девочка, отметил Николас про себя. Отец понравился ему куда меньше: Страттон не спускал с сына глаз, видимо опасаясь, как бы тот не сел в лужу. Чего было больше в этом взгляде — отеческой опеки или мягкой угрозы, — Николас не сумел разобраться. В любом случае, Дэйви, похоже, не боялся ни того ни другого. Не глядя на отца, он спокойно сидел, выказывая хладнокровие, удивительное для мальчика его лет.

Будущий ученик очаровал не только суфлера. Эдмунд Худ смотрел на мальчика с довольной улыбкой, а Барнаби Джилл при виде Дэйви моментально перестал упрямиться и только молча любовался им, не в силах оторвать взгляд от его лица и фигурки. Николас порадовался, что Дэйви слишком юн, чтобы понять истинную природу интереса, который проявлял к мальчику Джилл. Да, внешность значила очень многое, но чтобы принять юношу в труппу, одной красоты недостаточно.

Лоуренс, посерьезнев, подошел к Дэйви и спросил:

— Скажи, ты умеешь читать и писать?

— Да, сэр, — ответил мальчик.

— У него великолепное образование, — вмешался Страттон. — Его познания в греческом и латыни выше всяких похвал.

— Ну, мы предпочитаем говорить по-английски. — Фаэторн присел на корточки перед мальчиком: — Скажи-ка, паренек, ты петь умеешь?

— Слаще соловья, — произнес Страттон и потрепал сына по коленке.

— Это правда, Дэйви?

— Он достоин петь в Королевском церковном хоре.

— Прошу вас, мистер Страттон, пусть мальчик ответит сам.

— В комнате полно народу — вот он и стесняется.

— Вы отвечаете за него — вот от этого он стесняется еще больше. — Фаэторн уже едва сдерживался. — Прошу вас, сэр. Если он стесняется в присутствии четырех незнакомцев, что случится, когда он предстанет перед сотнями зрителей?

— Дэйви с легкостью выдержит любое испытание, — продолжал свои дифирамбы Страттон.

— Мистер Страттон! — Фаэторн поднялся. — Мы очень ценим, что вы привели вашего сына именно к нам, но вряд ли сможем судить о его достоинствах, прежде чем ему хотя бы позволят открыть рот!

— Тысячу извинений. Я умолкаю.

— Спасибо. Итак, Дэйви, — Фаэторн снова оборотился к мальчику, — почему ты хочешь вступить в «Уэстфилдские комедианты»?

— Потому что это лучшая труппа в Англии, сэр, — ответил Дэйви.

— У тебя хороший вкус. Ты видел наши выступления?

— К сожалению, нет, сэр. Но слава о вас идет по всей Англии.

— Слава? И чем же, по-твоему, мы ее заслужили?

— У вас замечательные актеры и пьесы.

— Ты хоть примерно представляешь, что такое жизнь актера? — спросил Фаэторн.

— Она очень интересная.

— Отчасти ты прав, но вместе с тем эта жизнь не лишена и разочарований. Доля комедианта тяжка, хотя он получает за нее щедрую награду. Увы, не в нашей власти предложить тебе покой и безопасность, которые ты нашел бы в других профессиях, но скучно тебе не будет — это я обещаю. Начнешь обычным учеником — и, кто знает, быть может, очень скоро будешь выступать при дворе перед самой королевой. Ну как?

— Я только об этом и мечтаю.

— Ты готов связать свою судьбу с «Уэстфилдскими комедиантами»?

— Я желаю этого всем сердцем, сэр.

Довольный ответами, Фаэторн оглянулся на друзей. Худ одобряюще улыбнулся, Джилл сладостно кивал, не сводя с мальчика глаз. А Николас вдруг поймал себя на том, что сомневается, несмотря на симпатию, которую вызывал у него Дэйви. Юный Страттон хорошо держался, но вот говорил больно гладко. Кто знает, может, отец подготовил сына заранее, чтобы он сказал как раз то, что все хотят услышать. Чтобы разобраться в мальчике, его надо непременно разлучить с Джеромом Страттоном.

— Если вы позволите, — начал Николас, — по моему мнению, Дэйви — именно тот, кого мы ищем. И чтобы окончательно в этом убедиться, нам осталось узнать, есть ли у него талант. Пусть что-нибудь прочтет. Дадим ему несколько минут, пусть выучит какой-нибудь отрывок, а ты, Фаэторн, пока обсудишь с мистером Страттоном условия ученичества.

— Очень умно, Ник, — согласился Лоуренс.

— Так и поступим. — Джилл хлопнул себя по коленкам. — Возьмем кусок из какой-нибудь пьесы, я отведу парнишку в соседнюю комнату, и мы с ним прорепетируем. Я объясню, как надо подавать себя зрителям.

— Спасибо, Барнаби, — Фаэторн наградил компаньона испепеляющим взглядом, — но, пожалуй, в этот раз учителем побудет Худ. Мы возьмем отрывок из его пьесы, он и поможет мальчику подготовиться.

— Я был бы признателен Нику за помощь, — сказал Худ, поднимаясь. — Вместе мы все славно порепетируем.

Фаэторн подошел к большущему шкафу и принялся рыться в нем.

— У меня здесь сотни разных пьес… Вот! — Наконец он извлек какой-то свиток. — Чудесный монолог. «Купец из Кале» — роль, сотканная для меня из лучших строк, какие только мог сочинить славный Эдмунд Худ. Наш гость, сын купца, выступит в роли возлюбленной другого купеческого сына. Давай-ка, Ник, за дело.

Николас взял лист пергамента и в сопровождении Дэйви Страттона и Эдмунда Худа вышел из натопленной гостиной в холодную столовую, представлявшую собой длинное помещение с окошком в самом конце. Кинув взгляд на листок, Николас сунул его Дэйви:

— Держи, паренек. Стань вон туда, там света побольше, и прочитай монолог про себя. Если чего-нибудь не поймешь — не стесняйся, смело спрашивай автора, благо он рядом.

Дэйви послушно пошел к окну и углубился в чтение. Лицо мальчика приобрело сосредоточенное выражение.

— Я помню, как ты здорово мне помог, когда я работал над пьесой, — тихо проговорил Худ. — Купец в моей пьесе чем-то похож на твоего отца, Ник. Да уж, Роберт Брейсвелл оставил в моей работе след. Знаешь, а у вас с Дэйви есть что-то общее. Вы оба выросли в купеческих семьях.

Николас едва заметно поморщился. Суфлеру не нравилось, когда ему напоминали о его происхождении.

— Давай дадим мальчику побольше времени, — предложил он. — Монолог будет ему хорошей проверкой.

— А что там?

— Монолог из пятого действия. Когда она боится, что потеряла его навсегда.

Тут послышался голос Дэйви:

— Я готов.

Слова юноши удивили собеседников.

— Ты справился очень быстро.

— На самом деле, монолог несложный. Только вот немного слезливый.

— Мэри говорит искренне, от чистого сердца, — обиженно отозвался Эдмунд, уязвленный замечанием мальчика.

— Простите, мистер Худ, я не хотел оскорбить вас. Мне понравились стихи.

— Ну что ж, послушаем, — предложил Николас. — Не торопись, Дэйви. Стихи действительно великолепны, поэтому не мямли и не тараторь.

Дэйви Страттон кивнул, прочистил горло и начал:

О где же он? Кому мне сетовать теперь?
Что за надежда остается мне,
Коли его сейчас влекут прочь волны,
Или корабль выброшен на берег,
Где кости купца станут лишь помехой,
В похлебке, что сварит из него кровожадный каннибал?
Если любимого поглотит морская пучина
Далече отсюда — в тысячах миль… Тогда мне не жить.
Ведь я лишусь всего, что питает во мне
Пламя жизни. Почему мой любимый прячется от той.
Кому судьбою суждено стать его женой?

Голос у мальчика был приятный, читал он ясно и громко, разве что несколько монотонно. Однако он встретил в лице Худа понимающего и снисходительного критика.

— Очень хорошо, Дэйви, — мягко улыбнулся тот. — Учитывая, что ты читал монолог впервые, ты славно справился. Девушку, которая произносит этот текст, зовут Мэри, и она очень страдает, тоскуя по возлюбленному. Понимаешь, ее возлюбленный — купец, его корабль сбился с пути, вот она и воображает себе всякие ужасы. Она на грани помешательства. Она терзается. Постарайся показать ее муку.

— Хорошо, мистер Худ.

— Читай искренне, от души.

— Хорошо, сэр.

Мальчик глубоко вздохнул и снова принялся за монолог. На этот раз он произносил строки пьесы куда выразительнее, но пару раз не совладал с голосом и пустил петуха. Николас и Эдмунд переглянулись.

— Гораздо лучше, — одобрительно кивнул Худ.

— Точно, — согласился Николас. — Только смотри, чтобы твой голос не срывался на визг, а то слов не разберешь — а это уже никуда не годится.

— Мне еще раз попробовать? — послушно сказал Дэйви.

— Погоди. — Николас внимательно посмотрел на мальчика. — Скажи-ка, ты и вправду хочешь вступить в труппу?

— Да, сэр.

— Ты сам хочешь — или так пожелал твой отец?

Последовала некоторая пауза.

— Мы сошлись на этом оба, — наконец проговорил Дэйви.

— Разве ты не хочешь стать купцом, как отец?

— Ни за что на свете!

— Хоть в этом какая-то определенность. Знаешь, жизнь комедианта — штука непростая. Торговля спокойнее и куда как выгоднее. И почему же ты отказываешься пойти по стопам отца?

— По той же причине, что и вы, мистер Брейсвелл.

Ответ мальчика застал Николаса врасплох — он и не подозревал, что Дэйви слышал его разговор с Худом. Расхохотавшись, Эдмунд ткнул суфлера локтем:

— Каков, а! Тебе утерли нос, Ник. А теперь давайте послушаем отрывок еще раз.

Третья читка оказалась гораздо лучше первых двух, а на четвертой в голосе мальчика послышалась недетская сила и уверенность. Желая поскорее показать, насколько быстро мальчик все схватывает, троица поспешила в гостиную, где Фаэторн со Страттоном обсуждали финансовую сторону сделки.

— Что, так быстро? — удивился Лоуренс.

— Да, мальчик уже готов прочитать монолог, — ответил Худ.

— Ну что ж, послушаем. Итак, Дэйви, мы само внимание. Представь, что ты на сцене, на тебя смотрят сотни зрителей, они ловят каждое твое слово.

Дэйви быстро оглядел присутствующих, избегая смотреть только на расплывшегося в улыбке Джерома Страттона. Облизав губы, мальчик начал:

— О, где же он? Кому мне сетовать теперь?
Что за надежда остается мне…

Фаэторн был в полном восторге, Джилл — очарован, а улыбка Страттона превратилась в торжествующую ухмылку. Николас и Худ радовались, что мальчик последовал их совету. Дэйви читал отрывок с выражением, кое-где несколько перегибая палку, однако его уже можно было представить на сцене. Когда он закончил, отец одобрительно захлопал в ладоши, а Фаэторн вскочил со стула.

— Ты прирожденный актер, Дэйви, — провозгласил он.

— Спасибо, мистер Фаэторн.

— А вы? — обратился Лоуренс к остальным. — Вы что думаете?

— Дэйви — подарок судьбы, — не задумываясь, отозвался Худ.

— А ты, Ник, что скажешь?

— Я согласен. Мальчик все схватывает на лету.

— Барнаби?

— Спору нет. Дэйви не откажешь в очаровании, — произнес Джилл. — Но чтобы приковывать к себе внимание зрителей, этого мало. Умеет ли он петь? А танцевать? Может, я по-быстрому научу его плясать джигу, чтобы мы увидели, как он может двигаться?

— Это необязательно, — мрачно отозвался Фаэторн. — Я считаю, мы уже увидели все, что нам нужно. Осталось только позвать нашего адвоката, чтобы заключить договор, и все, Дэйви Страттон — член труппы.

— Вы не уточнили, сколько продлится его ученичество, — вклинился Джером Страттон.

— Все зависит от мальчика. Кому-то требуется шесть-семь лет. Некоторые, как, скажем, Джон Таллис, — это имя Фаэторн произнес со злобой, — становятся настоящими актерами гораздо раньше. Предлагаю внести в контракт срок в три года. Потом, в случае чего, его можно будет продлить. Вас это устраивает, сэр?

— Вполне.

— А тебя, Дэйви? — Фаэторн повернулся к мальчику. — Ты готов провести с нами ближайшие три года?

— Мистер Фаэторн, он сделает так, как я ему велю, — безапелляционно заявил Страттон.

— Я бы предпочел, чтобы мальчик ответил мне сам. Итак, Дэйви?

Мальчик поднял взгляд на членов труппы. Фаэторн сиял от восторга, Джилл улыбался, Худ ободряюще подмигивал, а Николас радушно кивал. Наконец Дэйви Страттон принял решение.

— Я к вашим услугам, — смело произнес он.

Глава 3

Узнав новости, Анна Хендрик ужасно обрадовалась за Николаса, несмотря на близкую разлуку: она прекрасно знала, как он переживает, когда труппа оказывается не у дел.

— Дела идут в гору! — с восторгом повторяла она. — Новый ученик, новая пьеса, новое место. Наконец-то вам улыбнулась удача.

— Да уж, — вздохнул Ник. — «Ведьма из Колчестера» — теперь пьеса называется так — всем понравилась, а Дэйви Страттон — мальчик очень многообещающий. Когда он прочитал кусок своей роли, даже Барнаби Джилл пришел в восторг, а ты ведь знаешь, как нелегко ему угодить.

— И что он думает о новом ученике?

— Неужели не ясно? — усмехнулся Брейсвелл.

— Надо сделать так, чтобы он держался от паренька подальше, — посоветовала Анна. — Актер Барнаби Джилл, конечно, гениальный, но вот человек… У него есть серьезные недостатки.

— Не бойся, — с улыбкой ответил Николас. — У нас есть кому присмотреть за Дэйви Страттоном. Кроме того, его быстро предупредят другие ученики. Они-то давно знают Джилла.

Николас завтракал с Анной в доме на Бэнксайде, где квартировал. Анна Хендрик, англичанка, вдова шляпных дел мастера из Голландии, после смерти супруга взяла дело в свои руки и более чем преуспела. Жильца она пустила скорее из соображений безопасности, чем ради прибыли. Вскоре выяснилось, что ее выбор оказался как нельзя удачным. Рассудительный, надежный, Николас Брейсвелл очень быстро стал для нее близким другом, а затем и любовником. Порой им приходилось расставаться, но стоило Николасу и Анне встретиться вновь, как оба понимали, что чувства, связывающие их, становятся все крепче и крепче.

— Когда вы едете в Эссекс?

— Завтра.

— Так скоро?

— Труппа пока останется в городе, — пояснил Николас. — Меня решили послать вперед — осмотреть особняк, где нам предстоит выступать. Сэр Майкл Гринлиф предложил устроить выступление в Главном зале, но пока этот зал не увидишь — не поймешь, как наилучшим образом все обставить, какие брать декорации.

— Надеюсь, ты хоть не в одиночку едешь? — озабоченно спросила Анна. — Одинокий путник — легкая добыча разбойников.

— Не переживай. Зима уже одолела большую часть разбойников. Но в любом случае со мной вызвался ехать Оуэн Илайес. Если что случится, он мне поможет. Ты же знаешь, он лучший мечник в труппе.

— Не считая суфлера.

— О да, — задумчиво проговорил Брейсвелл. — Не зря я плавал под командой Дрейка. Вот вам и еще одно преимущество: нас учили пользоваться любым оружием. А само путешествие изрядно нас закалило. Выжили самые крепкие.

— Я рада, что ты был среди них.

Анна мягко коснулась его руки, их глаза встретились, оба почувствовали поднимающуюся волну страсти, но момент был упущен: вошла служанка и принялась убирать со стола. Они разомкнули руки.

Дождавшись, когда служанка скроется за дверью, Анна произнесла:

— Как бы тебе, Ник, в дороге не замерзнуть.

— Но ведь теперь у меня есть твой подарок — чудесная теплая шляпа. Как ее надену — мне сразу уютно и тепло. А еще есть плащ, который мне отдал Лоуренс.

— Он тебе очень идет…

— Лоуренс отыграл в нем не одну дюжину спектаклей, плащ выцвел и износился. Но наш портной Хью Веггс поставил пару заплат — и плащ снова как новенький.

— Лучше бы я его подправила.

— Ты и так много для меня делаешь.

Потянувшись через стол, Николас с благодарностью сжал ее руку. И вновь все испортила вошедшая служанка, тащившая охапку хвороста. Когда она удалилась, Николас усмехнулся:

— Тебе нужно кое-чему научить эту девчушку!

— Надо топить, иначе будет холодно.

— Пока ты здесь, в доме всегда тепло.

Анна улыбнулась в ответ:

— Я буду по тебе скучать.

— Я тоже, — ответил Николас. — Но я рад, что у труппы наконец появилась работа. Больно думать о ребятах, о рядовых членах труппы — Нэде Ранкине, Калебе Смайте или юном Джордже Дарте. Им приходится очень тяжко. Вспомни старого Томаса Скиллена — я не уверен, что он переживет эту зиму. А Питер Дигби и остальные музыканты? Знаешь им каково?

— А что совладельцы?

— Большинству из них есть на что опереться. Уолтер Фенби, до того как вступил в труппу, был серебряных дел мастером, Роланд Карр — писцом. Такие актеры, как Лоуренс Фаэторн и Барнаби Джилл, никогда не пропадут — их то и дело приглашают выступать на дому…

— А Эдмунд Худ?

— Пишет на заказ стихи и эпитафии.

— Эпитафии?

— Смерть этой зимой собрала богатую жатву, — вздохнул Николас. — И богач и бедняк хочет отправить родственника на небеса со специально сочиненной эпитафией. А у Эдмунда насчет этого настоящий талант. Конечно же, ему неприятно наживаться на чужом горе, но поэтам тоже нужно есть.

— И сколько же человек из труппы поедут в Эссекс?

— Немало, — ответил Николас, поднимаясь. — В этом-то и суть моего сегодняшнего дела: я должен всех обойти и сообщить радостную новость. А завтра будем вовсю репетировать.

— А что вы ставите?

— Это еще предстоит обдумать. Джилл требует, чтоб подобрали именно те пьесы, где у него главные роли. Пока все ясно только с одной — я про пьесу, которую потребовал сэр Майкл Гринлиф.

— «Ведьма из Колчестера»?

— Именно. Только Эдмунду ее надо сперва подправить.

— Неужели автор согласится на серьезные изменения?

— И с радостью! — воскликнул Николас. — Впервые я встретил столь сговорчивого сочинителя, как мистер Эгидиус Пай. Сегодня его навестит Худ.

— А что он за человек, этот мистер Пай?

— Очень необычный. Ты знаешь, он так не похож на человека, которого я представлял, когда читал пьесу, что поначалу я вообще усомнился, что это он ее написал.

— Как ты думаешь, Эдмунд с ним поладит?

Николас вспомнил чудака, с которым встречался в Среднем Темпле.

— Думаю, он не станет спорить с тем, что Пай — весьма занятный экземпляр…

— Заходите, сэр, заходите, — произнес Эгидиус Пай, жестом приглашая Эдмунда Худа в комнату. — Для меня ваш визит — большая честь.

Худ вручил плащ и шляпу адвокату и тут же пожалел об этом: в комнате было немногим теплее, чем на улице. Из очага тянуло легким дымком, но при этом Эдмунд не заметил ни единого язычка пламени. Пай свалил плащ и шляпу гостя на стол и махнул рукой в сторону кресла возле каминной решетки. Сам он с осторожностью опустился на стул напротив Худа и уставился на тугой свиток пергамента, зажатый в руках Эдмунда.

— Насколько я вижу, мистер Худ, вы принесли мою пьесу.

— Вы правы. И я должен вас поздравить: пьеса написана очень недурно.

— Спасибо, спасибо вам, — произнес Эгидиус с таким жаром, словно перед ним был храбрец, только что спасший ему жизнь. — Похвала из ваших уст мне вдвойне приятна. Это надо отметить. — Он поднялся и, спотыкаясь обо всякий хлам на полу, направился к двери. — Я сейчас.

Он вышел, предоставив Эдмунду возможность снова накинуть плащ и оглядеться. Николас рассказал ему о беспорядке, царившем в обители адвоката, однако картина, представшая глазам Худа, превзошла все его ожидания. Тарелки с объедками, расположившиеся в самых неожиданных местах, как и кипы документов на полу, были покрыты толстым слоем пыли, по которой бесстрашно разгуливали пауки. Худ задумался, как адвокату удается работать в таком хаосе, и размышлял об этом до появления Пая, державшего в руках кувшин и два кубка.

— Позвольте предложить вам вот это, — он поставил кубки на стол и принялся разливать содержимое кувшина. — Вкус изумительный. Подарок благодарного клиента.

— Надеюсь, он не был колдуном? — пошутил Худ. — Надо сказать, я не большой поклонник чародейских зелий, которые готовят из всякой мерзости.

Пай хихикнул:

— С чего вы взяли, что это ведьмино варево? В нем нет ничего особенного. Ну разве что наткнетесь на жабий глаз или кусочек крысиной печени… Шучу, сэр, шучу! Это мадера. Один из лучших урожаев.

— Ну что ж, тогда за вас, мистер Пай!

Пай опустился на стул и заговорил елейно:

— Итак, вы сказали, что моя пьеса недурна. А остальные разделяют ваше мнение?

— Барнаби Джиллу и Лоуренсу Фаэторну она понравилась, а самого требовательного критика вы уже видели. Глаз у Николаса Брейсвелла наметанный, уж если он сказал, что пьесу ждет успех, то так оно и есть. Собственно, это он порекомендовал нам «Ведьму из Рочестера». — пояснил Худ. — Он же предложил перенести действие в Эссекс, чтобы добиться большего успеха у зрителей.

— Я ему безгранично признателен.

— О, вы обнаружите еще немало оснований быть ему признательным. Пьеса навела его на кое-какие размышления. — Драматург откинулся на спинку стула. — Скажите, почему вы решили ее написать?

— Я сочинил ее сам…

— Порой я говорю то же самое, но я-то знаю правду. Пьеса — как дом. Чтобы ее написать, приходится проявлять терпение, аккуратно укладывая кирпичик на кирпичик. Воображение может показать нам внешний облик здания, но, чтобы его возвести, нужен тяжкий труд.

— Мой труд не был мне в тягость.

— Почему?

— Я очень трепетно отношусь к теме колдовства.

— Весьма странная сфера интересов для адвоката.

— Я не адвокат! — с неожиданной резкостью возразил Эгидиус. — Я стал законником не по велению сердца, а из верности завету отца. И с тех пор несу это бремя. Вы знаете, мистер Худ, сколько нас всего?

— Думаю, много…

— Когда мой отец вступил в Средний Темпл, барристеров едва ли насчитывалось пятьдесят. А теперь их число перевалило за четыре сотни. Что же касается поверенных, тех, что выступают в судах общего права, так о них и говорить страшно. Город кишмя кишит адвокатами. Они плодятся как тараканы, и точно так же, как от тараканов, от них нет спасения. Пожалуйста, сэр, не причисляйте меня к ним. Я презираю своих коллег за их однообразие. Даже когда адвокаты «пускают ветры», они воняют одинаково.

Последнее замечание Эгидиуса показалось Худу столь неожиданным и вульгарным, что он заморгал от удивления. Пай казался слишком чопорным для такой сальности. Странный он все-таки человек. Манеры Пая приводили в замешательство, изо рта его несло уксусом, луком и плесневелым сыром. С первого взгляда было ясно, что адвокат холост: подобного ухажера не подпустит к себе ни одна женщина. Да, работа с таким сулит некоторые сложности…

Худ отхлебнул вина и помахал свитком:

— Мистер Пай, нам надо обсудить текст. Сюжет хорош, персонажи яркие, пьеса производит сильное впечатление. Вместе с тем ее можно значительно улучшить.

— Покажите, где я допустил ошибки.

— Непременно. Однако, прежде чем мы перейдем к исправлению того, что уже имеем, давайте сперва добавим то, чего пьесе не хватает. Чего в ней вообще нет.

— И чего же в ней нет?

— Во-первых, нам нужен пролог — монолог строчек в двадцать, из которого зрители получат первое представление о пьесе, узнают, что их ждет. Не волнуйтесь, мистер Пай, я вам помогу, — успокоил адвоката Эдмунд. — Потом, надо добавить в пьесу песен. Благодаря вам у нас уже есть заклинания, которые произносит ведьма, но на музыку их не положишь. Я отметил места, куда можно вставить такие песни, которые ублажали бы слух зрителя. У нас в труппе пять музыкантов и немало славных певцов.

— Что-нибудь еще?

— Танцы. Доктора Пьютрида будет играть Барнаби Джилл, а он ни за что не выйдет на сцену, если ему не дадут станцевать джигу разок-другой. Боюсь, мистер Джилл несколько своенравен, — предупредил Худ, — поэтому его чудачества лучше учесть заранее. Я помечу, в каких местах танцы будут смотреться наиболее уместно.

— Может, еще чего-нибудь не хватает, мистер Худ?

— Теперь недостает лишь эпилога. Что-нибудь бодренькое, комичное.

— Ну, это проще простого. От чьего лица? От лорда Мэлэди?

— Лучше от лица самой ведьмы из Колчестера. Раз вы вынесли Черную Джоан в заглавие пьесы, так пусть она появится и в ее конце. Эпилог можно написать как заклинание — шесть, самое большее восемь рифмованных куплетов.

— Вы правы, — согласился Пай, — так пьеса получится куда лучше.

— А вот когда мы все это сделаем, уже можно будет перейти к серьезным изменениям.

— Серьезным?..

— Я расскажу, когда мы до них доберемся, мистер Пай.

— Как пожелаете, сэр…

— Сегодня я пришел к вам, главным образом, чтобы понять, сможем ли мы работать вместе, а коль скоро я в этом убедился, теперь надо решить, когда мы приступим к делу.

— Сэр, я сгораю от нетерпения. Если хотите, можем начать хоть сейчас.

— А как же ваши… э-э-э… непосредственные обязанности?

— Подождут, — махнул рукой Пай. — Пьеса для меня куда важнее. Сейчас, вот только уберу со стола…

— Если вы не против, — торопливо сказал Худ, вспомнив о теплом очаге у себя дома, — я бы предпочел, чтобы мы работали у меня. У меня есть несколько экземпляров пьесы. Да и живу я не так уж далеко, доберемся быстро — главное, идти поживее.

— Тогда в путь!

Наконец Лоуренс поддался на уговоры мальчика. Как только Дэйви услышал, что завтра два человека из труппы отправляются в Эссекс, он принялся упрашивать Фаэторна разрешить ему поехать с ними. Нельзя сказать, что мальчик сильно тосковал по дому. За то недолгое время, что парнишка провел в труппе, Дэйви успел со всеми поладить, приложив все усилия, чтобы подружиться с детьми Фаэторна и с другими учениками, которые жили с Лоуренсом под одной крышей. Также не было заметно, чтобы новый ученик грустил по отцу. С тех пор как Джером Страттон вышел из дома в Шордиче, Дэйви и не вспоминал о нем. Больше всего ему сейчас хотелось отправиться в Эссекс вместе с Николасом Брейсвеллом и Оуэном Илайесом, к которым он успел привязаться. У мальчика были неплохие козыри: он знал дорогу до Сильвемера, и у него имелся личный пони.

Посовещавшись с Николасом и со всей строгостью наставив мальчика, Фаэторн наконец-таки согласился его отпустить, решив, что, во-первых, ему вряд ли что-нибудь угрожает, а во-вторых — что поездка может пойти ему на пользу.

На следующий день троица отправилась в Эссекс. Лоуренс одолжил Николасу свою лошадь, а находчивый Илайес раздобыл себе коня непонятно где.

— Надеюсь, Оуэн, ты его не украл, — сказал Николас с сомнением.

— Нет, конечно, — хрипло рассмеялся валлиец. — Мне случалось лишать девиц невинности, но больше на воровском поприще мне похвастаться нечем. Этого конягу мне одолжила одна моя близкая подруга. Муж этой славной женщины в отъезде до пятницы, так что мы успеем обернуться, и отсутствие лошади никто не заметит.

— А кто ее муж? — с невинным видом спросил Дэйви.

— А вот это, паренек, тебя не касается, — ответил Николас, с упреком глянув на Илайеса. — Оуэн, с нами поедет мальчик, так что следи за тем, что говоришь.

— О, тогда ты зря взял меня с собой. Ты же знаешь, благовоспитанность — не мой удел. Кроме того, если Дэйви собирается стать полноправным членом труппы, то, чем быстрее он приучится к крепким словцам да сальностям, тем лучше для него.

— Ты все-таки смотри. Мне бы не хотелось, чтобы Дэйви пошел неверной дорогой…

— Ты прав — ведь сейчас он у нас за проводника, а, малыш?

— Ага, — согласился Дэйви. — Когда будем поближе к дому, я покажу короткий путь.

— И сколько дотуда ехать? — поинтересовался Николас.

— Это зависит от нашей скорости, сэр.

— Ну что ж, не будем канителиться, — решил Илайес, пуская коня в легкий галоп.

Троица споро скакала по промерзшей дороге на северо-восток. Николас радовался, что путешествует в компании валлийца. Илайес, обладавший недюжинной силой и суровым нравом, был незаменим в схватке. Как и Николас, он был вооружен мечом и кинжалом. Не меньше суфлер радовался и обществу Дэйви, причем отнюдь не только потому, что мальчик хорошо знал графство, в которое направлялась троица. Ему нравился новый ученик, и хорошо, что подвернулась возможность познакомиться с Дэйви поближе.

— Скажи, Дэйви, а от твоего дома до Сильвемера далеко? — спросил Николас.

— Пара миль, сэр.

— Значит, ты можешь устроить своему отцу сюрприз и навестить его.

— Ни за что! — последовал недвусмысленный ответ. — Он не захочет меня видеть.

— Как же так? Ты ведь его сын.

— Может, его вообще не будет дома, — уклончиво ответил мальчик. — Я уж лучше побуду с вами.

— Ну, как хочешь.

— Да уж, мистер Брейсвелл, мне так больше нравится.

Дэйви погрузился в молчание, и Николас решил его пока не тревожить расспросами. Тайна странных, натянутых отношений между отцом и сыном рано или поздно будет разгадана, а сейчас его любопытство только отпугнет мальчика. «Наверное, парнишке и так уже досталось. Видать, отец гнул бедолагу в бараний рог», — думал Брейсвелл.

— Ник, что ты знаешь о новой пьесе? — спросил Илайес.

— «Ведьма из Колчестера» — довольно веселая комедия. Она сослужит нам славную службу.

— Должно быть, Лоуренс возлагает на нее большие надежды, раз бережет ее на самый конец. А когда мне дадут прочесть мою роль?

— Как только Эдмунд с автором закончат работу над пьесой, — ответил Николас. — Тебе решили дать роль сэра Родерика Лоулеса.

— Хорошее имечко.[5] Мне нравится.

— Автору пьесы оно тоже пришлось по душе. Родерик Лоулес — адвокат, не уважающий закон.

— Много напыщенных монологов?

— Сплошняком.

— А как у меня по сюжету с женщинами?

— У тебя есть жена, леди Аделиза, и любовница — сама Черная Джоан.

— Черная Джоан?

— Ну да! Ведьма.

— Ведьм не бывает, — неожиданно подал голос Дэйви.

— А ты откуда знаешь? — спросил Николас.

— Отец сказал.

— А я-то думал — Эссекс кишмя кишит ведьмами…

— Мой отец говорит совсем не так, — отозвался мальчик. — Он говорит, что колдовство — это просто ловкий обман.

— Значит, как минимум одна из наших пьес твоему отцу точно не понравится. Насколько я понимаю, он приедет на нас посмотреть.

— Наверное. — Дэйви сразу помрачнел.

— Наверняка приедет, — продолжал Николас. — После разговора с мистером Страттоном у меня создалось впечатление, что они с сэром Майклом Гринлифом не только соседи, но и друзья. Мы получили список приглашенных — там стояло имя твоего батюшки. — Заметив, что мальчик чувствует себя не в своей тарелке, Николас поспешил сменить тему: — Дэйви, как называется то место, где ты живешь?

— Холли-лодж — Остролистов приют.

— Великолепное название. И как там — красиво?

— Там очень мило… Но теперь я оттуда уехал.

— Святая истина, — согласился Илайес. — Теперь ты живешь в Шордиче на Олд-стрит, под крылышком Лоуренса Фаэторна. — Валлиец коротко рассмеялся. — И знаешь, твой новый дом тоже можно назвать Остролистовым приютом: Марджери Фаэторн — добрая душа, но за словом в карман не полезет, язык у нее — что твой куст остролиста!

— Но распекает она только тех, кто плохо себя ведет, — поспешно добавил Николас. — О Дэйви в Шордиче будут хорошо заботиться, и он станет ему настоящим домом.

Мальчик ничего не сказал, однако в его молчании Николасу почудилось одобрение.

Теперь они скакали по сельской местности. На деревьях и полях в лучах утреннего солнца тускло искрился иней. Ветер дул спутникам в спину. Дорога была пуста, и только изредка им попадались крестьяне, ехавшие в телегах на рынок. Вдали блеклой линией тянулся горизонт. Казалось, троица едет по Богом забытой глуши.

— Ты когда-нибудь видел сэра Майкла Гринлифа? — спросил Николас, поворачиваясь к Дэйви.

— Несколько раз.

— И каков он?

— Он хороший, — ответил мальчик. — Многие говорят, что сэр Майкл необычный, но он мне нравится.

— Необычный? В каком смысле?

Мальчик задумался, подбирая слова, но так и не найдя их, ответил:

— Увидите сами.

Проведя несколько часов в седле, путники решили сделать привал в придорожном трактире, чтобы перекусить и дать лошадям передохнуть. Дэйви Страттон стал разговорчивее и принялся расспрашивать о театре, засыпав своих спутников вопросами, причем один волновал мальчика особенно.

— Я что, буду играть только женщин? — поинтересовался он, еле сдерживая отвращение.

— Ага, — кивнул Илайес, отхлебнув эля. — Служанок, горничных, потаскух, монашек, королев, императриц, одним словом — всех представительниц слабого пола, включая мегер и соблазнительниц. Впрочем, нет худа без добра.

— Это как?

— Ну, может так получиться, что тебе доведется играть мою жену, и тогда на сцене я подарю тебе сладкий, нежный поцелуй! — Актер усмехнулся, видя, как перекосилось лицо мальчика. — Знаешь, может выйти еще хуже, и ты узнаешь, что такое объятия Барнаби Джилла, — вот тут ты точно поспешишь поскорее вернуться к своему муженьку!

— Не забивай ему голову, Оуэн, — одернул приятеля Николас. — А ты, Дэйви, не волнуйся, тебе еще очень не скоро дадут серьезную роль. Они достаются таким, как Дик Ханидью, ну, тем, кто уже насобачился играть женщин. Во время гастролей в Сильвемере ты, может, вообще не выйдешь на сцену, а если и выйдешь, то, скорее всего, тебе дадут роль какого-нибудь пажа или слуги.

— Мужскую?

— Будешь играть мальчика, то есть самого себя.

Дэйви с облегчением вздохнул, и Николас решил, что паренек стесняется выступать перед отцом в женском обличье. Кроме того, суфлеру показалось, что Дэйви засыпал его вопросами только для того, чтобы самому не отвечать на вопросы Николаса. Интересно получается: чем ближе они к дому Дэйви Страттона, тем меньше мальчик хочет о нем говорить.

Снова двинувшись в путь, Николас и Илайес убедились, что не зря взяли юношу с собой. Дэйви уверенно двигался по тропинке, змеей вившейся через дубраву. Наконец, троица снова выбралась на открытое пространство, однако дорога лучше не стала: некогда раскисшая от дождей, потом разбитая копытами коней сотен путников, теперь она застыла на морозе причудливым рельефом. Тракт пролегал через поля, на которых, поблескивая на солнце, таял иней. Николасу поездка нравилась, и он с интересом оглядывался по сторонам, довольный, что удалось вырваться из смрадного Лондона. У Дэйви, который правил своим пони с уверенностью опытного наездника, тоже было замечательное настроение. Илайес не разделял их восторгов — ему было холодно, однообразные пейзажи быстро наскучили, а главное — начали ныть бедра и ягодицы.

Ровной рысью они преодолели изгиб дороги, которая теперь пошла в гору. Вершину холма венчали старые вязы, туго скрипевшие на ветру. Первым движение за деревьями заметил Николас и указал на него Илайесу, толкнув его локтем. Они приготовились при необходимости выхватить из ножен мечи.

— По моей команде, — произнес Николас, обращаясь к Дэйви, — пустишь лошадь галопом.

— Зачем?

— Делай, как я тебе велю.

— Нам что-то угрожает?

— Не знаю.

Путники медленно двигались к вершине. Из-за толстого ствола на краткий миг высунулась чья-то голова и тут же снова исчезла. Верно, путников ждала засада. Деревьев было слишком мало, чтобы за ними могло укрыться много людей, и росли они только с одной стороны дороги, так что было ясно, откуда ждать нападения. Николас дождался удобного момента и, когда до вершины оставалось ярдов двадцать, хлопнул лошадь по крупу:

— Давай, Дэйви! Гони!

Пони рванул вперед и, преодолев вершину, оказался в безопасности прежде, чем разбойники, сообразив, в чем дело, выскочили из укрытия. Их было четверо, все пешие, вооруженные мечами и копьями. Когда Николас и Илайес приблизились, к каждому из них рванулось по паре негодяев. Пока один головорез пытался схватить лошадь под уздцы, второй атаковал всадника. Увы, день у бандитов выдался неудачным. Путники, в один миг выхватив из ножен мечи, отражали удары нападавших и быстро перешли в атаку, повергая противников наземь. Скоро всадники скрылись за холмом, оставив четверых оглушенных мерзавцев зализывать раны и размышлять о собственном безрассудстве.

Проскакав галопом несколько миль и поняв наконец, что погони можно не опасаться, путники сбавили темп. Дэйви, не видевший битвы, сгорал от нетерпения.

— Это были разбойники? — спросил он, широко распахнув глаза.

— Наверное, они и вправду так считали, — усмехнулся Илайес. — Но мы им оказались не по зубам! Верно я говорю, Ник? — Валлиец хлопнул себя по ляжке. — Чудесно вышло! Я как раз хотел повеселиться.

— Сколько их было? — продолжал приставать Дэйви.

— Не меньше дюжины.

— Четверо, — сурово сказал Николас. — Мы заметили одного, когда подъезжали.

— Наверное, это был тот самый, которому я заехал ногой в челюсть, — веселился Илайес. — У него теперь небось совсем зубов не осталось!

— А вы испугались?

— Кого? Четырех оборванцев? Чего их бояться?

— Отчаявшиеся люди способны на безумные поступки, — проговорил Николас. — Должно быть, им надоело ждать путников в такую стужу. Да, не повезло им сегодня. — Он повернулся к другу: — Спасибо, Оуэн. Ты мне славно помог. Я очень рад, что ты со мной поехал.

— Я тоже, — отозвался валлиец. — Я просто расцветаю, когда оказываюсь в гуще событий.

Через час путники приблизились к цели своего путешествия. Дэйви Страттон становился все беспокойнее и мрачно оглядывался по сторонам. Когда троица добралась до перепутья, мальчик объяснил:

— Вот эта дорога длинная, она ведет в Сильвемер через Холли-лодж, и, если мы поскачем по ней, сделаем здоровенный крюк. А если поедем через лес, то доберемся до Сильвемера в два раза быстрее.

— Но ведь тогда ты не сможешь заехать домой, — молвил Николас.

— Ничего страшного.

— Ты уверен?

— Да, — кивнул мальчик. — Я хотел бы поехать короткой дорогой.

— Ну, тогда веди нас.

Тропинка, бежавшая через лес, была настолько узкой, что пришлось ехать гуськом. Слева и справа темнели дубы и вязы. Дэйви уверенно правил пони, пустив его быстрой рысью. С первого взгляда было видно, что он хорошо знает здешние места. Когда всадники выбрались на прогалину, Илайес попросил остановиться.

— Погодите! — крикнул он. — Мне надо до ветру.

Он спешился и зашел за дерево. Николас, пользуясь возможностью, тоже спрыгнул с лошади, чтобы размяться. Но тут из-за кустов донеслось фырканье, и Николас, взявшись за рукоять меча, двинулся на звук. Когда от кустов его отделяло несколько ярдов, послышался визг, и, треща ветками, появился кабан. Переведя дух, Ник взглядом проводил животное, которое мгновенно исчезло среди деревьев. Повернувшись, суфлер пошел было к лошади, да так и застыл на месте. Дэйви Страттон пропал. Ни мальчика, ни пони.

Из-за деревьев, завязывая штаны, показался Илайес.

— А где паренек? — полюбопытствовал он.

— Вот и мне интересно, — ответил Николас, с беспокойством оглядываясь по сторонам.

— Может, он тоже пошел за дерево отлить.

— Надеюсь.

— Дэйви! — крикнул Илайес. — Дэйви! Ты где?!

По лесу пошло гулять эхо, спугнув с заиндевевшей ветки какую-то птицу. Ответа не было.

— Дэйви! — закричал Николас, прижав сложенные ладони к губам. — Дэйви!

И снова нет ответа. Илайес почесал в затылке и пожал плечами:

— Может, он отошел и заблудился?..

— Боюсь, что нет, — покачал головой Николас.

— Что ты хочешь сказать?

— Дэйви отбился не случайно. Он сбежал.

Некоторое время ушло на то, чтобы вернуться к развилке. Решив, что сейчас искать Дэйви бессмысленно, Николас предложил отправиться к дому мальчика в Холли-лодж, поскольку, скорее всего, сбежавший ученик должен быть там. Объездной тракт был шире, и всадники смогли ехать бок о бок.

— Я думаю, что он, наверное, передумал, — заговорил Илайес.

— Передумал что?

— Играть в театре. С виду он, конечно, послушный, но в тихом омуте черти водятся. Он ведь все-таки мальчишка. Видать, оскорбился, что на него наденут женское платье. Я его понимаю: меня бы это тоже задело.

— Оуэн, это не причина взять и вот так нас бросить.

— А может, он просто играет с нами?

— Может быть, — кивнул Николас, — однако тут не все так просто. Теперь ясно, отчего он так набивался нам в проводники: для него это был чудесный шанс сбежать.

— От кого?

— От нас, от труппы, от Лондона.

— Зачем же он так рвался стать учеником?

— Рвался? Не уверен. Решение за него принял отец.

— Ему-то это на что?

— А вот это пока загадка.

Вскоре показался дом — громоздкий, отделанный деревом, с соломенной крышей. Из труб, клубясь, валил дым. Сбоку высилась кирпичная стена, защищавшая дом и пристройки от ветра. Проехав через небольшой парк, актеры спешились. Слуга впустил гостей в холодную залу и отправился звать господина. И вот появилась дородная фигура Джерома Страттона. Николас поздоровался и представил хозяину Оуэна Илайеса.

— Я гостей не жду, — грубо бросил Страттон. — Поэтому, боюсь, времени уделить вам не смогу. Насколько я понимаю, вы держите путь в Сильвемер?

— Да, сэр.

— Что ж, вы уже близко. Я прикажу слуге, чтобы он показал вам дорогу.

— У нас уже есть проводник, мистер Страттон. Вернее, был, пока мы не потеряли его в лесу. Мы хотели узнать, не приходил ли он к вам.

— Разумеется, нет. С какой стати он должен был явиться сюда?

— Дело в том, что проводником был ваш сын.

— Дэйви? — Страттон был потрясен.

— Он упросил нас взять его с собой, — молвил Илайес. — Мы подумали, что он стосковался по дому.

— Сомневаюсь, — поворчал Страттон. — Значит, говорите, в лесу потерялся?

— Да, — признался Николас. — Вернее сказать, сбежал.

Суфлер рассказал об исчезновении мальчика и увидел, как раздражение на лице Джерома Страттона сменяется яростью. В Шордиче купец показался Николасу веселым и добродушным, однако теперь изысканные манеры пропали без следа. Стиснув кулаки, Джером бросил на гостей полыхающий злобой взгляд.

— Вы его упустили! — зарычал он.

— Мы и думать не думали, что он собирается бежать…

— Может, он просто заблудился? — предположил Илайес.

— Еще чего! — рявкнул Страттон. — Лес принадлежит мне, я им торгую. Дэйви часто там гулял, играл в прятки с друзьями, обожал смотреть, как работают лесорубы. Он знает лес как свои пять пальцев и не может потеряться. Он сбежал.

— Но почему? — недоумевал Илайес.

— Вот это я и собираюсь узнать. Он ученик «Уэстфилдских комедиантов», и теперь ваш черед за ним следить. Как вы могли его упустить, идиоты?!

Валлиец набычился, и Николас поспешил вмешаться, прежде чем Илайес взорвется:

— Простите нас, мистер Страттон, мы приложим все усилия, чтобы отыскать, мальчика. Если кто-то хочет стать членом труппы, то потом не сбегает при первой же возможности. А коли вы и вправду считаете нас идиотами, то зачем же в таком случае доверили нам сына?

— И между прочим, — запальчиво добавил Илайес. — мы попали в засаду и спасли Дэйви жизнь. И если вы считаете нас идиотами, можете отправить нас в «Бедлам»[6] — пусть нас на цепь посадят!

— Ну хорошо… я погорячился, — проговорил Страттон. — Прошу меня простить, джентльмены. Вы принесли дурные вести, однако вас не в чем винить.

— Может быть, Дэйви не очень хочет быть актером? — кинул Николас пробный камень.

— Хочет-хочет. Только о театре и говорит.

— А кому первому пришла в голову мысль отдать его в комедианты?

— Разумеется, мне.

— Несмотря на то, что вас ждала разлука с сыном?

— Дэйви — неугомонный сорванец. Он хочет воли — крылышки расправить.

— А ваша жена как отнеслась к этому?

Страттон помрачнел еще больше.

— Моя любезная супруга скончалась прошлой осенью, — скрипнув зубами, ответил он. — Если бы она была жива, то желала бы для Дэйви точно такой же судьбы, что и я.

— Значит, отдать мальчика в ученики решили вы?

— Решение об ученичестве мы приняли с ним вместе.

— Чего же тогда чертенок сбежал? — тупо спросил Илайес.

Страттону потребовалось несколько минут, чтобы совладать с новым приступом гнева. Собрав волю в кулак, он одарил путников блеклой улыбкой и открыл дверь.

— Спасибо, что зашли, джентльмены, — с деланым радушием произнес он. — Однако то, о чем вы мне поведали, дело семейное, и я сам постараюсь разобраться с ним.

— Но мы ведь волнуемся о Дэйви… — начал Николас.

— Ага, — поддакнул Илайес. — Мы места не находим при мысли о том, что паренек попадет в беду, хотя его и следует хорошенько отодрать за уши. Нам нужен этот бесенок. Хотя бы для того, чтобы указать нам дорогу обратно в Лондон.

— Вы его получите, — заверил валлийца Страттон. — Забудьте о Дэйви и езжайте в Сильвемер к сэру Майклу. Вы ведь прибыли в Эссекс, чтобы осмотреть залу, в которой собираетесь играть? Так и займитесь делом. Вас ждет сэр Майкл, — напутствовал он, почти силой выпроваживая нежданных гостей. — Счастливого пути. Езжайте по дороге дальше и попадете туда, куда нужно. Не заплутаете.

Гости неуверенно вышли на крыльцо.

— А как же Дэйви? — оглянувшись, спросил Николас. — Как вы собираетесь его искать?

— А вот это уж мое дело, сэр, — и с этими словами купец плотно затворил дверь перед носом суфлера.

Глава 4

Поместье Сильвемер располагалось в самом сердце владений Гринлифа. Чтобы попасть в дом, необходимо было сперва обогнуть пруд перед зданием. Заросший тростником, замерзший, он казался серебряным зеркалом; судя по всему, именно он дал название усадьбе.[7] Путники заметили, что кто-то потрудился прорубить полынью у берега, чтобы дикие звери могли приходить на водопой. По свободной воде гордо плавала пара уток.

Усадьба не шла ни в какое сравнение с Холли-лодж. Ворота со вздымавшимися к небу башенками делали поместье похожим на замок. Два крыла здания, изгибаясь, образовывали задний двор. Дом составляли Главный зал, небольшая столовая, часовня, личные покои, покои управляющего, комнаты для привратников и гостей, несколько кухонь: кроме того, в усадьбе имелась собственная пивоварня и пекарня. В стороне от главного здания помещались конюшни, пристройки и несколько небольших домиков. За усадьбой расположился огороженный стеной сад с маленьким прудом и статуями, обезображенными временем и покрытыми мхом.

— Только погляди на эти трубы! — разинул рот Илайес. — Вот это размеры!

— Ну правильно, Оуэн, дом топить надо. Не в холоде же сидеть.

— Интересно, вот если б у тебя была такая усадьба, сколько бы тебе понадобилось слуг?

— Да зачем мне такой большой дом?

— А мне он как раз по душе. Пригласил бы в гости весь Уэльс, и еще бы место осталось! Здорово, что мы будем здесь выступать. «Голова королевы» по сравнению с Сильвемером — просто конура.

— Надеюсь, здесь нас ждет более теплый прием.

— Да уж, потеплее, чем в Холли-лодж, хочется верить. Не удивляюсь, что Дэйви не рвался домой. С таким-то отцом! Но куда же он делся — ума не приложу.

— Джером знает, где его сын.

— С чего ты взял?

— По глазам понял.

Они подъехали к входу и спешились, вручив поводья слуге: тот повел лошадей к конюшням. Другой слуга открыл двери и принял у путников плащи и шляпы. Вскоре перед гостями предстал управляющий Ромболл Тейлард. Это был высокий, статный мужчина лет сорока, с красивым бесстрастным лицом и внимательными глазами. Бородка его была аккуратно подстрижена, а высокий лоб закрывали черные локоны. Тейлард был одет столь безукоризненно и такая спокойная уверенность исходила от него, что он скорее производил впечатление владельца усадьбы, нежели человека, находящегося в услужении. Назвав себя и представив спутника, Николас изложил цель их визита и поинтересовался, нельзя ли повидаться с сэром Майклом Гринлифом.

— В данный момент это невозможно, сэр, — глубоким красивым голосом ответил Тейлард.

— Сэра Майкла нет дома?

— Есть, но он занят. Вам придется подождать, пока он освободится. Сэр Майкл не выносит, когда его беспокоят во время экспериментов.

— Экспериментов? — переспросил Илайес. — Каких таких экспериментов?

— Конфиденциального рода, — уклончиво ответил Тейлард.

Николас почувствовал некоторое неодобрение, исходившее от Тейларда. Неизвестно, кому именно пришла в голову идея пригласить «Уэстфилдских комедиантов», однако со всей очевидностью можно было заключить, что не Ромболлу Тейларду. Понимая, что во время гастролей с управляющим придется много общаться. Николас решил попробовать расположить к себе Тейларда.

— Усадьба просто великолепна, — изрек он беззаботно. — Насколько понимаю, именно вы заведуете хозяйством? Ваша работа выше всяческих похвал.

— Да, дело это непростое, — высокомерно произнес Тейлард. — Я тружусь не покладая рук.

— Мы были бы крайне признательны вам за помощь и совет.

— Можете обращаться ко мне, когда пожелаете.

— Тогда не будем откладывать, — вступил Илайес, порядком разозленный пренебрежительным тоном управляющего. — Не могли бы вы показать нам Главный зал? Мы бы хотели его осмотреть, покуда ваш хозяин занимается экспериментами конфиденциального рода.

— Не имею такого права, — последовал надменный ответ.

— Это еще почему?

— Сэр Майкл не разрешает незнакомцам бродить по дому.

— Какие же мы незнакомцы? — возразил Николас, стараясь, чтобы его тон не звучал вызывающе. — Мы прибыли сюда по личному приглашению сэра Майкла. Впрочем, если вы не можете отвести нас в Главный зал, не скажете ли вы хотя бы, где будет жить труппа во время гастролей в Эссексе?

— Не здесь, не в Сильвемере. — Ответ прозвучал категорично. — Здесь и так будет множество гостей, актерам придется расположиться где-нибудь еще.

— Актерам? Если я не ослышалась, здесь кто-то упомянул актеров?

Обернувшись, Николас и Илайес увидели женщину средних лет, в великолепном платье, которая, благосклонно улыбаясь, спускалась к ним по лестнице. Быть может, Элеонора Гринлиф и утратила отчасти былую красоту, но, несомненно, сохранила и стать, и обаяние. Тейлард представил гостей, Николас вежливо склонил голову, а Оуэн изогнулся в вычурном поклоне, который он обычно отвешивал зрителям в конце спектакля, — и тут же обнаружил, что перед ним одна из его почитательниц.

— Оуэн Илайес! — пропела леди Элеонора. — Ну конечно же, теперь-то я вас узнала. Я не раз видела вас в «Голове королевы», а однажды мне довелось насладиться вашим выступлением, когда я была в гостях у лорда Уэстфилда. Вы ведь играли в «Бесчестном торге»?

— Да, леди Элеонора, — ответил сияющий от удовольствия Илайес.

— И, если мне не изменяет память, играли великолепно.

— Благодарю вас, вы очень добры.

— Но больше всего вы мне понравились в «Жертве любви». Я была растрогана до слез. Вы будете давать эту пьесу, когда приедете к нам?

— Вот об этом нам нужно поговорить с сэром Майклом, — подхватил Николас. — Прежде чем мы окончательно утвердим программу, нам требуется одобрение вашего супруга.

— Ох, в этом он вам не помощник, — нежно улыбнулась леди Элеонора. — В нашей семье главная почитательница театра — я. Мой супруг всего-навсего любит его, я же от него без ума! Он настаивает лишь на том, чтобы в стенах его дома была впервые поставлена новая пьеса. — Женщина повернулась к Тейларду: — Ромболл, к чему заставлять гостей ждать? Приведи, пожалуйста, сэра Майкла.

— Но он занят, леди Элеонора. Проводит эксперимент.

— Ну так пусть прервется. Скажи ему — пусть немедленно идет сюда.

— Да, леди Элеонора.

Коротко поклонившись, управляющий с достоинством удалился, чудесным образом выражая походкой покорность и неодобрение одновременно.

