/ / Language: Русский / Genre:det_history / Series: Королевский детектив

Голова королевы

Эдвард Марстон

У бродячей труппы «Уэстфильдские комедианты» большие проблемы — во время потасовки зверски убит один из актеров. Николас Брейсвелл, суфлер, счетовод и душа компании, вынужден заняться расследованием трагической смерти друга. В поисках убийцы Николас осматривает опасные кварталы Лондона. И тут ему открываются некоторые факты жизни усопшего, которые тот явно предпочел бы сохранить в секрете…

Эдвард Марстон

«Голова королевы»

Ей стоило отрубить голову много лет назад.

Королева Елизавета Первая

Пролог

Замок Фотерингей

Февраль. 1587 год

Смерть терпеливо ходила за Марией Стюарт по пятам все долгие месяцы, что она провела в заточении. Не было и дня, чтобы пленница не слышала бесшумной поступи за спиной, хотя старуха с косой и не решалась протянуть к ней свою костлявую руку без малого двадцать лет. А когда в конце концов нанесла удар, то сделала это в неподобающей спешке.

— Завтра в восемь утра.

О дате и времени казни дрожащим голосом объявил граф Шрусбери. После обеда он вместе с несколькими членами магистрата прибыл в мрачную крепость, чтобы нанести визит в скромные покои королевы. Ей приказали подняться с постели, одеться и принять это посольство. Мария Стюарт, вдовствующая королева Франции, королева Шотландии в изгнании и наследница английского престола, была вынуждена сносить все унижения, что преподносила ей судьба.

Шрусбери огласил приговор, а затем Билл, письмоводитель Тайного Совета, зачитал приказ — с документа свисала и завораживающе раскачивалась большая восковая государственная печать. Все было сделано в строгом соответствии с Актом об объединении[1].

Итак, старуха с косой заручилась поддержкой судебной системы.

Верноподданные Елизаветы, по чьей милости Мария Стюарт находилась в плену, ничем не скрасили ее последние часы. Она просила о встрече со своим духовником, чтобы исповедаться в последний раз, но просьбу бесцеремонно отклонили. Она просила бумаги и конторские книги — снова отказ.

Власть врагов простиралась и по ту сторону могилы. Мария Стюарт пожелала быть похороненной во Франции, в Сен-Дени или в Реймсе, но ей отказали. Королева Елизавета даже издала специальный указ: живая или мертвая, пленница не имела права на свободу перемещения.

Все последующие просьбы были также отвергнуты. Беседа подошла к концу, посольство откланялось, оставив Марию Стюарт утешать рыдающих челядинцев и осмыслять весь ужас своего положения.

Завтра, в восемь утра!

За немыслимо короткий промежуток времени Марии Стюарт нужно было порвать все нити, связывавшие ее с жизнью. Сорок четыре года пролетели как один миг: редкие моменты счастья и множество трагедий. Марии Стюарт не хватило бы и двенадцати дней, чтобы достойно подготовиться к смерти, но ей оставили лишь двенадцать часов.

Пленница тщательно изучила содержимое гардероба и поделила вещи, некогда скрашивавшие ей жизнь, между друзьями, родственниками и домочадцами. В подробном распоряжении Мария Стюарт попросила, чтобы по всей Франции служили заупокойные по ней, и завещала большие суммы своим слугам. Даже в таком угнетенном состоянии она нашла время отписать часть имущества в пользу бедных детей и монахов нищенствующего ордена в Реймсе.

Затем настало время позаботиться о душе, и Мария Стюарт написала прощальное письмо своему духовнику, в котором просила не спать в эту страшную ночь и молиться за нее. Вере, которая поддерживала ее долгие годы, предстояло последнее испытание.

Она закончила все приготовления к двум часам ночи. Последнее письмо, адресованное деверю, французскому королю Гёнриху Третьему, было датировано восьмым февраля тысяча пятьсот восемьдесят седьмого года — днем казни.

Мария легла не раздеваясь, а ее фрейлины, уже облачившиеся в траур, собрались вокруг в самом мрачном настроении. Одна из них прочла отрывок из католической библии. Королева безмолвно слушала историю о благоразумном разбойнике и лишь в кульминационный момент, когда разбойник каялся на кресте, усмехнулась:

— По правде говоря, он был великим грешником, но до меня ему далеко.

Мария прикрыла глаза, но надежды заснуть не было. В коридоре раздавались тяжелые мерные шаги охранников. Мимо двери грохотали взад-вперед тяжелые солдатские ботинки, напоминая, что ее охраняют с особой тщательностью. Из зала через стенку доносился стук молотков — это плотники сооружали эшафот. Время тянулось медленно-медленно, усиливая тревогу и мучения.

В шесть утра, перед самым рассветом, королева поднялась с постели и прошла в маленькую часовенку, чтобы помолиться в одиночестве. Казалось, она простояла на коленях перед распятьем целую вечность, пытаясь не обращать внимания на сильнейшую боль в суставах. Но вот пришел шериф Нортгемптона, положив конец мучительному ожиданию. На смену самой длинной ночи в ее жизни пришел самый короткий день.

Шестерым слугам разрешили сопровождать ее. Помня о приказе госпожи вести себя подобающим образом, они черпали силы в бесконечном мужестве и стойкости своей королевы. Какие бы ошибки ни совершила Мария Стюарт за свою жизнь, она твердо решила встретить смерть с достоинством.

В большом зале собрались почти три сотни зрителей. Зеваки жадно вытягивали шеи, пытаясь разглядеть опальную королеву. Во всех взглядах читалась враждебность, смешанная с благоговением и страхом. Присутствующие понимали: перед ними легенда — Мария, королева Шотландская, эксцентричная, властная, импульсивная женщина, лишившаяся двух корон и троих супругов, наследница-католичка, претендующая на их протестантский трон, само существование которой могло стать причиной восстания, даже если держать ее за семью замками.

Да, возможно, очарование юности улетучилось, красота поблекла, лицо и тело расплылись, плечи поникли, а ревматизм вынуждал опираться на руку сопровождавшего офицера, — но Мария Стюарт по-прежнему была привлекательной и величественной.

Она была одета в темное атласное платье, отороченное черным бархатом, с круглыми пуговицами из гагата, украшенными жемчугом. Через разрезы рукавов виднелся пунцовый шелк исподнего. Королева выбрала черные сафьяновые башмачки и чулки в тон с серебряными нитями. Голову венчал островерхий генин[2], отделанный кружевом, а снежно-белая вдовья вуаль с кружевной каймой струилась по спине, как у невесты.

В руках пленница держала распятие и молитвослов, с пояса свисала пара четок, на шее — помандер[3] на цепочке и ладанка с изображением агнца. Осужденная на казнь вела себя совершенно невозмутимо, а лицо ее было исполнено смирения.

В центре зала возвышался квадратный помост длиной около четырех метров и высотой в полметра, построенный за ночь и затянутый черной холстиной. Когда Марию возвели на эшафот по лестнице из трех ступеней, ее взгляд упал на кучу соломы, где лежало орудие палача. Венценосной особе подобает погибнуть от быстрого удара острого меча, но вместо этого она увидела обыкновенный топор — сокрушительный удар по ее самолюбию.

Однако королева стойко хранила хладнокровие и впервые выказала волнение, когда на эшафоте появился священник из Питербороу, чтобы напутствовать ее в соответствии с протестантской традицией.

— Святой отец, — твердо произнесла она, — я крещена в старинной католической вере и намерена пролить кровь в ее защиту.

Отринув все увещевания отречься от католичества, опальная королева бросила вызов судьям, подняв над головой распятие и начав вслух читать молитву на латыни, а затем на английском.

Палачи и фрейлины помогли королеве раздеться. На ней были темно-красная нижняя юбка и красный атласный лиф с кружевом, как и положено, с открытой спиной. Руки по локоть затянуты в алые перчатки. Теперь Мария с ног до головы была одета в цвет крови.

Ей завязали глаза белым батистовым платком, расшитым золотом, а на голову накинули покрывало, которое закрывало волосы, словно тюрбан, и оставляло открытой лишь шею. Мария прочла псалом, затем ощупью нашла колоду и положила на нее голову. Подручный палача придерживал ее, чтобы осужденная не дернулась в момент удара.

Зашуршала солома. Топор взмыл в сильных руках и описал убийственную дугу… Палач промахнулся: удар пришелся по голове, окрасив кровью белоснежное покрывало. Зрители, завороженно наблюдавшие за происходившим, невольно охнули. Топор взметнулся снова, однако опять не удалось разлучить голову с телом. С жестокой неспешностью палач нанес третий удар, перерубая мышцы монаршей шеи…

Но церемония на этом не закончилась. Палач, чье лицо было скрыто под маской, наклонился, поднял свой трофей, продемонстрировал толпе и огласил зал громким криком: «Да здравствует королева!» Всхлипы ужаса смешались с возгласами недоверия. В руках у него оказался лишь темно-рыжий парик…

Голова королевы выкатилась из-под запятнанного кровью покрывала к самому краю помоста. Из-под алых юбок выскочил испуганный карликовый пудель и бросился к луже крови, растекавшейся вокруг тела хозяйки. Лишь жалобное поскуливание нарушало зловещую тишину, повисшую в зале.

Все присутствующие застыли на месте. Глядя на крошечную блестящую голову с коротко стриженными седыми волосами, они увидели нечто, заставившее их содрогнуться от ужаса: мертвые губы все еще шевелились!

Глава 1

Голова королевы тихонько раскачивалась взад-вперед на легком ветерке. Поразительное зрелище. Шапку рыжих волос, завитых в тугие кудри, в которых поблескивали жемчужинки, венчала диадема. Узнаваемое лицо: высокий лоб, тонкий нос, полные губы. Ее царственная красота была не подвластна возрасту, и это впечатление усиливалось благодаря удивительным глазам. Темные, проницательные, они сочетали в себе властность и женственность, а при определенном освещении во взоре читался и некоторый намек на лукавство. Все, кто встречался с этим взглядом, безошибочно узнавали его обладательницу — Елизавету Первую Тюдор, королеву Англии.

Вывеска постоялого двора была расписана яркими красками. На плечевом портрете было видно, что королева одета по испанской моде: темный лиф платья, пышный воротник-раф[4], атласные рукава, богато декорированные лентами, жемчугом и драгоценными камнями. Жемчужное ожерелье сияющей волной струилось вокруг монаршей шеи, стремясь выплеснуться за пределы деревянной доски, на которой было нарисовано. Столь же роскошной была и обратная сторона вывески. Королевская власть во всем своем великолепии.

Лондон — самый большой, суетливый и шумный город в Европе, процветающая община, выросшая в изгибах Темзы и уже вырвавшаяся за городские стены, изначально очерчивавшие ее границы. Бедность и богатство, зловоние и благоухание, анархия и порядок, блеск и нищета — вот составляющие обыденной жизни города. Гордо возвышаясь над Грэйсчерч-стрит, голова королевы видела и слышала все, что происходило в любимой столице.

— Нэд, этот костюм надо подштопать.

— Да, мистер Брейсвелл.

— Пора подмести сцену, Томас.

— Уже держу метлу в руках, мистер Брейсвелл.

— Джордж, принеси-ка то барахло!

— А где оно?

— Где-где. Где-то лежит, приятель. Ну-ка быстро.

— Слушаюсь.

— Питер!

— Мы не виноваты, Николас!

— Нужно поговорить о похоронном марше.

— Нам слишком рано дали отмашку.

— Не в этом дело. Музыка не та.

Николас стоял посреди внутреннего двора «Головы королевы» и руководил приготовлениями. В полдень закончилась репетиция, вечерний спектакль уже не за горами, и это, как обычно, ввергло всю труппу в пучину паники. Пока все вокруг ссорились, ныли, судорожно заучивали трудные отрывки, в последнюю минуту что-то зашивали или просто бесцельно носились по двору, Николас сосредоточился на мелочах, которые предстояло уладить прежде, чем показать спектакль публике. Островок спокойствия в море всеобщей истерии.

— Я категорически возражаю!

— Это всего лишь репетиция, мистер Бартоломью.

— Но вы исковеркали мою пьесу!

— Уверен, во время спектакля все будет отлично.

— Мои стихи испохабили, а самую лучшую сцену вырезали!

— Ну, это не совсем так, мистер Бартоломью.

— Возмутительно!

Суфлер — важный человек в любой труппе, но в случае с «Уэстфилдскими комедиантами» он стал ключевой фигурой. Николас Брейсвелл был таким способным и изобретательным, что круг его обязанностей постоянно расширялся. Он не только суфлировал, следя за репликами по единственному полному списку пьесы, но и руководил репетициями, помогал натаскивать учеников, распределял ноты между музыкантами, умасливал рабочих сцены, давал советы по поводу костюмов и декораций и обсуждал с церемониймейстером, стоит ли ставить ту или иную пьесу.

Николас был от природы вежлив и умел искусно обходить острые углы, благодаря чему на него возложили еще одну обязанность — успокаивать разгневанных драматургов. Но более всех неистовствовал мистер Роджер Бартоломью.

— Вы слышите меня, Николас?

— Слышу, слышу.

— Безобразие!

— Вы же продали пьесу труппе.

— Это не дает «Уэстфилдским комедиантам» права портить мой текст! — завизжал Бартоломью, дрожа от негодования. — В последнем акте чаще других слышен ваш голос. Я писал монологи не для того, чтобы их произносил какой-то там суфлеришко!

Николас только улыбнулся в ответ. Говорить обидные вещи в пылу ссоры — обычное дело для людей театра, и Николас просто пропустил слова Бартоломью мимо ушей, положил руку на плечо драматурга и ласково проговорил:

— Ваша пьеса великолепна, мистер Бартоломью.

— Я в курсе. Но как об этом узнают зрители?

— Вечером все будет совсем иначе. Проявите капельку терпения…

— Да я был само терпение, — возразил обиженный автор, — но больше молчать не намерен! Моя беда в том, что я ошибочно считал Лоуренса Фаэторна хорошим актером…

— Он великолепный актер, — лояльно заметил Николас. — Он держит в голове более пятидесяти ролей…

— Жаль, что там нет места для роли короля Ричарда!

— Мистер Бартоломью…

— Я немедленно должен поговорить с ним!

— Это невозможно.

— Отведите меня к нему, Николас!

— Исключено.

— Я хотел бы обсудить все с ним лично!

— Позже.

— Я требую!!!

Но это требование, прозвучавшее скорее как стон, осталось без ответа. Понимая, что разгневанный автор только добавляет волнения, Николас решил увести его со двора. Роджер Бартоломью и глазом не успел моргнуть, как суфлер уже препроводил его в кабинет, усадил в мягкое кресло и плеснул пинту хереса. А Николас тем временем вливал ему в уши елей из хвалебных слов и утешений, и драматург потихоньку смягчился.

Лоуренс Фаэторн был одновременно импресарио, совладельцем и ведущим актером труппы. И суфлер вовсе не его ограждал от встречи с расстроенным автором. Скорее наоборот — он защищал последнего от печального опыта, который положил бы преждевременный конец карьере бедняги Бартоломью в театре. Да, возможно, гнев Роджера Бартоломью и был праведным, но он не выстоял был против бурного темперамента Лоуренса Фаэторна. Николас видел, как Лоуренс, взрывавшийся, словно пороховая бочка, услышав малейшую критику в свой адрес, стирал в порошок людей посильнее Бартоломью. Душераздирающее зрелище!

Необходимо учитывать, что Роджер Бартоломью был новичком, только-только покинувшим Оксфорд. Тамошние преподаватели были о нем высокого мнения, а его стихи вызывали немало восторженных откликов. Он был умен, хоть и мучим гордыней, и достаточно подкован в драматургии, чтобы сочинить весьма приличную пьесу. «Трагическая история Ричарда Львиное Сердце» имела все шансы на успех и даже обладала некоторой художественной ценностью. Пьесе не хватало изящества, но этот недостаток с лихвой покрывала прямота, с которой она была написана.

Лоуренс Фаэторн взял текст начинающего драматурга, поскольку в пьесе имелась великолепная главная роль, которую он перекроил так, чтобы его талант засиял всеми гранями. Да, возможно, эта пьеса и истлеет, толком не разгоревшись, но она развлечет публику на пару часов и не станет пятном на добром имени «Уэстфилдских комедиантов», постепенно набиравших известность.

— Я ожидал большего, — признался драматург, когда алкоголь обратил ярость в тоску. — Я возлагал на пьесу большие надежды, Николас.

— И они оправдаются!

— Сегодня утром у меня возникло ощущение, словно меня предали…

— Ох, репетиции часто разочаровывают.

— Где, я спрашиваю, моя пьеса? Что от нее осталось?!

Это был крик души, и он тронул Николаса. Подобно своим товарищам по несчастью, Роджер Бартоломью постигал страшную правду: все не так, как он себе представлял, и драматургов вовсе не превозносят до небес. На самом деле, Бартоломью была отведена очень скромная роль. Юному выпускнику Оксфорда заплатили за его творение пять фунтов, а сегодня он своими глазами видел, как король Ричард впервые появляется на сцене в накидке, стоившей в десять раз больше.

Лоуренс Фаэторн никогда не рассматривал пьесы как выражение поэтического таланта. Для него любое произведение — это лишь подмостки, с которых он может кричать, ослепляя поклонников своим талантом. Лоуренс свято верил, что зрители приходят в театр с единственной целью — посмотреть на его игру, а вовсе не для того, чтобы познакомиться с творчеством драматурга.

— Но что мне теперь делать, Николас? — взмолился Бартоломью.

— Будьте к нам снисходительны.

Николас утешил Бартоломью как умел и поспешил обратно во двор, где приготовления шли своим чередом. Сцена представляла собой прямоугольные подмостки в центре двора, задником служила одна из стен. По сцене разбросали солому, смешанную с ароматическими травами, чтобы перебить запах навоза, доносившийся с конюшни.

При появлении Николаса все бросились к нему за советом: работник сцены Томас Скиллен, костюмер Хью Веггс, Уилл Фаулер, один из актеров, ученик Джон Таллис, переписчик Мэтью Липтон и удрученный Питер Дигби, дирижер оркестра, все еще страдающий из-за того, что препроводил Ричарда Львиное Сердце в могилу не под тот похоронный марш. Вопросы, жалобы и просьбы градом сыпались на суфлера.

Напряжение уже начинало сказываться на всех членах труппы, но Николас Брейсвелл — высокий, широкоплечий, с длинными густыми волосами и окладистой бородой — сохранял спокойствие. Он отстаивал свою точку зрения, не переходя на крик, а мягкий акцент, выдававший в нем уроженца западных графств, был бальзамом для ушей собеседников. Вскоре ему удалось сгладить все неровности и разрешить все трудности. И тут раздался знакомый голос:

— Ник, сердце мое! Подойди ко мне!

Лоуренс Фаэторн как всегда порадовал собравшихся эффектным выходом, после чего занял привычную позицию посреди сцены. Даже после трех лет работы в труппе этот человек не переставал поражать Николаса. Фаэторн мог похвастаться поистине королевской статью. Полноватый, но крепкий, среднего роста, он чудесным образом преображался и словно становился выше, когда выходил на сцену. Яркую красоту его лица обрамляли копна волнистых волос цвета воронова крыла и изысканная заостренная бородка. Лоуренс вел себя, как прирожденный аристократ, даже не верилось, что его отец — всего лишь деревенский кузнец.

— Ник, дорогой, где ты был? — спросил Лоуренс.

— Беседовал с мистером Бартоломью.

— С этим подлецом?!

— Мы ставим его пьесу, — напомнил Николас.

— Бартоломью неподобающе груб! — настаивал актер. — Я раскусил его, как только увидел! Этот мерзавец имел наглость бросать на меня сердитые взгляды во время репетиции. Я этого так не оставлю. Я никому не позволю корчить кислую рожу и смотреть исподлобья на мою игру. Не подпускайте его ко мне на расстояние пушечного выстрела!

Гневную тираду Фаэторна прервал звон колоколов соседней церкви. В столице было более сотни церквей и соборов, и казалось, что колокола не умолкают ни на минуту, — это создавало угрозу представлению на открытом воздухе. Высокие крытые галереи по периметру внутреннего дворика приглушали гомон Грэйсчерч-стрит, но ничего не могли поделать с перезвоном, доносившимся с колокольни, примыкавшей к постоялому двору.

Лоуренс закатил глаза:

— Что скажешь, Ник?

— Может, повезет, а может, и нет.

— Поточнее, пожалуйста, — настаивал Фаэторн. — Ты же у нас моряк, умеешь предсказывать погоду. Что нам сегодня сулят небеса?

Николас взглянул на синий прямоугольник, ограниченный соломенными крышами крытых галерей. Солнечное майское утро обещало такой же солнечный день. Дул освежающий ветерок, по небу бежали легкие облачка. Хорошая погода — залог успеха, и Фаэторну об этом было прекрасно известно.

— Мне приходилось играть под проливным дождем, — заявил он, — и я бы с удовольствием сегодня играл сцену сражения при Акре под снегом. Я беспокоюсь не о себе, а о наших зрителях. И о наших костюмах.

Николас кивнул. Ливень мигом размоет немощенный дворик, и земля под ногами превратится в жижу.

Посмотрев на небо еще немного, Николас многозначительно произнес:

— До конца спектакля будет ясно.

— Ах, это замечательно! — воскликнул актер, хлопнув себя по бедру. — Я знал, что не ошибся в выборе суфлера!

«Трагическая история Ричарда Львиное Сердце» вызвала определенный интерес. Весь город был оклеен афишами спектакля, и это привлекло в «Голову королевы» целую толпу возбужденных зрителей. Сборщики у главных ворот взимали пенни за вход. Большинство пришедших заплатили за стоячие места у самой сцены, но многие расщедрились еще на один-два пенни, чтобы получить доступ на крытые трехэтажные галереи, огибавшие внутренний дворик и превращавшие его в амфитеатр.

На спектакль собралась разношерстная публика: адвокаты, письмоводители, лудильщики, портные, йомены[5], солдаты, матросы, курьеры, юнги, булочники, лоточники, ткачи, студенты «Судебных иннов»[6], начинающие писатели, безработные актеры, приезжие зеваки из деревень, иностранцы, заядлые театралы, стар и млад, знать и простолюдины. Среди зрителей шныряли карманники в надежде поживиться.

Благородных дам, жен, любовниц и юных дев было меньше, и в большинстве своем они скрывали лица под маской или вуалью. Местные прожигатели жизни протискивались сквозь толпу на галерею, чтобы усесться рядом с дамами или пообщаться с проститутками, пришедшими с Бэнксайда[7] в поисках клиентов. Просмотр спектакля был лишь частью программы, а в толпе разыгрывались сотни личных трагедий.

Некоторые зрители были в рубашках и бриджах, другие расхаживали в жилетах из бычьей кожи, третьи щеголяли камзолами и шоссами[8] из тисненого бархата, белоснежными пышными воротниками, шелковыми чулками, кожаными перчатками, замысловатыми шляпами и короткими расшитыми плащами. Женские платья варьировались от самых простеньких до экстравагантных, сшитых по последнему писку моды; обладательницы последних горделиво восседали на галереях, демонстрируя жесткие корсеты, пышные нижние юбки, вертюгали[9], батистовые плоеные воротники, платья с длинными рукавами с прорезями, тонкие перчатки, высокие шляпы с полями и чепцы арселе [10].

Весь день подавали вино, пиво, хлеб, фрукты и орехи, и веселый гул голосов не замолкал. В половине третьего труба возвестила о начале спектакля, и на сцене появился актер в черном плаще, декламирующий пролог. Начался первый — и последний показ пьесы «Трагическая история Ричарда Львиное Сердце».

Роджер Бартоломью, зажатый между зрителями на средней галерее, вытянул шею, чтобы рассмотреть сцену поверх пышных перьев на шляпах впередисидящих. Пинта хереса раззадорила его еще сильнее, хотя и сделала злость какой-то вялой. Бедняге Бартоломью оставалось лишь корчиться в муках. Это была не его пьеса, а какая-то пародия, гротеск! Часть текста выкинули, сцены поменяли местами, зато добавили новые битвы, дуэли, картины осады и страшных смертей. Присутствовал даже намек на комический эффект! Но больнее всего несчастного автора ранило то, что публика с восторгом принимала все изменения.

Лоуренс Фаэторн вытягивал всю пьесу. Он приковывал внимание к своей персоне всякий раз, как появлялся на сцене, и из его уст даже самое банальное стихотворение звучало возвышенно:

Трусы, изменники, лик мой узрев, трепещите!
Я — Ричард Львиное Сердце, пути к отступленью ищите!

Главным богатством Лоуренса был его голос. Актер мог усмирить публику одним лишь шепотом или заставить вздрогнуть от крика, подобного пушечному залпу.

Лучше всего Лоуренсу удался кульминационный момент драмы. Во время осады замка Шалю Ричард подошел к крепостным стенам в надежде обнаружить слабое место, и тут на зубчатой стене — то есть на балконе позади сцены — появился арбалетчик и выстрелил в храброго короля. Болт попал Ричарду в ключицу, туда, где тело не защищала кольчуга. В этой жизненно важной сцене Фаэторн использовал трюк, предложенный Николасом Брейсвеллом. Актер прятал болт в рукаве. Когда тетива арбалета зазвенела, он вскрикнул от боли и схватился за шею, зажав меж руками болт. Все было рассчитано до секунды, и зрители ни на минуту не усомнились, что своими глазами видели летящий снаряд.

После этого Ричард долго отходил в мир иной: произнес на прощанье двадцать нескладных строк, покорчился для приличия в агонии на земле и наконец умер смертью храбрых. Затем почившего короля унесли воины, на этот раз под правильный похоронный марш, по условному сигналу Николаса.

Вышедших на поклон актеров встретил гром аплодисментов, а когда на сцену выплыл сам Лоуренс Фаэторн, публика приветствовала его громкими возгласами. Он несколько минут купался в овациях, после чего в последний раз низко поклонился и удалился за кулисы. Снова Лоуренс из обычного прощального выхода устроил целое представление.

Все разошлись по домам довольные. Все, кроме Роджера Бартоломью.

У Николаса Брейсвелла не было возможности отдохнуть. Он отсмотрел весь спектакль из артистической уборной, а теперь пришла пора наводить порядок: собрать костюмы и реквизит, подмести сцену и разобрать подмостки. Следующий спектакль уэстфилдцев в «Голове королевы» состоится только через неделю, а двор используется для проезда экипажей и повозок. Пошел дождь. Небо крепилось до тех пор, пока публика не разошлась, зато теперь полило как из ведра.

Лишь через несколько часов затянувшийся рабочий день Николаса подошел к концу. Он пошел в пивную перекусить хлебом с элем. К столику подскочил Александр Марвуд.

— Ну, какая сегодня выручка, мистер Брейсвелл?

— Не знаю точно.

— Хотелось бы решить вопрос с арендной платой.

— Мы вам заплатим, — Николас придал голосу большую уверенность, чем ощущал на самом деле. Он слишком хорошо знал, как трудно выпросить у Лоуренса Фаэторна деньги, и много времени тратил на то, чтобы оправдываться за скупость своего нанимателя. — Очень скоро, мистер Марвуд.

— Моя жена считает, что мне стоит поднять арендную плату.

— Все жены одинаковы.

Марвуд сдавленно хихикнул. Хозяин «Головы королевы», тощий маленький лысеющий человечек, уже отметивший пятидесятилетие, страдал от нервного тика. Пессимизм прорезал глубокие морщины на его лбу и нарисовал тени под глазами. Беспокойство пронизывало все, что он делал или говорил.

Николас старался всегда быть вежливым с Марвудом. Уэстфилдцы уговаривали его позволить использовать постоялый двор для своих представлений и приводили веские финансовые аргументы в пользу превращения его заведения в театр. Но Марвуда терзали сомнения касательно этого проекта, не в последнюю очередь потому, что в тысяча пятьсот семьдесят четвертом году вышел указ, запрещавший ставить пьесы на постоялых дворах. Марвуд ужасно боялся, что городские власти в любой момент могут прийти по его душу. Но была и еще одна причина.

— У нас во дворе стали чаще драться.

— Старая добрая забава, не более, — возразил Николас. — Во время спектаклей всегда случаются потасовки.

— Но со временем все только усложнится, — со страхом сообщил Марвуд. — Не хочу никаких скандалов и беспорядков в своем заведении. Речь идет о нашем единственном источнике существования. — У него задергалась щека. — Если мне, конечно, повезет и я выживу.

— Что вы имеете в виду, мистер Марвуд?

— Армаду![11] Возможно, нам всем скоро придет конец.

— Ну, не думаю, — беспечно усмехнулся Николас.

— Корабли Филиппа уже вышли в море.

— Но и наш флот тоже.

— Но у гишпанцев корабли лучше, — простонал хозяин постоялого двора. — Они значительно превосходят нас численностью, а их огромная армия в Нидерландах только и ждет, чтобы вторгнуться в Англию. Нас всех убьют прямо в постелях. — Страх перед Армадой, словно зараза, расползался по всей стране, и Марвуд пал жертвой панических настроений, сдавшись еще до начала битвы. — Нам не стоило казнить королеву Шотландии.

— Сделанного не воротишь, — резонно заметил Николас. — Кроме того, вы же радовались, когда это произошло.

— Я? Радовался?

— Весь Лондон праздновал целую неделю. Вы неплохо заработали на смерти этой леди, мистер Марвуд.

— Я бы отдал все до пенни, если бы это спасло нас от Армады. С королевой Шотландии обошлись несправедливо.

— Это была политическая мера.

— Политическая мера! — проворчал Марвуд, а нервный тик тем временем перекинулся на веко, которое неудержимо задергалось. — Сказать вам, что политики сотворили с моей семьей? Били-колотили нас и так и сяк. — Он вытер потные ладони о передник. — Когда мой дед построил этот постоялый двор, он назвал его «Головой папы». Здесь бедным путникам подавали хороший эль и отличное вино. А потом король Генрих разлюбил католичество, старую вывеску пришлось снять, и мы стали называться «Десницей короля». Когда на трон взошла королева Мария, протестанты отправились на костер, а католики снова оказались у власти, и отец быстренько повесил папу обратно. Только народ привык к старой вывеске — бац! — а у нас уже новая королева и новое название.

— Ну, это длится уже без малого тридцать лет, — Николас улыбнулся, — и, даст Бог, продлится еще дольше.

— Но гишпанцы захватят Англию, и все из-за этой вашей политики! Нет никакой надежды, что мы сможем им противостоять, — причитал Марвуд. — Жена говорит, нам нужно заказать еще одну вывеску на будущее. Сменим название на «Армаду».

— Не тратьте зря деньги, — посоветовал Николас, — и не давайте супруге падать духом. Может, у гишпанцев корабли и получше наших, зато у нас отменные моряки.

Марвуд грустно покачал головой и еще сильнее нахмурил лоб. Ничто не могло развеять его дурных предчувствий. Провидцы давным-давно выбрали тысяча пятьсот восемьдесят восьмой год годом бедствий, все предзнаменования это подтверждают. Хозяин постоялого двора бросился встречать надвигающуюся катастрофу с распростертыми объятиями.

Николас оставил Марвуда упиваться страхами. Самого Брейсвелла беспокоило, что мощные неприятельские силы готовятся напасть на английские земли, но его опасения смягчала вера в непобедимость английского флота. Николас знал об этом не понаслышке. Он вместе с Дрейком принимал участие в знаменитом кругосветном путешествии в тысяча пятьсот семьдесят седьмом году.

Три удивительных года, проведенных с командой Френсиса Дрейка, оставили в сердце Николаса неизгладимое впечатление. Он покинул галеон «Золотая лань» с собственным мнением о Дрейке, которого гишпанцы во всеуслышание называли Главным Вором Неизведанного мира: Николас очень уважал старого капитана. Несмотря на свои странности, сэр Френсис отлично зарекомендовал себя в морских сражениях.

Когда Николас покинул постоялый двор и отправился домой в Бэнксайд, на город уже спустилась тьма. Он глянул на вывеску — как королева реагирует на угрозу вторжения? Доска, поскрипывая, раскачивалась на петлях, Елизавету обдували ветра и хлестали косые дожди. Но ее это не тревожило. В сумерках Николасу Брейсвеллу почудилось, будто он уловил вызывающую улыбку на монарших губах…

Глава 2

Слухи распространялись с необыкновенной быстротой. Они парили над Англией, словно хищная птица, готовая броситься на жертву. У страха, как известно, глаза велики, и по мере того, как новости передавались из уст в уста, размеры Армады росли не по дням, а по часам. Как и численность армии герцога Пармы, ожидавшая своего часа в Нидерландах. Охваченные ужасом англичане выдумали, что существует даже некая многочисленная армия католиков, которые якобы выбрались на свет божий из своих тайных убежищ, чтобы присоединиться к силам гишпанцев и помочь им разорвать протестантов на кусочки. Король Филипп Второй являлся многим во снах в образе самого сатаны.

Англия собиралась с силами. В крепости Тильбери организовали земское ополчение в двадцать тысяч человек под командованием графа Лестера. Вместе с войсками соседних графств это была солидная армия, призванная противостоять любой высадке захватчиков. Еще одно ополчение было сформировано в Сент-Джеймсе для защиты Ее Королевского Величества. Активность военных тут же взбудоражила лондонцев и убедила их, что слухи о войне имеют под собой реальное основание. Жители столицы наблюдали за учениями солдат в Майл-Энд и слышали, как грохочут пушки в Артиллерийском дворе Тауэра прямо у Бишопсгейт: канониры во время еженедельных учений палили из медных орудий. Вторжение гишпанцев представлялось уже неотвратимым, враг буквально стоял на пороге.

Сама королева Елизавета не стала прятаться от опасности и молиться. Она произвела смотр войск в Тильбери и произнесла вдохновенную речь. Но врага высокопарными словами не разгромишь, а сплетни продолжали раздувать размеры Армады. Двенадцатого июля многочисленная флотилия вышла из порта Корунья. Король Филипп приступил к осуществлению плана по расширению империи. Защита Ее Величества и всей страны стала насущной необходимостью.

Через неделю капитан корабля-разведчика прислал сообщение: несколько испанских судов стоят возле островов Силли со свернутыми парусами и ждут отставших. Той же ночью во время отлива лорд адмирал Хауард и сэр Френсис Дрейк вывели свои корабли из Плимута, встали на якорь в открытом море и приготовились к бою. Хауард командовал «Королевским ковчегом», внушительным флагманом британского флота. На следующее утро на рассвете он вместе с пятьюдесятью четырьмя судами подошел к скалам Эддистон и двинулся на юг.

Дрейк плыл на «Возмездии». В тот же вечер, когда он разместил восемь кораблей так, чтобы атаковать гишпанцев с тыла, на горизонте показалась Армада.

Грандиозное зрелище! Сто тридцать два корабля, включая несколько галеонов и других первоклассных тяжелых судов, вошли в Ла-Манш, выстроившись зловещим полумесяцем. Адмирал гишпанцев, герцог Медина Сидония, свято верил в непобедимость Испании и в то, что ничто не помешает ему добраться до союзников в Нидерландах.

Но английский флот был готов воспрепятствовать этим смелым планам. Оставаясь с наветренной стороны, англичане в течение девяти дней преследовали врага непрерывными атаками. Они палили из дальнобойных пушек по громоздким галеонам, изматывая противника, круша корабли и не давая испанцам ни малейшего шанса нанести ответный удар. Вот где пригодились пиратские навыки Дрейка и его команды.

Когда двадцать третьего июля ветер стих, оба флота заштилели у Портландского мыса. Следующее сражение произошло через два дня у берегов острова Уайт, после чего Медина Сидония совершил непоправимую ошибку, отдав приказ своим судам стать на якорь напротив Кале.

Королевские корабли, размещенные в восточной оконечности пролива, присоединились к главным силам; таким образом весь флот Англии объединился. Поскольку приблизиться к врагу ближе, чем на пушечный выстрел, не представлялось возможным, Хауард провел военный совет на борту «Королевского ковчега», где и был составлен план действий. Восемь брандеров заполнили смолой, сухими досками и прочими горючими материалами, бортовые пушки зарядили двойной порцией пороха, чтобы они взорвались от жара. Незадолго до полуночи брандеры скрепили вместе и пустили в сторону противника.

Когда пылающие суда пересекли кордон из плоскодонок и пинасов, охранявших галеоны, испанцев охватила паника. Неуправляемые корабли-призраки несли с собой разрушение, и Армаде пришлось выйти в открытое море, где она оказалась во власти англичан.

Вскоре после рассвета разразилась битва, продолжавшаяся почти восемь часов. Армада была разбита, и, если бы у английского флота не кончились боезапасы, вряд ли спаслось бы хоть одно испанское судно. Остаткам флотилии пришлось огибать Британские острова с севера, так что они столкнулись со всеми ужасами долгой дороги к дому через Шотландию и Ирландию. На обратном пути погибли более пяти тысяч человек. Медина Сидония вернулся из похода, потеряв больше половины кораблей, величественно отплывших из Лиссабона. Потери же англичан едва сводились к сотне человек. Первая попытка вторжения на английские земли за пять с лишним веков была с честью отражена. Католицизму не удалось причалить к берегам Темзы.

Прошло несколько недель, прежде чем новости достигли Англии. Сплетня продолжала хлопать крыльями и лишать обывателей сна. Более того — она пролетела над континентом, распространяя небылицы о победе испанцев. Колокола звонили во всех католических городах Европы. В Риме. Венеции и Париже прошли службы благодарения. В Мадриде и Севилье пылали костры в честь победы над еретичкой Елизаветой и поимки морского дьявола Френсиса Дрейка.

Но тут правда настигла сплетню и подрезала ей крылья. Шокированные и пристыженные испанцы облачились в траур. Король не разговаривал ни с кем, кроме своего духовника. Англия же, напротив, ликовала. Лондон готовился приветствовать своих героев и тысячи раз поднять бокалы за их мужество.

«Голова королевы» тоже успела откусить свой кусок.

— Решено. Эдмунд должен начать работать над новой пьесой немедленно.

— Я не согласен, — раздраженно произнес Барнаби Джилл.

— Я вообще-то тоже, — поддакнул Эдмунд Худ.

— Нужно ловить момент, джентльмены, — настаивал Фаэторн. — Мы действительно не можем терять времени.

— Тогда найдите кого-нибудь другого, — предложил Худ. — Я не хочу, чтобы меня торопили. Когда пишешь, спешить нельзя, а Лоуренс хочет готовую пьесу к завтрашнему дню.

Они втроем сидели на первом этаже дома Фаэторна в Шордиче. Барнаби Джилл курил трубку, Эдмунд Худ цедил воду из чашки, хозяин откинулся в своем любимом кресле с дубовыми подлокотниками и высокой спинкой. Они собрались, чтобы обсудить планы «Уэстфилдских комедиантов». Все трое были пайщиками и ведущими актерами, и их имена были вписаны в королевскую верительную грамоту, выданную труппе. Было еще четверо пайщиков, однако Лоуренс Фаэторн посчитал, что обсуждать репертуар можно и без них. Барнаби Джилл был обязательным участником подобных обсуждений. Сорока лет, невысокого роста, приземистый, некрасивый, жадный до дурно пахнущего табака и сладко пахнущих юношей, замкнутый в жизни, на сцене он полностью преображался. Своими гримасами он мог рассмешить и довести до колик любую публику; именно ради него в пьесу о Ричарде Львиное Сердце ввели комедийную сцену.

Постоянное профессиональное соперничество делало взаимоотношения Джилла и Фаэторна очень натянутыми, и Джилл регулярно грозился покинуть труппу. Однако оба прекрасно понимали, что никогда не расстанутся. Страсти, разгоравшиеся меж ними на сцене, являлись основной составляющей успеха труппы. Посему Фаэторн был готов терпеть вспышки гнева коллеги и смотреть сквозь пальцы на его неучтивость.

— Мне не нравится эта идея, — заявил Джилл тоном, не терпящим возражений.

— Это значит, ты не до конца ее понял, — возразил Фаэторн.

— А что тут понимать, Лоуренс? Англия разгромила Армаду, ты ищешь пьесу в честь этого события, хотя очевидно, что все театральные труппы Лондона скоро займутся тем же самым.

— Вот почему мы должны всех опередить, Барнаби.

— А я против.

— Ты всегда против.

— Но почему мы должны передразнивать всех остальных? — воскликнул Джилл, выходя из себя. — Нам нужно попробовать поставить что-то особенное.

— Дрейк в моем исполнении будет уникален.

— А для себя я не вижу роли в этом спектакле.

Эдмунд Худ, штатный поэт труппы, множество раз наблюдал подобные стычки и теперь слушал с легкой улыбкой. Каждый из соперников пытался заткнуть за пояс другого, но обычно все заканчивалось тем, что Худ бесцеремонно прерывал их спор.

Худ был высоким худощавым мужчиной, чуть за тридцать, с круглым гладко выбритым лицом, все еще сохраняющим некий налет юношеской невинности. Русые кудри и молочно-белая кожа делали его похожим на херувима. Худу особенно удавались стихи, посвященные последней любви всей его жизни, однако вместо этого бедняга был вынужден наспех и кое-как стряпать пьесы. В утешение он придумывал для себя эффектную эпизодическую роль с романтическим уклоном.

— И как скоро ты нас чем-нибудь порадуешь, Эдмунд?

— К рождеству.

— Я серьезно.

— И я серьезно, Лоуренс. Ты слишком многого от меня ждешь.

— Лишь потому, что ты всегда оправдываешь наши ожидания, друг мой.

— Подлизывается, — усмехнулся Джилл.

— Я придумал название. — продолжал Фаэторн. — Оно будет значиться на афишах рядом с твоим именем. Победоносная Глориана![12]

— Редкостная дрянь, не иначе, — поморщился Джилл.

Лоуренс посмотрел на товарищей, прищурившись.

— Решение уже принято, джентльмены!

— Интересно кем? Тобой? — с вызовом спросил Джилл.

— Лордом Уэстфилдом!

Что тут скажешь? Труппа существовала благодаря своему хозяину. В соответствии с печально известным актом о наказании бродяг актерскую профессию объявили вне закона. Труппам необходимо было получить разрешение одного знатного лица и двух высокопоставленных чиновников. Все остальные актеры приравнивались к бродягам, бездельникам и попрошайкам и подвергались аресту. Лорд Уэстфилд спас Фаэторна и его коллег от бесчестья, потому его слово имело огромный вес.

— Приступай к работе немедленно, Эдмунд, — приказал хозяин дома.

— Хорошо, — вздохнул Худ, — готовь контракт.

Барнаби Джилл скорчил самую свирепую гримасу из своего репертуара. Не в первый раз Фаэторн обскакал его.

Эдмунд Худ устало взялся за новое задание.

— Мне нужно поговорить с Ником.

— Поговори, поговори, — закивал Фаэторн. — Используй его опыт мореходства. Николас может оказать нам неоценимую помощь в написании пьесы.

— Мы слишком часто на него полагаемся, — раздраженно заметил Джилл. — Мистер Брейсвелл всего лишь наемный работник, и нужно обращаться с ним, как с наемным работником, а не как с ровней.

— Наш суфлер — человек редких талантов, — возразил Фаэторн и повернулся к Худу: — Постарайся максимально использовать его.

— Я всегда так делаю, — ответил Худ. — Мне вообще частенько кажется, что Николас Брейсвелл — самый важный член нашей труппы.

Фаэторн и Джилл одновременно хмыкнули. Правда не пользуется уважением у гордыни.

По вечерам Лондон такой же многолюдный, шумный и вонючий, как и днем. Пока двое мужчин шли по Грэйсчерч-стрит, вокруг бурлила и грохотала жизнь, но они настолько привыкли к городской суматохе, что не обращали на нее внимания. Игнорируя постоянные толчки со всех сторон, они безропотно вдыхали свежий запах навоза и даже умудрялись перекрикивать весь этот гам.

— Потребуй увеличить жалованье, Ник.

— Они ни за что не согласятся.

— Но ты же этого заслуживаешь!

— Мало кому воздается по заслугам, Уилл.

— Ты прав на все сто! — с жаром воскликнул его приятель. — Возьми, к примеру, нашу отвратительную профессию. Большую часть времени с нами обращаются как с отбросами. Над нами смеются, нас оскорбляют, охотятся на нас, бросают за решетку. А когда мы развлекаем зевак, скрашивая два часа их никчемных жизней, нас вознаграждают аплодисментами и парой монет и тут же начинают поносить с новыми силами.

— Эта работа утоляет наши желания.

— Наши желания могла бы утолить какая-нибудь смазливая бабенка.

— Я говорю о духовных желаниях, Уилл. Ты и сам знаешь.

Николас Брейсвелл и Уилл Фаулер не только работали вместе, но и дружили. Суфлер очень уважал актера и симпатизировал ему, хотя тот и доставлял массу хлопот. Фаулер, дородный крикливый парень среднего роста, обладал многими положительными качествами, но взрывной характер и готовность чуть что пустить в ход кулаки сводили их на нет. Но Николасу нравились несдержанность приятеля, его специфическое чувство юмора и щедрость. Брейсвелл обожал Фаулера как актера и постоянно защищал его и помогал, как мог. Только благодаря Николасу Фаулера и держали в труппе, и это укрепило их дружбу.

— Без тебя «Уэстфилдские комедианты» приказали бы долго жить. Мы полностью от тебя зависим! Потребуй больше денег. Работник стоит столько, сколько ему платят.

— Я вполне доволен.

— Ты слишком скромен, Ник! — упрекнул его Уилл.

— Боюсь, о тебе этого не скажешь.

Уилл Фаулер залился таким неудержимым смехом, что распугал прохожих. Он с размаху стукнул Николаса промеж лопаток, расплывшись в широкой улыбке.

— Я пытался зарыть свой талант в землю, дружище, — пояснил Уилл, — но так и не смог вырыть достаточно большую яму!

— Ты прирожденный актер, Уилл. Тебе нужны зрители.

— Да, аплодисменты необходимы мне как воздух. Я бы умер от тоски, будь я Николасом Брейсвеллом, стоящим в тени. Зрители должны знать, что я хороший актер, и я заявляю об этом как можно громче и чаще. Зачем скрывать свое дарование?

— Действительно — зачем?

И Николас получил второй удар по спине.

Друзья шли по мосту, и им пришлось замедлить шаг, поскольку в самом узком месте толпа стала еще плотнее. На Лондонском мосту, плавно переходившем в главную улицу города, громоздились дома и лавки. Здания стояли очень близко, напирая друг на друга. Мимо прогрохотала тяжелая карета. Николас протянул руку и выдернул буквально из-под колес какого-то мальчишку, за что заслужил вялую улыбку в качестве благодарности.

— Видишь? — продолжил Фаулер. — Ты постоянно кому-нибудь помогаешь.

— Парнишку могло задеть колесом, — серьезно ответил Николас. — Здесь погибает очень много людей. Я рад, что смог спасти хоть одну жизнь.

— Одну? Да ты каждый день спасаешь с десяток! Сколько раз ты выдергивал наших новичков из-под этой тупой скотины с овечьей мордой — я о совладельце труппы Барнаби Джилле. Этот стоячий колышек между его толстых ляжек приносит больше вреда, чем любая карета. Ты избавил Дика[13] Ханидью и других от верной гибели. Но чаще других ты спасал меня.

— От мистера Джилла? — поддразнил Николас.

— Что?! — взревел Фаулер с шутливым гневом в голосе. — Пусть этот мерзавец только попробует направить на меня свое орудие! Я распилю его словно бревно, попомни мои слова, а потом воспользуюсь как дубинкой, чтобы размозжить ублюдку башку!

Они миновали мост, прошли по Саутуарк и повернули на Бэнксайд. Рядом плескались покрытые рябью воды Темзы. Фаулер пригласил Николаса в таверну познакомиться с одним его старым другом. По поведению приятеля Николас понял, что Уиллу нужна от него какая-то услуга.

— Как зовут твоего друга, Уилл?

— Сэмюель Рафф. Таких храбрецов еще поискать!

— Когда вы последний раз виделись?

— Очень давно. В нашем возрасте годы так и летят, — вздохнул Уилл. — Но время со мной обошлось не так жестоко, как с Сэмом.

— А он знает, что я приду с тобой? — спросил Николас.

— Пока нет.

— Не хотелось бы мешать встрече старых друзей.

— А ты и не помешаешь. Ты здесь, чтобы помочь Сэму.

— Каким образом?

— Ты обязательно что-нибудь придумаешь, Ник. Ты всегда находишь выход…

И они энергично зашагали вперед в сгущающейся темноте.

Хотя таверна «Надежда и якорь» располагалась совсем рядом с домом Николаса, он не был завсегдатаем этого заведения. Безнадежно запущенное мрачное место, где собирались бродяги, сутенеры, воры, карманники, картежники, мошенники и прочий сброд. В помещении, тускло освещенном несколькими сальными свечами, стояли грубые деревянные скамьи и столы, и теснились низкие табуреты. Глинобитные стены покрывал толстый слой копоти, а солома на каменном полу прогнила и воняла. В углу собака лаяла на крыс.

В таверне было многолюдно и шумно. Старый моряк горланил матросскую песню, перекрикивая гвалт. Картежники о чем-то жарко спорили. Два пьяных лодочника молотили кулаками по столу, подзывая официантку. Проститутки зазывали клиентов визгливыми голосами. В густом табачном дыму таверны легко рождались темные помыслы.

Николас Брейсвелл и Уилл Фаулер сели рядышком на скамью, Сэмюель Рафф устроился на табуретке напротив них. Все трое пили эль, который имел какой-то неприятный привкус.

Николас огляделся с неподдельным изумлением.

— И вы здесь снимаете угол, Сэмюель?

— В наказание за мои грехи.

— Но это небезопасно.

— Я и во сне одну руку держу на рукояти кинжала.

— А другую на гульфике, — усмехнулся Фаулер. — Эти шлюхи заразят тебя сифилисом, только дохнув в твою сторону, да еще потребуют за это плату.

— У меня нет лишних денег на удовольствия, Уилл, — заметил Рафф.

— А какое удовольствие, когда у тебя между ног горит огнем? — печально улыбнулся Фаулер. — Есть три вещи, которых боится любой актер: чума, пуритане и сифилис. Даже не знаю, какая хуже.

— Я тебе скажу. Четвертая.

— Что же это?

— Самый величайший страх из всех. Остаться без работы.

В голосе Сэма прозвучала такая тоска, что даже словоохотливый Фаулер на миг замолчал. Николас почувствовал прилив сочувствия к безработному актеру. Он и сам знавал трудные времена и очень переживал за тех, кого жестокая профессия выбросила на обочину жизни. Нужно помочь парню снова поверить в себя.

— А вы давно стали актером, Сэмюель?

— Так давно, что уж и не помню когда, — признался Рафф с полуулыбкой. — Я начинал с лестерцами, а потом гастролировал с труппами поменьше.

— По стране или за границей?

— И за границей тоже, сэр.

— И где вам довелось побывать?

— Призвание заводило меня в Германию, Голландию, Бельгию, Данию и даже Польшу. Меня освистали на многих языках.

— Но еще чаще вызывали на бис, — настаивал Фаулер. — Сэм — отличный актер. Почти такой же талантливый, как я. Мы же старые друзья, правда, Сэм?

— Сущая правда, Уилл.

— Если мне не изменяет память, мы впервые играли вместе в «Трех сестрах из Мантуи». Да, хорошее было время.

— Не для всех, — покачал головой Рафф. — Ты забыл, Уилл? Ты так зарядил трубачу в ухо, что он неделю не мог нормально играть.

— Этот негодяй заслужил!

— А в чем провинился этот малый?

— Слишком надувал щеки, — объяснил Уилл.

Фаулер и Рафф предавались воспоминаниям с радостным возбуждением. Пока Уилл рассказывал о делах давно минувших дней, Сэм, казалось, успокаивался при мысли о том, что некогда и его талант имел успех. Сэмюель Рафф был старше Фаулера, и его волосы сильнее тронула седина, но телосложением они были похожи. Николас отметил про себя полинялое потрепанное платье нового знакомого. Рассмотрел он и круглое открытое лицо с честными глазами и решительной челюстью. Во всем облике Раффа сквозили чистота и чувство собственного достоинства. Когда Фаулер предложил другу денег, тот всерьез обиделся.

— Убери, Уилл, я сам в состоянии за себя заплатить.

— Это ссуда, а не подачка.

— В любом случае мне неприятно.

Фаулер сунул монеты обратно в кошелек и вспомнил еще несколько случаев из их общего прошлого. Вскоре снова раздался смех, но он утратил прежнюю теплоту. Николас проникся симпатией к Сэмюелю Раффу, но не знал, как помочь безработному актеру в ближайшем будущем. Фаэторн держал в труппе минимальное количество людей, дабы сократить расходы, и вакансий в настоящий момент не было. К тому же Рафф, казалось, и не искал места. Месяцы, проведенные без работы, надломили Сэмюеля, и он даже заговорил о том, чтобы вовсе оставить актерскую стезю. Фаулер ахнул от удивления, услышав новость.

— Что же ты будешь делать, Сэм?

— Поеду домой в Норидж. У моего брата там небольшое хозяйство, буду работать у него.

— Послушайте только: Сэм Рафф на ферме! — воскликнул Фаулер с отвращением. — Ты — актер. Твое место на сцене.

— Театр прекрасно обойдется и без меня.

— Что за отступничество, Сэм! — убеждал друга Фаулер. — Актеры никогда не сдаются. Они не покидают сцену до самого конца! Господи, приятель, ты же один из нас!

— Вы будете очень скучать по театру, — заметил Николас.

— Скучать по театру? — эхом повторил Фаулер. — Да это все равно что лишиться руки или ноги. И еще кое-чего в придачу. Ты бы отказался так легко от своего мужского достоинства, Сэм? Так как ты сможешь жить без сцены?!

— Найду утешение в коровах, — усмехнулся Рафф.

— Прекрати молоть эту чушь! — Фаулер взмахом руки пресек все возражения. — Ты не оставишь нас. Знаешь, о чем мы говорили с Ником по дороге сюда? Об актерской судьбе. О боли, неудачах и ужасах, с нею связанных. Но почему мы терпим все это?

— В самом деле, почему? — мрачно поинтересовался Рафф.

— Ник дал мне ответ. Мы вынуждены. Эта профессия утоляет наши потребности, Сэм, и я только что понял, какие именно.

— И какие?

— Потребность рисковать. — Фаулер сверкал глазами. — Риск попробовать себя перед зрителями, риск вызвать их неудовольствие, возможность схватить за хвост удачу или провалиться, когда тебе нечем удержать публику, кроме кричащего костюма и пары стихотворных строк. Вот почему я выхожу на сцену снова и снова, Сэм, — чтобы испытать еще раз, как ужас расползается по моему телу, вкусить волнения, взглянуть в лицо опасности! Вот оправдание всем невзгодам! А где ты будешь рисковать. Сэм?

— Ну, на ферме всегда рискуешь получить копытом в лоб от коровы.

— Если ты еще раз скажешь «корова», то получишь в лоб от меня!

Дальнейшие уговоры не принесли результата. Как Фаулер ни пытался, он не смог отговорить друга. Попытка призвать на помощь Николаса также оказалась тщетной. Сэмюель Рафф твердо решил вернуться в Норидж.

Николас наблюдал за ними. Немолодые актеры, избравшие для себя музу, которая относилась к своим служителям с черствым равнодушием. Оба на протяжении долгих лет пытались соответствовать завышенным требованиям, и вот один из них выброшен на свалку. Отрезвляющее зрелище. Живость Уилла Фаулера резко контрастировала с тихим отчаянием Раффа. Два друга словно олицетворяли саму суть театра — смешение противоположностей, смертельная схватка любви и ненависти.

Николас заметил еще кое-что, что заставляло пожалеть друга. Уилл Фаулер с таким нетерпением ждал встречи с Сэмюелем Раффом, а в итоге оказался разочарован. Тот Сэмюель, которого Фаулер знал в лучшие времена, перестал существовать. Осталась лишь бледная тень старого друга, оболочка настоящего Сэмюеля Раффа. Актер, некогда разделявший святую веру Уилла в театр, стал еретиком. Это больно задело Фаулера, и Николас сочувствовал ему.

— Неужели ничто не может заставить тебя передумать? — взмолился Фаулер.

— Нет, Уилл.

Они допили эль, и Николас направился к стойке, чтобы расплатиться. В таверне стало еще шумнее, и в воздух, и без того спертый, влилось еще с десяток едких запахов. Парочки буквально ощупью поднимались наверх, чтобы предаться плотским утехам, игроки в кости отпускали колкости в адрес друг друга, а старый моряк, раскачиваясь, как грот-мачта во время шторма, пытался исполнить балладу о победе над Армадой. Лаяла собака, кого-то тошнило в камин.

Николас радовался, когда они покидали это злачное место. Он предчувствовал неприятности. Таверна напоминала пороховницу, готовую в любой момент взорваться. Николас умел постоять за себя в драке, но сам обычно избегал конфликтов; однако его волновал Фаулер, который частенько лез на рожон. Приятель и в веселом расположении духа доставлял массу неприятностей, а уж в подавленном настроении мог натворить чего угодно.

Доказательства этому не заставили себя ждать.

— Уберите руки, сэр!

— Будете еще распускать язык?

— Нет, сразу проломлю вам череп!

— Я тебя сейчас пополам разрублю!

— Не подходи!

— Получай!

Уилла Фаулера вызывал на бой высокий рыжебородый громила с мечом в руке. Актер спрыгнул со скамьи и тоже схватился за эфес. Посетители тут же освободили центр зала, сдвинули столы. Противники закружили на освободившемся пятачке. Николас не успел и шелохнуться, как Сэмюель попытался примирить стороны:

— Положи шпагу, Уилл, — заклинал он.

— Не лезь, Сэм.

— Нет причин для ссоры!

— Я намерен пролить чью-то кровь.

Рафф резко повернулся к незнакомцу. Безоружный, но бесстрашный, он вклинился между противниками и раскинул руки, чтобы загородить собой друга.

— Давайте все обсудим за пинтой эля, сэр!

Но незнакомца его слова не остановили. Здоровяк заметил, что неприятель утратил бдительность, и не преминул воспользоваться этим. Его меч просвистел мимо руки Раффа и вонзился прямо в живот Фаулера. Битве конец.

— Уилл! — закричал Николас, бросаясь к другу.

— Я… я убью его… — прохрипел Фаулер.

Уронив шпагу, он сделал несколько нетвердых шагов и рухнул на пол. Николас подхватил Уилла, ужасаясь, с какой скоростью разворачиваются события. Хозяйка таверны заорала во все горло, картежники завопили, старый матрос заревел белугой, собака заливалась лаем. В суматохе незнакомец выскочил за дверь и скрылся.

Все обступили раненого актера.

— Отойдите! — велел Николас. — Ему нужен воздух!

— Что произошло? — пробормотал Фаулер слабым голосом.

— Это моя вина, — признался Рафф. Терзаемый угрызениями совести, он опустился на колени подле друга. — Я пытался остановить его, но он нанес удар под моей рукой.

— Черт! — простонал Фаулер.

Хозяйка протиснулась сквозь толпу. В таверне часто происходили потасовки, но обычно дерущиеся ограничивались кулаками, а не хватались за мечи.

— Отнесите его к врачу! — велела она.

— Его нельзя трогать, — возразил Николас, изо всех сил пытавшийся остановить кровотечение. — Приведите доктора сюда! Да скорее же!

Хозяйка отдала приказ мальчишке-слуге. Николас по-прежнему обнимал друга, с трудом сдерживая дрожь. Уилл Фаулер был таким крепким и энергичным, а сейчас жизнь стремительно покидала его тело в грязном притоне Бэнксайда.

— Кто это был? Я хочу знать, — прошептал Фаулер, в последний раз проявляя твердость духа.

Он обвел взглядом присутствующих, но никто не мог дать ему ответа.

Николаса охватили злоба и печаль. Только сейчас, теряя Уилла, он осознал, как много значила их дружба. Ему будет очень не хватать его теплоты и взрывного темперамента. Николас еще крепче обнял друга, тщась отвоевать его у смерти, хотя и понимал, что все бесполезно…

Сэмюель Рафф обливался слезами, мучаясь мыслью, что виноват в случившемся, и без конца шептал извинения, склонившись над распростертым телом. Николас увидел неподдельный ужас на его лице и только тут заметил, что рукав Раффа пропитан кровью. Меч рыжебородого задел его, прежде чем нанести смертельный удар Фаулеру.

Умирающий собрал остатки сил и прошептал:

— Ник…

— Я здесь, Уилл.

— Найди его… прошу… найди этого негодяя…

Он схватился за живот, скорчившись от боли, волной прокатившейся по всему телу, потом обмяк. Последний вздох слетел с губ. Врач Уиллу Фаулеру был уже не нужен.

Сэмюель Рафф спрятал лицо в ладонях. Николас почувствовал, как и у него слезы подступают к глазам, но его печаль граничила с холодной яростью. Неизвестный убийца зарезал его лучшего друга. Уилл Фаулер перед смертью просил найти преступника, и Николас решил во что бы то ни стало исполнить его последнюю волю.

— Я найду его, Уилл, — поклялся он.

Глава 3

В Бэнксайде располагались не только бордели, игорные притоны, таверны и всякого рода забегаловки. На эту оживленную часть Саутуарка не распространялась юрисдикция Сити, и поэтому здесь имелись свои площадки для петушиных боев, травли медведей и быков[14], привлекающие толпы посетителей. С ними соседствовали лавки, мастерские и весьма респектабельные жилища. По большей части район окружали пристани и склады, а через реку открывался чудесный вид на собор святого Павла и Сити.

Анна Хендрик жила в Бэнксайде уже много лет и знала лабиринты здешних улочек, как свои пять пальцев. Урожденная англичанка, она вышла замуж за Якоба Хендрика еще совсем юной девушкой. Якоб, один из многих голландских иммигрантов, наводнивших Лондон, и хороший шляпный мастер, вовремя понял, что гильдии Сити не намерены пускать его и таких, как он, в свое закрытое братство. Чтобы заработать на жизнь, Якобу пришлось обосноваться за пределами Сити, и он выбрал Саутуарк. Усердие и желание прижиться в Лондоне помогли ему преуспеть. Когда он умер после пятнадцати лет счастливого брака, то оставил вдове хороший дом, процветающую мастерскую и небольшое состояние.

Многие женщины переехали бы на новое место или снова вышли замуж, но Анна Хендрик дорожила домом и воспоминаниями, связанными с ним. Детей у нее не было, она чувствовала себя несколько одиноко и поэтому решила взять жильца. Но очень скоро он перестал быть просто постояльцем.

— Это ты, Николас? Так поздно…

— Не нужно было меня дожидаться.

— Я волновалась.

Анна вышла Николасу навстречу. Когда она увидела его при свете свечи, ее миловидные черты исказила тревога.

— Ты ранен?

— Нет, Анна.

— Но у тебя все руки в крови и одежда.

— Это не моя кровь, — успокоил Николас.

— Какие-то неприятности?

Он кивнул.

— Уилл Фаулер.

Они прошли в комнату Николаса. Анна принесла таз с водой, и Николас поведал о случившемся в «Надежде и якоре». Рассказ потряс Анну. Она видела Уилла Фаулера всего пару раз, но запомнила его как веселого, общительного человека, кладезь забавных историй о театре. То, что его жизнь погасла так быстро и совершенно напрасно, казалось злой шуткой.

— Ты хотя бы догадываешься, кем мог быть тот человек? — спросила она.

— Нет, — мрачно ответил Ник. — Но я поймаю этого мерзавца.

— А как себя чувствует этот Рафф?

— Шокирован не меньше моего. Я помог ему найти ночлег. Ему было невыносимо оставаться там, где убили Уилла.

— Нужно было привести его сюда.

Николас поднял голову, он почувствовал прилив любви к Анне. Она нахмурилась, и по ее прелестному личику разбежались морщинки. Эта женщина излучала доброту и сочувствие и всегда бросалась на помощь нуждающимся. Николас сам был таким, и это стало одной из причин, по которой они с Анной сошлись.

— Мы бы нашли для него местечко получше, чем комната в дешевой таверне. Жаль, что ты не додумался пригласить его сюда.

— Он бы и не согласился, — ответил Николас. — Сэмюель Рафф очень гордый и независимый человек. Они с Уиллом дружили много лет, и оба ценили эту дружбу. Сэмюель хочет побыть один, чтобы оплакать Уилла. Я уважаю его выбор.

Николас очень устал. Время уже перевалило далеко за полночь, события в «Надежде и якоре» выбили его из колеи. Хозяйка послала за офицерами, и дело перешло в ведение магистрата. Труп увезли, и сегодня Николас уже не мог ничего предпринять, но мрачные мысли не давали покоя.

— Тебе нужно отдохнуть, Ник, — тихо проговорила Анна. — Сможешь заснуть?

— Думаю, да.

— Если что — зови.

— Спасибо, Анна.

Она с любовью посмотрела на Николаса, прижала к груди его голову, потом отпустила и погладила по волосам.

— Мне очень жаль, что Уилл погиб, — прошептала Анна, — но ведь убить могли и тебя. Я бы этого не вынесла.

Она нежно поцеловала Николаса в лоб и вышла.

Как всё и всегда, Лоуренс Фаэторн воспринял трагедию как личное оскорбление. Не испытывая ни малейших угрызений совести, он расценивал смерть своего работника как прямую угрозу собственной репутации. На следующий день Уилл Фаулер должен был играть в новой постановке в «Голове королевы», причем ему доверили одну из самых значимых ролей второго плана. Все остальные актеры и так исполняли по две роли, и никто не мог заменить Фаулера. Спектакль оказался под угрозой срыва, и Фаэторн пришел в неистовство, пока размышлял, как поступить.

— Стыд! — орал он. — Стыд и позор! Уэстфилдцы никогда не отменяли спектаклей, а теперь мы создадим прецедент! Зрителей лишат возможности увидеть меня. Отчасти здесь есть и твоя вина, Николас!

— Это отчего же?

— Я держал Уилла Фаулера только из-за тебя. Ты раз десять останавливал меня, когда я собирался разорвать с ним контракт!

— Он был талантлив.

— Но излишне задирист. Господи! Если бы я только послушал собственную интуицию, а не тебя!

Разговор происходил в спальне Фаэторна, а сам актер носился взад-вперед в белой ночной рубашке. Проведя ночь без сна, Николас отправился в Шордич с печальной вестью сразу после рассвета.

— Я больше переживаю за беднягу Уилла, — заметил Николас.

Но Фаэторн не слышал его:

— Один из моих актеров заколот в драке в вонючей забегаловке! Хорошенькое дельце! Пятно на репутации всей труппы! О чем ты только думал, когда тащил его вчера в эту дыру?