Леди Элеонора сделала несколько шагов и остановилась у двухстворчатых дверей, которые вели в южное крыло здания. Двери украшали вычурные латунные ручки, сверкавшие столь ярко, словно их протерли секунду назад.

— Вам, наверное, хотелось бы осмотреть Главный зал?

— Если это только возможно, — церемонно ответил Николас.

— Так следуйте за мной!

Взявшись за ручки, она раскрыла двери нараспашку и поспешила вперед с таким видом, будто выходила на сцену, к публике. Илайес и Николас двинулись следом, довольные тем, что высокомерного управляющего сменила великодушная хозяйка поместья. Выйдя на середину Главного зала, леди Элеонора раскинула руки и, встав на носочки, сделала пируэт.

— Здесь вам предстоит играть спектакли! — объявила она. — Ну как? Годится?

Николас сразу увидел, что зал будет легко приспособить под выступление. Самый важный вопрос — где устроить сцену — разрешился сам собой. В дальнем конце зала — отделанного дубом прямоугольного помещения с высоким потолком — имелись хоры, где могли расположиться музыканты; в определенных сценах хоры также можно было бы использовать и для выступления актеров. Занавес не составит труда закрепить на балюстраде. Для выхода идеально подходили двери под хорами. Большие окна позволяли выступать днем, не используя дополнительного освещения. Ну а если придется давать представление вечером, можно зажечь свечи в канделябрах.

— Нам никогда прежде не доводилось выступать в таком чудесном месте. — Николас слегка поклонился.

Неожиданно где-то неподалеку раздался взрыв. Пол дрогнул. Илайес вскрикнул от неожиданности, Николас в замешательстве принялся оглядываться по сторонам, однако леди Элеонора продолжала оставаться невозмутимой.

— Это мой муж, — пояснила она. — Эксперимент завершился.

Нельзя сказать, что Эдмунд Худ мечтал познакомиться с Эгидиусом Паем поближе или что общество адвоката доставляло ему удовольствие, однако, ради блага всей труппы, Худ безропотно нес свой крест. Дело было даже не в том, что манеры Эгидиуса выводили сочинителя из себя, а изо рта адвоката воняло; Пай оказался заядлым спорщиком, и работа над пьесой шла все медленнее и медленнее, пока наконец не остановилась вовсе. Соглашаясь со всеми предложениями Худа, Эгидиус при этом настаивал на обсуждении каждой новой строчки и всякий раз, прежде чем двинуться дальше, перебирал до дюжины вариантов. Худ писал пьесы давно, время всякий раз поджимало, поэтому он никогда не позволял себе роскоши шлифовать и оттачивать каждую реплику до полного совершенства. Персонажи должны были оживать, стихи — струиться рекой. Некоторые изменения и поправки приходилось вносить в последнюю минуту. Совместная работа опытного автора и новичка лишь расширила пропасть между ними. Худ всеми силами старался унять раздражение. После очередного затянувшегося спора Эдмунд откинулся в кресле и со вздохом произнес:

— Нам надо работать быстрее, мистер Пай.

— Поспешишь — людей насмешишь.

— Лучше уж стать посмешищем, чем не уложиться в сроки. Какая разница, что мы напишем, может, это все равно выкинут на репетиции. Дайте актерам больше свободы. Нельзя принимать все решения за них.

— Неужели они не станут говорить то, что мы написали? — Пай пришел в ужас.

— В известной степени — нет, не станут.

— Но ведь я вложил в пьесу столько труда!

— Но это же всего-навсего пьеса, — напомнил Худ, — а не Священное Писание. Мы и так уже приложили немало сил, чтобы сделать ее лучше…

— Ну так как? Приступим к следующей сцене? — с готовностью предложил адвокат.

— Нет, мистер Пай, сегодня мы и так уже сделали все, что можно. Давайте вернемся к работе утром и посмотрим, получится ли у нас набрать темп. — Он поднялся из-за стола. — Позвольте вас проводить.

Рассыпаясь в извинениях и благодарностях. Пай нацепил свой траченный молью плащ и мятую шляпу и проследовал за Эдмундом вниз по лестнице. Когда они вышли на улицу, только начинало смеркаться. Худ сгорал от нетерпения поскорее избавиться от гостя. Однако прежде, чем они успели попрощаться, перед ними возникла знакомая фигура.

— Ужель я вижу наших гениальных поэтов? — прогудел Лоуренс на всю улицу. Сделав шаг назад, он пристально посмотрел на Эгидиуса Пая. — Гениальная пьеса. Добро пожаловать в труппу! Мы вам крайне признательны.

— Ну что вы, это я вас должен благодарить, — отозвался адвокат, благоговейно дрожа, словно перед ним была коронованная особа. — Мистер Фаэторн, среди актеров вам нет равных.

— Не стану с этим спорить. — Фаэторн расплылся в улыбке.

— Когда вы выходите на сцену, вы словно Зевс, спустившийся с Олимпа. Сэр, — подобострастно произнес Пай, — все это для меня такая честь… я слов не нахожу…

Приняв дифирамбы как должное. Фаэторн довольно скоро распрощался с Паем, обменявшись с ним любезностями. Он давно уже взял за правило не брататься с авторами, пока не выяснится, что их пьесы действительно чего-нибудь стоят. Кроме того, он был убежден, что такие актеры, как он, выше этих умников-писак, создававших персонажи, которых ему приходилось играть. Эдмунд Худ, являвшийся не только талантливым сочинителем, но и одаренным актером, был своего рода исключением — его одного из всей писательской братии Фаэторн подпускал к себе близко. Он напросился в гости к другу, и вскоре уже оба попивали вино, уютно устроившись в креслах. На лице Худа застыла маска отчаяния.

— Дружище, что тебя гнетет? — спросил Фаэторн. — Очередная красотка разбила твое сердце?

— Не угадал, Лоуренс.

— Тогда в чем дело? Неужели кого-то обрюхатил и теперь печалишься, что предстоит стать отцом?

— И даже не это, — скорбно произнес Худ. — Тут я утешился бы тем, что хотя бы сперва получил удовольствие… Впрочем, отчасти ты и прав, говоря о беременности. Эгидиус Пай в мучениях рожает новую пьесу, а я ему вместо повивальной бабки. И зачем я только согласился?!

— Мне показалось, пьеса привела тебя в восторг.

— Это правда, я по-прежнему ею восхищаюсь…

— Так в чем же причина твоей печали?

— Причина моей печали, нацепив на голову дурацкую шляпу, только что отправилась домой в Средний Темпл. Пай невыносим! — взвыл Худ. — Он спорит о каждой гласной и яростно защищает каждую согласную, словно его пьеса — скрижали Завета, которые Господь вручил ему на Синайской горе. Знаешь, что хуже всего? Он не злится и не ругается! Он не дал ни малейшего повода сорваться и накричать на него!

— Но с пьесой-то у вас получается?

— Получается, но так медленно…

— Так дело не пойдет, — посуровел Фаэторн. — Я сам поговорю с этим Паем. Я уж разведу костер под его задницей. «Ведьму из Колчестера» надо закончить как можно скорее, чтобы мы наконец могли начать репетиции. Все остальные пьесы труппе известны, мы можем отыграть их с закрытыми глазами. С этой же — все иначе.

— Да уж, если бы у нас была пьеса без автора, и хлопот бы не было. Однако в нагрузку к ведьме мы получили Эгидиуса Пая.

— Будет тебе, Эдмунд. Все мы когда-то были новичками. Будь к нему чуточку снисходительнее. Пай все равно что хлеб. Если его правильно испечь — будешь есть и пальчики облизывать. — Взгляд Фаэторна упал на заваленный бумагами стол. — Что вы успели сделать? Что поменяли?

— Только самое очевидное.

— Главное — не трогайте самую суть. Пьеса и вправду хороша. Да, она несколько вульгарна, но это как раз убирать не нужно. Пай чудесным образом сочетает скабрезности с комичностью.

— Вот, кстати, о вульгарности, — встрепенулся Худ. — Мы должны помнить о зрителях. Непристойности, которые ждет самый теплый прием среди пьяниц «Головы королевы», могут оскорбить утонченный вкус гостей Сильвемера.

— Не согласен.

— Лоуренс, мы же будем играть перед джентри.[8]

— Ну и что? Джентри вечно больше всех хохочут над сальностями. Про аристократов я вообще молчу. Вульгарности не трогать. Не забывай, на нас будет смотреть лорд Уэстфилд. Хочешь, чтобы наш патрон принялся во всеуслышание сетовать на то, что в нашей пьесе нет скабрезных шуток?

Худ только головой покачал.

— Хорошо, давай к этому вернемся, когда приедет Ник Брейсвелл, — примирительно сказал Фаэторн. — Он как-никак должен обсудить наш репертуар с сэром Майклом Гринлифом и понять, что ему нравится, что нет. Не переживай, очень скоро мы узнаем, как в Эссексе относятся к вульгарности. — Он успокаивающе положил руку на плечо друга. — А пока, Эдмунд, надо поторапливаться. Нам щедро заплатят. Знаешь, сегодня была первая репетиция. Жаль, что ты не видел актеров. Они сияли от радости, словно их выпустили из самого жуткого и темного застенка Ньюгейта. Люди снова почувствовали себя членами труппы. К чему печалиться и бояться всяких глупостей?

— У меня такое предчувствие, что нас ждет беда.

— Нашей бедой была зима. Она чуть не сгубила труппу. Теперь же, — Фаэторн одним глотком допил вино, — нас ждет работа и щедрая плата. А кроме прочего, в Сильвемере нет здешнего трактирщика, так что кусать нас за пятки некому. Да еще теперь у нас есть новый ученик.

— Дэйви Страттону еще предстоит показать, на что он способен.

— Мальчик не вызывает у меня беспокойства. Как, кстати, и его отец. — Фаэторн плеснул себе еще вина. — У меня для тебя одна новость, Эдмунд. После того как мы заключили договор, Джером Страттон дал мне тридцать фунтов. Более того, после окончания гастролей в Сильвемере он обещал заплатить еще пять.

Слова Лоуренса произвели на Худа сильное впечатление.

— Очень щедрый жест с его стороны.

— Щедрость может проявить кто угодно. Кто знает, если мы хорошо выступим в Эссексе, зрители могут раскошелиться. Наша труппа лучше всех! — провозгласил Лоуренс, поднимая кубок. — Мы на пути к славе, и нас теперь ничто не остановит.

Пройдясь по Главному залу, Николас Брейсвелл поднял глаза на хоры, прикидывая расстояние до пола. В это время Оуэн Илайес по просьбе леди Элеоноры декламировал монолог из «Жертвы любви» — во-первых, чтобы продемонстрировать силу голоса, во-вторых — чтобы проверить, как он будет звучать в зале. Валлиец остался доволен: слова монолога будут ясно слышны даже в дальних углах зала. Закончив, Оуэн раскланялся и был награжден аплодисментами. Однако хлопала в ладоши не только леди Элеонора: в дверях стоял сэр Майкл Гринлиф, а за его спиной замер управляющий.

— Великолепно! Просто изумительно, сэр! — воскликнул Гринлиф.

— Вот и мой супруг, — ахнула леди Элеонора, протянув руки к нему навстречу.

Сэр Майкл взял ее ладони в свои, поцеловал поочередно и лишь потом повернулся к гостям, которых леди Элеонора тут же поспешила ему представить. Сэр Майкл тепло поздоровался с Николасом и Оуэном, словно они были почетные гости, а не актеры бродячего театра. Это удивило комедиантов — хозяева усадьбы могли позволить себе отнестись к актерам с пренебрежением, однако супруги вели себя любезно и дружелюбно. Управляющий был единственным, кто держался заносчиво, причем не имея на это никакого права.

Внешний вид владельца усадьбы озадачил актеров не меньше, чем его сердечное расположение. Сэр Майкл явно был не из модников: скромный камзол и зеленоватого оттенка штаны дополнял белый воротник с брыжами, едва державшийся на шее. Хозяин Сильвемера был человеком полным, невысокого роста, лет под шестьдесят: кое-где на его непропорционально большой голове виднелись остатки шевелюры — несколько жиденьких седых локонов, которые, как и борода, воротник, щеки, нос и лоб, были перемазаны чем-то черным.

Удивление на лицах гостей не ускользнуло от внимательного взгляда леди Элеоноры.

— Прошу простить моего мужа. — проговорила она. — Сэр Майкл ставил эксперимент. Он, знаете ли, изобретает новый порох. Насколько я могу судить, эксперимент провалился.

— О нет, Элеонора! — восторженно произнес он. — Все прошло очень удачно. Почти…

— Почти?

— При возгорании пороха орудие дает обратную вспышку. Над этим еще надо поработать.

— Сэр Майкл, так, значит, вы делаете собственный порох? — уточнил пораженный Илайес.

— Ну да, — ответил Гринлиф. — И, смею заметить, он получше тех сортов, что имеются в продаже. Вскоре, я надеюсь, моя работа над ним будет закончена. Надо просто поточнее соблюдать пропорции.

— Вы, кажется, упомянули о пушке? — спросил Николас.

— Именно так. Моей собственной конструкции.

— Было бы интересно на нее взглянуть, сэр Майкл.

— Ну так взглянете, друг мой!

— Ник был в кругосветном плавании под командой Дрейка, — пояснил гордый за друга Илайес. — Так что он не понаслышке знает, что такое стрелять из пушки.

— Великолепно! — воскликнул сэр Майкл. — В таком случае я настаиваю, чтобы вы осмотрели весь мой арсенал. Вы мне сразу отчего-то напомнили моряка. Кругосветное плавание вместе с Дрейком — вот это приключение! Я завидую вам, сэр. Наверняка вы умеете ориентироваться по звездам? Да и вообще, надо полагать, хорошо разбираетесь в звездном небе?

— Долгими ночами заняться было нечем, — кивнул Николас.

— Тогда я непременно покажу вам свой телескоп. Я тоже обожаю смотреть на звезды.

— У моего супруга столько научных увлечений… — снисходительно улыбнулась леди Элеонора.

— Но зачем вам пушка, сэр Майкл? — полюбопытствовал Илайес.

— Поставлю на вершину башни — зачем же еще? — веселился толстяк.

— Но зачем? Вы боитесь нападения?

— Ах нет, мой добрый сэр. Из-за дичи.

— Дичи? — Валлиец чуть не поперхнулся. — Я не ослышался, сэр Майкл? Вы собираетесь бить птицу из пушки?

Гринлиф расхохотался:

— Ну конечно же нет! Экий вздор. Я люблю птиц. Как, по-вашему, зачем я приказал вырыть пруд? Беда в том, что зимой он замерзает, а лед — он толщиной в несколько дюймов. Знаете, как тяжело его пробить и расчистить полынью для уток, гусей, лебедей?

— Так вы собираетесь стрелять из пушки по озеру, чтобы ядра проломили лед?

— Именно так. Причем стрелять будем ночью.

— Ночью? — удивился Илайес. — Это еще почему?

— Ночью холоднее всего, — пояснил сэр Майкл. — К утру лед уже толстый. Стрелять надо, пока он еще молодой — тогда он и сил до утра набраться не успеет. В этом суть моей теории… Но ее еще надо проверить, — признался он.

— Теперь, сэр Майкл, я вас понимаю, — промолвил Николас, скрывая улыбку. — Однако здесь есть одна загвоздка. Когда вы начнете проверять вашу теорию, поднимется чудовищный шум и грохот.

— Друзья, что гостят у нас, давно привыкли, что ночью здесь происходит нечто странное, — беззаботно сказала леди Элеонора. — У моего супруга необоримая страсть к ночным экспериментам.

— Элеонора, звезды указывают мне путь, — кротко отозвался Гринлиф.

— Однако сейчас есть более насущные дела. Эти джентльмены проделали долгий путь — и все ради того, чтобы повидаться с тобой. Не мог бы ты хоть на час забыть о порохе?

— С радостью, дорогая. Итак, господа, — сэр Майкл снова обратился к гостям, — добро пожаловать! Я рад, что нам с мистером Фаэторном удалось прийти к согласию. Вашей труппе отведена одна из главных ролей в предстоящем празднестве. Вы уже видели Главный зал? Как он вам?

— Само совершенство, — ответил Николас.

— Если вам что-нибудь понадобится, смело спрашивайте Ромболла, он тут же все сделает. Ведь вы уже успели познакомиться с моим управляющим? — Сэр Майкл повернулся к замершей у дверей фигуре. — Славный малый. Если бы не Ромболл, поместье пришло бы в упадок.

— С первой нашей просьбой мы можем обратиться только к вам, сэр, — начал Николас. — Я говорю о репертуаре. Новую пьесу мы уже нашли, осталось пять. У мистера Фаэторна выбор богатый, и он спешит предоставить вам право сделать его исходя из ваших предпочтений. Ему хотелось бы предложить такие комедии, как «Двойная подмена» и «Счастливый ворчун», но вместе с тем он полагает, что вашим гостям захочется увидеть хотя бы одну трагедию.

— Две, — вступила леди Элеонора. — Обилие комедий навевает скуку.

— Ну вот, вы сами все слышали, — сиял Гринлиф. — Четыре комедии и две трагедии. Хотя, на самом деле, я бы не стал возражать и против чего-нибудь на историческую тему.

— Именно так и предполагалось, сэр Майкл. Если вы одобрите выбор мистера Фаэторна, он был бы рад предложить вам «Генриха Пятого» — пьесу, написанную Эдмундом Худом и сочетающую в себе элементы трагедии и комедии.

— Я согласен, — кивнул сэр Майкл. — А ты, Элеонора?

— Вполне. Комедии, трагедии и вдобавок историческая постановка. Что за чудесный сюрприз для наших гостей!.. Однако нам хотелось бы узнать название новой пьесы. Вы покажете ее на шестой день — в день, когда произойдет очень важное событие. — Она повернулась к мужу: — Ты ведь не забыл написать об этом в приглашении?

— О, прости, Элеонора. Как-то вылетело из головы.

— Боже всемогущий! Ну как можно забыть о собственном дне рождения?! — В страстном порыве она сжала руку мужа. — Тебе ведь в этот день исполнится шестьдесят.

— О, примите наши поздравления, сэр Майкл, — с учтивым поклоном произнес Николас.

— Будет лед на озере или нет — не важно, — подхватил Илайес, — но в этот вечер обязательно нужно выстрелить из пушки. Что же касается новой пьесы, то, насколько мне известно, это комедия.

— Спектакль станет великолепной кульминацией наших гастролей, — кивнул Николас. — Пьеса, что мы собираемся ставить, не просто шедевр, вышедший из-под пера нового автора. Действие в ней чудесным образом связано с графством Эссекс.

— И как же она называется? — полюбопытствовала леди Элеонора.

— «Ведьма из Колчестера».

— Эта пьеса мне уже нравится.

— Мне тоже, — рассмеялся Гринлиф. — Лучшей подборки и придумать нельзя. Знаете, как меня называют в здешних краях? Волшебник из Сильвемера!

— Прозвище вам очень идет.

— Мне нравится так думать, — весело расхохотался сэр Майкл. — Какая судьбоносная встреча нас ждет: Ведьма из Колчестера и Волшебник из Сильвемера — мы просто созданы друг для друга! Элеонора, все в точности так, как ты хотела. — Он взял супругу за руку. — Мы увидим новую пьесу, а у «Уэстфилдских комедиантов» будет новый театр — Главный зал Сильвемера.

— Теперь у них есть еще и новый ученик, — напомнила леди Элеонора. — Дэйви Страттон.

— Ах да, сын Джерома. Как мальчонка у вас осваивается?

— Честно говоря, сэр Майкл, не очень. — Николас переступил с ноги на ногу. — Мы взяли его с собой, потому что он знал дорогу до Сильвемера…

— И где же он?

— Мы не знаем, — признался Николас. — Дело в том, что Дэйви сбежал.

Стемнело. Дэйви Страттон, ехавший по лесу на своем пони, дрожал от холода. Ему становилось все страшнее: он заблудился. Деревья окутал мрак, и мальчику никак не удавалось отыскать знакомые тропинки, которые бы его вывели из чащобы. Дэйви начал подумывать, не вернуться ли назад, но быстро отбросил эту мысль — так он лишь зря потеряет время. Лес наполнился странными звуками, пони тревожился, вздрагивал от каждого шороха и тряс головой. Надо было скорее выбраться на дорогу. Дэйви ударил пятками в бока пони, подгоняя его, но лошадка лишь возмущенно взбрыкнула. Совсем близко, из подлеска, раздался протяжный тоскливый вой. Пони в ужасе попятился и вдруг рванулся вперед. Мальчик обеими руками вцепился в луку седла — пони понес в глубь леса. На всем скаку мальчик грудью налетел на ветку, и она, словно рука великана, вышибла его из седла. Дэйви упал на промерзшую землю и покатился.

Оглушенному мальчику потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Когда он медленно поднялся, все тело саднило и ныло. Казалось, лес стал еще темнее и страшнее. И не было даже пони, который смог бы унести его отсюда.

— Огонек! — слабым голосом позвал мальчик. — Огонек! Ты где? Вернись!

Но пони нигде не было видно. Дэйви даже представить не мог, куда тот ускакал. Неуверенно переставляя ноги, юноша двинулся по тропинке.

— Огонек! — продолжал он звать. — Ты где, малыш?

Единственным ответом был тот самый вой, который так напугал пони. Превозмогая хромоту, Дэйви старался идти как можно быстрее. Он остановился, лишь чтобы подобрать палку, которую можно было использовать и как опору, и как оружие против диких зверей. Теперь он остался с ними один на один. Он уже крепко пожалел, что бросил Николаса Брейсвелла и Оуэна Илайеса, — с ними он ничего не боялся, они были его друзьями. Они даже помогли ему вырваться из засады. Мальчик горько раскаивался, что подвел их, и понимал: то, что с ним сейчас произошло, — наказание за предательство.

«Ничего, надо взять себя в руки», — подумал Дэйви и снова двинулся вперед. Он продолжал звать пони, но надежда на то, что он отыщется, таяла все быстрее.

Когда Дэйви выбрался на прогалину, ему показалось, что он уже был здесь раньше: значит, он просто сделал по лесу круг! Мальчика охватило отчаяние. Он прислонился к старому ясеню, чтобы перевести дыхание и подумать, что делать дальше. Дикий вой снова огласил ночной лес, но на этот раз он прозвучал как будто дальше. Когда он стих, на смену ему откуда-то слева пришел звук, куда как более приятный и обнадеживающий: тихое ржание. Неужели Огонек? Мальчик воспрянул духом и пошел на звук. Вдруг ржание повторилось. Теперь было ясно, что ему не почудилось: где-то совсем недалеко его звал пони. Дэйви пустился бегом, так быстро, как позволяли ему ноющие ноги.

И ожидание его не обмануло. Под деревом стоял Огонек и, тыча носом в землю, искал травку. Расплакавшись, Дэйви кинулся к своей лошадке… но двое мужчин, выскочив из кустов, схватили мальчика; один из них зажал Дэйви рот.

— Тихо, пацан, — произнес он голосом, в котором не слышалось и тени жалости. — С нами пойдешь.

Марджери Фаэторн заключила мужа в жаркие объятия, потом, отступив на шаг, окинула его прощальным взглядом.

— Я буду скучать по тебе, Лоуренс, — вздохнула она.

— Тем радостнее будет наша встреча, любовь моя.

— Вечно ты это говоришь, когда уезжаешь.

— Потому что это правда, Марджери. — Он провел указательным пальцем по ее подбородку. — Чем дольше разлука, тем сильнее я тебя люблю. Прощание с тобой — каждый раз мука. Даже краткое расставание с любимой женой для меня сродни тяжелейшей утрате.

— Да ну? — недоверчиво усмехнулась Марджери. — Я ведь тебя знаю, Лоуренс!.. Да чего уж сетовать — знала, за кого замуж выходила.

— Ничего не поделаешь. Нам, актерам, постоянно приходится переезжать с места на место. Идем туда, куда зовет работа.

— Да я бы и не возражала. Главное, чтоб ты там не стал волочиться за юбками.

— Да как ты можешь такое говорить?!

— Ой, неужели тебе это в диковинку?

— Да зачем мне эти юбки, любовь моя?! — Лоуренс разыгрывал оскорбленную добродетель. — К чему мне кислые дикие вишни, когда в моей постели меня поджидает корзина отборной сочной клубники!

— Так вот, оказывается, кто я для тебя! — поддразнивала она. — Только сладкая ягодка!

— О нет, Марджери, конечно, не только. Ты для меня гораздо больше — жена, мать моих детей, возлюбленная, подруга сердца. Знаешь, что я тебе скажу? Если бы тебе не надо было смотреть за домом и детьми, я б тебя закинул себе на плечо и увез в Эссекс… — И, помолчав, добавил: — А может, и нет. Тогда бы мне стала завидовать вся труппа, а это, знаешь ли, отвлекает от работы.

После целого дня репетиций и долгой беседы с Эдмундом Худом Фаэторн наконец вернулся домой. Чудесные ароматы, тянувшиеся с кухни, подсказывали, что Марджери приготовила ему вкусный ужин, да и от самой супруги было глаз не оторвать. Фаэторн порой засматривался на других женщин и иногда, не в силах преодолеть соблазн, давал рукам волю, но сердцем и душой всегда был только с Марджери.

— У тебя все хорошо, Лоуренс? — спросила жена заботливо.

— Все просто великолепно. Мы трудимся не покладая рук, сегодня выдался просто замечательный день. Если, конечно, не считать Эдмунда, который вдруг раскапризничался.

— Эдмунд? Это на него не похоже. Насколько я знаю, по капризам у вас главный Барнаби.

— Барнаби для разнообразия решил побыть в хорошем расположении духа. Все благодаря доктору Пьютриду — персонажу, которого он играет в новой пьесе. Роль великолепная, сочная и хоть на время излечила Барнаби от его дурного нрава. Он в восторге от «Ведьмы из Колчестера». Чего никак нельзя сказать об Эдмунде.

— А что с ним?

— Видишь ли, мы ему поручили привести пьесу в должный вид.

— Так для такого таланта, как Эдмунд, это же плевое дело.

— Именно так он и полагал, — грустно рассмеялся Фаэторн, — пока не познакомился с автором, вечно недовольным адвокатом по имени Эгидиус Пай. Я видел его у Эдмунда и никак не мог понять, из какой мышиной норы выбрался этот субъект… Но не будем о нем. — Лоуренс махнул рукой. — Пай — лишь мелкая незадача. Я с ним разберусь.

— А сколько народу ты возьмешь с собой в Эссекс?

— Где-то с дюжину.

— Включая музыкантов?

— Да, Марджери. Тут мне пришлось проявить жесткость и отобрать тех, кто может и выступать на сцене, и играть на нескольких инструментах.

— Должно быть, те, кому ты отказал, обиделись?

— Обиделись, — со вздохом признался Лоуренс. — Но что я могу поделать? В приглашении указывалось точное число актеров.

— А как ученики?

— Их я посчитал отдельно. Четырем мальчикам хватит одной постели.

— Четырем? — переспросила Марджери. — Ты хочешь сказать, что оставишь Дэйви Страттона здесь?

— Думаю, нет. Джон Таллис ужасен. У него слишком грубый голос, чтобы играть женские роли, и чересчур хрупкое телосложение, чтобы взяться за мужские. Лучше уж я оставлю здесь его.

— Но ведь он куда опытнее Дэйви!

— Тут ты права, однако у Дэйви в зале будет сидеть отец. Тут, Марджери, замешана политика. Джером Страттон, точно так же как и наш патрон, — друг сэра Майкла Гринлифа. Необходимо ублажить купца. Он будет рад увидеть сынишку на сцене, пусть даже на одно мгновение.

— И то верно, — согласилась Марджери. — Ну да будет. Есть-то ты хочешь?

— С голоду помираю.

— Ну так иди садись за стол, — приказала она, подталкивая его в сторону столовой, — а мне еще надо похлопотать на кухне. Сейчас всех позовем — хочется посидеть всей семьей, пока ты не уехал.

— Всей уже не получится.

— Я кого-то забыла?

— Самого маленького — Дэйви Страттона. Даже не проси его звать: голос у меня зычный, но до Эссекса я вряд ли докричусь.

Марджери устремилась на кухню — проверить котелок над огнем и отругать служанку за то, что она положила мало соли, — потом распорядилась подать хлеб, и служанка поспешила в кладовую, а оттуда с ношей — в столовую. На кухню она вернулась не сразу. Марджери было собралась отругать ее еще раз, но насторожилась, увидев выражение лица девушки.

— Вам лучше скорей пойти туда, — запинаясь, проговорила служанка.

— Куда — туда?

— В столовую. Боюсь, мистеру Фаэторну нужна помощь.

— Что за вздор, я только что с ним разговаривала. Он был здоровее нас всех.

— А сейчас уже нет! Он попросил меня позвать вас.

— Попросил тебя? Что он — сам не мог? Лоуренс! — крикнула она. — Ты за мной посылал?

Голос, прозвучавший в ответ, был столь слаб, что Марджери еле разобрала слова.

— Сюда, Марджери, — хрипло простонет Фаэторн. — Умоляю…

Марджери бросилась со всех ног в столовую. От представшего перед ней зрелища у нее перехватило дыхание. Муж сидел на своем обычном месте во главе стола, однако теперь Лоуренс был абсолютно не похож на веселого здоровяка, с которым она флиртовала минуту назад. Положив руки на стол, Лоуренс тяжело дышал и время от времени содрогался от приступов дикого кашля. Подбежав к мужу, Марджери обхватила его руками.

— Что случилось, Лоуренс? — спросила она. — Что с тобой?

— Не знаю, любовь моя.

— Когда это с тобой началось?

— Как только сел.

— Может, что-нибудь не то съел или выпил? У тебя болит что-нибудь? Где болит?

— Везде, — простонал он.

Резко качнувшись, Лоуренс повалился на стол. Марджери склонилась над ним и, обхватив его голову ладонями, пристально вгляделась в лицо мужа. Фаэторн переменился разительно: рот был раскрыт, глаза не выражали ничего. Хотя в комнате было прохладно, лицо Лоуренса покрывали капельки пота.

— Господи! — воскликнула Марджери, прижав руку ко лбу мужа. — Да ты весь горишь!..

Глава 5

Николас Брейсвелл не мог нарадоваться гостеприимству хозяев Сильвемера: Майкл Гринлиф был ласков, внимателен и учтив, а его жена не упускала возможности лишний раз выразить свое восхищение «Уэстфилдскими комедиантами». Супруги были столь любезны, что Николас недоумевал, как в друзьях у них оказался своенравный и капризный покровитель их труппы. Закадычные друзья лорда Уэстфилда были под стать ему: бездельники-аристократы, картежники, бретеры и пьяницы, они ошивались при дворе в ожидании королевской милости или же наоборот — оставили двор, попав в опалу. Гринлифы никак не вписывались в общую картину. Тогда как лорд Уэстфилд и его приятели вечно ходили в долгах, Волшебник из Сильвемера явно был человеком состоятельным, а кроме того, занимался наукой, интерес к которой обходился ему недешево. При этом сэр Гринлиф никогда не кичился своим богатством: одевался он так же, как его слуги, и вел себя с трогательным смирением.

Оуэн Илайес тоже проникся симпатией к владельцу усадьбы. Гринлиф устроил гостям экскурсию по дому, показал большой арсенал, обсудил с Николасом производство пороха и даже предложил взобраться на вершину башни. Валлиец с опаской глянул в окно:

— Сэр Майкл, но ведь сейчас кромешная тьма.

— Именно, мой друг. Именно. А значит, на небе звезды. Хотите, мы сходим на крышу посмотреть в мой телескоп?

— Нет, спасибо. Мы же промерзнем до костей.

— Неужели вы не согласитесь потерпеть во имя астрономии?

— Вы очень любезны, сэр Майкл, — сказал Николас, вспомнив о времени. — В другой раз мы с радостью примем ваше предложение, но сейчас мы и так слишком задержались. Мистер Страттон сказал нам, что отсюда до Стейплфорда всего лишь какая-то миля. Вы не могли бы указать нам дорогу к этой деревне? Мы заночуем на постоялом дворе: «Пастух и пастушка» — так, кажется, он называется.

— Но, мистер Брейсвелл, я полагал, что вы остановитесь у нас.

— Неужели?

Сэр Майкл решительно тряхнул головой:

— Пастухом и пастушкой станем мы с женой! Горничная уже готовит вам комнату. Когда приедет вся труппа, вам придется обосноваться в тех маленьких домиках, что стоят отдельно от усадьбы, но сегодня вы проведете ночь под крышей Сильвемера.

— Мы согласны, но с одним условием, — неожиданно вступил Илайес.

— Условием?

— Да, — расплылся в улыбке валлиец. — Обещайте, что предупредите нас, когда начнете палить ночью из пушки!

Сэр Майкл расхохотался, хлопая себя по бедрам, и сделался похожим на птенца, первый раз неуклюже пытающегося подняться в воздух. Все трое стояли в комнате, располагавшейся в глубине дома и служившей одновременно библиотекой, лабораторией и мастерской. Всю заднюю стену от пола до потолка занимали полки, до отказа забитые тяжеленными фолиантами и кипами бумаг. Один огромный стол был заставлен разнообразными научными приборами, а другой больше напоминал верстак. Пушка помещалась за очагом, в кладовке. Сэр Майкл не шел ни в какое сравнение с Эгидиусом Паем. В комнате сразу чувствовалась страсть хозяина к порядку. Здесь царила удивительная чистота. Ученый относился к своим вещам с явной заботой и трепетом. Это был его собственный мирок, в котором он царствовал и творил, пытаясь в меру своих сил приподнять завесу неизведанного.

В дверь постучали; вошел Ромболл Тейлард. Теперь, узнав, что гости останутся ночевать в доме, он держался более обходительно. С выражением лица почти учтивым он огласил новость, с которой пришел:

— У нас гости, сэр Майкл.

— В такое время?

— Мистер Страттон просил передать свои извинения за столь поздний визит.

— Ax да, теперь я понимаю. Значит, к нам пожаловал Джером? Да, он может приезжать, когда ему вздумается. И с кем же он желает побеседовать — со мной или с леди Элеонорой?

— Дело в том, сэр Майкл, что он желает видеть ваших гостей. — ответил управляющий, кинув взгляд на Илайеса и Николаса. — Мистер Страттон приехал не один.

— И с кем же?

— Со своим сыном.

— С Дэйви! — обрадовался Николас.

— И где носило этого постреленка? — воскликнул Илайес.

— Это вам сможет поведать только мистер Страттон. — Тейлард чуть заметно поклонился.

Все четверо пошли по длинному коридору. В дрожащих огнях свечей канделябры отбрасывали на стены длинные тени, напоминавшие призраков. Наконец, они оказались в аванзале, где возле мраморного бюста Платона, держа сына за руку и стараясь выглядеть непринужденно, стоял Джером Страттон. Дэйви Страттон, угрюмый, подавленный, с исцарапанным лицом, в грязной изорванной одежде, даже не поднял голову, когда в залу вошли четверо мужчин.

— Блудный сын вернулся, — объявил Страттон с деланым весельем. — Сэр Майкл, прошу меня простить за столь позднее вторжение. Я надеялся застать ваших гостей прежде, чем они отправятся в Стейплфорд.

— Но они туда не едут, — ответил сэр Майкл.

— Уж не хотите ли вы сказать, что они собираются в Лондон ночью?

— Конечно нет, Джером. Неужели вы думаете, что мы такие варвары? Зачем гнать гостей из дому, когда у нас двадцать свободных комнат? Они заночуют здесь.

— Понятно, — кивнул Страттон. — В таком случае я бы хотел попросить вас, сэр Майкл, об одолжении: не найдется ли у вас место и для Дэйви?

— Я буду только рад приютить мальчика.

— Спасибо. — Джером слегка толкнул сына локтем: — Что надо сказать, Дэйви?

— Спасибо, сэр Майкл, — пробубнил Дэйви, не поднимая глаз.

— Тогда и я стану просить об одолжении, — вежливо произнес Николас. — Позвольте Дэйви заночевать в одной комнате со мной и Оуэном.

— Разумно, — согласился сэр Майкл. — Ромболл!

— Да, сэр.

— Поговори с горничной.

— Сей же момент, сэр.

Николас присел перед Дэйви на корточки и внимательно осмотрел одежду и лицо мальчика. На мгновение Дэйви поднял на него виноватый взгляд и тут же снова опустил глаза.

— Ну и вид у тебя, Дэйви, — с сочувствием покачал головой Николас. — И на лбу шишка. Как тебя угораздило?

— Пони понес и выбросил его из седла, — пояснил Страттон, прежде чем мальчик успел открыть рот. — Поэтому он и молчал, когда вы его звали в лесу. Когда Дэйви упал на землю, он лишился чувств. А когда он пришел в себя, вы оба уже уехали.

— Но паренек очень хороший наездник, — возразил Николас.

— Огонек чего-то испугался и понес. А потом, когда Дэйви пошел искать лошадь, влетел в куст остролиста — поэтому у него лицо исцарапано и одежда изорвана. А шишку, видать, он набил, когда упал. — Джером ласково ухватил сына сзади за шею. — Дэйви почти ничего не помнит. Правда, Дэйви?

— Да, отец, — послушно сказал мальчик.

— Вот поспит ночку, а наутро ему уже будет гораздо лучше, — весело произнес Страттон. — Прошу меня простить, что привез его в таком виде, однако, когда мы его нашли, мальчик был к Сильвемеру ближе, чем к моей усадьбе. Мои слуги сказали, что мальчик несся по лесу словно обезумевший от страха кролик. — Он потрепал сына по голове. — Завтра утром первым делом пошлю ему новую одежду.

Николас недоумевал. Если Страттон так заботился о сыне, почему не отвез его домой в Холли-лодж? Что за оправдание — «был ближе к Сильвемеру»? Рассказ о том, как потерялся мальчик, также не выглядел правдоподобно. Да, мальчик упал с лошади, потом блуждал по лесу — отсюда царапины, шишка и изорванная одежда — вполне возможно. Но с того момента, как Дэйви пропал, прошло несколько часов. Где он был все это время? Ведь он же знает здесь каждую тропинку. Дэйви о многом надо расспросить, но только не при отце.

— Ну-с, — хлопнул в ладоши сэр Майкл. — Джером, не позволите предложить вам перекусить?

— Пожалуй, нет, — ответил Страттон. — Меня в Холли-лодж ждут гости, поэтому, если я задержусь еще немного, они могут обидеться. Сердечно благодарю вас, сэр Майкл, за ваше согласие взять Дэйви под свою опеку, хотя, не стану отрицать, расставание с ним меня очень печалит, — добавил он и приобнял мальчика. — Я подчиняюсь условиям соглашения. Теперь он принадлежит «Уэстфилдским комедиантам». — Сверкнув глазами, Страттон повернулся к Николасу: — Прошу вас на этот раз проявить о мальчике большую заботу. Дэйви мне очень дорог.

— Теперь мы глаз с него не спустим, — пообещал Николас.

— Да уж постарайтесь. — В голосе Страттона прозвучала злоба, но он тут же смягчил тон: — Я рад, что вы оба добрались до Сильвемера. Вам понравился Главный зал?

— Очень, — ответил Николас. — Труппа придет в восторг, когда увидит, где ей предстоит выступать. У нас просто нет слов, чтобы выразить всю признательность сэру Майклу и леди Элеоноре за их любезное приглашение.

— В этом отчасти и моя заслуга. — Страттон глянул на сына: — Ну что ж, Дэйви. Вот нам и снова надо расставаться. Завтра езжай на пони поаккуратнее и делай то, что тебе велят. Ты все понял?

— Да, отец.

— Я хочу, чтобы тебя только хвалили.

— Да, отец.

— В следующий раз, когда я тебя увижу, ты будешь здесь выступать на сцене.

Эти слова явно воодушевили мальчика. Он поднял на отца взгляд, в котором к уважению примешивался и страх, что не ускользнуло от внимания Николаса. Рассыпавшись в любезностях и распрощавшись со всеми, Страттон повернулся к выходу. Откуда ни возьмись из тьмы выступил Ромболл Тейлард и открыл гостю дверь; никто из присутствующих не слыхал, как он вернулся. Страттон обменялся с ним парой слов и направился к своей лошади.

Закрыв дверь, Тейлард беззвучно подплыл к хозяину и замер в ожидании дальнейших указаний. Сэр Майкл вопросительно приподнял бровь:

— Все ли в порядке, Ромболл?

— Да, сэр, — поклонился Тейлард. — Наших гостей ждет ужин. Его подадут, как только они пожелают.

— Я прямо сейчас желаю, — объявил Илайес, поглаживая живот. — Уж и не упомню, когда в последний раз ел. А ты, Дэйви? Бьюсь об заклад, ты помираешь с голоду.

Дэйви поднял измученный взгляд. Сэр Майкл добродушно усмехнулся:

— И так понятно, что мальчонка устал и голоден — после таких-то приключений. Сытная еда и в постель пораньше — вот вам мой совет. Ты уж, Ромболл, пригляди за ним получше.

— Разумеется, сэр Майкл, — отозвался Тейлард.

Гости распрощались с хозяином, обменявшись пожеланиями спокойной ночи, и двинулись вслед за Тейлардом по коридору.

Марджери Фаэторн сидела на краешке стула и, не в силах совладать с собой, в волнении теребила в руках передник, то и дело поднимая взгляд к низкому потолку. Там, наверху, этажом выше в спальне лежал ее муж. Она никогда не видела его в столь ужасном состоянии. Чтобы дотащить его до постели, потребовалась помощь трех человек. Послав за лекарем и наказав служанке самой накормить учеников и детей и отправить их в постель, Марджери присела у изголовья, шепча Лоуренсу ласковые слова и прикладывая прохладный компресс к горячечному лбу. Наконец пришел лекарь. Перед тем как осмотреть Лоуренса, он настоял на том, чтобы Марджери вышла за дверь. Затянувшееся ожидание казалось несчастной женщине пыткой.

Услышав шаги на лестнице, она вскочила со стула. Дверь со скрипом отворилась, и на пороге показался Ричард Ханидью — самый молодой и талантливый из всех учеников. Мальчик, одетый лишь в тонкую ночную рубаху, дрожал от холода и был бледен от волнения. Мягкие черты лица позволяли ему играть роскошных красавиц и принцесс, однако теперь он вряд ли сгодился бы на такую роль: сейчас перед Марджери стоял самый обыкновенный мальчик с всклокоченными волосами, на лице которого отражались печаль и беспокойство. От волнения Марджери не сдержалась:

— Дик Ханидью, ты должен быть в постели!

Мальчик чуть попятился, но явно не собирался уходить.

— Чего ты пришел?

— Мы очень беспокоимся о мистере Фаэторне. Мы слышали, как приехал лекарь. Вот ребята меня послали узнать, есть ли какие-нибудь новости.

— Нет, Дик, — горестно произнесла она. — Пока ничего.

— Мы все за него молимся.

Марджери верила, что Ханидью помянул ее мужа в своих молитвах, однако сомневалась, что его примеру последовали другие ученики. Дерзкие и непослушные, они молились, только когда она стояла у них над душой. И теперь, догадываясь, в каком она расположении духа, ученики отправили на разведку именно Ричарда Ханидью, понимая, что на любого другого, кто встанет с постели, она может наброситься с выволочкой. Ханидью, стоявший на каменных плитах босым, задрожал еще сильнее.

— Иди сюда. — Марджери обняла юношу за плечи и повела его к очагу. — Так ведь и насмерть замерзнуть можно.

— Мистер Фаэторн ко мне очень добр, — проговорил Дик. — Я люблю его как отца.

Марджери обняла и поцеловала Ханидью:

— Ты славный мальчик, Дик. Мой муж это знает и ценит. Ты всегда был его любимчиком.

— Что с ним? — Дик всхлипнул.

— Самой хочется узнать поскорее.

— Джон Таллис говорит, что у него лихорадка.

Марджери гневно вскинула голову:

— Можешь передать от меня Джону Таллису, что, если он и дальше станет распускать подобные сплетни, я не поленюсь, поднимусь наверх и хорошенько его вздую!

— Он ведь не со зла, миссис Фаэторн.

Слегка успокоившись, Марджери обняла мальчика покрепче — не столько чтобы ему было уютнее, сколько чтобы самой набраться уверенности и сил. Она была рада, что Ричард прервал ее одинокое бдение. Теперь ожидание казалось чуть менее мучительным.

— Ну как, согрелся?

— Да, спасибо… — Мальчик замолчал, потом наконец спросил: — Миссис Фаэторн, скажите, ведь такого раньше никогда не было?

— Какого — такого?

— Ну, такой болезни.

— Нет, Дик.

— Мистер Фаэторн никогда не хворал.

— Да, это правда.

Именно поэтому состояние мужа так ее беспокоило. Лоуренс Фаэторн был столь крепкого сложения, что доброе здравие воспринимал как само собой разумеющееся. Мелкие хвори, которыми маялись другие, всегда обходили Лоуренса стороной, ну разве что иногда зубы прихватывало, а всякие несчастные случаи, которые иных надолго отправляли в постель, не могли сломить его волю к жизни. Как-то Лоуренс вывихнул коленку, слезая с лошади, — и после этого стал играть Гектора, Помпея Великого, Генриха Пятого, опираясь на толстую трость, и так и выходил с ней на подмостки, пока не выздоровел. А когда Фаэторн, упав со сцены, сломал руку, он все равно продолжал выступать в «Голове королевы». Марджери не переставала восхищаться его упорством и настойчивостью. Неужели теперь удача изменила ему?

— Надеюсь, он скоро поправится, — сказал Ханидью. — Мистер Фаэторн — сердце и душа «Уэстфилдских комедиантов». Если мы его потеряем…

— Не потеряем! — почти крикнула Марджери, но тут же смягчилась: — Ох, не сердись на меня, Дик. Просто не хочу слышать такие речи. На дворе зима, — продолжала она, будто обращаясь к самой себе, — а зимой вечно все болеют. Теперь настал черед и моего мужа. Нам нельзя отчаиваться.

Тут на лестнице послышались шаги, и вскоре на пороге гостиной стоял доктор Уитроу.

— Как он, доктор? — Марджери кинулась к нему. — Мне к нему можно?

— Подождите немного, — ответил он. — Я дал ему кое-какие снадобья…

— Но что с ним? Ведь я его жена, я имею право знать!

Доктор был худощавым мужчиной лет пятидесяти, с ввалившимися щеками и глубоко посаженными глазами. Он долгие годы проработал в Шордиче и повидал немало обеспокоенных жен.

— Успокойтесь, вашему мужу ничего не угрожает, — начал он. — Он один из самых крепких пациентов, которые были в моей практике.

— А как же лихорадка?

— Пошла на спад. Кризис миновал.

— Слава богу! — Марджери не верила своим ушам. — Когда вы пришли, с него градом катился пот. Неужели, доктор Уитроу, ваша микстура так быстро помогает?

— Мне кажется, ему полегчало еще до того, как он ее выпил. Вообще-то, — доктор улыбнулся, — когда я пытался влить ему лекарство, мистер Фаэторн отпихнул мою руку, лишив меня, таким образом, части гонорара. Это свидетельствует о том, что, несмотря на болезнь, он в ясном сознании. Советую вам не выпускать его из постели до утра. Дайте ему хорошенько отдохнуть, и он снова станет здоровым как бык.

Не в силах дальше ждать, Марджери, торопливо пробормотав слова благодарности, кинулась вверх по лестнице. Когда же она распахнула дверь спальни, ее муж, совсем недавно стонавший в агонии, собирался встать с постели! Лоуренс Фаэторн вновь был самим собой. Марджери заморгала от удивления, не в силах поверить в чудесное выздоровление.

— Лоуренс! Во имя всех святых, что ты делаешь?

— Иду вниз. Может, маленькие оборванцы оставили мне хотя бы немного еды, — ответил он и, пошатываясь, направился к двери. — Я с ног валюсь от голода.

— По мне, так ты замечательно выглядишь, — усмехнулась Марджери, оглядев его.

— Я рад, что все еще способен возжечь в тебе пламя страсти.

— Никуда ты не пойдешь! — Марджери решительно взяла себя в руки и силой усадила мужа на постель. — Если хочешь есть, я тебе принесу. Доктор Уитроу сказал, что тебе нельзя вставать.

— Не собираюсь слушаться этого старого дурака! Он влил в меня такую гадкую микстуру, что теперь мне непременно надо пропустить пару кружек, чтобы избавиться от этого мерзкого вкуса.

— Нет, Лоуренс, — не отступала Марджери. — Надо отдохнуть.

— Но я ведь уже выздоровел, Марджери!

— Ты ослаб от лихорадки. Еще полчаса назад ты вообще не мог пошевелиться.

— Все уже прошло!..

— А ну лежать! Из постели ни шагу!

— В таком случае, кто-то должен составить мне компанию! — Рассмеявшись, он опрокинул ее на кровать рядом с собой. — Ослабел, говоришь? — спросил он, жарко целуя ее в губы. — Единственную лихорадку, которой я томлюсь, даришь мне ты, Марджери. Ну же, любимая! Помоги мне восстановить силы.

Протестующие возгласы женщины быстро сменились стонами удовольствия, но неожиданно резкий стук прервал процесс выздоровления. В дверях маячили четверо учеников, со смешанным чувством любопытства и облегчения на лице. Над ними возвышался доктор Уитроу. Он деликатно отвел взгляд и проговорил:

— Простите, я за сущей безделицей: вы забыли мне заплатить.

Николас Брейсвелл запил остатки ужина глотком эля, Оуэн Илайес все еще бодро работал челюстями, а Дэйви Страттон даже не притронулся к еде.

— Давай, паренек, чего сидишь, — подбодрил мальчика Николас.

— Я не голоден.

— Ну же, Дэйви, — подтолкнул мальчика локтем Оуэн. — Поешь. Так хоть согреешься.

Мальчик отправил в рот маленький кусочек, без видимого удовольствия прожевал его и снова замер. Николасу не терпелось услышать рассказ мальчика о его приключениях, однако он решил не торопить Дэйви. Паренек еще не оправился от потрясения, да и присутствие двух слуг не вызывало на откровенность. Ромболл Тейлард отвел комедиантов на кухню, после чего исчез, наказав повару накормить гостей и проводить их в комнату на ночлег. Теперь троица сидела за столом в углу главной кухни и трапезничала в тени свисавшей с крюков дичи, вдыхая целый букет чарующих запахов.

Когда актеры покончили с ужином, слуга указал маленькую дверцу, от которой вела вверх шаткая винтовая лесенка. Их провели с черного хода в комнату для слуг, которую приготовили и прибрали в явной спешке. Дрожащее пламя трех свечей осветило маленькую узенькую комнатенку с кривым полом, продуваемую сквозняками. Две кровати были застелены свежим бельем, в углу примостилась третья, маленькая кроватка на колесиках — для Дэйви. На крошечном столике у стены стояли кувшин с водой и таз, под ним — вместительный ночной горшок. Оуэн Илайес первым делом заметил именно этот предмет. Ткнув в него пальцем, он произнес:

— Нужно изрядно постараться, чтобы заполнить его до краев. Интересно, сколько обычно здесь спит народу?

— Думаю, по двое на каждой кровати, — предположил Николас.

— А то и по трое! Ну что ж, — вздохнул он, усаживаясь на кровать. — На одну ночь сойдет. Жестковато, конечно, да не привыкать. А вот спать одному мне приходится редко. — Он озорно поглядел на ученика: — Не хочешь, Дэйви, прилечь со мной?

— Нет, нет, нет! — Мальчик с опаской встал за маленькой кроваткой. — Я лучше здесь…

— Да я тебя не укушу, — весело пообещал Илайес. — Ну а если и укушу, то совсем не больно. И даю тебе честное слово не целоваться. Ну разве что ты сам попросишь!

— Оставь его, Оуэн, — проворчал Николас. — Парнишка устал.

— Надеюсь, не слишком и еще сможет поведать нам, что же произошло. Не знаю, как ты, а лично я не верю ни единому слову его отца. Пони не понес.

— Понес, — упрямо произнес мальчик. — Огонек пустился вскачь, я ударился о ветвь и вылетел из седла.

— Так с чего он понес, Дэйви? — спросил Николас.

— Не знаю.

— Тебя не было несколько часов. Где ты пропадал?

— Не знаю, — твердил мальчик. — Не помню.

— Мы думали, ты от нас сбежал. Так?

Дэйви помотал головой.

— Ты напросился с нами в Эссекс, чтобы удрать?

Тот же ответ. Николас сдался:

— Ты, я вижу, устал. Поспи. Обо всем поговорим утром.

Поняв, что на сегодня расспросы закончены, Дэйви с облегчением стал раздеваться. Мужчины тоже приготовились ко сну. Николас чувствовал, что ученик лжет. Единственный способ узнать истину — завоевать доверие мальчика, убедить его, что он среди друзей. Поведение Джерома Страттона красноречиво говорило о непростых отношениях с сыном и еще раз убеждало, что Дэйви вступил в труппу не по своей воле. Однако теперь мальчик был членом «Уэстфилдских комедиантов» на законных основаниях, и нужно следить, чтобы он не сбежал. Николас решил впредь быть более бдительным.

— Спокойной ночи, Дэйви, — проговорил он.

Ответа не последовало.

— Он уже спит без задних ног, — решил Илайес. — Устал как собака. Судя по его виду, пришлось мальчонке несладко.

Илайес затушил свечи и забрался в постель. Николас долго слушал, как валлиец ерзает, устраиваясь поудобнее. Наконец он угомонился. Николас почти задремал, как вдруг услышал шепот Оуэна:

— Ник, ты спишь?

— Еще нет.

— Думаешь, мы когда-нибудь узнаем, почему он сбежал?

— Мистер Страттон уж точно об этом не расскажет.

— Я бы у него не стал спрашивать, даже какой сегодня день недели, — пробормотал Илайес, снова заворочавшись под одеялом. — Он бы наверняка содрал с меня плату за ответ. Купцы все одним миром мазаны. Вруны и обманщики.

— Оуэн, тише.

— О Страттоне можно говорить все что угодно, Дэйви не обидится. Ты видел эту парочку своими глазами. Любовью там и не пахнет. Кроме того, — он подавил зевок, — парнишка спит мертвым сном.

— Так и не буди его, — прошипел Николас.

Через некоторое время Илайес снова заговорил:

— Этот сэр Майкл — сущий безумец. Стрелять ночью из пушки по озеру, чтобы разбить лед? Я едва не расхохотался. А зачем ему столько оружия?