— Ну, вообще-то это он меня туда потащил.

— Какая разница! А я в итоге должен страдать! Господи, Ник, мы и так рискуем, попирая порядки Сити. Меньше всего нам сейчас нужны столкновения с властями!

— Я обо всем позаботился, — заверил его Николас. — Ты не будешь вовлечен в эту историю.

— Я вовлечен во все, что касается «Уэстфилдских комедиантов»! — высокопарно заявил Фаэторн. — Кроме того, ты-то как собираешься работать, если тебя будут постоянно таскать по судам?.. Теперь понятно, как это все на мне отразится? Моя слава выдающегося актера серьезно пострадает.

Николас Брейсвелл тяжело вздохнул. Он страдал из-за смерти друга, но Фаэторн плевать хотел на его чувства. Порой даже терпеливый суфлер с трудом сдерживался во время вспышек гнева Лоуренса.

Он перевел разговор на проблему, требовавшую безотлагательного решения.

— Давай решать, что делать с «Любовью и счастьем».

— Давай. Публика ждет эту пьесу сегодня вечером, она всегда пользовалась популярностью у зрителей.

— И сегодня тоже все пройдет на ура.

— Без Уилла Фаулера? Нет времени переписывать пьесу, — махнул рукой Фаэторн. — Мы не сможем переделать сюжет за одну утреннюю репетицию. В любом случае, Эдмунду не по зубам подобная задача, он и так занят пьесой про Армаду.

— А нам и не нужен Эдмунд.

— Ты нашел другой выход?

— Да.

— Воскресишь Уилла Фаулера?

— В некотором роде. Я говорю о Сэмюеле Раффе.

— Рафф! — взревел Фаэторн. — Тот негодяй, что заманил вас в «Надежду и якорь»?

— Он опытный актер, — убеждал Николас. — Ничем не хуже Уилла.

— Ему ни за что не выучить роль за пару часов.

— Сэмюель считает, что это ему по силам. Он уже учит роль. Я дал ему текст.

— Ты слишком много на себя берешь! «Любовь и счастье» — наша собственность, пьеса не предназначена для посторонних глаз.

— Так ты хочешь сегодня сыграть спектакль или нет?

— Разумеется, хочу!

— Это единственная возможность.

— Я не найму человека, которого в глаза не видел!

— С твоего позволения я приглашу Раффа на репетицию. Ты сам быстро поймешь, справится ли он с задачей. За такое короткое время мы не найдем никого лучше.

— Но ведь парня вчера ранили?

— Царапина на левой руке, — успокоил Николас. — Лоренцо в каждой сцене появляется в плаще, повязки не будет видно. А что касается костюма, то даже перешивать ничего не придется — Сэмюель одного роста и комплекции с Уиллом.

— Прекрати навязывать мне этого парня! — запротестовал Фаэторн. — Если бы не он, у нас бы вообще никаких проблем не было.

— Сэмюель признает это, поэтому и стремится помочь. Исполнить роль друга для него очень много значит.

Лоуренс Фаэторн метался по своей спальне, словно тигр в клетке. Когда из соседней комнаты, которую занимали ученики, раздался взрыв смеха, он ударил в стену кулаком и велел всем заткнуться. Пришла служанка, которую супруга Лоуренса послала сообщить, что завтрак готов, и Фаэторн напугал бедняжку, оскалив зубы. Наконец он подошел к Николасу.

— Опытный, говоришь?

— Несколько лет в известных труппах. Среди них и труппа Лестера.

— Он сможет быстро выучить текст?

— Он славился этим.

— А он тоже задира? — требовательным тоном спросил Фаэторн. — Как Уилл?

— Нет, исключительно миролюбив.

— Почему же такой достойный человек сидит без работы? Должно быть, у него есть все же какой-то изъян.

— Никаких, насколько я понял. Уилл ручался за него.

— Где он в последний раз выступал?

— С труппой Банбери.

— Банбери! — взревел Фаэторн на весь дом.

Сэмюель Рафф перестал его интересовать. Граф Банбери и лорд Уэстфилд были заклятыми врагами и не упускали возможности навредить друг другу. Главным орудием в этой борьбе стали театральные труппы, между которыми быстро возникла неприязнь, граничащая с ненавистью. Сначала большую известность приобрела труппа Банбери, но теперь ее потеснили Лоуренс Фаэторн со своими актерами и не намеревались выпускать из рук пальму первенства.

— По крайней мере встреться с ним, — настаивал Николас. — Он простился с труппой Банбери не по своей вине. Его вынудили уйти.

— Я не стану нанимать его, Ник. Это немыслимо!

— Тогда необходимо как можно скорее отменить спектакль.

— Подожди! Я не хочу принимать скоропалительных решений.

— Дай шанс Сэмюелю, — прошептал Николас. — Он тот, кто нам нужен.

— Не с таким послужным списком.

— Ты знаешь, почему он ушел от Банбери? Какое преступление он совершил?

— Мне плевать, — отрезал Фаэторн.

— Он расхваливал тебя.

Повисла пауза, достаточно долгая, чтобы первые семена интереса пустили корни. Николас осторожно удобрил почву парой деталей.

— Его слова оскорбили Джайлса Рандольфа.

— Этот Рандольф — просто любитель!

— Рандольф эгоистичен. Ему недостаточно быть ведущим актером в труппе. Приходится на каждом шагу заискивать, чтобы угодить ему, а Сэмюель не желал вилять хвостом. В «Сципионе Африканском» Джайлс Рандольф играл главного героя, а Сэмюель выходил в одной сцене вместе с ним в роли трибуна. И… — Николас осекся и пожал плечами. — Ох, вряд ли тебе это интересно.

— Продолжай, продолжай!

— Возможно, это пустая сплетня.

— Что? Что там произошло, Ник?

Лоуренс Фаэторн сгорал от любопытства. Они с Джайлсом Рандольфом были непримиримыми соперниками, и каждый новый выход на сцену становился продолжением их бесконечного состязания. Все, что изображало Рандольфа в невыгодном свете, несказанно радовало Лоуренса. Он нетерпеливо ткнул суфлера в грудь:

— Ну же! Они играли вместе, и что дальше?

— Причем в кульминационный момент.

— Ну?

Николас давно работал в театре и успел научиться кое-каким актерским уловкам. Он помолчал несколько секунд, чтобы напряжение усилилось, и лишь потом продолжил:

— Сэмюель постарался исполнить свою роль как можно лучше, а Рандольф посетовал, что его коллега играл слишком уж хорошо, мол, украл лавры главного героя.

— Ха! Какой герой! Какие лавры!

— Сэмюель — человек прямой. Он сказал правду. Что ведущий актер должен вести спектакль, а не окружать себя слабыми ремесленниками, чтобы блистать на их фоне.

— А что про меня? — не унимался заинтригованный Фаэторн. — Что про меня-то?

— Сэмюель привел тебя в пример — мол, ты можешь затмить любую труппу. Чем лучше актеры вокруг тебя, тем выше ты поднимаешься над ними. Талантливые помощники вдохновляют тебя на новые достижения.

Фаэторн просиял. Нет похвалы приятнее, чем от коллеги-актера. Теперь он считал Сэмюеля Раффа весьма проницательным и даже почти простил ему работу в труппе Банбери.

Николас не преминул воспользоваться переменой настроения собеседника:

— Сэмюель очень хочет стать членом нашей труппы. Он считает это своим долгом перед Уиллом Фаулером. Рафф так сильно хочет помочь нам, что предложил даже играть бесплатно.

— Да? — Глаза Фаэторна вспыхнули.

— Но я заверил его, что вы человек чести и не станете нанимать кого бы то ни было, не предложив достойное вознаграждение.

— Разумеется, — кивнул актер, скрывая разочарование.

— Значит, решено?

Фаэторн присел на краешек кровати. Даже в ночной рубашке он умел сохранять величественный вид. Он походил на римского сенатора, размышляющего о судьбах государства.

— Скажи ему, чтобы пришел на репетицию через час.

Николас кивнул и удалился. Все получилось. Уверенный в своей способности убеждать, он уже велел Раффу прийти к назначенному часу в «Голову королевы». История о том, почему Рафф покинул предыдущее место работы, была не вполне правдива, но Николас без угрызений совести приукрасил факты.

Главное — кризис миновал, и спектакль отменять не придется.

Хоть какое-то утешение после ужасной ночи.

Сэмюель Рафф не подвел. Несмотря на усталость и печаль, он явился на репетицию с выученным текстом и пониманием характера своего героя. Рафф быстро все схватывал, когда ему объясняли, как перемещаться по сцене, и нескрываемое благоговение перед Фаэторном тоже говорило в его пользу.

Спектакль понравился зрителям. «Любовь и счастье» — романтическая комедия об опасностях необдуманной страсти, в которой одного героя ошибочно принимали за другого. Фаэторн с привычным жаром направлял труппу, Эдмунд Худ блистал в роли покинутого любовника, а Барнаби Джилл, используя свой талант комика на полную катушку, заставлял зрителей рыдать от смеха. Ученики, наряженные в роскошные парики и платья, были очаровательны в женских образах.

Рафф великолепно сыграл Лоренцо. Он не только замечательно вел роль, но и несколько раз к месту сымпровизировал: сначала — когда один из актеров пропустил свой выход, второй раз — когда другой актер забыл текст. Сэмюель Рафф был мастером, закаленным долгими годами служения требовательной музе, которая лишь недавно повернулась к нему спиной. В его игре не чувствовалось и намека на темную тоску, снедавшую его сердце.

Пьеса «Любовь и счастье» идеально походила для этого вечера. Смерть Уилла Фаулера потрясла всех членов труппы, и на репетиции царило похоронное настроение. Но стоило начаться представлению, как актеры включились в веселую возню на сцене, и для печали попросту не осталось времени.

Николас находился у кормила: он направлял актеров, подавал реплики, следил, чтобы все происходило вовремя. В обязанности Николаса входила подготовка сценария, в котором он, сцена за сценой, прописывал все детали происходящего, позы и передвижение действующих лиц, выходы и уходы. Поскольку актеры заучивали только свою роль по тексту, который каждому из них готовил писарь, то полагались полностью на сценарий, висевший в артистической уборной, и у них имелась причина возблагодарить Николаса за разборчивый почерк и педантичность.

Николас был потрясен, как Сэм Рафф справился с ролью своего друга. Он видел на лице недавно еще безработного актера радостное возбуждение всякий раз, когда тот появлялся за кулисами. Нет, это был уже не фермер, готовый жить до конца дней в безвестной маленькой деревушке. Театр — вот где был его родной дом. Как и Уилл Фаулер, Рафф чувствовал себя счастливым только на сцене. Николас решил, что поговорит с Фаэторном.

Лоуренс пребывал в отличном настроении и улыбался всем без исключения всякий раз, когда удалялся в гримерку под шквал оваций. Перед каждым следующим выходом он внимательно рассматривал свое отражение, приглаживал бороду, взбивал локоны или поправлял костюм. Его радовал не только успех пьесы, но то, что сам лорд Уэстфилд стал свидетелем их триумфа. И еще кое-что. Барнаби Джилл сразу понял, что именно.

— Центр средней галереи. — шепнул он.

— Я так и понял, — кивнул Николас, на мгновение оторвавшись от своего экземпляра пьесы. — Заметил верные признаки.

— Он каждую реплику обращает к ней.

— И получает ответ?

— Ответ! — эхом повторил Джилл со злорадством. — Она то и дело опускает маску и одаривает этого индюка такими страстными взглядами, что он почти дымится. Попомни мои слова, Ник, она знает, как пощекотать ему яйца.

— И кто же она?

— Приготовься! Леди Розамунда Варли.

— Ох!..

Николас подал знак актерам занять места перед выходом, не зная, как реагировать на сообщение Джилла. Слишком тревожной была новость о вероятной любовной связи между Лоуренсом Фаэторном и леди Розамундой Варли. Николас велел лютнисту приготовиться. Джилл продолжал ехидным голосом:

— Воистину любовь и счастье!

— Не забудьте переодеться!

— Похоть и бесчестье!

— Бен! — крикнул Николас. — Приготовься!

— Готов, — грубовато ответил коренастый актер.

— Жене нужно получше следить за ним, — не унимался Джилл. — Есть только один способ обуздать этого жеребца. Марджери стоило бы кастрировать его.

Мимо них прошел Бенджамин Крич с подносом, на котором позвякивали бокалы.

— Первый бокал не забудь предложить Лоренцо.

— Ага.

Когда подали реплику, Крич выпрямился и пошел на сцену. Николас перевернул страницу. Барнаби Джилл отпустил еще пару язвительных комментариев, а потом стал рассматривать других актеров, пока его взгляд не остановился на одном из учеников. Ричард Ханидью, стоя к ним боком, взбивал нижние юбки. Маленькое личико, совсем еще детское, шелковистая кожа…

— Лоуренс идиот, — пробормотал Джилл себе под нос. — Зачем связываться с бабой, если можно получить настоящее удовольствие?

Этот вечер принес Лоуренсу Фаэторну оглушительный успех. Он очаровал зрителей, порадовал хозяина и влюбился. Его охватил пьянящий восторг. На радостях Фаэторн даже заплатил арендную плату Марвуду, что само по себе было из ряда вон выходящим событием. Дальше ему предстояло отвести в сторонку Сэмюеля Раффа и сделать ему предложение, от которого невозможно отказаться. Актер изобразил должное восхищение.

— Это наивысшая похвала для меня.

— Так ты согласен?

— Боюсь, что нет. Мой путь лежит на ферму в Норидже.

— На ферму! — воскликнул Лоуренс с отвращением. — Но почему?

— Я намерен проститься с профессией актера.

— Актеры не уходят из театра, — высокопарно заявил Фаэторн. — Они играют до конца дней своих.

— Только не я, — с серьезным видом ответил Рафф.

— Лучше пасти овец в Норидже?

— Коров. У моего брата молочная ферма.

— Мы просто обязаны спасти тебя от этой участи, мой дорогой друг. Только представь: ты — по пояс в навозе, в окружении мух. Актер не должен ставить на себе крест! — Он фамильярно похлопал собеседника по плечу. — Когда ты собирался уехать?

— Сегодня, сэр. Если бы не та драка в таверне, я был бы уже в пути. Останусь в Лондоне до похорон, это мой долг перед Уиллом.

— У тебя есть и другие долги, — заявил Фаэторн. — Пойти по его стопам. Или вы собираетесь предать друга, сэр?

— Я уже сообщил брату.

— Ну так сообщи, что передумал!

Сэмюель Рафф мало-помалу поддавался на уговоры. Фаэторн подвел его к окну, выходившему во двор. Внизу кипела бурная деятельность: смотрители сцены и поденщики разбирали подмостки. Эта картина взбудоражила Раффа, он отпрянул от окна.

— Николас Брейсвелл настоятельно рекомендует твою кандидатуру, — продолжал Фаэторн, — а я всегда прислушиваюсь к его советам. Ты нужен нам.

— Я не могу остаться, сэр.

— Ты будешь напоминать нам об Уилле…

Рафф задумчиво провел рукой по седым волосам. Решение давалось ему нелегко. Сэмюель уже сделал выбор, а он был не из тех, кто легко передумывает. Внизу все еще раздавался шум, и Рафф украдкой бросил взгляд на улицу. Привычный образ жизни манил его.

— Сколько ты получал в труппе Банбери?

— Восемь шиллингов в неделю.

— Ах! — Фаэторн помолчал немного. Вообще-то он приготовился предложить жалованье в семь шиллингов, но чутье подсказывало, что этот человек стоит дополнительных расходов. — Хорошо, я даю столько же.

— Я подумаю…

Фаэторн улыбнулся. Он только что заполучил нового актера в свою труппу.

Убийство вызвало лишь временное замешательство в «Надежде и якоре». Уже на следующий вечер все вошло в прежнюю колею. Пятна крови Уилла Фаулера прикрыли свежей соломой, а вино смыло неприятные воспоминания из памяти постоянных клиентов. Они снова засели за карты, принялись перешучиваться и вытворять всякие непристойности. И снова в комнате с низкими потолками воздух вибрировал от нестройного гула.

Николас Брейсвелл закашлялся, войдя в прокуренное помещение. Когда он взглянул на то место, где прежде лежало тело Уилла Фаулера, сердце у него заныло. Суфлер подошел к хозяйке, невысокой полной даме чуть за сорок, наливавшей пинту хереса из бочонка. Ее лицо, на котором выделялись живые покрасневшие глаза, было изрыто оспинами и густо напудрено. Глубокое декольте открывало пышные груди, на одной вместо мушки красовалась родинка.

Хозяйка обслужила посетителя и повернулась к Николасу.

— Чем могу помочь, сэр? — Но ее лицо тут же помрачнело, когда она узнала его. И без того грубый голос стал еще резче: — Вам здесь не рады.

— Мне нужна помощь.

— Я сказала вам все, что знаю. И мои клиенты тоже.

— Но вчера здесь убили человека, — возразил Николас.

— Вы что думаете, мы про это забыли? — с жаром воскликнула она. — Особенно когда стража, констебли и прочий сброд до сих пор рыскают по всему дому. Нам тут не нужны неприятности.

— Просто ответьте на один вопрос, — терпеливо уговаривал Николас. — Я заплачу вам. — Он кинул несколько монет на прилавок, и их тут же смела пухлая ручка. — Тот рыжебородый… Сэмюель Рафф говорил, что он спустился откуда-то сверху.

— Он здесь не живет, — заявила хозяйка. — Я его вообще впервые видела.

— Значит, он был наверху по другой причине.

Воспаленные глаза уставились на него, не мигая.

Николас достал еще несколько монет. Хозяйка наклонилась к самому лицу собеседника.

— Я вам отвечу, но вы выметитесь отсюда через пять минут.

— Даю слово. Так кто она?

— Джоан. Комната в конце коридора на втором этаже.

Николас не стал впустую тратить драгоценное время. Перепрыгивая через ступеньки, он взлетел по лестнице и оказался в узком проходе. Из-за дверей доносились стоны и пыхтение — шлюхи зарабатывали себе на жизнь. От вони Николас снова закашлялся. Очевидно, у Сэмюеля Раффа было совсем туго с деньгами, раз он искал приюта в таком месте.

Николас дошел до конца коридора и прислушался. Тихо. Он постучал в дверь костяшками пальцев. Никто не ответил, и Николас постучал сильнее.

— Войдите, — раздался тихий голос.

Николас толкнул дверь и заглянул в крошечное помещение, освещенное только подрагивающим пламенем сальной свечи. В тени, на матрасе, занимавшем большую часть комнаты, лежала молодая женщина.

Такое впечатление, что она была в сорочке, наполовину прикрытая замызганным одеялом. Николас присмотрелся, но смог различить лишь неясный силуэт.

— Джоан?

— Заходите и закройте дверь, — распорядилась она, садясь на своей импровизированной постели. — Я люблю гостей.

Николас шагнул вперед и затворил дверь. Джоан подняла свечу, тоненькое пламя осветило лицо Николаса, и вздох удовлетворения вырвался у девушки.

— Как вас зовут, сэр?

— Николас.

— Вы видный мужчина, Николас. Присядьте рядом со мной.

— Я пришел поговорить.

— Конечно, конечно, — ласково проворковала она. — Обо всем, о чем захотите.

— Об одном вашем вчерашнем госте, Джоан.

— Ну, вчера ко мне приходили четыре или пять мужчин, я точно не помню.

— Такой высокий, рыжебородый.

Джоан задумалась на минуту, потом вскрикнула. Она отставила свечу в сторону, обхватила колени руками, словно защищаясь от невидимого врага, и забилась в уголок. Николас наблюдал за девушкой, напоминавшей теперь затравленного зверька, а когда ее страх чуть утих, произнес негромко:

— Мне необходимо найти его, Джоан.

— Оставьте меня в покое, сэр.

— Он убил моего друга. Я должен рассчитаться с ним.

Девушка испуганно качала головой. Николас протянул ей кошелек.

— Уберите свои деньги!

— Послушайте! — настаивал Николас. — Вчера ночью человек с рыжей бородой заколол моего друга. Я найду его во что бы то ни стало. Прошу, помогите мне, Джоан.

Джоан, оставаясь в тени, смерила Николаса взглядом. Он снова принялся убеждать девушку.

— Вы наверняка можете хоть что-то рассказать мне о нем.

— О да! — печально воскликнула она.

— Вы его раньше видели?

— Никогда! И не хочу больше видеть!

— Он представился?

— Нет, он вообще ничего не говорил, кроме грубостей, сэр. Но кое-что я все же запомнила на всю жизнь. — Девушка содрогнулась всем телом. — Его спину.

— Почему?

— Он велел мне не дотрагиваться до спины, и сначала я так и делала. Но я люблю обнимать мужчину и не выдержала… Когда я коснулась его спины…

— И что же было не так с его спиной? — тихо спросил Николас.

— Шрамы. Вся спина в свежих шрамах. Длинные, широкие, еще не зарубцевавшиеся раны, у меня мурашки пошли по телу, когда я до них дотронулась. — Девушку начала колотить дрожь, и она вся сжалась в комок. — Он предупредил меня. Он же предупредил меня.

— Что он сделал с вами, Джоан?

— А вот что.

Девушка стянула через голову сорочку и подняла свечу, чтобы свет падал на нее. Николас отпрянул. У него возникло ощущение, будто кто-то сильно ударил его самого. Обнаженное худенькое девичье тело было покрыто ужасными синяками. Толстый слой пудры не мог скрыть опухшее лицо, разбитую губу, разбитый глаз; переносица предательски отекла.

Николас понял, почему Джоан так напугана. Ей вряд ли было больше шестнадцати. В приступе ярости клиент избил ее до бесчувствия, отчего она в один момент состарилась. Теперь Джоан придется жить с безобразными шрамами до конца своих дней.

Николас сунул кошелек девушке в руку и сомкнул ее пальцы, после чего вышел из комнаты. Он узнал об убийце новые отвратительные подробности. Немного, но хоть что-то для начала. Вчера вечером не только Уилл пал жертвой рыжебородого. Оба: и Уилл, и Джоан — заслуживали отмщения.

Глава 4

Ричард Ханидью обнаружил, что талант иной раз может сослужить и дурную службу. Талант возбуждает зависть. Те несколько месяцев, что Ричард выступал с «Уэстфилдскими комедиантами», он усердно работал и подавал большие надежды, но за это пришлось заплатить высокую цену. Против него ополчились трое других учеников. Увидев в Ричарде угрозу, они принялись дразнить его, и с каждым днем отношения становились все хуже и хуже.

— Ай!

— Это охладит тебя, Дики, — осклабился Джон Таллис.

— И не вздумай жаловаться, — предупредил Стефан Джадд, — а то в следующий раз уже будет не вода.

— А моча! — поддакнул Таллис, хохотнув.

Мальчишки убежали, а Ричард остался стоять, полный обиды и негодования. Когда он выходил из уборной, Таллис и Джадд окатили его из ведра. Белокурые волосы прилипли к голове, рубашка промокла насквозь, вода ручьями стекала на пол. Дик с трудом сдерживал слезы.

Ему было всего одиннадцать. Маленький, худенький и жалостливый — именно эти качества делали мальчика идеальным исполнителем женских ролей. Джон Таллис и Стефан Джадд были старше, выше, здоровее — и намного опытнее в травле недругов. Но до настоящего времени Ричард не подвергался особому риску на репетициях, поскольку рядом всегда был Николас Брейсвелл, готовый прийти на помощь маленькому актеру. Суфлер был единственным его другом во всей труппе.

Первым порывом Ричарда было побежать прямиком к Николасу, но в ушах звенела угроза Стефана Джадда. Он решил вытереться и никому ничего не говорить. За гримерной располагалось небольшое помещение, служившее одновременно складом и комнатой отдыха, где актеры коротали время до своего следующего выхода. Ричард забежал туда и с облегчением обнаружил, что внутри никого нет. Он стянул мокрую рубашку, взял кусок дерюги и принялся вытирать волосы, грудь и спину.

Он не услышал, как вошел Барнаби Джилл. Актер постоял в дверях, любуясь безволосой грудью мальчика с просвечивающими сквозь кожу голубоватыми жилками, потом вошел в комнату и затворил за собой дверь. Ричард в страхе обернулся.

— А, это вы, мистер Джилл!

— Не бойся, Дик. Я тебя не обижу.

— А я тут… вытираюсь.

— Я вижу.

Невинность слепа. Пока Джилл бесшумно крался по комнате, Ричард даже вообразить не мог, какая опасность его подстерегает, и продолжал спокойно вытираться.

— Эта ткань слишком груба, — промурлыкал Джилл. — Для твоего тела нужно что-то более нежное.

— Я уже почти закончил.

— Но у тебя мокрые штанишки. Давай-ка, спусти их и вытрись хорошенько. — Ричард замялся, и голос Джилла стал еще ласковее: — Никто тебя не увидит. Ну, давай же, смелее! Я помогу тебе.

Мальчик колебался. Как-никак Джилл был ведущим актером группы и имел немалый вес в коллективе. Ему нельзя перечить. Кроме того, он всегда так добр и заботлив. Дик слышал шуточки, которые другие ученики отпускали в адрес Джилла, но пока что не понимал их значения.

По мере того как Джилл с улыбкой приближался к нему, Ричард уже почти решился довериться актеру, но этому не суждено было случиться. Только Джилл простер к мальчику свои похотливые руки, как дверь отворилась, и раздался чей-то голос.

— Ты здесь, Дик?

— Да, мистер Рафф!

— Чего тебе? — проворчал Барнаби.

— Я искал паренька, — беспечно объяснил Сэмюель. — Пойдем, Дик. Лучше всего отправляйся на солнышко. Сегодня так жарко, что двор раскалился, как итальянская пьяцца. Мы тебя повесим с бельем — мигом высохнешь.

Барнаби Джилл не успел ничего предпринять, как Сэмюель Рафф уже подхватил мокрую рубашку Дика и вывел мальчика из комнаты. Оставшись в гордом одиночестве, Джилл взял кусок дерюги, которым вытирался Ричард, и несколько секунд задумчиво гладил его, а потом со злостью отбросил в сторону и пошел обратно в гримерку.

Рафф тем временем отвел мальчика во двор понаблюдать за репетициями. Ричард так и не понял, что произошло, но у него возникло странное ощущение, что новый член труппы только что спас его от чего-то. А Рафф сказал:

— Если такое еще раз случится, скажи мне.

Дик радостно кивнул. Он обрел нового друга.

Патриотизм — мощный наркотик. После победы над Армадой он подействовал почти на всех. Волна гордости за свою страну прокатилась по венам целой нации. Роджер Бартоломью тоже ощутил нарастающую пульсацию патриотического порыва. Он упивался деталями победы над гишпанцами, слушал проповеди в соборе святого Павла и посещал службы благодарения. В лицах окружающих он улавливал новые настроения, оживление и даже некоторую надменность. Люди как никогда осознавали, насколько же это прекрасно — быть англичанами.

Патриотическая эйфория помогла Бартоломью позабыть обо всех прошлых неудачах и обетах. Муза явилась ему, и едва молодой драматург взял в руки перо, казалось, пьеса сама выплеснулась на бумагу. Новое произведение прославляло великую победу Англии, в нем звучали речи, которые, как с приличествующей скромностью считал сам автор, будут греметь в веках. Стихи жаждали слететь со страниц, а герои томились в ожидании, когда же они смогут войти в вечность.

Промокнув последнюю строку и откинувшись на спинку стула, Бартоломью улыбнулся, мысленно поздравив себя. Его первая пьеса — просто детский лепет. «Враг разбит» — вот по-настоящему зрелое произведение. Успех сотрет все неприятные воспоминания о крушении былых надежд. Оставалась одна проблема. Роджеру Бартоломью нужно было принять очень важное решение, а именно — какую труппу осчастливить своим шедевром. И он упивался возможностью выбора.

За две недели в труппе уэстфилдцев произошло немало изменений. После похорон Уилла Фаулера все впали в уныние. Сэмюель Рафф успешно заменил своего друга и, несмотря на то что время от времени он и грозился вскоре уехать в Норидж, на самом деле устроился неплохо. Ричард Ханидью радовался, что теперь за ним присматривает еще один взрослый, и наслаждался отеческой заботой, которой его окружил Рафф. Лоуренс Фаэторн порхал, словно на крыльях. Каждый день, как считал Лоуренс, приближал его к встрече с леди Розамундой Варли, а каждый спектакль давал шанс пококетничать с ней со сцены. Едкие замечания Барнаби Джилла по поводу этого романа члены труппы пропускали мимо ушей. Они были даже благодарны леди Варли. Когда Лоуренс влюблялся, выигрывали все.

Суровые будни суфлерской жизни оставляли Николасу Брейсвеллу меньше времени, чем хотелось бы, на расследование убийства Уилла Фаулера, но решимость его не убавилась. Жестокость и бессмысленность произошедшей трагедии постоянно терзали Николаса, и он часто мысленно возвращался к событиям той ночи.

— Рыжебородый нес бутылку в руке?

— Да, Ник, — ответил Сэмюель Рафф.

— Ты уверен?

— Совершенно. Когда он приблизился, я почувствовал, как от него несет элем. Этот парень выпил столько, что уже не мог удержать бутылку.

— Так. А потом что?

Раффу много раз пришлось повторять свой рассказ в подробностях, но он не жаловался, поскольку хотел найти убийцу старого друга не меньше, чем Николас.

— Рыжебородый налетел на скамейку, на которой сидел Уилл, и сильно толкнул ее, пролив эль на Уилла.

— То есть он первый начал?

— Ссора вспыхнула в считанные секунды.

Суфлер вздохнул. Вспыльчивый характер Уилла Фаулера сыграл с ним злую шутку. В памяти Николаса возник образ друга в пылу спора: глаза горят, щеки пылают, голос дрожит, а сильные руки так и рвутся ударить оппонента. В таком состоянии Уилла непросто было успокоить. И лишь коварный удар меча вместе с кровью по капле лишил его последнего запаса ярости.

— Никогда себе этого не прощу, — грустно произнес Рафф.

— Но ты пытался защитить Уилла.

— А в итоге помог этому мерзавцу. Лучше бы он поразил меня в самое сердце!

— Думаю, в определенном смысле так и вышло, — заметил Николас.

Они только что покинули «Голову королевы» после очередного трудного дня. Обоим не давал покоя Рыжебородый. Николас рассудил, что человек, пользующийся услугами шлюх, не может долго обходиться без походов в бордель, а значит, должен посещать их по очереди. Они с Раффом, как умели, нарисовали портрет незнакомца; вроде бы вышло похоже, но прошло уже довольно много времени, и воспоминания несколько сгладились.

Сэмюель взялся пройтись с портретом по борделям Истчипа. Николас сосредоточил свои усилия на более многочисленных публичных домах в Бэнксайде, уверенный, что рано или поздно нападет на след преступника.

— Я все думаю про те шрамы на спине, — сказал как-то Рафф. — Возможно, именно из-за них Уилл лишился жизни. Рыжебородого кто-то сильно потрепал, и спина все еще причиняла ему страдания. Он жаждал отмщения. Сначала накинулся на бедную девушку, потом в хмельном угаре спустился вниз, а шрамы все еще пылали.

— Разве Уилл дотронулся до его спины?

— Когда он кинулся на него с кулаками, удар пришелся по касательной. Неудивительно, что рыжебородый схватился за меч. Уилл в прямом смысле слова задел его за живое.

— Это не оправдывает убийство, Сэм, — покачал головой Николас.

— Разумеется, нет, но ты понимаешь, о чем я? Если бы злодея не покалечили, Уилл, возможно, был бы жив.

Николас задумался:

— В твоих словах есть доля истины… Но эти шрамы… Думаю, его отхлестали розгами.

— Значит, он преступник? — спросил удивленный Рафф.

— Непременно у него поинтересуюсь, когда наконец поймаю.

Николас отмахнулся, когда Рафф предложил ему составить компанию в поисках, и устремился в темноту. Было уже поздно, но Николас пообещал себе зайти хотя бы в три места. Первые два визита не принесли результатов, но Николас не унывал и решил посетить третье заведение, значившееся в его списке.

«Шляпа кардинала» располагалась на извилистой улочке, посреди которой шла открытая сточная канава. Название вовсе не было проявлением любви к католицизму. На вывеске, рекламировавшей услуги заведения, шляпа кардинала была изображена весьма непристойно: цветом и формой она напоминала головку полового члена.

Когда Николас свернул в мрачный проулок, из темноты вынырнула какая-то фигура и налетела на него. Пробормотав извинения, незнакомец попытался проскользнуть мимо, но Николас крепко схватил его за глотку, сунул руку в карман жилета и выудил оттуда свой собственный кошелек, после чего швырнул карманника об стену. Со стонами и проклятьями вор похромал прочь.

«Шляпа кардинала» была такой мрачной и грязной, что по сравнению с ней «Надежда и якорь» казалась ризницей. По комнате праздно шатались шлюхи с обнаженной грудью, повсюду царил ужасный беспорядок. Столы стояли так близко друг к другу, что перемещаться между ними было практически невозможно.

Николас пригнулся, чтобы не задеть головой балку, и одна из проституток подпрыгнула и жадно впилась ему в губы. Он аккуратно отодвинул ее и поискал взглядом хозяина. Маленький подвижный человечек, похожий на хорька, готового вцепиться в жертву, поднес к свече рисунок, который показал ему Николас, прищурился и со злобой воскликнул:

— Это он! Узнаю мерзавца!

— Он был здесь?

— На прошлой неделе. В понедельник. Или, может, во вторник.

— Вы уверены, что к вам приходил именно этот человек?

— Это не человек, — проворчал хозяин, отдавая портрет Николасу. — Это чудовище!

— А что он такого сделал?

— Эллис могла бы рассказать вам, в чем дело, помоги ей Господь! Когда она повела его в комнату, этот тип был тише воды, ниже травы, прямо ягненочек. А через пять минут бедняжка уже верещала что есть мочи, а мерзавец избивал ее изо всех сил. Несчастная девочка лежит сейчас в больнице с переломанными руками. Но на этом история не заканчивается, сэр. Этот пес разбил окно наверху, высунулся из него и начал кромсать мечом нашу вывеску. — Хозяин откашлялся и сплюнул на пол. — Именно тот тип, что на портрете. Если негодяй еще раз здесь покажется, то его вынесут отсюда в гробу!

Николас ощутил прилив сочувствия и волнения. Да, жаль еще одну избитую девушку, но радовало то, что удалось напасть на след.

Анна Хендрик сидела в кресле и шила при свете большой свечи. Игла спокойно двигалась вверх-вниз. Она не остановилась ни на секунду, когда открылась входная дверь и вернулся жилец. Анна не повернула головы, полностью сосредоточившись на работе, правда, теперь иголка вонзалась в ткань с явным ожесточением.

Николас Брейсвелл недоумевал. Обычно его ждали теплая улыбка и ласковое приветствие, но на этот раз Анна даже не поинтересовалась, как он провел день.

— К тебе пришли, — сухо сообщила она.

— Так поздно?

— Да, молодая женщина настаивала, что ей непременно надо с тобой увидеться.

— Женщина? — удивленно переспросил Николас. — Она представилась?

— Нет, — резко ответила Анна. — И не объяснила, по какому делу пришла. Только сказала, что по личному. Я проводила ее к тебе в комнату. — И, когда Николас подошел к Анне, чтобы помириться, ее голос стал еще резче: — Не заставляй гостью ждать.

Николас махнул рукой и поднялся к себе. Молодая женщина вскочила с кресла и кинулась к нему.

— Николас Брейсвелл?

— Да, чем обязан?

— Слава Богу, я вас нашла!

Женщина с жаром стиснула его руки, ее голубые глаза наполнились слезами; судя по всему, она плакала сутки напролет. Незнакомка была маленького роста, опрятная, симпатичная, на вид не старше двадцати, в простеньком платьице, выглядывающем из-под невзрачной накидки. Николас сразу понял, что девушка из деревни. Теперь понятно, почему Анна так нервничает: гостья носила ребенка под сердцем, и Анна Хендрик решила, что отец — Николас.

Суфлер усадил гостью в кресло, а сам присел на корточки рядом.

— Кто вы? — спросил он.

— Сьюзен Фаулер.

— Фаулер?.. Но вы ведь ему не дочь?

— Нет, — обиженно ответила девушка. — Уилл был моим мужем.

И снова по румяным щекам потекли слезы.

— Простите. Я понятия не имел, что он был женат.

— Почти два года.

— Но почему Уилл ничего не рассказывал о вас?

— Он решил, что так будет лучше, — прошептала она. — Уилл считал, что театральный мир живет по своим правилам. Хотел, чтобы у него было укромное местечко, где можно скрыться ото всех.

Николас разделял подобное стремление, но все равно не мог представить эту молодую привлекательную женщину рядом с грубоватым и прямым Уиллом Фаулером. В ней чувствовалась какая-то наивная открытость, которая едва ли могла привлечь актера. Как и многие его коллеги, он предпочитал развлекаться с более приземленными созданиями.

— Где вы живете? — спросил Николас.

— В Сент-Албанс. С родителями.

— Два года, говорите?

Теперь все понятно. Два года назад труппа гастролировала по Хардфорширу и дала пару представлений в загородной резиденции лорда Уэстфилда в Сент-Албанс. Вероятно, там и начался роман, который затем перерос в брак.

Николаса терзало чувство вины. Они проводили Уилла Фаулера в последний путь, даже не подозревая о существовании этой беспомощной женщины.

— Как вы узнали? — поинтересовался Николас.

— Я почувствовала, что что-то случилось. Уилл никогда не пропадал так надолго.

— Когда вы приехали в Лондон?

— Сегодня. Уилл рассказывал мне о «Голове королевы».

— Вы там побывали?

— Да, и хозяин сказал мне.

Николас пришел в ужас. Из всех, кто мог бы сообщить юной ранимой жене о смерти мужа, Александр Марвуд был наихудшей кандидатурой. Он мог любую, даже хорошую новость преподнести как несчастье. А уж если предстоит поведать о подлинной трагедии, тут Марвуд в своей стихии. От боли и смущения Николас обнял Сьюзен. Он принимал вину на себя. Девушка почувствовала это и тихонько сжала его руки.

— Вы же не знали.

— Мы думали, что у Уилла не осталось родных.

— А нас будет двое в сентябре.

Николас снова присел на корточки. Сьюзен хотела услышать подробный рассказ о гибели ее супруга; ей сказали, что Николас лучше других осведомлен об ужасных обстоятельствах этого происшествия. Николас постарался не вдаваться в детали, опуская некоторые факты и подчеркивая, что Уилл Фаулер пал случайной жертвой опасного и жестокого злодея. Она слушала с удивительным спокойствием, но, когда Николас закончил свой рассказ, без чувств упала ему на руки. Суфлер поднял ее и положил на кровать, развязав завязки на шее и ослабив воротник, затем налил из кувшина, стоявшего на столе, воды в чашку и смочил несчастной лоб. Когда Сьюзен пошевелилась, Николас дал ей попить. Она пришла в себя.

— Прошу извинить меня, сэр.

— Ничего. Сейчас для вас настали трудные времена.

— Мне так не хватает Уилла. А тот человек… в таверне…

— Мы его найдем, — пообещал Николас.

Когда Сьюзен Фаулер почувствовала в себе силы сесть, он подложил ей под спину подушку. Теперь, когда ее тайна была раскрыта, Сьюзен хотелось выговориться, что она и сделала. Николас оценил то, что молодая женщина доверила ему свой секрет. Трогательная история. Роман стареющего актера и юной деревенской девушки начался со случайной встречи в Сент-Албанс.

Уилл Фаулер, каким он предстал в рассказе Сьюзен, отличался от Уилла, которого знал Николас. Вдова описывала его как человека доброго, кроткого и чуткого. Ни слова о взрывном характере, в конце концов ставшем причиной его гибели. Сьюзен вышла замуж за образцового Уилла. И хотя они провели вместе не так много времени, это был счастливый брак.

Николаса ждал еще один сюрприз.

— Мы венчались в деревенской церкви. Уилл говорил, что это испытание веры.

— Брак — это всегда испытание веры.

— Вы не поняли. Уилл поклялся, что никогда не переступит порог протестантской церкви. Он же был католиком.

Николас отшатнулся, как от удара. Человек, которого он, казалось, знал как самого себя, представал перед ним совершенно в ином свете. Уилл всегда относился к вопросам религии с веселым безразличием. Набожность не особенно сочеталась с разгульной жизнью свободного актера.

— Он отказался от своей веры, — с гордостью продолжила Сьюзен. — Ради меня.

— И давно… он был католиком?

— Да, много лет. Он был очень набожным. Он показывал мне свою Библию и распятие.

На смену удивлению пришла задумчивость. Николас размышлял о том, что, возможно, взрывной темперамент актера был своего рода маской, стеной, за которой он прятался, чтобы никого не подпускать слишком близко. Если Уилл так умело скрыл свое вероисповедание и женитьбу, то у него, возможно, были и другие секреты.

Сьюзен Фаулер очень утомилась. Потрясение отняло у молодой женщины все силы, и у нее буквально слипались глаза. Николас велел ей не вставать, а сам спустился вниз. Анна ждала его, стараясь сохранять спокойствие. Она продолжала шить и отводила взгляд.

— Девушке придется переночевать в моей комнате.

— Нет уж! — Анна вскинула голову. — Я против, Николас. Это тебе не таверна, чтобы водить сюда шлюх.

— Сьюзен Фаулер не шлюха.

— Немедленно уведи ее из моего дома!

— Ты слышишь, что я говорю? Сьюзен Фаулер, — повторил Николас. — Она вдова Уилла Фаулера.

Тут до Анны дошел смысл сказанного, и она раскрыла рот от удивления. Это было последнее, что она ожидала услышать, и она устыдилась. Анна взглянул на Ника снизу вверх, потом отложила шитье и поднялась.

— Бедная девочка! Разумеется, она может оставаться сколько захочет. Нельзя ей путешествовать одной в ее положении… Но почему ты не рассказывал, что Уилл Фаулер был женат?

— Потому что сам только что узнал об этом.

Улыбка осветила лицо Анны, она привстала на цыпочки и поцеловала Николаса в щеку, но тут же вспомнила о своих обязанностях.

— Если она будет ночевать в твоей комнате, то нужно постелить чистое белье. И наверное, нужно будет помочь ей раздеться… — Она закрыла рот рукой. — Господи! Что эта девушка, должно быть, подумала обо мне, когда появилась у меня на пороге, а я оказала ей такой холодный прием!

— Она даже не заметила, Анна. Ее мысли были заняты совсем другим.

— А как давно она узнала о… смерти Уилла?

— Сегодня.

— Неудивительно, что бедняжка так расстроена. Пойду наверх, посмотрю, чем могу быть ей полезной.

Анна бросилась было из комнаты, но резко остановилась:

— Если Сьюзен будет спать в твоей кровати… То где будешь ночевать ты?

Николас просиял, а Анна ответила смущенной улыбкой. У нее будет возможность извиниться за свою чрезмерную подозрительность.

Глава 5

Эдмунд Худ корпел над «Победоносной Глорианой». Пьесу пришлось переписывать несколько раз. Сначала, по замыслу автора, действие происходило в далеком прошлом. Все новые пьесы подвергались жесткой цензуре; драму с реальными персонажами, участвовавшими в разгроме Армады, запретили бы, даже будь она хвалебной песней. Главных действующих лиц нужно было сделать неузнаваемыми, и сдвиг во времени казался самым простым решением. Так Елизавета стала легендарной Глорианой, королевой древнего Альбиона, Дрейк, Гаукинс, Хауард и другие моряки появились под вымышленными именами, а Испания превратилась в империю под названием Иберия.

Работа шла медленно.

— Когда закончишь? — требовал ответа Фаэторн.

— Дай мне время!..

— Ты уже несколько недель так говоришь.

— Пьеса обретает форму, но медленно.

— А нам нужно срочно начать репетировать, — напомнил Фаэторн. — Спектакль впервые увидит свет в «Куртине»[15] в следующем месяце.

«Куртина» была одним из немногих стационарных лондонских театров, и Фаэторн радовался, что премьера «Победоносной Глорианы» пройдет именно там. Здание «Куртины» располагалось близко от его дома в Шордиче, кроме того, условия там были лучше, да и зрителей больше, чем в «Голове королевы». Театру оказывали поддержку знатные особы, в том числе и леди Розамунда Варли, что было дополнительным плюсом. Но Эдмунда Худа все еще терзали сомнения.

— Мне не нравится «Куртина».

— Эта сцена идеально подходит для нашей цели.

— Тамошняя публика слишком невоздержанна.

— Только не тогда, когда на сцене я.

— Им только танцы да битвы подавай.

— Ну, тогда не о чем волноваться. Включишь в пьесу танцы, гальярду[16] и куранту[17]. А что касается битв, то зрители увидят самое грандиозное морское сражение в истории.

— Раньше я не выпускал на сцену корабли…

— Отличное решение! Когда пушки начнут стрелять, зрители поверят, что на их глазах тонет настоящая Армада. — Фаэторн пригладил бороду. — Только необходима одна маленькая деталь, Эдмунд.

— Какая? — вздохнул драматург. — Когда ты так говоришь, всегда потом оказывается, что нужно переписать все от начала до конца.

— Не сейчас. Меня вполне устроит пара строк. Нужно добавить немного любви. — Фаэторн для пущего эффекта хлопнул по столу. — Я изображаю прославленного героя, а значит, необходимо раскрыть все стороны моего характера. Изобрази меня как великолепного любовника!

— Во время морских сражений?

— Ну, допиши эпизод на суше. Лучше парочку.

Так на Фаэторна влияло новое увлечение. С тех пор как леди Варли проявила интерес к его персоне, Лоуренс изо всех сил старался представить себя в наиболее выгодном свете. Любовная сцена стала бы своего рода репетицией интриги с самой леди, ради чего Фаэторн готов был исковеркать драму неуместным эпизодом.

— Но в пьесе нет повода для страсти.

— Значит, придумай повод.

Они сидели в кабинете в доме Худа, где он проводил бессонные ночи, сражаясь с пьесой. Эдмунд уныло посмотрел на кипу бумаг. Появление любовной линии означало радикальные изменения во всей композиции пьесы, но ничего не поделаешь, придется уступить.

Тут Худ невольно вспомнил о давнем унижении.

— Я впервые исполнял главную роль на сцене «Куртины».

— Тебя хорошо приняли?

— Ага, забросали яблочными огрызками!.. Это предзнаменование, — мрачно заметил Худ.

— Все изменится с «Победоносной Глорианой», вот увидишь.

Эдмунд Худ не разделял оптимизма Фаэторна. Как и большинство людей, жизнь которых зависела от изменчивого мира театра, он был очень суеверным. Воспоминания о яблочных огрызках еще не изгладились в памяти.

Брак с одним из самых выдающихся актеров Англии испугал бы многих женщин, но Марджери Фаэторн приняла вызов с достоинством. Это была женщина с сильным характером и пышными формами, отличавшаяся агрессивной красотой и воинственным очарованием. Марджери приходилось присматривать за четырьмя мальчиками-актерами и двумя собственными детьми, кроме того, в ее доме время от времени жил кто-то из членов труппы, и супруга Фаэторна заправляла хозяйством твердой рукой и за словом в карман не лезла.

Миссис Фаэторн наслаждалась бурными выяснениями отношений с мужем, и супруги по собственному желанию балансировали на тонкой грани между любовью и ненавистью.

— Кто она, Барнаби?

— Понятия не имею, о чем ты.

— Лоуренс снова влюблен по уши.

— Разве что в тебя, Марджери, — Джилл поклонился с издевкой.

— Меня трудно обмануть.

— В браке часто бывают проблемы.

— Тебе-то откуда знать?

Джилл закатил глаза и обезоруживающе улыбнулся. Было воскресенье, и Барнаби Джилл зашел к Фаэторну якобы засвидетельствовать свое почтение. На самом деле ему нравилось подогревать подозрения о существовании новой пассии в жизни Лоуренса. Когда Марджери принялась настаивать, Джилл, умело манипулируя полунамеками и отрицаниями, подтвердил ее догадки. Он испытывал злорадное наслаждение. Всегда приятно посеять семя раздора между супругами.

В воскресный день запрещалось устраивать представления, и даже отчаянный Фаэторн не был готов нарушить это предписание на территории Сити. Таким образом, у «Уэстфилдских комедиантов» формально имелся один выходной, хотя отдохнуть в воскресенье труппе удавалось крайне редко.

Барнаби Джилл огляделся и постарался спросить как можно беспечнее:

— Юный Дик Ханидью дома?

— А почему ты спрашиваешь?

— Мне нужно перекинуться с ним парой слов.

— Да ну?

Марджери Фаэторн поняла, из какого теста слеплен Барнаби Джилл, при первой же встрече. Хотя Джилл ей нравился, и временами она даже наслаждалась его обществом, но никогда не забывала о пагубной страсти актера и инстинктивно защищала от него своих подопечных.

— Он здесь?

— Не думаю. Он собирался пойти на занятия по фехтованию на мечах. Николас обещал научить его.

— Ох, мальчику стоило обратиться ко мне. Я бы научил его делать выпады и отражать удар. А где проходит тренировка?

— Не знаю.

— Может, другие ученики знают?

— Их нет дома, Барнаби.

— Понятно, — Барнаби понял, что его замысел провалился. — Николас Брейсвелл слишком задается. Дик отдан в ученики Эдмунду Худу, следовательно, Худ несет за него ответственность. В таких вопросах нельзя доверять слуге-суфлеру.

— Николас не слуга! — с чувством возразила Марджери. — Ты просто о нем дурного мнения. А что до Эдмунда, он занят новой пьесой, и у него нет времени возиться с мальчиком, так что он благодарен за любую помощь.

Марджери прекрасно понимала, какой вклад в управление делами труппы вносит суфлер. Но это была не единственная причина, по которой миссис Фаэторн так яростно вступилась за Николаса. Он ей ужасно нравился. В профессии, где все грешили жеманством и завышенной самооценкой, скромный Николас с манерами настоящего джентльмена выделялся на общем фоне.

Джилл поднялся.

— За сим вынужден проститься, — поклонился он сухо.

— Приятного дня, Барнаби.

— И помни, что я тебе сказал. В жизни Лоуренса нет женщин, кроме тебя.

Но по тону было понятно, что очень даже есть. Убедившись, что Фаэторну устроят головомойку, как только он появится, Барнаби Джилл удалился. Шагая по улицам Шордича, он мечтал, какие бы удовольствия сулило ему обучение Ричарда Ханидью владению мечом и кинжалом. Да, в один прекрасный день его мечты станут реальностью.

Марджери тем временем принялась за домашние заботы. Она как раз отчитывала служанку, когда раздался громкий стук в дверь. На пороге появился запыхавшийся Джордж Дарт. Марджери смерила его взглядом, под которым тщедушный смотритель сцены сжался от страха.

— Ты чего такой шум поднял? — потребовала она объяснений.

— Меня прислал мистер Брейсвелл.

— Зачем?

— За Диком Ханидью.

— Он уже ушел.

— Вы уверены, миссис Фаэторн? Он не явился на тренировку. Мистер Брейсвелл прождал больше часа.

— Я слышала, как мальчик ушел около десяти, вместе с остальными.

Марджери нахмурилась, пытаясь разрешить загадку, а потом схватила Дарта за руку и потащила за собой.

— Мы скоро все выясним, — пообещала она.

Дойдя до площадки второго этажа, она поднялась по маленькой лесенке. Когда Ричард Ханидью впервые появился в их доме, его поселили в комнату к остальным ученикам, но те по ночам измывались над ним, и Марджери отселила бедняжку на чердак.

— Дики!

Она распахнула дверь, но в комнате никого не оказалось.

— Дики!

— Куда он мог подеваться, миссис?

— Здесь его нет, как видишь. Дики!

Третий крик остался без ответа. Откуда-то раздался приглушенный стук.

— Вы слышали?

— Тсс!

Стук повторился. Марджери вышла в коридор и вскоре обнаружила источник звука. Под навесом крыши был сделан маленький чулан, и его грубая деревянная дверь тряслась от ударов. Марджери рывком распахнула ее.

— Дик!

— Господи! — ахнул Дарт.

Ричард Ханидью не мог им ответить. Совершенно обнаженный, он лежал связанный, с кляпом во рту, на куче постельного белья, хранившегося в чулане. Глаза расширились от ужаса, щеки густо покраснели от стыда и напряжения. Он сбил себе пятки в кровь, пока молотил ими в дверь.

Марджери прижала Ричарда к груди, как собственным сына. Пока она раздумывала, как наказать за эту выходку остальных мальчишек, ей пришла в голову одна мысль, от которой перехватило дыхание: а что, если бы бедняжку Дика первым нашел Барнаби Джилл?..

Александр Марвуд не испытывал, угрызений совести. Он как-никак хозяин популярного постоялого двора, забот полон рот, не говоря уже о том, что ворчливая жена донимает своими распоряжениями. В его обязанности не входит оберегать от потрясений незнакомых женщин. Когда пришла Сьюзен Фаулер, он просто сказал все, как есть.

— А что такого? — безмятежно спросил Марвуд.

— Ну, стоило соблюсти хотя бы элементарные приличия, — ответил Николас.

— Фаулер умер. Ему уже не поможешь.

— Но можно помочь его вдове.

— Я сообщил ей правду.

— Вы сделали ей больно.

— Кто меня осудит?

— Я.

Лицо Марвуда, как обычно, сморщилось от беспокойства, но на нем не отразилось ни намека на сожаление. Этот человек любил чувствовать себя несчастным, и ему нравилось приносить плохие вести.

Еще раз пристыдив Марвуда напоследок, Николас Брейсвелл повернулся и пошел по своим делам, но далеко уйти ему не удалось. Путь преградила знакомая фигура.

— Доброе утро, мистер Бартоломью.

— Здравствуйте, Николас.

— Не думал, что снова вас здесь увижу.

— Времена изменились, — признался писатель. — Я пришел к вам с одной просьбой. Знаю, что вы мне не откажете.

— Сделаю все, что в моих силах, сэр.

Роджер Бартоломью вытащил рукопись, которую держал под мышкой, и протянул Николасу с таким благоговением, словно это было святое писание. Юный ученый вздохнул, а потом выпалил:

— Я хочу, чтоб вы показали рукопись мистеру Фаэторну.

— Новая пьеса?

— Намного лучше прежней. Если вы убедите Фаэторна просто прочесть, уверен, он оценит ее по достоинству.

— Но мы сейчас ничего не покупаем, — объяснил Николас, — берем из старых запасов. «Уэстфилдские комедианты» ставят всего шесть-семь пьес в год.

— Попросите его прочесть, — настаивал Бартоломью. — Пьеса называется «Враг разбит» и рассказывает об испанской Армаде. Это прославление нашей великой победы.

— Может, и так, мистер Бартоломью, но… — Николас искал способ отказать, не обидев при этом автора. — Многие авторы черпают вдохновение в нашей победе и пишут драмы, действие которых разворачивается на море. Вот Эдмунд Худ как раз сочиняет для нас пьесу на ту же тему.

— Но моя-то лучше, — настаивал Бартоломью.

— Возможно, сэр, но мы подписали контракт на «Победоносную Глориану». Вы думали о том, чтобы предложить ваше произведение другой труппе? Возможно, вам повезет в другом месте.

— Главная роль написана специально для Лоуренса Фаэторна, — убеждал Бартоломью. — Это будет роль всей его жизни.

— Почему бы вам не попытать счастья в труппе королевы? — гнул свое Николас. — Они покупают больше пьес, чем мы можем себе позволить. И вустерцы тоже. Но, разумеется, самой подходящей для вас будет труппа Адмирала.

Роджер Бартоломью изменился в лице. В Оксфорде его обучали греческому, латыни, поэтике, риторике, но ничего не говорили об искусстве лицемерия. Увы, его лицо было открытой книгой, в которой Николас прочел горькую правду. Бартоломью предложил свою пьесу всем лондонским труппам, и везде ее отвергли. Даже в детском театре. «Уэстфилдские комедианты» были последней надеждой молодого драматурга.

Николас понимал, что труппа ни при каких обстоятельствах не купит пьесу, но ему стало жаль Бартоломью, и он решил не разбивать его надежд сразу.

— Я посмотрю, что можно сделать, мистер Бартоломью.

— Спасибо! Спасибо!

— Но ничего не обещаю, заметьте.

— Понимаю. Просто отдайте ему рукопись.

Бартоломью с благодарностью сжал руку суфлера и засеменил к выходу. Николас взглянул на список действующих лиц. Одного только этого было достаточно, чтобы понять: в таком виде пьесу ставить нельзя. Возможно, правильнее было бы поберечь автора от язвительных комментариев, которые наверняка станет отпускать в его адрес Фаэторн, но Николас дал слово — и сдержит его.

Он прошел во двор — убедиться, что к утренней репетиции все готово. При виде Николаса рабочие сцены замолчали и тут же занялись делом. Сэмюель Рафф в углу разговаривал с Бенджамином Кричем, еще одним актером труппы. Николас поманил Раффа. После визита Сьюзен Фаулер у Николаса не было возможности поговорить с ним.

В голосе Раффа звучало удивление.

— Уилл Фаулер женат? Поверить не могу! Он и словом не обмолвился. Правда, мы давно уже не говорили по душам. Ай да Уилл! Никогда не думал, что он способен на такой поступок. Жениться! Да еще на такой молоденькой девушке!

— Да, это тяжелое испытание для нее.

— Она все еще у тебя, Ник?

— Сегодня уезжает в Сент-Албанс. Сьюзен в хороших руках. Ее проводит… э-э… мой близкий друг.

Анна Хендрик относилась к девушке по-матерински и помогала пережить первые, самые тяжелые дни. Она ведь и сама была вдовой и знала не понаслышке, какую горечь испытывает сейчас Сьюзен. Правда, Анна могла лишь догадываться, как чувствует себя женщина, мужа которой зарезали в драке. Николас растрогался, увидев, как близко к сердцу приняла его подруга беду юной гостьи, и проникся к Анне еще большей симпатией. В самом Николасе, к его удивлению, тоже проснулись отцовские чувства.

— Ты знаешь, где живет эта девушка? — вдруг спросил Рафф. — В один прекрасный день я, возможно, окажусь в ее родном городе. Все может быть, если не брошу этот адский труд. — Мрачная улыбка скользнула по губам актера. — На самом деле мне просто любопытно. Женщина, которая вышла замуж за Уилла Фаулера, должна обладать исключительными качествами. С ним непросто ужиться.

— Это точно. Он когда-нибудь обсуждал с тобой вопросы религии?

— Только когда был навеселе и богохульствовал.

— А ведь он был католиком.

— Что?! — Это известие буквально оглушило Сэмюеля. — Быть того не может! Невероятно!

— Как и его женитьба.

— Но он никогда и вида не подавал!

— Он был актером, Сэм. Он искусно притворялся.

— Но католицизм…

Рафф потрясенно качал головой. Жизнь в театре сделает мужчину каким угодно, но только не набожным, особенно если речь идет о запрещенной вере, последователей которой до сих пор казнят как изменников родины. Сэмюель был поражен. Столько лет дружить с человеком — и только после его смерти узнать, что дружба строилась на лжи…

— Николас, — прошептал он. — Кем же он был на самом деле?

Единственное, что может быть хуже мучительного высасывания из пальца «Победоносной Глорианы», — это ждать, когда Лоуренс Фаэторн прочтет пьесу и вынесет свой вердикт. Лоуренс особенно не церемонился и рубил сплеча, и Эдмунд Худ много раз страдал от этого. Драматург ждал коллегу, чтобы поужинать вместе в «Голове королевы», и пил мелкими глоточками мальвазию[18]. Худ был слеплен из другого теста по сравнению с Роджером Бартоломью. Неопытный Бартоломью верил, что все выходящее из-под его пера превосходно, а Худ с каждой новой пьесой все сильнее сомневался в своем таланте.

Фаэторн вошел и замер в дверях. Лоб прочертила вертикальная складка, глаза глядели недоброжелательно. Худ, в ужасе перед неизбежным, залпом допил свой бокал.

— Прости, что заставил ждать, Эдмунд, — пробормотал Лоуренс. — Меня задержали.

— Я и сам недавно пришел.

— Ну и денек, просто жуть! Мне нужно выпить.

Худ сидел молча, пока Лоуренс заказывал вино, дожидался официантку и пил. Актер был в таком отвратительном настроении после прочтения пьесы, что Худ невольно задумался, есть ли в ней вообще хоть что-то хорошее.

— Ты бывал влюблен, Эдмунд? — вдруг проворчал Лоуренс.

— Влюблен? — Вопрос застал его врасплох.

— Ну, в женщину?

— А, бывал. И не раз.

— А о браке задумывался?

— Частенько!

— Ни в коем случае! — с жаром воскликнул Фаэторн, железной хваткой сжав запястье товарища. — Брак для мужчины — это состояние неуклонной деградации. А супружеское ложе — то же чистилище, но с подушками!

Тут Худ обо всем догадался. Марджери Фаэторн вывела мужа на чистую воду.

— Что тебе наговорила твоя жена, Лоуренс?

— Чего она только ни наговорила! Она обзывала меня такими словами, что у матросов уши увяли бы, и угрожала мне такими ужасами, что струхнул бы и полк солдат. — Он спрятал лицо в ладонях. — Господи! Я словно лежал в постели с тигрицей!

Фаэторну пришлось выпить еще, чтобы хоть немного прийти в себя. Комизм ситуации заключался в том, что между ним и леди Розамундой Варли ничего не было, они всего лишь переглядывались во время спектакля. Актера выпотрошили и четвертовали за преступление, которого он еще даже не совершил, но, в отместку за выволочку, устроенную Марджери, теперь готов был совершить при первом же удобном случае.

— Мне нужно, чтобы ты написал для меня стихотворение, Эдмунд. Строчек десять. Можно сонет.

— Супруге? — поддразнил Худ.

— Нет, этой ведьме — разве что погребальную песнь!

Они заказали обед. Фаэторн был готов перейти к делу. Поскольку он растратил часть своей злости на скандал с женой. Худ расслабился и решил сам сунуться в пасть льву:

— Ты прочел пьесу, Лоуренс?

— Не всю, но мне хватило, — проворчал Фаэторн. — Несколько сцен. Больше не смог осилить.

— Не понравилось? — осторожно спросил Худ.

— Я считаю, что это самая паршивая и бездарная пьеса в истории. Скучная, банальная, бессвязная. Ни юмора, ни хороших стихов. Говорю тебе, Эдмунд, если бы тут стояла свеча, я бы сжег эту дрянь!

— Мне казалось, в ней есть свои плюсы…

— А мне они как-то… не попались. Одно дело — восхвалять победу над Армадой, и совсем другое — проплыть через узкий пролив цензуры. Эта пьеса непременно разобьется о скалы. Ее никогда не позволят поставить. Впрочем, чего еще ждать от такого бумагомарателя, как Бартоломью.

— Бартоломью?

— А кто еще озаглавил бы свое нетленное творение «Враг разбит»? Он сам и есть первейший враг театра. Его нужно разбить! Не знаю, зачем Николас сунул мне эту мерзкую пьеску. Ужас в стихах!

Эдмунда Худа спасли второй раз. Марджери Фаэторн и Роджер Бартоломью приняли на себя основной удар, который, как казалось Худу, предназначался ему. Он не хотел снова испытывать судьбу. Терпение — его сильная сторона. Он дождался, пока Фаэторн выльет очередную порцию желчи на выпускника Оксфорда.

Принесли обед, и только тогда Фаэторн наконец провозгласил свой вердикт. Он поднял вилку, словно скипетр, и улыбнулся снисходительной улыбкой, как и подобает королям.

— Пьеса великолепна, Эдмунд!

— Ты думаешь? — заикаясь, пробормотал Худ.

— Без тени сомнения, это твоя лучшая работа. Действие развивается динамично, стихи прекрасны, а любовные сцены божественны. Если Николас придумает, как вытаскивать на сцену и убирать с нее корабли, о пьесе будет говорить весь Лондон.

Они принялись обсуждать самые удачные места, и целый час пролетел незаметно. Фаэторн предложил внести кое-какие изменения. Худ с радостью согласился. Долгие дни и еще более долгие ночи он корпел над «Победоносной Глорианой», но похвала Лоуренса искупила все страдания.

— Еще кое-что…

Эдмунд Худ напрягся, услышав знакомую фразу. Неужели все-таки придется переписывать? Но его страхи оказались беспочвенны.

— Кто исполнит роль Глорианы?

— Я думал, Мартин Ио.

— И я так думал, пока не прочел. Да, Мартин — самый опытный из учеников, но у него такие резкие черты лица, что он скорее подошел бы на роль более зрелой женщины…

— Но Глориане за пятьдесят, — напомнил Худ.

— В твоей пьесе — да. Но не тогда, когда она восседает на английском троне! — Лоуренс хихикнул. — Все женщины одинаковы, Эдмунд. Они стараются победить время. В глубине души Елизавета все та же девчонка, какой была, когда ее короновали.

— К чему ты клонишь, Лоуренс?

— Думаю, стоит поменять ее возраст. Пусть скинет лет двадцать-тридцать. Королева-девственница, излучающая молодость. Этот прием обогатит образ, а любовные сцены с моим участием сделает более убедительными.

— Хм, не лишено смысла. Возможно, такое изменение пойдет на пользу пьесе. В таком случае нужно отдать роль Джону Таллису. У него такой внушительный вид…

— К несчастью, у его челюсти тоже, — проворчал Фаэторн. — Да, Джон талантлив, но его талант блистает всеми гранями, когда он исполняет роли ведьм или фрейлин. Нельзя, чтобы у королевы было такое вытянутое лицо с выступающей челюстью.

— Остается Стефан Джадд. Ну, Стефан так Стефан.

— Ты кое-кого забыл, Эдмунд.

— Кого же? — Он с удивлением распрямился. — Ах! Дик Ханидью?

— А почему бы и нет?

— Но мальчик у нас совсем недавно, ему еще многому нужно научиться. Он так юн.

— Именно поэтому я и остановил на нем свой выбор. В нем чувствуется хрупкая невинность — то, что надо. Зрители увидят не сварливую королеву, бросающую вызов недругам, а трогательную, ранимую молодую женщину.

— Ты действительно думаешь, что он потянет?

— Да. Это, может, и главная роль, но слов немного. Глориана в основном выступает как некий символ, а основные диалоги произносят седовласые капитаны типа меня.

Эдмунд Худ задумчиво постукивал пальцами по столу.

— Остальным мальчикам это не понравится.

— А мне плевать, — отрезал Фаэторн. — Я поставлю их на место. Они втихаря травили Дика, как только он появился. Если Дик уведет у них из-под носа главную роль, это будет справедливое наказание. — Лоуренс отодвинул стул и потянулся. — Что скажешь, Эдмунд?