— Ему интересно.

— Оружие — оно для того, чтобы стрелять, а таких добродушных малых, как он, я в жизни не видел.

— Он наш заказчик, поэтому мы должны принимать его таким, какой он есть. Своим приглашением Гринлифы спасают «Уэстфилдских комедиантов», не забывай. Может, он и чудак, но мы не должны обращать на это внимания. — Николас помолчал. — А вот кто вызывает у меня беспокойство, так это управляющий.

— Почему?

— Начнем с того, что он не хочет, чтобы мы сюда приезжали.

— Ой, знаешь, Ник, мне тоже так показалось.

— Если бы решал он — ночевать нам на постоялом дворе. Мне кажется, Ромболлу Тейларду претит сама мысль о том, что «Уэстфилдские комедианты» будут выступать в Главном зале.

— Он что, думает — мы собираемся спереть столовое серебро и надругаться над горничными?

— Не знаю, но в его поведении меня смущает не только это.

— И что же еще?

— А хотя бы то, что он постоянно мозолил нам глаза! В таком огромном доме у него должно быть целое море обязанностей. Он следит за прислугой, помогает сэру Майклу, отвечает за то, чтобы на кухнях всегда была провизия, ведет счета и прочая, и прочая, и прочая. Однако стоило нам переступить порог — он от нас на шаг не отходил. Почему Тейлард не перепоручил нас кому-нибудь? Зачем браться за дело, которое должны выполнять другие? Смекаешь, к чему я клоню?

— Как-то не очень, — зевнул Илайес.

— Да очень просто! Он за нами следит.

Илайес снова громко зевнул, и Николас понял, что разговор окончен. Пожелав друг другу спокойной ночи, друзья поуютнее закутались в одеяла. Илайес уснул первым, ознаменовав это событие тихим похрапыванием. Некоторое время Николас лежал, размышляя о том, как неожиданно исчез в лесу Дэйви Страттон и где он пропадал все это время. Постепенно веки его отяжелели, и Брейсвелл, не в силах более сопротивляться навалившейся усталости, задремал.

Он не знал, сколько проспал, но, когда его разбудил скрип, было еще темно. Сначала суфлер подумал, что это Илайес бродит в поисках ночного горшка, однако валлиец по-прежнему мирно похрапывал на своей кровати. Николас сел и всмотрелся в темноту:

— Дэйви, это ты?

Поскрипывание тут же прекратилось, однако ответа не последовало. Почуяв неладное, Николас тихо встал с постели и, шаря руками в темноте, добрался до маленькой кроватки. Дэйви там не оказалось, однако суфлер был уверен, что мальчик по-прежнему в комнате. Николас медленно двинулся к двери. Дейви, который, затаив дыхание, стоял, прижавшись к дверному косяку, издал пронзительный вопль, ощутив, как сильные пальцы сомкнулись на его запястье. Николас замер в изумлении.

— Да ты одет, — проговорил он.

— Я хотел… хотел пройтись, — промямлил Дэйви.

— Посреди ночи? Что, снова собрался убежать?

— Нет!

— Да! — Николас едва сдерживал ярость. — Почему? Куда ты собирался?

— Никуда.

— Не лги мне, Дэйви! — Николас тряхнул мальчика. — Ты снова собрался смыться. Я слышал, как ты пытался открыть дверь. Или, скажешь, мне пригрезилось?

— Да, — сдавшись, тихо всхлипнул мальчик. — Я пытался сбежать, и сбежал бы, если б вы не заперли дверь.

— Но я ее не запирал. — удивился Николас. — У меня и ключа-то нет…

Он дернул за ручку — но дверь не сдвинулась ни на дюйм. Они были заперты.

Джеред Тук, дородный мужчина средних лет, казалось, не замечал стужи. Он шел через церковный двор так, словно стоял летний полдень, а не стылое зимнее утро. Огромная шляпа, которую надел сегодня Джеред, была единственной уступкой погоде, и все же, несмотря на холод, он сдвинул ее на затылок, обнажив грубое лицо. Остановившись у могильного камня, Тук молча вознес молитву. Джеред унаследовал должность церковного старосты от отца и подходил к своим обязанностям с неизменной ответственностью. В витражных стеклах западного фасада не светился ни один огонек. Тук что-то удовлетворенно проворчал — он всегда любил приходить в церковь первым.

Церковь Святого Христофора стояла в деревне, расположившейся на самом краю Сильвемера, и обслуживала два других прихода, деревню и несколько фермерских хозяйств. Это было маленькое, приземистое, ничем не примечательное строение. Церкви удалось пережить религиозные конфликты, не так давно прокатившиеся по всей стране. На ее скамьях могло спокойно уместиться до сотни прихожан. Алтарная часть храма была достаточно обширна, чтобы вместить два ряда сиденьев, располагавшихся друг напротив друга. Три широкие каменные ступени вели к алтарной ограде, еще три — к самому алтарю. Посередине зала потолок уходил вверх, образуя звонницу; к языку единственного колокола была привязана веревка. Когда колоколом не пользовались, веревку закрепляли на крюке, вбитом в кафедру.

Джеред Тук зашел в церковь, зажег несколько свечей и начал готовиться к службе. Когда звякнула щеколда на двери ризницы и в сопрестолию[9] вступил викарий, он почти закончил работу и теперь придирчиво оглядывал алтарь.

— Доброе утро, Джеред, — промолвил вошедший.

— Доброе утро, — ответил староста.

— Надеюсь, в один прекрасный день мне удастся опередить тебя, и я приду сюда первым. Ты вообще хоть когда-нибудь спишь?

— Я всегда был ранней пташкой.

— Хотелось бы и мне этим похвастаться.

Преподобный Энтони Димент, низкорослый жилистый мужчина лет тридцати, обладал приятной наружностью и хорошими манерами. Святой отец дрожал от холода, хотя и кутался в толстый черный плащ. Он подышал на руки и, будто только сообразив, где находится, стянул с головы шляпу и склонился перед алтарем в благоговейном поклоне. Тук же снял не только шляпу, но и стеганую куртку. От одного его вида Энтони Дименту стало еще холоднее.

— Все ли готово, Джеред? — спросил он.

— Думаю, да.

— Мне никакой работы не осталось?

— Только службу отслужить.

— Скоро ты с этим уже сам начнешь справляться, — улыбнулся Димент.

Тук пришел в церковь незадолго до рассвета. Теперь небо стало заметно светлее, и храм осветился первыми лучами солнца. Димент прошел по приделу к задней части нефа и задумчиво провел рукой по краю купели.

— Надеюсь, вода не замерзнет, — вздохнул он.

— Ни за что не замерзнет, — заверил его Тук.

— У нас есть только один способ позаботиться об этом.

Димент скинул плащ, вернулся к сопрестолии и преклонил колена перед алтарной оградой. Джеред Тук последовал его примеру. Несколько минут они пребывали в молчании, пока их молитву не прервал грохот распахнувшейся двери. При виде вошедшего душа викария ушла в пятки. В самую последнюю очередь ему хотелось ссориться с Реджинальдом Орром — высоким, крепким, гладко выбритым мужчиной лет сорока, одетым в черное. Орр задыхался от негодования, его голос был подобен удару кнута.

— И что же я вижу? — вопросил он, с обвиняющим видом ткнув вперед пальцем.

— Где? — поинтересовался викарий.

— Да вот. На алтаре, прямо за вами. Золотая тарелка.

— Это подарок сэра Майкла, — пояснил Димент, кинув через плечо взгляд на большое блюдо, стоявшее на алтаре. — Его щедрость не знает границ.

— Равно как и его любовь к папистам. От этой тарелки так и тянет Римом.

— Мы целиком и полностью отринули католичество, — возразил Димент, стараясь говорить тверже. — И ты, Реджинальд, убедился бы в этом сам, если бы присоединился к нашей молитве.

— Я не желаю участвовать в папистских кривляньях! — воскликнул Орр.

— Но мы следуем законам нашей страны и служим только по протестантским обрядам.

— Тогда чего вы наряжаете церковь, будто ждете в гости самого папу римского? Вы только поглядите! Золотое блюдо! Серебряное распятие! Золотые украшения! Золотое шитье на шелковой ткани, прикрывающей алтарь! А ризница, забитая до потолка всякой мерзостью?! — Орр решительно зашагал по боковому нефу. — Папа — антихрист! Отречемся от него.

— Мы отреклись, — выговорил Димент.

— Вы? Плохо же вы отреклись!

— Тебе не угодишь, Реджинальд, — вздохнул викарий, довольный, что рядом с ним церковный староста. — Мы с тобой спорим уже не первый год, но ты остаешься непоколебимым.

— Я следую пути истинному.

— Но в рай ведет не одна дорога.

— Именно, — вступился Тук. — В рай ведет несколько дорог, Реджинальд Орр, и все-таки я сомневаюсь, что когда-нибудь тебя там встречу.

Гость скривился от злобы. На мгновение показалось, что сейчас он бросится на церковного старосту, однако вид широких плеч и мускулистых рук Тука удержал его.

Энтони Димент все еще не мог разобраться, как вести себя с Орром. Реджинальд был рьяным пуританином, слишком сильно презиравшим англиканскую церковь, чтобы посещать службы, и чересчур нетерпимым, чтобы оставить в покое других. Казалось, Орр приходит в церковь только ради того, чтобы в очередной раз устроить свару. Викарий собрался с духом: предстоял очередной скандал с самым упрямым человеком в приходе.

— Реджинальд, я не позволю тебе повышать голос в доме Божьем, — предупредил он. — Либо научись себя сдерживать, либо уходи.

— Неужели ты думаешь, что я жажду находиться в этом папистском вертепе?

— Мы в приходском храме Святого Христофора графства Эссекс.

— Да здесь все провоняло папистами!

— Коли так, зачем себя мучить и приходить сюда снова и снова?

— Мне надо с вами поговорить.

— Тогда тебе придется подождать другого раза, — энергично произнес Димент. — Сегодня утром мне предстоит провести обряд святого крещения, и нам с Джередом нужно подготовиться. До свидания, сэр.

— Пока я не получу ответа, никуда я не уйду, — заявил Орр. — А коль скоро вы лакеишка сэра Майкла, то у вас этот ответ имеется.

— Не смей оскорблять викария! — воскликнул Тук.

— Пусть говорит, — устало махнул рукой Димент. — Иначе от него не избавишься.

— Это уж точно, — усмехнулся пуританин. — Я всего-навсего хочу кое-что узнать. Все эти мерзкие слухи — правда или враки?

— Слухи?

— Говорят, в Сильвемер едет труппа комедиантов.

— Да, это так, — кивнул викарий. — Их пригласил сэр Майкл.

— Вы выразили протест?

— С какой стати?

— Господи! — в ужасе вскричал Орр. — Да ведь это же ваша прямая обязанность! Неужели вы хотите, чтобы наше графство было осквернено кучкой гадких подлых актеришек? Хотите, чтобы они ставили богомерзкие пьесы, в которых мальчики изображают развратных блудниц! Вы ведь не просто викарий — вы еще и капеллан сэра Майкла. Так воспользуйтесь своим влиянием. Пусть прогонит мошенников прочь.

— Но сэр Майкл и леди Элеонора очень уважают актеров.

— Театр — сущее проклятие. Он развращает всякого, кто имеет к нему отношение.

— Довольно спорное утверждение, Реджинальд.

Орр был потрясен:

— Хотите сказать, что одобряете эту затею?

— He то чтобы полностью, — проговорил Димент, отступая перед яростью Реджинальда. — Но я не имею права осуждать сэра Майкла или указывать ему, кого приглашать в его собственный дом.

— Остановите комедиантов! Они несут одни пороки!

— Они всего-навсего будут развлекать гостей, которые съедутся в Сильвемер.

— Нет, — Орр поднял указательный палец, — они едут соблазнять и развращать. Театры — вместилище греха. Они пестуют непристойность, дурачество, идолопоклонство. Они развращают невинные души и глумятся над приличиями. Комедианты — прирожденные развратники. Пока они здесь, ни одна женщина в радиусе десяти миль не может чувствовать себя в безопасности. — Он гневно потряс кулаком. — Остановите этих актеришек, чтобы они и близко не смели приближаться к Сильвемеру! А если вы этого не сделаете, — пригрозил он, — этим займется кто-нибудь другой!

Глава 6

Когда ключ в замке повернулся, уже давно рассвело. Николас Брейсвелл так больше и не уснул в эту ночь, решив караулить Дэйви Страттона. Сейчас мальчик крепко спал в своей постели. Николас встал и, проскользнув мимо его кровати, открыл дверь. По коридору удалялся слуга.

— Подождите! — крикнул Николас.

— Доброе утро, сэр.

— Нас заперли на ночь.

— Да, сэр.

— Почему?

— Мне так приказали, сэр.

— Кто?

— Управляющий, мистер Тейлард, сэр.

— Он вам объяснил — зачем?

— Нет, сэр. — Слуга указал на стопку аккуратно сложенной одежды: — Утром для мальчика из Холли-лодж доставили новое платье. Я его положил сюда.

— Спасибо.

Николас отпустил слугу и, подхватив одежду, вернулся в комнату. Ругать слугу за то, что он выполнил приказ, смысла не имело. Надо поговорить с Ромболлом Тейлардом лично. Одно дело, если бы гостям дали ключ, посоветовав запереться на ночь, но ведь произошло совсем другое. Их заперли словно пленников, и теперь Николас жаждал узнать почему.

Оуэн Илайес заворочался в постели. Он поприветствовал новый день громким зевком и потер глаза, разгоняя остатки сна.

— Доброе утро, Оуэн.

— Что, уже встал?

— Хотел перехватить слугу, когда он меня выпустил.

— Ты о чем?

— После того как мы уснули, нас заперли. Снаружи.

Валлиец сел в постели.

— Мне это совсем не нравится. Разве так следует поступать с гостями? — Оуэн все больше распалялся. — Такого можно ждать в Ньюгейте или в Маршалси, но только не в такой усадьбе, как Сильвемер. И это зовется гостеприимством?! Зачем сэру Майклу понадобилось сажать нас под замок?

— Об этом я и хочу спросить управляющего. Нас заперли по его приказу. Но, знаешь, — Николас усмехнулся, — это сыграло нам на руку. Ночью Дэйви снова пытался сбежать.

— Тысяча чертей! — вскричал Илайес, вылезая из постели. — Сейчас я с этого постреленка шкуру спущу!

Николас остановил его:

— Погоди, пока мы не выберемся из Сильвемера. Тогда и попытаемся вытянуть из него правду.

— Зачем ее вытягивать, когда ее можно просто-напросто выбить из мальчонки вместе со всей дурью?

— Лучше оденься. Я разбужу паренька, и мы пойдем поищем, где здесь нам собираются подать завтрак.

Однако громкий голос Оуэна уже разбудил Дэйви. Ночью, перед тем как снова отправить в постель, Николас заставил мальчика раздеться, и сейчас, заспанный, в измятой рубахе, паренек выглядел таким маленьким и беззащитным. Решительность, с которой он вновь пытался бежать, исчезла без следа. Дэйви был напуган, ожидая новых попреков от Николаса и сурового наказания от Илайеса. Пряча взгляд, он потянулся к изорванной одежде, но тут заметил новое платье и принялся одеваться. Николас плеснул в таз воды и умылся.

— Ты тоже умойся перед выходом, — обратился он к Дэйви.

Мальчик послушно кивнул.

— На горшок хочешь?

— Нет-нет.

— А как захочешь, — предупредил Илайес, — один из нас будет держать тебе пипиську. Глаз теперь с тебя не спустим.

Дэйви судорожно сглотнул и застегнул последние пуговицы. В скором времени троица, дружно топоча, спускалась по лестнице. В кухне их уже ждал слуга, а затем подошел и повар со снедью. Мальчик проголодался и на этот раз присоединился к Николасу и Оуэну, которые уминали за обе щеки пироги с индюшатиной. Мужчины запивали еду разбавленным элем, а Дэйви подали чашку молока.

Николас решил приободрить мальчугана.

— Сегодня, Дэйви, ты снова увидишь других учеников, — произнес он. — Как ты с ними — ладишь?

— Они не такие уж плохие, — пробубнил Дэйви.

— Сначала они будут над тобой насмехаться.

— Они уже насмехаются, — уныло признался Дэйви.

— А ты не обращай внимания. Так уж заведено. Они точно так же вначале издевались над Диком Ханидью. Ну и что? Он самый лучший из всех.

— Дик — мой друг, — слегка оживился мальчик.

— Он тебя дразнит?

— Нет. Дразнятся другие. Я хочу поскорее увидеть Дика Ханидью.

Эти слова были пусть и единственным, но все же свидетельством того, что мальчик хочет вернуться в Лондон и остаться с «Уэстфилдскими комедиантами». Когда трапеза подошла к концу, гости поблагодарили повара и, надев принесенные слугой шляпы и плащи, проследовали в аванзал. Там у двери их поджидал Ромболл Тейлард. Управляющий нетерпеливо переминался с ноги на ногу, желая побыстрее спровадить гостей.

— Доброе утро, господа. Как спалось?

— Недурственно, — медленно произнес Николас, — но спалось бы куда слаще, если бы кое-кто не запер нас. Зачем вам это понадобилось?

— Я полагал, так будет лучше, сэр.

— Лучше?! — прорычал Илайес. — Вы боялись, что мы примемся бродить по дому в поисках выпивки и женщин? Черт подери! Мы же взрослые люди, к чему нас запирать, словно диких зверей?

— Мне жаль, что вас это расстроило, — холодно произнес Тейлард.

— Расстроило?! — Оуэн был в ярости. — Это еще мягко сказано!

— Совершенно согласен, — кивнул Николас, впиваясь в Тейларда взглядом. — Вам следует объясниться. Не думаю, что вы совершили этот возмутительный поступок по приказанию сэра Майкла.

— Это действительно так, — спокойно признал Тейлард. — Сэр Майкл тут ни при чем.

— Так, значит, вы все решили сами?

— Не совсем. Но я с готовностью согласился, как только услышал предложение.

— От кого же?

— От мистера Страттона.

Николас тут же вспомнил вчерашний короткий разговор этих двоих у дверей, когда отец Дэйви уезжал. Он также понял смысл просьбы Страттона: чтобы сын в очередной раз не сбежал, Джером просил посадить Дэйви под замок.

— Но почему вы не дали ключ нам? — удивился Николас.

— Я боялся, что вы крепко заснете и не заметите, как кто-нибудь украдет ключ. — Управляющий кинул взгляд на Дэйви, который слегка покраснел. — Я приношу свои извинения и безропотно принимаю ваши укоры.

— Все равно я не понимаю, почему нас не предупредили, — пробурчал Оуэн.

— Да, я согласен, это мое упущение.

— Скажите, а сэр Майкл знает об этой истории — о том, что его управляющий выполняет приказы постороннего человека? Я думаю, владелец Холли-лодж вряд ли позволил бы сэру Майклу вмешиваться в управление своим поместьем. — Николас с удовлетворением увидел, что Тейлард наконец почувствовал себя не в своей тарелке. — Вы собираетесь доложить о произошедшем сэру Майклу?

— Сэра Майкла не следует беспокоить по таким мелочам, сэр. Единственное, что в моих силах, — заверил Тейлард, — пообещать вам, что ничего подобного больше не случится. Когда вы вернетесь на следующей неделе со всей труппой, вы сможете беспрепятственно ходить по всем владениям сэра Майкла. Уверяю вас, никто не станет ограничивать вашу свободу.

Теперь Николас понял, что Джером Страттон, велев запереть их на ночь, выдал себя с головой. Бойкий и складный рассказ купца о том, как и почему пропал мальчик, был откровенной ложью. Пони не понес. Дэйви Страттон действительно пытался сбежать, и его отец знал об этом.

В это время Оуэн Илайес обрушил на управляющего целый поток брани и попреков, однако Тейлард остался невозмутим. Дождавшись, когда валлиец замолчал, он с достоинством открыл дверь.

— Я-то думал, должность управляющего поважнее, чем открывать двери гостям, — заметил Николас.

— Или запирать их на ночь, — поддакнул Илайес.

— Просто так получилось, что, когда вам настало время уходить, я очутился здесь, — деревенея, отозвался Тейлард.

— Тогда будьте любезны, позовите своего хозяина. — Николас говорил таким тоном, словно обращался к нерасторопному слуге. — Прежде чем отправиться в обратный путь, мы хотим поблагодарить его за гостеприимство.

— К сожалению, это невозможно, — последовал неожиданный ответ.

— Он что, снова стреляет из пушки по дичи? — усмехнулся Илайес.

— Нет, сэр, у него гость. Только что по крайне важному делу прибыл викарий. Их с сэром Майклом нельзя беспокоить.

Николас уже твердо решил, что не даст высокомерному Тейларду выставить их из дома.

— В таком случае, — продолжил он, — мы бы хотели поговорить с леди Элеонорой. Или вы сможете выдумать отговорку, объясняющую, почему супруга сэра Майкла также не может попрощаться с гостями?

— Думаю, я могу проверить, не занята ли леди Элеонора, — замялся управляющий.

— Думаю, это надо сделать непременно. Сэр Майкл и его супруга будут крайне недовольны, узнав, что гости уехали не попрощавшись, — язвительно улыбнулся Николас.

В эту минуту раздались шаги, и в аванзал вышли двое мужчин. Они были так заняты разговором, что поначалу не заметили стоявших у дверей. Нынешний наряд сэра Майкла гораздо больше соответствовал его положению владельца усадьбы. Он ступал, положив руку на плечо Энтони Димента, и был явно в дурном расположении духа: но стоило ему увидеть актеров, как лицо его просветлело.

— Ах, — воскликнул он, — я так рад, что застал вас перед отъездом! Кстати, познакомьтесь, это мой капеллан. — Илайес и Николас склонили голову в приветствии. — Я как раз рассказывал Энтони о том, какие вы чудесные товарищи и как нам с женой не терпится поскорее принять у себя «Уэстфилдских комедиантов»… Увы, кое-кто не разделяет наших восторгов. Энтони не только мой капеллан, он еще и викарий церкви Святого Христофора… — Димент что-то зашептал сэру Майклу на ухо, и тот замолчал. — Ну конечно же, Энтони, конечно, ступайте, если у вас крещение. С вашей стороны было очень любезно отложить его и приехать сюда.

Распрощавшись с гостями, викарий с виноватым видом поспешно скрылся, а сэр Майкл, нахмурив брови, повернулся к Николасу и Илайесу.

— Вот ведь незадача, — заговорил он. — Не то чтобы беда непоправимая, но и со счетов ее сбрасывать нельзя. Энтони узнал о ней первой. Кое-кто противится вашему приезду. — Владелец Сильвемера покачал головой. — У нас здесь есть община пуритан — небольшая, но очень деятельная. Один человек из этой общины, по имени Реджинальд Орр, вот уже много лет для меня как больная мозоль. Поразительный надоеда.

— Нам в Лондоне каждый день приходится сталкиваться с неодобрением пуритан, — понимающе произнес Николас.

— О, тогда мне не придется объяснять, как они относятся к актерам.

— Они называют нас исчадиями ада — и это самое мягкое из их оскорблений.

— Реджинальд Орр не станет ограничиваться оскорблениями, — мрачно произнес сэр Майкл. — И дело не только в «Уэстфилдских комедиантах» — у нас с ним давние нелады. В этих землях я вершу суд. Несколько раз мне приходилось штрафовать его за возмущение спокойствия, а два раза я даже посадил его в колодки. Вот он и точит на меня зуб.

— Этот узколобый дурачок нас не напугает! — запальчиво воскликнул валлиец. — Мы к таким сумасшедшим уже привыкли.

— Не думаю, что вам доводилось иметь дело с безумцами столь упорными и целеустремленными. — Сэр Майкл резко втянул воздух сквозь зубы. — Энтони Димент рассказал мне, что этот негодяй сегодня утром вломился в церковь и угрожал вам.

— Как же он может воспрепятствовать нашему пребыванию в вашем доме? — удивился Николас. — Ведь это ваше частное дело.

— Такой человек, как Орр, может.

— Он что, попытается сорвать наше выступление?

— Хуже. — молвил сэр Майкл. — Он сказал, что не даст вам даже добраться до Сильвемера.

Полностью оправившись от диковинной болезни, Лоуренс Фаэторн явился к Эдмунду Худу в самом лучшем расположении духа, однако застал приятеля весьма озабоченным и встревоженным.

— Что, адвокатишка здесь? — догадался Фаэторн.

— О да. Явился с первыми лучами солнца. Как обычно, преисполнен вдохновения, которое меня вот-вот в гроб вгонит.

— И как успехи?

— Вообще никак. Он снова принялся за правку, которую мы внесли вчера.

— Пламя и сера! — воскликнул Лоуренс. — Где этот мерзавец? Я жажду с ним поговорить.

Он поднялся за Худом по лестнице в комнату. Эгидиус Пай сидел за столом у окна с пером в руках и, самодовольно усмехаясь, что-то с азартом вычеркивал и вписывал. При виде ворвавшегося в комнату Фаэторна он издал булькающий звук.

— Доброе утро, сэр, — холодно улыбнувшись, поздоровался актер.

— Доброе утро, мистер Фаэторн! — воскликнул Пай. — Какая неожиданная радость, сэр! Сами видите, работаем вместе. Кстати, — он кивнул на лежавший перед ним лист, — я только что внес серьезную правку в пролог.

— Опять? — простонал Худ.

— Вы еще сидите на прологе? — в ужасе спросил Фаэторн.

— Радуйся, что вообще добрались до него, — проворчал Худ. — Мистер Пай целый час спорил о названии.

— Не спорил, — поправил адвокат, — а просто пытался сделать лучше.

Фаэторн скрипнул зубами. Они обходились с новоявленным автором слишком мягко. Настала пора познакомить его с жестокими реалиями театральной жизни. Лоуренс схватил листки пергамента, сложил их в стопку и сунул адвокату в руки:

— Забирайте вашу пьесу, сэр.

— Но почему?! — охнул потрясенный Пай.

— Потому что в Эссексе мы ее ставить не будем.

— Но как же так?

— А что вы еще предлагаете, если автор не в состоянии определиться даже с названием? Можете селить свою ведьму куда угодно: хоть в Колчестер, хоть в Рочестер, в Винчестер, в Йорк — мне плевать! В Эссекс мы с пьесой не едем. У меня нет другого выхода.

— Но мы заключили договор, — протестовал адвокат. — Я вас по судам затаскаю. Вы согласились купить и поставить мою пьесу.

— А я и не отказываюсь, — возразил Фаэторн. — Контракт обязывает нас поставить пьесу — но о сроках не сказано ни слова. Мы можем начать репетиции хоть через год. Может быть, к этому времени вы наконец приведете ее в порядок.

— За какой-то год? — усомнился Худ. — Дай ему лучше десять лет.

— Но я хочу, чтобы ее поставили сейчас, — захныкал Пай. — Я вложил в нее всю душу.

— Значит, нужно подходить к правке более ответственно.

— Так я и подходил ответственно! Мистер Худ вам подтвердит…

— Слишком ответственно, — подал голос Эдмунд. — Мистер Пай хочет переправить буквально все: от первой буквы до последней. И тут же выражает желание вернуться к исходному варианту.

— Довольно! — Фаэторн был неумолим. — Забирайте пьесу.

— Нет! — взвыл Пай. — Умоляю!..

— Вы должны были помогать Эдмунду, а не мешать ему.

— Так я и помогал!..

— Плохо помогали, скажу я вам. Мы уезжаем в Эссекс в понедельник, а у вас еще ничего не готово. Как мы сможем с ней выступить, если не отрепетируем ее? А как мы отрепетируем пьесу, — вопрошал он, приблизив свое лицо к лицу Пая, — если она практически не дописана? Простите, сэр, но мы не можем ждать до Страшного суда, когда вы наконец ее закончите.

Эгидиус Пай молчал, уставившись на кипу пергамента в своих руках, и явно взвешивал все «за» и «против». Фаэторн подмигнул Худу: уловка сработала.

— Я от всей души прошу меня простить, — наконец заговорил Пай. — Я адвокат и по привычке не хотел работать второпях. Осторожность для меня все.

— На сцене все иначе, — продолжал пугать Фаэторн. — Там главное — храбрость и пыл. Мой бог, да разве в сочинительстве нужна осторожность?! Мистер Пай, мы выступаем в театре, а не в церкви. Наши покровители ждут от нас захватывающего сюжета и волнующего зрелища. Они хотят смеяться над шутками.

— Я думал, у меня в пьесе все это есть…

— Да, это так, — мягко произнес Худ. — И у нас есть все основания полагать, что вашу, пока еще неплохую, комедию можно сделать выдающейся, даже гениальной. Но, мистер Пай, для этого-то и надо внести кое-какие изменения. Но мы никогда не доберемся до конца, если вы и дальше будете спорить о каждой запятой!..

— Можете ее забирать и работать над ней в свободное время, — разрешил Фаэторн. — Как только мы сочтем, что она готова к постановке, приступим к репетициям.

— Но она просто создана для того, чтобы ее поставили в Эссексе. — Пай совсем сник.

— Вы были бы правы, если б мы могли отдать ее переписчику сегодня же. Но об этом не может быть и речи. Вы слишком печетесь о своей работе, мистер Пай. Так бывает со всеми новичками, — снисходительно добавил Лоуренс. — Сидят на пьесе, как куры на яйцах, и клюют каждого, кто посмеет приблизиться. Пьесы пишут для того, чтобы их ставили, сэр. А яйца несут, чтобы из них делали омлет.

Адвокат снова задумался, и Фаэторн опять подмигнул Худу. Эдмунду было немного неловко за друга, устроившего адвокату такую сцену, однако он знал, что другого выхода у них нет. Наконец до Эгидиуса Пая дошла идея, к которой его подталкивал Лоуренс.

— Я вижу один выход. — смиренно произнес он. — Я согласен на название «Ведьма из Колчестера» и также соглашаюсь со всем, что мистер Худ говорил о пьесе. Он куда опытнее меня, а его нюх — тоньше. — Эгидиус протянул пергамент Худу: — Есть ли хотя бы малейшая надежда, что вы сможете исправить ее сами, в одиночку?

— Н-ну, Эдмунду пришлось бы хорошенько потрудиться, — с деланой серьезностью проговорил Фаэторн. — Теперь даже он может не управиться в сроки.

— Но он мне сказал, что правки не так уж и много?..

— Это было вначале, мистер Пай, — устало вздохнул Худ. — Но вы правили и правили, вычеркивали, правили снова, и так до бесконечности, до неузнаваемости…

— Помогите же мне, мистер Худ! — взмолился адвокат. — Прошу вас!

— Решать тебе, Эдмунд, — покачал головой Фаэторн. — Лично я сильно сомневаюсь, что ты успеешь в срок.

Адвокат устремил полный мольбы взгляд на Худа. На самом деле сочинитель был не в восторге от предстоящей работы. Но если он не согласится быстро внести правку, «Уэстфилдские комедианты» никуда не поедут и останутся без работы. Сейчас судьба всей труппы зависела от одного человека.

— Итак, Эдмунд, — продолжал важничать Фаэторн, — что скажешь? Согласен спасти работу мистера Пая — или махнем рукой и возьмем другую пьесу? Их ведь у нас много.

Адвокат содрогнулся, а Худ сдержанно кивнул:

— Я согласен. Берусь.

— Спасибо! Спасибо вам, сэр! — Пай возликовал и заключил Эдмунда в объятия, обдав зловонием.

— Что ж, тогда за дело, Эдмунд! — Фаэторн решительно направился к двери. — Сегодня у меня будут для труппы хорошие вести.

— Не смею вас больше задерживать, мистер Худ, — тараторил Пай, собирая сумку. — Просто еще раз хочу поблагодарить вас за доброту. Вы просто по-рыцарски великодушны, сэр.

Фаэторн сам проводил адвоката и прикрыл за ним дверь. Послушал, как тот удаляется по лестнице, а потом расхохотался и крепко хлопнул друга по спине:

— Так ты теперь у нас рыцарь? Встань, сэр Эдмунд Худ.

— Ты обошелся с ним довольно жестоко, Лоуренс.

— Может быть, но я действовал во благо всей труппы. Неужели ты бы предпочел, чтобы мы упустили такую чудесную возможность? — Он снова рассмеялся. — А ты заметил — он аж подпрыгнул, когда я сказал, что у нас навалом других пьес? Ха-ха! Ну и плевать. Главное — сработало! Впрочем, — посерьезнел он, — не будем понапрасну тратить драгоценное время. Сегодня надо будет отдать переписчику хотя бы часть.

— Сделаем, — пообещал Худ. — В первом действии почти ничего не надо править. Разве что только стоит для большего эффекта переставить две сцены. Я говорил об этом Паю, он согласился. Сцена с лордом Мэлэди подлиннее, она будет выигрышнее в конце.

— Это которая, Эдмунд?

— Там, где на него в первый раз нападает хворь. — помнишь? У лорда Мэлэди начинается какая-то странная лихорадка. Ты вроде говорил, что тебе не терпится сыграть именно эту сцену.

— Кажется, я ее уже сыграл, — задумчиво проговорил Фаэторн.

— Главное, тебе посмешнее упасть на руки жены. Зрители помрут со смеху.

— Уверяю тебя, в этом ничего смешного нет. — мрачно произнес актер. — Слушай, Эдмунд, я эту пьесу читал давно, ты ее знаешь лучше. Напомни мне, как там по сюжету: у лорда Мэлэди начинается лихорадка, а потом болезнь чудесным образом проходит, прежде чем лекарь успевает дать ему микстуру?

— Именно. Лекаря, доктора Пьютрида, будет играть Барнаби.

Тут Худу показалось, что Фаэторн содрогнулся.

— Прошлым вечером, — пробормотал Лоуренс, — доктора звали Уитроу…

Обратная дорога оказалась не слишком богатой событиями: грабители не встречались, да и Дэйви больше не пытался убежать. Даже наоборот: стоило им отъехать от Сильвемера, как он тут же попросил прощения за свое поведение. Казалось, мальчик искренне раскаивается.

— Простите, что заставил вас беспокоиться, — произнес он с чувством. — Я был неправ.

— Неправ — не то слово, — огрызнулся Оуэн Илайес. — Ты поступил очень дурно. Мы страшно за тебя волновались. И зачем ты тогда пустил лошадь вскачь?

— Я ничего не мог поделать.

— Только не надо снова врать, что лошадь понесла! — предупредил Илайес. — Будь это правдой, ты бы непременно закричал.

— Я собирался к вам вернуться, честное слово, — заверил мальчик.

— Но зачем ты удрал? — воскликнул Николас Брейсвелл. — Вряд ли был сиюминутный порыв — ты задумал побег заранее и специально завел нас в лес, чтобы потом сбить со следа. Ты ведь ради этого и напросился с нами в Эссекс, так?

— Да, — сознался мальчик.

— Может, тебе с нами не нравится?

— Нет, что вы, мистер Брейсвелл, нравится.

— Может, ты не хочешь быть учеником в труппе?

— Хочу, — ответил Дэйви не задумываясь.

— Тогда почему ты удрал?!

— Я же вам говорю. Так получилось. Я бы вас нагнал в Сильвемере.

— И куда же ты поехал?

— Так… — Мальчик пожал плечами.

— Хотелось бы услышать более развернутый ответ, — саркастически сказал Николас.

— Я говорю правду. — Дэйви стоял на своем. — Мне просто хотелось немного побыть одному и все хорошенько обдумать. И то, что рассказал об Огоньке мой отец, не такая уж и неправда, — продолжил он, повернувшись к Илайесу. — Я ехал, ехал, а тут какой-то зверь страшно завыл. Огонек перепугался и понес. Я налетел на сук и свалился на землю. Оттуда и шишка с царапинами. А потом стемнело, и я заблудился…

— А ночью? — не отступал Николас. — Ночью ты снова задумал сбежать.

— Нет, — помотал головой Дэйви.

— Ну мне, по крайней мере, показалось именно так. И отец твой как чувствовал, что ты собираешься удрать, вот и наказал управляющему запереть дверь.

— Честное слово, никуда я не убегал. Я бы вернулся.

— Но откуда?!

— Не знаю.

— А мне кажется, Дэйви, что знаешь.

— Мне просто хотелось побыть одному, вот и все, — упорствовал мальчик. — Я бы тихонько прокрался в комнату, пока вы спите. Вы бы с мистером Илайесом ничего и не заметили.

— Но так получилось, что мы заметили. — В голосе Илайеса чувствовался яд. — И то, что мы заметили, пришлось нам не по вкусу. Это из-за тебя нас заперли в комнате.

— Ладно, Оуэн, забыли. — Николас махнул рукой. — Если уж кого винить, так это мистера Страттона. Но главное, что его сын снова с нами. Начал Дэйви не шибко хорошо, но он все еще может стать отличным учеником. — Он искоса взглянул на мальчика. — Если, конечно, он этого хочет.

— Я буду стараться изо всех сил. — пообещал Дэйви.

— Да уж пожалуйста. Поступив в труппу «Уэстфилдские комедианты», ты стал частью семьи. Мы все друг другу как родные, поэтому сбеги любой из нас — было бы дико.

— Я просто хотел ненадолго удалиться…

— Чтобы побыть одному, — закончил за мальчика Николас. — Я знаю. Ты уже нам это рассказал. Но вопрос в другом: почему тебе так сильно хотелось побыть одному? О чем ты собирался подумать?

— О многом.

— Например?

Дэйви едва заметно задрожал.

— О том, что со мной будет…

Мальчик показался Николасу таким маленьким и беззащитным, что захотелось его обнять. Искреннее отчаяние в глазах Дэйви не укрылось и от валлийца. Оуэн сменил гнев на милость.

— Я скажу, что с тобой будет, Дэйви, — бодро заговорил Илайес. — Ты никогда не забудешь «Уэстфилдских комедиантов». У нас весело. Мы научим тебя петь, танцевать, фехтовать, драться, жестикулировать, играть на сцене и радоваться жизни. Смею тебя заверить, это гораздо приятнее, чем падать с пони.

— Мы будем о тебе заботиться, — добавил Николас. — А ты, главное, не бойся.

— Спасибо. — Дэйви, казалось, успокоился. — Да я и не боюсь.

Как только тракт сделался шире, всадники перешли на легкий галоп. Погода смилостивилась над путниками: ветер стих, и стало гораздо теплее. Когда вскоре после полудня путники остановились перекусить в трактире, Николас порадовался, заметив, что проехали они уже немало. Еще больше его утешала перемена в Дэйви Страттоне. После того как мальчик извинился, казалось, он только и мечтал поскорее приступить к ученичеству в труппе. Он с интересом говорил о предстоящих гастролях в Сильвемере и выспрашивал подробности о пьесах, которые собирались ставить. Когда они снова тронулись в путь, было решено прекратить все разговоры о событиях минувшего дня.

Несмотря на кажущуюся близость к столице, добраться из Эссекса в Лондон было не так-то просто.

Река Ли и ее притоки представляли собой серьезную преграду для любого путника, да и прилегавшие к Темзе заболоченные земли тоже служили нешуточной помехой. Зима оказалась путникам на руку. Непролазные болота сковал лед, и теперь по ним можно было проехать словно посуху, срезав милю-другую. И когда путники пересекли несколько мостов у Стратфордон-Боу, вдалеке замаячили стены крупнейшего города Англии. Сияло солнце, отражаясь от крыш и взметнувшихся к небу шпилей. Над городом громоздился купол собора Святого Павла. Поблескивали башни Тауэра.

— Теперь уже близко, — сладко вздохнул Николас. — Как приятно возвращаться домой.

— Это точно, — расплылся в улыбке Илайес. — Снова дома.

— Я сейчас в «Голову королевы» — погляжу, там ли труппа.

— Я тебя нагоню. Сперва мне нужно вернуть лошадь доброй леди, а ее признательность, возможно, вынудит меня задержаться. — Оуэн усмехнулся.

— А ты, Дэйви? — спросил Николас. — Ты рад, что мы вернулись?

Дэйви Страттон с готовностью кивнул, но ничего не сказал.

Лоуренс Фаэторн сиял от удовольствия — день выдался на славу. Ему удалось скрутить Эгидиуса Пая в бараний рог, репетиция в «Голове королевы» прошла как нельзя лучше, и вот только что Эдмунд Худ принес отличные новости: первые два действия «Ведьмы из Колчестера» уже у переписчика. Роли раздали, так что завтра можно браться за работу. В репетиции будут участвовать только совладельцы труппы — ведь именно им всегда доставались все главные роли.

С этими актерами и сидел сейчас Фаэторн, устроив небольшой перерыв. Когда в трактир вошел Николас Брейсвелл, Лоуренс как раз опорожнил бокал мадеры.

— Ник, друг мой любезный! — вскричал он, вскакивая из-за стола. — Ты как раз вовремя!

— Как съездил в Эссекс? — спросил Джеймс Инграм.

— Они согласились, чтоб мы им показали «Глупого купидона»? — перебил Барнаби Джилл. — Сэр Майкл и его друзья достойны того, чтобы увидеть одну из моих лучших ролей.

— Да дайте же ему дух перевести! — воскликнул Фаэторн. — Подвинься, Джеймс, пусть Ник сядет. Он ради нас проделал длинный путь и заслуживает минутку отдыха и парочку-другую кружек эля.

Поздоровавшись со всеми, Николас опустился на дубовый табурет между Инграмом и Джиллом. Вскоре суфлеру подали кружку, к которой он тут же приник.

— Где остальные? — спросил Фаэторн.

— Я оставил Дэйви у твоей жены в Шордиче, — ответил Николас. — Парнишка смертельно устал. А Оуэн поехал возвращать леди ее скакуна.

— Тогда сейчас он участвует в скачках несколько иного рода, — хохотнул Фаэторн. — А почему бы и нет? Каждому свое. Впрочем, Ник, лучше расскажи, как съездил. Как тебе Сильвемер? Как сэр Майкл Гринлиф? Неужели нас и вправду ждут с распростертыми объятиями?

— О да, — кивнул Николас. — О таких условиях можно только и мечтать.

Умолчав об их разнообразных приключениях, Николас рассказал товарищам о том, что увидел и узнал. Услышав о Главном зале и зрителях, приглашенных на выступление, все пришли в восторг. Однако когда речь зашла о репертуаре, раздался недовольный голос. Как обычно, он принадлежал Джиллу:

— Ты ничего не сказал о «Глупом купидоне»!

— Нам разрешили ставить только три комедии. — Николас виновато пожал плечами. — Коль скоро мы должны показать «Ведьму из Колчестера», остается только две комедии — «Счастливый ворчун» и «Двойная подмена». Из трагедий мы покажем «Ненасытного герцога» и «Месть Винцетти», а из исторических постановок — «Генриха Пятого».

— Короче говоря, — подытожил Фаэторн, — те шесть пьес, о которых мы договорились в самом начале.

— Ты мне обещал «Глупого купидона». — канючил Джилл.

— Только для того, Барнаби, чтобы ты наконец заткнулся.

— «Глупый купидон» лучше «Двойной подмены».

— «Глупый купидон» слишком прост и груб для публики, которая нас ожидает, — настойчиво проговорил Николас. — Я бы и сам его выбрал, но в Сильвемере с такой пьесой не выступишь. В Главном зале майское дерево[10] не поставишь, а без него — никуда. Кроме того, — Николас решил схитрить, — леди Элеонора только и говорила о том, как ты изумительно играешь в «Счастливом ворчуне». Ты настоящий гений. Она именно так и сказала.

— Умная женщина, — самодовольно усмехнулся Джилл. — Я там действительно очень недурственно смотрюсь.

— Есть еще одна деталь, — продолжал Николас. — Сэр Майкл — изобретатель и ученый. Он придумал новый порох и разрешил им воспользоваться, когда мы будем ставить «Ведьму из Колчестера». Думаю, я могу устроить взрыв, который произведет на зрителей неизгладимое впечатление.

— Ну что ж, отлично, — сказал Джилл, поднимаясь. — А я откланиваюсь — у меня дела.

— Приходи завтра пораньше, Барнаби. Утром приступаем к новой пьесе.

Вслед с Джиллом к выходу потянулись и другие. Николас остался наедине с Фаэторном. Заказав еще выпивки, Лоуренс подсел к суфлеру поближе.

— Итак, Ник, — начал он, — теперь можешь рассказывать правду. Наверняка ты что-то утаил.

— Верно, — сознался Николас. — Не хотелось зазря беспокоить остальных.

— Выкладывай.

— По дороге в Сильвемер на нас напали разбойники.

— Оуэн и Дэйви целы? Никого не ранили? — Фаэторн встревожился не на шутку.

— Да нет, больше всего досталось самим разбойникам. Мы оставили их зализывать раны, а когда ехали назад, мерзавцев уже и след простыл. Да и было их всего четверо. Когда поедем всей труппой, нам они будут не страшны.

— Это все?

— Боюсь, что нет. У нас две непредвиденные неприятности. Одну зовут Реджинальд Орр — безумец-пуританин, который не дает жизни сэру Майклу. По словам викария, этот неистовый Орр узнал о нашем приезде и намерен прогнать нас прочь.

— Эх, вечно пуритане нас отовсюду гонят. Думаю, об этом Орре не стоит волноваться.

— Зря ты так. Сэр Майкл сказал, что Орр способен на многое.

— И что же он сделает? — распалялся Фаэторн. — Заругает нас насмерть? Мы в «Голове королевы» такое слыхивали, что этому Реджинальду придется подточить свое красноречие.

— Надеюсь, этим он и ограничится, — проговорил Николас.

— А что за вторая неприятность?

— Тут дело посерьезнее. Речь о Дэйви Страттоне.

Ни один из обитателей тесного дома на Олд-стрит не мог похвастаться отдельной спальней. Трое учеников спали в одной кровати, четвертый, Ричард Ханидью, обычно спал вместе с детьми Фаэторнов, однако с приездом Дэйви Страттона все поменялось. Двум слугам пришлось перебраться с мансарды в погреб, а Дэйви лег спать на одной узенькой кровати вместе с Ханидью. Когда все разошлись по своим местам, Ричард набросился на Дэйви с вопросами.

— Ну, рассказывай скорее. — зашептал он.

— Да рассказывать-то и нечего. — Дэйви разглядывал нависавшие над ними потолочные балки.

— Ты же ездил в Сильвемер. Ни за что не поверю, что в дороге с вами ничего не приключилось.

— Мы осмотрели усадьбу, провели в ней ночь и вернулись.

— И что, никаких приключений? — разочарованно протянул Ханидью.

— Да почти никаких… Если не считать разбойников.

— Разбойников!..

— Они попытались на нас напасть, но Николас Брейсвелл и Оуэн Илайес прогнали их.

— Вот здорово!

— Через несколько мгновений все было кончено.

— Тебе было страшно, Дэйви?

— Да так. Не особенно.

— А я бы страсть как испугался. Ну а как там в Сильвемере? Нас ждут?

— Думаю, да. Волшебник с женой — очень милые люди.

— Волшебник?

— Так называют сэра Майкла Гринлифа. У него есть лаборатория, в которой он проводит странные эксперименты. Некоторые из-за этого над ним смеются, но на самом деле он очень добрый и щедрый. Вот его и называют Волшебником из Сильвемера.

— Ни разу в жизни не видел волшебника, — рассмеялся Ханидью.

— Такого, как сэр Майкл, уж точно!

Свернувшись в постели калачиком, мальчики перешептывались в темноте. Наконец усталость взяла свое, и Ханидью задремал. Убедившись, что его друг спит, Дэйви выскользнул из-под одеяла и прокрался к двери. Теперь, когда глаза привыкли к сумраку, он мог хорошо ориентироваться. Сперва мальчик слегка приоткрыл дверь, потом потянулся к стульчику, где была сложена его одежда. Затем взял ночной горшок…

Ричард Ханидью искренне интересовался поездкой друга в Эссекс, однако другие ученики изнывали от зависти, что новичок поехал вместе со взрослыми, а они остались под неусыпным наблюдением Марджери Фаэторн. Хотя Дэйви приехал совсем недавно, над ним уже успели несколько раз подшутить и угостить исподтишка парой тычков. Мальчик понимал, что этим дело не ограничится. Вероятнее всего, главным обидчиком должен был стать Джон Таллис. У него оснований невзлюбить новичка было больше, чем у других. Таллиса терзала мысль, что Дэйви взяли на его место. В Сильвемер должны были поехать только четверо учеников, и Джона решили не брать. Во всем был виноват этот выскочка Дэйви Страттон, и Таллис решил отомстить.

Дэйви прокрался обратно к постели, неслышно забрался под одеяло и затаился. Гость не заставил себя ждать. Предательски скрипнула лестница, послышался какой-то писк. Затем шаги приблизились к двери, и на мгновение все стихло. Дэйви притворился, что спит. Ночной гость сделал еще шаг, оказавшийся роковым. Потянув на себя дверь, Джон Таллис опрокинул водруженный на нее стул и закрепленный между его ножек ночной горшок, полный до краев. Оба снаряда приземлились точнехонько Джону на голову. От неожиданности Джон Таллис с протяжным криком грохнулся на пол, попутно опрокинув маленький столик и выпустив из рук мышь, которую собирался посадить Дэйви на шею.

Первой на шум прибежала Марджери Фаэторн, зажав в руке свечу. Джон Таллис был унижен. Сидя на полу, насквозь вымоченный содержимым ночного горшка, он потер набухающую на голове шишку и заревел от отчаяния. Марджери подняла свечу повыше, и свет ее, озаривший кровать, высветил из мрака два бледных мальчишеских личика, на которых было написано лишь искреннее удивление.

Глава 7

Несмотря на отвратительный характер Александра Марвуда и многие другие недостатки постоялого двора, «Голова королевы» была для «Уэстфилдских комедиантов» как дом родной, и актеры с радостью вернулись сюда. Для первых репетиций, в которых участвовали совладельцы труппы, в трактире сняли небольшую комнату; теперь же, когда к репетициям присоединились остальные, требовалось больше места, и, закутавшись потеплее, люди отправились во внутренний двор. В первую очередь решили взяться за «Ведьму из Колчестера». Остальные пьесы, которые предстояло показать в Сильвемере, были в репертуаре труппы давно и не требовали многочисленных репетиций; комедия же Эгидиуса Пая, как и всякая новая пьеса, нуждалась в самом пристальном внимании. Эдмунд Худ две ночи провел за работой и теперь присоединился к остальным актерам в «Голове королевы», чтобы отрепетировать свою роль. Пока один переписчик спешно заканчивал работу над полным текстом пьесы, второй расписывал роли для каждого из актеров.

Николас Брейсвелл как суфлер единственный получил полный экземпляр всей пьесы и, просмотрев ее, был восхищен работой, проделанной Худом. Пьеса чудесным образом преобразилась. Лоуренс Фаэторн, опасаясь возражений Эгидиуса Пая, запретил адвокату приходить на репетиции, однако разрешил присутствовать на премьере в Сильвемере. «Ведьму из Колчестера» планировалось ставить последней, что давало возможность репетировать ее все время пребывания труппы в Сильвемере — а значит, и все шансы отыграть премьеру без сучка и задоринки. Сцена сменяла сцену, комедианты с удовольствием читали свои роли. Все шло гладко. «Уэстфилдские комедианты» пробудились от зимней спячки, а радость актеров была трогательной и неподдельной.

Посмотреть на репетицию и разделить общую радость пришли даже те, кто не ехал в Сильвемер. На репетиции был и Дэйви Страттон, которому досталась роль слуги. По ходу пьесы он появлялся только два раза и произносил одну-единственную реплику, однако мальчик подошел к заданию со всей серьезностью. Со смешанными чувствами парнишка смотрел, как другие ученики с поразительной убедительностью изображают женщин, и думал, когда же настанет его черед покрыть себя позором и надеть женское платье.

Несмотря на то что Дэйви был поглощен происходящим, он не забывал поглядывать на Джона Таллиса, который, оскорбленный и униженный, мрачно ходил вдоль забора, вынашивая планы мести.

Когда день уже близился к концу, к суфлеру подошел Фаэторн.

— Тебя надо поблагодарить, Ник. — Он хлопнул Брейсвелла по плечу.

— За что это?

— За то, что напомнил об этой чудесной пьесе.

— После того как над ней поработал Эдмунд, она стала еще чудеснее.

— Точно, — усмехнувшись, согласился Фаэторн. — Только он и о себе не забыл. Расписал роль адвоката Лонгшафта, которого играет сам, а роль другого адвоката, Шортшрифта, наоборот, урезал!

— Но ведь обе роли великолепны.

— Да во всей пьесе, Ник, ты не отыщешь ни одного скучного персонажа. И это несмотря на то, что она написана самим воплощением скуки и занудства, мастером придирок Паем.

— Не будь с ним слишком строг, — улыбнулся Николас. — У Пая много достоинств. И не надо меня благодарить, что я тебе напомнил о пьесе. Главное, что мы ее ставим, — для меня это такая же радость, как и для других. Я счастлив, что у нас снова есть работа, и я рад видеть веселые лица друзей. Погляди на Дэйви! Кажется, даже он развеселился.

— Да, — сдержанно проговорил Фаэторн. — Он уже освоил свою маленькую роль в этом спектакле. Остается только надеется, что он не станет устраивать у меня дома кавардак каждый день.

— Ах да, ты рассказывал. Должен заметить, что вина целиком и полностью лежит на Джоне Таллисе — он первым начал придираться к Дэйви.

— Ну, в этом я с тобой согласен, Таллис получил по заслугам. Но наш новый ученик тоже не ангел. Он насмехался над Мартином Ио, спрятал одежду Стефана Джадда, одного слугу обругал, другому отдавил ногу.

— Твоя жена его приструнила?

— Когда нашла, — вздохнул Фаэторн. — Чертенок устроил свой любимый фокус и пропал. Марджери битый час его искала.

— И где же он прятался?

— На крыше. Вылез через окно.

— В такую погоду? На соломенную крышу? — взволновался Николас. — Это же опасно! Он мог сорваться.

— И очень жаль, что не сорвался. Так хоть какой-то был бы урок.

— И с чего Дэйви так себя вести…

— Самому интересно. Я его предупредил, что, если он и дальше будет продолжать в том же духе, Марджери его хорошенько вздует. Но бесенка даже это не остановило. — Лоуренс устало вздохнул. — Не хочется мне это говорить, Ник, но, положа руку на сердце, признаюсь, что уже жалею, что его взял. Он скоро весь дом вверх дном перевернет.