— Ну… ты меня не убедил до конца.

— Уверен, парень нас не подведет. Так согласен?

— Согласен.

— За Дика Ханидью в роли Глорианы!

И они подняли бокалы.

Глава 6

Когда далеко за полночь Николас вернулся домой, Анна Хендрик встретила его теплой улыбкой. Радость, что Николас снова дома, смешивалась с облегчением, что он жив и здоров. Николас прошелся еще раз по всем борделям Бэнксайда, и Анна беспокоилась, как бы с ним чего не случилось в районе, куда стекался всевозможный сброд.

— Ну, как успехи? — спросила она.

— Да не особо, — он покачал головой. — Один парень в «Антилопе» вспомнил высокого человека с рыжей бородой, но не уверен, что это тот же, что на изображении. Хозяйке «Пса и дуплета» показалось, что она узнала мужчину на портрете, но она настаивает, что у того черная борода.

— А в «Шляпу кардинала» ты заглядывал?

— Да, — Николас оживился, — и есть новости. Эллис скоро выпишут из больницы. Девушка быстро идет на поправку. Искренне надеюсь, что она расскажет мне подробности про Рыжебородого.

— А что Сэмюель Рафф?

— Продолжает поиски, как и я. Мы этого негодяя из-под земли достанем.

Лицо Анны на секунду омрачилось, она подошла к Николасу и обняла его. Ее желание увидеть убийцу представшим перед судом сдерживалось естественным беспокойством.

— Если ты найдешь его, Ник…

— Никаких «если», мы его непременно найдем.

— Ты будешь осторожен? — взмолилась она.

— Не бойся, Анна. Я не хожу без оружия. Рыжебородый не застанет меня врасплох.

Он заключил Анну в объятия и поцеловал, успокаивая.

Сьюзен Фаулер уже покинула комнату Николаса, но он не торопился туда возвращаться. Они с Анной поднялись в ее спальню в передней части дома. Это была большая комната с низким потолком, обставленная массивной мебелью, украшенная драпировками. На стенах были развешаны голландские пейзажи, напоминавшие о родине покойного Хендрика. Как и во всем доме, здесь царила безупречная чистота.

Кровать была мягкой и удобной, и они неспешно предавались любовным утехам под мягкими перинами, а потом лежали в темноте, держась за руки Николас Брейсвелл и Анна нечасто делили ложе. Ни один из них не был готов к постоянным отношениям. Николас был слишком независим, а Анна — все еще замужем за воспоминаниями о Якобе Хендрике. Обоих устраивала близость время от времени, и эти моменты доставляли им наслаждение, не входившее в привычку. Так они сохраняли магию чувств.

— Ник?

— М-м?

— Ты спишь?

— Угу.

Они рассмеялись, Анна игриво ткнула его под ребра.

— Я все думаю про Уилла Фаулера.

— Я тоже.

— Может, он пошел в театр не случайно? Театр — это своего рода убежище, актеров все видят, но в чужом обличье, понимаешь, о чем я? Уилл Фаулер спрятался в театре. Так же, как ты.

— А я прячусь? — с удивлением спросил Николас.

— А разве нет?

Анна знала, что он промолчит. Она много раз задавала Николасу вопросы о прошлом, но он отвечал без подробностей. Родился и вырос на западе страны в семье зажиточного торговца. Отец дал ему хорошее образование, а потом взял к себе на работу. Это позволяло Николасу много путешествовать, и он часто ездил в Европу. Потом он внезапно порвал с семьей, нанялся на службу к Дрейку и отправился в кругосветное плавание. Экспедиция полностью поменяла отношение Николаса к жизни, он на многое стал смотреть философски. Вернувшись в Англию, он распрощался с мореплаванием, перебрался в Лондон и стал работать в театре.

— А чем ты еще занимался, Ник? — полюбопытствовала Анна.

— Когда?

— Ну, после того, как вернулся домой, но до того, как пришел в труппу. Ты же должен был что-то делать.

— Конечно. Я выживал.

— Как?

Николас ответил поцелуем. Эти годы оставили глубокий след в его сердце, но он никогда и никому не расскажет об этом. Анне придется принять его таким, какой он есть. Тихий волевой человек, скромные манеры которого были своего рода маской.

— Давай поговорим, — прошептала она.

— О чем?

— Ты согласен со мной? Насчет Уилла Фаулера?

— Пожалуй…

— А как насчет Николаса Брейсвелла?

— Скорее нет.

— Ох, Ник! — вздохнула Анна и обняла его покрепче. — Мне нравится, когда ты так близко, но временами я задумываюсь: кто же этот человек, которого я обнимаю?

— Я и сам об этом иногда думаю, — признался Николас.

Он нежно поцеловал Анну в губы и погладил темные блестящие волосы. Анна положила голову ему на плечо и тут же почувствовала одновременно умиротворение и возбуждение, а через пару минут нарушила тишину:

— О чем ты думаешь?

— Неважно, Анна. — Голос Николаса прозвучал отстраненно.

— Прошу, скажи мне.

— Не слишком веселые мысли.

— И все же я хочу знать.

— Что ж… Я думал о крахе.

— Крахе?

— О больших надеждах, разбившихся вдребезги. О прекрасных замыслах, коим не суждено сбыться.

— Ты говоришь о своих мечтах?

— Никак ты не успокоишься, — усмехнулся Николас и продолжил серьезно: — Нет, я размышлял о бедняжке Сьюзен Фаулер. Ее планы рухнули. А еще о Сэмюеле Раффе. Крах надежд подорвал его душевные силы. И даже сейчас, когда все вроде бы наладилось, я чувствую в нем глубокую печаль.

Надолго воцарилась тишина, потом снова раздался шепот Анны:

— Ник…

— Я знаю, что ты собираешься сказать.

— Завтра ты можешь вернуться в свою комнату.

— Я так и сделаю, Анна.

Но еще несколько сладостных часов Анна принадлежала ему. Николас обнял ее покрепче и не отпускал, пока усталость не захлестнула его и не утянула в пучину сна.

Ричарда Ханидью до глубины души потрясло известие о том, что ему доверят главную роль в новой пьесе. Уже само по себе выступление в знаменитом театре «Куртина» вызывало трепет, а перспектива дебютировать на этой сцене в роли Глорианы, королевы Англии, наполняла его сердце восторгом и ужасом. Труппа верила в него, и эта мысль помогала мальчику победить неуверенность.

Остальные ученики пришли в ярость, и Фаэторну пришлось безжалостно пресечь их возражения. Больше других был уязвлен Мартин Ио. Этот четырнадцатилетний самоуверенный мальчик, высокий, худенький, последние пару лет исполнял все главные женские роли и считал, что они принадлежат ему по праву. Самолюбие не могло перенести такого удара — только подумайте, такую замечательную роль увел у него из-под носа новичок! Мартин замкнулся в себе и молча наблюдал за развитием событий.

Джон Таллис и Стефан Джадд тоже затаили злобу. Если раньше они просто недолюбливали Ричарда, то теперь просто возненавидели его всем сердцем и мечтали отомстить. Каждое утро, садясь завтракать за один с ним стол, они метали в мальчика полные ненависти взгляды, и от прямого нападения их удерживало лишь присутствие бдительной Марджери Фаэторн. В качестве наказания за то, что негодники связали Дика, хозяйка урезала им порции, так что они ходили полуголодными, а их враг между тем ел от пуза. Ричарду Ханидью всегда доставались самые сладкие куски.

— Убил бы! — пробурчал Джон Таллис.

— Ага, — поддакнул Стефан Джадд. — Самое гадкое, что он еще пытается быть дружелюбным! Будем мы с ним любезничать, как же!

— Это несправедливо, — подытожил Мартин Ио.

Они поднялись в свою комнату и устроили тайное совещание. Мальчики частенько ссорились между собой, но сейчас объединились против общего недруга. Таллис ужасно злился, Джадд изнывал от зависти, а Ио воспринял случившееся как личную обиду. Негодование сплотило их.

В некоторых труппах ученикам выплачивается жалованье, но уэстфилдцы этого не делали. В качестве компенсации мальчикам предоставляли кров, питание, одежду и обучали всему, что может пригодиться в театре. Все было хорошо, пока не появился Ричард Ханидью. Он нарушил соотношение сил в доме Фаэторна и в труппе и должен был за это поплатиться.

— Что же нам делать? — заговорил Таллис.

— Да ничего особо не поделаешь, — признал Джадд. — За него теперь Сэмюель Рафф и Николас Брейсвелл.

— Они ему не помогут, — мрачно заметил Ио.

— Роль нужно было отдать тебе, Мартин, — сказал Таллис.

— Знаю. И я получу ее.

— Как? — заинтересовался Джадд.

— Вот над этим и придется потрудиться.

— Мы сможем навсегда от него избавиться? — спросил Таллис.

— Почему бы и нет? — отозвался Ио.

Конспираторы тихонько захихикали. Да, сейчас Дик Ханидью на коне, но они его сбросят таким ударом, от которого он не сможет оправиться.

Вернувшись в свою комнату, Николас Брейсвелл достал из-под кровати потрепанный кожаный сундук. Он был не только суфлером, но и своего рода хранителем, поскольку в его обязанности входило собирать все пьесы из репертуара труппы — новые, старые и обновленные. Этот сундук представлял огромную ценность, его следовало беречь как зеницу ока. Пьесы часто воровали, поэтому все труппы тщательно оберегали свое имущество.

Николас отпер сундук, поднял крышку и посмотрел на груду свитков. Здесь содержалась вся история его работы в труппе лорда Уэстфилда, написанная разными почерками и снабженная его собственными комментариями. При взгляде на несметное количество рукописей на Николаса нахлынули воспоминания. Он быстро достал самый верхний манускрипт, закрыл крышку и, заперев сундук, снова задвинул его под кровать.

Николас вышел из дома и направился к ближайшей переправе через Темзу. Воды реки бороздили суденышки разных размеров, петляя по самой оживленной и старейшей магистрали Лондона. Николас любил эту суматоху, снующие туда-сюда лодки, своеобразный запах, исходящий от воды, и непрекращающийся шум, в котором слышались выкрики лодочников: «Эй, кому на запад!» или: «Эй, кому на восток!»

Николасу доводилось видеть немало удивительных вещей, но больше всего его поражал единственный мост, перекинутый через Темзу. Сооружение, поддерживаемое двадцатью арками, само по себе было городом в миниатюре: скопище домиков с деревянным каркасом, опасно нависающих прямо над водой. Под первой аркой помещалось огромное водяное колесо, сконструированное голландцами; оно зачерпывало воду из бурного потока, поступавшего через узкое отверстие, и подавало в близлежащие дома. На мосту над остальными строениями возвышался Нансач-Хаус — огромное, вычурное, очень дорогое деревянное здание, доставленное на корабле из Голландии и заново собранное на каменном фундаменте. Но самое неприятное зрелище представляла собой площадка над городскими воротами, где выставляли головы казненных, насаженные на пики. Николас насчитал почти два десятка голов, гниющих под лучами утреннего солнца. Лондонский мост не только вызывал восхищение, но и предупреждал о неотвратимости наказания.

Высадившись на противоположном берегу, Николас заплатил лодочнику, не забыв про чаевые, и поспешил на многолюдную Грэйсчерч-стрит. Роджер Бартоломью в крайнем возбуждении ждал его перед «Головой королевы».

— Я получил вашу записку, Николас. Он прочел пьесу?

— Да, мистер Бартоломью. И я тоже.

— И? — Поэт сгорал от нетерпения.

— Отличное произведение, — похвалил Николас, подбирая слова, чтобы смягчить разочарование. — Незабываемые диалоги и несколько волнующих моментов. Изображение битвы само по себе впечатляет.

— Благодарю. Но что сказал Лоуренс Фаэторн?

Николас ненавидел, когда ему приходилось приносить плохие вести. Сейчас он мог лишь утаить, что Фаэторн обругал пьесу последними словами.

— Я думаю, что он… тоже счел ее перспективной.

— А главная роль? — не отставал Бартоломью. — Пленила его, как я и предполагал?

— Ну, в некоторой степени. Он оценил все величие вашего таланта.

— Значит, он хочет поставить пьесу? — спросил поэт с полубезумной улыбкой. — «Уэстфилдские комедианты» предлагают мне контракт?

— К несчастью, нет. Пьеса не совсем вписывается в наши планы, сэр.

Роджер Бартоломью был потрясен. Новая пьеса стала его навязчивой идеей, он не мог думать ни о чем, кроме того, когда же увидит ее на сцене. Он вложил в свое детище всю душу. Если его творение отвергнут, он будет уничтожен.

— Вы уверены, что он действительно прочел пьесу? — требовательным тоном спросил Бартоломью.

— Ручаюсь.

— Попросите его пересмотреть решение.

— Наш спор не имеет смысла, мистер Бартоломью.

— Еще как имеет! — проревел драматург. — Фаэторн не понимает, что поставлено под угрозу. Моя пьеса — это произведение искусства. Его святая обязанность — донести этот шедевр до публики.

Николас сунул руку в кожаную сумку, вытащил из нее рукопись и протянул ученому.

— Простите, — твердо произнес суфлер. — Благодарю, что вы предложили нам свое новое произведение, но мне велели вернуть ее.

— Позвольте мне увидеться с мистером Фаэторном.

— Не стоит, сэр.

— Я хочу услышать вердикт от него самого!

— Я бы вам не советовал.

— На этот раз вы не сможете мне помешать, — упорствовал Бартоломью. — Договоритесь о встрече. Я хочу поговорить с ним лично, и меня ничто не остановит!

Николас знал, что правда жестоко ранит Бартоломью. Попытка смягчить удар провалилась. Пора выложить все начистоту.

— Мистеру Фаэторну пьеса совершенно не понравилась, сэр. Он отозвался о ней весьма нелестно. Он осилил лишь несколько сцен и не заинтересовался продолжением. Особенно критиковал стихи. Можете поговорить с ним, если хотите, но он скажет вам все то же самое в более резкой форме.

Роджер Бартоломью остолбенел. Отказ сам по себе мучителен, а уж когда твой труд признают никуда не годным — и того больнее. Его лицо стало мертвенно-бледным, нижняя губа задрожала. Бартоломью выхватил пьесу из рук Николаса и обрушил на него всю злобу:

— Вы лжете, сэр!

— Я пытался пощадить ваши чувства, но ваш текст безнадежен. Кроме того, у нас уже есть драма об Армаде, — Николас указал на свою сумку. — Я же вас предупреждал.

— Вы еще пожалеете, — пригрозил Бартоломью. — Я никому не позволю так с собой обращаться — ни вам, ни мистеру Фаэторну! Мы еще встретимся, сэр, и, клянусь Господом Богом, вы мне ответите за все!

Клокоча от ярости, Бартоломью прижал к груди свое творение, пролетел мимо Николаса и бросился прочь. Суфлер проводил его взглядом, а потом посмотрел на сумку, в которой лежал экземпляр «Победоносной Глорианы». Две пьесы на одну и ту же тему ожидала разная судьба. И снова Николас поблагодарил Господа за то, что в изменчивом мире театра он не драматург.

Сначала Барнаби Джилл воспринял идею о том, чтобы утвердить Ричарда Ханидью на главную роль, без особого энтузиазма. Он высоко ценил талант Мартина Ио и считал, что Мартин, старший по возрасту, больше подходит на роль королевской особы. В то же время он признавал справедливость притязаний Стефана Джадда, который в последние месяцы стал играть намного лучше и блестяще справился с ролью распутной молодой жены в «Любви и счастье». Джона Таллиса Джилл в расчет не брал, поскольку у парня была уж слишком массивная челюсть, но двое других казались достойными претендентами, о чем Джилл и сообщил коллегам при встрече.

Но Лоуренс Фаэторн успел тайком пообщаться с Эдмундом Худом и другими пайщиками, так что решение уже было принято. Джилл мог лишь заявить свой протест и предупредить, что коллеги пожалеют о своей ошибке. Дика Ханидью утвердили на главную роль.

— Отличная работа, Дик.

— Благодарю вас, сэр.

— В тебе от природы заложена грация.

— Я просто хотел угодить вам, сэр.

— Ох, ты угодил, мой мальчик, еще как угодил, — воскликнул Джилл. — Я уже готов поверить в тебя.

Чем больше он наблюдал за Ричардом, тем яснее понимал, что мальчик наделен редким актерским дарованием. Дик обладал звонким голосом, хорошими манерами и отлично владел языком тела. Будучи опытным танцором, Джилл восхищался его пластикой и ритмичностью. Но самое важное — мальчик выучился носить женское платье совсем как женщина, это стало его главным достижением. Возможно, Ричард Ханидью окажется лучшим исполнителем роли Глорианы.

Уэстфилдцы арендовали для репетиций большую комнату в «Голове королевы». Во время перерыва Барнаби Джилл улучил момент, чтобы переброситься с учеником парой слов.

— Тебе нравится твоя работа, Дик?

— Очень, сэр.

— Ты раньше играл королевских особ?

— Никогда, мистер Джилл. Это большая честь для меня.

— Кто знает, — поддразнил Джилл, — может, ты затмишь настоящую Глориану.

— Ну что вы, — серьезно ответил Дик. — Никто не может затмить ее, сэр. Я думаю, что наша королева самая замечательная на всем белом свете.

Джилл понял, что ему выпал шанс произвести впечатление на мальчика, и не преминул этим воспользоваться.

— Да, — произнес он будничным тоном. — Ее Величество не раз выражала восхищение моей игрой.

Ричард ахнул:

— Вы встречались с ней?

— Да, мне много раз приходилось играть при дворе.

На самом деле Джилл лишь два раза участвовал в спектаклях в королевском дворце, да и то сто лет назад, но об этом он умолчал, как и о своем подлинном отношении к Елизавете. Большинство женщин вызывало у него легкое отвращение, а королева — тошноту. Ричард Ханидью может и дальше обожать Елизавету, как и остальные ее верноподданные, но привередливый и наблюдательный актер разглядел королевскую особу достаточно хорошо. Он знал, что она всего лишь стареющая женщина, в ярко-рыжем парике, с черными зубами и привычкой наносить толстый слой охры на все части тела, не скрытые одеждой. Королева Елизавета — просто ходячий шкаф. Под пышным платьем скрывалось нагромождение всевозможных обручей и подпорок, которые удерживали все это негнущееся великолепие.

— А труппа будет еще раз играть при дворе? — поинтересовался Ричард.

— Надеюсь. Нужно только дождаться приглашения.

— Должно быть, это потрясающе — играть перед Ее Величеством…

— О да. Я был вне себя от счастья, Дик.

— А вы танцевали джигу, мистер Джилл?

— Два раза. Королева настояла, чтобы я повторил танец. — Джилл сделал шаг в сторону мальчика. — Я и тебя научу этому танцу, если мы сможем остаться наедине.

— Большое спасибо, сэр.

— И фехтованию тоже, — продолжал Джилл. — Меня обучал искусный фехтовальщик, так что я знаю куда больше Николаса Брейсвелла. Я могу помочь тебе и в этом.

— Но Николас и так научил меня многим приемам.

— А я покажу тебе много нового, Дик. Хочешь?

Мальчик замялся. Ему было не по себе от добродушной улыбки Джилла. Кроме того, не хотелось обижать Николаса. Ричард собрался было отказаться, но актер пресек возражения, подняв руку.

— Приходи ко мне сегодня вечером, — проворковал он. — тогда и устроим поединок.

— К сожалению, это невозможно, мистер Джилл, — раздался чей-то голос. — Дик проведет этот вечер со мной. Я собираюсь научить его владеть рапирой.

Ричард удивился, услышав эту новость, но был благодарен за вмешательство. Снова ему на помощь пришел Сэмюель Рафф. Но облегчение мальчика не разделял Барнаби Джилл.

— Почему вы все время вмешиваетесь, сударь? — рявкнул он.

— У нас с Диком назначена встреча.

— Это правда, Дик?

— Думаю, да.

— А я сильно сомневаюсь. — Джилл решительно повернулся к Раффу. — Я не верю, что вы вообще когда-либо держали в руках рапиру.

— Вы заблуждаетесь, сэр.

— Ах! — усмехнулся Джилл. — Что же вы зарываете талант в землю? Вы у нас прославленный фехтовальщик?

— Нет, сударь, но мечом владею.

— Давайте посмотрим, на что вы способны.

Джиллу ужасно хотелось проучить Раффа за его дурацкое заступничество. Кроме того, можно было покрасоваться перед Диком. Подойдя к столу, Джилл взял две шпаги из реквизита, с гардой в виде колокола, и протянул одну Раффу.

— Не рапира, конечно, но сойдет.

— У меня нет желания драться с вами, мистер Джилл.

— Боитесь?

— Нет, сэр. Это неразумно. Мы можем ранить друг друга, — объяснил Рафф. — Даже с предохранителем шпагой можно нанести серьезное увечье.

— Ах, простите, — ухмыльнулся Джилл. — У вас и так полно увечий.

— Моя рука уже в порядке, дело не в этом.

— А в чем же?

— В здравом смысле.

— В здравом смысле или в трусости?

Сэмюеля Раффа задела насмешка. Он сбросил куртку и отдал ее Ричарду, после чего взял шпагу из рук противника. Тот слащаво улыбался. Джилл собирался насладиться унижением надоедливого коллеги и даже не потрудился снять дублет[19].

Все, кто присутствовал в комнате, подошли поближе, чтобы понаблюдать за поединком. Бенджамин Крич подбадривал Раффа, но зрители подозревали, что у Раффа мало шансов на победу. Трое старших учеников болели за Барнаби Джилла. Они жаждали увидеть, как Джилл посрамит дружка Дика.

— Проучите его, мистер Джилл, — приговаривал Мартин Ио.

— Ставлю пенни, что вы нанесете первый укол, — подзадоривал Стефан Джадд. — Даже два пенса. А ты что ставишь на своего приятеля, Дик?

— У меня нет денег..

— Ну, будешь должен. Ставки сделаны!

Барнаби Джилл поднял легкую тонкую шпагу и несколько раз со свистом рассек ею воздух, прежде чем принять стойку. Его противник уже держал оружие на изготовку. Рафф был выше и крупнее, зато Джилл — проворнее.

— Ну же, Сэмюель, позвольте, я подрежу вам раф, простите за каламбур!

Трое учеников захихикали, а Дик испугался, почувствовав, что другу грозит настоящая опасность. В пьесе о Ричарде Львиное Сердце Джилл продемонстрировал мастерское владение оружием. Мальчику очень хотелось предотвратить дуэль, поэтому он обрадовался, когда в комнату вошел суфлер. Он кинулся к нему:

— Остановите их, мистер Брейсвелл!

— Что здесь происходит? — спросил Николас.

— Не вмешивайся! — огрызнулся Джилл.

— Вы повздорили?

— Не подходи, Ник, — велел Рафф. — Это всего лишь представление.

Николас не успел и шагу сделать, как поединок начался. Шпаги лязгнули друг об друга — удар, защита, контрудар. И все по новой. Барнаби задавал быстрый темп, постоянно нападая на Сэмюеля, но не наносил решающего удара и использовал весь арсенал трюков, развлекая публику. Раффу оставалось лишь защищаться, и он восемь раз отражал удары противника. Джилл обходил его то с одной стороны, то с другой — травил, как пес быка.

Но почему-то Джиллу никак не удавалось поразить врага, чтобы унять нестерпимое негодование. Он использовал уже ремиз, реприз и удар в бок, но Рафф не подпускал противника близко. Джилл ускорил атаку и увидел, что соперник открылся и можно нанести укол в левую руку; Рафф уклонился, но кончик шпаги, защищенный предохранителем, распорол рубашку, под которой виднелась повязка.

— Укол! — воскликнул Стефан. — Ты должен мне два пенса, Дик!

— Не укол, а касание, — возразил Рафф.

Джилл фыркнул.

— А вот сейчас ты выиграешь, Стефан.

Он снова атаковал противника из четвертой и третьей позиций, заставляя его открыться. После очередного выпада Джилл попытался нанести удар в живот и очень удивился, когда Рафф искусно выбил шпагу у него из рук, и она со свистом улетела прочь. Отступать было некуда. Барнаби очутился на полу, а кончик шпаги Раффа уперся ему в шею. Теперь пришла очередь Раффа использовать уже проверенный каламбур:

— Ну что, вам раф не давит, сэр?

Ученики растерялись, Крич и остальные актеры удивленно молчали, а Николас Брейсвелл порадовался за друга. Барнаби Джилл кипел. Вместо того, чтобы унизить Сэмюеля Раффа, он сам оказался опозорен прилюдно. Нет, такого Джилл не забудет никогда.

Первым заговорил Ричард Ханидью:

— А теперь гони мне два пенса, Стефан.

В лучах утреннего солнца шляпа кардинала являла собой жалкое зрелище. Краска по большей части облупилась, во все стороны торчали щепки. По крайней мере, с одной стороны вывески шляпа выглядела просто отвратительно.

Николас Брейсвелл, подняв голову, рассматривал, какой ущерб нанес заведению Рыжебородый. Он решил, что рядом с вывеской располагается окно комнаты Эллис, и вскоре получил подтверждение своей догадке.

— Она наверху, сэр.

— Могу я с ней увидеться?

При свете дня хозяин таверны еще сильнее походил на хорька. Взгляд его маленьких глазок упал на кошелек гостя. Николас тут же достал несколько монет и кинул на прилавок.

— Идите за мной, сэр.

— Девушка уже здорова? — спросил Николас, поднимаясь за ним по винтовой лестнице.

— Эллис? Нет, сэр, еще не совсем.

— А что с ней?

— Ничего серьезного, — безразлично ответил хозяин. — Одна рука будет оставаться в повязке неделю или чуть дольше. К тому же Эллис пока плохо ходит.

Они поднялись на второй этаж и пошли по темному коридору. Николас с опаской огляделся по сторонам:

— Разве девушка сможет здесь нормально отдохнуть?

— Отдохнуть! — Хорек хищно улыбнулся, оскалив зубы. — Эллис вернулась работать, сэр, а не отдыхать. Вчера она пахала как миленькая.

Им преградил путь какой-то спящий старик. Хозяин попытался разбудить его пинком, потом просто переступил и забарабанил в дверь.

— Эллис!

Ни звука. Хорек заглянул в замочную скважину, затем снова постучал.

— Ты там одна, Эллис?

Пожав плечами. Хорек толкнул дверь и провел Николаса в маленькую грязную комнатенку с паутиной в углах и облупившейся краской на стенах. В нос им ударил сильный неприятный запах. На полу лежал матрас, поверх него потрепанное одеяло, из-под которого виднелась маленькая головка.

— Может, мне лучше зайти в другой раз? — предложил Николас. — Ей нужно выспаться.

— Я ее разбужу, сэр, не беспокойтесь.

Хорек грубо потряс девушку за плечо, а потом взялся за одеяло и стянул со спящей. То, что они увидели, заставило Николаса вздрогнуть. На матрасе в неестественной позе лежало обнаженное тело молодой женщины двадцати с небольшим лет На руке был грубый бинт, на ноге — грязная повязка. Невидящие глаза уставились в потолок. Рот раскрылся в беззвучной мольбе о пощаде.

Эллис не сможет ничего рассказать Николасу. Ей перерезали горло, и кровь ручьем лилась из раны. Над бедной девушкой уже разливалось зловоние смерти.

Глава 7

Лоуренс Фаэторн потихоньку начал освобождаться от уз домашнего ареста. Жена продолжала зорко следить за ним и ругать на чем свет стоит по любому поводу, но Лоуренс стоически сносил все невзгоды. Его продуманная тактика наконец возымела действие. Подозрения Марджери никуда не делись, но постепенно сгладились под напором той нежности, которой Лоуренс окружил жену. Фаэторн был бесконечно мил, сыпал комплиментами и обещаниями и в результате снова втерся к супруге в доверие, и она пустила его на порог своей любви. Благодаря опыту, результату долгой практики, он тщательно выбрал подходящий момент.

— Открой же, любовь моя!

— Но с чего вдруг ты решил купить мне подарок?

— Как с чего, мой ангел? Чтобы показать тебе, как сильно я тебя люблю.

Марджери Фаэторн не смогла сдержать почти детского любопытства. Она открыла маленькую коробочку и ахнула от удивления. Муж преподнес ей кулон на золотой цепочке.

— Вообще-то я собирался подарить тебе его на День рождения, дорогая, — солгал он, — но мне показалось, что сейчас более подходящий случай. Мне хотелось, чтобы ты знала всю глубину моих чувств несмотря на то, что ты со мною так жестока.

Марджери уже испытывала угрызения совести.

— Разве я была жестока?

— Невыносимо.

— Но справедлива?

— Не всегда.

— А мне казалось, что у меня есть повод, Лоуренс.

— Поведай мне.

— Ну… были кое-какие признаки.

— Меня оклеветали, — настаивал он. — Недруг настроил тебя против меня. Я был сама верность, и мой подарок — тому доказательство.

Марджери в знак благодарности поцеловала его и снова залюбовалась подарком. Кулон был маленький, овальный, усыпанный полудрагоценными камнями. В солнечном свете, льющемся из окна, камни сверкали и переливались.

— Отлично будет смотреться с платьем из тафты, — решила она.

— Он подойдет к любому твоему наряду. — Лоуренс заслужил второй поцелуй. — Не двигайся.

Марджери стояла перед зеркалом, пока муж прилаживал ей на шею цепочку. Ей ужасно понравился подарок, тем более что он был таким неожиданным и, как она теперь начинала думать, совершенно незаслуженным. Мужчина, которому доставалось от жены столько, сколько Лоуренсу в последнее время, мог преподнести ей такое дорогое украшение лишь в том случае, если был влюблен по уши.

Лоуренс прижался к Марджери и потерся бородой о ее волосы. Их взгляды встретились в зеркале.

— Хорошо ли, мадам?

— Хорошо, сударь…

— Это безделица, — сказал он небрежно. — Если б я был богат, кулон был бы обрамлен жемчугом и бриллиантами. — Лоуренс сжал супругу в объятиях. — Ты довольна?

— Я буду беречь это украшение, как бесценное сокровище.

Третий поцелуй вышел еще дольше и горячее. Пока они целовались, у Лоуренса было время придумать предлог, чтобы забрать кулон у жены, поскольку ему надлежало украшать шею Глорианы, королевы Альбиона, в грядущей пьесе.

— Застегни, Лоуренс, я в нем и останусь.

— Увы, боюсь, не выйдет. Застежка сломана. Нужно починить. Ничего страшного. — Он снял цепочку и убрал украшение обратно в коробочку. — Я прямо сейчас зайду в ювелирную лавку и попрошу мастера все исправить.

— Ах, не хочу расставаться с твоим подарком.

— Ну, это ненадолго.

В душу Марджери закралось легкое облачко подозрений.

— Лоуренс…

— Да, любовь моя?

— Ты точно купил этот кулон для меня?

Актер настолько правдоподобно изобразил удивление, что Марджери тут же забрала свои слова обратно и рассыпалась в извинениях. В таком эксцентричном браке, как у четы Фаэторнов, примирения были самыми сладостными минутами семейной жизни. Лишь через час Лоуренс смог одеться и уйти. Подарок выполнил свою задачу.

Марджери помахала мужу в окно и взялась за домашние дела с утроенной силой. После бури наступило блаженное затишье. Миссис Фаэторн в очередной раз пережила период потрясений, чтобы воссоединиться с обновленным, преданным мужем.

Тем временем муж-повеса направился прямиком к Эдмунду Худу, чтобы проверить, готов ли подарок для другой леди. Он внимательно прочел четырнадцать строк.

— Мне показалось, что сонет подходит лучше всего, — объяснил Худ.

— Ты превзошел самого себя, Эдмунд. Это стихотворение растопит ее сердце.

Сонет был написан в честь леди Розамунды Варли, и в нем искусно обыгрывались слова «леди» и «роза». Теперь послание необходимо было доставить.

— Мне немедленно нужен Николас Брейсвелл.

Театр «Куртина» располагался к югу от Холиуэлл-лейн, неподалеку от Шордича, на территории, некогда бывшей частью Холиуэллского монастыря. Пуритане, клеймившие театры как гнездо разврата, считали сооружение «Куртины» на священной земле богохульством. А философски настроенному Николасу Брейсвеллу это представлялось забавным сплавом священного и мирского, что собственно и составляет суть театра.

Сегодня, в редкий выходной, Николас отправился в «Куртину» посмотреть спектакль труппы графа Банбери. Он не столько интересовался творчеством конкурентов, сколько хотел увидеть их новую пьесу «Семь футов под килем» — очередной панегирик английскому флоту, тонко замаскированный с помощью временного и географического сдвига — действие происходило в Венеции прошлого столетия. Николасу не терпелось увидеть, как труппа Банбери изобразит морское сражение. Он надеялся позаимствовать какие-нибудь полезные идеи, которые смогут пригодиться для «Победоносной Глорианы».

Отличная погода обеспечила аншлаг, зрители набились битком на ложи и в стоячий партер. Театр представлял собой высокое деревянное строение в виде римского амфитеатра, немного напоминающее арену для боя быков. Над центральной частью крыши не было, а по периметру здания с внутренней стороны стены шли трехъярусные крытые галереи.

Просцениум, на котором происходила основная часть действия, помостом выдавался вперед над зрительным залом — высокая прямоугольная коробка с большим люком. Частично сценическую площадку закрывал от солнца и непогоды навес, крепившийся на толстых колоннах. За сценой находилась стена, с каждой стороны которой имелись двери, откуда актеры входили и выходили: за стеной располагалась артистическая уборная. Над сценой нависал небольшой балкон. Его задрапировали, чтобы задействовать в спектакле, собираясь, как верно догадался Николас, использовать для изображения палубы боевого корабля. Позади сцены помещались так называемые «хижины» — мансардные помещения с остроконечными двускатными крышами, где сидели музыканты. Сцену венчала небольшая башенка, с которой трубач подавал сигнал к началу спектакля, а на время представления оттуда свешивали флаг.

После самодельных подмостков в «Голове королевы» было приятно снова оказаться в настоящем театре. Николас заплатил два пенса за то, чтобы сесть на скамье в галерее второго яруса, и приготовился насладиться представлением. Шумные вездесущие торговцы продавали еду и напитки. Зрители в партере изнывали от нетерпения. Театр бурлил радостным предвкушением.

Николас отметил, что в зале присутствовал и граф Банбери собственной персоной. В окружении свиты из дам и кавалеров он восседал в одной из ближайших к сцене лож. Граф — старый корыстный развратник с красным лицом и козлиной бородкой, прекрасно выражавшей его низменную сущность, — был затянут в корсет, поверх которого красовались невообразимо яркие дуплет и шоссы. Высокую шляпу украшали перья, крепившиеся к ней брошью с драгоценными камнями. Рука в перчатке сжимала трость с серебряным набалдашником, которой граф либо указывал, либо тыкал, в зависимости от настроения.

Пьеса «Семь футов под килем» не была бессмертным шедевром: множество хороших идей, наскоро собранных воедино. Кроме того, постоянно возникало впечатление, что на спектакль потрачено бессмысленно много денег. Труппа Банбери играла живо, но уже в первом акте в партере возникла потасовка: внимание зрителей удерживали лишь дуэли и танцы.

Джайлс Рандольф верховодил на сцене. Это был высокий худощавый мужчина, красивый какой-то капризной красотой, очень представительный. Однако в его голосе слышалась излишняя самоуверенность. Рандольф щеголял прекрасным костюмом, ничуть не хуже, а то и лучше наряда своего хозяина, сидящего в ложе, но в роли английского морехода, бороздящего океаны под венецианским флагом, был неубедителен. В его лице проглядывалось что-то неуловимо зловещее. Оттого ли, что он походил на итальянца, или из-за его крадущейся походки, но героев он играть не мог, зато ему хорошо удавались роли нечистых на руку кардиналов и двуличных политиков. В последней пьесе, где Джайлс Рандольф играл мстителя, без конца поглаживающего бороду, он был просто великолепен. Увы, сегодня вышло иначе.

Однако женщины в зрительном зале млели от игры Рандольфа. Дам в свите лорда Банбери пленила его сдержанная мужественная красота, и красавицы готовы были упасть без чувств, когда актер обращал к ним свои монологи. Николаса Брейсвелла игра не впечатлила: Рандольф, в отличие от Лоуренса, не обладал способностью изображать бушующую страсть, а ситуация требовала именно этого.

Морское сражение изобразили неплохо. Процессом руководил знающий суфлер, которому помогала целая армия смотрителей и рабочих сцены. Джайлс Рандольф стоял на балконе, изображавшем палубу юта, глядел в телескоп и комментировал все, что якобы происходило в море. Сама сцена символизировала батарейную палубу, на нее вывезли маленькую пушку. Постоянно звучали сигналы тревоги, музыканты били в барабаны и тарелки, дули в трубы, рабочие что-то взрывали и поджигали фейерверки. Матросов кидало взад-вперед, когда корабль качался на волнах и ударялся о борт противника, а за кулисами со свистом выливали воду из бочек, изображая бурные волны.

Николасу понравились три финальных штриха. На сцену выкатили пушечные ядра, которые громыхали так, словно только что вылетели из пушек. Маленькая мачта, которую держал, стоя на просцениуме, крепкий рабочий, внезапно обрушилась, придавив несколько стонущих матросов на палубе. А потом, вызвав самые бурные овации за весь спектакль, оглушительно выстрелила пушка. На этом битва закончилась.

Когда Рандольф вывел труппу на поклон, раздались аплодисменты, но из партера кое-кто освистал актеров. Смешанные эмоции зрителей не смутили Рандольфа, который в знак благодарности величественно взмахнул рукой, но некоторые артисты, судя по всему, чувствовали неловкость. Да, «Семь футов под килем» едва ли задержится в репертуаре труппы Банбери.

Прошло довольно много времени, прежде чем толпа рассеялась, и Николас задержался, пережидая давку. Он сидел на опустевшей скамье и обдумывал приемы, которые можно использовать во время морского боя. Суфлер решил, что в эпизоде победы над Армадой нужно задействовать люк.

Но вдруг кое-что привлекло внимание Николаса, и он тут же напрочь забыл о пьесе. Смотрители убирали со сцены мусор, а один из них болтал с коренастым парнем из зала, словно со старым другом. Николас тут же узнал зрителя: это был член их труппы, Бенджамин Крич.

Сегодня в «Голове королевы» запланировали примерку и подгонку костюмов. Ни одна сцена не обходилась без роскошных туалетов, их шили с особой тщательностью, чтобы они могли соперничать с одеяниями богатой публики в ложах. В новой постановке Крич переодевается три раза, его костюмы требовали кропотливого труда. Николас встревожился, увидев, что актер проигнорировал примерку. Не впервые поведение Крича давало повод для жалоб. Его любовь к пивным была общеизвестна и служила постоянным поводом для шуточек среди коллег. Бенджамин не раз опаздывал на репетиции, поскольку мог проспать все на свете. Николасу приходилось то и дело штрафовать его.

В любой труппе актеры приходили и уходили, но Николас убедил Фаэторна создать небольшой актерский костяк и заключить с каждым контракт на постоянной основе. Таким образом, актеры хранили верность труппе, что гарантировало некоторую стабильность, а коллектив всегда можно было расширить в зависимости от количества персонажей в пьесе. Фаэторн оценил идею Николаса: группа актеров связывает себя обязательствами с труппой и — решающий аргумент для Фаэторна — возможно, соглашается на более скромное жалование в обмен на уверенность в завтрашнем дне. Бенджамин Крич являлся одним из таких постоянных членов труппы. Грузный и довольно угрюмый человек, он был, однако, неплохим актером и имел рекомендации из двух трупп. Крич обладал приятным голосом и умел играть почти на любом струнном инструменте. Актер-музыкант — ценное приобретение, особенно на гастролях, когда состав труппы нужно сокращать до предела.

В партере почти никого не осталось, и суфлер вышел на сцену проверить, как справляются его подопечные. Увидев Бенджамина, он подошел и тепло пожал ему руку. Завязалась оживленная беседа. Суфлер, судя по всему, отпустил какую-то шутку, и Крич игриво оттолкнул его. Эта картина воскресила в памяти Николаса другую сцену. В последний раз Крич на глазах Николаса толкнул своего коллегу с вполне серьезными намерениями. Началась потасовка, и Николасу пришлось разнимать противников. Теперь это событие приобретало новое значение.

Бенджамин Крич подрался тогда с Уиллом Фаулером.

Леди Розамунда Варли устроилась поудобнее на диванчике у окна и снова перечитала сонет. В меру слащавый, кроме того, ей понравилась остроумная игра слов. Стихотворение было без подписи, но внизу помещалась фраза «С любовь и фанатичной преданностью». Буквы «Л» и «Ф» были выделены, так что леди Варли без труда поняла, что сонет отправил Лоуренс Фаэторн. Она нервно рассмеялась.

Удача улыбнулась ей. Богатый и страдающий старческим слабоумием муж первое время не придавал значения их тридцатилетней разнице в возрасте, а потом пришлось уступить подагре, кожной сыпи и постепенному угасанию желания. Леди Розамунда была вольна искать удовольствий на стороне, что она и делала, не испытывая особых угрызений совести, и вскоре превратилась в опытную кокетку. Ее красота и очарование могли пленить любого мужчину, и леди Варли играла с чужими сердцами безжалостно, как кошка с мышью.

Большинство поклонников леди Варли крутились при дворе: графы, лорды, рыцари и даже иностранные посланники, — но особую слабость она питала к актерам. Ее привлекал их образ жизни. Мир театра представлял собой смесь риска и излишеств. Простые люди на один вечер становились королями и героями, которые пару часов расхаживают по сцене с важным видом, разбивая сердца зрителей.

Леди Розамунда еще раз перечла сонет. Она ни на секунду не сомневалась, что на самом деле стихотворение сочинил не Лоуренс Фаэторн, а кто-то другой, но ее это не смущало. Заказав сонет, Фаэторн сумел польстить своей прекрасной даме. Лоуренс — незаурядный человек и превосходный актер, каждый новый спектакль делает его еще более известным. Любая роль ему по плечу, даже та, которую готова была доверить ему леди Варли.

Она подошла к бюро, открыла ящик и убрала сонет. Послание заняло свое место вместе с другими стихами, письмами и подарками. Лоуренс Фаэторн попал в достойную компанию.

Послышался легкий стук в дверь.

— Войдите!

В комнате появилась горничная и присела в реверансе.

— Ваш портной внизу, леди Варли.

— Вели ему немедленно подниматься!

Портной пришел точно в назначенный час. Леди Розамунда хотела заказать особенное платье, не сомневаясь, что новый наряд поможет ей завоевать сердце Лоуренса Фаэторна.

Ричард Ханидью был слишком неопытен, чтобы почувствовать опасность. Остальные ученики внезапно стали вести себя с ним ласково, и Ричард воспринял это как знак неподдельного дружеского расположения, а не как отвлекающий маневр. Дик был готов забыть все прошлые обиды. Мальчик не стал задаваться, когда ему оказали честь, утвердив на роль Глорианы, — он знал все свои недостатки и с удовольствием спросил бы совета у других учеников, если бы дружил с ними. В последнее время ему стало казаться, что нормальные отношения возможны, по крайней мере Мартин, Стефан и Джон пытаются их наладить.

— Спокойной ночи, Дик.

— Спокойной ночи, Мартин.

— Хочешь взять мою свечу, чтобы не споткнуться на лестнице?

— Нет, спасибо. Так дойду.

— Ну, тогда добрых снов.

Ричард пошел пожелать спокойной ночи Марджери Фаэторн, которая сидела у огня в кресле-качалке и мечтала о своем кулоне. Как только Дик ушел, Мартин Ио взглянул на своих сообщников. Джон Таллис осклабился, Стефан Джадд хитрю подмигнул.

— Ты уверен, что все удастся? — спросил Таллис.

— Конечно, — ответил Ио. — Нас даже не заподозрят. Когда все случится, мы будем преспокойно сидеть в своей комнате.

— Все, кроме меня, — заметил Джадд.

— Нет, ты тоже был с нами, — настаивал Ио.

— Да, Стефан, — поддакнул Таллис. — Мы оба тебя видели.

— Эх, я всегда хотел научиться быть в двух местах одновременно.

— Вот и научишься, — пообещал Ио.

Они замолчали и ухмылялись, пока враг поднимался по скрипучим ступеням навстречу неприятностям. Теперь возмездие было лишь вопросом времени.

Не догадываясь об их коварном замысле, Ричард Ханидью шел к себе на чердак. Раньше он первым делом запер бы дверь на засов, чтобы обидчики не смогли до него добраться, но сегодня доверительное отношение товарищей усыпило его бдительность, и дверь осталась незапертой. Дик поежился от холодного ночного воздуха, быстро разделся и прыгнул в кровать. Через узкое окошко над головой луна рисовала запутанные узоры на противоположной стене. Ричард несколько минут любовался тенями, а потом уснул, однако вскоре его покой потревожили. Раздался какой-то странный шорох, и мальчик моментально открыл глаза. Не впервые на чердак пробиралась крыса.

Он быстро сел на постели — и успел как раз вовремя, поскольку в этот момент что-то со страшным грохотом свалилось сверху на подушку, подняв облако песка, паутины и пыли.

Слуховое окно выходило на покатую крышу, вокруг рамы шли четыре небольших деревянных балки. Ричард давно заметил, что нижняя едва держится. А теперь все четыре со всего размаху рухнули на его кровать. Мальчик не мог пошевелиться от ужаса.

— Боже! Что случилось?

Марджери Фаэторн неслась по лестнице в ночной рубашке. Ее собственный крик обгонял ее:

— Ты там, Дик? Что случилось?

Через две секунды она ворвалась в комнату со свечой в руках и увидела развалившиеся балки. Марджери вскрикнула от ужаса и прижала Ричарда к груди.

— Господь спас нас! Тебя же могло убить!

Мартин Ио, Джон Таллис и Стефан Джадд тоже бежали на чердак.

— Что это?

— Что здесь упало?

— Ты цел, Дик?

Они ворвались в комнату и застыли как вкопанные, пораженные масштабом разрушений, а потом перевели взгляд на Дика, чтобы понять, насколько он пострадал.

— Ваших рук дело? — угрожающе спросила Марджери.

— Нет, что вы, миссис Фаэторн! — воскликнул Ио.

— Балка давно держалась еле-еле, — поддакнул Таллис.

— Потом разберемся, — пригрозила Марджери. — А пока я должна найти другое место, где бедняжка Дик сможет спокойно провести ночь. Пойдем, мой мальчик, все уже позади.

И Марджери увела Ричарда, заботливо обняв за плечи.

Как только они вышли, Мартин Ио принялся отвязывать веревку, прикрепленную к нижней балке. Веревка тянулась через щель в полу прямо в их комнату. Мальчики планировали резко дернуть за нее и устроить несчастный случай, но при этом собирались выбить только нижнюю балку. Удара по голове вполне хватило бы, чтобы Ричард не смог играть в пьесе. Ничего более серьезного они не замышляли.

Стефан Джадд внимательно изучил слуховое окно.

— Остальные три балки были крепкими, — заметил он. — Должно быть, кто-то раскачал их, иначе бы они не свалились.

— Кто же этот кто-то? — спросил Таллис.

— Не знаю, — с тревогой ответил Ио. — Но если бы Дик лежал в кровати, когда вся эта конструкция полетела вниз, то он наверняка никогда больше не вышел бы на сцену.

Происшествие лишило заговорщиков присутствия духа. Мальчики стояли среди обломков, пытаясь найти отгадку. Маленький несчастный случай, который они замыслили, неведомая рука превратила в смертельно опасное происшествие.

Очевидно, кто-то узнал об их плане.

Сьюзен Фаулер отправилась в Лондон за мужем взволнованной молодой женой, а вернулась в Сент-Албанс безутешной вдовой, чья жизнь лежала в руинах. По прошествии времени чувство потери не притуплялось. Словно глубокая рана, которая с каждым днем болит все больше.

Мать окружила Сьюзен сочувствием, старшая сестра часами сидела с ней, добрые соседи проявляли участие, но никто не был в состоянии облегчить нестерпимую боль. Даже священник не мог утешить Сьюзен. Присутствие духовника напоминало бедной женщине о том дне, когда он обвенчал ее с Уиллом Фаулером.

Горе кралось за Сьюзен и в спальню и особенно нестерпимо мучило по ночам.

— Доброе утро, папа.

— Господи, девочка моя! Зачем ты встала в такую рань?

— Не спалось.

— Иди-ка в постель, Сьюзен, тебе нужно отдохнуть.

— Какой уж тут отдых…

— Подумай о малыше, доченька.

Она поднялась ни свет ни заря после очередной мучительной ночи и спустилась в первый этаж маленького домика, где жила с родителями и сестрой. Отец был колесным мастером, и ему пришлось встать с первыми петухами: вчера в поле перевернулась подвода, и одно из колес бесславно погибло, а подвода срочно требовалась на уборке урожая.

Наскоро позавтракав хлебом и молоком, отец Сьюзен предпринял еще одну попытку отправить дочь спать. Сьюзен покачала головой и устроилась на старом деревянном стуле. Ребеночек уже давал о себе знать — Сьюзен часто чувствовала его движения.

Отец прошел по каменным плитам, отодвинул толстый железный засов и ободряюще кивнул Сьюзен, но она даже не заметила.

За дверью он чуть было не споткнулся о неожиданное препятствие, перегородившее проход.

— Что за черт? — воскликнул он.

Сьюзен без особого любопытства подняла голову.

— О Боже!

Отец рассматривал вещь с подозрительностью, свойственной деревенским жителям. Это или подарок дьявола, или работа высших сил. Прошло несколько минут, прежде чем он победил суеверия, внес новый предмет в дом и поставил на стол перед Сьюзен.

Это была колыбелька — маленькая, простенькая детская кроватка, вырезанная из дуба. Сьюзен Фаулер безучастно посмотрела на неизвестно откуда взявшуюся колыбель, а потом ее лицо осветила улыбка:

— Это подарок для малыша.

Глава 8

На следующее утро Николас Брейсвелл первым делом высказал свои претензии Кричу.

— Ты, должно быть, ошибся, — отпирался тот. — Меня вчера не было в «Куртине».

— Но я видел тебя собственными глазами.

— Ты меня с кем-то спутал, — горячо защищался актер. — Меня вчера вообще не было вблизи Шордича.

— Тогда где ты был?

Крич вызывающе замолчал, сжав губы. Николас не отставал:

— Ты должен был быть здесь, Бен.

— Мне никто не говорил…

— Я сам тебя предупреждал, при свидетелях, так что не стоит притворяться, будто и этого не было. Костюмер ждал тебя, а ты так и не соизволил появиться.

— Я… не мог… — Он бросил на Николаса сердитый взгляд, а потом протараторил заранее заготовленную историю: — Я ходил в таверну «Ягненок и флаг». Вообще-то я зашел туда в полдень пропустить стаканчик, но встретил старых приятелей. Ну, поболтали, выпили. Время пролетело незаметно. Не успел я и глазом моргнуть, как заснул прямо за столом.

— Не верю ни единому слову! — заявил Николас. — Придется оштрафовать тебя за прогул, Бен.

— Что ж, штрафуй.

— Шиллинг.

Актер ошарашенно замолчал. Шиллинг — это слишком много для человека, который получает в неделю всего в семь раз больше. У Крича была куча долгов, и он не мог себе позволить расстаться с такой огромной суммой. Но Николас был непоколебим.

— Ты сам виноват, — подчеркнул он. — Когда ты изменишься? Раньше я покрывал тебя, Бен, но пора положить этому конец. Десятки актеров мечтают о работе в труппе. Если так и дальше пойдет, мы возьмем кого-то вместо тебя.

— Не тебе решать, — проворчал Крич.

— Предпочитаешь обсудить этот вопрос с мистером Фаэторном?

— Нет, — ответил Крич после некоторой заминки.

— Он бы дал тебе пинка под зад несколько месяцев назад.

— Я отрабатываю свое жалованье.

— Да, отрабатываешь. Когда ты здесь. А не когда шляешься по кабакам или тайком ходишь в «Куртину».

— Это был не я!

— Я не слепой, Бен.

— Прекрати называть меня лжецом.

Крич вскинул кулаки, но благоразумие взяло верх. Угрозами от суфлера ничего не добьешься.

— Шиллинг, Бен.

Бенджамин Крич рискнул бросить на Николаса еще один недовольный взгляд, после чего ретировался в дальний угол гримерки. Разговор отрезвил его во всех смыслах слова.

Сэмюель Рафф, издали наблюдавший за перебранкой, подошел к Николасу.

— Что случилось, Ник?

— Да как обычно.

— Перепил?

— Перепил и заврался. Я средь бела дня видел его вчера в «Куртине», а он все отрицает.

— Ну, возможно, у него есть веская причина. Ты где его видел?

— Он говорил с актерами.

— Вот и ответ на твой вопрос. Он просто не хочет раскрывать свой секрет.

— Какой еще секрет?

— Я не говорил об этом, поскольку думал, что ты знаешь… — Рафф посмотрел в сторону Крича. — Бен Крич некоторое время выступал с труппой Банбери.

Пока в гримерке обсуждали прошлое и будущее одного актера, в комнате наверху сгущались тучи над головой другого. Ни разу подготовка нового спектакля не обходилась без вспышек злобы Барнаби Джилла, однако сегодня он превзошел самого себя. Эдмунд Худ отнесся к истерике спокойно, но Лоуренса Фаэторна капризы Джилла все больше и больше раздражали. Джилл исступленно мерил комнату шагами, клокоча от ярости:

— Он не достоин выступать с «Уэстфилдскими комедиантами»!

— Почему же? — поинтересовался Худ.

— Потому что я так сказал!

— Ну, одного твоего слова недостаточно, Барнаби.

— Он плохо работает!

— Неправда, — возразил Худ. — Сэмюель Рафф, наверное, единственный из временных актеров, кто работает хорошо. Он относится к выступлениям серьезно, влился в коллектив и поладил со всеми.

— Только не со мной.

— Он опытный актер.

— В Лондоне полно опытных актеров.

— Но не все они заслуживают доверия, как Рафф.

— Он должен покинуть труппу.

— Почему же?

— Мне он не нравится!

— Рафф будет рад это слышать, — ухмыльнулся Фаэторн. — Ну же, Барнаби, не стоит так горячиться по пустякам.

— Я серьезно, Лоуренс. Он вздумал перечить мне и должен за это поплатиться.

— Почему бы тебе не вызвать его на дуэль? — предложил Худ.

Джилл пресек шуточки коллег, со всей силы бросив стул об пол. У него раздувались ноздри, он бешено вращал глазами, словно конь в горящей в конюшне.

— Хотелось бы напомнить вам, что труппа многим мне обязана, — начал он. — Несмотря на постоянные искушения, я хранил верность «Уэстфилдским комедиантам». Мне много раз предлагали выгодные контракты, но я всегда отказывался, наивно полагая, что здесь меня ценят.

— Мы слышали эту речь и раньше, — раздраженно отмахнулся Фаэторн, — ничего нового.

— Я не шучу, я говорю абсолютно серьезно.

— Тогда позволь и мне ответить абсолютно серьезно, — Фаэторн навис над Джиллом, уперев руки в боки. — Мы оба знаем, кто является настоящим яблоком раздора. Юный Дик Ханидью.

— Поосторожнее, Лоуренс, не забывайся!

— Я беспокоюсь за судьбу мальчика. — Лоуренс предостерегающе поднял указательный палец. — Я не из тех, кто сует свой нос в чужие дела. Живи и жить давай другим — вот мой девиз. Но в этой труппе все обязаны неукоснительно исполнять одно правило, и ты отлично знаешь, какое. С учениками — ни-ни! Я все сказал.

Барнаби Джилл был оскорблен до глубины души. Он медленно пошел к двери, на пороге выпрямился во весь рост и произнес с нескрываемым презрением:

— Все, я не намерен более спорить с вами. Выбор прост, джентльмены.

— Выбор?

— Один из нас должен уйти. Или Рафф, или я!

И он театрально захлопнул за собой дверь.

Джордж Дарт часто задумывался о своей нелегкой судьбе. Он был крошечного роста, да еще самым юным среди смотрителей сцены, поэтому на него взваливали самую неприятную работу. Любой член труппы помыкал беднягой, как хотел. Больше всего на свете он ненавидел, когда его отправляли в Сити расклеивать афиши. Очень утомительное занятие. Джорджа травили собаками, дразнили дети, толкали прохожие, донимали торговцы, а пуритане хмурились при виде ярких объявлений. Кроме того, следовало опасаться воров и хулиганов.

Но на этот раз его ждало новое унижение. С пачкой только что отпечатанных, еще пахнущих краской афиш «Победоносной Глорианы» Джордж начал нелегкий путь по Чипсайду, наклеивая плакаты на каждый столб и забор. Пришлось идти через рынок, протискиваясь сквозь толпу, что было особенно неприятно, учитывая его маленький рост. Наконец, после долгих часов упорного труда, Джордж наклеил последнюю афишу на стену таверны «Девушка и сорока» и направил свои маленькие стопы обратно, размышляя по дороге, влачит ли кто-то в этом мире столь же жалкое существование, как он. Его всегда куда-то посылают. Джордж никогда не сидит на месте, а мотается то туда, то сюда. Только придешь — сразу отправят куда-нибудь еще…

Его мысли были грубо прерваны, когда он повернул за угол и пошел по улице, на которой расклеил довольно много афиш. Большую часть из них сорвали, оставшиеся разрисовали. Джордж поежился, представив себе невеселую перспективу докладывать о произошедшем. Его еще раз отправят на улицу со свежими афишами, и снова придется переживать все мучения. Джордж заплакал навзрыд.

А из дверей лавки на противоположной стороне улицы за ним с довольной улыбкой наблюдал молодой человек. Роджер Бартоломью.

Ученики по-прежнему были озадачены. Они представления не имели, кто ослабил балки в комнатке на чердаке и с какой целью. Что это — злая шутка? Попытка сделать Ричарда Ханидью калекой на всю оставшуюся жизнь? Или неизвестный злоумышленник собирался навредить лично им? Если бы Ричард получил серьезную травму или, не дай Бог, погиб, то подозрение верно пало бы на них. А так — Марджери Фаэторн принялась бранить их, но мальчики честно клялись, что не имеют никакого отношения к инциденту и не раскачивали балки.

Итак, Мартин Ио, Джон Таллис и Стефан Джадд избежали неприятностей, но ситуация от этого не изменилась: Ричард Ханидью по-прежнему готовился играть Глориану.

Стараясь не думать о неизвестном, так коварно воспользовавшемся их первым планом, мальчики приступили к разработке второго. На этот раз осечка невозможна. Они решили воплотить замысел в жизнь на следующий же день, а местом действия избрали двор «Головы королевы».

— Ах, гнедой такой красавец! — с восхищением воскликнул Ио, заглядывая в конюшню. — Иди посмотри, Дик.

— Да, — кивнул Дик, глядя на коня. — Красивое животное. Как блестит шкура!

— Хочешь прокатиться? — предложил Таллис.

— Но я же не умею держаться в седле. А он чей?

— Понятия не имеем. — ответил Таллис, хитро посмотрев на Ио. — Наверно, его вчера вечером привезли.

Мальчики пришли во двор после того, как разобрали сцену, чтобы пропустить карету и пару телег. Лошадей поставили в конюшню. Зная о любви Ханидью к животным, Ио и Таллис пригласили наивного Дика осмотреть лошадей, а потом как бы случайно остановились перед денником с гнедым жеребцом. Это был ретивый и необъезженный конь. Днем раньше Ио видел, как он ходил рысью по двору, и слышал, какие указания владелец давал конюху.

Вторая ловушка расставлена. В окне репетиционного зала показался Стефан Джадд и дал знак, что Николас Брейсвелл и Сэмюель Рафф заняты. Ричард остался без присмотра.

— Мне кажется, он голоден, — заметил Ио.

— А у меня есть яблоко, — сообщил Таллис, доставая его из кармана. — Вот, Дик, покорми его.

— Нет.

— Не бойся, не укусит, — успокоил его Ио. — Держи на раскрытой ладони. Вот так. Ну, давай.

— Я боюсь, Мартин.

— Лошади любят яблоки. Покорми его.

Наконец Ричард согласился. Ио открыл задвижку и прошел вместе с Диком несколько шагов. Гнедой жеребец стоял к ним боком, привязанный к пустым яслям. Ричард направился к нему нетвердой походкой, держа яблоко на вытянутой ладони. Гнедой переступил с одной ноги на другую, зашуршав соломой. Ричард не видел, что Ио попятился назад и закрыл за собой дверь. Он оказался в деннике один на один с огромным животным.

— Угости его яблочком, Дик, — подбодрил Ио.

— Сунь прямо под нос, — посоветовал Таллис.

Ричард медленно протянул руку, но тут жеребец вдруг вскинул голову, показав белки глаз, прижал уши, а потом с громким ржанием повернулся к мальчику задом и взбрыкнул мощными задними ногами. Копыта просвистели всего в паре сантиметров от Ричарда.

Мартин Ио расстроился, а Стефан Джадд струсил. Да, он желал, чтобы роль Глорианы досталась другу, но ему вовсе не хотелось, чтобы норовистый скакун убил Ричарда.

— Эй! — К деннику бежал конюх.

— Дик хотел дать ему яблоко, — объяснил Ио.

Конюх распахнул дверцу, схватил мальчика, оттащил на безопасное расстояние и потряс за плечи.

— Ты зачем туда полез, придурок? Этот конь принимает корм только из рук своего хозяина. Что, жить надоело?

Ричард Ханидью побледнел и упал в обморок.

Леди Розамунда Варли хотела невозможного. Когда она изложила портному свои требования, тот заявил, что ему не хватит времени, но леди Варли настаивала. Если он не хочет потерять клиентку, ему придется выполнить все ее указания в точности. Невозможное было признано возможным, и портной приехал вместе со своей помощницей в дом Варли. Леди осталась довольна работой, но она хорошо научилась скрывать свои эмоции.

— Я же заказала ленты в три дюйма.

— В четыре, леди Варли, — учтиво ответил портной, — но можно укоротить их.

— Я хотела батистовый воротник.

— Нет, из кембрика[20], но это легко изменить.

— Платье слишком широкое.

— Моя помощница немедленно ушьет его, леди Варли.

Портной был высокий и очень обходительный человек, но поскольку он постоянно сгибался в поклоне, то казался намного ниже своего роста. Вкрадчивые манеры дополняла привычка нервно потирать руки. Он внимательно выслушал все замечания и пообещал исправить ошибки.

— Сначала хочу примерить, — объявила леди Розамунда.

Она удалилась в спальню с двумя служанками, которые раздели ее и помогли облачиться в новый наряд. На льняную сорочку они одели корсет с китовым усом и юбку с фижмами, которая закреплялась на талии и придавала подолу форму полукруга. Поверх — несколько нижних юбок и корсаж из бархата благородного синего цвета, расшитый золотом. Платье с длинными рукавами из кембрика было сшито из того же материала более темного оттенка.

Леди Варли по тогдашней моде завивала волосы, красила их в золотисто-рыжий цвет и расчесывала на прямой пробор. Огромный воротник-раф из жесткого кружева подчеркивал нежную бледность лица. Украшения, шляпка, перчатки и туфли дополняли картину. Наряд выглядел безупречно.

Зеркала в полный рост позволили леди Варли рассмотреть себя со всех сторон. Велев еще кое-что подправить, красавица осталась, наконец, довольна. Она спустилась вниз, позволила портному и его помощнице осыпать себя комплиментами, а потом хлопнула несколько раз в ладони, чтобы они ушли.

— Приготовьте счет.

— Да, леди Варли.

— Муж оплатит, когда надумает.

Оставшись в одиночестве, леди Варли снова подошла к зеркалу. Да, это не просто платье, это верх мастерства. Ей не терпелось поскорее надеть обновку и отправиться в «Куртину», на встречу с Лоуренсом Фаэторном.

Эдмунд Худ стоял подле окна репетиционного зала и мрачно обозревал двор. Создание новой пьесы закончилось обычной для него усталостью и унынием. «Победоносная Глориана», конечно, замечательная драма, но она послужит прославлению Лоуренса и расширению горизонтов его личной жизни. А Худу достанется лишь бурная благодарность Фаэторна и маленькая, хотя и выразительная роль в четвертом акте.

В таком настроении Худу всегда казалось, что его используют. Лучший сонет, какой он только написал за последние годы, присвоил себе Фаэторн. Эдмунд тихонько прочел стихотворение вслух. Ах, если бы прекрасные строки могли влюбить в него какую-нибудь красавицу!.. Худ вдруг понял, что уже много месяцев не знал влюбленности. Он скучал по сладостной пытке, и душа его увядала.

Эдмунду Худу нравился сам процесс ухаживания. Он был идеалистом и с радостью посвятил бы себя целиком одной-единственной женщине, черпая наслаждение в упоительном чувстве. Лоуренс Фаэторн не такой. Опытный сластолюбец обожал завоевывать чужие сердца, но при этом был чрезмерно разборчив. Худ же был готов к компромиссу. Ему не нужна такая гранд-дама, как леди Розамунда Варли, в нынешнем мрачном расположении духа его вполне могла бы утешить любая женщина.

Пока он предавался грустным размышлениям, в поле зрения появилась девушка. Дочь хозяина «Головы королевы» бежала через двор, по ее спине струились темные волосы. Худ уже несколько раз видел эту молодую особу, и всегда ее появление вызывало в нем теплые чувства. Ей было около двадцати, и, к счастью, она ничем не походила на своего папашу, а ее пышная фигура радовала взор.

Сейчас Худ разглядел в девушке качества, которые раньше ускользали от него. Гибкая, грациозная, жизнерадостная, она походила не на дочь владельца постоялого двора, а скорее на принцессу, воспитанную дровосеком. Худ ахнул, когда вспомнил еще одно важное обстоятельство.

Ее звали Роза. Роза Марвуд.

И он снова принялся декламировать свой сонет.

Николас Брейсвелл не зря ходил в «Куртину». Ему пришло на ум несколько интересных идей для «Победоносной Глорианы». Уэстфилдцы смогли целый день репетировать в «Куртине», так что у Николаса появилась возможность проверить свои замыслы на практике. От некоторых трюков пришлось отказаться, но большая часть, включая те, с помощью которых планировалось изображать кульминационное морское сражение, сработала. Николас вздохнул с облегчением. Раз технические вопросы решены — считай, дело сделано, пьесу можно показывать. Николас не сомневался, что на их премьере в партере ногами стучать не будут.

Несмотря на занятость, Николас старался не спускать глаз с Ричарда Ханидью. Происшествие на конюшне расстроило его, он был уверен, что это дело рук других учеников. Троица впала в немилость, и больше покушений на Ричарда пока не было.