Николас был удивлен до глубины души. Он украдкой взглянул на Дэйви: тот был увлечен беседой с Ричардом Ханидью. Сейчас Дэйви Страттон напоминал ангелочка, и казалось невероятным, что он способен на такие проделки.

— Давай я с ним поговорю, — предложил Николас.

— Да уж, пожалуйста, — ответил Фаэторн. — Он тебя очень уважает… Я начинаю понимать, отчего купец так спешил сбагрить нам сына. Если Дэйви вел себя дома так же, как у меня… Этот мальчонка — сущий дьявол. Мы с Марджери уже готовимся к очередной бессонной ночи.

— Неужели все так плохо?

— Да, Ник. Мартин, Стефан и Джон Таллис мечтают ему отомстить, а я даже представить боюсь, на что еще пойдет Дэйви.

— Может, ему на время от тебя съехать? — задумчиво молвил Николас.

— Это всем пошло бы на пользу.

— Как ты посмотришь на то, что он пару деньков поживет в Бэнксайде?

— Буду чувствовать себя виноватым. Несправедливо сваливать Дэйви на тебя с Анной.

— Уверен, с нами он будет вести себя хорошо, — сказал Николас убежденно. — Он шалит только потому, что рядом другие ученики. Сначала, конечно, я поговорю об этом с Анной — как-никак это ее дом, — но не думаю, что она станет возражать. Кроме того, — добавил Николас, — мне нравится Дэйви. Может, если мы станем проводить больше времени вместе, мне удастся понять, почему он себя так ведет.

Подошел Барнаби Джилл, недовольный изменениями, которые внесли в его реплики; кроме того, он просил добавить еще один танец в третьем действии. Вскоре к компании присоединился Эдмунд Худ, и Николас, пользуясь возможностью, подозвал к себе Дэйви.

— Пойдем, паренек, — бросил он ученику. — Я хочу тебе кое-что рассказать о гастролях. Когда мы выступаем в «Голове королевы», все просто: у нас здесь костюмы, декорации, одним словом — все. А когда мы отправляемся на гастроли, то должны взять только самое необходимое.

— Понимаю.

— Джордж! — позвал Николас.

— Иду! — донесся голос.

— Надо проверить реквизит.

— Сию минуту!

От группы актеров отделилась тщедушная фигурка Джорджа Дарта. На должности помощника заведующего по хозяйству Джордж проявлял недюжинное старание и талант, однако актер он был никудышный, поэтому, несмотря на защиту Николаса, часто оказывался в роли козла отпущения. Суфлер привел Дарта и Дэйви в комнату, где хранился реквизит.

— Помоги Джорджу! — велел Николас.

— Хорошо, мистер Брейсвелл.

— И будь аккуратнее. Смотри ничего не сломай.

— Нам потребуется маленький трон для «Ненасытного герцога», — сказал Дарт, — и еще один, побольше, для «Генриха Пятого».

— Одного трона будет вполне достаточно, — решил Николас. — Сэкономим место в телеге. Генриху Пятому как-нибудь придется обойтись без большого трона.

Джордж Дарт кивнул:

— Прямо сейчас достать?

— Нет, пойдем по списку. Ты готов, Дэйви?

— Да, — прошептал мальчик, с ужасом глядя на человеческий череп.

— Лук и колчан купидона, плащ с изображением солнца и луны. Складывай пока в проход, — ткнул пальцем Николас. — Положим в телегу и запрем в конюшне. Так будет безопаснее.

Дарт и Дэйви принялись за дело, а Николас сверялся со списком, над которым ему пришлось изрядно потрудиться, подбирая бутафорию, которую можно использовать в нескольких пьесах сразу.

— Мишени деревянные — четыре штуки, нагрудник — одна штука, рапиры — три штуки… Далее: львиная шкура — одна штука, медвежья шкура — одна штука, змея — одна штука.

— Настоящая? — забеспокоился Дэйви.

— Оживает только во время спектакля «Счастливый ворчун», — рассмеялся Николас.

— Не люблю я змей…

— Ты еще нашу не видел, — успокоил мальчика Дарт. — Она хоть и сделана из крашеных тряпок, а я все равно каждый раз пугаюсь.

— Далее, — скомандовал Николас, — нам потребуется два гроба, кабанья голова и котелок.

— Это для какой пьесы? — поинтересовался Дэйви.

— Для «Ведьмы из Колчестера».

— Смешнее ничего не видал, — захихикал Дарт. — Чуть животик не надорвал, когда сегодня репетировали.

Отыскался котелок под деревянным балдахином и грудой корон, разложенных по размеру. Размеры его поразили Дэйви:

— И что же в нем будет варить ведьма из Колчестера?

— Все, что только можно, — улыбнулся Николас. — Травы, цветы, вино, всякую дохлятину — и новеньких учеников, которые плохо себя ведут!

Шутка произвела неожиданный эффект. Покраснев как рак, Дэйви вскрикнул, в смятении попятился и, развернувшись, выбежал вон из комнаты. Николас был поражен не меньше Джорджа Дарта, который замер, раскрыв от удивления рот.

Реджинальд Орр был из тех людей, что, раз взявшись за дело, доводят его до конца и не рассыпают угрозы попусту. В пуританской общине, признанной главой которой он являлся, Реджинальд пользовался всеобщим уважением, хотя некоторые ее члены втайне боялись своего вожака, считая его слишком фанатичным и нетерпимым. Склонность Орра к насилию пугала. Казалось, ничто не может заставить Реджинальда свернуть с выбранного пути. Он был достаточно богат, чтобы не бояться штрафов, и крепко сложен, чтобы не страшиться колодок. Он жил на краю Стейплфорда в большом доме, где члены общины устраивали общие молитвы и собрания. В этот вечер к Реджинальду пришел только один человек, которого ждал самый сердечный прием.

— Входи, Исаак, входи, — промолвил Орр. — Что-нибудь вызнал в Лондоне?

— Есть кое-что.

— Тогда садись и выкладывай.

Исаак Апчард с облегчением плюхнулся на стоявший у огня стул с высокой спинкой. Гостю было около двадцати лет. Смуглого, очень некрасивого, его еще больше портила отвратительная привычка гримасничать и морщиться, словно от приступов острой боли.

— Твое задание пришлось мне по душе, — признался он. — Как и ты, я никогда не переступаю порог трактира, однако на этот раз мне пришлось просидеть в «Голове королевы» несколько часов. Что за отвратительное место, Реджинальд! Там полно бесстыдников и распутниц, все пьянствуют и предаются грехам, словно нехристи. Но мои страдания были вознаграждены. Актеры болтливы. Я подсел поближе и навострил уши.

— Надеюсь, ты сел достаточно далеко, чтобы уберечься от скверны.

— Ну конечно!

— Кроме того, — пояснил Орр, — они не должны были понять, что ты за ними шпионишь. Я не хочу, чтобы тебя узнали и потом вышли на меня.

— Я был очень осторожен, — успокоил друга Апчард и вдруг скривился, словно его пронзило острое копье: — А вот актеры распустили языки. Они орали так громко, что их было слышно во всем постоялом дворе. Я слышал глас Сатаны, когда ко мне обращались тамошние блудницы. Реджинальд, я в жизни не видел столь бесстыжих распутниц! Они мне шептали такое, что вряд ли бы выдержал человек благочестивый. Какие чудовищные искушения я отринул!

— Прости меня, друг мой, что обрек тебя на такие испытания. Поверь мне, я бы не сдюжил. Если бы я оказался в этом храме порока, я бы обрушил на грешников свой праведный гнев. К счастью, — Реджинальд сел напротив гостя, чье лицо исказила целая череда гримас, — ты смог совладать с собой и остаться незамеченным. Поведай же, Исаак, что тебе удалось разузнать.

— Все, о чем ты просил. «Уэстфилдские комедианты» выезжают из Лондона в понедельник утром. Двенадцать актеров и вдобавок четверо учеников. — Апчард осуждающе прищелкнул языком: — Несчастные отроки, ввергнутые в пучину порока!..

— Как они поедут?

— По главной дороге. Потом свернут к Сильвемеру. Некоторые будут верхом, остальные, с костюмами и декорациями, — в большой телеге.

— Говоришь, в телеге? — Орр приподнял бровь. — Это может сыграть нам на руку.

— Но как?

— Потом объясню. Рассказывай дальше.

— А теперь, Реджинальд, самое страшное. Они собираются провести у Майкла Гринлифа десять дней.

— Десять?! — воскликнул Орр. — Это возмутительно! За десять дней они ввергнут в грех весь Эссекс. Я не позволю осквернить наше графство! — Его кулак взметнулся в гневе. — Они будут проклинать тот день, когда решили ступить на нашу землю!

— О да, Реджинальд, кто-то должен их остановить. Труппа должна показать здесь шесть спектаклей, об одном из них сэр Майкл попросил буквально в последнюю минуту. Одно название поразит тебя до глубины души — «Ведьма из Колчестера».

— О ужас! — возопил Орр. — Неужели они собираются здесь колдовать?

— Только об этом и помышляют. В пьесе есть и заклятия, и волшебные отвары, а закадычный дружок той ведьмы — черный боров… Даже язык не поворачивается говорить о таких мерзостях.

— И что, в пьесе есть черти?

— В одной сцене появляется сам Сатана.

— Не бывать этому! — воскликнул Орр, вскакивая с места. — Ни одна христианская душа на много миль окрест не будет в безопасности. Мы не позволим, чтобы ведьмы летали над домами и распускали свои чары. Не пустим Сатану в Сильвемер! Я от всей души благодарю тебя за службу, которую ты сослужил всем нам, Исаак. — Он положил руку на плечо молодому человеку. — Тебе пришлось многое пережить, но твои страдания не были напрасными. Яд и мерзость — вот что комедианты везут в своей телеге; что ж, у нас есть время подготовить им достойную встречу. Выступаем завтра на рассвете, — заключил он. — Осмотрим окрестности, чтобы достойно встретить этих чертей в людском обличье!

Было раннее воскресное утро. Анна Хендрик надевала нарядную шляпку перед зеркалом, а позади нее в ожидании замер Николас Брейсвелл.

— У меня просто слов нет, как я тебе признателен, — говорил он.

— Так и не ищи их, — улыбнулась она в ответ. — Я рада, что теперь с нами живет Дэйви. Наслушавшись твоих рассказов, я страсть как хотела познакомиться с этим мальчиком.

— Дэйви вел себя прекрасно.

— Это потому, что он боится тебя больше, чем Марджери Фаэторн.

— О, никто не сравнится с Марджери в гневе. Даже ее муж пускается наутек. Нет, Анна, мне кажется, дело в тебе. Ты обошлась с пареньком по-доброму, ласково.

— Не забывай, Ник, я ведь и сама набираю учеников и знаю, что с ними надо общаться на их языке. Если заставлять их делать что-то из-под палки, слабые убоятся, а сильные восстанут. — Она ласково взглянула на Николаса. — Как Дэйви спал?

— Великолепно. Когда я задремал, он уже тихо посапывал.

— И что, не пытался сбежать?

— Насколько мне известно, нет, — ответил суфлер. — И никаких пикировок с другими мальчиками. Думаю, отчасти поэтому он ведет себя так спокойно — здесь ему не нужно постоянно сражаться с Джоном Таллисом и его дружками. Извини, что я поселил его в свою комнату. — Николас виновато поцеловал Анну в щеку. — Сейчас мальчик важнее.

— Конечно. Я понимаю. Лучше ему не знать, насколько мы близки: ведь мы не состоим в браке.

— Ладно, позову мальца. Дэйви! — крикнул Николас. — Шевелись, а то опоздаем!

— Сейчас! — донесся издалека голос.

— Ну вот, — с облегчением вздохнула Анна. — Теперь мы знаем, что он еще дома и никуда не сбежал.

— Необязательно, — возразил Николас. — Он мог кричать с крыши.

Но тут послышался топот ног по лестнице, и в комнату влетел Дэйви Страттон. Былая настороженность мальчика исчезла без следа, теперь он выглядел веселым и счастливым. Анна, шагнув к Дэйви, поправила ему воротник и пригладила непокорные локоны, выбившиеся из-под шляпы.

— Позавтракаем, когда вернемся, — пообещала она.

— Да, госпожа Хендрик.

— Тебе нравятся церкви, Дэйви?

— Некоторые — да.

— А дома ты регулярно ходишь в церковь?

— Приходится, — ответил он грустно. — Отец никогда не пропускает воскресную службу. Некоторые его компаньоны тоже ходят в церковь Святого Христофора.

— И как тебе викарий? — поинтересовался Николас.

— Преподобный Димент — очень набожный человек.

— Когда мы с ним встретились в Сильвемере, мне показалось, что он был чем-то обеспокоен.

— Кое-кто из паствы доставляет ему много хлопот.

— И кто же эти «кое-кто»? Не Реджинальд Орр, часом?

— Думаю, и он тоже.

— А ты, Дэйви, знаком с Орром?

— Я — нет. А вот отец — да. Это из-за него Орра арестовали.

— Вот как?

— Отец на него пожаловался, сказал, что он возмутитель спокойствия.

— Идемте же, нам пора, — заторопилась Анна, услышав колокольный звон. — А то опоздаем.

Они вышли из дома и заспешили вверх по улице. Уже взошло солнце, но все еще было довольно холодно. Николас искренне надеялся, что они не наткнутся на очередных жертв зимней стужи. Стали попадаться и другие прихожане, направлявшиеся в церковь. Наконец троица влилась в растущий поток людей. Анна радовалась погожему утру — она щебетала с Дэйви, стараясь, чтобы мальчику и на мгновение не показалось, что о нем позабыли. Николас никак не мог взять в толк, отчего Дэйви так плохо вел себя у Фаэторна, и в конечном итоге решил, что причина в близком соседстве с другими учениками. Да, Дэйви принялся обижать трех мальчиков, однако, возможно, это была своего рода защита, ведь они насмехались над ним с самого его приезда.

— Ты рад, что теперь в труппе? — спрашивала Анна.

— Да, — уверенно кивнул Дэйви. — Мне нравится репетировать.

— А каким ты хочешь стать актером, когда вырастешь?

— Я хочу быть как мистер Фаэторн. Или как мистер Джилл. Он такой смешной, — улыбнулся Дэйви. — А еще он здорово танцует.

— Ты прав, у Барнаби Джилла можно многому научиться, даже просто наблюдая за ним, — согласился Николас. — Да и у остальных тоже. Вот Оуэн Илайес — славный актер, и Эдмунд Худ, особенно когда у него роль подходящая.

— А Джордж Дарт?

— Джордж очень старается.

— А почему все над ним смеются?

— Потому что, Дэйви, его не ценят. Джордж Дарт так предан «Уэстфилдским комедиантам», что не задумываясь отдаст за нас жизнь. Ты познакомься с ним поближе, — посоветовал Николас. — В определенном смысле Джордж тоже может многому тебя научить.

Впереди показалась церковь. Люди стекались к ней со всех сторон, и у паперти всем приходилось замедлять шаг. Троица влилась в движущуюся очередь. Дэйви оказался впереди, и Николас, пользуясь возможностью, наклонился к Анне и шепнул:

— Ты его укротила и приручила.

— Не думаю, что он нуждался в укрощении. Неужели мальчик и впрямь так плохо себя вел у Фаэторнов?

— О да.

— Надеюсь, сегодняшняя ночь в Шордиче прошла мирно.

— Надеюсь, — усмехнулся Николас. — Думаю, сейчас они стоят на коленях в церкви и благодарят Всевышнего за то, что он ниспослал им Анну Хендрик. — Он ласково улыбнулся. — И я собираюсь присоединиться к их молитве.

Лоуренс Фаэторн не был слишком религиозным человеком. Хотя время от времени его охватывало христианское рвение, с тем же успехом порой он принимался грешить безо всякого сожаления, начисто забыв о Господних заповедях. За этим следовали угрызения совести, впрочем недолгие.

В то воскресенье Лоуренса как раз охватил религиозный пыл. «Голова королевы» находилась в черте города, и поэтому «Уэстфилдские комедианты» не имели права выступать по воскресеньям. Другие театры, располагавшиеся в Шордиче, а значит, вне пределов юрисдикции города, регулярно давали воскресные представления. Махнув на соперников рукой, Фаэторн предпочитал в этот день отдыхать.

В компании жены, детей и домочадцев, общим числом десяти человек, Лоуренс направился в церковь. Впереди шли ученики, за ними дети, за ними Фаэторн с супругой, а замыкали шествие двое слуг. В промерзшем храме они заняли целую скамью и жались друг к другу, чтобы согреться. Прочитав молитву, Фаэторн, устроившийся у бокового придела, глянул на детские лица, на которых запечатлелась усталость и скука. Наконец-то воцарилось спокойствие. С отъездом Дэйви Страттона все в доме вернулись к обычному неспешному распорядку.

Марджери размышляла о том же.

— Как ты думаешь, Лоуренс, где он сейчас? — прошептала она.

— Дэйви? Не знаю. Думаю, изо всех сил превращает жизнь Анны в кошмар.

— Ник ему ни за что этого не позволит.

— Пожалуй. Я тут подумал — мне кажется, ты права. Если с этим чертенком кто-то и может совладать, так это Николас. Может, на самом деле, виноват не Дэйви, а мы?

Марджери вскинулась:

— Хочешь сказать, что в его поведении виновата я?

— Я никогда бы не осмелился предположить такое, любимая. Шордич — не самое лучшее место для Дэйви — вот и все, что я имел в виду. Ты только представь: на улице стужа, а парнишка, словно в ловушке, оказывается в маленьком доме, где все друг друга подсиживают. Думаю, когда мы отправимся в путь, он будет вести себя иначе.

— Но ведь когда он ездил с Ником и Оуэном в Сильвемер, он сбежал.

— Ничего, скоро он перебесится.

— Надеюсь, — вздохнула Марджери. — Мне очень хочется проникнуться к Дэйви теплыми чувствами.

Тут органист взял несколько аккордов, ознаменовав появление викария, который степенно прошествовал по боковому нефу, готовый начать службу. Фаэторн заерзал на скамье, устраиваясь поудобнее. Однако стоило зазвучать первым словам проповеди, как Лоуренс тут же отвлекся, предавшись мечтаниям. Викарий выбрал довольно скучный и маловразумительный отрывок из Второзакония. Проповедь, вместо того чтобы разъяснять содержание Библии, еще больше его запутала, а викарий обращался к пастве таким монотонным голосом, что его слова многих погрузили в блаженное забытье.

Но Лоуренс не спал. В мечтах он уже выступал в Сильвемере, поражая затаивших дыхание зрителей своим Генрихом Пятым, заставляя их рыдать над своим Винцетти и умирать от смеха над лордом Мэлэди в «Ведьме из Колчестера». Эти фантазии помогали унять недовольство, которое охватывало Лоуренса всякий раз, как он вспоминал незадачливого Эгидиуса Пая. Адвокат заслуживал сочувствия: он написал выдающуюся пьесу, и при этом ему не позволили присутствовать на репетициях. Фаэторн задумался. Может, стоит сменить гнев на милость и позволить Паю хотя бы разок взглянуть на то, как пьеса оживает усилиями актеров? Это зрелище станет для автора источником бесценного опыта… Когда викарий добрался до заключительной части проповеди, Лоуренс все еще витал в облаках, размышляя о новой пьесе.

— Итак, — викарий закатил глаза, — когда Господь просит нас отворить свои сердца и принять его, что же, друзья мои, мы должны ответить?

Вопрос был риторическим, однако неожиданно прозвучал ответ:

— Нет! Нет! Нет! — завыл вдруг Фаэторн.

Лоуренс вскочил, согнувшись, словно все его тело пронзила дикая боль, шатаясь, выбрался в проход и, прежде чем кто-нибудь успел его подхватить, повалился на пол, забившись в таких диких конвульсиях, что одна женщина лишилась чувств, а две другие закричали. Викарий был так поражен и расстроен, что не мог самостоятельно спуститься с кафедры, и ему потребовалась помощь причетника. Лоуренс издал громкий стон, напоминающий предсмертный вой, который, отразившись от стен, эхом пошел гулять по нефу, поставив точку в воскресной проповеди.

На этот раз чудесного выздоровления не последовало. Соседи отнесли актера домой на руках, и теперь Фаэторн лежал, прикованный к постели болезнью. Доктор Уитроу лишь развел руками и выписал снадобье, облегчающее боль.

Лоуренса обуяла такая слабость, что у него едва хватило сил открыть глаза, когда в комнату, задыхаясь от бега, ворвался Николас Брейсвелл, примчавшийся из Бэнксайда. Актер несколько раз настойчиво повторил, что «Уэстфилдские комедианты», как и планировалось, должны выехать следующим утром, после чего впал в забытье.

Плотной пеленой опустилось на труппу уныние. В понедельник утром актеры в смятении собрались в «Голове королевы». Фаэторн был не только вожаком — он был главным ключом к успеху. С Лоуренсом они могли затмить любую труппу страны, и его болезнь стала для всех страшным ударом. Как же теперь их встретят в Сильвемере? Отсутствие Лоуренса станет особенно заметным, когда дело дойдет до новой пьесы.

Взяв себя в руки и заставив замолчать предательский голосок страха, Николас Брейсвелл старался приободрить растерянных и унять пессимистов.

— Когда же Лоуренс поправится? — понуро спрашивал Оуэн Илайес.

— Скоро, — уверял его суфлер. — Очень скоро.

— Когда? Сегодня? Завтра?

— Не знаю, Оуэн.

— А что за болезнь? Серьезная? — волновался Худ.

— Он уже пошел на поправку, Эдмунд.

— Но я-то Лоуренса знаю. Он бы непременно поехал с нами в Эссекс. Единственное, что может его остановить, — это паралич, чума или смерть. Что же с ним такое?

— С ним все будет в порядке. — ответил Николас, стараясь, чтобы слышали все присутствующие. — Он не хочет, чтобы мы падали духом. Мы поедем в Сильвемер, а он нас нагонит.

— А если нет? — хныкал Барнаби. — Тогда все, что мы готовили, полетит к чертям. Как мы поставим «Месть Винцетти» без Винцетти? Что делать с «Генрихом Пятым», если король слег?

— Неужели, Барнаби, ты хочешь сказать, что готов сыграть все сам? — ахнул Илайес.

— Конечно нет, — резко ответил Джилл. — Я предлагаю заменить одну из пьес на «Глупого купидона». В «Глупом купидоне» все держится на мне, так что Лоуренс и не понадобится.

— А у меня мысль еще лучше, — с издевкой молвил валлиец. — Давайте вообще все пьесы выкинем и поставим «Глупость купидона» шесть раз подряд. Чего мелочиться-то? Главное, чтобы ты, Барнаби, был доволен. Тьфу на тебя! — воскликнул он. — Даже сейчас, когда Лоуренс болен, думаешь только о себе!

— Я стараюсь быть целесообразным, — невозмутимо ответил Джилл.

— Чересчур целесообразным, — подал голос Николас.

— Но должен же у нас быть план на такой непредвиденный случай!

— Должен, мистер Джилл, и он у нас есть. Мы едем без Лоуренса.

Николас полез в телегу, чтобы еще раз все проверить. С ним поедут четверо учеников и Джордж Дарт. У остальных членов труппы были свои лошади, а Оуэн Илайес одолжил коня у одной леди, имя которой снова отказался называть. Впрочем, это было неважно. Сейчас все мысли Брейсвелла занимал Фаэторн. Здоровяк умудрился дважды за неделю слечь от какой-то загадочной хворобы — что с ним такое?

— Было очень страшно, — признался Ричард Ханидью. — Он вскочил во время проповеди и весь затрясся. Я никогда не слышал, чтобы так кричали. Госпожа Фаэторн боится, что он умрет.

— Мне она говорила совсем другое, — возразил Николас, желая уничтожить подобные сплетни в зародыше. — Она знает мужа получше, чем все мы, и твердо верит, что он скоро снова будет здоров.

— Вчера за него молился весь приход…

— Ну вот видишь, Дик. Теперь-то он быстро пойдет на поправку.

Всякий раз отъезд из Лондона дарил труппе новые надежды и печаль расставания. Актеры прощались — кто с женами и детьми, кто с возлюбленными и друзьями. В то утро настроение в труппе было особым. Они ехали в Эссекс всего на десять дней, потому расставание с близкими было не таким тягостным, однако место любопытства и восторга ожидания, обычных перед гастролями, сейчас занимало уныние и отчаяние. Всех терзали опасения, что шансы на триумф истаяли еще до того, как они тронулись в путь. Лишь один человек мог еще сильнее испортить настроение, и он не заставил себя ждать. На порог, словно оказывая путникам одолжение, вышел Александр Марвуд, во взгляде которого чудесным образом мешались лесть и презрение. Владелец постоялого двора, столько раз норовивший выставить труппу вон, сейчас обрушился на нее с попреками за то, что его бросают, лишая доходов.

— Я заслуживаю лучшего! — голосил он. — Чего такого в этом Эссексе, чего нет у меня?

— Хорошее пиво! — крикнул Илайес. — И приличная публика.

Актеры встретили перепалку приглушенным смехом. Трактирщик довольно часто становился для них объектом едких насмешек, однако сейчас от одного его вида все затосковали пуще прежнего. Марвуд казался символом горестей, предвестником грядущих неудач.

Николас решил, что настала пора двинуться в путь: Марвуда прочь не прогонишь, но нужно разогнать черную тоску, охватившую людей. Убедившись, что пассажиры удобно устроились в телеге, а груз надежно закреплен, Николас взобрался на облучок и тронул поводья. Два сытых битюга двинулись вперед. Телега загрохотала по двору, остальные актеры полезли в седла. И тут раздался звук, заставивший всех застыть на месте. Это был приближающийся цокот копыт. Во двор легким галопом влетела лошадь, и высившийся в седле Лоуренс Фаэторн отсалютовал изумленным людям:

— Ну что, негодяи? Думали уехать без меня?!

Николас смог переговорить с Лоуренсом наедине, только когда труппа остановилась в придорожном трактире в нескольких милях от Лондона. Всю дорогу до этого Фаэторн старался приободрить актеров, с азартом рассказывая, какой успех их ждет, и со смехом отвергая предположения о том, что он серьезно болен. Ученики клялись, что, когда они выходили из дома, Фаэторн лежал в постели недвижим, однако сейчас Лоуренс был свеж и полон сил и даже заявил, что припадок, случившийся с ним в церкви, на самом деле был своего рода протестом против скучнейшей проповеди. Все мало-помалу успокоились, довольные, что Фаэторн снова в строю. Когда же труппа остановилась на привал. Фаэторн был в таком хорошем настроении, что даже оплатил еду и выпивку для всех.

И только лишь Николасу Брейсвеллу Лоуренс поведал правду.

— Спасибо, Ник, что вчера вечером так быстро пришел, — сердечно поблагодарил он. — И прости, что я так быстро заснул: сил больше не было.

— Я сильно перепугался, — признался Николас. — Это так на тебя не похоже.

— Знаю, знаю. Гуляю до упаду. Вот только вчера все вышло иначе. Мне хотелось свернуться калачиком и заснуть на целый месяц.

— Почему?

— Именно об этом я и хочу поговорить с тобой.

Они сидели за столом в темном углу. Со стороны Фаэторн казался обычным весельчаком, присевшим обсудить с приятелем кое-какие дела. Для большей убедительности Лоуренс бурно жестикулировал и время от времени разражался смехом. Однако разговор был не из веселых.

— Мне страшно, Ник. Очень страшно, — признался он. — Видишь, что со мной происходит?

— Ну да, вижу, — кивнул Ник. — Еще одно чудесное выздоровление.

— Но что это было? Доктор Уитроу и понятия не имеет, что за хворь одолела меня на этот раз. Да и откуда у меня взялась лихорадка на прошлой неделе, он тоже толком не объяснил. А вчера от него проку было как с козла молока.

— Он дал тебе сонного порошка.

— Он лишь заставил забыть о боли на какое-то время. Когда я в первый раз проснулся, чувствовал, что по-прежнему очень болен.

— Так как же ты выздоровел?

— Сам не знаю. Болезнь просто вдруг ушла, словно ее никогда и не было. Марджери хотела, чтобы я еще отлежался, но я знал, как волнуются остальные, и не стал ждать. Труппу надо было приободрить, — оглянувшись по сторонам, он одарил всех улыбкой, — что я, собственно, и сделал. — Он снова повернулся к Николасу: — Ты знаешь, кто за всем этим стоит?

— Кто?

— Эгидиус Пай.

— Вздор!

— Николас, ты хоть раз в жизни видел человека здоровее меня?

— Да вроде нет.

— Ты когда-нибудь видел человека, который любит театр столь же искренне, что и я?

— Точно нет. И вряд ли увижу.

— Так и что же со мной вчера случилось? И почему я на той неделе свалился с лихорадкой? Все это неспроста, Ник. — И, наклонившись к суфлеру, Фаэторн прошептал: — Колдовство это все.

— Не думал, что ты в него веришь.

— А я и не верил, пока не заболел, — признался Лоуренс. — Да вот теперь пришлось. Вспомни «Ведьму из Колчестера».

— Лоуренс, это только пьеса.

— А по мне так она больше похожа на пророчество. Вспомни, что происходит с лордом Мэлэди, когда враги решают сжить его со света.

— Они наводят порчу… — начал Николас и замолчал, пораженный.

— Ну, продолжай.

— Они наводят порчу, и у лорда Мэлэди начинается сильная лихорадка.

— Точно такая же, как и у меня.

— Потом, когда он выздоравливает, — Николас напряженно вспоминал сюжет, — он снова переходит дорогу сэру Родерику Лоулесу и опять оказывается в постели, с еще более тяжелой хворобой.

— Точно так же, как и я.

— Но какая здесь связь? — не понимал Николас. — «Ведьма из Колчестера» — всего-навсего набор слов на пергаменте.

— Точно так же, как и заклинание.

— Ох, все-таки я думаю, что случившееся — не более чем совпадение.

— Хотелось бы и мне так считать, — вздохнул Фаэторн. — Но не получается. Все, что происходит с лордом Мэлэди, потом повторяется со мной. Боюсь, не было бы хуже. Помнишь сцену, когда мой герой теряет голос?

— Так ведь это для смеха.

— Это на сцене для смеха, а в жизни потеря голоса обернется для меня сущей катастрофой. Это мне Пай мстит, — мрачно заключил Лоуренс. — Я его не пустил на репетиции, и он решил наслать на меня порчу.

— Что за ерунду ты городишь? Пай только и мечтает, чтобы пьесу поставили поскорее. Зачем же ему наводить порчу на актера, который играет лорда Мэлэди, творящего правосудие? Нет, — решительно помотал головой Николас. — Сочинитель вне подозрений. Он добрый, хороший и мягкий человек.

— И интересуется колдовством.

— Да, вот тут ты прав…

— Так вот, я считаю, что добрый, хороший и мягкий Эгидиус Пай обладает силами, над которыми сам не властен. И вот когда адвокат писал пьесу, он, сам того не ведая, сочинил заклятия, главной мишенью которых стал я. И самое страшное ждет меня впереди.

— Если ты так обеспокоен, почему не отдашь роль другому? Вон, например, Оуэну. Играет он не так зажигательно, как ты, но в роли лорда Мэлэди будет смотреться весьма недурно.

— Нет уж, — решительно произнес Фаэторн. — Я не отступлюсь. В любом случае я слишком люблю Оуэна, чтобы отдать ему это роль, а вместе с ней и все болезни, уготованные лорду Мэлэди. Ник, я прошу тебя только об одном: не спускай с меня глаз. Если со мной что-нибудь случится, не зови доктора — просто загляни в пьесу. Там ты найдешь доказательство моих слов.

Исаак Апчард приметил труппу издали. Спешно развернув лошадь, он пустил ее галопом к тому месту, где его ждал Реджинальд Орр. Оба борца за нравственность переоблачились в неброские камзолы и штаны. Орр, опиравшийся на топор, тяжело дышал.

— Едут, — выдохнул Апчард.

— За дело, Исаак. Я уже почти закончил.

Апчард спешился и взял у Реджинальда топор, а Орр, взяв лошадей под уздцы, повел их в подлесок. Молодой человек, поудобнее перехватив топор, со всей решительностью вогнал его в подрубленное дерево, которое и без того было готово упасть. Во все стороны полетели щепки, раздался громкий треск. Дерево покачнулось и с шумом повалилось, перегородив тракт. Теперь по дороге нельзя было проехать никому. Сделав дело, злоумышленники удалились в подлесок и спрятались. Дорога великолепно просматривалась из укрытия. Под ногами у Орра и Апчарда лежали заранее заготовленные вязанки соломы.

Прошло некоторое время, прежде чем кавалькада добралась до изгиба дороги, где тракт шел под небольшой уклон. Впереди ехала телега, которой правил Николас Брейсвелл, а остальные скакали позади по двое. Конных возглавлял Лоуренс Фаэторн. Актеры беззаботно болтали, не подозревая, что впереди их ждет засада. Только когда труппа проехала изгиб дороги, комедианты увидели, что путь им преграждает поваленное дерево. Николас изо всех сил натянул поводья, пытаясь остановить лошадей, но было слишком поздно. Они попали в ловушку. Яма, которую Орр и Апчард выдолбили в промерзшей земле, была прикрыта ветками, и одно из колес, прокатившись по ним, ухнуло в пустоту. Телега рывком накренилась, высыпав на дорогу половину скарба и пассажиров. Ученики кричали от страха и боли, но Николас не мог прийти к ним на помощь: он изо всех сил старался совладать с ржущими, хрипящими лошадьми.

Однако злоключения «Уэстфилдских комедиантов» на этом не кончились: из подлеска выскочили двое с вилами наперерез и принялись швырять в путников снопы горящей соломы. Казалось, с неба на актеров обрушился огненный дождь. Ликующие пуритане поскакали прочь, довольные проделанной работой. Теперь можно не опасаться, что богомерзкие пьесы опоганят графство. «Уэстфилдские комедианты», получив достойный отпор, удерут в Лондон, поджав хвосты.

Глава 8

На несколько минут «Уэстфилдскими комедиантами» овладела паника. Да и немудрено: дорога была перегорожена, лошади рвали удила, телега сломана, а путь назад перекрыт горящей соломой. Мальчики плакали, Лоуренс Фаэторн рычал от злости, кони не слушались всадников. Первым в себя пришел Николас Брейсвелл и обнаружил рядом с собой Дэйви Страттона, скулившего от страха. Он ободряюще похлопал мальчика по спине и осмотрелся. Лошадь Эдмунда Худа, мотая головой, пятилась назад, а несчастный сочинитель едва держался в седле. Николас тут же пришел на помощь, схватил удила и не выпускал их, пока животное не успокоилось настолько, что Худ смог спешиться.

Главной бедой был огонь. Обошлось без ожогов, но пламя сильно пугало лошадей. Николас кинулся к поваленному дереву, отломил ветку и принялся сбивать огонь. Его примеру последовал Оуэн Илайес, привязав свою лошадь к телеге. Солома горела жарко, но недолго, последние очаги суфлер и валлиец затоптали ногами. Кризис миновал, гомон постепенно сходил на нет, лошадей успокоили. Теперь можно было прикинуть убытки.

Труппе повезло. Те, кто попадал на землю, отделались лишь царапинами и ушибами, Джордж Дарт заработал под глазом синяк; судьба уберегла актеров от серьезных ран и увечий. Кое-что из реквизита и декораций, вывалившихся из опрокинувшейся телеги, оказалось сломано, но все это можно было починить. Самый страшный удар был нанесен по чувству собственного достоинства Барнаби Джилла.

— Тепло нас встречают в Эссексе, ничего не скажешь, — молвил он, дико озираясь по сторонам. — С меня хватит. Надо немедленно возвращаться.

— Ни за что! — заорал Фаэторн, заглушая тихий ропот. — Нас не остановит эта дурацкая шутка!

— Это не шутка, Лоуренс, очнись! — резко возразил Джилл. — Мы могли погибнуть.

Тут голос подал Николас:

— Да нет же, нас, скорее, хотели напутать. Если бы нас хотели убить, в ход пошли бы мечи или камни. Это было предупреждение.

— И мы его проигнорируем! — заявил Фаэторн.

— Проигнорируем? Отлично! Только самое спокойное место для этого — Лондон, — проворчал Джилл.

— Что ж, — вмешался Николас, — раз Джилл считает, что его жизнь в опасности, он может возвращаться в Лондон. Нам будет не хватать его гениальной игры, однако в труппе есть актеры, которые смогут его заменить. Ну а мы, — он окинул взглядом остальных, — тем временем отправимся в Сильвемер, где нас действительно ожидает теплый прием.

Джилл пришел в ярость:

— Что?! Кто-то будет играть мои роли?! Я никому не позволю притронуться к доктору Блэксоту из «Счастливого ворчуна»!

— Но кому-то все-таки придется это сделать, мистер Джилл…

— Точно, — подхватил Илайес. — Знаешь, Барнаби, я давно уже облизываюсь на эту роль. Можешь со спокойной душой ехать в Лондон, я отыграю ее в лучшем виде.

— Нет! — вскричал Джилл. — Не позволю растаскивать мои роли!.. А кроме того, — тон его сменился на язвительный, — как вы вообще собираетесь что-то ставить в Сильвемере? Мы ведь пока туда не доехали. И не доедем. Видите, на дороге — дерево.

— Уберем. Это проще простого, — пояснил Николас. — Выпряжем лошадей из телеги, и они отволокут дерево прочь.

— А как же сама телега? Она ведь сломана. А без нее у нас ни костюмов, ни декораций — вообще ничего.

Николас осмотрел повреждения:

— Ничего. Ось живехонька. Остается только починить колесо, а это дело пустячное.

— Верно. — Фаэторн спешился. — Колесо я беру на себя. Я провел в кузне все детство, смотрел, как работает отец, а он был неплохим каретником! Посмотрим, не позабыл ли я его науку.

— Ты еще здесь, Барнаби? — Валлиец продолжал кривляться. — Я-то думал, ты уже улепетываешь, только пятки сверкают.

— На нас напали, Оуэн, — серьезно ответил актер. — Наши жизни были в опасности. Как ты можешь вести себя так, словно ничего не случилось?

— Потому что это единственный способ отомстить тем, кто устроил эту засаду.

— И кто же это был?

— Узнаем, — ответил Николас, уже догадываясь, кто напал на труппу. — Хватит переливать из пустого в порожнее. Тем, кто все еще хочет ехать в Сильвемер, лучше заняться делом.

Николас принял командование на себя. Отправив актеров собирать вывалившийся на дорогу скарб, суфлер выпряг из телеги лошадей и с их помощью оттащил дерево с дороги. В это время Фаэторн взялся за инструменты, которые всякий раз брал с собой на гастроли, и занялся сломанным колесом. Ученики набрали хвороста, и Николас развел костер, а потом предложил музыкантам разобрать инструменты и сыграть что-нибудь веселенькое. Потрясение, пережитое актерами, постепенно прошло, даже Барнаби Джилл сменил гнев на милость.

Николас и Оуэн отправились осмотреть подлесок, в котором прятались нападавшие. Землю сковал холод, поэтому следов от копыт почти не осталось, однако суфлер и валлиец решили, что врагов в засаде сидело немного. Сломанные ветки кустарника указывали путь отступления злоумышленников, но пускаться в погоню было уже поздно.

— Черт возьми, Ник, кто это был? — воскликнул Илайес.

— Думаю, Оуэн, имя одного из них нам уже известно. Это человек, о котором нас предупреждал сэр Майкл, — Реджинальд Орр.

— Злобный пуританин?

— Полагаю, что именно он.

— Божий человек чинит зло и насилие?

— У меня такое ощущение, что этот божий человек пойдет на любое преступление и гнусность, — проговорил Николас. — Он считает актеров паразитами, с которыми необходимо расправиться.

— Ну что ж, если он хочет расправиться со мной, ему придется изрядно попотеть.

— Орр, наверное, думает, что мы сейчас стремглав несемся обратно в Лондон. Но когда он узнает, что мы все-таки добрались до Сильвемера и собираемся выступать, то может снова устроить нам какую-нибудь гадость.

— Если мы до этого не порежем мерзавца на ремни!

— Чтобы посчитаться с Реджинальдом Орром, нам нужны доказательства его вины. — заметил Николас.

— Да ведь и дураку ясно, что это он! — возразил Илайес. — Кто же еще?

— Не знаю. Совершенно понятно, что это были не разбойники — они-то наверняка напали бы, когда началась суматоха. Засада была хорошо подготовлена. Значит, кто-то узнал, что мы поедем сегодня и именно этой дорогой. Чтобы вырыть яму и срубить дерево, нужно время и силы…

— Ну и как же нам быть?

— Пойдем к остальным и поможем починить телегу. Можешь ею править до Сильвемера, — предложил Николас. — Я возьму Дэйви и поеду вперед, чтобы больше с нами не приключилось никаких неожиданностей. Мальчонка знает через лес короткую дорогу. Это поможет нам сэкономить время.

— Если он снова не убежит.

— Не убежит. Засада его до смерти напугала. Он не посмеет удрать и остаться один на один с врагами.

Они выбрались из зарослей и направились к остальным. «Уэстфилдские комедианты» приободрились. Актеры, возившиеся со скарбом, обменивались веселыми шутками, остальные грелись у костра и слушали задорные песни музыкантов. Барнаби Джилл, устыдившись своего поведения, доказывал свою преданность труппе, развлекая учеников танцами. Склонившийся над колесом Фаэторн ритмично махал молотком. Худ репетировал свою роль в «Ведьме из Колчестера». Теперь актеры скорее походили не на жертв нападения, а на путников, устроивших привал на обочине.

— Пусть делают, что хотят, — твердо заявил Николас, воодушевленный этой картиной. — Им ни за что не остановить «Уэстфилдских комедиантов».

Ромболл Тейлард, хотя и кутался в теплый плащ, то и дело содрогался всем телом от холода, а хозяин Сильвемера не обращал ни малейшего внимания на стужу и пронизывающий ветер. Мужчины стояли на вершине башни. Вместо того чтобы разглядывать в телескоп небеса, сэр Майкл направил трубу в сторону горизонта, высматривая в надвигающихся сумерках приближающихся гостей. Наконец он отстранился от окуляра и уныло покачал головой:

— Не видать.

— Может, они сегодня уже и не приедут, сэр Майкл.

— Но они обещали, а Николас Брейсвелл показался мне человеком слова. Господи, им же выступать завтра вечером. Что я скажу гостям, когда они узнают, что спектаклей не будет?

— Может, они заплутали? — предположил Тейлард.

— С Николасом Брейсвеллом и Оуэном Илайесом? Они же знают дорогу. Нет, Ромболл, не думаю, что труппа заблудилась. Да с ними еще и Дэйви Страттон, он знает графство не хуже меня…

— Это только если они взяли мальчика с собой, сэр.

— Ну как же иначе-то? — вздохнул Гринлиф. — Ведь среди приглашенных — его отец. Джером Страттон вознегодует, если его сын не выйдет на сцену. Дэйви мальчик умный. Из него может получиться замечательный актер.

— Не уверен, что актерам так уж нужен ум, — процедил управляющий сквозь зубы. — Иногда приходится иметь дело с малограмотными. Вспомните хотя бы этого валлийца.

— Оуэна Илайеса? Жена говорит, что он замечательный актер.

— Но университетов он явно не кончал.

— Так и я не кончал, Ромболл, — рассмеялся сэр Майкл. — Однако мне открыто такое, что скрыто от ученых мужей в Оксфорде и Кембридже. И наукой дело не ограничивается, хоть она и первая из моих возлюбленных жен. Я также обожаю изящные искусства. Комедианты едут к нам отнюдь не только по капризу леди Элеоноры. Я, как и она, большой почитатель театра. В отличие от тебя.

— Меня? — Управляющий замер.

— Будет тебе, Тейлард. Полно притворяться, по крайней мере со мной. Ты ведь противишься приезду «Уэстфилдских комедиантов».

— Я целиком и полностью отвергаю ваши обвинения, сэр Майкл.

— Да ладно тебе, я же чувствую, что ты не одобряешь мое приглашение.

— Я не вправе что-либо одобрять или не одобрять, — ответил Ромболл с достоинством. — Я управляющий вашего имения и выполняю приказы, не обсуждая их и не рассматривая с точки зрения морали. Я служу вам и леди Элеоноре, и служба мне в радость.

— Ты действительно служишь нам верой и правдой. В преданности тебе нет равных. Ну кто бы еще стал стоять со мной в такую стужу на вершине башни? — Сэр Майкл хохотнул. — Кроме этого, полагаю, во всей Англии не найдется другого такого управляющего, который стал бы мириться с пальбой из пушки и вонью реактивов из лаборатории. Однако мы знакомы очень давно, и для меня не секрет, что ты чувствуешь. Ты относишься к нашим гостям из Лондона с предубеждением.

Управляющий помялся.

— Отчасти вы правы, сэр Майкл, — наконец признался он, — но дело тут не в актерах. Речь о вас и леди Элеоноре.

— Что ты имеешь в виду?

— Осмелюсь заметить, что, когда вы пригласили в Сильвемер комедиантов, вы накликали беду, о которой вас уже недвусмысленно предупредил викарий.

— Ах да, этот несносный Реджинальд Орр, — вздохнул сэр Майкл.

— Сэр Майкл, меня охватывает ужас при мысли о том, что он может причинить вам зло.

— Ничего он мне не сделает, Ромболл. Этого безумца даже близко к дому никто не подпустит.

— Я предупрежу слуг, чтобы они были начеку.

— Правильно! — Сэр Майкл сверкнул глазами. — И коль скоро ты считаешь, что нас ждет нашествие орды обезумевших пуритан, можешь поставить дозорного на башню. Пусть смотрит в телескоп.

Тейлард тонко улыбнулся, что было большой редкостью:

— Сэр Майкл, в усадьбе у меня нет недругов, которых я ненавижу столь сильно, что согласился бы сослать на башню в такую погоду.

— Мне кажется, сегодня не так уж и холодно.

— Озеро все еще покрыто льдом.

— Ничего, скоро я положу этому конец. Расстреляю его из пушки.

— Почему бы вам вместо этого не отправить слуг? Они вполне смогут разбить лед.

— Зачем их зря беспокоить, когда есть наука? Дело за малым — правильно подобрать пропорции, и порох готов. Думаю, я перебарщиваю с серой… — Он снова приник к телескопу: — Ну где же они? Скоро совсем стемнеет и ничего не будет видно.

— Осмелюсь предложить вам вернуться в дом, — с легким поклоном произнес управляющий.

— Пожалуй, ты прав, — сдался Гринлиф. — Мы попусту теряем время… Погоди-ка, вроде бы кто-то едет.

Тейлард внимательно посмотрел на дорогу:

— Я никого не вижу.

— Да вон там, левее.

Подойдя к краю парапета, Тейлард вгляделся в западную оконечность владений. Вдалеке из полумрака проступали маленькие фигурки людей. Впереди ехали двое конных, потом телега, за ней еще всадники. Сэр Майкл пришел в такой восторг, что весело замахал руками, забыв, что его не видно из-за парапета.

Управляющий, стараясь придать своему голосу бодрость, что потребовало от него немало усилий, произнес:

— Какая радость! Просто гора с плеч. Вам не кажется, что нам следует спуститься и выйти к ним навстречу?

Когда впереди замаячил силуэт усадьбы Сильвемер, усталые и измотанные приключениями «Уэстфилдские комедианты» почувствовали прилив сил. Мысль о скором ужине и отдыхе в тепле вызвала улыбку даже у Барнаби Джилла. Впереди процессии ехал Николас Брейсвелл и Дэйви Страттон. К ним подъехал Лоуренс Фаэторн, чтобы поприветствовать хозяина поместья и представить труппу.

Первой из дома выбежала леди Элеонора, вскоре к ней присоединился супруг. Фаэторн, не вылезая из седла, сорвал с головы шляпу и склонился в поклоне.

— «Уэстфилдские комедианты» к вашим услугам, — торжественно произнес он. — Позвольте представиться. Меня зовут Лоуренс Фаэторн.

— Мы ожидали, что вы приедете раньше, мистер Фаэторн, — встревоженно проговорила леди Элеонора.

— Мы столкнулись с одной небольшой проблемой, о которой, если позволите, я хотел бы поговорить позже.

— Что ж, давайте побеседуем об этом в тепле, — поторопил сэр Майкл, размахивая руками, словно наседка крыльями. — Пока заходите все в дом. Конюхи позаботятся о лошадях. Вас ждет горячий ужин.

Актеры радостно загомонили. С момента последней трапезы прошло немало времени, и они успели изрядно замерзнуть.

Войдя в аванзал, Николас тут же увидел Ромболла Тейларда, невозмутимо стоявшего в углу. Управляющий вежливо кивнул. Когда труппа, в сопровождении слуги, скрылась в направлении кухни, Брейсвелл должным образом представил Фаэторна владельцам усадьбы.

— Простите, что заставили ждать, — Лоуренс виновато развел руками. — но по дороге к вам на нас напали.

— Боже милосердный! — воскликнула леди Элеонора. — Разбойники?

— Мы так не думаем.

— Все живы? Никто не ранен?

— К счастью, леди Элеонора, нет.

— Так кто же на вас напал? — спросил сэр Майкл.

Николас вкратце поведал о засаде и высказал свое предположение о том, кто именно так противился приезду актеров в Сильвемер. Версию суфлера подтвердил Майкл Гринлиф.

— Вы правы, похоже, это работа Реджинальда Орра, — не задумываясь сказал он.

— Его надо отправить за решетку! — возмутилась леди Элеонора.

— И отправим, моя дорогая. Вот только как нам найти доказательства?

Леди Гринлиф покачала головой:

— Мне так жаль, что ваше путешествие было испорчено этим чудовищным происшествием.

— Досадные мелочи, леди Элеонора, — махнул рукой Фаэторн. — Даже тысяче таких, как Реджинальд Орр, не под силу помешать моей труппе приехать к вам. Ведь вы оказали нам своим любезным приглашением огромную честь. Должен сообщить, — он выпятил грудь колесом, — что среди прочих ролей я также играю и Генриха Пятого, а для него упавшее на дорогу дерево и горящая солома — не преграда. Кроме того, с нами Николас Брейсвелл, а он с Френсисом Дрейком обошел весь свет!

— С Реджинальдом Орром надо что-то делать, — хмурился сэр Майкл, не слушая актера. — Наверняка это был он или кто-нибудь из его подельщиков. А пока единственное, что я могу сделать, — еще раз принести свои извинения. Надеюсь, случившееся никак не повлияет на завтрашнее представление?

— Ну что вы, — прогудел Фаэторн. — Об этом не может быть и речи. Завтра мы ставим «Двойную подмену» — вся усадьба будет ходуном ходить от смеха. Мы добрались целыми и невредимыми и собираемся произвести на ваших гостей самое приятное впечатление.

Сэр Майкл просиял, его супруга одарила Фаэторна благодарной улыбкой, актер был доволен радостью хозяев, а Николас краешком глаза следил за Ромболлом Тейлардом. Управляющий явно не разделял восторг своего хозяина по поводу приезда актеров. В глазах Тейларда читалась такая ненависть, что у Николаса мелькнуло подозрение — а не он ли устроил засаду?.. Суфлер обернулся к леди Элеоноре, задавшей ему какой-то вопрос. Когда Брейсвелл повернулся снова, Тейлард уже исчез, словно его никогда здесь и не было.

— Сделай же что-нибудь, Майкл, — тем временем наседала на Гринлифа жена. — Безумца надо арестовать.

— Он поклялся, что не даст нам добраться до Сильвемера, — напомнил Николас. — Как вы думаете, сэр Майкл, что он сделает, когда узнает, что его затея провалилась? Попытается снова напасть на нас?

— Увы, — вздохнул хозяин поместья. — Он ни за что не оставит вас в покое.

Джеред Тук был человеком практичным и не склонным к формальностям. Когда в приходе кого-нибудь хоронили, обычно нанимали Натаниеля Кичена, опытного могильщика. Однако теперь, когда самому Натаниелю Кичену пришел черед ложиться в землю, потребовалась пара крепких рук, и Туку пришлось взяться за дело. Покойный долгие годы был Джереду другом, и Тук чувствовал, что просто обязан выполнить выпавшую на его долю работу. А работа была тяжелой. Земля насквозь промерзла, и, прежде чем взяться за лопату, каждый раз приходилось изрядно помахать киркой. Несмотря на то что утро выдалось холодное, с Тука градом катился пот. Когда появился Энтони Димент, Тук уже углубился в землю по пояс.

— Как успехи, Джеред? — спросил викарий.

— Медленно идет, — мрачно ответил Тук. — Натаниель всегда копал на шесть футов. Значит, и сам он меньшего не заслуживает.

— Нам будет его не хватать. Где мы отыщем нового могильщика?..

— Найду кого-нибудь.

Немногословный Тук отер рукавом пот со лба. Димент хотел обсудить с ним важные вопросы, касающиеся жизни прихода, однако решил отложить разговор на другое время, когда они окажутся в более подходящей обстановке. Викарий уважал Натаниеля Кичена, но считал его грубым и непредсказуемым. Тук же искренне любил прямодушного могильщика и непременно обиделся бы, если бы сейчас, когда он стоял по пояс в могиле друга, Энтони завел разговор о ремонте церковной крыши. Викарий собрался было уходить, как вдруг из-за могильных камней показалась знакомая фигура.

— Доброе утро, — поприветствовал его Реджинальд Орр и, кивнув на могилу, поинтересовался: — Это для Натаниеля Кичена?

— Да, Реджинальд. — ответил викарий.

— Коли уж взялся за лопату, Джеред, вырой еще дюжину ям, — осклабился пуританин. — Схороним с Натаниелем и «Уэстфилдских комедиантов».

— Но ведь они живы…

— Это точно. Но только пока.

— Мы не желаем тебя здесь видеть, — прохрипел Тук.

— Разве что только по воскресеньям, — добавил Димент. — Но ты никогда не приходишь на службу. Если не будешь ходить в церковь, снова предстанешь перед церковным судом.

— И что со мной сделает суд? — продолжал насмехаться Орр. — Снова предаст анафеме? Отлучение от церкви, которую я презираю, для меня не наказание, а блаженное освобождение. Впрочем, — грозно произнес он, — быть может, ты хочешь, чтобы я прямо сейчас указал на ошибки в твоих проповедях?

— Нет там никаких ошибок, — храбро отозвался Димент.