— А теперь отрепетируем сцену битвы! — приказал Фаэторн.

— По местам! — крикнул Николас.

— Ну, из пушек палить не станем, — решил актер. — А парус нужен непременно.

Труппа Банбери просто использовала толстый шест, а «Уэстфилдские комедианты» сконструировали мачту с настоящим парусом, который опускался и поднимался. Конструкция крепилась к круглой деревянной подпорке. Неожиданно налетел ветер, и парус накренился.

— Держи мачту, Бен!

— Ага!

— Подстрахуй сзади, Грегори!

— Да, мистер Брейсвелл!

Постановка Эдмунда Худа была на голову выше, чем «Семь футов под килем». Последняя заканчивалась изображением морского боя, а «Глориана» — сценой, разворачивающейся на главной палубе корабля, где собирались все действующие лица. Сама королева Альбиона всходила на борт и в порыве благодарности вручала рыцарский меч морскому герою.

Актеры заняли свои места, и Николас подал знак музыкантам. Те, под руководством Питера Дигби, заиграли торжественный марш, когда на палубе появилась царственная особа. Ричард Ханидью звонким голосом произносил свой самый длинный монолог в пьесе, стараясь не обращать внимания на то, что ветер шумно хлопает подолом его сложного костюма. Фаэторн опустился на одно колено, поцеловал монаршую руку и начал свою речь.

Но Лоуренсу не суждено было закончить реплику. Внезапный порыв ветра опрокинул мачту, вырвав ее из рук Бенджамина Крича. Грегори не успел подхватить тяжелый шест, и тот всей своей массой рухнул на сцену.

— Осторожнее!

— Помогите!

— Прыгай, Дик!

У королевы Альбиона оставалась доля секунды, чтобы воспользоваться советом Раффа. Раздался ужасный грохот, но вроде бы никто не пострадал.

— Ай!

— Ты ранен, Дик?

— Кажется, да.

— Не двигайся! — велел Николас.

Он пересек сцену и опустился рядом с распростертой фигуркой. Неудачно приземлившись, мальчик так сильно подвернул лодыжку, что не мог сделать и шага. Нога на глазах опухала.

Дик чудом увернулся от падающего шеста, но получилось так, что в результате он ни при каких условиях не сможет участвовать в завтрашнем спектакле.

Ирония судьбы. Трое учеников пытались вывести противника из строя, но их планы провалились. А слепому случаю удалось то, что оказалось не под силу коварному замыслу. Порыв ветра только что вверил роль Глорианы другому исполнителю.

Николас поднял мальчика и повернулся к сцене. Над ними стоял Бенджамин Крич, державший мачту в тот момент, когда она начала падать. Его лицо ничего не выражало, но глаза злорадно сузились.

Глава 9

То, что в театре отказались принять его пьесу, очень сильно ранило Роджера Бартоломью. Он чувствовал себя оскорбленным. Молодой драматург ощутил, что жаждет мести, хотя ранее даже не подозревал, что может испытывать такие чувства.

Хотя другие труппы тоже отвергли его пьесу, именно «Уэстфилдские комедианты» стали объектом всепоглощающей ненависти Бартоломью. Мало того что Лоуренс Фаэторн испортил первое произведение молодого драматурга, а потом насмехался над вторым, — он играл главную роль в пьесе на ту же тему, что и «Враг разбит»! Бартоломью даже задумался, не украли ли уэстфилдцы его текст, чтобы восполнить пробелы в своем спектакле.

Роджер стоял перед «Куртиной» и слышал гул голосов во время репетиции. Он не мог разобрать слов, но одно знал точно: «Глориана» отняла славу у него, Роджера Бартоломью. Он сорвал со столба еще одну афишу. Если бы слова «талант» и «справедливость» не были пустым звуком в мире театра, то сейчас по всему Лондону, висели бы афиши его пьесы, и монологи, вышедшие из-под его пера, доносились бы из-за высоких стен «Куртины».

Да, уэстфилдцы заслужили наказание. Осталось только решить, как именно отомстить обидчикам.

Превратности судьбы лишь сплотили уэстфилдцев. Несчастного Ханидью отправили домой, а вместо него тут же начал репетировать Мартин Ио. Костюмер прямо на сцене подшивал на нем наряды Глорианы и исправлял рыжий парик, в котором должен был выступать Дик. Ио заранее выучил роль, и замена актера в последнюю минуту не стала катастрофой, но все-таки нужно было отточить некоторые движения, заучить выходы и уходы со сцены.

Николас Брейсвелл тем временем пытался закрепить парус и мачту. Теперь от верхушки мачты тянулось несколько веревок, привязанных к крюкам в разных частях сцены. Мачта была настолько прочной, что на нее можно было забраться. Авантюрист по натуре, Фаэторн выбрал из рабочих самого щуплого и велел ему вскарабкаться наверх, изображая юнгу. Это будет замечательным штрихом к общей картине.

Джорджу Дарту некогда было присесть весь спектакль, поскольку его нагрузили всякой рутинной работой, а тут ему дали еще одно задание. Никто не мог гарантировать, что завтра подует ветер, поэтому Дарту вручили конец веревки, привязанный к середине шеста. Спрятавшись на балконе над сценой, он должен был по условному сигналу изо всех сил тянуть на себя веревку, создавая впечатление, что корабль попал в шторм.

Даже Барнаби Джилл срочно пришел труппе на помощь. Он решил отложить исполнение своей угрозы и сделать все, что в его силах, для поддержания боевого духа товарищей.

Несмотря ни на что, пьеса начинала складываться в единое целое. Эдмунд Худ на скорую руку переписал текст, убрав героя, которого должен был исполнять Мартин Ио. К концу репетиции все заметно приободрились.

— Хорошо, Ник. Что скажешь?

— Мне кажется, мы справились.

— Не просто справились, родное сердце. Может, Дики и покинул нас, но не им одним, так сказать… Готов поспорить, завтра мы покорим зрителей.

Они стояли на сцене «Куртины» и обсуждали сегодняшние злоключения. Фаэторн внезапно начал читать свой первый монолог, обращаясь к воображаемым зрителям в ложе. Николас вскоре понял, зачем он это делает. Актер пытался определить, где именно будет сидеть леди Розамунда Варли.

— Завтра важный день для нас, — продолжил актер. — Мы должны показать, на что способны. Лорд Уэстфилд ждет, что мы прославим его имя. Мы должны с помощью новой пьесы заявить свои притязания на высочайшую честь — приглашение выступить при дворе.

Фаэторн раскланялся под воображаемые аплодисменты, которые уже звенели у него в ушах. В мечтах он уже выступал во дворце перед королевой и придворными. Николас понимал, что за амбициями Фаэторна стоит не только жажда славы. Во дворце они играли бы для небольшой аудитории избранных, включая леди Розамунду Варли. Сейчас она единолично правила в сердце Лоуренса.

Все было прибрано, театр заперли до завтра, члены труппы разошлись. Да, грустно, конечно, что Ричарду Ханидью не удастся ощутить вкус славы, но что поделаешь, представления должны продолжаться, все покорились такому порядку вещей.

Николасу предстояла долгая прогулка в одиночестве обратно в Бишопсгейт, однако суфлер не замечал ни длинной дороги, ни сильного ветра, свистящего в ночи, настолько был занят своими мыслями. Он никак не мог забыть покойного Уилла Фаулера и его молодую вдову. Две проститутки, пострадавшие от рук злодея, тоже заслуживали сочувствия. Николас опасался и за Сэмюеля Раффа, чье положение в труппе оказалось под угрозой, и за Ричарда Ханидью. В глубине души он переживал и за Роджера Бартоломью, которого так жестоко отверг мир театра. Еще Николас ломал голову, кто же испортил афиши, — об этом ему с волнением поведал Джордж Дарт.

Но чаще других перед мысленным взором Николаса всплывало угрюмое лицо Бенджамина Крича. Почему он отрицал, что был в «Куртине», почему скрыл ото всех, что раньше выступал с труппой Банбери? Из-за чего на самом деле произошла его драка с Уиллом Фаулером? Действительно ли травма Ричарда Ханидью — несчастный случай? Показалось Николасу, или он на самом деле видел, как злорадно заблестели глаза Крича?

До самого Бэнксайда Николаса провожали тревожные мысли. Он почти добрался до дома, но тут его подстерегала беда. Повернув в переулок, Николас вдруг явственно ощутил чье-то присутствие. За годы, проведенные в морских странствиях, у него обострилось шестое чувство, инстинкт самосохранения, и рука сама скользнула к кинжалу. Николас прислушался, но шаги за спиной стихли. Он обернулся, но никого не увидел и продолжил свой путь, решив, что ему показалось. Внезапно впереди выросла массивная фигура и загородила проход. Незнакомец был ярдах в пятнадцати, поэтому Николас различал лишь неясные очертания в сумраке, но он тотчас узнал, кто перед ним. Они встречались в «Надежде и якоре» в день убийства Уилла Фаулера. Еще одна жертва пала от рук того же злодея в «Шляпе кардинала».

Выхватив кинжал, Николас кинулся за Рыжебородым, но убежал недалеко: что-то тяжелое ударило его по затылку, и он провалился в темноту. Последнее, что он успел запомнить, — звук шагов, удаляющихся по каменной мостовой.

Лоуренс Фаэторн в трудную минуту умел проявить себя с наилучшей стороны. Угрозы Барнаби Джилла и травма Дика Ханидью поставили «Уэстфилдских комедиантов» в тяжелое положение, но Фаэторн мужественно преодолел все невзгоды. Чтобы сплотить труппу в час испытаний, Лоуренс с жаром рассказывал о перспективах завтрашнего дня, заражая актеров неколебимой верой в свои силы. Пьеса станет для него очередным днем славы, за которым, пускай и не сразу, последует ночь волшебства. «Победоносная Глориана» и четырнадцать прекрасных стихотворных строк завоюют расположение леди Розамунды Варли.

После тяжелого дня Фаэторн легкой походкой возвращался домой, ожидая горячего поцелуя от доверчивой жены. Увы, поцелуя не последовало, да и доверие куда-то, по всей видимости, улетучилось. На полноватом лице Марджери застыло холодное выражение.

— Что тебя беспокоит, душенька? — беспечно поинтересовался Фаэторн.

— Я говорила с Дики.

— Бедный мальчик! Как он?

— Лег, чтобы поберечь опухшую лодыжку.

— Ужасное происшествие, — посетовал Фаэторн. — Слава Богу, обошлось без серьезных ранений.

— Нет, кое-кто все же серьезно ранен, — мрачно заметила Марджери.

— О чем ты, милая?

— Сядь, Лоуренс.

Он послушно опустился в кресло. Марджери Фаэторн нависла над ним, готовая вспыхнуть в любую секунду.

— Мальчик убит горем, — начала она.

— Еще бы! Первая главная роль, и какая! Теперь все труды пропали даром!

— Он говорил о тебе, Лоуренс. Рассказывал, как замечательно работать с такой звездой, как ты. — Марджери замолчала, а Лоуренс улыбнулся. — Дик боготворит тебя.

— Любому ученику требуется достойный образец для подражания.

— Да, я уверена, что ты у нас образцовый… — холодно кивнула она, — но только актер. А вот семьянин — не слишком прилежный…

— Марджери… — ласково начал Лоуренс.

— Избавь меня от своих уловок! Я очень долго говорила с Диком Ханидью. Мальчик потерял роль, но я-то потеряла намного больше.

— Я не понимаю тебя, душа моя.

— Тогда давайте начистоту, сударь. — В голосе Марджери зазвучала угроза. — Дики все рассказал мне. О монологах и танцах, о прекрасных костюмах. И об украшениях, которые должна была носить Глориана, включая подвеску, у которой, надо сказать, все в порядке с застежкой…

Мачта, свалившаяся на сцене «Куртины», приземлилась прямо на голову Лоуренса Фаэторна. Примирение осталось далеко в прошлом. Он думал, что возвращается домой к любящей жене, а вместо этого смотрел в глаза разъяренной Горгоны.

Марджери сразу же догадалась, что стоит за хитростями мужа. Обуздав клокочущую внутри ярость, она спросила елейным голосом:

— И как же ее зовут, Лоуренс?

— Сиди спокойно, — велела Анна Хендрик. — Дай мне промыть рану как следует.

— Все в порядке. Просто забинтуй.

— С такой раной нужно к доктору. Давай я пошлю за ним, Ник.

— Мне уже не так больно, — соврал он.

Николас сидел на стуле в доме Анны в Бэнксайде, пока хозяйка обрабатывала рану на затылке. Он очнулся посреди улицы, с трудом поднялся и, шатаясь, доплелся до входной двери. Шляпа пропиталась кровью, в голове стоял туман, все тело ужасно болело.

— Ты думаешь, это был он? — спросила Анна.

— Уверен.

— Но как ты смог рассмотреть его в полной темноте, Ник?

— Я бы узнал его где угодно. Это был Рыжебородый.

— Кровожадный злодей поджидал тебя в засаде! — Ее голос дрожал от волнения. — Даже думать про это не могу.

— Меня не собирались убивать, — успокоил ее Николас. — Им нужно было кое-что другое. У меня украли сумку.

— С твоим экземпляром пьесы? — ахнула Анна.

— Да! Им нужна была «Победоносная Глориана»!

Анна сразу же поняла, что это значит. Единственный полный экземпляр пьесы исчез, а без него Николас не мог руководить спектаклем.

— Ужас! — воскликнула она. — Вам придется отменить завтрашний спектакль!

— Злоумышленники этого и добивались.

— Но зачем?

— Могу лишь догадываться, — ответил Николас. — Злоба, неприязнь, зависть, месть… Причины могут быть разные. Наша профессия сопряжена с ревностью.

— Но кто бы пошел на такое?

— Я не успокоюсь, пока не выясню, — пообещал он. — Ясно одно: у Рыжебородого есть сообщник. А я-то недоумевал, как он проник неузнанным в «Шляпу кардинала». Ответ прост: это не Рыжебородый приходил к бедняжке Эллис. Ей перерезал горло другой человек.

— Чтобы заставить замолчать?

— Думаю, да. Рыжебородый знает, что я за ним охочусь.

Анна Хендрик вздрогнула и закончила перевязывать ему голову. Кровь запеклась на светлых волосах, а на виске расползался уродливый синяк. По щекам Анны текли слезы любви и сочувствия. Когда Николас поднялся, она схватила его за руку.

— Ты не в том состоянии, чтобы куда-то идти, Ник.

— У меня нет выбора.

— Позволь мне проводить тебя, — предложила она.

— Нет, Анна. Я справлюсь. Кроме того, ночь предстоит длинная. Не жди меня раньше утра.

— А что ты собираешься делать?

— Заново переписывать пьесу.

Эдмунд Худ обладал даром писателя приукрашивать действительность. Отчаянно желая влюбиться, он остановил свой выбор на Розе Марвуд и убедил себя, что она самая достойная из всех представительниц прекрасного пола. Богатое воображение быстро заретушировало недостатки юной прелестницы, и она превратилась в девушку его мечты — волшебное сочетание красоты, ума, очарования и отзывчивости. Сама того не зная, Роза Марвуд, пробежав через двор, стала новым человеком. Худа не смущало то, что он даже ни разу не разговаривал с девушкой. Он влюбился, а любовь слепа.

Он битый час размышлял о добродетелях своей избранницы и решил, что нужно послать ей сонет. Он переписал стихотворение разборчивым почерком, а потом добавил фразу «Моих эмоций глубина», вычурно выделив «Э» и «Г», чтобы возлюбленная смогла узнать инициалы поклонника.

Вдохновенные мечты грубо прервал стук в дверь. Войдя, Николас объяснил, откуда у него рана на голове, и поведал свою невеселую историю. Худ задохнулся от ужаса, услышав, что пьесу украли.

— Что мы можем сделать, Ник? — простонал Эдмунд.

— Начать все с начала.

— Но у тебя был единственный полный экземпляр!

— Как-нибудь сложим из кусочков, — пообещал Николас. — Я поднял Джорджа Дарта и отправил его забрать у актеров все части. Сходил в «Куртину» и забрал сценарий. Нам помогут твой талант и моя память.

— Но на это уйдет вся ночь!

— А что ты предлагаешь? Отменить спектакль?

При одной мысли о подобном исходе Худ вздрогнул. Решение родилось за считанные секунды. Худ отложил четырнадцать строк для Розы Марвуд в сторону ради нескольких тысяч строк для зрителей, которые придут завтра в «Куртину».

Как только прибыл переписчик, они втроем уселись за работу. Подробный сценарий, подготовленный Николасом, оказал неоценимую помощь и подстегнул память Худа.

Следующим пришел Лоуренс Фаэторн. Он изливал свой гнев на труппу Банбери, приписывая преступление им. Однако неистовая ярость смешивалась с облегчением: ужасное происшествие спасло его от допросов Марджери.

Поскольку Лоуренс исполнял главную роль, то его копия дала переписчику обширный материал для работы. Большую часть пробелов заполнили с помощью текстов, полученных от актеров. Когда запыхавшийся Джордж Дарт принес их, Николас аккуратно рассортировал и разложил все по порядку. Но одного фрагмента не хватало.

— Ты зашел к Кричу? — спросил Николас.

— Его не было дома, мистер Брейсвелл, — ответил Дарт.

— Ближайший бар — вот его дом. — вздохнул Фаэторн.

— Я и туда зашел, сэр. Там его тоже не оказалось.

— Иди и найди его, — приказал Фаэторн. — В спектакле есть сцена, где он играет с двумя моряками, и у нас не хватает этого текста. Вытащи его хоть из преисподней!

Испуганный Джордж Дарт убежал искать в ночи Бенджамина, а Худ, Фаэторн и Николас продолжили восстанавливать пьесу по кусочкам. Перо переписчика ни на секунду не переставало скрипеть.

Когда рассвет постучался в окна, перед ними лежала заново созданная рукопись. Переписчик Мэтью Липтон стонал от усталости, а правая рука его безвольно лежала у него на коленях. За дело взялся Николас. С помощью сценария и своей памяти он добавил в текст все условные сигналы, реплики к началу действия, выходы и уходы, реквизит. После семи часов титанического труда уэстфилдцы восстановили суфлерский экземпляр.

— Мне нужно отдохнуть хоть немного, — простонал Худ.

— Поздно спать, — решительно сказал Фаэторн. — Лучше позавтракаем вместе и пораньше отправимся в «Куртину». — Он обратился к Николасу: — Дорогой мой, мы будем охранять тебя, не отойдем ни на шаг.

— В этом нет необходимости, мистер Фаэторн. Теперь я постоянно буду начеку.

— Это все происки Банбери! — воскликнул Фаэторн.

— Но зачем им до такого опускаться? — с сомнением спросил Худ.

— Ну, раз они опустились до того, чтобы нанять Рандольфа, значит, готовы на все.

— Да уж, накануне премьеры, — кивнул Худ. — Это подкосило бы любую труппу.

— Но только не уэстфилдцев! — с гордостью заявил Фаэторн. — Мы славно потрудились сегодня ночью, джентльмены. Ник, конечно, молодец, что так быстро собрал нас по тревоге.

— Это самое меньшее, что я мог сделать, — смущенно ответил Николас. — Вина за утрату пьесы лежит на мне…

— Не вини себя, — великодушно возразил Фаэторн. — Когда два злодея нападают на ничего не подозревающего человека, то он может чувствовать возмущение, но никак не вину. Чудовищно! Да, мы привыкли к плагиату, но это преступление иного толка! Предательство самого духа театра! Труппа Банбери поплатится за это!

— Если это они, — скептически заметил Николас.

— А в этом, сударь, нет никаких сомнений! Кто еще выиграл бы от нашего провала? Только Рандольф и кучка негодяев, которые имеют наглость именовать себя труппой.

— Ты предъявишь им обвинение, Лоуренс? — спросил Худ.

— О, нет. Сначала мы должны втайне провести наше собственное расследование. Сделаем вид, словно ничего не произошло, Эдмунд. Покажем этим мерзавцам, что насилием и подлостью «Уэстфилдских комедиантов» не остановишь. Мы несокрушимы!

Тут кто-то поскребся в дверь. Николас открыл, и внутрь вполз Джордж Дарт. Мальчик буквально падал с ног от усталости, но все же притащил то, за чем его посылали. Он протянул текст Фаэторну в ожидании похвалы, но, увы, похвалы не последовало.

— Почему так поздно? — скривился Фаэторн. — Где ты был?

— Бегал, сэр. Взад-вперед.

— Нашел Крича?

— Да, в первом часу ночи, — Джордж зевнул.

— Что же тебя задержало?

— Я не мог его разбудить, сэр. Как только Крич проснулся, мы отправились к нему домой, и он отдал мне свой экземпляр. — Мальчику так хотелось, чтобы его похвалили за труды. — Я молодец, сэр?

— Нет, — отрезал Фаэторн.

— Еще какой молодец, — поправил Николас.

Джордж Дарт улыбнулся впервые за неделю. Он протянул листы Фаэторну и тут же крепко закрыл глаза.

— Спокойной ночи, джентльмены…

Николас едва успел поймать мальчика, когда тот стал оседать на пол.

На следующее утро жизнь в Шордиче кипела как обычно, и толпы прохожих сновали туда-сюда под палящим солнцем. К полудню зрители начали стекаться в «Куртину», чтобы увидеть новый спектакль. Одним из первых прибыл невысокий нервный молодой человек в темном костюме и шляпе. Он заплатил пенни, чтобы войти в театр, и еще два, чтобы с удобством устроиться в мягком кресле первого ряда галереи второго яруса. Идеальное место для его цели.

Глядя вниз, на пустые подмостки, юноша ощущал волнение и неприязнь. Его пьеса принадлежала театру, но жестокий мир сцены немилосердно отверг ее. Пришло время напомнить о себе, и он сделает это самым эффектным способом, какой только смог придумать.

Роджер Бартоломью жаждал мести.

Глава 10

Атмосфера за кулисами «Куртины» накалилась, нервы у всех были натянуты, словно струны лютни. Труппа и так волновалась по случаю выступления, но история с похищением рукописи взбудоражила всех. Сама мысль о неведомом, но столь решительном враге тревожила не на шутку, звучало множество догадок, кем могли быть загадочные преступники. В итоге актеры пребывали не в лучшем расположении духа перед премьерой. Многих тяготили суеверия, и Барнаби Джилл выразил опасения большинства:

— Что дальше, хотелось бы знать? Бог троицу любит… Происшествие с Диком Ханидью — раз. Похищение пьесы — два. — Он понизил голос на октаву. — Какое еще происшествие ждет нас сегодня?

— Твое выступление, — пробормотал Сэмюель Рафф себе под нос, и несколько человек, стоявших рядом с ним, хихикнули.

Лоуренс Фаэторн хотел разрядить обстановку, но сделал только хуже. Собрав труппу в гримерке, он произнес короткую речь о том, что нужно дать отпор врагам, выступив как можно лучше. Его увещевания сплотили актеров для достижения их общей цели, но посеяли тревогу, похожую на боязнь сцены.

— Сэмюель?

— Да, сынок?

— Мне плохо…

— Дыши поглубже, Мартин.

— Это платье меня душит.

— Выпей воды.

— Я ни за что не смогу спокойно стоять на сцене.

— Все будет в порядке, — заверил Рафф. — Как только выйдешь на сцену, все тревоги исчезнут. В день премьеры актер чувствует себя, как перед битвой: даже самый храбрый воин боится за свою жизнь. Но когда оказываешься на поле брани, все страхи как рукой снимает. Выступление — тоже своего рода битва, Мартин. Ты будешь достойно сражаться, я знаю.

То, что Мартин Ио обратился за поддержкой к Сэмюелю Раффу, выдавало его волнение. Мальчик три года выступал с «Уэстфилдскими комедиантами», набравшись за это время самоуверенности, местами переходящей в высокомерие, но сейчас он совсем растерялся. Его окружали актеры с такими же вытянутыми лицами и пересохшими ртами, как и у него, и Ио выбрал человека, которого раньше всегда недолюбливал. Самообладание Раффа выделяло его на фоне остальных, и Мартин, как и большинство коллег, черпал силы в его спокойствии. Он даже решился поведать Сэмюелю страшную тайну.

— Знаешь что, Сэмюель? Не думал, что я скажу такое, но…

— Ты хотел бы, чтобы вместо тебя сейчас роль Глорианы исполнял Дик?

— Да… Как ты догадался?

— Ну, это нетрудно, сынок, — улыбнулся Рафф. — А знаешь, что я тебе на это скажу? Если бы Дик стоял сейчас в этом костюме вместо тебя, то думал бы то же самое.

Николас благодарил Господа, что хоть кто-то в труппе сохраняет хладнокровие и успокаивает других. У большинства актеров во взгляде застыла паника, а Эдмунд Худ пал первой жертвой всеобщей истерии. Проработав всю ночь, он рисковал сейчас полностью утратить самообладание. Сначала Худ сомневался, хороша ли его пьеса, потом принялся размышлять, так ли уж талантлив он сам, после чего перешел к более глобальным рассуждениям о пользе театра.

Плавным противодействием этой истерике был сам Николас. Пусть и с перебинтованной головой, он как обычно следил за последними приготовлениями и успокаивал членов труппы. Пока суфлер был с актерами, труппа двигалась в заданном направлении, и это внушало воодушевление. Николас нашел теплые слова для всех, кто нуждался в моральной поддержке, и пока его подопечные носились туда-сюда по гримерной, подбадривал их:

— Вчера музыка звучала просто превосходно, Питер.

— Благодарю.

— Лучше просто не придумаешь… Томас…

— Да, мистер Брейсвелл?

— Не подведи нас сегодня, вся надежда на тебя.

— О Боже. — пробормотал старый смотритель сцены.

— Твой опыт станет для нас опорой.

— Надеюсь…

— Хью!

— Да? — отозвался костюмер, не переставая взбивать нижние юбки Джону Таллису.

— Переодеваться придется очень быстро. Особенно Глориане в последнем акте.

— Можешь на нас положиться!

— Джордж…

— Я тут, мистер Брейсвелл, — отозвался Дарт, выразительно зевнув.

— Ты вчера был настоящим троянцем, храбрым и выносливым. Постарайся не клевать носом. Грегори!

— А его нет!

— Где же он?

— А вы как думаете?

— Что, опять?!

Всеобщий смех немного разрядил обстановку. Все знали, где нашел убежище крикливый Грегори, причем это был уже четвертый визит. Как и любой элемент театра, нужник вносил в представление свой вклад, причем немалый.

Николас отогнал усталость и оглядел труппу. Нервы у всех по-прежнему были напряжены, в глазах не было блеска, но он почувствовал: самое страшное позади. Уэстфилдцы — профессионалы. Мучительное ожидание сменится воодушевлением, когда актеры выйдут на сцену, и никто из членов труппы не позволит себе поддаться панике. Они выйдут из сегодняшнего испытания с честью.

Лоуренс Фаэторн, великолепный в своем итальянском дублете и плаще, незаметно подошел к Николасу и шепнул на ухо:

— Мне стоит еще раз выступить перед войском? Или я уже достаточно приободрил ребят?

— Более чем, — тактично ответил Николас. — Теперь покажи им пример.

Это был мудрый совет, и Фаэторн им воспользовался. Он отошел в сторону и шепотом повторил свой первый монолог. Суфлер только что спас труппу от нового приступа паники, сохранив с трудом достигнутое хрупкое спокойствие.

Солнечные лучи позолотили амфитеатр, превратив сцену в шахматную доску, сложенную из света и тени. Из-за жары зрители в стоячем партере сильно потели, распространяя запахи немытого тела, зато лучше продавались пиво, вино и вода.

На спектакль собрался весь свет. По шуму, суете, пылу, грубости, по стилю и цвету одежд, по разнообразию модных нарядов сегодняшняя публика даже переплюнула тех, кто приходил на «Семь футов под килем». В этот жаркий летний день «Куртина» представляла собой Лондон в миниатюре. Здесь можно было встретить представителей всех классов и любителей самых разных зрелищ. Придворные парили над простыми смертными, преступники скрывались внизу. В изобилии был представлен средний класс. Множество акцентов, типов лиц и фигур. Кругом сыпали добродушными шутками, насмешками и едкими колкостями. Здесь соседствовали ум и глупость. Внутри деревянного здания вместился город во всем своем многообразии.

Лорд Уэстфилд тоже прибыл, чтобы погреться в лучах славы своей труппы и одарить актеров покровительственной улыбкой и взмахами руки. Это был смуглый мужчина среднего роста, в дублете, обтягивающем толстый живот, и в шляпе, закрывающей сцену всем, кто сидел позади него. Лорд Уэстфилд любил впадать в крайности, что было видно по его костюму и численности свиты. Казалось, в руках у него всегда был бокал вина, а на губах — улыбка. Да, этот стареющий бездельник обладал всеми возможными пороками, но искренне любил театр и отлично знал его изнутри.

Напротив лорда Уэстфилда в другой ложе восседал граф Банбери, который пришел скорее позлорадствовать, чем насладиться спектаклем конкурентов. Он без конца теребил свою козлиную бородку и отпускал едкие замечания об актерах. Труппа Банбери сейчас не слишком хорошо выступала, и в нем говорила зависть. Заметив лорда Уэстфилда, граф пренебрежительно махнул рукой и отвернулся.

Леди Розамунда Варли появилась весьма эффектно. Как только она уселась, окружающие вытянули шеи и вытаращили глаза. С ее роскошным платьем, в котором сочетались белый, синий и золотой цвета, не мог сравниться ни один наряд. Осознав, что к ней приковано всеобщее внимание, леди Варли одарила присутствующих лучезарной улыбкой.

Роджер Бартоломью молча сидел с каменным лицом посреди нарастающего гама. Все, что он видел, подпитывало ненависть; все, что слышал, разжигало злобу. Вместо того чтобы вызывать всеобщий восторг как прославленный поэт, он сидит тут, никому не известный, а душа болит от незаслуженно жестоких ран. В его сознании зарождалось какое-то новое чувство, темнее, чем зависть, и глубже, чем жажда отмщения. Да, пускай «Уэстфилдские комедианты» изгнали Бартоломью со сцены, о которой он так мечтал, но сегодня он заставит всех обратить на себя внимание. На этот раз его запомнят надолго. От безысходности родился план, исключительный в своей простоте. Перечеркнуть драму одной незабываемой строкой. В висках у него стучало… Но ничего, Бартоломью скоро избавится от этой боли. Навсегда.

Зрители встретили аплодисментами появление трубача и поднятие флага. Это был не просто рядовой спектакль. Слухи снова сделали свое дело. Нет, представление было замешано на опасности. «Уэстфилдских комедиантов» преследовали несчастья. Сначала был убит один из актеров, потом пострадал ученик, а на суфлера напали и похитили ценный реквизит. Все это наполняло зрителей суеверным страхом, предчувствием, что вот-вот должно произойти что-то из рода вон выходящее.

Как только актер, читающий пролог, представил зрителям пьесу, «Победоносная Глориана» захватила публику и уже не отпускала. Весь секрет заключался в ее актуальности. Каждый видел в пьесе свою жизнь. Древний Альбион был настолько точным портретом Англии, что лондонцы узнавали себя в персонажах и даже самонадеянно проговаривали некоторые реплики вместе с актерами. Эдмунд Худ нашел рецепт успеха: возвышенные идеи в сочетании с понятным языком.

Чувствовалась рука и Николаса Брейсвелла, причем не только в гладком течении представления. Николас принимал участие в создании спектакля и поведал Худу множество подробностей о флоте, кораблях, морском жаргоне и традициях. Ему же принадлежала идея ввести несколько сцен, изображавших простых английских моряков и те лишения, которые выпадают на их долю. Эти фрагменты дали Худу возможность не только развить комическую линию на грани фарса, но и более контрастно изобразить мир адмиралов и капитанов.

Одна из популярных легенд о победе над Армадой гласила, что англичане во время сражения потеряли меньше ста человек. Это было бы правдой, если не принимать в расчет последствия битвы. Англичане отлично держались, несмотря на качку и отравления несвежим пивом. Но потом у них кончились запасы питьевой воды, и им пришлось пить собственную мочу. Тиф начал убивать моряков, как мух, а на некоторых кораблях не осталось достаточно людей, чтобы поднять якорь.

«Глориана» не живописала подробно всех ужасов войны, но и не игнорировала их. Пьеса представляла собой полную и честную картину жизни на корабле Сэмюель Рафф и Бенджамин Крич идеально справились с ролью матросов — простоватых, комичных, многострадальных и бесконечно преданных. Зрители в стоячем партере моментально прониклись к ним симпатией.

Но настоящим героем пьесы и дня был Лоуренс Фаэторн. Роль позволила ему показать свой бурный темперамент и продемонстрировать весь арсенал трюков. Он был то грубияном, то романтиком, то излишне откровенным, то молчаливым, простоватым и благородным одновременно. В его ухаживаниях за королевой соединялись тонкий юмор и нарастающая страсть, особенно когда он обращался к леди Розамунде Варли. Игра Фаэторна загипнотизировала публику.

Леди Варли была очарована, а лорд Уэстфилд пришел в бурный восторг. Даже граф Банбери перестал язвить и бессильно замолчал. Роджера Бартоломью пьеса тоже захватила, но по-другому. При виде Фаэторна у него тут же зачесались руки, но он решил не торопиться, а разозлиться как следует. Удачный момент настал в пятом акте.