— Желаешь устроить теологический диспут?

— Нет, Реджинальд. Меня ждут важные дела.

— Что может быть более важным, чем должным образом славить Господа?

— Мы и так это делаем.

— Твои речи сбивают людей с пути истинного, — проворчал Тук, вылезая из могилы. — И эти несчастные тоже предстанут перед судом.

— Можете угрожать нам и драть с нас штрафы сколько хотите, — с вызовом произнес Орр. — Но мы ни за что не предадим свою веру. Господу не нужны разукрашенные храмы, набитые языческими идолами. Бог ценит простоту. Она и есть добродетель.

— Простота для простаков. — изрек Джеред, удивив присутствующих неожиданной игрой слов. — Наш викарий, преподобный Димент, несет свет истинной веры.

— Спасибо, Тук…

Ощутив прилив благодарности к церковному старосте за поддержку, викарий в глубине души еще раз порадовался, что Орр больше не ходит в церковь. Когда он был там последний раз, он вдруг посреди проповеди вскочил и принялся препираться с Диментом. А до того даже службы дожидаться не стал, а просто вышел из церкви, со всей силой хлопнув тяжелой дубовой дверью. Смерив Орра взглядом, Димент поймал себя на мысли, что для одного человека из своей паствы он бы с радостью собственноручно вырыл могилу.

— Зачем ты пришел, Реджинальд? — спросил он.

— Передать радостные вести, — гадко улыбнулся Орр. — Больше Сильвемеру не угрожает скверна, которую несут с собой комедианты.

— С чего ты взял?

— Я чувствую, что эти паразиты повернули вспять.

— Чувствуешь или знаешь?

— Скажем так: это известие дошло до меня вчера.

— Тогда оно несколько противоречит тому, что я узнал сегодня утром.

При этих словах улыбка слетела с губ Орра.

— Сегодня я получил весточку от сэра Майкла, — продолжал Димент. — Он пишет, что «Уэстфилдские комедианты» добрались до Сильвемера целыми и невредимыми и дают сегодня вечером представление. Я в числе приглашенных.

— Они здесь? — ахнул потрясенный Орр.

— Несмотря на попытку обратить их вспять. — Викарий не сводил с Орра внимательного взгляда. — Может, Реджинальд, ты что-нибудь об этом знаешь?

— Ты что, в чем-то меня обвиняешь? — взвился Орр. — Так знай: мне нечего сказать!

— Сэр Майкл захочет послушать более развернутые объяснения, — предупредил Димент.

— Ну и пусть, — беззаботно отозвался Орр. — Меня больше беспокоит, что ты отправишься в Сильвемер на это гадкое представление.

— Я все же капеллан сэра Майкла.

— Именно поэтому ты и должен беречь его от безбожников, а не ступать сам на путь греха! Ведь кто такие комедианты? Прирожденные язычники! Отвернувшиеся от Всевышнего мерзавцы, которые только и делают, что искушают да совращают.

— Я гораздо более терпимо отношусь к театру и комедиантам, — вставил викарий.

— Так, значит, ты станешь попустительствовать пороку? — зарычал Орр. — Ты упрекаешь меня в том, что я не хожу в церковь, а сам привечаешь шайку извергов, преданных слуг самого дьявола! Ты предаешь свою веру и недостоин носить одежду священника, Энтони Димент! Так что же — хватит ли у тебя воли отринуть соблазн? Или же ты станешь причащаться из рук Сатаны?

Впервые в жизни Энтони Димент не знал, что ответить.

За сутки, проведенные в Сильвемере, труппа преобразилась: теперь актеры, что прибыли в усадьбу голодными, замерзшими, усталыми, измученными переживаниями, были веселы и бодры. Их встретили радушно, кормили отменно, хозяева проявляли внимание и предупредительность, а пристанище оказалось получше того жилья, где комедианты обычно селились на гастролях. Осмотрев Главный зал, актеры пришли в восторг. «Двойная подмена» являлась одной из лучших комедий в репертуаре, именно ее Фаэторн собирался показать первой, поэтому, чтобы сразу произвести благоприятное впечатление и завоевать симпатии зрителей, Лоуренс заставил актеров репетировать все утро и весь день. Дэйви Страттону дозволили появиться на сцене лишь единожды, да и то в массовке. Никаких реплик мальчику не поручили. Однако за кулисами он играл важную роль.

Николас Брейсвелл расставил канделябры, стараясь выбрать места поудачнее, и повесил занавес. Труппа привыкла выступать днем под открытым небом, поэтому приходилось приспосабливаться к новым условиям. В зале расставили стулья, и Николас устроился в заднем ряду — посмотреть несколько сцен из спектакля и убедиться, что даже оттуда все видно и слышно. Все было в порядке.

Когда все собрались в небольшой комнате, примыкавшей к Главному залу и переоборудованной в артистическую уборную, настроение было бодрым. Комедианты чувствовали себя уверенно. Дэйви Страттон был единственным из всех, кого охватило сильное волнение. На репетициях он показал себя достойно, однако сейчас нервничал и смущался, опасаясь, что теперь, когда ему предстоит выйти на сцену в первый раз, он непременно подведет товарищей. Николас старался ободрить его.

— Во время репетиций ты творил настоящие чудеса, — сказал он серьезно. — Без тебя мы бы ни за что не справились.

— Но я же не делал ничего особенно. Так, просто стоял с ворохом одежды.

— У тебя, Дэйви, очень ответственная роль. Главное в пьесе — это темп. Если мы его сбавим, то потеряем импульс, а он в комедии очень важен. Все получится, только если мы будем стараться так же, как и актеры. — Он тронул мальчика за руку. — Радуйся своему делу, малыш.

— Меня тошнит.

— Всех тошнит, — весело заверил Николас. — Просто остальные не подают виду. Хотя на самом деле, Дэйви, это не тошнота — это волнение и восторг. Как только начнется пьеса, у тебя будет столько дел, что ты и думать забудешь о своем самочувствии.

И Николас, взяв мальчика с собой, отправился проверять бутафорию, которую предстояло использовать в «Двойной подмене». То, что сломалось, когда телега перевернулась, удалось починить, и теперь реквизит был разложен на длинной столешнице, поставленной на козлы. Актеры тем временем натягивали костюмы, добродушно подшучивая друг над другом, или же, отойдя в угол, репетировали роли. По соседству в Главном зале, по мере того как прибывали все новые и новые зрители, медленно нарастал шум. Судя по всему, насладиться выступлением знаменитой труппы собралось немало народу. Наконец в артистической уборной появился Ромболл Тейлард и осведомился, готовы ли актеры к выступлению. Лоуренс Фаэторн, заверив, что они начнут с минуты на минуту, отправил управляющего с этой вестью к Майклу Гринлифу, после чего обратился к труппе с короткой, но пламенной речью, призвав актеров полностью выложиться перед почтенной публикой. Комедианты, ободренные его словами, заняли свои места на сцене и замерли перед опущенным занавесом.

По сигналу Николаса Брейсвелла музыканты заиграли на хорах, и гомон в зале немедленно стих. На сцену выскользнул Оуэн Илайес, прочел пролог и собрал первый за вечер урожай аплодисментов и смеха. Занавес поднялся, и пьеса началась. Сюжет был позаимствован у Плавта:[11] две пары близнецов то и дело совершали самые разные веселые проделки. Шутки героев и нелепые положения, в которых они оказывались, раз за разом вызывали в зале взрывы хохота. Самым забавным в пьесе было то, что одну пару близнецов играл Лоуренс Фаэторн, а другую — Барнаби Джилл. Актеры покидали сцену в образе Агро и Сильвио из Рима, чтобы вернуться в облике Агро и Сильвио из Флоренции. Самая важная задача заключалась в быстрой смене нарядов и костюмов, поэтому забот у Дэйви хватало. Мальчик споро принимал у Фаэторна шляпу и плащ и передавал актеру замену. Рядом с Дэйви стоял Джордж Дарт, обслуживавший Джилла — угрюмого слугу одного Агро и неугомонного шута другого Агро.

Джордж и Дэйви работали настолько быстро и слаженно, что зрителям казалось — главные роли играют четыре актера, а не два. В зале не стихал одобрительный смех. Некоторые сальности вгоняли дам в краску, при этом вызывая громкий хохот у мужчин. Тонкие же остроты пользовались у жен и мужей одинаковым успехом. Некоторые в зале никогда прежде не видели театрального представления, и разворачивавшееся на сцене зрелище полностью завладело их вниманием.

Фаэторну осталось только прочитать эпилог — зарифмованный монолог в шестнадцать строчек, в котором с юмором подносилась мораль пьесы. Гордый тем, что его труппа не сплоховала, и безмерно довольный собственной игрой, Лоуренс шагнул вперед к самому краю сцены, прочистил горло, раскрыл рот — да так и замер, не произнеся ни слова. Он схватился за горло и даже сунул в рот палец — тщетно. Обиднее всего было то, что зрители, решив, что так и задумано, смеялись и даже наградили аплодисментами несчастного актера, который, гримасничая от титанических усилий, пытался произнести хоть слово.

Положение спас Барнаби Джилл. Оттолкнув Лоуренса в сторону, клоун сплясал короткий танец и выпалил куплет, который только что придумал:

— Друзья мои, позвольте слугам вашим
гулять и веселиться.
А я скажу вам то, чем мой хозяин
никак не может разродиться.

Затем последовали шестнадцать строк эпилога, который Барнаби слышал столько раз, что знал наизусть. Фаэторн был потрясен и растерян. Он ничего не понимал. Горло не болело, однако вместо слов издавало лишь сипение. Когда комедианты скрылись за занавесом, Джилл не удержался и пихнул Фаэторна локтем:

— Ты бы выучил роль-то, а? Хоть бы раз сделал что-нибудь по-человечески!..

Николас Брейсвелл понимал — случилось что-то серьезное. Фаэторн ни при каких обстоятельствах не мог забыть свой текст, не говоря уж о том, чтобы позволить Джиллу выступить за него. Увидев ярость и бессилие в глазах Лоуренса, суфлер поспешил вмешаться, пока насмешки Джилла не довели дело до драки. Взяв Фаэторна под руку, Брейсвелл отвел его в угол, где к ним присоединился Эдмунд Худ.

— Что случилось, Лоуренс? — спросил сочинитель обеспокоенно. — Ты же знаешь роль назубок.

Фаэторн в немой ярости ткнул пальцем на свое горло.

— Ты потерял голос? — ахнул Николас. Актер энергично кивнул. — Что, ни звука не можешь произнести? — Лоуренс снова закивал в отчаянии. — Но ведь весь спектакль ты говорил нормально.

Фаэторн принялся размахивать руками, силясь объяснить что-то.

— Что же это с ним, Ник? — пробормотал потрясенный Худ. — С Лоуренсом никогда ничего такого не случалось. Он неуязвим.

— Похоже, уже нет, Эдмунд. По крайней мере мне так кажется. Сперва у него началась лихорадка, потом судороги во время проповеди, а теперь еще и это.

Фаэторн согласно закивал и снова принялся жестикулировать. Когда члены труппы подошли проведать Лоуренса, Николас поскорее погнал их прочь, заверив, что с Фаэторном ничего не случилось — просто он утомился и ему надо отдохнуть. Однако таким объяснениям мало кто поверил — ведь кипучий актер никогда не уставал. Все казались озабоченными, только Джилл решил воспользоваться положением. Сняв наряд Сильвио, он подошел к Фаэторну и высокомерно произнес:

— Думаю, что ляп, который допустил Лоуренс, можно обернуть в свою пользу. Я считаю, что теперь эпилог всегда должен читать Сильвио. Это еще раз подчеркивает, что хозяин и слуга поменялись ролями. Ну, как вам моя мысль?

— Она ужасна, — отрезал Худ.

— И абсолютно неуместна, — добавил Николас.

Джилл пропустил эти слова мимо ушей:

— А ты что скажешь, Лоуренс? Ты сам видел, как милостиво встретила публика эпилог в моем исполнении.

Фаэторн рванулся вперед, намереваясь вцепиться Джиллу в горло, но на нем тут же повисли Николас и Эдмунд. Джилл отскочил на безопасное расстояние и нервно рассмеялся. Он не скрывал радости. Это был момент его триумфа. Когда большая часть актеров ушла, Фаэторн в отчаянии опустился на скамейку, а Худ тщетно пытался его утешить. Николас же убедился, что со сцены убрали реквизит и декорации, а затем вернулся к друзьям. И в это самое время в комнату, сияя от восторга, ворвался сэр Майкл.

— Где он? — вскричал Гринлиф. — Где этот маг и чародей по имени Лоуренс Фаэторн? Ох, сэр, прошу меня простить за столь долгую задержку. Я не пришел вас поздравить сразу же после окончания спектакля только потому, что меня задержали гости, засыпав комплиментами. Они нашли пьесу очаровательной. Если я не ошибаюсь, ее написали вы, мистер Худ?

— Именно так, сэр Майкл, — кивнул Эдмунд.

— Тогда позвольте и вам выразить мое искреннее восхищение. И пьеса, и игра актеров заслуживают самых высоких похвал. Мистер Фаэторн, вы играли обоих Сильвио так, что превзошли сами себя. — Лоуренс улыбнулся впервые с того момента, как оказался в актерской уборной. — И еще мне очень понравилось, как вы в самом конце изобразили, будто у вас пропал голос, чтобы ваш слуга прочитал эпилог. Мастерски сыграно, просто мастерски. Ваши жесты, мимика — у меня просто нет слов, будто все было на самом деле!

Лицо Фаэторна исказилось от ярости, он рванулся к Гринлифу. Намерения Лоуренса были столь очевидны, что Николасу пришлось преградить ему дорогу и защитить сэра Майкла. Суфлер мягко улыбнулся хозяину Сильвемера:

— Простите его, сэр Майкл. Мистер Фаэторн сильно утомлен.

— Ничуть не удивляюсь, памятуя, как он старался на сцене.

— Вы не могли бы пригласить лекаря?

— Лекаря? — Сэр Майкл забеспокоился. — Надеюсь, вы не хотите сказать, что мистер Фаэторн заболел?

— Нет, что вы, — успокоил его Николас. — Просто ему бы не помешало какое-нибудь бодрящее снадобье, чтобы восстановить силы.

— Тогда я дам ему средство, которое сам придумал. Я кормил им мою собаку, которую разбил паралич. И знаете, пес выздоровел.

— Боюсь, сэр Майкл, в данном случае нам потребуется кое-что другое, — отклонил предложение Николас. — Нам всего-навсего нужен лекарь. На каких-то пять минут. Быть может, он есть среди ваших гостей?

— Точно, есть! — воскликнул Гринлиф. — Доктор Винч. Он будет страшно рад помочь вам. Ему с супругой очень понравилось представление. Я сию же минуту пришлю его! — Гринлиф быстр направился к двери. — Мы не можем допустить, чтобы мистера Фаэторна мучило даже легкое недомогание.

— Великолепная работа, Ник, — кивнул Худ, когда сэр Майкл удалился. — Если бы не ты, Лоуренс наверняка бы его удавил.

Фаэторн вскочил и стал что-то показывать, шевеля губами. Догадавшись, что актер пытается сказать, Николас поспешно принес текст «Двойной подмены». Взяв пьесу в руки, Фаэторн ткнул в название, резким движением перечеркнул его и накарябал на бумаге указательным пальцем три слова.

— Что он хочет сказать, Ник? — не понимал Худ.

— Просит подать ему другую пьесу.

— Зачем?

— Он считает, что именно из-за нее потерял голос.

— Из-за пьесы? Да как такое возможно?

— Не знаю, Эдмунд, но, похоже, именно «Ведьма из Колчестера» играет с ним. Ты же работал над пьесой. Помнишь, лорда Мэлэди поражают разные хвори?

— Точно, точно… — Худ начал припоминать. — Сначала у него начинается лихорадка, потом он теряет сознание без всякой видимой причины, а потом, стоило ему оправиться, он… — Эдмунд замолчал, и глаза его округлились. — Ты хочешь сказать, что повторяешь судьбу Мэлэди?!

Фаэторн энергично закивал.

— Но ведь Эгидиус Пай написал комедию, а не сборник заклинаний, — усомнился Худ.

— Может, он сочинил заклятия, сам того не ведая?

— Нет, Ник, я просто отказываюсь в это верить.

Фаэторн схватил сочинителя за плечи, встряхнул хорошенько и внимательно посмотрел ему в глаза. Вслед за этим Лоуренс снова прибегнул к пантомиме. Сперва он затрясся, словно в лихорадке, потом кинулся на пол и забился в судорогах, затем, вскочив, принялся ходить по комнате, разевая рот, будто произнося речь, как вдруг замер, схватившись обеими руками за горло. После этого он снова подошел к Худу и резким движением сунул пьесу в руки сочинителю. Худ с опаской переводил взгляд с пьесы на Фаэторна и обратно.

— Все равно никак не могу поверить, Лоуренс. По пьесе причина несчастий, происходящих с лордом Мэлэди, — его враг Родерик Лоулес, который при помощи других недругов Мэлэди насылает на несчастного порчу. Все думают, что ее наводит Черная Джоан, но на самом деле главным злодеем оказывается тот, кто должен был охранять здоровье Мэлэди.

— Доктор Пьютрид, — уточнил Николас. — Которого играет Барнаби Джилл.

— Кажется, я понимаю, к чему ты клонишь, — задумчиво протянул Худ. — Кто больше всего выиграл, когда сегодня Лоуренс потерял голос? Барнаби. А когда в «Ведьме из Колчестера» немеет лорд Мэлэди, это выгоднее всего доктору Пьютриду… Но неужели?! — всплеснул руками сочинитель. — Неужели теперь судьба великого Лоуренса Фаэторна зависит от какой-то пьесы?

Фаэторн сокрушенно кивнул и плюхнулся на скамейку.

В этот момент в комнату вошел сэр Майкл с доктором Винчем — толстеньким кривоногим коротышкой средних лет, с румяным лицом, по которому блуждала довольная улыбка. Доктор подергал себя за козлиную бородку и потер пухленькие ручки.

— Воистину, джентльмены, мне оказана большая честь, — сияя, признался он. — Коли смех и вправду лучшее лекарство, то я проживу до ста лет. — Однако стоило доктору увидеть, в сколь бедственном положении находится Фаэторн, он переменился в лице. — Боже милосердный! — воскликнул он, подлетая к актеру. — Что с вами, сэр? У вас что-нибудь болит?

— Доктор, мистер Фаэторн очень устал, — пояснил Николас, — а кроме того, мучается болью в горле. Вы не могли бы осмотреть его наедине?

— Весьма разумно, — согласился сэр Майкл. — А мы пока подождем в зале.

Николас и Худ вместе с сэром Майклом вышли за дверь и оказались на сцене. Зал все еще освещали сотни свечей, но постепенно свет мерк — слуги гасили свечи.

— Надеюсь, ничего страшного не случилось? — озабоченно произнес Гринлиф.

— Конечно же, нет, сэр Майкл, — бодро ответил Николас. — Вот увидите — сон творит чудеса.

— Тем более что завтра он сможет отдохнуть.

— К сожалению, нет, — тяжело вздохнул Худ. — Хотя представления не будет, нам нужно репетировать новую пьесу. Актерам, знаете, неведом отдых. То, что вы наблюдаете на сцене недолгих два часа, есть плод нескончаемых репетиций. И это особенно справедливо, если речь идет о «Двойной подмене».

— Восхитительная комедия, мистер Худ, восхитительная. Моя жена плакала от смеха. Что вы покажете в следующий раз?

— «Ненасытного герцога». Эта пьеса, сэр Майкл, совсем иного рода. На смену веселой неразберихе придет печальная трагедия. Как жаль, что обычно мы даем ее днем, — задумчиво проговорил Худ, глядя, как слуги гасят свечи, — представляю, как можно было бы воспользоваться игрой света и тени, соответственно расставив канделябры…

— Вы упомянули о новой пьесе, — оживился сэр Майкл. — о «Ведьме из Колчестера». Мне не терпится поскорее ее увидеть. Это и вправду впечатляющая по силе драма?

— О да, сэр Майкл, — заверил его Николас. И еле слышно добавил: — Слишком впечатляющая…

Так они беседовали в Главном зале, постепенно погружавшемся в полумрак. Наконец показался доктор Винч, в замешательстве качая головой.

— Очень интересный случай, — проговорил он. — Мистер Фаэторн напрочь лишился голоса, которым мы только что имели удовольствие наслаждаться. И я абсолютно не понимаю, что могло стать причиной немоты. — Лекарь развел руками. — В горле ни воспалений, ни вздутий, но он не в состоянии произнести ни звука.

— Вот бедняга! — ахнул сэр Майкл. — Какие ужасные новости! Голос — главный инструмент актера. И неужели, доктор Винч, у вас нет никакого средства?

— Что-то ничего не приходит мне на ум, сэр Майкл.

— Может, вы приготовите ему какое-нибудь снадобье? У меня в лаборатории полно трав и реактивов. Должно же быть хоть какое-то средство.

— Возможно, возможно. — Винч повернулся к Николасу: — А пока настоятельно рекомендую немедленно уложить мистера Фаэторна в постель. Сейчас отдых для него — лучшее лекарство. А я тем временем отправлюсь за снадобьем. Вернусь, как только раздобуду. Где расположился мистер Фаэторн?

— В самом большом из коттеджей, — ответил Николас.

— Ждите меня. Потребуется время, чтобы достать лекарство.

В сопровождении раздосадованного сэра Майкла лекарь вышел из зала, а Николас и Худ скорее вернулись в актерскую уборную. Фаэторн сидел, уставившись невидящим взглядом в стену, и походил на человека, который наблюдает, как полыхает его дом со всем имуществом. Лоуренс все еще был в костюме Агроса, и Николас с Эдмундом решили не тратить время на переодевание, а поскорее отвести его в коттедж. Брейсвелл накинул на плечи Фаэторна плащ, и, взяв актера под руки, они с Худом медленно вывели его из комнаты. Фаэторн двигался словно сомнамбула. Когда они вышли на улицу, Лоуренс весь задрожал и раскрыл в беззвучном крике рот. Друзья отвели его в коттедж, на второй этаж, отмахиваясь от других обитателей домика, кинувшихся к ним с расспросами, помогли раздеться и уложили в постель. Николас и Эдмунд сидели у кровати, пока Лоуренс не задремал.

Внизу, на первом этаже, их ждал Оуэн Илайес.

— Что с ним такое?

— Никто не знает, — ответил Николас. — Доктор велел уложить в постель. Скоро принесут снадобье.

— Надеюсь, оно поможет, — молвил валлиец. — Безголосый Лоуренс Фаэторн — все равно что Темза без воды.

Они сидели в комнате вместе с Джеймсом Инграмом, еще одним обитателем домика, и обсуждали, что делать дальше. Все четверо понимали, каким чудовищным ударом для труппы стала немота Лоуренса. За вычетом «Счастливого ворчуна», во всех остальных пьесах, которые собирались показывать в Сильвемере, Фаэторн играл главные роли. Конечно, в каждой пьесе ему найдется замена, но это будет лишь бледная тень комедианта, пользовавшегося широкой славой.

Примерно через час раздался стук в дверь. На пороге, закутавшись в плащ, стоял доктор Винч. Он тяжело дышал после быстрой езды.

— Отведите меня к больному, — решительно сказал он. — Я кое-что ему привез.

Николас с лекарем поднялись к Фаэторну. Винч достал маленькую керамическую бутылочку, извлек из нее пробку, понюхал. Николас потряс актера за руку, вызволяя его из объятий Морфея. Лоуренс приподнял голову и потер глаза.

— Пейте, друг мой, — велел доктор, поднося бутылочку к его губам. — Это снадобье должно вам помочь.

Когда жидкость оказалась у Фаэторна во рту, он чуть не подавился, однако, преодолев спазм, проглотил все до последней капли. Эффект был мгновенным. Лоуренс резко сел, скорчил гримасу и с укором посмотрел на доктора:

— Вкусом это напоминает перебродившую верблюжью мочу.

— Получилось! — с облегчением вздохнул Винч.

Услышав голос друга. Худ, Илайес и Инграм взлетели вверх по ступенькам, спеша узреть чудо. Да, к Лоуренсу совершенно вернулся голос, и теперь он, не обращая внимания на столпившихся в спальне друзей, поносил лекаря за отраву, которой тот его напоил. Николас, извиняясь за друга, мягко вытолкал доктора Винча за дверь и проводил его вниз.

— Спасибо! — Суфлер энергично пожал лекарю руку. — У меня просто нет слов.

— Я был только рад помочь.

— Если не секрет — что вы ему дали, доктор?

— Понятия не имею, — признался лекарь. — Я никогда прежде не сталкивался с болезнью, поразившей мистера Фаэторна, и не знал, чем его лечить.

— Где же вы достали снадобье?

— В доме последней надежды. Мне дала его ведунья. Из местных. Ее здесь кличут матушкой Пигбоун…

Глава 9

Среду целиком посвятили репетициям «Ведьмы из Колчестера». Следующая на очереди пьеса — «Ненасытный герцог» — пользовалась в прошлом году такой популярностью и ставили ее столь часто, что все знали свои роли назубок и обошлись одним утренним прогоном. Новая же пьеса нуждалась в особом внимании, однако комедианты взялись за нее без энтузиазма. Лоуренс Фаэторн был не единственным, кто сумел связать случившиеся с ним несчастья с творением Эгидиуса Пая. То, что у пьесы был счастливый конец, а к главному герою полностью возвращались силы, служило слабым утешением, поскольку до этого несчастного лорда Мэлэди ждало еще немало испытаний. Репетиция шла словно на ощупь, актеры пробирались по пьесе, словно путники, по скользким камням переходящие бурную реку.

Во время перерыва Лоуренс Фаэторн подошел к Брейсвеллу.

— Я чувствую, что на этой пьесе лежит проклятие, Ник, — пожаловался он.

— Она принесла нам как неудачу, так и удачу, — ответил суфлер, оглядываясь по сторонам. — Если бы не Пай, мы бы не попали в Сильвемер и не играли бы в этом чудесном просторном зале. Мы бы так и сидели, съежившись, у каминов в Лондоне и тешили себя надеждой, что вот-вот потеплеет. А так — у нас есть работа, пропитание, жилье, чудесный зал и внимательные, чуткие зрители. Радоваться надо.

— Я и радовался. Покуда голоса не лишился.

— Так ведь ненадолго. Он же к тебе вернулся.

— А вдруг снова пропадет? — обеспокоенно спросил Фаэторн. — Я прямо чувствую, как со страниц пьесы вот-вот соскочит новая хворь и обрушится на меня.

— Но ведь по сюжету другим персонажам достается не меньше твоего, — заметил Николас. — Возьмем, к примеру, адвокатов Лонгшафта и Шортшрифта. Мистер Пай не щадит свою братию. На обоих законников нападает немочь, однако ни Эдмунд, ни Джеймс не пострадали… Не бойся этой пьесы. Она может принести нам великую славу.

— Может, ты и прав, Ник, но скажи, останусь ли я в итоге в живых, чтобы сполна этой славой насладиться?..

Взяв себя в руки и вновь надев маску уверенности, Фаэторн отправился распекать актеров за недостаточное усердие. Пропавший накануне голос вернулся во всей своей силе. Николас радовался такому чудесному выздоровлению, но вместе с тем был им озадачен. Суфлер подозвал к себе Дэйви Страттона. Мальчику дали в новой пьесе крошечную роль, а кроме того, поручили кучу важных заданий. Как и в первом спектакле, многие актеры играли по нескольку ролей и должны были быстро переодеваться. Мальчик подавал костюмы, держал наготове реквизит, вместе с Джорджем Дартом менял на сцене декорации.

— Дэйви, ты знаешь, что тебе делать в следующей сцене?

— Думаю, да. Выкатить на сцену ведьмин котел.

— Это во-вторых. А во-первых?

— Ах да, — спохватился Дэйви. — Надо помочь переоблачиться Мартину Ио.

— Гризельде, — поправил его Николас. — Мартин играет Гризельду, вот и считай, что он Гризельда.

— Я стараюсь, но у меня плохо получается. Он все равно для меня Мартин Ио.

— Знаю, — сурово сказал Николас. — Я видел, как ты его дразнил. Чтоб больше, Дэйви, этого не было. Я поселил тебя с Джорджем и Диком Ханидью, чтобы ты держался подальше от других учеников. Не буди лиха.

— Он сам со Стефаном надо мной издевается! — пожаловался мальчик.

— А ты не обращай внимания. Все внимание — пьесе. Даже на репетиции. Надо работать вместе, а не подсиживать друг друга. Понимаешь? — Дэйви виновато кивнул. — Вот и славно.

— Это все?

— Нет, не все. — покачал головой Николас, не понимая, отчего мальчик поскорее хочет от него избавиться. — Я хочу тебя кое о чем спросить. Ты когда-нибудь слышал о матушке Пигбоун?

— Конечно. Ее весь Эссекс знает.

— Кто она?

— Ведунья. Живет в лесу за Стейплфордом.

— Ты ее видел когда-нибудь?

— Нет, но, думаю, с ней знаком мой отец.

— Это правда, что она готовит снадобья от неведомых хворей?

— Матушка Пигбоун всякое делает. Поговаривают, что она ведьма.

— А я-то думал, ты в ведьм не веришь.

— Я, может, и не верю, а другие верят.

— И как мне ее отыскать?

— Спросите моего отца.

Фаэторн уже махал суфлеру. Перерыв закончился, пора было снова приниматься за работу.

Убедившись, что все готово к репетиции, Брейсвелл направился в костюмерную. Комедианты уже собрались. Они репетировали в костюмах, тренируясь быстро менять наряды. Барнаби Джилл деловито поправлял перо на шляпе. Эдмунд Худ придавал лицу суровое выражение, входя в образ адвоката. Дэйви Страттон помогал мрачному Мартину Ио облачиться в платье Гризельды, молодой служанки сэра Родерика Лоулеса. Ричард Ханидью нарядился в красочные одежды супруги лорда Мэлэди. Стефан Джадд напялил на себя рубище Черной Джоан. Убедившись, что все идет по плану, Николас взял экземпляр пьесы и направился в зал, чтобы оттуда подсказывать актерам текст. Устроившись поудобнее, он махнул музыкантам на хорах, и они заиграли веселую мелодию, открывающую сцену.

Первым появился лорд Мэлэди в сопровождении преданной жены, которая не отходила от него ни на шаг, когда он слег с загадочной хворью. Сцена была прописана мастерски. Смешная, она одновременно была преисполнена драматизма и скрытой иронии, понятной только истинным ценителям. Затем появился доктор Пьютрид, между ним и Мэлэди последовала словесная дуэль. На этот раз Фаэторн и Джилл выкладывались полнее, чем в предыдущие разы. Все шло гладко, пока Мартину Ио в образе Гризельды не пришлось нагнуться, чтобы поднять с пола брошенный цветок. Ио грациозно склонился; на мгновение показалось, что на сцене и вправду молоденькая женщина. Но стоило юноше с розой в руках разогнуться, как он издал дикий вопль и, схватившись за зад, словно его подожгли, заметался по сцене.

Сочувствия несчастный не дождался. Фаэторн принялся выговаривать ему за срыв репетиции, Джилл добавил пару насмешек, Ханидью хихикал, Илайес хохотал. Помогать пришлось Николасу. Вспрыгнув на сцену, он схватил мечущегося Ио и помог ему снять платье. Причина столь странного поведения мальчика тут же выяснилась: к внутренней стороне юбки была аккуратно прикреплена веточка ежевики, которая и дала о себе знать, только когда юноша нагнулся. Повытаскав иглы из ягодиц Мартина, который громко стенал от боли и унижения, Николас яростно прокричал:

— Дэйви Страттон! Вон отсюда!

Преподобный Энтони Димент понимал, в каком затруднительном положении оказался. Будучи капелланом Сильвемера, он не хотел обижать Майкла Гринлифа, но при этом он также не желал давать Реджинальду Орру лишнего повода для попреков.

Приглашение на «Двойную подмену» поставило Энтони в тупик. Если он пойдет на спектакль, Орр обвинит его в сделке с дьяволом, если откажется — расстроит человека, которому обязан должностью капеллана и приходом. Компромисс невозможен. Сославшись на сильную мигрень, Энтони отказался от приглашения, однако, желая задобрить сэра Майкла, на следующий же день явился в Сильвемер. Едва войдя в дом, он тут же услышал голоса актеров, доносившиеся из Главного зала. Слуга провел Димента в лабораторию, где сэр Майкл беседовал с Джеромом Страттоном, не оставляя, однако, работы над составом нового пороха.

— Заходите, Энтони, — пригласил ученый, заметив стоящего в дверях викария. — Надеюсь, вы оправились от мигрени?

— О да, сэр Майкл, — ответил Димент. — Слава богу, она меня больше не мучает.

— Воистину. Не вы один так быстро избавились от хвори. Давеча, под конец спектакля, Лоуренс Фаэторн совершенно потерял голос. Слова вымолвить не мог. Доктор Винч ничем не мог ему помочь. А потом бедный мистер Фаэторн выпил чудодейственное снадобье, и к нему тотчас вернулся дар речи!

— Невероятно! — пробормотал Димент.

— Это снадобье составил доктор? — спросил Страттон.

— Нет, Джером. Его сварил кое-кто другой, отнюдь не внушающий такого доверия, как наш любезный лекарь. Это была матушка Пигбоун.

— Вы доверяете ей врачевание ваших гостей? — забеспокоился Димент.

— Матушка Пигбоун — знахарка известная.

— Однако, сэр Майкл, я бы на нее полагаться не стал.

— Я тоже, — пробормотал Страттон. — Но, насколько я понял, больной выздоровел?

Сэр Майкл сиял от удовольствия:

— Ступайте в зал и убедитесь сами. Голос как труба! — Он перевел взгляд на Димента: — Жаль, что вы не смогли насладиться «Двойной подменой». Она бы излечила любую мигрень. Мы с женой в жизни так не хохотали.

— Печально, что и я не видел спектакля, — вставил Страттон.

— Да, Джером. Вам бы понравилось. Непременно присоединяйтесь к нам завтра — «Уэстфилдские комедианты» будут ставить трагедию.

— Непременно, сэр Майкл. Энтони, а вы пойдете?

— Не знаю, не уверен. — Димент переступил с ноги на ногу.

— Надеюсь, вы ничего не имеете против театра? — Страттон приподнял бровь.

— Нет, что вы. Я, бывало, и сам участвовал в постановках, когда учился в Оксфорде.

— Но ведь они обычно на латыни, — заметил сэр Майкл, вытирая руки тряпочкой, — и всегда на библейские сюжеты. Спектакли «Уэстфилдских комедиантов»… скажем так, на более житейские темы. Они показывают нам человеческие слабости, преувеличивая их до крайности, до абсурда, до смешного. Взять «Двойную подмену» — смешное и вместе с тем поучительное наставление об извечной человеческой глупости. Не сомневаюсь, Энтони, вам бы очень понравился спектакль.

— Возможно, сэр Майкл, хотя я и не уверен, что лицу духовному пристали такие развлечения.

— Вы заговорили совсем как эти пуритане с кислыми лицами, — фыркнул Страттон. — Каждый имеет право на веселье, которое нам комедианты и предлагают.

— Ловлю вас на слове, мистер Страттон.

— Энтони, если бы вы увидели их за работой, вы бы многое поняли.

— Не сомневаюсь, — проговорил викарий. — Однако должен заметить, что ваше мнение разделяют далеко не все. Я, в частности, именно поэтому и пришел к вам. Я должен вас предупредить: Реджинальд Орр что-то замышляет.

— Вот разбойник! — разгневанно воскликнул Страттон. — Надо его изгнать из Эссекса.

— Боюсь, такой участи он желает «Уэстфилдским комедиантам». — Димент поджал губы. — Я беседовал с ним вчера. Он был в приподнятом настроении, заверил меня, что ноги актеров не будет в Сильвемере, и пришел в ярость, узнав, что они уже приехали.

— Это, наверное, потому, что именно он устроил им засаду. — Сэр Майкл потер руки. — Он ничем себя не выдал?

— Он был очень осторожен.

— Арестуйте его по подозрению в совершении преступления, — посоветовал Страттон.

— Это не так-то просто.

— Орр опасен.

— Мистер Страттон прав, — закивал Димент. — Именно поэтому я и пришел предупредить вас. Коль скоро его затея провалилась, он предпримет новую попытку. Выставите охрану. Актеров нужно защитить.

— Будьте спокойны, — уверил священника сэр Майкл. — А актеры великолепно могут позаботиться о себе сами. Им не страшны фанатики вроде Реджинальда Орра. А его я предупредил: если он снова предстанет передо мной в суде, я назначу ему самый суровый приговор.

— Его надо повесить, утопить и четвертовать.

— За строгие взгляды на веру? — мягко спросил Гринлиф. — Будет вам, Джером. Как говорится, живи сам и дай жить другим. Итак, — он улыбнулся викарию. — коль скоро вы пропустили «Двойную подмену», я настаиваю, чтобы вы посмотрели хоть одну из оставшихся пьес.

— Вы, право, считаете это нужным, сэр Майкл? — пролепетал Димент.

— Эта самое малое, что вы можете сделать. Пусть актеры получат благословение церкви.

— Я подумаю, — пообещал викарий.

— Нет уж, — рассмеялся Майкл, — дайте мне ответ прямо сейчас. Моя жена была очень расстроена вашим отказом. Неужели, Энтони, вы хотите снова огорчить ее?

— Нет, что вы.

— Отлично. Так какую из пьес вы бы желали посмотреть?

— Приходите завтра на «Ненасытного герцога», — посоветовал Страттон. — Трагедия потрясающей силы — кровь стынет в жилах.

— Трагедии мне не совсем по вкусу…

— А как насчет спектакля на историческую тему? В субботу «Уэстфилдские комедианты» ставят «Генриха Пятого».

— У меня на субботу назначено отпевание.

— В таком случае, — решил сэр Майкл, — придете на «Счастливого ворчуна». Насколько я слышал, это еще одна изумительная комедия. Она непременно скрасит ваш день. Решено! Сядете рядом со мной. Будем смотреть пьесу вместе.

— Когда, сэр Майкл?

— В воскресенье.

Димент почувствовал, что его ноги сделались ватными.

Стол для актеров накрыли в главной кухне Сильвемера. Комедиантам было велено ни в чем себе не отказывать, есть и пить сколько душе угодно, и многие в тот день разошлись по опочивальням в приподнятом настроении. Репетиция прошла удачно, новая пьеса постепенно приобретала форму, с лордом Мэлэди ничего нового не случилось. Однако Лоуренс Фаэторн был невесел и, присев к столу с остатками трапезы, поведал Николасу Брейсвеллу и Эдмунду Худу о том, что его беспокоит.

— Надо было оставить Дэйви Страттона в Шордиче, — с досадой проговорил он.

— Ага, Марджери от души бы тебя поблагодарила, — ехидно заметил Худ.

— Но, Эдмунд, полюбуйся, что он успел натворить, пока мы здесь.

— Мальчишкам свойственно шалить. — заметил Николас.

— Шалить? Я это называю иначе, — проворчал Фаэторн. — Думаете, он ограничился проделкой с веточкой ежевики? Прошлым вечером он сунул в кровать Мартину пук мокрой соломы, а сегодня утром бросил в стакан Стефана пригоршню соли. Дик Ханидью — единственный, кого он пощадил. Мальчишку надо хорошенько вздуть.

— Я его тряс так, что у него зубы стучали, — признался Николас, — а потом предупредил: еще одна, пусть даже самая невинная проказа — и он отправляется в Лондон. Не знаю, что на него сегодня нашло. Бедный Мартин. Ну и досталось ему с этой ежевикой.

— Подлеца надо было раздеть догола и швырнуть в ежевичный куст.

— Ну, это уже слишком, Лоуренс, — возразил Худ. — Ник поступил правильно: отчитал Дэйви, заставил его извиниться перед Мартином, весь остаток дня следил за ним и раньше всех отправил спать. По-моему, это справедливое наказание.

— А по-моему — нет. Знаете, что я думаю? Может, я и ошибался насчет «Ведьмы из Колчестера». Может, пьеса и не виновата во всех моих несчастьях. Вспомните: когда начались беды?

— Когда ты прогнал мистера Пая, — ответил Николас.

— Ошибаешься, Ник, — возразил Фаэторн. — Они начались после того, как мы приняли в труппу Дэйви Страттона. Он проказничал в моем доме, сбежал от вас в лесу, снова пытался удрать в Сильвемере, а теперь опять взялся за старое. Не пьесы мне надо боятся, а этого маленького мерзавца.

— Будет тебе, вспомни, сколько ему лет.

— Верно, — поддержал суфлера Худ. — Дэйви еще только встает на ноги.

— Если так пойдет и дальше, лучше я их ему отрежу, — с горечью произнес Лоуренс. — Во всех моих злоключениях виноват Дэйви Страттон. Он ниспослан терзать меня и мучить. Я чувствую в нем какую-то злобу. Я-то думал, он станет для труппы ценным приобретением, а на самом деле у него уже есть один хозяин и наставник… Он ученик самого дьявола!

Фаэторн опорожнил кружку с элем и встал из-за стола. Николас даже не стал пытаться возражать ему. Хотя Брейсвелл относился к проделкам Дэйви не так сурово, как Лоуренс, поведение мальчика сильно беспокоило суфлера. Даже после того, как мальчику ясно сказали не дразнить Мартина Ио, Дэйви все равно сыграл с ним эту шутку. С этим Николас не был намерен мириться и устроил Дэйви такую выволочку, что мальчик расплакался, испугавшись, что потеряет друга, которого уважал больше всех в труппе. Потом они помирились, но Николас все еще был расстроен. Он никак не мог понять, что опять случилось с мальчиком, который в доме Анны Хендрик был образцом послушания.

Троица вышла из усадьбы и в темноте направилась к коттеджам на огоньки свечей, горевших в окнах. Пожелав Худу спокойной ночи, Фаэторн и Брейсвелл пошли к домику, который делили с Илайесом и Инграмом. Решив проведать Дэйви Страттона, Ричарда Ханидью и Джорджа Дарта, Николас заглянул в соседнюю хижину. Здесь также проживали Роланд Карр и Уолтер Фенби, имевшие в труппе свою долю. Первым делом Николас зажег свечу, желая убедиться, что мальчики спят. Так и оказалось. В комнате царила тишина и спокойствие. Николас по-отечески улыбнулся.

Усталый, не раздеваясь, суфлер прилег на кровать у окна. Он ожидал ответного удара: Мартин Ио наверняка мечтает отмстить Дэйви, а лучшее время для мести — ночь, когда на обидчика можно напасть внезапно. Даже присутствие в комнате Николаса вряд ли могло остановить Ио. Николас оставил ставни слегка приоткрытыми, чтобы сразу услышать, если внизу откроется дверь. Когда кто-нибудь попытается проникнуть в комнату, он будет наготове.

Прошел час, прежде чем Николаса сморил сон, и еще час, прежде чем какой-то звук разбудил его. Звук шел со стороны конюшен. Услышав испуганное ржание лошадей, Николас тут же вскочил. Взяв меч, он прокрался вниз по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Когда он выбрался из домика, шум повторился. Дверь конюшни была открыта — ясно, что туда кто-то пробрался. Сперва Николас подумал, что Ио решил взять пучок соломы и достойно отомстить Дэйви, однако усомнился в этом, услышав обеспокоенное ржание уже несколько лошадей. Суфлер решил, что у незваного гостя имеются цели поважнее, чем месть своенравному ученику. Если это конокрад, его надо остановить. Выставив меч вперед, Николас проскользнул внутрь конюшни и вгляделся в полумрак. Незнакомца выдал стук кремня и посыпавшиеся искры, а мгновение спустя его озарило пламя, охватившее пук соломы, над которым он склонился.

— Стой! — завопил Николас, бросившись к поджигателю.

— Это еще кто? — послышалось рычание.

Суфлер застал злоумышленника врасплох, однако негодяй не терял времени. Прежде чем Николас успел напасть, незнакомец схватил пригоршню соломы, швырнул Брейсвеллу в лицо и, воспользовавшись его замешательством, оттолкнул суфлера и кинулся к двери. Огонь быстро распространялся, лошади все больше беспокоились. Николас кинулся к бадье с водой и по большей части затушил разгоравшееся пламя. Мерцавшие кое-где язычки он затоптал ногами. Как только с этим было покончено, Николас, вне себя от гнева, выбежал за дверь и бросился в погоню за мерзавцем. Поджигатель бежал быстро, однако он совершил ошибку, оставив лошадь слишком далеко, и поэтому теперь тяжело и хрипло дышал. Остановившись у дерева передохнуть, незнакомец вдруг понял, что его преследуют, и снова кинулся наутек. Достигнув подлеска, он продолжил бег, с шумом ломая ветки, пока не выбрался на прогалину, где оставил лошадь. Однако не успел он вставить ногу в стремя, как его настиг Николас.

— Ни с места! — крикнул суфлер, направив острие меча на горло злоумышленника.

Противник Николаса снова не растерялся и, отбив клинок кинжалом, ударил Николаса ногой. Получив сильный удар в бок, суфлер потерял равновесие и попятился. Когда незнакомец попытался снова его ударить, Николас перехватил его ногу и резко рванул ее. Чужак вскрикнул и рухнул на землю, Брейсвелл тут же ударил мечом по руке, сжимавшей кинжал. Глубокая рана заставила негодяя издать еще один вопль и выронить оружие. Николас бросился на противника, и они вместе покатились по земле. Наконец оседлав незнакомца, суфлер заработал кулаками, однако драка длилась недолго. Из мрака вылетел второй всадник и обрушил на голову Николаса дубинку. Оглушенного суфлера оставили силы, и его тут же отшвырнул в сторону сильный удар первого злодея. Подоспевший всадник помог своему подельщику взобраться в седло, и, когда Николасу удалось подняться, обоих уже и след простыл.

Шум перебудил людей в усадьбе. Николас увидел, как к нему бегут; его окружили огоньки свечей и озабоченные лица. Фаэторн пробился к другу сквозь толпу.

— Ник, ты ранен? — спросил Лоуренс, подставляя суфлеру плечо.

— Так, оглушили слегка.

— Что случилось?

— Кто-то снова пытался нагнать на нас страху.

Нападавшие частично добились своей цели. Пламя в конюшне удалось потушить, однако актеры были встревожены. Утренняя репетиция «Ненасытного герцога» шла медленно и без энтузиазма. Думая лишь о том, что где-то поблизости бродят враги, комедианты то и дело сбивались, прикидывая, откуда ждать следующего нападения. Присутствие суфлера обычно внушало им чувство уверенности, однако теперь его вид — голова перевязана, лицо в синяках — напоминал о том, что неведомые недруги готовы на отчаянные поступки. «Если самому сильному и находчивому человеку в труппе так досталось, — думали актеры, — то чего же ждать остальным?»

Сэр Майкл был преисполнен сочувствия. В конце репетиции он явился в Главный зал в сопровождении жены и управляющего — принести свои извинения и узнать о самочувствии раненого.

— Какой ужас! — ахал он, разглядывая Николаса. — Я вас пригласил к себе, вы мои гости, а на вас уже второй раз так подло нападают!

— Вы ни в чем не виноваты, — проговорил Николас.

— Виноват, друг мой. Еще как виноват. Мы с женой в полном смятении.

— Да, — ломая руки, вступила леди Элеонора. — Нет слов, до чего мы потрясены. Такого в Сильвемере прежде никогда не случалось.

— А ведь я предупреждал сэра Майкла, — вставил Тейлард, — что кое-кто так сильно не желает видеть у нас комедиантов, что им лучше подобру-поздорову вернуться в Лондон.

— Ни за что, Ромболл! — воскликнул сэр Майкл с неожиданной страстью. — Я никому уступать не стану. Мы очень рады «Уэстфилдским комедиантам», и я готов принять на себя уготованные им удары судьбы.

— Но эти удары достались не тебе. — Его супруга с печалью посмотрела на Николаса. — Может, вам лучше лечь, мистер Брейсвелл?

— Может, и лучше, — усмехнулся Николас. — Но в таком случае ваши гости сегодня останутся без спектакля.

— Вы так мужественны.

— Думаю, в моем поведении больше глупости и безрассудства, нежели мужества.

— И верности долгу, — добавил Фаэторн, подходя к ним. — Однако, сэр Майкл, должен заметить, что Ник не сможет сторожить конюшни каждую ночь. Я хотел бы узнать, позаботились ли вы о достойной охране?

— Я поручил это Ромболлу, — ответил сэр Майкл.

— Именно. — Управляющий чопорно склонил голову. — Конюшни и жилые домики по ночам будут неусыпно охранять два человека. Я также приказал регулярно менять караул, поэтому стража всегда будет начеку. У каждого будет меч и кинжал.

— Выдайте еще по мушкету из моего арсенала, — распорядился Гринлиф.

— Сэр Майкл, — с серьезным видом начал Фаэторн, — я хочу спросить вас о мерзавце, который пытался поджечь конюшню. У вас есть предположения, кто это может быть?

— Пока нет, мистер Фаэторн.

— Может быть, это сделал тот сумасшедший пуританин, Реджинальд Орр?

— Он и вправду способен на такое злодейство, — согласилась леди Элеонора.

— Вряд ли от него приходится ожидать такой прыти, леди Элеонора, — вежливо заметил Тейлард. — Во-первых, уж очень он резво пустился наутек. Во-вторых, взгляните, как мистеру Брейсвеллу досталось в драке. Реджинальд Орр отнюдь не молод.

— Значит, был кто-то еще — молодой, сильный и быстрый, — решил Николас. — Прежде чем мне досталось по голове от его подельщика, я успел его одолеть и хорошенько вздуть. Я вывернул ему колено и ранил мечом в запястье. Кроме того, я расквасил ему нос.

— Я все равно думаю, что в этом замешан Реджинальд Орр. — сказала леди Элеонора.

— В таком случае, моя дорогая, он получит по заслугам, — отозвался Гринлиф. — Я приказал констеблю тщательно его допросить.

— Я бы и сам не отказался задать ему пару вопросов! — разгневанно произнес Фаэторн.

— Доверьте это мне, — успокаивающе поднял руки сэр Майкл. — Единственное, чем я прошу вас озаботиться, так это вашим сегодняшним выступлением. Не смеем вас больше задерживать, а пока позвольте еще раз принести вам свои самые искренние извинения и заверить вас, что ничего подобного больше не приключится.

Взяв супругу под руку и дав знак управляющему следовать за собой, хозяин Сильвемера вышел из Главного зала. Фаэторн проводил их взглядом, в котором отражались смешанные чувства, после чего обратился к суфлеру:

— Как ты себя чувствуешь, Ник?

— Голова все еще гудит. Слегка.

— Может, позвать доктора Винча?

— Ну, не настолько мне плохо, — успокоил его Брейсвелл. — Впрочем, если бы мне была нужна микстура, я бы не стал обращаться к доктору Винчу.

— А к кому?

— К матушке Пигбоун, — улыбнулся Николас. — К кому же еще?

Матушка Пигбоун поудобнее перехватила черенок от метлы и помешала им в деревянной бадье, откуда шел едкий запах, сплетаясь с не менее резкими ароматами, царившими в ее лачуге. Придя к выводу, что варево готово, она сняла бадью с огня и поволокла ее в сад. Ведунья была полной женщиной преклонных лет, с приятным лицом, постоянно озарявшимся кроткой безмятежной улыбкой. Одета матушка была в старое платье, уже почти превратившееся в лохмотья. Судьба не одарила ее детьми, но было в ней что-то располагающее, материнское. Шаркая, она потащила бадью в дальний угол сада и усмехнулась, услышав донесшееся оттуда похрюкивание.

— Иду, Вельзевул, иду, — проворковала она. — Думаешь, я о тебе забыла?

Склонившись над оградой хлева, ведунья вылила содержимое бадьи в некое подобие кормушки. Зарывшись в еду, огромный черный кабан по кличке Вельзевул, громко хлюпая, чавкая и хрюкая от удовольствия, приступил к трапезе. Наклонившись, матушка Пигбоун потрепала борова по голове.

Ее внимание было полностью поглощено Вельзевулом, так что она не заметила подъехавшего всадника.

— Вы матушка Пигбоун?

Повернувшись, она подняла взгляд на мужчину, в седле:

— Да, сэр.

— Надеюсь, вы сможете мне помочь.

Актеры отыграли спектакль уверенно, но без вдохновения. Один Лоуренс Фаэторн, игравший в «Ненасытном герцоге» главную роль, вложил в спектакль всю душу, еще раз доказав, что не зря считается одним из лучших актеров Англии. Однако мало кто из труппы смог последовать его примеру. Эдмунд Худ, игравший мудрого кардинала Бочерини, выступил гораздо хуже, чем обычно. Пьеса рассказывала о Козимо, герцоге Пармском, человеке необузданных страстей. Когда Козимо обратил свой похотливый взгляд на красавицу Эмилию, кардинал сделал все возможное, чтобы убедить ненасытного герцога пощадить девушку, но его усилия оказались тщетными. Не желая покориться герцогу, Эмилия, в великолепном исполнении Ричарда Ханидью, приняла яд. После ее смерти Козимо узнал, что на самом деле она была его дочерью. Муки совести стали развратнику воздаянием за все его грехи.

Благодаря усилиям Барнаби Джилла Главный зал порой оглашался взрывами смеха, и все шло гладко вплоть до четвертого действия, когда Дэйви Страттон должен был два раза выйти на сцену. Ученик играл пажа, и у него была лишь одна реплика, однако мальчик сумел произвести на зрителей впечатление. От него требовалось подать герцогу серебряную чашу с вином, однако мальчик умудрился выронить ее, вызвав у зрителей невольный смех. Николас списал произошедшее на волнение, однако Фаэторн думал иначе. Дождавшись конца сцены, Лоуренс вылетел за кулисы и прошипел Брейсвеллу в ухо:

— Если Дэйви отколет такое еще раз — я его придушу.

Фаэторн не успел устроить мальчику выволочку — надо было возвращаться на сцену. Лоуренс снова приковал к себе внимание зала и удерживал его, пока на сцене вновь не появился Дэйви. На этот раз мальчику предстояло передать герцогу свиток. Дэйви рысцой выскочил из-за кулис, отвесил герцогу раболепный поклон и, выхватив из-за пояса большую морковку, протянул ее Лоуренсу. Будто бы спохватившись, мальчик отдернул руку и подал наконец свиток. В зале прыснули. Встретив страшный взгляд Фаэторна, мальчик бросился со сцены наутек — и, врезавшись в Джорджа Дарта, который выносил поднос с яствами, опрокинул кушанья на пол. Напряжение в зрительном зале, которое актеры старательно нагнетали на протяжении всего спектакля, рассеялось, словно утренняя дымка.

За кулисами Николас схватил мальчика за шиворот:

— Ты с кем шутить вздумал?

— Простите, я случайно, — пролепетал Дэйви.

— Не ври мне!

— Нет! Честно, нет!

— Не ври, говорят тебе! — Николас тряхнул сорванца что есть силы. — Это уже непростительная наглость. Больше на сцену не выйдешь.

— Но у меня еще три выхода в пятом действии…

— Ты и так уже достаточно натворил. Кончено. Марш в коттедж и сиди там, жди нас. Я позабочусь, чтоб к тебе никто не подходил, пока мистер Фаэторн с тобой хорошенько не поговорит.

Всхлипывая, мальчик пошел прочь.

Проказы Дэйви привели Фаэторна в дикую ярость, но Лоуренс воспользовался ею с умом, представ в финале в таком ослепительном гневе, что зрители перепугались. Он рыдал над трупом дочери столь искренне, что зал позабыл о былых злодеяниях Козимо и горевал вместе с ним. Жадный герцог на поверку оказался несчастным, одиноким, страдающим человеком. Впрочем, в самый ответственный момент Фаэторну снова помешали, но на этот раз Дэйви был ни при чем.

Произнеся последнюю фразу, Лоуренс вонзил в сердце кинжал и упал рядом с дочерью. После этого обыкновенно воцарялась тишина, в которой слуги с достоинством выносили со сцены тела, оказывая покойным последние почести. Даже в «Голове королевы». где публика славилась своим буйным нравом, в этот момент в зале всегда повисало гробовое молчание. Однако в Сильвемере все пошло иначе. Как только слуги подняли тела, в зале раздался женский крик. Мужчина, сидевший рядом со своей супругой, мешком повалился на пол. По залу пронесся испуганный шепот. С мест вскочили десятки людей, ропот нарастал. В одну секунду безвестный зритель перечеркнул то, над чем «Уэстфилдские комедианты» трудились битых два часа.

Когда Фаэторн оказался в костюмерной, он кипел от ярости. В зале стоял такой шум, что Лоуренс даже не знал, выводить ли актеров на поклон.

— О, как жесток этот мир! — завопил он. — Ник, он сводит меня с ума!

— Кому-то стало дурно, — пожал плечами Николас.

— Именно. И знаешь кому? Мне!

— Ты будешь выходить на поклон?

— Думаешь, на нас кто-нибудь обратит внимание?

— Слышишь? — Николас поднял палец, прислушиваясь к разрозненным аплодисментам, доносившимся из-за занавеса. — Публика ждет тебя. Давай, не робей.

— За мной, ребята! — вздохнул Фаэторн, окидывая взглядом комнату. — С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Скрывая раздражение за широкой улыбкой, Лоуренс поспешил на сцену. Сэр Майкл и леди Элеонора вскочили с мест и захлопали в ладоши, однако их примеру мало кто последовал. Аплодисменты были лишь вежливыми. Главная трагедия, разыгрывавшаяся в зале, привлекала куда больше внимания. Поклонившись всего два раза, Фаэторн решил ретироваться за кулисы. Вновь оказавшись в костюмерной, он сразу же обратился к суфлеру:

— Где он, Ник?! Где этот ученик дьявола, Дэйви Страттон?! Это его работа!

— Нельзя же его винить за то, что кто-то потерял сознание.

— Я виню его за все! С того момента как он с нами, от него одни несчастья. Ты же сам видел, что он творил со мной на сцене! — ревел актер. — Ты видел, что мерзавец дал мне вместо свитка? Я должен был прочитать послание, а не сжевать морковь! Он сделал это специально, он хотел сорвать мой спектакль!

— Лоуренс, это не под силу никому.

— Именно, — едко заметил проходивший мимо Джилл. — Ты, Лоуренс, и сам с этим прекрасно справился.

— Где он? Подать его сюда! — снова заревел Фаэторн. — Подать сюда Дэйви!

— Я велел ему отправляться в коттедж и сидеть там, чтобы он больше ничего не натворил, — отчитался Николас. — Прежде чем говорить с ним, я советую тебе чуть-чуть остыть.

— Остыть?! Этот чертенок порочит мое доброе имя!

— А меня Дэйви сшиб с ног, — вступил Джордж Дарт.

— А мне наступил на плащ, — пожаловался Худ.

— А на меня пролил вино, — добавил Илайес.

— В очередь! — прошипел Фаэторн. — Я первый с ним разберусь!

Николас, как мог, пытался успокоить друга, но тщетно. После провала «Ненасытного герцога» Лоуренс искал козла отпущения, чтобы отыграться на нем. Фаэторн всегда придавал огромное значение слаженной работе на сцене, и его бесил тот факт, что спектакль оказался под угрозой срыва из-за какого-то ученика.

Тем временем Главный зал быстро пустел. Когда Николас выглянул из-за занавеса, он увидел лишь кучку людей, окружившую лежащего на полу человека и доктора Винча, стоявшего возле несчастного на коленях. Судя по встревоженным лицам, дело было плохо.

Фаэторн переоделся одним из последних. Николас не отходил от него ни на шаг, опасаясь, как бы тот не натворил бед. Суфлер и сам был страшно зол на мальчика, однако теперь ему больше хотелось понять причины столь отвратительного поведения мальчика. Казалось, Фаэторн прочел мысли Брейсвелла.

— В этот раз, Ник, даже не пытайся меня удержать. Я устрою этому чертенку взбучку. Я выдеру его так, что он неделю присесть не сможет.

— Не думаю, что это наилучший способ обращения с ним. Полагаю, ему следует объяснить, что он наделал. Что так поступать ни в коем случае нельзя. И конечно, на сцену мы его больше не выпустим, даже если в зале будет сидеть его отец. Знаешь, на самом деле я начинаю подумывать, что в этом-то корень всех бед.

— В чем — «в этом»?

— В Джероме Страттоне, который сидит в зрительном зале. Между ним и Дэйви никакой любви и в помине нет. Может, своими шалостями на сцене мальчик хочет позлить отца?

— Да плевать мне на отца, Ник. Он злит меня — вот что меня больше всего волнует. И я не позволю делать это безнаказанно.

— Мне кажется, есть еще одно объяснение.

— Знаю. Дэйви — исчадие ада. Угадал?

— Не совсем, — усмехнулся суфлер. — Мы забыли об очень важном обстоятельстве: о смерти его матери. Она ведь умерла совсем недавно, и это оставило в душе мальчика страшную рану. Я заметил, как он быстро привязался к Анне, когда жил с нами в Бэнксайде. Она относилась к нему как сыну, и он отвечал ей любовью. Может, Анна напоминала ему мать…

— Черта с два, — замотал головой Фаэторн. — Его мать была злой колдуньей, зачавшей от самого дьявола. Дэйви — отродье Сатаны, и ему в «Уэстфилдских комедиантах» не место.

— Но мы подписали договор.

— Я разорву его!

— Только попробуй — мистер Страттон тут же подаст на нас в суд.

Но Фаэторн и слушать не желал:

— Да плевать мне на Страттона! Что же до ублюдка, которого он посадил нам на шею, — он схватил трость герцога Козимо, — посмотрим, сумею ли я вбить ему немного ума в задние ворота!

Фаэторн рванулся к выходу так быстро, что Николас не успел и шевельнуться, однако путь актеру преградил Майкл Гринлиф, как раз в тот момент появившийся в дверях. Хозяин Сильвемера был в некотором смятении.

— Слава богу, мистер Фаэторн, что я успел вас перехватить, — с облегчением вздохнул он. — Мне необходимо перемолвиться с вами парой слов наедине. Первым делом, сэр, позвольте выразить восхищение вашей игрой. Вы были просто великолепны в роли герцога Пармского.

— Я играл ужасно, — отрезал Фаэторн.

— Да как можно?! Вы заслужили оваций, и мне очень жаль, что вы их не услышали.

— Один из ваших гостей украл их.

— Кстати, как он? — спросил Николас.

— Как раз об этом я и хотел поговорить. — Гринлиф помрачнел. — Боюсь, новости печальные. Роберт Патридж — так звали несчастного — скончался у нас на руках. Теперь, мистер Фаэторн, вы понимаете, почему вам почти не хлопали. Не корите бедного Роберта. Он сорвал спектакль не по своей воле.

— Но отчего он умер?

— Вот это загадка, — ответил сэр Майкл. — Сначала думали, что у бедолаги сделался сердечный приступ — такой диагноз поставил доктор Винч, осмотрев тело. Но я лично сомневаюсь. Видите ли, Роберт Патридж не был молод, но для своих лет он был крепок и никогда не жаловался на сердце. Он преуспевающий адвокат, и еще утром я видел, как он скакал на лошади, пустив ее галопом. И несмотря на все это, он вдруг упал замертво посреди Главного зала. Я понимаю, куда мне до доктора Винча, но я как-никак ученый, а исследования расширяют кругозор. Порой для меня проще простого установить причину смерти. Увидев тело Роберта Патриджа, я не поверил, что это человек, умерший от разрыва сердца. Судите сами: лицо искажено страшной гримасой, пальцы кривятся в судороге, кожа неестественного оттенка. Более того, изо рта у него идет странный запах… Я думаю, Роберта отравили.

— Вы хотите сказать, что кто-то его специально отравил, чтобы сорвать спектакль? — снова взвился Фаэторн.

— Разумеется, я могу и ошибаться. — Сэр Майкл пожал плечами.

— А если нет? — выдохнул Николас.

— А если нет, то нужно признать, что случилось ужасное, — сказал Гринлиф, отирая ладонью пот со лба. — Роберт Патридж убит.

Фаэторн, собравшийся было что-то сказать, замер в замешательстве. Извинившись, сэр Майкл ушел утешать вдову и успокаивать друзей, взволнованных происшествием. Фаэторн устало опустился на скамью и задумался. Николас присел рядом. Неожиданно актер щелкнул пальцами:

— Ник, ты слышал, что он сказал о покойнике? Чем он занимался?

— Он был адвокатом.

— Именно! — хлопнул в ладоши Фаэторн. — Как и Шортшрифт в «Ведьме из Колчестера». А что случилось с Шортшрифтом? — Он выпучил глаза. — Его отравили! Вот мы и вернулись к Эгидиусу Паю. Неудивительно, что на этот раз рок обошел лорда Мэлэди стороной. Другим пришел черед страдать.

Доводы Лоуренса показались суфлеру неубедительными:

— Пока слишком рано делать выводы.

— Говорю тебе, на пьесе лежит проклятие.

— Тогда почему Патридж умер в самом конце «Ненасытного герцога», а не в середине пьесы? Говорю тебе — это просто совпадение.

— Лихорадка, болезнь, немота, убийство — все это происходит в чертовой пьесе Пая. И именно в таком порядке. Точно, — Фаэторн в тревоге поднялся со скамьи, — а потом лорд Мэлэди еще и слепнет. Как я буду выступать, если лишусь зрения?

— В пьесе речь идет только о временной слепоте. — Николас попытался успокоить друга.

Лоуренс явно принял решение.

— Ясно, что пьеса — причина всех бед. Не будем ее ставить. Не видать этим подмосткам «Ведьмы из Колчестера».

— Мы должны. Сэр Майкл настаивает.

— Он просто настаивает на премьере. Только и всего. Забудем о пьесе Пая, возьмем какой-нибудь старый, проверенный спектакль, сотрем с него пыль и поклянемся, что никогда раньше не ставили его.

— Леди Элеонора заметит, — возразил Николас. — Она не раз смотрела наши выступления в «Голове королевы». Точно так же, как и мистер Страттон. А кроме того, мы уже объявили, что будем ставить «Ведьму из Колчестера». Если мы ее отменим, последствия будут серьезными.

— Хуже, чем сейчас, точно не будет. — Лоуренс махнул рукой. — Ник, погляди на меня. Неужели мне было мало лихорадки, припадка и немоты? Ты хочешь, чтобы я еще вдобавок и ослеп? Чума на этого Эгидиуса Пая! — вскричал Лоуренс. — Его комедия убила несчастного Роберта Патриджа!

— Но это же не так! — воскликнул Николас. — Как же ты этого не видишь? Мистер Патридж не был персонажем пьесы. Если адвокат должен был умереть от яда, как в «Ведьме из Колчестера», надо было ждать гибели Джеймса Инграма, который играет Шортшрифта. И тем не менее Джеймс здоров как бык. Как ты это объяснишь?

Фаэторн озадаченно замолчал и снова уселся на скамью. Прошло некоторое время, прежде чем до друзей дошло, что они в костюмерной не одни. В дверях, не смея беспокоить старших, стоял Ричард Ханидью и ждал, когда на него обратят внимание.

— Дик, — удивился Николас, — ты что здесь делаешь?

— Я должен вам кое-что сказать, — заговорил Ханидью обеспокоенно.

— Выкладывай, — приказал Фаэторн. — У нас еще куча дел. Например, надо хорошенько вздуть твоего дружка Дэйви Страттона.

— Но мистер Фаэторн, вы не можете…

— Только попробуй мне помешать — и сам узнаешь, какая у меня рука тяжелая…

— Дик, что случилось? — перебил Фаэтона Николас. — Ты весь дрожишь.

— Я дурно поступил, — признался Ханидью. — Я знал, что вы отправили Дэйви в хижину и запретили всем с ним разговаривать, но мне его стало жалко. Мы все сидели на кухне и ели, а он сидел в доме один, и я… — Ученик прикусил губу. — И я отнес Дэйви поесть.

— Ну что ж, придется и тебя вздуть с ним за компанию, — вздохнул Фаэторн.

— И вот что я хочу вам сказать, мистер Фаэторн. Бейте меня сколько хотите, но вы и пальцем не тронете Дэйви.

— Это еще почему? — опешил Николас.

— Он сбежал.

Глава 10

Поиски Дэйви Страттона были спешными, тщательными и абсолютно бесплодными. Актеры под руководством Николаса Брейсвелла обыскали конюшни, хижины и окрестности усадьбы. Мальчик словно испарился, прихватив с собой свои вещи и не оставив никаких намеков на то, куда он направился. Комедианты по-разному отнеслись к исчезновению ученика. Сперва Лоуренс Фаэторн пришел в восторг, Николас был очень обеспокоен, а Оуэн Илайес испытывал смешанные чувства. День клонился к вечеру. Трое друзей стояли у конюшни и размышляли, что делать дальше.

— Теперь точно ясно, — Илайес покачал головой. — Дэйви пропал.

— Слава богу, — вздохнул Фаэторн.

— Мы несем за мальчика ответственность. — напомнил Николас. — Нельзя, чтоб он в такую погоду бродил по полям и лесам.

— А он и не бродит, — отозвался Илайес.

— Ты почем знаешь?

— Сердце подсказывает. Представь, что Дэйви не собирался от нас сбежать, а просто хотел с кем-то повидаться.

— И уж точно не со своим отцом, — отозвался Фаэторн. — Кстати, надо сказать ему, что его сынок снова удрал.

— Нет, — покачал головой Николас. — Пока не стоит. Может, мы сами отыщем мальчика, и мистер Страттон ничего не узнает.

— Но в прошлый раз он знал, где скрывается Дэйви, — напомнил Илайес.

— Да, но где же все это время Дэйви пропадал… — задумался Николас. — Вот что самое интересное. Знаешь, Оуэн, пожалуй, я с тобой соглашусь. Постреленок прячется где-то неподалеку. Но мы все равно должны его отыскать. Дэйви Страттон — член труппы, и, что бы он ни делал, отрекаться от него нельзя. Сегодня он действительно отвратительно себя вел, и его пропажа нам на руку, однако по договору он взят в ученичество, и рано или поздно его придется вернуть. — Николас глянул в сторону конюшни. — Ясно, что паренек пошел пешком — лошадь он не взял. Это означает, что направился он недалеко. Мы поздно спохватились, однако думаю, еще можно попытаться его нагнать. Стемнеет только через час. Я отправляюсь на поиски, — решил он. — Составишь мне компанию, Оуэн?

— С удовольствием, — отозвался валлиец.

— Но ведь вы даже не знаете, в какую сторону он пошел, — заметил Фаэторн.

— Я полагаю, он двинулся к деревне. Возможно, у него там есть друзья.

— Да кто во всем свете согласится приютить такого несносного сорванца, как Дэйви?

— Все мы в его возрасте озоровали, Лоуренс, — усмехнулся Оуэн. — Быть может, сейчас ты ненавидишь этого паренька, но сначала-то он тебе понравился. Да и не только тебе. Вспомни об этом и присоединяйся к нам. Будем искать вместе.

— Нет уж. Мне хочется выдрать Дэйви, а не уламывать его вернуться.

— Ну, тогда оставайся.

Николас отправился в конюшню седлать лошадей, друзья шли за ним. Валлиец взял коня под уздцы, а Фаэторн огляделся и облегченно вздохнул:

— Хорошо еще, что он усадьбу не сжег.

— Да, мальчик действительно любит пошалить, — согласился Николас. — И кстати, нам еще предстоит отыскать того, кто пытался прошлой ночью поджечь конюшню. — Он осторожно потер голову. — А еще мне хочется снова свидеться с его приятелем.

— В следующий раз я тебя прикрою, — пообещал Илайес.

— Спасибо, Оуэн.

— А мне что делать, пока вас нет? — уныло спросил Фаэторн.

— Ничего. Веди себя так, будто ничего не случилось.

Актер язвительно скривился:

— Ну конечно. Ничего не случилось. Представление — коту под хвост, одного зрителя отравили, ученик сбежал. Обыкновенный, немного скучный день.

— Ты кое-что упустил, Лоуренс, — заметил Илайес. — Ты остался здоров.

— О-о, мне же еще предстоит ослепнуть, — простонал Фаэторн.

— Но пока твои глаза ясно видят — пользуйся этим, — улыбнулся валлиец.

Они закончили седлать лошадей и вывели их из стойл. И Брейсвелл, и Илайес были вооружены. Попрощавшись с Фаэторном, они тронулись в путь. Помня, что скоро стемнеет, они пустили лошадей быстрым галопом и скакали бок о бок, внимательно оглядываясь по сторонам в поисках каких-нибудь следов беглеца. Но Дэйви Страттон как сквозь землю провалился. Стейплфорд располагался невдалеке от Сильвемера, однако не было никаких гарантий, что мальчик там отыщется. Илайес окинул взглядом раскинувшийся перед ним унылый пейзаж.

— Все равно что искать иголку в стоге сена, — с мрачным видом сообщил он. — С чего мы начнем, Ник?

— С первого же дома.

— Мы же не можем проверить все дома в деревне.

— Можем, — возразил Николас. — Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Исаак Апчард все еще мучился от боли. Рана на запястье жгла, и всякий раз, как молодой человек переносил вес на правую ногу, он охал и хватался за ноющую коленку. Кроме того, в память о ночном визите в Сильвемер у Исаака остался расквашенный нос, синяк под глазом и разбитый подбородок. Страшно себя жалея, Апчард сидел на краешке стула в доме Реджинальда Орра, и лицо его то и дело искажалось гримасами. Реджинальд не выказывал раненому приятелю и тени сочувствия.

— Сам виноват, — холодно произнес Орр. — Незачем было так шуметь.

— Но там было так темно — хоть глаз выколи.

— Тебе всего-навсего нужно было поджечь солому.

— Этот человек появился прежде, чем я смог толком развести огонь.

— М-да, — протянул Орр. — Если бы я не подоспел вовремя, он бы наверняка тебя одолел. Ты подвел меня, Исаак. Очень подвел. У нас была чудесная возможность прогнать этих актеришек. Если бы нам удалось подпалить конюшни, им бы пришлось ловить своих лошадей по всему графству. «Уэстфилдские комедианты» удрали бы из Сильвемера поджав хвост.

— Ты вообще говорил, что они никогда здесь не появятся, — припомнил Апчард, и его лицо снова исказилось безобразной гримасой.

— Я был уверен, что мы заставили их повернуть назад.

— Это не так-то просто, Реджинальд. Они упрямцы. Человек, который на меня напал, был силен как бык. Если все комедианты такие, как он, нам их не остановить.

— Еще как остановим, — тихо проговорил Орр.

— Как?

— Не будем об этом. — Орр махнул рукой. — Сейчас важнее всего замести следы. Тебе нельзя здесь больше оставаться — тут слишком опасно.

— А какой у меня выход? — Апчард поднял голову. — С таким лицом я не могу показаться на улице. И как я объясню рану на руке?

— Сейчас тебе надо лечь на дно. Сэр Майкл приказал организовать поиски. Ко мне уже наведывался констебль, — Орр скривился от презрения, — однако этого дурака ничего не стоит обвести вокруг пальца. Он проморгает преступление, даже если его совершат у него под носом. Однако, Исаак, вслед за ним могут прийти другие, посообразительнее его. Одним словом, тебе нельзя оставаться у меня в доме.

— Ты что, гонишь меня? — обиженно ахнул Апчард.

— Ради твоей же пользы. Пойми, — напирал Орр, — на меня у них зуб. Я при всех поносил этих актеришек и наговорил викарию такого, что теперь недругов от меня палкой не отгонишь. Меня обязательно будут снова допрашивать, но у них нет доказательств, что я участвовал в ночном набеге на Сильвемер. А с тобой, Исаак, совсем другое дело. Ты ранен. Напавший на тебя знает, что оставил на твоем лице пару отметин. Если тебя найдут здесь, у них будет достаточно оснований, чтобы арестовать нас обоих.

— Но ты же можешь поклясться, что не имеешь к налету никакого отношения.

— Боюсь, клятва меня не спасет. — Орр наклонился над молодым человеком: — Неужели ты хочешь, чтобы меня отправили за решетку? Сейчас, когда к нам наконец потянулись люди? Меня не должны поймать, Исаак. Если меня посадят в тюрьму, остальные снова свернут на путь греха и отступничества… Только я могу сохранить нашу общину.

— Да, это верно.

— Так делай, как я тебе говорю. Уйдешь от меня ночью и будешь прятаться, пока не поправишься.

— Но где же мне укрыться?

— Под Молденом у меня есть друзья. — Орр сел за стол. — Я дам тебе рекомендательное письмо, в котором все объясню. Они о тебе позаботятся. — Он притянул к себе лист пергамента и взялся за перо. — Рот с ними держи на замке. Начнут расспрашивать — скажешь, что скрываешься от преследования, и ничего больше. Поедешь, как только стемнеет.

Тут в дверь кто-то отрывисто постучал. Апчард вздрогнул и весь съежился. Прижав палец к губам, Орр кивнул в сторону кухни. Молодой человек медленно, прихрамывая, скрылся там и прикрыл за собой дверь. Стук повторился. Встав из-за стола, Орр подошел к двери и, помедлив мгновение, открыл ее. Перед ним предстало покрытое ссадинами лицо Николаса Брейсвелла.

— Чего надо? — грубо спросил Орр.

— Мы ищем мальчика. Он потерялся, — ответил Николас.

— Его здесь нет. Я живу один.

Реджинальд попытался закрыть дверь, но ему помешал валлиец, выставив вперед ладонь.

— Мне не о чем с вами разговаривать! — воскликнул Орр. — Ступайте своей дорогой.

— Не так быстро, — промолвил Илайес, обратив внимание на пуританский наряд хозяина дома. — Вы, часом, не мистер Реджинальд Орр?

— Ну, даже если и он, так что с того?

— Мне кажется, мы уже где-то встречались. Может, на дороге?

— Я вас в первый раз вижу.

— Меня зовут Николас Брейсвелл, а это — Оуэн Илайес, — снова заговорил суфлер. — Мы из актерской труппы, приглашенной в Сильвемер. Насколько мне известно, мистер Орр, вы против нашего присутствия…

— Решительно против.

— Так что же вы сделали, чтобы «обратить нас вспять»? — с вызовом спросил Илайес.

— Ничего такого, что противоречило бы закону.

— Это вы несколько дней назад устроили на нас засаду?

— Нет!

— Тем не менее все слышали, как вы клялись, что не пустите нас в Эссекс.

— Сказал же, не о чем мне с вами разговаривать! — рявкнул Орр. — По мне, так комедианты все равно что крысы, которые только и делают, что портят все самое хорошее и стоящее.

— А он нас любит, Ник, — расплылся в улыбке Илайес.

— Вас надо стереть с лица земли.

— Весьма резкое суждение, мистер Орр, — спокойно заметил Николас, — которое, кстати, сэр Майкл Гринлиф не разделяет. Они с супругой добрые христиане и вместе с тем не видят ничего дурного в том, чтобы пригласить нас в гости. Вы и сэра Майкла с супругой желаете стереть с лица земли?

— До свидания. — Пуританин снова попытался закрыть дверь, но Илайес опять не позволил.

— Сначала скажите, где вы были прошлой ночью, — грозно произнес Илайес.

— Я не обязан отвечать.

— Но вы обязаны отвечать на вопросы представителей власти, — заметил Николас. — И констебль спросит вас о том же, что и мой друг.

— Уже спросил. — ухмыльнулся Орр. — И отправился восвояси. Всю прошлую ночь я просидел дома и носа на улицу не высовывал. Ну, мистер Илайес, — сверкнув глазами, он посмотрел на валлийца, — может, вы наконец позволите мне закрыть дверь собственного дома?

Крайне обеспокоенный, Лоуренс Фаэторн попытался собрать факты воедино.

С тех пор как они выехали из Лондона, на них успели устроить засаду, сам он лишился голоса в самый ответственный момент, кто-то пытался поджечь конюшни, новый ученик чуть не сорвал представление, а один из зрителей умер, лишив труппу аплодисментов. На фоне всех этих несчастий побег Дэйви Страттона казался скорее радостным событием, нежели трагедией.

Еще раз все хорошенько обдумав, Лоуренс решил, что он, возможно, поторопился с выводами. В пьесе Эгидиуса Пая не было ни слова о гибели несчастного зрителя, пусть даже бедняга и был адвокатом. Сейчас Фаэторна больше всего беспокоило, что Патридж, по словам сэра Майкла, мог быть отравлен.

Неужели человека убили только ради того, чтобы сорвать «Ненасытного герцога»? Неужели у труппы в Сильвемере есть недруг?

Желая побольше узнать о скоропостижной кончине Роберта Патриджа, Лоуренс отправился на поиски владельца усадьбы и обнаружил его в аванзале. Гринлиф о чем-то разговаривал с взволнованным доктором Винчем. В некотором отдалении от них стоял несокрушимый Ромболл Тейлард. Не обращая внимания на управляющего, Лоуренс поспешил к беседующим.

— Простите меня за то, что я вмешиваюсь, — Фаэторн с виноватым видом поклонился, — но мне, право, нужно узнать последние новости.

— Как видите, мистер Фаэторн, — печально улыбнулся сэр Майкл, — все гости разъехались, за исключением тех, кто остановился у меня.

— Честно говоря, меня больше заботит несчастный Роберт.

— Мне еще предстоит должным образом осмотреть тело Роберта Патриджа. — сказал Винч.

— Так, значит, вы желаете убедиться, что он умер не своей смертью?

— Отнюдь нет. — Винч удивленно поднял брови. — С чего вы взяли?

— Сэру Майклу показалось, что беднягу отравили.

— Только показалось, — подчеркнул Гринлиф.

— Никаких следов отравления, — твердо заявил Винч. — Роберт Патридж умер своей смертью. Может показаться странным, что на вид здоровый человек погибает от разрыва сердца, но зимой такое случается.

— Сэр Майкл говорил о странном запахе, исходившем изо рта покойного.

— У доктора Винча есть этому объяснение, — произнес сэр Майкл. — Он списывает странный запах на обильную трапезу перед представлением. Простите, что сбил вас с толку, мистер Фаэторн. Я скорее ученый-экспериментатор, нежели врач. Вот в астрономии и астрологии я разбираюсь куда как лучше. Кстати, должен сказать, у меня для вас приятные новости, — вдруг оживился он, что показалось Лоуренсу несколько неуместным. — Вчера я изучал ночное небо. Так вот, мне кажется, что расположение звезд пророчит «Уэстфилдским комедиантам» радостные события.

— Боюсь, сэр Майкл, — проговорил Фаэторн сквозь зубы, — пока у нас нет поводов для радости.

— Скоро появятся, друг мой, непременно появятся.

— Что ж, мне пора, — пробормотал Винч. — Нужно осмотреть покойника.

— Доктор, — Фаэторн остановил лекаря, взяв за руку, — вы можете дать мне слово, что не видите ничего подозрительного в смерти Роберта?

— Ничего подозрительного не вижу. — Винч высвободил руку.

— Так что же стало причиной сердечного приступа?

— Возможно, отчасти вы, сэр.

— Я?!

— Боюсь, что так, — нахмурился доктор. — Вы играли герцога Козимо столь ярко и убедительно, что все мы смотрели на вас затаив дыхание. Признаюсь, в последней сцене я думал, что у меня самого сердце выскочит из груди. Я уж решил, что вы надругаетесь над Эмилией.

— То же самое было и со мной, — кивнул сэр Майкл. — Я буквально застыл от волнения.

— Вы играли великолепно.

— Спасибо. — Фаэторн склонил голову. — Однако я все же не вижу своей вины в смерти несчастного.

— Возможно, вы ни в чем не виноваты, сэр. Однако Роберт Патридж был человеком страстным, и, естественно, ваш спектакль взбудоражил его чувства. Возможно, когда пьеса достигла кульминации, его сердце не выдержало и разорвалось от горя. Если покойный и умер от яда, то этим ядом стала великолепная игра актеров. — Доктор Винч сделал шаг в сторону. — А сейчас прошу прощения, но мне необходимо вас оставить. Я обещал вдове как можно быстрее осмотреть тело ее покойного супруга.

Фаэторн молча опустил взгляд. Похоже, слова доктора его не убедили.

— Скажите, сэр Майкл, что за человек был Роберт Патридж? — спросил он, когда Винч удалился.

— Покойный был неплохим адвокатом, с хорошей репутацией.

— Его любили?

— Адвокатов никто не любит, — невесело усмехнулся сэр Майкл. — Они как гробовщики: их существование — вынужденная необходимость.

— Прежде чем войти в зал, он ничего не пил?

— На этот вопрос вам сможет ответить Ромболл, — ответил Гринлиф, поворачиваясь к управляющему.

Тейлард шагнул вперед.

— Насколько я помню, прямо перед началом представления мистер Патридж выпил бокал вина, — ровным голосом сказал он, — как, собственно, и остальные гости, включая его супругу, которая сидела возле него. Поскольку больше никому не сделалось плохо, осмелюсь предположить, что причиной смерти вряд ли стало вино.

— Надеюсь, случившееся никак не отразится на остальных ваших постановках, — сказал сэр Майкл. — Но боюсь, завтрашнее представление придется отменить. Гостям надо оправиться от потрясения. Но поверьте мне, скоро все пойдет на лад, — с уверенностью заключил он. — «Уэстфилдских комедиантов» ждет триумф.

Стейплфорд был небольшой деревушкой, и на осмотр всех домов ушел час. Когда друзья закончили, смеркалось. Они заехали также на ферму по соседству с деревней, однако ее обитатели на все расспросы о мальчике лишь качали головой. Никто Дэйви Страттона не видел.

— Давай на сегодня покончим с поисками. Вряд ли от них будет какой-нибудь толк, — устало проговорил Илайес. — Продолжим завтра с первыми лучами солнца. Правда, тебе, скорее всего, придется ехать без меня — мне надо быть на репетиции.

— Мне тоже, — ответил Николас, — но сейчас важнее найти Дэйви, чем шептать актерам подсказки. Я уверен, мальчишка не мог далеко уйти.

— Тогда он явно пошел в другую сторону, иначе его бы кто-нибудь здесь увидел. Ведь мы опросили здесь всех, включая этого мерзавца Реджинальда Орра.

— Не быть вам друзьями, Оуэн.

— Это еще почему? — хохотнул Илайес. — Валлийцы — прирожденные пуритане.

— Тогда ты, должно быть, исключение из правил.

— Лучше скажи, тебе удалось что-нибудь понять из разговора с ним?

— Мистер Орр именно такой, каким нам его описывали, — ответил Николас. — Упрямый фанатик. С уверенностью могу сказать: ночью в Сильвемере я дрался не с ним. Мой соперник был гораздо моложе.

— Но он все равно может быть как-то в этом замешан.

— Вот с этим я согласен. Сам видел, с какой ненавистью он на меня смотрел. Реджинальд Орр вполне способен спалить конюшню, причем желательно со всеми нами.

— Почему он так торопился закрыть дверь?

— Ты сам слышал, что он говорил про актеров.

— Думаю, Ник, дело не только в этом. Он явно что-то прятал.

— Или кого-то.

Стало заметно холоднее. Друзья, поплотнее закутавшись в плащи, скакали в сгущающихся сумерках, гадая, где же прячется сбежавший ученик и что за загадочные отношения у него с отцом.

— Думаешь, он сам вернется?

— Нет, Оуэн. Он слишком боится нашего гнева.

— Не может же он прятаться всю жизнь.

— Это так, — согласился Николас. — Но, возможно, нам придется расстаться с ним. Мы не можем держать при себе ученика, который вечно от нас сбегает.

— Послушай, Ник, но ведь в Лондоне все было иначе. Да, у Лоуренса он весь дом с ног на голову поставил, но не пытался удрать — как и в Бэнксайде, когда он жил у тебя с Анной.

— В Лондоне Дэйви непременно потерялся бы, — пояснил Николас. — Он же не знает города. Нет, ему было нужно, чтобы мы привезли его в родной Эссекс. Вот почему он поначалу вел себя тише воды ниже травы — не хотел, чтобы его оставили в Лондоне.

— Думаешь, он спланировал побег заранее?

— Уверен. Дэйви ждал удобного случая. Я думаю, он устроил кавардак на сцене специально для того, чтобы я разозлился и прогнал его. Следить за ним было некому, и он этим тут же воспользовался.

— Вот дьяволенок!

— Он, может, и юн годами, но голова у него варит что надо.

— Не долго ему носить ее на плечах, если до него доберется Лоуренс.

— Именно поэтому я и хочу поговорить с мальчиком первым. Мне надо узнать правду.

Какое-то время они скакали в молчании, пока не приблизились к деревне. Тут друзья заметили, что навстречу им из темноты кто-то скачет во весь опор. Увидав приближающихся актеров, всадник натянул поводья и резко свернул в сторону, будто уступая дорогу. Незнакомец был слишком далеко, поэтому путники не разглядели, кто это был. Илайес потянулся за мечом.

— Что, еще одна засада? — процедил он.

— Не думаю, Оуэн. Просто кто-то не хочет, чтобы его видели.

— Может, это Дэйви?

— Лошадь вроде не его.

— Как будто он ее украсть не мог.

Друзья поехали дальше, не сбавляя скорости. Достигнув того места, где всадник свернул с дороги, они повернули коней, направив их в кусты, где скрылся незнакомец.

— Дэйви? — позвал Николас.

— Ты где? — крикнул Илайес.

Однако оказалось, что всадником был отнюдь не сбежавший ученик, а крепко сложенный молодой человек в черном костюме и шляпе. Пряча лицо, он пришпорил коня и проскочил между друзей, попутно со всей силы ударив Илайеса в грудь. От неожиданности Оуэн выпустил поводья и грохнулся на землю, а Николас тут же бросился в погоню.

Оба всадника забыли об осторожности. Незнакомец несся во всю прыть, не обращая внимания на кустарник, хлещущий его по ногам. Николас, не страшась опасности, гнал коня вперед. Раз уж этот тип так сильно хочет остаться неизвестным, надо во что бы то ни стало узнать, кто это.

Постепенно расстояние между ними сокращалось. Всадник оглянулся на своего преследователя, и Николас увидел, как лицо врага исказила гримаса. Он подстегнул коня и вскоре уже мог расслышать, как незнакомец хрипит от боли. Пришпорив лошадь, Николас поравнялся с конем незнакомца и схватил недруга. Тот оказался сильным малым, но стоило Николасу вцепиться в забинтованное запястье, как он закричал от боли, и суфлер понял, что имел дело с тем самым человеком, который пытался поджечь конюшню. Удерживая поводья одной рукой, Николас с разворота ударил противника в челюсть, затем, вытащив ноги из стремян, прыгнул на незнакомца и вышиб его из седла. Они рухнули на землю, а лошади поскакали дальше. Николас занес было кулак, однако бить незнакомца не имело смысла: от удара о землю молодой человек потерял сознание. В бешеной скачке он лишился шляпы, а лунного света было вполне достаточно, чтобы Николас смог разглядеть следы собственных кулаков на лице Исаака Апчарда.

Через пару минут, яростно размахивая мечом, прискакал Оуэн Илайес.

— Ник, ты ранен? — с беспокойством спросил он.

— Нет…

— Помощь нужна?

— Нужна. — Николас тяжело дышал. — Приведи лошадей…

Среди гостей, оставшихся в Сильвемере после того, как большая часть приглашенных разъехалась по домам, был Джером Страттон. Вечером в Главном зале был устроен праздничный ужин. Стулья убрали и поставили посередине зала длинный стол. Сэр Майкл не поскупился на угощения, а леди Элеонора была сама обходительность, но, несмотря на все усилия, не удавалось полностью рассеять мрачную тень случившегося. Однако постепенно хмурое настроение развеялось, Страттон даже позволил себе несколько легкомысленных замечаний об усопшем.

— Какая потеря для его жены, — приглушенно произнес он, обращаясь к сэру Майклу. — Однако мы-то можем веселиться: Роберт больше не предъявит ни одного из своих огромных исков.

— Да, его услуги обходились недешево, — согласился Гринлиф.

— Мало того, он еще и работал медленно. Оно и понятно: чем дольше тянется дело, тем больше гонорар. Ему на герб очень пошла бы улитка, влекущая за собой огромный мешок с золотом!

— Ну, не будем дурно о покойных.

— Я его и не хулю. Как раз наоборот, я восхищаюсь человеком, который сумел сколотить такое состояние.

— Насколько я помню, у вас с Робертом были серьезные разногласия.

— О, исключительно по деловым вопросам, — беззаботно произнес Страттон. — В остальном я в нем души не чаял.

Неожиданно возник Ромболл Тейлард и что-то зашептал своему господину на ухо. На лице Гринлифа явно боролись два чувства — радость и удивление. Затем он поднялся.

— Леди и джентльмены, прошу меня извинить, — проговорил он. — Я скоро вернусь.

В зале царило веселье. Позабыв о покойном, гости принялись обсуждать актеров. Лоуренса Фаэторна то и дело поминали с восторгом, достались комплименты и другим комедиантам. Дамы восхищались хореографическими талантами Барнаби Джилла, мужчины с жаром обсуждали Эмилию, роль которой так убедительно сыграл Ричард Ханидью.

Когда через некоторое время вернулся сэр Майкл, он, снова сев рядом со Страттоном, доверительно сообщил ему:

— Одного из мерзавцев поймали. Это заслуга достопочтенного Николаса Брейсвелла. Он не только спас конюшню от пожара, но еще и поджигателя поймал.

— И кто же этот негодяй?

— Исаак Апчард.

— Это же один из дружков Реджинальда Орра.

— Именно, Джером. Нашему непокорному мистеру Орру можно предъявить обвинение в соучастии. И это только самое малое! Вообще-то пока Исаак Апчард клянется, что его друг не имеет никакого отношения к поджогу, но я думаю, когда он присягнет на Библии в суде, то запоет по-другому. — Гринлиф сухо рассмеялся. — Нам есть что праздновать. Один злодей за решеткой, второй скоро к нему присоединится. — Он поднял бокал с вином: — Давайте выпьем за Николаса Брейсвелла, он того заслужил, да и о вашем сыне Дэйви забывать не будем.

— Дэйви?

— Мальчик одержал на сцене маленькую победу. Порадовал нас, посмешил. Вы можете гордиться своим сыном.

— Я и горжусь. — Страттон выдавил из себя улыбку…

Дэйви Страттон осмелился приблизиться к дому, только когда стемнело. Он шел очень долго, иногда бежал, и вот теперь, перед последним рывком, он чувствовал, что нуждается в отдыхе. Дэйви отправился в путь налегке, взял с собой только смену одежды, сложив ее в сумку, которая висела сейчас у него на плече. В лесу было холодно, и он, притоптывая, подышал на руки, чтобы согреться. Убедившись, что стемнело настолько, что его не заметят, мальчик, пригнувшись, направился к дому и, крадучись, обогнул его. Ставни были прикрыты, но сквозь щели в них наружу пробивался свет. Собравшись с духом, мальчик принялся карабкаться вверх по скользкой каменной стене. Дюйм за дюймом Дэйви поднимался, стараясь не смотреть вниз и страшась, что его в любой момент могут обнаружить.

Добравшись до нужного окна, он вцепился пальцами в карниз, ногами нащупывая опору. Как только ему удалось встать поудобнее, он тихонько постучал в ставню. Ответа не было. Сердце мальчика предательски екнуло: что, если спальня пуста? Тогда ему придется провести на стене несколько часов. Но это ему не под силу. А что, если он сорвется? И тут он совершил ошибку — поглядел вниз. Голова тут же закружилась, и Дэйви в отчаянии снова постучал: на этот раз он с облегчением услышал шаги за ставнями. И тут накатила новая волна страха: а что, если откроет не тот, кто нужно? Или откроет так резко, что он не удержится на стене? Он покрепче вцепился в карниз — оставалось только ждать.

Щелкнула задвижка, одна из ставен медленно приоткрылась, и в окне показалось лицо. Женщина посмотрела по сторонам, заметила дрожащего, прижавшегося к стене мальчика.

— Дэйви! Что ты здесь делаешь?

Ужин, накрытый на кухне в Сильвемере, значительно уступал в роскоши праздничной трапезе, устроенной для гостей, однако актеры уминали его с гораздо большим удовольствием. Комедианты пришли в восторг, когда узнали, что Исаак Апчард пойман и взят под стражу. Они то и дело славили Николаса Брейсвелла. Конечно, Оуэн Илайес тоже не был обойден вниманием, однако все понимали, что настоящий герой дня — суфлер. Упав с лошади во время погони, Николас заработал еще несколько ссадин и синяков, но остался цел. Теперь он сидел между Лоуренсом Фаэторном и Барнаби Джиллом, являя собой образец скромности.

— Он сам себя выдал, — объяснял Николас. — Если бы он спокойно проскакал мимо нас и приветственно поднял шляпу, через несколько минут мы бы с Оуэном о нем и не вспомнили. Но уж слишком он себя подозрительно вел.

— Это верно, — согласился Илайес. — Негодяй вышиб меня из седла, когда проезжал мимо.

— Ты уверен? Может, ты сам свалился, изрядно заложив за воротник? — поддел валлийца Фаэторн.

— Да ничего подобного! — возмутился Оуэн, стараясь перекрыть общий хохот. — Да я в один присест могу выдуть бочонок пива, а потом без седла доскакать до вершины Сноудауна.

— Дайте Николасу досказать, — махнул рукой Джилл.

— Между прочим, Барнаби, я тоже там был, — заметил Илайес.

— Ага. Ловил лошадей. Знаем, уже слышали.

— Оуэн пришел на помощь как раз вовремя, — возразил Николас, вступаясь за друга. — Без него я бы ни за что не справился. Мы связали мистера Апчарда и доставили к констеблю.

— Вот это меня и волнует, — нахмурился Фаэторн. — Констебли в Эссексе еще хуже, чем в Лондоне. Похоже, эту должность можно занять, только если ты одноглазый, однорукий, одноногий и однозубый.

— А этот Апчард не сбежит? — с сомнением проговорил Джилл.

— Куда ему! — заверил Николас. — Констебль хоть и человек в возрасте, но дело свое знает. Он посадил мерзавца в такую камеру, откуда не выберешься.

Вся труппа приободрилась. Фаэторн ничего не сказал актерам о побеге нового ученика, а поимка Апчарда отвлекла внимание от Дэйви Страттона. Эля комедиантам наливали вволю, и они долго пировали, прежде чем стали наконец расходиться. Одним из первых поднялся Джилл.

— Хочу тебе кое-что сказать по секрету, Николас, — сказал он на ухо суфлеру. — Передай сопляку, что я его серьезно предупреждаю: в этой труппе клоун — я. Если Дэйви на сцене еще раз предпримет хоть малейшую попытку развеселить публику, я порублю его на мелкие кусочки и скормлю свиньям.

Постепенно кухня опустела, и Николас с Фаэторном остались вдвоем. Теперь Лоуренс мог поделиться с другом своими тревогами. Обеспокоенный обстоятельствами смерти Роберта Патриджа, он поведал Брейсвеллу о том, что ему сказали сэр Майкл и доктор Винч.

— Мне кажется, Ник, что лекарь врет.

— Но зачем?

— Понятия не имею. Но он наотрез отказался говорить об отравлении и имел наглость заявить, что это я виноват в том, что у бедняги случился сердечный приступ. Мол, несчастный переволновался, следя за злоключениями герцога Козимо.

— От лекаря нечасто услышишь подобное заключение.

— И все-таки он меня вылечил, когда у меня пропал голос.

— Не забывай, что голос тебе вернула отнюдь не микстура доктора Винча, — уточнил Николас. — Снадобье приготовила матушка Пигбоун. Ты много знаешь докторов, которые обращаются за помощью к ведуньям?

— Ни одного, Ник.

— Сказать начистоту, мне даже хочется познакомиться с этой матушкой Пигбоун, — задумчиво произнес Брейсвелл. — Должно быть, она весьма незаурядная женщина, коль скоро пользуется доверием такого человека, как доктор Винч. Что же касается его заключения о смерти, то, может, он солгал, не желая сеять панику.

— Да с чего ей взяться?

— Скоропостижная кончина всегда рождает множество кривотолков. А теперь представь, что бы случилось, объяви он во всеуслышание, что несчастного отравили. Кроме того, — добавил Николас, — доктор ведь только наскоро осмотрел покойного там, в зале.

— То-то и оно, — кивнул Фаэторн, допивая эль, — поэтому доктор так хотел тщательно осмотреть тело.

— Где оно сейчас? В Сильвемере?

— Думаю, да. Вроде бы в семейной часовенке.

Николас задумчиво водил пальцем по краю кружки.

— Тебе не кажется, что нам следует засвидетельствовать свое почтение мистеру Патриджу? — наконец сказал он. — Он может поведать нам то, что скрывает от нас доктор Винч.

— Как? Он же мертвее мертвого.

— Я столько раз видел смерть, что и счет потерял. — Лицо Николаса приобрело странное выражение. — У нее много личин. Когда я плавал с Дрейком, у нас умерло много народу. Кто-то утонул, кого-то убило, нескольких вздернули. Люди умирали от лихорадки, цинги, усталости, травились ядовитыми рыбами и собственной мочой, которую пили, когда кончалась вода. По лицу покойника сразу можно понять, от чего он умер.

— Довольно слов. — Фаэторн решительно поднялся и взял в руки свечу. — Пора познакомиться с этим адвокатом поближе. Давно хочу у него спросить, понравился ли ему спектакль.

Они вышли в коридор. Еще раньше Гринлиф показал Николасу весь дом, так что суфлер знал, что часовня находится в восточном крыле усадьбы. В задней части часовенки помещалась маленькая комната, к которой вела лесенка; там и лежал покойник. Николас и Фаэторн медленно спустились по ступенькам и открыли дверь. Горела свеча, отбрасывая бледный, неверный свет на тело, лежавшее на мраморной столешнице. Повсюду были травы, призванные своим ароматом хотя бы немного смягчить дух в помещении, однако запах смерти был сильнее. Фаэторн подошел к телу Патриджа и поднес свечу к его лицу. Внимательно его рассмотрев, Брейсвелл затем откинул саван; обнаженное тело покойника недвусмысленно свидетельствовало, что Роберт Патридж принял мучительную смерть.

— Неужели это я с ним такое сотворил? — прошептал Фаэторн.

— Один ты бы не справился. Тебе явно кто-то помог, — ответил Николас. — Роберта точно отравили.

— Вот и сэру Майклу тоже так показалось.

Николас снова прикрыл тело, и друзья повернулись, собираясь уходить, но, увидев в дверном проеме высокую фигуру, застыли на месте. В дрожащих отблесках двух свечей они разглядели лицо Ромболла Тейларда, искаженное гримасой холодной ярости. Друзья даже не слышали, как он подошел.

В голосе управляющего ясно слышалось осуждение.

— Джентльмены, что вы здесь делаете?

Фаэторн пожал плечами;

— Заблудились…

Тихо напевая себе под нос, матушка Пигбоун подложила в огонь еще одно полено и поправила висевший над пламенем котелок. Она поднялась на рассвете, чтобы накормить Вельзевула, прежде чем позавтракать самой. Черный боров не только скрашивал ее одиночество — Вельзевул издалека чувствовал приближение незнакомцев, и сейчас, слыша громкое хрюканье, доносившееся из загона, матушка Пигбоун знала наперед: к ней кто-то едет. Женщина вытерла руки о грязный передник и вышла на тропинку посмотреть, кто же к ней решил наведаться. Наконец на прогалине появился всадник.

— Вы матушка Пигбоун? — спросил он, остановив коня у лачуги.

— Да, сэр.

— В таком случае, я рад встрече с вами и спешу выразить вам благодарность, — произнес Николас Брейсвелл, приподнимая шляпу. — Я из труппы комедиантов, которые выступают в Сильвемере. Когда один из наших слег, вы дали снадобье, и он поправился.

— Ну дала, — настороженно проговорила женщина, разглядывая ссадины на лице суфлера. — Вы тоже приехали за снадобьем, сэр? Насколько я вижу, оно вам не повредит.

— Я приехал в поисках ответов на вопросы.

— Хотите, я дам вам мазь? Она снимет боль.

— Благодарю вас, матушка Пигбоун, не надо, — ответил Николас, спешившись. — Меня гораздо больше интересует отвар, которым напоили моего друга.

— Снадобье помогло?

— О да. И мистер Фаэторн, человек, которому вы вернули голос, просил меня поблагодарить вас. Он у вас в долгу.

— Как и полграфства, — не без гордости отозвалась ведунья.

— Могу ли я узнать, что вы ему дали?

— Сэр, вы можете спрашивать о чем угодно, — захихикала матушка Пигбоун, — но на этот вопрос я отвечать не стану. Я держу свои рецепты в секрете. Если их все узнают, люди начнут варить отвары сами, и ко мне перестанут ездить.

— И сколько же людей приходит к вам по рекомендации доктора Винча?

— Это касается только его и меня.

— Он здесь часто появляется?

— Я этого не говорила.

— Похоже, матушка Пигбоун, он вам доверяет.

— Куда больше, чем я доверяю вам, сэр, — промолвила женщина и подозрительно скрестила руки на груди. — Что привело вас сюда в столь ранний час?

— Желание познакомиться с вами и утолить свое любопытство.

— Ну как, утолили? Тогда ступайте своей дорогой.

Николас выдержал ее взгляд. Из сада донеслось громкое хрюканье, привлекшее внимание суфлера.

— Насколько я понимаю, сударыня, вы держите свиней?

— Всего одного борова. Вельзевула.

— Какое грозное имя.

— Под стать ему. Вельзевул у меня за цепного пса. Когда являются незваные гости, я его на них спускаю. Судите сами, сложно перечить, когда на вас прет разъяренный боров.

— Он, часом, не черный?

— Чернее ночи, сэр. А что?

— Странное совпадение, — ответил Николас, думая о «Ведьме из Колчестера». — Один из персонажей у нас в пьесе тоже держит черного борова. Впрочем, я сюда приехал не для того, чтобы обсуждать наш репертуар. Я хочу попросить у вас совета.

— О чем же? — осторожно спросила женщина.

— О ядах.

— Хотите приобрести яд, сэр?

— А он у вас есть? — Николас внимательно на нее посмотрел.

— Я этого не говорила.

— Однако я полагаю, вы можете его приготовить.

— Некоторые травы способны спасти жизнь, некоторые — отнять ее.

— То есть вы можете приготовить отраву?

— Я людям жизнь спасаю, а не гублю их.

— А если кто-нибудь хочет избавиться, скажем, от крыс, — не отступал суфлер, — вы бы смогли ему помочь?

— Возможно.

— Но этим же ядом можно отравить и человека.

Женщина покачала головой:

— Если я и продаю крысиный яд — а я этого не говорила, — то только для того, чтобы травить крыс. Я не могу отвечать за человека, который у меня его покупает. Я приготовила лечебный отвар для вашего друга, но вы вольны напоить им лошадь или кошку.

— Матушка Пигбоун, я не собираюсь вас ни в чем обвинять. — заверил Николас ведунью. — Я просто хотел понять, насколько хорошо вы знаете доктора Винча, и расспросить о ядах.

— Ну, вот и расспросили. Может, все-таки пожелаете мази для ваших ран? — снова предложила женщина. — Крепко же вам досталось. Кто вам так дал по голове?

— Сам хотел бы узнать.

— Похоже, в Эссексе вам не везет.

— Есть и радости. Например, я познакомился с вами.

— Поздновато со мной флиртовать, — засмеялась матушка Пигбоун. — Вот если бы приехали лет на двадцать раньше, может быть, я бы и пригласила вас в дом. Если бы вы, конечно, выдержали запах. Большинство его не переносит — жалуются, что Вельзевул воняет. А что еще свинье остается делать?

Николас был рад расстаться с ведуньей по-дружески. Вскочив в седло, он благодарно улыбнулся.

— Вы живете здесь в лесу одна, вдали от всех, в такой глуши, — заметил он.

— Нам с Вельзевулом так больше нравится.

— Значит, люди приезжают к вам не просто так, а по делу.

— Это правда, — кивнула ведунья. — Как, например, вы, сэр.

— И много у вас в последнее время было гостей?

— Об этом вам остается только догадываться.

— Хотите услышать мою догадку, матушка Пигбоун? Кто-то недавно купил у вас яд. Судя по тому, что вы рассказали, в этой части графства достать отраву больше негде. — Николас посмотрел на нее в упор.

— Езжайте своей дорогой, сэр.

— Так я прав?

Матушка Пигбоун повернулась и направилась к загону. Стоило ей открыть воротца, как в сад стремглав вылетел огромный свирепый боров. Николас решил не ждать, когда его представят Вельзевулу. Он уже получил ответы на свои вопросы и погнал коня прочь.

Глава 11

Эйфория, охватившая комедиантов накануне вечером, полностью испарилась. После радостного известия о поимке Исаака Апчарда сообщение об исчезновении Дэйви Страттона произвело на них тягостное впечатление. Мартин Ио и Стефан Джадд разве что не прыгали от восторга, искренне надеясь, что их враг никогда больше не вернется, но Дик Ханидью был до глубины души расстроен побегом друга. В труппе одни были разочарованы, другие — рассержены до невозможности: бежать сейчас, когда так много работы, и поставить спектакли под угрозу срыва! Актеры злились еще и потому, что с бегством Дэйви было связано отсутствие суфлера. Никогда прежде «Уэстфилдские комедианты» так не нуждались в помощи Николаса Брейсвелла.

— Идиот! Чтоб тебя разорвало!

— Да, мистер Фаэторн.

— Джордж Дарт, дубина ты стоеросовая!

— Как скажете.

— Я знаю, мозгов у тебя кот наплакал, так напряги хотя бы их! Или ты что — глухой?

— Нет, мистер Фаэторн.

— Может, слепой?

— Нет, мистер Фаэторн.

— Тогда проснись! Что мы репетируем? Второе действие, сцена третья! А ты куда смотришь?!

— Простите меня, пожалуйста, — лепетал Дарт. — Я слишком плохо знаю пьесу, чтобы быть суфлером…

Дарт оказался не самой удачной заменой отсутствующему Николасу. Получив повышение до суфлера, Джордж уселся поудобнее с экземпляром «Ведьмы из Колчестера» и принялся за дело. Время от времени ему чудилось, что актеры репетируют какую-то совсем другую сцену, а порой вообще начинало казаться, что ему по ошибке дали не ту пьесу. Репетиция шла туго: большая часть реплик, которые произносили комедианты, даже отдаленно не напоминали слова, вложенные Эгидиусом Паем в уста персонажей.

Как обычно, первым недовольство выразил Барнаби Джилл.

— Я вообще-то думал, что сейчас должен сплясать, — визгливо выступил он.

— Мы убрали танец в конец сцены. — нетерпеливо пояснил Фаэторн.

— А почему мне никто не сказал?

— Вот я говорю.

— А по мне — так лучше танцевать сейчас.

— Решение уже принято.

— Кем это оно принято?

— Мной и Эдмундом.

— Но нельзя же все менять, как вам хочется.

— В конце сцены танец будет смотреться лучше, — отрезал Фаэторн. — А если ты желаешь знать, чего мне хотелось бы, — так это увидеть, как ты спляшешь, если тебя вздернуть на хорах.

Актеры весело загоготали.

— Что ты такое говоришь?! Чудовищно! — завыл Джилл.

— Тогда перестань мне надоедать.

— Я требую, чтобы танец вернули на место.

— Будешь упрямиться дальше — вообще его выкинем.

— Немыслимо! — Джилл решительно направился к дверям. — Танец не менее важен, чем текст!

— И то и другое у тебя получается одинаково плохо.

— Чума на эту пьесу!

Когда Джилл быстрым шагом покинул Главный зал, труппу охватило еще большее уныние. Стычки и перепалки между Джиллом и Фаэторном случались нередко, однако вряд ли кто мог припомнить, когда во взаимных обвинениях бывало столько яда. Обычно подобные споры быстро улаживал Николас Брейсвелл, но его не было, а Дарт на роль миротворца годился еще хуже, чем на роль суфлера: Джордж ужасно боялся обоих актеров, даже когда те были в добром расположении духа.

Сейчас помирить недругов взялся Худ.

— Лоуренс, ты должен перед ним извиниться, — сказал он, подойдя к Фаэторну.

— Никогда.

— Как же нам репетировать без Барнаби?

— Да, мы и с ним репетировать не можем, когда у него такое настроение.

— Это ты его довел, вот он и вспылил.

— Сколько я его помню, он взрывается по любому поводу, — проворчал Фаэторн. — Господи, ну зачем мы дали ему роль доктора Пьютрида!.. — Лоуренс решительно хлопнул в ладоши. — Я перед этим уродом извиняться не стану. Гомункул — вот он кто!

— Неужели ни у одного из вас не хватит благородства уступить первым?

— Нет, Эдмунд. Мои извинения были бы проявлением слабости, а извинения Барнаби — признаком человечности. Ни то ни другое не возможно. Ладно, забудем об этом негодяе. — Лоуренс направился к центру сцены. — Будем репетировать без него.

— Второе действие, третья сцена? — уточнил Дарт, лихорадочно роясь в листках.

— Нет, Джордж, третье действие, вторая сцена. Поскольку доктор Пьютрид запел, перейдем к спору лорда Мэлэди с Лонгшафтом и Шортшрифтом.

— Что-то я никак не могу найти это место.

— Смотри внимательнее, дубина!

Наконец Дарт отыскал нужный фрагмент и уселся рядом со сценой, приготовившись подсказывать актерам. Вскоре понадобилась его помощь. Худ и Инграм, игравшие адвокатов, справлялись неплохо, однако Ричард, в роли супруги лорда Мэлэди, ошибался и сбивался так часто, что Дарт, по сути дела, все его реплики прочел сам. Фаэторн был вне себя от ярости. Кинувшись к ученику с намерением проучить его, он не заметил деревянного сундука, который оставили там по ошибке, споткнулся, упал, сшиб с ног Эдмунда, выронил трость, потерял парик и грязно выругался.

В этот столь неудачный момент двери распахнулись, и в Главный зал торжественно вступил Эгидиус Пай.

— Я больше не мог сидеть в Лондоне, — сдерживая дыхание, произнес он. — Как продвигаются дела с моей пьесой?

Из-за раскрытой двери Николас Брейсвелл ясно слышал голоса спорщиков. Он услыхал их сразу же, как только спешился в церковном дворике и стал привязывать лошадь к дереву. Один из голосов Николас узнал сразу же — он принадлежал Реджинальду Орру.

— Так вы пойдете туда или нет? — сурово вопрошал кого-то Орр.

— Этот вопрос я как-нибудь решу сам, прислушавшись к голосу собственной совести. — Второй голос явно принадлежал викарию.

— Если вы пойдете на представление, значит, у вас ее нет!

— Меня пригласил сэр Майкл, — возразил преподобный Димент. — Было бы невежливо отвечать отказом.

— А если бы он предложил вам спрыгнуть с крыши церкви в пруд, вы бы прыгнули, страшась оскорбить Гринлифа отказом? — Судя по голосу, Орр едва сдерживал ярость. — Священник вы или обычный лизоблюд? Вспомните о нравственности! Скажите «нет»!

— Вот я и говорю вам «нет», Реджинальд.

Николас почувствовал, что викарию нужна помощь, стянул с головы шляпу и вошел в церковь.

— Не помешал? — спросил он учтиво. — Ах, это вы, мистер Орр? Вот мы и свиделись снова. Честно говоря, не ожидал встретить вас в подобном месте.

— И не встретили бы, — проворчал Реджинальд. — Здесь обретаются паписты. Но вы, сэр, вообще вероотступник. Не думал, что вы осмелитесь вступить на освященную землю.

— Святой Христофор — покровитель путников.

— Только не тех, кто странствует, славя имя Сатаны.

— Ну, мы-то славим имя лорда Уэстфилда.

— В таком случае он тоже исчадие ада.

— Как же я рад вас видеть, мистер Брейсвелл, — наконец заговорил Энтони Димент, направляясь к суфлеру. — Рад, несмотря на ваше плачевное состояние — только посмотреть на ваше лицо… Сэр Майкл успел поведать мне о вашем подвиге. Вас можно поздравить: теперь опасный преступник за решеткой.

— Исаак Апчард невиновен, — заявил Орр.

— Но он пытался поджечь конюшню в Сильвемере! — возмутился Николас.

— Вы ошибаетесь, сэр. Я свидетельствую, что, когда неведомый злоумышленник пытался совершить это преступление, Исаак был со мной. Он ночевал у меня в доме.

— Нисколько не сомневаюсь, что, после того как ему от меня досталось, ему и впрямь был нужен сон. Мы крепко схватились в темноте. Я вывернул ему коленку и полоснул мечом по запястью. Исаак до сих пор хромает, а на руке у него рана.

— Вот сами же говорите, что дело было в темноте. Откуда вы знаете, что это был именно он?

— Доказательств предостаточно.

— Я так не считаю.

— А у вас вечно обо всем свое суждение, — вступил в бой викарий, ободренный присутствием Николаса. — Поэтому перестаньте буянить в доме Божьем и ступайте, куда шли.

— Я как раз шел к вам. Чтобы наставить вас на путь истинный.

— Позволю себе заметить, викарий имеет полное право сходить на спектакль, — сказал Николас.

— Я и не мечтаю, что вы разделите мою точку зрения, — ухмыльнулся Орр. — Вы — один из тех, кто погряз в грехе и скверне. Но кое у кого еще хватит отваги, чтобы встать на вашем пути.

— Так вот, оказывается, что Исаак делал ночью в Сильвемере!

— Исаак — человек верующий и добродетельный.

— Я тоже! — воскликнул Димент.

— Так зачем же вы отрекаетесь от своих добродетелей? Знаете, кто вы, сэр? Вы — Иуда!

— Такие речи не подобает вести в церкви, — сказал Николас, направляясь к дверям. — Быть может, мистер Орр, мы сможем продолжить наш спор на улице?

— Я не собираюсь с вами спорить, — прорычал Реджинальд и, пихнув Николаса плечом, быстрым шагом устремился к выходу. — Вы продали душу дьяволу, и я не желаю оставаться в вашем обществе ни на мгновение дольше.

И Реджинальд скрылся за дверью. Воцарилась благословенная тишина.

Викарий был явно обеспокоен визитом Орра. Прикрыв дверь, чтобы их не беспокоили, Энтони с усталым видом повернулся к суфлеру.

— Позвольте поблагодарить вас, мистер Брейсвелл, — произнес он. — Вы спасли меня от дальнейших нравоучений, хотя они далеко не единственная причина появления здесь этого человека.

— Зачем же он еще приходил? Неужели причаститься?

— Вряд ли, — усмехнулся Димент. — Скорее матушка Пигбоун прибежит на службу, чем Реджинальд Орр преклонит здесь колена. Нет, на самом деле он пришел просить меня представлять в суде Исаака Апчарда. Они оба меня презирают, но при этом не гнушаются обращаться за помощью — как вам это нравится?

— И что же вы ответили?

— Я, разумеется, отказался. — Викарий улыбнулся. — Но чем я могу помочь вам? Насколько я понимаю, вы пришли ко мне за советом.

— Вы правы, — кивнул Николас. — Сбежал наш новый ученик, Дэйви Страттон. Мы считаем, что он прячется где-то неподалеку.

— Святые угодники! Но сэр Майкл ни словом мне об этом не обмолвился.

— Мы пока не стали ему ничего говорить. Побег мальчика — наша беда и никоим образом не касается сэра Майкла. Прошу вас, ему ни слова.

— Как скажете, — беспокойно вздохнул Димент. — А что Джером Страттон?

— Он тоже ничего не знает.

— Но он же отец!

— Мальчик теперь принадлежит «Уэстфилдским комедиантам», теперь мы ему вместо родителей. И сейчас наша главная цель — побыстрее разыскать Дэйви, чтобы никто не догадался о его исчезновении.

Николас объяснил, почему считает, что мальчик находится неподалеку, и викарий, подумав, согласился с ним. Энтони был явно удивлен, что суфлер успел объехать столько мест.

— Может быть, я что-нибудь упустил? Сами понимаете, я не мог обыскивать каждую тропку, что попадалась мне на пути.

— Большую их часть вы все-таки изъездили, — задумчиво проговорил Димент. — Но вы не упомянули Оуквуд-хаус.

— Оуквуд-хаус?

— Это небольшая усадьба на другом конце леса. Ее совсем не видно из-за деревьев. Можно проехать всего в сотне ярдов и ничего не заметить.

— И кто там живет? — спросил Николас.

— Клемент Эндерби с женой. Добрые, честные христиане.

— Дэйви имеет к ним какое-нибудь отношение?

— Нет, и причин соваться к ним у него тоже немного. Эндерби — всего лишь один из многих, кому довелось рассориться с Джеромом Страттоном. Кстати, — викарий вспомнил о недавней трагедии в Сильвемере, — Роберт Патридж тоже был с мистером Страттоном на ножах. Не знаю почему, но они стали заклятыми врагами. Не могу сказать того же о мистере Эндерби, однако они не ладили с нашим общим знакомым из Холли-лодж. Дэйви было запрещено даже близко подходить к Оуквуд-хаусу.

— А что ему там было делать?

— Играть с детьми мистера Эндерби.

Николас прикусил губу.

— Как мне найти эту усадьбу?

— Ступайте за мной. Я покажу вам дорогу.

Выйдя за дверь, Димент с облегчением вздохнул, обнаружив, что Орр уже ушел. Спор с пуританином сильно расстроил викария. В ушах Энтони до сих пор звучал этот разгневанный голос. Димент подробно объяснил Николасу, как добраться до Оуквуд-хауса, и пожелал счастливого пути.

— Знаете, я еще вот о чем хотел спросить, — как бы между делом сказал Николас. — Вы хорошо знаете доктора Винча?

— Ничуть не хуже других прихожан. Викарий и лекарь должны действовать рука об руку. Порой, когда бессильна медицина, на помощь приходит молитва. Мы с доктором Винчем не раз встречались у постели больных.

— Он производит впечатление весьма сведущего человека.

— Доктор Винч — один из лучших лекарей во всем графстве.

— И все же, когда потребовалась помощь, он кинулся к матушке Пигбоун.

— Так поступают многие, — вздохнув, признал викарий. — Не стану спорить, у матушки Пигбоун определенно есть дар врачевания, только уж слишком от него попахивает колдовством. Впрочем, мою точку зрения разделяют далеко не все. Если даже всеми уважаемый доктор считает отвары этой женщины полезными, это лучшая рекомендация ей.

Они подошли к лошади Николаса.

— Прежде чем вы отправитесь в путь, — сказал викарий. — могу ли я в свою очередь спросить у вас совета?

— Разумеется.

— Я хотел поговорить о споре, который вы услышали в церкви. — Димент смущенно опустил взгляд. — Дело вот в чем. Реджинальд Орр наступил мне на больную мозоль. Сэр Майкл не просто пригласил меня на спектакль, он, в некотором роде, настоял на моем присутствии. Будучи капелланом сэра Майкла, я вряд ли могу ему отказать, и вместе с тем, будучи викарием церкви Святого Христофора, мне довольно сложно принять подобное приглашение. Да и прихожане отнесутся к моему поступку с недопониманием.

— Так зачем же им говорить, что вы были на спектакле?

— Но некоторые из них будут на представлении.

— Так вот вы сами и выразите им свое удивление и недопонимание, — подмигнул Николас. — Как они могут осуждать вас за то, что совершают сами? Когда нам вас ждать?

— В этом-то и беда, — вздохнул Димент. — В воскресенье.

— Ага. Теперь я понимаю, что вас смущает.

— Как поступают труппы в Лондоне? Что они делают в день, уготованный нам Господом для отдыха?

— По-разному. «Уэстфилдские комедианты» по воскресеньям обычно не выступают — мы вынуждены подчинятся городским законам, — но наши соперники в Шордиче и Бэнксайде нередко дают представления и в воскресные дни. Они говорят, что, раз людям нельзя работать, значит, их надо развлекать.

— Но развлекая их, вы трудитесь сами, мистер Брейсвелл.

— Никто из актеров не стал бы это отрицать, — вздохнул суфлер.

— Так что же мне делать? — Димент почти заламывал руки. — Остаться в церкви, рискуя оскорбить сэра Майкла, или пойти на спектакль, рискуя навлечь на себя осуждение паствы?

— Почему бы нам не оказать друг другу услугу? — улыбнулся Николас.

— Какую же?

— Что бы там ни говорил мистер Орр, но мы, актеры, отнюдь не безродные язычники. Мы с мистером Фаэторном и всей труппой придем к вам на заутреню. Мы же как-никак христиане. А потом, — Николас отвязал лошадь, — вы нам отплатите той же монетой.

— В ваших словах есть своя логика, — задумчиво произнес преподобный Димент. — Однако боюсь, что эта логика будет непонятна Реджинальду Орру.

— А разве его звали в Сильвемер?

— Вы правы, мистер Брейсвелл, — расплылся в улыбке викарий. — К тому же у меня есть законное основание наведаться в усадьбу — мне нужно отслужить в часовне. Кто посмеет меня упрекнуть, если я задержусь, чтобы ненадолго заглянуть в Главный зал?

Поблагодарив викария, Николас вскочил на коня и пустил его быстрой рысью. Суфлер скакал по тропинке, которая вела к лесу. Взгляд Брейсвелла был устремлен вперед, поэтому он не заметил высокого человека, который вышел из-за дерева, после того как он проехал мимо.

Реджинальда Орра колотило от злобы.

Эгидиус Пай появился в Сильвемере столь неожиданно, что Фаэторн уставился на него, как на призрак. Памятуя о том, сколько бед и несчастий навлекла его пьеса, Фаэторн перво-наперво хотел убежать и скрыться подальше от ее автора, однако Эгидиус Пай выглядел столь кротким и виноватым, что Лоуренс взял себя в руки. Эдмунд Худ представил адвоката труппе и предложил актерам доказать автору, что они достойны его творения. Комедианты сосредоточились и, вопреки тому что репетиция все утро шла из рук вон плохо, сотворили маленькое чудо. Они не только с блеском отыграли одну из самых сложных сцен, но и сохранили набранный темп до самого конца третьего действия. Барнаби Джилл, мрачно наблюдавший за репетицией через окно, был настолько потрясен, что наконец сдался и присоединился к остальным, завершив сцену танцем, из-за которого и вышел спор.

Пай пришел в дикий восторг и хлопал, пока не отбил ладоши. Когда труппа направилась на кухню обедать, в ушах актеров все еще стояли восхищенные комплименты сочинителя. В Главном зале наедине с адвокатом остались Фаэторн и Худ.

— Изумительно! — восклицал Пай. — Просто изумительно! Я наслаждался каждым мгновением. Поверить не могу, что вы столько успели. У вас же совсем не было времени! Что же до самой пьесы, — продолжил он, поворачиваясь к Худу, — должен признать — вы сущий маг и чародей. Вас следует упомянуть как моего соавтора.

— Не стоит, сэр, — покачал головой Худ, стараясь встать так, чтобы до него не доходило зловонное дыхание Пая. — Вся слава должна достаться вам, ведь пьесу написали вы. И, как видите, труппа от нее в полном восторге.

— Игра актеров просто безупречна!

— А как вам я в роли лорда Мэлэди? — Фаэторн набивался на похвалу.

— Ваша игра стала для меня сущим откровением! Вам удалось передать весь юмор и пафос этой роли. Вы были неподражаемы, мистер Фаэторн!

— Которая из сцен вам понравилась больше всего?

— О, все они были одинаково великолепны! Именно так я и представлял себе лорда Мэлэди.

Довольная улыбка тут же исчезла с лица Фаэторна.

— Об этом, мистер Пай, я и хочу с вами поговорить. Когда я согласился играть лорда Мэлэди, я не предполагал, что он начнет преследовать меня с такой настойчивостью.

— Я вас не понимаю, сэр…

— Позвольте мне объяснить, — вмешался Худ, учуяв в голосе друга нотки раздражения. — Видите ли какое дело, мистер Пай. В пьесе злой сэр Родерик устраивает так, чтобы на лорда Мэлэди навели порчу, и сначала у того начинается лихорадка, потом с ним делаются судороги, затем он теряет голос. И все это произошло с Лоуренсом.

— Не может быть! — ахнул потрясенный Пай.

— Может, — уныло кивнул Фаэторн. — Я считаю, что пьеса проклята.

— Лоуренс страшно мучился, — добавил Худ.

— Это еще не все. Эдмунд, расскажи мистеру Паю об адвокате.

И Худ поведал о смерти Роберта Патриджа — скорбном событии, прервавшем постановку «Ненасытного герцога». Честно рассказав о заверениях доктора Винча о том, что смерть наступила от естественных причин, Эдмунд добавил, что нельзя исключать и того, что несчастного отравили.

Услышанное, казалось, одновременно потрясло и отрезвило Пая. Адвокат мгновенно замкнулся в себе, словно улитка, спрятавшаяся в домик. Фаэторн не отступал:

— Что происходит, мистер Пай?

— Не знаю, — выдавил из себя адвокат.

— Я же вижу, вы что-то знаете.

— Может, знаю, а может, и нет.

— Перестаньте разговаривать со мной как адвокат!

— Но я и есть адвокат, мистер Фаэторн.

— Возможно, произошедшему есть какое-то объяснение, — мягко начал Худ, стараясь сгладить резкий тон друга и вызнать правду. — Мистер Пай, почему вы написали заклинания именно так, как в пьесе, а не иначе?

— Честно говоря, их сочинил не я, — наконец признался Пай.

— А кто же? — спросил Фаэторн.

— Ведьма.

— Значит, я и вправду попал под действие темных чар, — застонал Лоуренс, хватаясь за голову.

— Но, мистер Фаэторн, ведь это произошло совершенно случайно, — залепетал Пай. — К тому же заклятия были наложены ненадолго, и вы быстро поправились…

— Это не оправдание. Сначала меня трясло от лихорадки, потом я грохнулся посреди церкви, но все это ничто по сравнению с унижением, которое я пережил, когда Барнаби Джилл спер мою заключительную реплику в «Двойной подмене». Чума на ваше колдовство! — прорычал он. — Вы лишили меня голоса!

— Который, однако, вскоре к тебе вернулся. — Худ пытался успокоить друга.

— Не напомнишь, как это произошло?

— Ты выпил снадобье матушки Пигбоун.

— Кто такая матушка Пигбоун? — навострил уши Пай.

— Еще одна ведьма, — прорычал Фаэторн. — Какой толк от пьесы, если я под занавес превращусь в калеку? Я думал, ученик дьявола — Дэйви Страттон, но теперь вижу, что имя ему — Эгидиус Пай.

— Все еще можно исправить, — пискнул Пай.

— Да уж постарайтесь, сэр. Я как-то не горю желанием лишиться зрения.

— Тогда мы перепишем заклинание, которое наводит на вас слепоту.

— А как насчет остальных заклятий? — поинтересовался Худ.

— То же самое. Переделаем их, и они утратят свою силу. Понимаете, — признался Пай, — когда я сел за пьесу, я думал, что волшебства не бывает и колдуны — это просто шарлатаны, которые морочат головы простакам. А потом я встретил женщину, утверждавшую, что она умеет плести заклинания, и я засомневался в своей правоте. Было в ней что-то такое, что лишило меня уверенности. Именно ее я представил в пьесе Черной Джоан, слегка приукрасив. — на самом деле ее нрав куда неприятнее.

— И она научила вас наводить порчу?

— Да, мистер Худ, и немало с меня за это содрала.

— Нельзя сказать, что вы выкинули деньги на ветер. Ее заклятия обладают страшной силой.

— Если в ваших несчастьях виновата пьеса, — сказал Пай, — позвольте принести вам мои самые искренние извинения. Я немедленно внесу правку и лишу заклинания силы. Беды лорда Мэлэди вас больше не затронут. Дайте мне пьесу, и я переделаю ее так, что вам будет нечего опасаться.

— Роберту Патриджу это уже не поможет, — вздохнул Лоуренс.

— На самом деле, — осторожно заметил Худ, — мы не уверены, что между смертью Патриджа и «Ведьмой из Колчестера» существует какая-то связь. Возможно, то, что покойный был адвокатом, — лишь совпадение.

— А то, что он был отравлен точно так же, как и в пьесе, — тоже совпадение?

— Вы уверены, что его отравили? — спросил Пай.

— Ник Брейсвелл уверен, а ему в жизни довелось повидать многое. — Лоуренс нахмурился. — Сэр, мы считали, что вы написали комедию, а получилась мрачная трагедия.

— Не меня надо в этом упрекать, сэр, всему виной ведьма. Но ее колдовство не всесильно, — храбрился Пай. — и чары никак не могли привести к смерти зрителя. Если, как вы утверждаете, этого джентльмена и вправду отравили, тогда не пеняйте на пьесу, а ищите убийцу.

— Но кому была нужна его смерть? — всплеснул руками Фаэторн.

— Тому, кто ставит нам палки в колеса, — ответил Худ.

— Да ты знаешь, сколько таких?

— Таких много, однако, мне кажется, я знаю имя злодея. Он не остановится ни перед чем. Он может напасть из засады, поджечь ночью конюшню. И мистер Пай не имеет к этому никакого отношения. Реджинальд Орр пойдет на что угодно, лишь бы помешать нам.

— На что угодно? — Фаэторн тихо ахнул, пораженный ужасной догадкой. — Говоришь, на что угодно? Не хочешь ли ты сказать, что он может попытаться убить нашего суфлера?

Оуквуд-хаус отделяло от Сильвемера более пяти миль. Когда Николас наконец отыскал усадьбу, он понял, как смог ее проглядеть, когда проезжал здесь в предыдущий раз. Поместье, располагавшееся на самом краю леса, пряталось в лощине, которую со всех сторон окружали дубы. Оуквуд-хаус представлял собой несколько разбросанных по лощине домов, старых, но опрятных. На некоторых крышах солому сменили на черепицу, а деревянные стены отделали камнем. Николасу стало ясно, что Клемент Эндерби — человек основательный и дом свой любит. Усадьба всем своим видом излучала тепло и уют.

Спешившись, Николас первым делом оглянулся назад. Всю дорогу его не покидало ощущение, что за ним кто-то едет. Так никого и не увидев, Николас пожал плечами, подошел к двери и позвонил в колокольчик. Открывшему ему слуге он объяснил, что желает видеть хозяина дома. Гостя отвели в небольшую залу, где в камине ярко полыхал огонь. Когда появился Клемент Эндерби, Николас разглядывал развешанные по стенам портреты.

Эндерби оказался широкоплечим мужчиной лет сорока. Николас, выросший в семье торговца, по одежде и манерам сразу же определил, что перед ним купец. Эндерби насторожился, увидев перебинтованную голову Николаса и ссадины на его лице. Суфлер представился и изложил причину своего визита.

— Господи помилуй! — воскликнул Эндерби. — Так вы говорите, юный Дэйви сбежал?

— Именно. Поэтому я хотел узнать, не укрывается ли он у вас.

— Но с чего ему у нас прятаться?

— Насколько я понимаю, мистер Эндерби, он дружил с вашими детьми?

— Это действительно так, — нехотя согласился Клемент. — Но это было давно, еще в ту пору, когда мы с его отцом поддерживали отношения. Некогда Джером Страттон был моим другом, хотя мы и были конкурентами. И вдруг однажды он заявил, что запрещает своему сыну приходить в мой дом и не желает больше видеть моих детей у себя в Холли-лодж.

— Он объяснил вам причину?

— Пытался. Но по мне, он нес вздор.

— Мог ли Дэйви ослушаться и явиться к вам из желания досадить отцу?

— Мог, — не стал отрицать Эндерби, — но дело не в этом. Парнишка потратил бы время напрасно: сейчас и друзей-то его здесь нет. Моя жена поехала с детьми к дядюшке с тетушкой в Челмсфорд. Они вернутся к завтрашнему дню. Видите ли, нас пригласили в Сильвемер на «Генриха Пятого». Не каждый день к нам приезжает знаменитая труппа из Лондона. Сэр Майкл позвал всех друзей.

— Его гостеприимство воистину не знает границ.

— Очень жаль, что оно пришлось не по вкусу Дэйви Страттону. Но больше всего меня удивляет то, что он оказался у вас в учениках. Я полагал, он пойдет по стопам отца и станет купцом. Мои так и поступят, — твердо сказал Эндерби. — Я уж об этом позаботился… Интересно, как нас в Сильвемере встретит Джером Страттон — его-то уж наверняка пригласили?

— Очень надеюсь, что к этому времени нам удастся отыскать Дэйви.

— Скажите, что-нибудь предвещало его побег?

— Да, кое-что было, — признался Николас. — Уж очень он был неуживчивым. Шалил, склочничал с другими учениками.

— Очень на него непохоже, — покачал головой Клемент. — У нас Дэйви всегда вел себя прекрасно. Бедный мальчик! Тяжко же ему пришлось, если он сбежал.

— Мы все очень расстроены.

— А что говорит его отец?

— Он пока ни о чем не знает, — ответил Николас. — И если нам удастся отыскать Дэйви, ему и знать необязательно. Одно можно сказать с уверенностью: в Холли-лодж его нет. Не думаю, что мистер Страттон пришел бы в восторг, обнаружив там сына.

— Вы правы. Порой Джером был с мальчиком очень суров.

— Я думаю. Не смею вас больше беспокоить, сэр. Раз Дэйви здесь нет, придется искать дальше.

— Как у вас дела в Сильвемере?

— Не на что жаловаться, мистер Эндерби. Сэр Майкл опекает нас словно старых друзей.

— Вам надо благодарить Ромболла Тейларда, — заметил Эндерби. — Великолепный работник. Просто великолепный. Все хозяйство на нем. Понимаю, человек Ромболл не слишком симпатичный, зато умеет держать слуг в узде. Каждый, кому довелось работать в Сильвемере, во всем превосходит обычных слуг. Возьмем, скажем, Кейт — великолепный пример.

— Кейт?

— Ну да, Кэтрин Гоуэн, моя служанка. Чудесная девушка. Некоторое время она проработала в Сильвемере, потом переехала в Линкольн. А когда вернулась, я не задумываясь предложил ей место у себя в усадьбе и ни разу об этом не пожалел. Сильвемер словно печать на людях оставляет… Ну, удачных вам поисков. Надеюсь завтра увидеть Дэйви на сцене, — подытожил Клемент, открывая перед гостем дверь. — Чего нам ждать от «Генриха Пятого»?

— Захватывающего сюжета и отчаянных схваток.

— Вот столкнусь с Джеромом Страттоном — будет вам отчаянная схватка, — хохотнул Эндерби.

— Неужели он всегда был таким грубым?

— Как жена его умерла, характер совсем испортился. После этого Страттон совершенно переменился.

Попрощавшись с хозяином усадьбы, Николас направился к лошади. Хотя ему не удалось найти Дэйви, он узнал о мальчике кое-что новое и теперь несколько лучше понимал причины его странного поведения. Вновь и вновь перебирая полученные от Клемента сведения, Брейсвелл пустил лошадь шагом мимо деревьев и аккуратных газончиков, украшенных квадратными клумбами. Все его мысли были о мальчике. Где же он провел холодную ночь?

Стоило Николасу добраться до леса, как снова у него возникло ощущение, что за ним следят. При этом никаких подозрительных звуков он не слышал. Неужели у него разыгралось воображение? Есть только один способ это проверить.

Высмотрев на пути развесистый куст, который скроет его от соглядатая, суфлер резко дернул поводья и направил лошадь в укрытие, где и затаился. Бесполезно. Тишину нарушало лишь редкое щебетание птиц. Николас снова выбрался на извилистую тропинку и пустил лошадь галопом.

Когда на суфлера напали, он находился в самом сердце леса. Враг застал Николаса врасплох. Проехав поворот и завидев впереди ручей, Николас натянул поводья и пустил лошадь медленнее. И в этот момент всего в нескольких ярдах от него раздался громкий хлопок. Перепуганный конь попятился и, оступившись, резко качнулся. Николас вылетел из седла и плюхнулся в воду. Вскочив, он тотчас выхватил кинжал, действуя скорее по привычке, нежели осознанно. Однако никого не было видно. Из-за деревьев послышался быстро удаляющийся стук копыт.

Добравшись до своей лошади, Николас крепко привязал ее к дереву и отправился на разведку. Стреляли явно из мушкета. Его даже не ранили, стало быть, пуля должна была где-то остаться. Прикинув направление, суфлер приступил к поискам, медленно двигаясь от места, где стоял нападавший. Он раздвигал кусты, пристально осматривал деревья, шарил по земле. Труд был утомительным, однако терпение Брейсвелла наконец было вознаграждено. Мушкетная пуля пролетела в опасной близости от его головы и застряла в дупле поросшего мхом тиса. Николас принялся выковыривать ее кинжалом, и вскоре она лежала у него на ладони.

Матушка Пигбоун наполнила корыто и с умилением смотрела на Вельзевула, который, радостно похрюкивая, принялся за еду. Наклонившись, она погладила его по спине и почесала за ухом. Неожиданно боров вскинул голову и оскалился.

— Что, Вельзевул, кто-то едет? — спросила она, прислушавшись. — Старею я, старею. Не тот стал у меня слух. Куда мне до тебя.

Но вскоре и она различила перестук копыт. Боров оставался настороже, пока всадник не остановился, после чего успокоился и вернулся к трапезе. Матушка Пигбоун расплылась в улыбке.

— Что, на этот раз к нам пожаловал друг? — спросила она. — Очень хорошо. Значит, не придется снова тебя беспокоить.

Повернувшись, она увидела знакомую кривоногую фигуру и бледное обеспокоенное лицо. Мужчина в знак приветствия приподнял шляпу:

— Доброго вам дня, матушка Пигбоун.

— И вам того же, сэр. Чем могу помочь на этот раз, доктор Винч?

Когда актеры снова взялись за дело, репетиция шла как по маслу, словно Эгидиус Пай своим появлением снял с плеч комедиантов тяжкую ношу. Однако вскоре труппа опять пала духом: Николас Брейсвелл вернулся один, так и не отыскав сбежавшего ученика. Лоуренс Фаэторн был рад, что видит суфлера целым и невредимым. Объявив перерыв, он отвел Николаса в сторону, желая вызнать у него все подробности. К ним присоединился Оуэн Илайес.

— Что, совсем ничего? — спросил Фаэторн.

— Ничего, — покачал головой Николас. — Днем заеду подальше. Кстати, Оуэн, буду признателен, если составишь мне компанию.

— С удовольствием, — отозвался валлиец.

— Нет-нет, погоди, — вмешался Фаэторн. — Оуэн нам самим нужен. Зачем он тебе, Ник?

— Мне пока жить не надоело.

И Николас рассказал, как его пытались застрелить в лесу. Друзья пришли в ярость. Илайес хотел тут же отправиться на поиски несостоявшегося убийцы, но его остановил Фаэторн.

— Лучше вам обоим остаться здесь, — решил он.

— Ты что, не понимаешь? — с жаром воскликнул Оуэн. — Кто-то хотел убить Ника! Надо отыскать мерзавца и вздернуть на первом же дереве!

— Но мы даже не знаем, кто он.

— Лично мне ясно, кто это сделал. Реджинальд Орр, кто же еще?

— Ты уверен, Оуэн?

— Я вот — нет, — сказал Фаэторн. — И поэтому хочу, чтобы вы оба остались в Сильвемере. Здесь безопаснее.

— Безопасней? Вспомни о Роберте Патридже, — возразил Николас. — Ведь его убили в этих стенах. И мы не можем махнуть рукой на Дэйви — надо искать его дальше.

— Не его, а этого рехнувшегося пуританина. — Илайес потряс кулаками. — Господи, Ник, он же пытался прострелить тебе голову!

Николас успокаивающе поднял руку:

— По дороге сюда я все хорошо обдумал. Реджинальд Орр действительно наш недруг, он поклялся изгнать нас из Эссекса. Мы столкнулись с ним в церкви, у нас была перепалка.

— Ну вот же, Ник, вот! Какие тебе еще нужны доказательства?! — воскликнул Илайес. — Он разозлился и…

— Ты прав, он был ярости, но это не значит, что Реджинальд убийца. Нельзя забывать, что мистер Орр — истый христианин.

— Знаешь, его вера не помешала ему устроить на нас засаду, — заметил Фаэторн. — И как насчет попытки поджечь конюшни? Ты же поймал дружка Орра на месте преступления. И теперь благодаря тебе Исаак Апчард гниет за решеткой.

— Точно, Лоуренс, — кивнул Илайес. — И он явно тоскует там без Реджинальда.

— Дайте я вам все объясню, — терпеливо начал Николас. — Засада и поджог конюшен — это попытки нас напугать. Напугать — но не убить. Поглядите на меня, — молвил он, показывая на свою перевязанную голову. — Когда меня оглушили и я упал на землю, они вполне могли меня убить. Но они не сделали этого.

— Они слишком торопились, Ник, — махнул рукой Фаэторн. — Вдобавок с тех пор у Реджинальда Oppa появилось еще несколько причин желать твоей смерти: ты не только поймал его дружка, Исаака Апчарда, ты еще и главный свидетель обвинения. А теперь подумай: если ты не дашь показаний в суде, много ли шансов, что Апчарда признают виновным?

— Кто бы ни стрелял из мушкета, он явно хотел тебя убить, — заявил Илайес, — и мы должны поймать негодяя, прежде чем он повторит попытку.

— А как же Дэйви? — не отступал Николас.

— Лучше ученик в бегах, чем суфлер на похоронных дрогах, — усмехнулся Фаэторн.

Они спорили еще долго, но наконец Николасу удалось переубедить друзей. Порешили, что на поиски отправятся Брейсвелл и Илайес. Однако, прежде чем тронуться в путь, Николас хотел кое с кем перемолвиться словечком.

— Седлай лошадей, Оуэн, — сказал он, — я скоро приду.

— Ты куда?

— Задать пару вопросов о мушкетной пуле.

Майкл стоял на вершине башни и протирал тряпочкой объектив телескопа. Порывистый ветер трепал его волосы. Властитель Сильвемера был так поглощен работой, что не заметил, как к нему поднялись двое. Ромболл Тейлард кашлянул, чтобы привлечь внимание хозяина. Сэр Майкл поднял глаза и, увидев Николаса, расплылся в улыбке.

— Пришли посмотреть в телескоп? — поинтересовался он, с нежностью погладив трубу.

— Нет, сэр Майкл. Я хотел спросить вашего совета.

— В таком случае я советую вам приходить ночью, когда на небе звезды. Я научу вас толковать их пророчества.

Николас искоса посмотрел на Тейларда, который с многозначительным видом переминался с ноги на ногу. Брейсвеллу не хотелось начинать разговор в присутствии управляющего.

— Я бы хотел побеседовать с вами наедине, сэр Майкл, — отчетливо произнес он.

— Можете спокойно говорить в присутствии Ромболла. У меня от него нет секретов.

— Мне очень жаль, но я настаиваю. — Николас решил стоять на своем.

— Что ж, не буду вам мешать. — Тейлард сделал шаг назад. — У меня много работы. Из-за приезда «Уэстфилдских комедиантов» хлопот прибавилось. Прошу меня простить.

Когда за управляющим закрылась дверь, Николас наконец заговорил:

— Сэр Майкл, я бы попросил сохранить наш разговор в тайне.

— Конечно же, друг мой, конечно.

— Я бы хотел обсудить с вами два вопроса, причем оба — не из приятных.

— Вы о несчастье, случившемся во время «Ненасытного герцога»? Я понимаю, концовка была безнадежно испорчена. Но откуда же нам было знать, что именно в этот момент у Роберта Патриджа случится сердечный приступ?

— Сэр Майкл, я не уверен, что он умер от разрыва сердца. Это и есть первый вопрос, который мне бы хотелось с вами обсудить. Быть может, вы помните, как сказали, что вначале вам показалось, что несчастный умер не своей смертью. Вы говорили об отравлении.

— Я поспешил. Доктор Винч объяснил, что я неправ.

— Быть может, он тоже поторопился?

— Что вы хотите этим сказать?

— Видите ли, сэр Майкл, случившееся вызвало у нас живейший интерес. Сами понимаете, у нас на спектаклях люди умирают не каждый день. Мы с мистером Фаэторном решили навестить покойного. Не сочтите за дерзость, но мы забрались к вам в часовню. Без вашего разрешения.

И Николас объяснил, что не раз видел жертв отравления в своей жизни, что и позволяет ему поставить под сомнение справедливость выводов, к которым пришел лекарь.

— Но доктор Винч — опытный врач, — прошептал потрясенный сэр Майкл.

— Каждый может совершить ошибку. Я всего лишь прошу, чтобы вы со мной осмотрели тело.

— Но, друг мой, это невозможно, — вздохнул сэр Майкл. — Тело Роберта Патриджа убрали сегодня утром. Он жил в приходе Святой Маргариты. Тамошняя церковь побольше нашей, в ней есть своя мертвецкая — туда его и перенесли. За этим проследил сам доктор Винч. Он весьма серьезно подходит к своим обязанностям, мистер Брейсвелл.

Николас не был уверен, что в сферу обязанностей доктора входит перенос тела из одной мертвецкой в другую, но предпочел промолчать. Было совершенно ясно, что вера сэра Майкла в доктора Винча непоколебима.

— О чем еще вы желали со мной поговорить? — спросил сэр Майкл.

— Вот об этом. — Николас разжал кулак и показал лежавшую на ладони мушкетную пулю. — Ее выпустили в меня сегодня.

— Кто?!

— Самому хотелось бы узнать.

— Где в вас стреляли?

— В чаще, в нескольких милях отсюда.

— Вы позволите взглянуть?

— Конечно. — Николас протянул пулю Гринлифу. — Думаю, в этой части графства мушкеты есть не у многих. Несколько имеется у вас в арсенале. К тому же, полагаю, вы хорошо разбираетесь в огнестрельном оружии.

— Я от него без ума.

— Знаете, я учился стрелять, когда ходил по морям, так что я знаю, насколько оно ненадежно. Порой сложно попасть в цель, даже когда стреляешь с близкого расстояния.

— Возможно, сэр, именно это вас и спасло, — задумчиво произнес сэр Майкл, поднося пулю поближе к глазам. — Она могла убить вас наповал. — Он пристально посмотрел на Николаса: — А что вы делали в лесу?

— Возвращался из Оуквуд-хауса.

— Навещали Клемента Эндерби?

— Да. — Николас решил не вдаваться в детали. — Дэйви Страттон пошел туда сегодня утром проведать детей мистера Эндерби, с которыми он давно водит дружбу. Дэйви все не было, и я отправился за ним, а пока ездил, мальчонка вернулся другой дорогой. Так что я только зря время потратил.

— И чуть не погибли. Как поживает Клемент Эндерби?

— Он в прекрасном расположении духа и с нетерпением ждет завтрашнего дня — ведь завтра мы ставим «Генриха Пятого». Он просто счастлив, что вы пригласили его на спектакль. Кстати, он очень хорошо отзывался об одной девушке, которая некогда была у вас в услужении — Кейт, кажется.

— Ах да. — кивнул сэр Майкл. — Кэтрин Гоуэн. Было так жаль с ней расставаться. Особенно печалилась моя жена. Однако нам пришлось с ней распрощаться: девушка навлекла на себя недовольство Ромболла. В чем там было дело — мне неизвестно, я никогда не вмешиваюсь в его отношения с прислугой. — Он вернул пулю Николасу. — Мистер Брейсвелл, мои глаза уже не те, что прежде. Посмотрите сами. Вы видите на пули насечки? Три точки в форме треугольника.

— Кажется, одну вижу… — Николас впился взглядом в металлический шарик. — А вот и вторая. Если была и третья, то ее сбило, когда пуля попала в дерево. — Он послюнил палец и потер. — Да, точно. Вот теперь ясно вижу две точки.

— Как я и полагал.

— Вы знаете, из какого мушкета стреляли?

— Знаю. Прекрасно знаю. — Сэр Майкл в волнении принялся пощипывать бороду. — Пуля была отлита в моей кузне. Когда свинец начинает остывать, мы ставим на пули клейма. Три точки. — Он глубоко вздохнул. — С прискорбием должен признать, что вас едва не убили из моего мушкета.

— У кого есть доступ к оружию?

— Только у меня. Как вы сами могли убедиться, оружие я держу под замком.

— Значит, кто-то пробрался в ваш арсенал.

Сэр Майкл вдруг побледнел.

— Вспомнил: один из мушкетов я одолжил своему другу. Он жаловался на кроликов, говорит — расплодились, совсем житья не стало…

— И как же зовут вашего друга, сэр Майкл?

— Я и сказать боюсь.

— Ну же? — не отступал Николас.

— Джером Страттон.

Глава 12

Николас Брейсвелл направлялся в Холли-лодж, намереваясь обсудить последние события с Джеромом Страттоном. Недоверие к купцу, возникшее у суфлера довольно давно, все росло, однако скакавший рядом с ним Оуэн Илайес продолжал сомневаться.

— Я все-таки думаю, что здесь как-то замешан Реджинальд Орр, — заявил он.

— Нет, Оуэн, я не могу в это поверить.

— А в то, что он на тебя кинулся с дубиной ночью, — можешь?

— Запросто.

— Так какая разница между мушкетом и дубиной?!

— Большая.

— И тем и другим можно убить.

— Ну, это смотря у кого в руках оружие. Если дубиной меня ударил мистер Орр, то он это сделал, скорее, чтобы помочь высвободиться Исааку Апчарду. Уверен, в меня стрелял не он. Иначе где он, по-твоему, достал мушкет?

— Мушкеты, знаешь ли, водятся в Эссексе не только у сэра Майкла.

— А как же клеймо на пуле? — не отступал Николас. — Он мне их показал, когда отвел в арсенал. На каждой пуле три точки в форме треугольника.

— Да плевать я хотел на эти точки, — проворчал Илайес. — Слушай, а что, если они с Джеромом Страттоном подельщики?

— И думать забудь! Они друг друга на дух не переносят. Что Орр может думать о человеке, который зарабатывает себе на жизнь так, как мистер Страттон? А чтобы Джером водил дружбу с пуританином — такое я даже представить себе не могу. Нет, — Николас решительно покачал головой, — они живут в совершенно разных мирах.

— Миры, может, и разные, зато правила в них одни. Сметай прочь все, что встает у тебя на пути.

— Именно так и пытался поступить с нами мистер Орр, — признал Николас.

— Ну и как же этого добиться? Убить суфлера! — воскликнул Илайес. — Без суфлера «Уэстфилдские комедианты» — что слепец без поводыря. После того как ты изловил Исаака Апчарда, ты был обречен, Ник. Орр жаждет твоей крови. Неужели ты не понимаешь, что засада, поджог конюшен и выстрел в лесу — звенья одной цепи?

— Ты забыл о гибели Роберта Патриджа. Ты считаешь, что Реджинальд Орр замешан и в этом?

— Ну конечно! Он пойдет на что угодно, лишь бы сорвать спектакль. Я уверен, что адвоката отравили специально так, чтобы он умер во время спектакля. Нам еще повезло, что это произошло в самом конце, а не в середине. Во всем виноват Орр, — подытожил Илайес. — Ставлю на это все мое состояние.

— У тебя нет никакого состояния, Оуэн.

— Ах да, я совсем забыл, — захохотал валлиец.

— А еще ты забыл объяснить, как Орр подсыпал Патриджу яд, — заметил Николас. — Его ведь и близко к Сильвемеру не подпускают. Как ему удалось проникнуть в усадьбу и почему он выбрал именно безобидного адвоката?

— Должно быть, у него в доме имеются друзья.

— Сильно сомневаюсь, что во всем графстве у него отыщутся друзья, кроме Исаака Апчарда…

Однако валлиец оставался непоколебим в своей убежденности, что во всех бедах виноват проклятый пуританин. Друзья решили прекратить бессмысленный спор и дальше скакали молча. Вскоре показалась усадьба Холли-лодж. Когда они подъехали поближе, Николас сказал:

— Ни слова о том, что Дэйви сбежал.

Джером Страттон был явно не рад их появлению. У него уже сидел один гость, поэтому он не мог уделить пришедшим много времени. Выйдя в гостиную, купец оставил дверь в кабинет слегка приоткрытой.

— Что вы здесь делаете? — отрывисто спросил он. — Надеюсь, вы не хотите мне сообщить, что Дэйви снова сбежал?

— Нет, мистер Страттон, — покачал головой Николас, — не хотим.

— В любом случае теперь за Дэйви отвечаете вы. Слава богу, мне удалось от него избавиться. Ну, — Страттон широко расставил ноги, — зачем вы снова пожаловали ко мне?

— Мы хотели бы поговорить о мушкете, который вы взяли у сэра Майкла Гринлифа.

— Вы приехал вдвоем только ради того, чтобы попросить вернуть мушкет? — Страттон даже рот раскрыл. — Ну и дела! Если сэру Майклу так сильно хотелось получить его назад, почему он не послал кого-нибудь из слуг?

— Потому что этот мушкет — особенный, сэр, — торжественно объявил Илайес. — Из него стреляли в Николаса.

— Может, это правда, а может, и нет, — заговорил Николас. — Так или иначе сегодня в меня стреляли. Убийца промахнулся, но мне удалось найти пулю. И сэр Майкл сказал, что она из его арсенала.

— Ну и что? — спросил Страттон. — Неужели вы хотите сказать, что это я стрелял?

— Насколько я знаю, вы брали у сэра Гринлифа мушкет, чтобы пострелять кроликов.

— Может, вы по ошибке приняли Ника за одного из них? — с сарказмом в голосе поинтересовался Илайес.

Страттон вспыхнул:

— Что за нелепицу вы городите! Явились сюда без приглашения, осыпаете меня обвинениями — возмутительно!

— Вы не могли бы показать нам мушкет? — тихо произнес Николас.

— Зачем?

— Посмотреть, стреляли из него или нет.

— Это дело касается только сэра Майкла и меня.

— Увы, теперь и меня тоже. Покажите оружие.

— Ну, если вы настаиваете, — мрачно произнес Страттон, понимая, что иначе ему не выпроводить непрошеных гостей. Он кликнул слугу и приказал подать мушкет. — Из него не стреляли вот уже несколько недель. Он совсем забился — вдруг еще взорвется в руках. Можете отвезти его сэру Майклу и передать, что я ему очень признателен.

— Скажите, сэр, у вас в доме еще есть огнестрельное оружие? — спросил Николас.

— А как вы думаете, стал бы я брать мушкет, если бы оно у меня было?

— А пули все на месте?

— Вы заблуждаетесь, если полагаете, что мне больше нечего делать, кроме как пули пересчитывать! — взорвался Страттон. — Если в вас действительно кто-то стрелял, так это был не я, хотя я уже начинаю испытывать к этому человеку определенную симпатию.

— Мистер Страттон, — примирительно сказал Николас, — мы не собирались вас ни в чем обвинять. Мы просто хотели кое-что выяснить.

— Вот и выясняйте, — отрезал купец, принимая из рук слуги мушкет. — Извольте взглянуть. Из него не больно-то постреляешь.

Николас взял в руки оружие. Ему хватило одного-единственного взгляда, чтобы убедиться, что мушкет сломан. Сначала он подумал, что Страттон испортил его нарочно, после того как выстрелил, но тут же отмел это предположение. Джером имел основания злиться на Николаса, однако весомых поводов для убийства у него не было. Теперь, когда его сын был членом «Уэстфилдских комедиантов», Страттон скорее был заинтересован опекать и охранять труппу, чем палить в ее членов.

Николас передал мушкет Илайесу и краешком глаза заметил, как дверь в кабинет слегка приоткрылась.

— Где именно на вас напали? — спросил Страттон.

— В лесу по дороге из Оуквуд-хауса.

— Оуквуд-хаус? Что вы там делали?

— Да так, ездил по личным делам. Хотя мы Клементом Эндерби в разговоре помянули и вас.

— Не сомневаюсь, — желчно произнес Страттон. — Клемент Эндерби не упустит возможности опорочить мое имя. Не ждите от меня доброго слова об Оуквуд-хаусе, сэр. Впрочем, там вы тоже не услышите ничего хорошего о Холли-лодж.

— Но, насколько я понимаю, так было далеко не всегда, — закинул удочку Николас. — По словам мистера Эндерби, вы некогда были друзьями.

— Вы зачем в Эссекс приехали? Спектакли ставить или местные сплетни слушать? Не суйте нос не в свое дело, вот и все!

— Увы, не все, — покачал головой Илайес. — Если бы не сплетни, мы бы и дальше думали, что вы с Робертом Патриджем друзья — не разлей вода. А оказывается, вы были на ножах. Это правда?..

— Оуэн пытается сказать, — перебил Николас, пытаясь взглядом заставить друга замолчать, — одну важную вещь. Открылись новые факты. Весьма вероятно, что мистер Патридж умер вовсе не от разрыва сердца.

— Но доктор Винч пришел именно к этому заключению, — пожал плечами Страттон.

— Есть основания думать иначе. Его отравили.

— Отравили?! Что за вздор! Кому его убивать?

— Тому, кто с ним не ладил! — выпалил Илайес.

— А! — Удивление Страттона сменилось яростью. — Вы меня и в смерти Роберта собрались обвинить?!

— Вас никто ни в чем не обвиняет, мистер Страттон, — безнадежно сказал Николас.

— Тогда сделайте одолжение — уходите.

— Сию же секунду, сэр. Простите за вторжение.

— Надеюсь, я вас вижу у себя в последний раз.

Прежде чем Илайес успел выпалить ответную колкость, Николас вытолкал его прочь.

Садясь в седло, валлиец все еще сжимал в руках мушкет:

— Жаль, что он не стреляет. А то я бы угостил этого Страттона пулей.

— Джером Страттон в меня не стрелял, — уверенно произнес Николас. — Вот о чем лучше подумай, Оуэн. Ты слышал, как он говорил о Дэйви? Когда Джером привез мальчика к нам в Лондон, он строил из себя заботливого отца, но сейчас сбросил эту маску. Совершенно очевидно, что он только рад избавиться от сына.

— Интересно, почему.

— Мне тоже, — отозвался Николас. — Но меня волнует еще один вопрос: кто нас подслушивал?

Лоуренс Фаэторн прилагал все усилия, чтобы не допустить срыва репетиции и наконец заставить комедиантов сосредоточиться. Однако вскоре он поймал себя на том, что и сам не в состоянии собраться. Оно и понятно: суфлер и актер, играющий Родерика Лоулеса, отсутствуют, ученик сбежал.

Эгидиус Пай, появление которого вначале сотворило чудо, сейчас лишь раздражал и отвлекал. Козлом отпущения, как всегда, стал Джордж Дарт.

— Джордж!

— Да, сэр?

— Ты невозможен.

— Неужели, сэр?

— К сожалению. Мне начинает казаться, что ты сошел с ума.

— Я стараюсь как могу, мистер Фаэторн. — виновато мямлил Дарт, которому снова поручили замещать Николаса.

— Плохо стараешься. Что подумает мистер Пай при виде того, как его пьеса летит псу под хвост из-за суфлера-раззявы? Когда ты читаешь текст, вообще ничего не слышно. А когда мы тебя слышим, то не можем разобрать ни слова. А когда наконец до нас доходит, что ты мямлишь, выясняется, что ты подсказываешь реплики совсем из другой сцены!

Актеры расхохотались, Дарт понурился. Барнаби Джилл вступился за него.

— Лоуренс, ты неправ, во всем обвиняя Джорджа, — сказал он.

— Ну конечно же, Барнаби, — всплеснул руками Фаэторн. — Как же я о тебе-то позабыл! Ты у нас весь день витаешь в облаках.

— Ай, на себя посмотри, Лоуренс. Ты сегодня хоть одну реплику без запинки произнес? Или на лорда Мэлэди снова немочь напала — теперь он не в ладах с памятью?

— Хватит плеваться ядом.

— Должен же кто-то указывать на твои ошибки!

— Должен. Только ты и сам не без греха, Барнаби!

— И какие же у меня ошибки? — вскинулся Джилл.

— Самую главную ошибку ты совершил, когда решил стать актером.

— По крайней мере в отличие от тебя я пошел в комедианты осознанно, а не как пьяница, ломящийся в публичный дом. Ошибка моя в том, что я стал членом труппы, упустив из виду то, что в ней есть такие, как ты.

Фаэторн выпятил грудь колесом:

— Лично я — не член труппы. Я и есть труппа!

Эдмунд Худ раскрыл было рот, собираясь остановить спорщиков, пока дело не дошло до драки, однако его помощь не потребовалась. Дубовые двери распахнулись, и в Главный зал влетел Энтони Димент.

— Мне надо поговорить с Николасом Брейсвеллом, — запыхавшись, проговорил он.

Фаэторн закатил глаза:

— Как я вас понимаю, сэр…

Викарий даже не представился — он так спешил, что позабыл о вежливости.

— Где он? — обеспокоенно спросил Энтони. — Все еще ищет сбежавшего ученика?

— Тише, тише, не так громко. — Фаэторн с опаской оглянулся по сторонам. — Когда Ник рассказал вам об этом, он рассчитывал, что вы сохраните дело в тайне и не будете упоминать об этом в своих проповедях.

— О, уверяю вам, мистер Фаэторн, я буду нем как рыба. Но коли вам известно, что Николас заходил ко мне в церковь, вы также должны знать о скандале, который устроил Реджинальд Орр.

— Да кто о нем не знает. Что, этот драчливый пуританин угрожал Нику?

— Хуже.

— Говорите же! Ну!

— Он куда-то подевался.

— Возможно, Господь смилостивился над нами и забрал его к себе прежде уготованного срока? Но это же чудесно, если докучливый пуританин пропал!

— Два докучливых пуританина, мистер Фаэторн.

— Два?

— Второго зовут Исаак Апчард.

— Ах, вы про того мерзавца, который хотел нас попотчевать жареной кониной? Можете забыть о нем. Он сидит под замком и проклинает тот день, когда впервые услышал об «Уэстфилдских комедиантах».

— Уже нет, сэр, — проговорил викарий. — В этом-то все и дело.

— Хотите сказать, что он, наоборот, рад, что встал у нас на пути?

— Исаак Апчард больше не сидит под замком, — объявил Димент. — Именно поэтому я и хотел предупредить мистера Брейсвелла. Апчард сбежал, и, когда его видели в последний раз, он клялся отомстить суфлеру. Констебль полагает, что Апчарду помог сбежать Реджинальд Орр, но доказательств у него нет. Когда пленник ускользнул, констебль спал.

— Не удивлюсь, если этот осел сам дал Апчарду ключ перед тем, как отойти ко сну. И что, никаких улик? Кто-нибудь видел, куда Исаак направился?

— Увы. Он словно в воздухе растворился.

— А что Реджинальд Орр?

— Он тоже куда-то пропал. Все это внушает мне сильное беспокойство.

— Да уж, — нахмурился Фаэторн. — Спасибо, что предупредили. Но беда в том, что я понятия не имею, где сейчас Ник. Слава богу, с ним Оуэн Илайес. Когда они вооружены, их не так-то просто одолеть.

— Я бы не хотел, чтобы пуританский наряд ввел вас в заблуждение. До обращения Исаак Апчард был солдатом. Он воевал в Голландии, обучен воинскому искусству. Мистера Брейсвелла надо предупредить, — с жаром произнес викарий. — Апчард — опасный противник. Он умеет обращаться с мечом, кинжалом и мушкетом.

Фаэторн на мгновение замер и вдруг схватил Димента за плечи:

— Вы сказали — с мушкетом?

— Какая она, эта матушка Пигбоун? — спросил Оуэн Илайес. — Хороша или дурна?

— И то и другое, — уклончиво ответил Николас.

— Ничего, я ее очарую и выведаю всю правду.

— Думаю, Оуэн, даже твои чары окажутся против нее бессильными. Это тебе не девка из таверны с улыбкой от уха до уха. Ей в жизни многое довелось повидать.

— Мне тоже, Ник.

— Ну, быть может, тогда ты найдешь в ней родственную душу.

— Далась мне ее душа, — ухмыльнулся Илайес. — Она ведь женщина, так? Остальное мне знать необязательно.

Николас покачал головой:

— Остерегайся Вельзевула. Он обожает отбивные из валлийцев.

Выехав из Холли-лодж, друзья двинулись к Стейплфорду. Николас хотел поскорее поговорить с матушкой Пигбоун и попытаться выведать побольше о ее дружбе с доктором Винчем. Ему хотелось знать наверняка, давала ли она на этой неделе кому-нибудь яд. Вместе с тем перспектива новой встречи с ведуньей не вызывала у суфлера восторга. Илайес и тут пришел ему на помощь.

— Давай я поеду один, — вызвался он. — Там, где не вышло у такого джентльмена, как ты, возможно, получится у такого гуляки, как я.

Они почувствовали неприятный запах футов за пятьдесят от жилища матушки Пигбоун. Судя по недоброму хрюканью. Вельзевул уже почуял незнакомцев. Матушка Пигбоун вышла им навстречу, и, когда она увидела Николаса, на ее лице отразилось неприятное удивление.

— Вы осмелились вернуться, сэр?

— Уж очень Нику у вас понравилось, — ответил Илайес; он спрыгнул с лошади, сорвал с головы шляпу и склонился в глубоком поклоне. — И теперь я понимаю, что его так влекло сюда. Страшно рад знакомству с вами, матушка Пигбоун. Позвольте представиться. Меня зовут Оуэн Илайес. Я актер из труппы «Уэстфилдские комедианты».

— Вот и ступайте к своей труппе.

— Неужели вы не пригласите нас в дом?

— Нет, сэр, — отрезала женщина. — Уходите немедленно, а не то я спущу Вельзевула.

— Прошу, — неожиданно Илайес поднял мушкет. — Я на своем веку уложил немало кабанов. Ну что же вы, матушка Пигбоун? Я надолго обеспечу вас свининой.

Ведунья попятилась. Ее лицо исказила гримаса.

— Чего вам надо? — прошипела она.

— Правдивых ответов.

— Я не стану с вами разговаривать, сэр.

— Тогда потолкуйте с Николасом. — Илайес направил мушкет прямо на нее. — И смотрите, отвечайте честно, а то вдруг ненароком у меня палец дрогнет.

— Не надо угрожать матушке Пигбоун. — Николас коснулся ствола мушкета, давая Оуэну знак опустить оружие. — Думаю, она хорошо понимает, в сколь серьезном положении оказалась. Я всего-навсего хочу задать два простых вопроса. Матушка Пигбоун наверняка понимает, что лучше ответить на вопросы мне, чем сэру Майклу Гринлифу, одетому в мантию мирового судьи.

— Я ничего не делала! — воскликнула женщина.

— Совершенно ничего. — согласился Илайес. — Вот только травит людей диким зверем.

— Вельзевул не дикий!

— Позволь, Оуэн, я побеседую с ней сам, — сказал Николас. — Матушка Пигбоун знает закон и, думаю, за долгие годы нарушала его не раз. Ей известно, как наказывают за отказ от дачи показаний. Я прав, матушка Пигбоун?

Она с ненавистью уставилась на суфлера, перевела горящий взгляд на Илайеса, оглянулась на загон.

— Задавайте свои вопросы, — наконец сказала она.

— Какого рода отношения у вас с доктором Винчем?

— Порой я продаю ему снадобья.

— Чтобы лечить или убивать?

— Чтобы лечить, — с вызовом ответила она. — Именно этому я и обучена. Про меня могут говорить что угодно, но я не ведьма. Я не умею наводить порчу. Зато в моих силах ее снять. Именно поэтому мне удалось вернуть голос вашему другу. — Женщина уперла руки в боки. — У доктора Винча не было лекарства от этой напасти — а у меня было. Вот поэтому он и обратился ко мне за помощью.

— И часто подобное случается?

— Нет.

— Почему?

— Ему без надобности.

— Но ведь к вам за снадобьями приходят и другие.

— На это я и живу.

— И что, среди них встречаются околдованные? — спросил Николас.

— Так они считают сами.

— Хорошо. Давайте поговорим о яде.

— О каком таком яде? — спросила ведунья.

Николас выдержал ее взгляд:

— О котором спросит сэр Майкл Гринлиф, когда вы предстанете перед ним в суде. Если хотите говорить об этом, только поклявшись на Библии, — не буду настаивать. Но помните, судья будет беспощаден. Надеюсь, вы это понимаете, матушка Пигбоун?

Повисла пауза.

— Некогда я продавала и яд, — промолвила матушка Пигбоун. — Но только чтобы травить крыс и прочую живность.

— Когда к вам приходили за ядом в последний раз?

Женщина лишь пожала плечами.

— На этой неделе? На прошлой?

Ведунья скрестила руки на груди и смотрела на Николаса исподлобья.

— Не помню, — упрямо проговорила она.

— Лжете!

— Оставьте меня в покое.

Николас понял, что вежливыми расспросами и деликатным обхождением ничего не добьется. Матушка Пигбоун была женщиной слишком своенравной, чтобы вот так запросто выложить свои секреты непрошеным гостям. Придется сыграть на ее слабостях, а единственным живым существом, которое что-либо для нее значило, был Вельзевул. Ужас перед расставанием с любимым боровом, возможно, заставит ее сказать правду.

— Запирайте дом, — бесцеремонно потребовал Николас. — Поедете с нами. И не забудьте хорошенько покормить свою хрюшку. Не исключено, что ей придется долго поститься.

— Это еще почему? — заволновалась ведунья.

— Мы отвезем вас к сэру Майклу Гринлифу. В его доме совершено преступление, поэтому он охотно выдаст ордер на ваш арест. Советую вам надежно запереть дом, потому что и вы сами скоро окажетесь под замком.

— Нет!

— Мы устали от вашего вранья. — Суфлер решительно шагнул к ней.

Валлиец снова наставил на нее мушкет. В отчаянии оглянувшись на Вельзевула, матушка Пигбоун повернулась к Николасу:

— Я никого не убивала.

— А что же вы сделали?

— Продала яд одному джентльмену. Он сказал, что его донимают крысы.

— Когда он к вам заезжал?

— Несколько дней назад.

— Как его звали? — спросил Илайес.

— Не знаю я! — воскликнула ведунья. — Никогда его раньше не видела. Я даже его толком рассмотреть не смогла, он шляпу на лицо надвинул. Он купил то, чем я торгую, — крысиный яд. Вот и все. Вы не имеете права меня за это арестовывать.

Николас понимал, что она говорит правду, и больше им ничего не удастся выведать. Пригрозив, что в случае чего они вернутся, Илайес и Николас поехали прочь.

— Ты угрожал, что пристрелишь борова, — сказал Николас, когда они отъехали на достаточное расстояние.

— Угу, пришлось.

— Но мушкет не работает.

— Но матушка Пигбоун об этом не знала.

— И что бы ты сделал, если бы она спустила на тебя Вельзевула?

— Бежал бы, как черт от ладана! — рассмеявшись, признался Илайес. — Но видишь — сначала мушкет, потом еще ты пригрозил ее арестовать… Она здорово перепугалась. Нам все-таки удалось добиться от нее правды.

— Не всей, Оуэн, далеко не всей. Я подозреваю, что ее дружба с доктором Винчем куда крепче, чем она утверждает.

— Полагаешь, яд купил лекарь?

— Нет, тут я склонен доверять матушке Пигбоун. Она и вправду не знала этого человека.

— Думаешь, мистера Патриджа отравили этим самым ядом?

— Весьма возможно.

— Тогда почему доктор Винч говорит, что Роберт умер от разрыва сердца?

— Не знаю, — задумчиво произнес Николас. — Возможно, ответ на этот вопрос скрывает тайна странной дружбы между нашим лекарем и ведуньей.

— Ты помнишь, что он сказал, когда привез снадобье Лоуренсу? Что привез его из дома последней надежды!.. Я бы и пальцем не прикоснулся к этим мерзостям, которые она варит.

— Будет тебе, Оуэн. Ведь она вернула Лоуренсу голос.

— Да, но кое-кого заставила замолчать навсегда.

— Не она же его отравила, — возразил Николас. — Думаю, когда матушка Пигбоун продавала яд, она искренне верила, что им будут травить крыс. Она же ничего не знала. Но меня беспокоит другое: как доктор Винч не увидел следов отравления, когда осматривал тело?! Ума не приложу.

— Значит, лекарь из него никудышный.

— Нет. — Николас покачал головой. — Должно быть другое объяснение. Может, он таким образом пытался выгородить матушку Пигбоун?

— Но зачем?

— И это, Оуэн, нам тоже придется выяснить. Но и о главном деле забывать нельзя. Не стану спорить, поиск отравителя и мушкета, из которого меня чуть не уложили, дело важное, но сперва нам надо разгадать загадку: куда подевался Дэйви Страттон.

Услышав на лестнице шаги, он юркнул в укрытие, которое устроил себе под кроватью, и замер от мрачного предчувствия. Если его обнаружат — это конец. Когда лязгнула щеколда, мальчик что есть сил зажмурился и стал молиться. Главное — чтобы не заглянули под кровать. Однако его страхи были напрасными: человек даже не стал заходить в комнату, а лишь что-то поспешно втолкнул внутрь. После этого дверь закрылась, и послышались удаляющиеся шаги. Дэйви вздохнул с облегчением. Открыв глаза, он увидел нечто, заставившее его немедленно выбраться из укрытия. На деревянной тарелке лежали хлеб и сыр. Взяв еду, мальчик уселся на кровати и принялся уминать ее за обе щеки. Сегодня его кормили в первый раз, еда была вкусной. Дэйви успокоился: он понял, что ему здесь рады.

Когда пришел лекарь, сэр Майкл сидел за столом у себя в кабинете, погруженный в думы.

— Ах, это вы, доктор Винч, — проговорил Гринлиф. — Заходите, заходите. Я, как всегда, пытаюсь раздвинуть границы познаний.

— Над чем вы сейчас работаете, сэр Майкл? Над новым порохом?

— Нет, друг мой. Я размышляю о создании вещества куда более мирного свойства. Я пытаюсь создать жидкость, которая бы горела дольше и ярче свечей. — Он потер руки. — Хочу наполнить Сильвемер светом.

— Вы это и так уже сделали.

Сэр Майкл просиял, и даже Ромболл Тейлард, стоявший здесь же, позволил себе некое подобие улыбки.

— Я получил ваше послание, сэр Майкл, — сказал лекарь. — Насколько я понял, вы хотели меня срочно видеть.

— Именно так. Я намерен кое с чем покончить. Я говорю о скоропостижной кончине Роберта Патриджа.

— Не понимаю, что вас беспокоит, — ответил Винч. — Тело перенесли в церковь Святой Маргариты, уже назначен день похорон.

— Вы забываете, что бедолага умер в моем доме.

— Прискорбное стечение обстоятельств.

— Николас Брейсвелл полагает иначе. Они с мистером Фаэторном осмотрели тело, пока оно еще лежало здесь, и пришли к выводу, который, увы, приходил на ум и мне. — Сэр Майкл поджал губы. — Они считают, что Роберта Патриджа отравили.

— Об этом даже не может быть и речи.

— Неужели?

— Я тщательно осмотрел тело.

— Они тоже, доктор Винч.

В разговор вмешался Тейлард:

— Сэр, когда я застал этих господ в часовне, они действительно рассматривали тело, но у них была всего лишь одна свеча. Что они могли разглядеть в такой темени?

— Весьма уместное замечание, — благодарно улыбнулся Винч.

— Николас Брейсвелл говорил очень уверенно, — припомнил сэр Майкл.

— А каким образом смерть Роберта Патриджа касается его и мистера Фаэторна?

— Он скончался во время спектакля.

— И что, это означает, что они вдруг оба стали лекарями?

— Конечно же, нет.

— Тогда почему вы ставите под сомнение мое заключение?

Управляющий снова вмешался:

— Осмелюсь заметить, сэр, что они не имели права заходить в часовню без вашего разрешения. Только представьте, что может подумать вдова мистера Патриджа, если узнает, что тело ее мужа разглядывали два совершенно посторонних ему человека.

— Николас Брейсвелл плавал с Дрейком, — объяснил сэр Майкл, — и повидал немало смертей, в том числе и от отравления.

— Так, значит, с его точки зрения, именно это и случилось с Робертом Патриджем? Несчастный съел какую-то рыбу из Тихого океана, после чего в страшных мучениях умер? — Винч хохотнул. — Сэр Майкл, у несчастного Роберта случился сердечный приступ! Мистер Патридж слишком много работал, он никогда себя не щадил. Еще перед спектаклем мне показалось, что ему нездоровится.

— Мне тоже, — кивнул Тейлард. — Да и вина он пил больше других гостей.

— Это верно, — протянул сэр Майкл, — Роберт очень любил вино.

— Не могу его в этом винить, — вздохнул Винч. — Я сам не прочь пропустить бокал-другой мадеры. Однако чрезмерные возлияния могут быть опасны… — Винча вдруг осенило. — А ведь актеры — известные выпивохи. — Он повернулся к управляющему: — Им подавали вино и эль за ужином после спектакля?

— Им ни в чем не отказывали. — с готовностью ответил Тейлард. — Не сомневаюсь, что, перед тем как отправиться в часовню, они пили. Я почувствовал это по их дыханию.

— Ну, сэр Майкл, вот вам и разгадка! — заключил Винч. — На одной чаше весов у вас заключение врача, который на своем веку осмотрел не меньше дюжины людей, скончавшихся от разрыва сердца. На другой — вздорное заявление двух пьяниц, которые без спросу вломились в часовню, потому что им пришла блажь смотреть на покойника, да еще при свете одной-единственной свечи. Так кому вы верите?

— Коли вы так ставите вопрос, — протянул сэр Майкл. — то без всякого сомнения я доверяю вам.

— Благодарю.

— И все-таки Николас Брейсвелл говорил об отравлении с такой уверенностью…

— Он ошибался.

— Похоже, вы правы.

— Я врачевал Роберта Патриджа на протяжении долгих лет и отлично знаю его слабые места. Роберт Патридж умер от разрыва сердца! — не терпящим возражений голосом закончил доктор Винч.

— Вам надо радоваться, сэр Майкл, — тихо проговорил Тейлард.

— Радоваться? Радоваться смерти одного из моих гостей? Что ты такое говоришь, Тэйлард?

— Вы меня не так поняли, — поклонился управляющий. — Разумеется, в вашем доме произошла чудовищная трагедия. Однако согласитесь, сэр Майкл, мистеру Патриджу было бы лучше умереть своей смертью.

— Извольте объясниться.

— Приезд «Уэстфилдских комедиантов» многое для вас значит. Для вас и для леди Элеонор. И вы пошли на страшные лишения, чтобы наилучшим образом развлечь ваших гостей. Однако подумайте, сэр Майкл, сколько ваших друзей придут на оставшиеся спектакли, если узнают, что один из гостей был отравлен?..

Лоуренс Фаэторн решил, что в труппе пора навести порядок. Когда Николас и Оуэн вернулись в Сильвемер с пустыми руками, он категорически заявил, что отныне их место с остальными актерами и больше отпускать их он не намерен.

— Но ведь мы еще не нашли Дэйви Страттона… — начал Николас.

— И не надо. — махнул рукой Фаэторн. — Он и так натворил достаточно бед. Я не позволю ему и дальше лишать нас суфлера. А если я его вообще больше не увижу и не услышу, тоже переживать не стану.

— Согласно договору он должен быть с нами, — заметил Илайес.

— Точно так же, как и ты, Оуэн.

— А что, если отец узнает, что Дэйви снова сбежал?

— Вряд ли он будет сильно волноваться, — признал Николас. — Мы сами слышали, как он говорил о собственном сыне. Считай, он от него отрекся.

Николас вкратце рассказал об их приключениях, но Фаэторна продолжал занимать лишь спектакль. Дневная репетиция «Ведьмы из Колчестера» закончилась полным провалом, отчего Лоуренс, несмотря на поздний час, все еще не находил себе места.

— Всё, забыли о мушкете, — приказал он. — Не будем больше говорить и об адвокате. Отравили его — и черт с ним. Если так пойдет и дальше, в труппе тоже начнется смертоубийство. — Он принялся перечислять имена своих будущих жертв: — Я собираюсь всадить в Эгидиуса Пая не меньше сотни пуль: влить бочку отравы в глотку Барнаби Джилла: что же касается этого идиота Джорджа Дарта, то я его утоплю в выгребной яме!

Николас и Оуэн терпеливо ждали, когда Лоуренс выговорится.

Они сидели за столом на кухне в обществе нескольких актеров, пришедших на ужин. Пай склонился над тарелкой, Джилл и Худ о чем-то шептались в уголке, а Дарт, опасаясь гнева Фаэторна, спрятался за окороком, свисавшим с потолка на крюке.

Когда поток жалоб и попреков иссяк, Фаэторн вспомнил еще об одной причине, по которой его друзья непременно должны были остаться в Сильвемере.

— Да! Чуть не забыл. Исаак Апчард сбежал, — объявил он.

— Как? — ахнули Оуэн и Николас в один голос.

— Констебль уснул, и мерзавец спокойно выбрался на свободу. Вести принес викарий, он очень спешил предупредить тебя, Ник. Апчард — человек злопамятный. Он будет тебе мстить.

— Я буду держать ухо востро.

— Как тебе угодно, но при этом ты останешься в Сильвемере и будешь делать то, за что я плачу тебе жалованье.

— Должно быть, Реджинальд Орр постарался, — прорычал Илайес. — Это он освободил своего дружка.

— Викарий думает так же, но доказательств нет и не будет, — мрачно произнес Фаэторн. — Искать их должен здешний констебль, а он дальше своего носа не видит.

— Я боюсь за Дэйви, — сказал Николас.

— Он сам сбежал, никто его палкой не гнал.

— Завтра утром я собирался сделать еще один круг. Пошире.

— Нет! — Фаэторн грохнул кулаком по столу. — От меня ни на шаг. Завтра на «Генриха Пятого» придет тьма народу. Я отказываюсь репетировать, если вместо тебя суфлировать будет этот набитый дурак Джордж Дарт. Ни строчки не произнесу, так и знай! Нам надо хорошо выступить.

— Кстати, на завтрашний спектакль сэр Майкл предложил мне одолжить порох собственного изобретения. Это оживит действие и не даст зрителям заснуть.

— По мне, пусть спят, Ник, — проникновенно сказал Фаэторн, — лишь бы никто из них вдруг снова не помер. Генрих Пятый должен убивать французских солдат, а не зрителей.

Они покончили с ужином и отправились готовиться ко сну. Возле коттеджей горели факелы, виднелись двое часовых, вооруженных мушкетами. Ромболл Тейлард что-то им втолковывал. Заметив приближающихся актеров, он повернулся к ним.

— Сэр Майкл решил выставить охрану. — Управляющий показал на вооруженных людей. — До нас дошли известия о том, что Исаак Апчард сбежал, поэтому лучше не рисковать.

В этот момент на тропинке показалась фигура на коне. Всадник быстро приближался. Николас впился взглядом в наездника, гадая, кто же это. Суфлер узнал человека, только когда тот спешился: ни с чем нельзя было спутать осанку и походку Джерома Страттона.

Весть о спектаклях «Уэстфилдских комедиантов» распространилась со скоростью лесного пожара, и со всей округи стекались люди, жаждавшие посмотреть хоть одно из оставшихся представлений. В воскресенье зрителей ждала комедия «Счастливый ворчун», веселье которой на следующий день, в понедельник, должна была оттенить печальная драма «Месть Винцетти». Для тех, кто прибыл в Сильвемер в субботу вечером, готовили «Генриха Пятого». У главного входа толпились десятки приглашенных.

В царящей суете никто не обратил внимания на двух человек, одетых в черное. Воспользовавшись сгущавшимися сумерками, они проникли в усадьбу с черного входа и затаились во тьме.

Лоуренс пребывал в прекрасном настроении. Репетиции шли отменно, специальные эффекты, над которыми потрудился Николас, сработали отлично. Пай внес изменения в заклинания «Ведьмы из Колчестера». Теперь Фаэторн мог не опасаться загадочных хворей и сосредоточился на роли. Облачившись в королевские одежды и водрузив на голову корону, он обратился к актерам, сгрудившимся в костюмерной.

— Друзья, — торжественно произнес он, обводя взглядом лица комедиантов, — не стану отрицать: у нас случались неудачи. Но теперь все позади. Удача благоволит нам. В Эссексе у нас есть пара недругов, но почитателей гораздо больше, и именно ими сейчас полон зал. Прислушайтесь! — Он поднял палец. — Вы слышите этот гул? Зрители в предвкушении! Мы завоевали их сердца еще до того, как вышли на сцену. И у меня для вас еще одна радостная новость: в зале сидит наш лучший друг. Я говорю сейчас о нашем покровителе, лорде Уэстфилде.

— А я-то думал — вы имеете в виду Барнаби, — осклабился Илайес.

Фаэторн взглядом заставил умолкнуть захихикавших учеников и продолжил:

— Сэр Майкл и леди Элеонора заслуживают феерического спектакля. Но лорду Уэстфилду требуется нечто большее. Готовы ли мы выступить так, чтобы он гордился тем, что наша труппа носит его имя? — Актеры живо закивали. — Тогда надевайте доспехи, берите оружие и с чистым сердцем — в бой! — Выхватив меч из ножен, он воздел его над головой: — Вперед!

Было видно, что слова Лоуренса произвели на актеров впечатление, хотя они не раз слышали подобные речи. Всем, за исключением робкого Джорджа Дарта, не терпелось поскорее выйти на сцену и показать, на что они способны. Загорелся даже флегматичный Эдмунд Худ.

— Я чувствую, что могу одолеть недругов одной левой! — воскликнул он.

— Не советую, — улыбнулся суфлер. — У тебя роль французского дофина, а значит, тебе предстоит проиграть. Если ты разгромишь неприятеля, ты погрешишь против исторической правды.

— Ты знал, что лорд Уэстфилд в зале?

— Только что услышал.

— Хитрец Лоуренс — держит все в тайне, пока не наступит самый удачный момент. Ты только посмотри, как все приободрились!

Николас обошел костюмерную, желая еще раз убедиться, что все готово к выступлению. Музыканты уже устроились на хорах, актеры заняли свои места. Дарту поручили несколько ролей, а кроме того, Джордж должен был подавать актерам бутафорию, аккуратно разложенную на столе, за которым он сейчас нервно переминался с ноги на ногу.

Показались музыканты, и ропот в зале затих. Заиграли вступление, и на сцену вышел Оуэн — прочитать пролог. Вне всякого сомнения, «Генрих Пятый» был лучшей пьесой Эдмунда Худа. Казалось, Фаэторн стал выше ростом, когда появился на сцене в образе монарха. Дамы в зале восхищенно ахнули. Властный, царственный Генрих Пятый приковал к себе все внимание зрителей, хотя порой его и отвлекал на себя сыпавший уморительными шутками Барнаби Джилл, игравший солдата. Задолго до окончания первого действия комедианты добились своей цели: зрители были потрясены. Но с началом следующей сцены Николас почувствовал приближение беды.

— Ник, за хорами кто-то прячется, — прошептал Джеймс Инграм.

— Ты уверен?

— Я слышал шум, когда читал монолог герольда.

— Но до сцены осады там никого не должно быть…

Инграм кинулся облачаться в наряд правителя Арфлера, оставив Николаса в смятении. Брейсвелл не имел права оставить актеров без своей помощи, поэтому не мог так просто наведаться на хоры и проверить, нет ли там незваных гостей. Действие приближалось к кульминации, вот-вот должна была начаться сцена осады Арфлера, для которой были заранее подготовлены специальные эффекты. Кто пустит их в ход без Николаса? Но кто в таком случае пойдет на хоры, чтобы узнать источник странного шума, услышанного Инграмом?

Решение созрело мгновенно.

— Джордж! — позвал он.

— Да? — Дарт поспешил к суфлеру.

— Ты видел, как я днем поджигал порох?

— Вы высекали искры. А потом очень громко бахнуло.

— Теперь тебе предоставляется чудесный шанс самому устроить громкий «бах», — сказал Николас и указал на тигли с порохом. — Мне надо отлучиться на несколько минут. Если я не приду, подожжешь порох в первом тигле.

— Я не умею… — заныл Дарт в страхе от внезапной ответственности.

Но Николас его не слышал, он уже летел по ступенькам, ведущим к хорам. Добравшись до самого верха, он увидел льющийся на сцену свет из канделябров. Внизу стремительно разворачивалось действие. Закованный в доспехи Генрих обращался к солдатам с пламенной речью, призывая их снова пойти в битву на стены Арфлера. Однако Николаса ждала иная битва — против врагов, спрятавшихся на другом конце хоров, причем так хорошо, что он едва их заметил. Положение было не из легких: если он попытается добраться до недругов, его непременно увидят в зрительном зале, поэтому Брейсвеллу ничего не оставалось, кроме как оставаться на месте, гадая, кто же эти незваные гости и что они собираются делать. Ответ не заставил себя долго ждать.

Пробравшись в маленькую комнатушку, выходившую на хоры, Исаак Апчард и Реджинальд Орр затаились, выжидая подходящий момент, чтобы сорвать спектакль. Злоумышленники выбрали сцену осады, настоящим героем которой стал не Генрих Пятый, энергично размахивавший мечом, а безоружный Джордж Дарт.

В тот самый момент, когда оба пуританина выскочили на хоры, Джордж принялся поджигать порох, но позабыл, какой из тиглей ему нужен, и лихорадочно высекал искры, пока порох не вспыхнул во всех трех котлах сразу. Раздавшийся взрыв оказался полной неожиданностью не только для публики, но и для актеров. Грохот был оглушающим. Когда Орр и Апчард выскочили из укрытия, их заволокло дымом. Огромное знамя, которое Реджинальд развернул, дабы известить всех о порочной сути театра, куда-то пропало. Хлопок мушкета, из которого выстрелил Апчард, чтобы привлечь всеобщее внимание, потонул в общем шуме.

Николас увидел достаточно, чтобы понять: надо действовать. Он кинулся на Орра, осыпая его ударами, потом переключился на его подельщика. Апчард в ярости замахнулся на суфлера мушкетом, но Николас пригнулся, вцепился в ноги неприятеля и резко дернул на себя, отчего Исаак грохнулся на пол. Подхватив мушкет, Николас несколько раз со всей силы врезал пуританину прикладом; шум разыгрывавшейся на сцене битвы заглушил стоны несостоявшегося поджигателя.

Однако оставался еще Орр. Вскочив на ноги, он вцепился Николасу в горло и с яростным криком принялся душить суфлера. Крик сменился воем, когда Николас двинул противника мушкетом между ног. Пуританин, скуля, повалился на спину, и Брейсвелл бросился на него. Бой закончился. Прежде чем Николас успел нанести еще один удар, чьи-то сильные руки выволокли с хоров и врагов, и его самого. Горделиво ступая, на середину галереи вышел Лоуренс Фаэторн.

— Прочь с дороги! — прогремел он. — Я только что взял Арфлер!

Когда дым наконец рассеялся, на хорах, игравших роль городских стен, зрителям предстал торжествующий Генрих Пятый, готовящийся произнести заключительный монолог. В зале местами захлопали.

В это время внизу, в костюмерной, Николас как раз заканчивал связывать пуритан. Свою роль они уже отыграли, и рты их затыкали кляпы.

— Я случайно поджег весь порох, — с виноватым видом проговорил Дарт.

— Ты спас спектакль, Джордж, — радостно улыбнулся Николас. — Поздравляю!

Наградой актерам стала буря аплодисментов. Даже сэр Уэстфилд, покровитель труппы, не раз видевший спектакль, поднялся, выражая актерам свое уважение и восхищение. Зрителей очень впечатлила сцена осады Арфлера, особенно — трое актеров, которые сражались в пороховом дыму на хорах. Вместо того чтобы сорвать спектакль, Орр и Апчард только усовершенствовали его, против своей воли пополнив ряды комедиантов.

Когда обоих пуритан арестовали и увели, Николас почувствовал, что наконец может спокойно вздохнуть. Труппе больше ничто не угрожало, а поскольку мушкет был у Апчарда, и Николасу нечего было опасаться. Казалось, все опасности позади…

Наступило время пира. Актеры были в самом приподнятом настроении, и Николасу, как и остальным, не терпелось поскорее оказаться на кухне. Он считал, что по праву заслужил сытный ужин, и торопился отпраздновать вместе с труппой успех спектакля. Однако на пути к столу его остановил Клемент Эндерби.

— Прошу прощения, друг мой. Вы не могли посвятить мне несколько минут. Думаю, излишне говорить, как мне понравился спектакль, — начал Эндерби, когда они остались наедине. — Я просто в восторге. Давно у нас такого в Эссексе не было. Позвольте мне выразить искреннее восхищение «Уэстфилдскими комедиантами». А теперь, — глаза его сверкнули, — у меня для вас подарок. Думаю, вы его по праву заслуживаете.

— Подарок?

— Дэйви Страттон.

— Так вы знаете, где он?!

— Мы привезли его с собой, но об этом никто не знает. Я решил подождать с новостью и не беспокоить вас до окончания спектакля.

— Как он? — волновался Николас. — Мальчик здоров?

— Здоров, мистер Брейсвелл. Я оставил его у вас в домике. Ступайте и убедитесь сами.

Николас не мог удержаться и накинулся на Эндерби с расспросами, но Клемент отказался говорить что-либо еще. Не проронив больше ни слова, владелец Оуквуд-хауса вывел суфлера с черного хода, и они двинулись к коттеджам. В окне домика, где поселился Николас с друзьями, горел свет. Войдя внутрь, Брейсвелл тут же увидел мальчика, который понуро сидел в углу на стуле. Дэйви выглядел грустным и явно чувствовал себя неуютно.

— Добрый вечер, Дэйви, — сказал Николас.

— Добрый вечер, — пробормотал мальчик.

— Где ты был?

— В Оуквуд-хаусе.

— Но почему же ты сбежал?

Вдруг из сумрака навстречу Николасу шагнула женщина:

— Он хотел повидаться со мной.

— Познакомьтесь, это Кейт, — представил женщину Эндерби. — Здесь ее знают под именем Кэтрин Гоуэн. Ей очень не хотелось возвращаться в Сильвемер.

— Вы правы, сэр. Но так будет лучше для Дэйви.

Она взглянула на мальчика, и он ответил ей измученной улыбкой. Николас всмотрелся в стоявшую перед ним красивую молодую женщину, оглянулся на Дэйви, снова перевел взгляд на Кэтрин Гоуэн… Сходство было поразительное.

Николаса ослепила догадка. Вперед выступил Эндерби. Он положил руку на плечо мальчика и произнес:

— Вам надо поговорить с Кейт наедине. Эта беседа не для ушей Дэйви.

Он вышел вместе с мальчиком, плотно закрыв за собой дверь. Николас видел, в каком смущении находится женщина, стоявшая перед ним. Он предложил ей сесть, после чего и сам опустился на стул рядом. Кэтрин с надеждой посмотрела ему в глаза.

— Дэйви сказал, что я могу вам доверять, — проговорила она.

— Я его друг.

— Да, он так и сказал.

— Он мне о вас ничего не рассказывал, — мягко произнес Николас. — Я и не думал, что его мать жива.

Женщина вспыхнула, но тут же опустила голову. Прошло несколько минут, прежде чем она нашла в себе мужество заговорить. Николас терпеливо ждал, чувствуя, каких усилий ей это стоит. Он попытался помочь ей:

— Значит, он отправился к вам; когда он в первый раз сбежал, там, в лесу, он хотел остаться с вами?

— Сэр, я объяснила ему, что он неправ, и заставила его вернуться.

— А на этот раз?

Она грустно пожала плечами:

— Я пыталась спрятать его в своей комнате, но какой от этого толк? Так не может продолжаться вечно. Мистер Эндерби — человек добрый, он хорошо ко мне относится. Я не могла от него долго скрывать.

— А когда Дэйви обо всем узнал?

— Когда я вернулась в Эссекс, сэр. Меня спровадили подальше, в Линкольн, чтобы никто ни о чем не узнал. Дэйви должен был вырасти в хорошей семье. Мне казалось, так будет правильно. Я была опозорена, сэр, — тихо произнесла она. — Мне оставалось только согласиться.

— Но вы все-таки вернулись.

— Я не смогла его забыть. Все время думала только о нем.

— Вы поддерживали связь с его отцом?

— Нет, — твердо ответила она.

— Он хотел, чтобы вы вернулись?

— Нет, конечно же, нет.

— Теперь я понимаю, почему мистер Страттон запрещал Дэйви появляться в Оуквуд-хаусе.

— Вы ошибаетесь, сэр. Мистер Страттон не отец Дэйви.

— Как так?

— Я бы и близко его к себе не подпустила, — сурово произнесла женщина. — Он жестокий человек…

— Что же случилось? — Николас взял ее за руку. — Я не намерен осуждать вас. Вы мать Дэйви, и он любит вас так сильно, что ради вас пойдет на все. Вы вернулись, чтобы быть к нему поближе?

— Да.

— И именно поэтому мистер Страттон запретил мальчику играть с его друзьями в Оуквуд-хаусе? Он увез мальчика в Лондон, чтобы он был подальше от вас?

— Дэйви так мучился, сэр. Он сильно страдал от разлуки со мной. Я не видела сына долгие годы и все ломала голову, где он, как он, что делает. А потом наступил день, когда я поняла, что не могу так дальше жить. Я знала, что он никогда не будет со мной, и все же мне хотелось быть к нему поближе.

— Погодите. Объясните сначала — как он оказался в Холли-лодж?

Кэтрин глубоко вздохнула:

— Все это случилось много лет назад… — Николас почувствовал, как дрожит ее рука. — Супруга мистера Страттона очень хотела иметь детей. Хотела, но не могла, два раза рожала, и оба раза — мертвеньких. Вы представить себе не можете, что она пережила. Муж не хотел, чтобы она прошла через этот кошмар еще раз. И вот, когда она снова забеременела, он стал опасаться самого худшего.

— Третий ребенок тоже родился мертвым? — догадался Николас.

— Да, сэр, но она никогда об этом не узнала. Мертвого ребенка сразу унесли, а вместо него положили живого, и она решила, что это и есть ее дитя. — Кейт опустила голову. — Дэйви родился за несколько дней до того, как у нее начались схватки. Они отобрали его у меня.

— Они?

— Доктор Винч с повитухой. Они заранее все спланировали. Они прятали меня, пока не пришло время рожать. А потом меня послали в Линкольн…

— И жена Страттона так ни о чем и не узнала?

— Ни о чем, сэр. Бедная женщина любила Дэйви как своего сына. Но мистер Страттон оказался плохим отцом. Как только она умерла, он резко переменился к Дэйви. Потом он узнал, что меня взяли в Оуквуд-хаус, и стал думать, как вообще избавиться от мальчика. — В голосе Кейт послышалась мольба. — Сэр, поверьте мне, когда я решила вернуться, я никому не желала беды.

— Как же Дэйви узнал, что вы — его мать?

— Он ослушивался отца и часто бегал в Оуквуд-хаус играть с детьми мистера Эндерби. Там Дэйви увидел меня. Знаете, есть вещи, которые женщине скрыть не под силу. Вскоре Дэйви обо всем догадался. Нас тянуло друг к другу. Он приходил всякий раз, когда у него появлялась возможность ускользнуть из дому.

— Подождите, давайте вернемся к началу. — Николас напряженно соображал. — Вы сказали, что ребенка у вас забрали доктор Винч и повитуха?

— Да, сэр. Ее звали матушкой Пигбоун.

— Так, значит, она помогла появиться Дэйви на свет! Вот оно что… — Суфлер был потрясен. — Но теперь Дэйви — законный наследник мистера Страттона, неужели тогда об этом никто не задумался? Кроме того, как им удалось уговорить вас отдать родного сына?

— Они заставили меня подписать бумагу, согласно которой я отказывалась от всех прав на мальчика. Все должно было остаться в тайне. Доктор Винч привел с собой адвоката, который все обставил.

— Роберт Патридж! — ахнул Николас.

— Этого я не знаю, сэр, они не называли его имени. — Кэтрин обратила на суфлера полный отчаяния взгляд. — Скажите мне, сэр, что станет с Дэйви? Он принят учеником в вашу труппу, но я-то знаю, что на самом деле у него к театру сердце не лежит. Ему дурно от одной мысли о разлуке со мной. Вы увезете его с собой обратно в Лондон?

— Поймите, Кейт, не мне это решать. Этот вопрос еще предстоит обсудить. Однако сперва надо покончить с кое-какими делами. — Он поднялся. — Спасибо, что все мне рассказали. Я понимаю, чего это вам стоило. — Суфлер кивнул на дверь и улыбнулся: — Ступайте. Вас ждет сын.

— Но я еще не все сказала вам, сэр.

— Что же осталось?

— Имя настоящего отца Дэйви.

— Мне кажется, я его и так уже знаю…

Вне себя от ярости, Джером Страттон мерил шагами комнату. В его голосе слышалась горечь:

— Почему мне раньше не сказали?

— Потому что вы бы попытались меня остановить, — ответил Ромболл Тейлард.

— Я не имею никакого отношения к случившемуся, — оправдывался доктор Винч. — Тейлард начал действовать, ни с кем не посовещавшись, и потом мне пришлось его покрывать.

Страттон резко повернулся к доктору:

— Вы виноваты не меньше его! Почему вы не сказали мне всей правды, когда приехали ко мне? Черт вас подери! Вы же были в моем доме и сами слышали, как Николас Брейсвелл говорил, что Роберта Патриджа отравили! Вы еще заверили меня, что это неправда!

— Но что мне еще оставалось делать? Случившееся должно оставаться в тайне.

— И как же?

— Очень просто, — вмешался Тейлард.

Троица расположилась в комнате управляющего.

Пока зрители толпились на первом этаже, Страттон и Винч проскользнули наверх, к Тейларду. Им было не до спектакля.

— Если будете скрывать от меня что-то, у нас ничего не получится, — прорычал Страттон.

— Вам не было никакой необходимости знать всю правду, — твердо сказал Тейлард. — Если бы не вмешался этот чертов Николас Брейсвелл, все бы быстро забыли о случившемся. Роберт Патридж упокоился бы с миром в могиле, и никто, — управляющий внимательно посмотрел на Винча и Страттона, — никто в этой комнате не стал бы лить по нему слезы.

— Именно, — кивнул Винч. — В последнее время Роберт начал надоедать…

— Больше он не станет докучать нам, — спокойно произнес Тейлард. — Он унес тайну в могилу. К тому же одним выстрелом я убил двух зайцев: все знали, как Роберт любил вино, а перед спектаклем он пил так много, что просто не заметил, как я высыпал ему в бокал отраву, которую купил у матушки Пигбоун.

— Но почему ты не предупредил меня? — проблеял Винч.

— Я хотел заодно сорвать спектакль, — ответил Тейлард, — и положить конец славе «Уэстфилдских комедиантов». Судите сами: кто бы еще пошел к ним на представление, если бы поползли слухи, что один из зрителей посреди действа принял страшную смерть? Труппе пришлось бы уехать несолоно хлебавши. Однако, — управляющий прикусил губу, — я не рассчитал, Роберт Патридж оказался крепче, чем я полагал. Он упал замертво, когда спектакль был почти окончен.

— Именно, — раздраженно произнес Винч. — А потом мне пришлось лгать о том, что стало причиной его смерти.

— Ничего, доктор, вам не впервой. — Тейлард криво усмехнулся. — Если бы Николас Брейсвелл не сунул свой нос в это дело, никто бы ничего не заподозрил.

— Он слишком много знает.

— Именно поэтому я попытался заставить его замолчать навеки.

— Так это ты стрелял в него? — ахнул Страттон.

— Если бы я попал, труппа наверняка бы убралась из Сильвемера.

— Однако он жив, — Винч заерзал на стуле, — и по-прежнему висит у нас на хвосте. Он успел наведаться к матушке Пигбоун и расспросить ее о яде.

— Я не желаю иметь к этому никакого отношения, — объявил Страттон, направляясь к двери. — Вы сами вырыли себе яму — сами из нее и выбирайтесь.

— Э нет, Джером, ты сидишь в ней вместе с нами! — Винч схватил его за руку.

— Теперь уже нет! — Страттон резко оттолкнул лекаря и вышел вон из комнаты.

У Винча начали сдавать нервы. Он облизал пересохшие губы.

— Все кончено, Ромболл, — пробормотал он. — Мне остается только бежать. Правда обязательно выйдет наружу.

— Не выйдет, если мы избавимся от этого Брейсвелла.

— Но как это сделать?

— Мне это тоже хотелось бы знать, — послышался голос, и на пороге появился Николас. — Я надеялся найти вас здесь, мистер Тейлард. Я хочу поговорить о вашем сыне — Дэйви Страттоне.

— Видишь! — в волнении вскрикнул доктор Винч. — Я же тебе говорил — он слишком много знает!..

— Я знаю все, — улыбнулся Николас.

Тейлард не растерялся. Не дав никому опомниться, он схватил в охапку доктора и толкнул его на Николаса; это позволило ему выиграть несколько мгновений, чтобы скрыться в спальне. Николас тотчас кинулся следом, но дверь оказалась заперта. Суфлер навалился на нее плечом, но она не поддалась. Оглядевшись, Николас схватил тяжелый стул и принялся колотить им в дверь. Когда же наконец суфлер очутился в комнате, Тейларда там уже не было. В распахнутое окно врывался холодный ветер. Выглянув наружу, Николас увидел, как управляющий бежит прочь по крыше. Брейсвелл осторожно ступил на скользкую черепицу и пустился в погоню, Тейлард же тем временем скрылся за дверью в стене башни. Когда Николас до нее добрался, Тейлард опережал его на несколько ярдов.

Держа кинжал наготове. Брейсвелл стал осторожно подниматься по темной лестнице. На самом верху его поджидал Тейлард, сжимая в руках каменное ядро. Николас высунул голову за дверь, ведущую на площадку, и тут же отпрянул. Снаряд просвистел в нескольких дюймах. Прежде чем управляющий успел схватиться за следующее ядро, Брейсвелл был уже на вершине башни. Они медленно закружились по площадке.

— Теперь я понимаю, почему вы так противились нашему приезду, — произнес Николас. — Меньше всего вы хотели видеть в Сильвемере собственного сына. — Тейлард рванулся к двери, но Николас преградил ему путь. — Кэтрин Гоуэн все мне рассказала. Когда она работала здесь служанкой, она сделала одну ошибку — пустила вас в свою постель. Вы же не только выставили ее вон, но и отняли у нее ребенка.

— Это было сделано ради ее же блага.

— Кейт думает иначе.

— Не надо ей было возвращаться в Эссекс.

— О многом приходится впоследствии жалеть. — Николас выставил вперед кинжал, чтобы держать управляющего на расстоянии. — Не надо было покупать яд у матушки Пигбоун, не надо было убивать Роберта Патриджа, не надо было стрелять в меня. Ведь это тоже были вы, не так ли? У кого еще есть ключ от арсенала сэра Майкла? Вы проникли туда, взяли мушкет, а потом отправились за мной следом. Так было?

— Да! Так! — прохрипел Тейлард.

— Ну что ж, я перед вами! Попробуйте меня одолеть.

Тейларда не пришлось долго уговаривать. Он кинулся к Николасу и попытался перехватить руку, в которой суфлер сжимал нож. Они сцепились. Тейлард оказался на удивление силен, и ему удалось вырвать оружие, которое, звеня, упало на камни. Управляющий наносил удар за ударом; собравшись с силами, Николас сбросил противника на пол. Однако Тейлард не собирался сдаваться. Схватив лежавший рядом нож, он выставил его перед собой, заставив Николаса попятиться, а сам тем временем поднялся на ноги. Противники снова закружились по площадке. Обернувшись, Николас увидел, что стоит спиной к парапету, а за ним — отвесный обрыв. План, созревший в голове его противника, был ясен. Как только Тейлард бросился в атаку, Николас отскочил влево, уходя от удара, и одновременно со всей силы ударил управляющего по руке, сжимавшей кинжал; оружие снова звякнуло о камень. Тейлард потерял от ярости разум. Вцепившись Николасу в плечи, он стал теснить его к парапету.

Они боролись на самой вершине башни не на жизнь, а на смерть. Тейлард бился отчаянно, но воля Николаса была сильнее: он сражался не только за «Уэстфилдских комедиантов», он мстил за маленького мальчика и его оскорбленную мать.

Вновь почувствовав спиной холодный камень, Николас резко качнулся в сторону, рванул Ромболла Тейларда на себя, и тот, вместо того чтобы скинуть Николаса с парапета, сам шагнул в пустоту, огласив сумрак криком отчаяния, который оборвал глухой удар о землю.

Спектакль «Ведьма из Колчестера» превзошел самые смелые ожидания. Комедианты старались вовсю, чтобы порадовать сэра Майкла в день его рождения, поэтому представление затмило даже «Генриха Пятого». В Главном зале яблоку некуда было упасть. Лоуренс Фаэторн, больше не страшась колдовских чар, сыграл мучимого хворями лорда Мэлэди неподражаемо. Его врага, сэра Фредерика Лоулеса, изображал Оуэн Илайес, а доктор Пьютрид в исполнении Барнаби Джилла изрядно повеселил зрителей своими остротами. Эдмунд Худ и Джеймс Инграм, игравшие расчетливых, скаредных адвокатов, не раз вызывали у зрителей смех. Остальные актеры не уступали им, и пьеса Эгидиуса Пая стала триумфальным завершением гастролей в Сильвемере. Сам автор сидел в зале и был на седьмом небе от счастья.

Однако радость и веселье, переполнявшие сэра Майкла, были омрачены горечью сожаления. Спектакль, совершенно околдовавший гостей, съехавшихся на день его рождения, для Гринлифа имел куда как более глубокий смысл. Черная Джоан, бредущая по сцене вперевалку, живо напоминала ему матушку Пигбоун. Увидев гибель Шортшрифта, сэр Майкл содрогнулся, вспомнив, как в этом самом зале лишь несколько дней назад был отравлен Роберт Патридж… Однако комедиантов нельзя было винить за совпадения, встречавшиеся в пьесе. Кроме того, Николас Брейсвелл избавил Сильвемер от ядовитой гадины, выведя на чистую воду Ромболла Тейларда, которому Гринлиф так доверял, — уже одно это оправдывало приезд труппы.

А кое-кто, вместо того чтобы играть на сцене с остальными, сидел в зале в окружении семейства Эндерби. Дэйви Страттон был полностью поглощен разворачивающимся перед ним действом, завороженно следя за игрой подлинных мастеров.

Когда спектакль закончился, зал взорвался аплодисментами. Актеры окружили сияющего от удовольствия Фаэторна, который, вновь войдя в роль лорда Мэлэди, провозгласил:

— Славословие — лучшее лекарство! Ни в чем себе не отказывайте!

На рассвете комедианты собирались в путь. Николас возился у телеги со скарбом — проверял, все ли на месте. Подошел Илайес и хлопнул друга по плечу:

— Теперь лошадям тянуть телегу будет легче!

— Точно, — согласился Брейсвелл. — Одним учеником меньше, и, думаю, этому скорее надо радоваться, чем печалиться. А поскольку Джером Страттон не отец Дэйви, договор, что мы заключили, теряет силу.

— Этот паршивый купчишка нарушил уйму законов.

— Ничего, он за все ответит.

— Угу. С доктором Винчем и матушкой Пигбоун.

— Да, они все замешаны в этой истории, но все-таки главным мерзавцем был Ромболл Тейлард. Какая ирония, — усмехнулся суфлер. — Страттон отдал нам Дэйви, чтобы избавиться от него, но нам пришлось снова везти его в Сильвемер. Чтобы отделаться от мальчика, ему предстояло терпеть соседство с нами целую неделю. А что в результате? Дэйви обрел мать!

— Интересно, как он теперь…

— Думаю, ему не на что жаловаться. Мистер Эндерби с радостью согласился взять его к себе.

— Всякий ребенок должен быть с матерью.

— Вздор! — пророкотал подошедший к друзьям Фаэторн. — Если так думать, мы вообще останемся без учеников. Запомни, Оуэн: театр — лучшая мать!

Скомандовав по коням, Фаэторн сам вскочил в седло и поехал впереди процессии. На крыльце, опечаленная разлукой, в окружении гостей стояла леди Элеонора и махала комедиантам на прощание. Владельца усадьбы нигде не было видно.

Фаэторн повел кавалькаду вдоль берега озера. В телеге рядом с Николасом сидел Эгидиус Пай, который все еще не мог прийти в себя от восторга.

— Спасибо! Спасибо вам огромное! — только и твердил он.

— Да нет же, это мы вас должны благодарить за чудесную пьесу, — кисло отозвался Николас.

— Все, довольно с меня судов. Не бывать мне больше адвокатом. Вы изменили мою жизнь!

Стоило Паю произнести эти слова, как раздался оглушительный грохот. Это был прощальный салют: сэр Майкл Гринлиф, стоявший на вершине башни возле дымящейся пушки, проводил взглядом ядро, которое, описав дугу, врезалось в самую середину озера. На актеров обрушились потоки воды и осколки льда.

Волшебник из Сильвемера наконец-то вывел формулу нового пороха.