Николас Брейсвелл долго продумывал сцену морского сражения и задействовал целый арсенал сложных трюков. Проворных смотрителей сцены заставили бегать туда-сюда, производя различные шумовые эффекты, а Джордж Дарт стал западным ветром в этот жаркий день. Фаэторн стоял на палубе юта и раздавал приказы. Рафф, Крич и несколько других моряков потели на батарейной палубе внизу. Мачту накрепко привязали веревками. По обе стороны сцены расставили пушки.

Через открытый люк в середине сцены доносился плеск воды. Страсти накалялись, на палубу выплескивали воду, которая ручейками стекала вниз. Одного из матросов, в которого якобы попало пушечное ядро, столкнули в люк. Очень простой прием, но он вызвал всеобщий восторг.

По мере того как пьеса приближалась к кульминации, на сцене разгорались нешуточные страсти. Фаэторн ревел в пылу битвы, когда его корабль попал под обстрел. Рабочие потянули за веревку, часть снастей пришла в движение и рухнула на сцену. Чтобы оглушить и напугать публику, использовали взрывы, фейерверки, барабаны, тарелки, гонги и трубы. На сцену выпихивали охваченные огнем металлические подносы, чтобы обозначить ту часть палубы, куда угодили пушечные ядра. Пламя тушили из люка, выплескивая ведра воды.

Фаэторн отдал приказ, и раздался грохот орудий. Палили не из одной пушки, как у Банбери, а сразу из четырех. Но даже это было не самым захватывающим трюком.

Когда в театре все громыхало и вибрировало, невысокий человек в черном вскарабкался на балкон второго яруса и с воплем отчаяния бросился вниз. Увы, самоубийца не рассчитал траекторию полета и приземлился в складки паруса, после чего рухнул на сцену, ударившись достаточно сильно, чтобы потерять сознание.

Даже искушенные зрители раньше не видели ничего подобного. Как и Лоуренс Фаэторн. Однако он с честью вышел из ситуации. Все поверили, что это часть спектакля, а Лоуренс не стал никого разубеждать. Он выдал две строчки экспромтом, приказав подобрать труп испанского пса и выкинуть за борт. Роджера Бартоломью бесцеремонно спихнули в люк. Пытаясь испортить спектакль и обессмертить свое имя, совершив публичное самоубийство, измученный поэт лишь украсил драму и заработал сильнейшую головную боль.

Мартин Ио появился на сцене, чтобы посвятить в рыцари преданного капитана, после чего пьеса закончилась под гром аплодисментов и одобрительные возгласы публики. Премьера «Победоносной Глорианы» прошла триумфально. «Семь футов под килем» пошли ко дну. На море теперь господствовала пьеса Эдмунда Худа.

Никто и не заметил, что Бартоломью не вышел на поклон.

Леди Розамунда Варли вместе с друзьями ждала в отдельном кабинете, все еще под впечатлением от прекрасного спектакля. Подали легкие закуски, беседа шла своим чередом, а затем лорд Уэстфилд привел Лоуренса Фаэторна. Для начала актер элегантно поклонился леди Розамунде, и она ответила лучезарной улыбкой, обращенной к нему одному. Хотя Фаэторна представили всем присутствующим, он не слышал имен. Для него в этой комнате существовал лишь один человек.

Леди Варли протянула обтянутую перчаткой руку, и Лоуренс поцеловал ее.

— Вы были восхитительны, мистер Фаэторн, — поздравила леди Розамунда.

— Меня вдохновляло ваше присутствие, мадам.

— Вы владеете искусством лести. — Она звонко рассмеялась и придвинулась поближе. — Какая будет следующая пьеса?

— Как вы пожелаете, мадам.

— Я?

— У нас обширный репертуар. В какой роли вы хотели бы увидеть меня в следующий раз?

— В роли Гектора.

Их взгляды говорили сами за себя с приятной откровенностью. Фаэторна приводило в восторг ее кокетство, а леди Варли — его смелость, граничащая с наглостью.

— И когда же вы хотите, чтобы я сыграл для вас, леди Варли?

— Как вам будет удобно.

— Я посвящу спектакль вам.

— Это честь для меня, мистер Фаэторн.

— Сообщить вам о дате представления?

— Я ужасно обижусь, если вы этого не сделаете.

— О, одно могу обещать вам — это будет очень скоро.

— Хорошо, — спокойно согласилась она. — Ловлю вас на слове.

Итак, встреча назначена. Среди шумной толпы, увидевшись впервые, они договорились о любовном свидании. Фаэторн был в восторге. Вот уж поистине счастливый день. Немногим удавалось за пару часов разбить Армаду и завоевать сердце Розамунды Варли.

Бенджамин Крич вышел из театра с коллегами, но скоро простился с ними и направился по своим делам. Как и остальные, он остался доволен спектаклем и испытывал сейчас облегчение. Однако его чувства не были вполне искренними. Трудно радоваться, когда ты слуга двух господ.

Никто не знал лондонские таверны так хорошо, как Крич, так что он без труда нашел место, где ему назначили встречу. Так, пройти по Истчип, повернуть налево, потом направо — вот оно. Вывеска гласила: «Колотушка и клин». Крич осознал, что очень хочет выпить, и вошел в дверь, нырнув под низкую балку.

— Привет, Бен. Спасибо, что пришел. Давай я куплю тебе выпить. Вино или пиво?

— Пиво.

— А ты не изменился, как я погляжу. Садись.

Крич опустился на стул против собеседника и вгляделся в демонические черты смуглого лица. Когда принесли напитки, Крич и его визави чокнулись.

— Ты можешь оказать нам неоценимую услугу, Бен.

Крич внимательно смотрел на собеседника и ждал, когда тот сделает первый шаг. Они знали друг друга несколько лет. Это был умный, находчивый человек, наделенный даром убеждения. Неоднозначность характера привлекала в нем Крича. В этом они были похожи.

Кричу всегда нравился Джайлс Рандольф.

Анна Хендрик ужинала дома со своим жильцом и слушала рассказ о необычном происшествии в «Куртине». Она отложила приборы в сторону, когда Николас дошел до прыжка Роджера Бартоломью с балкона второго яруса.

— Он сильно ударился? — забеспокоилась Анна.

— Врач осмотрел его, а потом его отвели домой отдыхать.

— Ради всего святого, зачем он вообще это сделал?

— Хотел отомстить труппе за то, что отвергли его пьесу. Мистер Бартоломью не смог пережить разочарование. Обида терзала его несчастный мозг, пока не свела с ума. Он очень огорчился, что самоубийство не удалось. Как и все, что он делал в театре.

— Бедняга! Он ведь так старался.

— Да, Анна. Ну, по крайней мере, одной загадкой стало меньше.

— Какой загадкой?

— Теперь ясно, кто сорвал те афиши, которые развесил Джордж Дарт.

Анна вздохнула и снова взяла нож и вилку. Потом ее взгляд упал на повязку на голове Николаса, и ее снова охватило беспокойство.

— А как твоя рана, Ник?

— Как видишь, голова все еще на плечах, — отшутился он.

— Ты не просил доктора осмотреть заодно и тебя?

— Не волнуйся за меня, Анна. Я здоров. — Он ткнул пальцем в повязку. — А бинты не снимаю, чтобы вызвать у тебя жалость.

— А где же тот злодей с рыжей бородой?

Николас тут же отбросил шутки в сторону и ответил серьезно:

— Теперь у меня еще больше вопросов к негодяю. — Он стиснул зубы. — Рыжебородому и его сообщнику придется за многое ответить. Я непременно отыщу их и потребую объяснений.

— Но как? — спросила Анна. — В Лондоне более ста тысяч жителей, двое злоумышленников найдут где укрыться. Как ты разыщешь их, Ник?

— А мне и не придется их искать. Вместо того чтобы охотиться за ними, я просто подожду, пока они сами придут по мою душу. Рыжебородый обязательно нанесет еще один удар.

— Ох, Ник! — вздохнула Анна, снова испугавшись за него.

— Нет, их жертвой стану не я, — заверил Николас. — У них был шанс разделаться со мной вчера ночью, но они им не воспользовались. Нет, Анна, их план сложнее. Первым событием стала смерть Уилла Фаулера.

— Но это же был несчастный случай, — возразила Анна. — Он вышел из себя, и вспыхнула ссора. Обычная драка.

— Я тоже так думал, — признался Ник, — но теперь сомневаюсь. Думаю, Уилла убили специально, а все остальные происшествия, включая похищение пьесы, как-то связаны с его смертью. Настоящая цель преступников — «Уэстфилдские комедианты». Кто-то пытается уничтожить труппу.

Глава 11

Узрев пред собою розу в самом цвету, Эдмунд Худ потерял голову и отдал ей свое сердце без остатка, опрометчиво не обратив внимания на то, что прелестница, возможно, не годится на роль его возлюбленной. Роза Марвуд казалась ему богиней в наряде простушки. Она наполнила жизнь Эдмунда смыслом, подарила ему новую надежду. Несчастья, преследовавшие пьесу, еще сильнее разожгли в поэте жажду любви. Им двигало единственное желание — завоевать девушку.

Увы, серьезной помехой на пути к мечте был Александр Марвуд. Разрушительная меланхолия хозяина «Головы королевы» в основном черпала силы из опасений за дочь. Марвуда преследовала навязчивая идея, что Розу в любой момент могут совратить, посему он редко спускал с нее глаза. Его заведение оказало радушный прием театральной труппе, но теперь ни одна особа женского пола не могла чувствовать себя в безопасности на территории постоялого двора. Нервному Марвуду все актеры казались развратниками, не пропускающими ни одной юбки, а тот факт, что кто-то обрюхатил двух служанок, лишь укрепил его в этом мнении.

Марвуд снова и снова мешал Эдмунду. Только он пытался уединиться с девушкой, как откуда-то немедленно появлялся папаша и давал ей какое-нибудь поручение. Один раз свиданию Худа с его пассией помешал не Марвуд, а его жена. Эта высокая, широкая в кости толстуха видела все, словно сокол, и под ее тяжелым взглядом Худ ретировался за считанные секунды.

Наконец Худу выпал шанс, и пылкий влюбленный не упустил его. Из окна репетиционного зала он увидел, что его возлюбленная гуляет по двору с младшим братом. Худ заранее — за определенную плату — заручился помощью одного из смотрителей сцены и сейчас жестом подозвал мальчика. В роли Купидона, по иронии судьбы, должен был выступить Джордж Дарт, на долю которого выпадало меньше всего любви.

— Да, мистер Худ!

— Пойдем со мной, Джордж.

Они вышли во двор, и Эдмунд заглянул в открытую дверь пивной. Убедившись, что Марвуд и его супруга заняты, он быстро проинструктировал Дарта.

— Вон она разговаривает с братом, — Худ сунул мальчику в руки маленький свиток. — Тихонько отдай ей вот это.

— Но ее брат увидит меня.

— Ну так отвлеки его как-нибудь!

— Как?

— Придумай, и побыстрее. У тебя все должно получиться, Джордж, — зловеще предупредил Худ. — Это послание не предназначено для чужих глаз. Иди же!

Худ вошел в пивную и замешкался у входа. Не выпуская из виду родителей девушки, Эдмунд наблюдал, как крошечный Дарт вприпрыжку бежит по двору. Да, Джордж превзошел самого себя. Он подошел к парочке, встал между ними, что-то сказал младшему Марвуду, а потом увел его прочь. Девушка осталась одна, недоумевая, откуда у нее в руке взялся свиток.

Когда Роза изучила печать, ее личико порозовело от удовольствия. Эдмунд Худ просиял.

— Открывай же, любовь моя, — прошептал он. — Открывай.

Она подчинилась, словно услышала просьбу. Сломала печать и развернула свиток. Удивление уступило место замешательству. Нахмурившись, Роза несколько минут рассматривала сонет, потом перевернула свиток вверх ногами.

Худ похолодел. Поэт полагал, что четырнадцать строк найдут тропинку к сердцу девушки и заставят таять от страсти. Ему и в голову не приходило, что его идеал, воплощение чистой красоты, может иметь какие-то изъяны. Правда обрушилась на него с жестокой внезапностью: Роза Марвуд не умела читать.

Прошло несколько дней, прежде чем отдельные детали картины начали складываться в единое целое. Хью Веггс заметил, что из гримерной пропало несколько мелочей, Питер Дигби злился из-за исчезнувших нот, у Томаса потерялась любимая метла, а Джон Таллис не мог отыскать чепец. О других случаях просто не сообщали. Следующей жертвой вора стал Сэмюель Рафф.

Рафф с Николасом зашли в «Голову королевы» пропустить по стаканчику после дневной репетиции. Они сидели в пивной, и Рафф вызвался оплатить счет, но когда открыл кошелек, там было пусто.

— У меня украли деньги!

— Сколько было в кошельке? — спросил Николас.

— Мелочь, но честно заработанная. И когда это могло случиться? — задумчиво произнес расстроенный и злой Рафф. — Я не был в людных местах, где обычно шныряют карманники. Весь день провел здесь.

Николас вздохнул:

— Среди нас завелся вор.

— В труппе?

— Ты не первая жертва. Ребята всю неделю жаловались, что у них пропадают вещи.

— Нужно поймать негодяя.

— Поймаем. О счете не беспокойся. На этот раз я заплачу.

— Но только до следующего жалования, — настаивал Рафф. — А до тех пор будем считать, что я тебе должен, Ник. Я всегда возвращаю долги.

— Когда ты последний раз доставал деньги? — спросил Николас.

— В полдень. Заплатил за обед. Потом кошелек все время был на поясе. — Рафф наморщил лоб. — Кроме нескольких минут, когда Хью Веггс попросил меня примерить новый костюм. Но в гримерной было с десяток человек.

— Можешь вспомнить, кто именно?

— Нет. Я обычно не обращаю на это внимания…

Сэмюеля Раффа происшествие очень расстроило.

Он давно уже не имел постоянного дохода и научился бережно относиться к деньгам. Неприятна была и мысль, что кражу совершил кто-то из своих. Он помрачнел.

— Это предзнаменование. Удача отвернулась от меня. — Он горько вздохнул и пожал плечами. — До сих пор все было замечательно.

— Мы рады, что ты с нами, Сэм.

— Для меня это очень важно, Ник, я никогда не смогу отблагодарить тебя за участие. — Рафф смутился и опустил голову. — Мы встретились… в трудное для меня время… когда я…

— Не нужно ничего объяснять, — прервал Николас, чтобы не смущать друга еще сильнее. — Я понимаю.

Сэмюель Рафф как актер буквально воскрес из мертвых. Когда он решил отказаться от профессии, судьба преподнесла ему шанс искупить все прошлые грехи, и Сэм замечательно справился с задачей. Крошечная искорка в его душе снова превратилась в пламя, и он наслаждался миром театра, который так любил. Николас наблюдал за возрождением друга с удовольствием. Сэмюель Рафф снова обрел чувство собственного достоинства.

— А теперь все кончено, — грустно сказал актер. — Джилл непреклонен. Он не станет терпеть меня.

— Он лишь один из пайщиков, — заметил Николас. — Остальные знают тебе цену, Сэм.

— Скорее прогонят меня, чем дадут уйти Джиллу.

— До этого не дойдет.

— Попытайся, пожалуйста, мне помочь! — взмолился вдруг Рафф, схватив Николаса за запястье. — Я очень хочу остаться в труппе. Меня больше никуда не примут. Прошу тебя, помоги мне.

— Хорошо, — пообещал Ник. — Не унывай.

— А как быть с мистером Джиллом?

— Тебе нужно его переубедить. Любой человек может передумать.

— Мне остается только надеяться на это! — Сэм отпустил запястье Николаса и устало улыбнулся. — Моя жизнь так изменилась. Когда мы впервые встретились в той злосчастной таверне, я всерьез собирался вернуться домой.

— А ты и вернулся домой, Сэм. Твой дом — театр.

Рафф кивнул, и его улыбка стала более уверенной.

Он наклонился вперед:

— Могу я кое в чем тебе признаться, Ник? Я ненавижу коров. Не представляю, как бы я стал ухаживать за этими тварями.

Заплатив Марвуду за эль, они вышли во двор. Солнечный день клонился к закату, близился вечер. Николас и Сэмюель дошли до главных ворот и остановились под аркой. Рафф снова заговорил:

— Я не перенесу, если потеряю все это, Ник!

Он тепло пожал руку суфлера, вышел за ворота и отправился домой. Николас еще раз оглядел двор и собрался было тоже пойти по Грэйсчерч-стрит, но тут его внимание привлекло какое-то движение в одном из окон. Это было окно артистической уборной.

Николас забеспокоился. Все члены труппы разошлись по домам, и гримерную заперли, поскольку внутри хранились ценные костюмы. Первым его порывом было подбежать к окну и заглянуть в него, но этим он мог спугнуть злоумышленника. Николас вернулся в пивную и спросил Марвуда:

— Могу я взять ключ от гримерки?

— Его еще не возвращали, мистер Брейсвелл.

— У кого же он?

— Понятия не имею.

— Тогда дайте мне ключ от соседней комнаты.

— Что случилось? — спросил хозяин взволнованно.

— Все в порядке, — весело ответил Николас, пытаясь не выдать волнения. — Наверно, Хью Веггс засиделся за шитьем. — Он взял ключ. — Скоро верну.

Николас поспешил в гримерку и подергал дверь. Заперто. Артистическая уборная соединялась дверью с соседней комнатой, в которую, стараясь не шуметь, и проник Николас. Из гримерки доносилось какое-то пыхтение, и суфлеру показалось, что он слышит шорох ткани. Вор снова принялся за дело.

Медленно-медленно подняв щеколду. Николас распахнул дверь и заглянул в помещение. Его глазам предстала настолько удивительная картина, что он зажмурился. Открытие было до такой степени неожиданным, что сначала Николас даже подумал, будто ему все мерещится.

Барнаби Джилл целовал молодую женщину. Они нежно обнимались, и актер вел себя как истинный джентльмен, действуя со всей осторожностью. Видно было, что он трепетно и уважительно относится к своей подруге.

Николас открыл дверь пошире, и створка скрипнула. Влюбленные отпрянули друг от друга и обернулись. И тут Николас снова ахнул от удивления. На женщине был костюм, приготовленный для следующей пьесы. И это была не женщина, а Стефан Джадд.

Ученик залился румянцем, а Барнаби Джилл взревел:

— А тебе что тут нужно?

— Я заметил какое-то мельтешение через окно.

— Не о чем беспокоиться. Я тут давал мальчику кое-какие… рекомендации, вот и все. Мы уже закончили. Можешь идти, — высокомерно добавил Джилл.

— Сначала провожу Стефана до дома!

— Убирайся!

В этом крике звучала неприкрытая злоба, но Николас твердо смотрел Джиллу прямо в глаза. Барнаби постепенно остыл, и место ярости занял холодный расчет. Если суфлер расскажет, что он видел, то Джилл окажется в очень затруднительном положении. Фаэторн и другие пайщики знали о том, что актер предпочитает юношей, но они пришли к соглашению, что преследовать или развращать учеников недопустимо. Короткое свидание со Стефаном Джаддом могло стоить Джиллу карьеры.

Барнаби Джилл отвел глаза. За несколько мгновений он заключил с Николасом сделку, не произнеся ни слова. В обмен на молчание Николаса придется оставить в труппе Сэмюеля Раффа. Неприятный компромисс, но Джиллу пришлось пойти на него.

Стефан Джадд стыдливо алел как маков цвет. Похоже, он в первый раз поддался на уговоры Джилла. И в последний, твердо решил Николас. С мальчиком нужно серьезно поговорить.

— Переодевайся, Стефан, — велел он.

Смущенный и взволнованный ученик повернулся к Джиллу, ища совета. Тот предпринял бесплодную попытку взять ситуацию под контроль и покровительственно махнул суфлеру рукой.

— Не нужно ждать мальчика, — нервно произнес он. — Я сам провожу его.

— Переодевайся, — тихо повторил Николас.

После долгой паузы Джилл кивнул Стефану, и тот стащил с себя парик и платье. Николас открыл дверь и сделал шаг в сторону. Актер понял, что означал этот жест. Не оглядываясь, он быстро вышел из комнаты, где только что разбились его надежды. Барнаби проиграл еще одну битву.

Воскресное утро Лоуренс встретил, как обычно, в приходской церкви святого Леонарда в Шордиче вместе с женой, детьми, учениками и слугами. Он с жаром пел, горячо молился и отстоял всю службу. Внешне он казался довольным жизнью благочестивым семьянином, и никто из прихожан, теснившихся вокруг на скамьях, не догадывался, что полноватая дама, его жена, подозревает мужа в измене.

Угроза со стороны Армады укрепила протестантскую церковь и позволила ей распространить свое влияние даже на нерадивых членов паствы. В страхе перед вторжением врага англичане торопились на утрени и вечерни, чтобы помолиться об избавлении от гишпанцев, а победу Англии прославляли с каждой кафедры страны перед толпой благодарных граждан. Летом и осенью тысяча пятьсот восемьдесят восьмого года церковным старостам в городах и деревнях стало некого корить за редкие посещения церкви. Эпидемия страха перед Армадой и Римом пополнила ряды протестантов и изгнала тоску по славным временам, когда процветала старая религия.

Но Лоуренс Фаэторн и до того уделял много внимания духовной пище. Он достаточно пожил на этом свете, чтобы помнить католические ритуалы, восстановленные во время правления Марии, и радовался, когда после вступления на престол Елизаветы Англия вернулась к протестантизму. Лоуренс был очарован «Книгой общей молитвы»[21] и наслаждался прекрасным языком, которым она была написана. В церковных ритуалах чувствовалась некая театральность, привлекавшая Фаэторна, и он всегда был готов поучиться чему-нибудь у священника, который распространял актерское мастерство на кафедру проповедника.

Когда в конце службы Фаэторн еще раз опустился на колени, то не стал закрывать глаза во время молитвы. Он не сводил взгляда с алтаря, и его губы расплылись в блаженной улыбке. Марджери Фаэторн искоса посмотрела на мужа и подумала, что, возможно, он встал на путь исправления — такое сияние исходило от его лица. Однако Фаэторна переполняла вовсе не радость христианина. Его загипнотизировал цвет напрестольной пелены — благородный синий оттенок с золотым шитьем. Точь-в-точь как корсет платья, в котором леди Розамунда Варли пришла в «Куртину».

Николас Брейсвелл сразу же поделился хорошей новостью с Сэмюелем Раффом. Он сообщил, что Барнаби Джилл изменил свое мнение об актере, умолчав, однако, почему именно. Рафф так обрадовался, что чуть не задушил суфлера в объятиях.

— Просто бальзам на сердце, Ник! Должно быть, ты обладаешь даром убеждения!

— Неоспоримые доводы и искусство слова сделали свое дело.

— Мне нужно поговорить с Джиллом?

— Не стоит, — поспешно ответил Николас. — Оставьте разногласия в прошлом, Сэм. Уверен, Джилл не захочет возвращаться к этому вопросу.

Они пришли в «Голову королевы» на утреннюю репетицию и стояли сейчас перед гримерной. Разговор друзей прервал громкий голос:

— Николас, родное сердце!

— Доброе утро, Фаэторн.

— Доброе утро, сэр, — пробормотал Рафф, отойдя на пару шагов.

Лоуренс одарил Раффа дружелюбной улыбкой, а потом обратился к Николасу, и суфлер сразу догадался, о чем пойдет речь.

— Хочешь, чтобы я доставил письмо?

— Безотлагательно, Ник.

— Нельзя ли поручить это Джорджу Дарту?

— О нет! — вскричал Фаэторн. — Не хочу оскорбить получательницу, отправив такого жалкого посыльного. Это работа для настоящего мужчины, а не для безусого юнца с беличьей мордой вместо лица. — Фаэторн вытащил из дублета письмо и запечатлел на конверте долгий поцелуй, прежде чем вручить его Николасу. — Отдай лично в руки. И дождись ответа.

— Хорошо.

Хихикнув, он игриво стукнул Николаса по спине и направился в гримерную, чтобы поделиться своей радостью с остальными актерами.

Сэмюель Рафф снова подошел к Николасу, подняв брови.

— Правильно ли я понял, о какой даме идет речь?

— Да, Сэм.

— А мистер Фаэторн знает о ее репутации?

— Скандальные поступки привлекают Лоуренса.

— Ну, возможно, он не находил бы леди Розамунду Варли столь очаровательной, если бы знал столько же, сколько знаю я. Леди Варли весьма неразборчива в связях. — Рафф понизил голос. — А известно ли мистеру Фаэторну, что она некогда была любовницей графа Банбери?

Чипсайд был самым большим и шумным из лондонских рынков. Сотни крестьян стояли здесь плечом к плечу за прилавками, предлагали товары, лежащие в корзинках, или просто совали их под нос покупателям. Рынок, открывавшийся рано утром с ударом колокола, представлял собой бурлящую массу человеческих тел в котле из шума и вони. Самую лучшую птицу и молоко продавали на Лиденхолл-стрит, а те, кто искал рыбу, отправлялись на Фиш-стрит или на набережную. Но именно на Чипсайд можно было приобрести все сразу, потолкавшись среди многочисленных покупателей и продавцов.

Проходя сквозь бесконечные торговые ряды, Николас Брейсвелл думал о своем. Он неловко чувствовал себя в роли посредника между Лоуренсом Фаэторном и его новой возлюбленной. Во-первых, он симпатизировал миссис Фаэторн, во-вторых, добавился новый штрих, вызывавший беспокойство. Если леди Розамунда состояла в интимной связи с лордом Банбери, то вполне возможно, что Банбери использует роковую красавицу, чтобы нанести удар по труппе соперника.

Николас шел в сторону собора святого Павла. Удар молнии лишил здание колокольни[22], но оно все равно величественно возвышалось над горизонтом. У ограды вокруг стен теснились домики и лавки, а целая армия преступников обчищала карманы горожан как в самом соборе, так и на площади рядом с ним. Даже будучи погруженным в свои мысли, Николас внимательно следил, чтобы рядом не терлись подозрительные личности.

К тому моменту, как Николас очутился у Ладгейт, ему уже окончательно расхотелось участвовать в любовной интриге, которая может навредить всей труппе. Завидев постоялый двор «Белль Совидж», Николас ощутил внутренний трепет. Это место сыграло особую роль в его судьбе: именно здесь, во время веселого представления, которое давала труппа королевы, он впервые почувствовал влечение к таинственной театральной жизни. Холодный апрельский день определил будущее Николаса и направил его к «Уэстфилдским комедиантам». Несмотря на все трудности, Николас искренне любил свою труппу и был готов защищать ее от любой угрозы. Задумчиво глядя на здание постоялого двора, Николас принял решение. В интересах труппы необходимо спасти Лоуренса Фаэторна от последствий набирающей силу страсти.

Добравшись до огромного роскошного особняка четы Варли, Николас передал письмо горничной и узнал от нее, что госпожи нет дома. Николас обрадовался, что не придется доставлять ответ.

Повернув обратно в сторону Сити, Николас снова задумался о своих поисках. Уилл Фаулер перед смертью просил его найти убийцу. Не проходило и дня, чтобы Николас мысленно не повторял слова клятвы. Он обязательно отыщет Рыжебородого.

Николас шел по Флит-стрит, когда вдруг ему в голову пришла мысль, от которой он замер как вкопанный. Избитая девушка в «Надежде и якоре» говорила о свежих ранах на спине клиента, и Николас думал, что Рыжебородого привязали к телеге и протащили по улицам, а потом высекли за какое-то преступление. Но сейчас он вдруг понял, что Рыжебородый мог получить шрамы и иным образом.

Быстрым шагом он двинулся в сторону Брайдвелла. Это огромное несуразное здание из красного кирпича, опоясанное тремя дворами, Генрих Восьмой построил для себя. Здесь жили члены королевской фамилии и останавливались почетные гости из других стран. Через восемь лет дворец отдали французскому посланнику, а со времен Эдуарда здесь обитал народ попроще. Брайдвелл стал исправительной тюрьмой и больницей.

В бывшем королевском дворце поселились сироты, бродяги, мелкие преступники и проститутки. Режим здесь был очень строгим, и когда Николас добрался до места, то имел возможность воочию убедиться в этом. Сюда только что доставили толпу бродяг, и церковные служители прилюдно пороли их. Взрослым — дюжина ударов плетьми, детям — полдюжины. Голые по пояс бродяги визжали и выли от боли, пока их наказывали.

Несколько зевак пришли насладиться зрелищем чужих страданий, но Николас предпочел отвернуться. Ему не доставляло удовольствия смотреть, как плети рассекают кожу, а из ран брызжет кровь. Во время службы на корабле Николасу часто приходилось видеть, как пороли провинившихся, и от жестокости наказания у него всегда сосало под ложечкой.

Рядом стоял тощенький мужичонка, не разделявший переживаний Николаса. Он подбадривал служителей и радостно взвизгивал при каждом ударе:

— Пусть они тоже почувствуют вкус плети! Каждому по сотне ударов!

— Кого вы имеете в виду? — спросил Николас.

— Ну, они! Плененные испанцы! С Армады! Их нужно пороть каждое утро!

— Но за что?

— За то, что они говорят на таком отвратительном наречии!

Мужичонка загоготал и повернулся к Николасу спиной. Вскоре он снова поносил пленных, призывал пороть их покрепче и наслаждался каждым стоном, который удавалось выбить из искромсанных тел. Николас презирал таких людей всех душой, но тем не менее был благодарен этому человеку: он напомнил, что в Брайдвелле содержались также пленные гишпанцы и католики.

Сам не понимая до конца, что к чему, Николас Брейсвелл почувствовал, что только что сделал важное открытие. Он двинулся прочь, а в душе его нарастало волнение.

Глава 12

Упрямство всегда было отличительной чертой Марджери Фаэторн. Уж если она принимала решение, то ни за что не сворачивала с намеченного пути. Как ни старался муж задобрить и смягчить ее, самые хитрые уловки не помогали. Марджери награждала Лоуренса холодным презрением, а потом вдруг стегала, как плетью, язвительным словом, и ему казалось, что его семейная жизнь состоит из огня и льда. Марджери не собиралась успокаиваться до тех пор, пока муж не признается в измене, но Лоуренс не мог заставить себя назвать имя возлюбленной. Отношения между супругами зашли в тупик.

— Доброе утро, мой ангел.

— Помолчите, сэр!

— Ну, хватит шуток, Марджери. Давай будем друзьями.

— Вы этого хотите?

— Ничто не порадовало бы меня сильнее, любимая.

— Тогда удовлетворите и мои желания, Лоуренс.

— Все что угодно, душенька.

— Кто она?

Лоуренс снова уходил в глухую оборону, а Марджери вылезала из супружеской постели в дурном настроении, которое проносила через весь день. Прошли те времена, когда Мартин Ио, Джон Таллис и Стефан Джадд пробирались к дверям хозяйской спальни и хихикали, слушая, как ритмично поскрипывает матрас. Увы, эта музыка стала частью истории, и Фаэторн понимал, что докучать ласками жене в ее теперешнем расположении духа просто опасно для жизни. Беднягу Лоуренса согревала лишь мысль о леди Розамунде Варли.

Отдалившись от супруга, Марджери посвятила всю себя домашним делам. Она взялась за работу по дому с утроенной силой, больше времени уделяла воспитанию детей, чаще бранила слуг и еще бдительнее следила за учениками.

— Как твоя лодыжка, Дик? Не болит?

— Нога — нет, — ответил Ричард Ханидью. — Но мне обидно, что я пропустил представление в «Куртине».

— Полагаю, это было божественное вмешательство.

— Но почему, миссис Фаэторн? Неужели Господу так не понравилась моя игра, что он решил не дать мне выступить в роли Глорианы?

— Нет, малыш. Он хотел привлечь мое внимание.

— К чему?

— К дешевой безделушке.

Марджери в саду собирала травы. Осеннее небо затянули темные тучи. Марджери растерла в пальцах немного укропа и вдохнула аромат, а потом двинулась дальше вдоль грядок, разговаривая через плечо с Диком.

— Тебе больше нечего мне рассказать?

— О чем?

— Об этих троих негодниках.

— Но тут нечего рассказывать.

И это была правда. Мальчишки оставили его в покое. Мартин Ио чувствовал, что укрепил свои позиции, сыграв Глориану, Стефан Джадд отчего-то замкнулся в себе, а Джону Таллису, с его огромной челюстью, не хватало ни смелости, ни наглости действовать без помощи дружков.

— Они тебе завидуют, — решила Марджери.

— Но я им и в подметки не гожусь.

— Зато в свое время ты их переплюнешь, — предсказала она. — Вот чего они боятся — твоего таланта. — Она обернулась к мальчику. — У тебя есть мечта, Дик?

— Да, миссис Фаэторн.

— Какая же?

— Хочу стать хорошим актером.

— Хорошим? Не великим?

— Мне никогда не стать таким великим, как мистер Фаэторн, — смиренно произнес Ричард, не заметив, как на мгновение ее лицо окаменело при упоминании имени мужа. — Но я могу попытаться стать хорошим. Мне бы хотелось сыграть при дворе.

— Ну, возможно, очень скоро тебе это удастся, Дик.

— Это было бы прекрасно! — воскликнул он. — Мне не довелось сыграть роль Ее Величества, но мне не нужно большего вознаграждения, чем честь выступить перед ней. Это мечта любого!

Его юное личико светилось невинной надеждой.

Анна Хендрик была благодарна, что Николас сходил с ней на рынок в Саутуарк и помог нести покупки. Кроме того, перед мускулистым Николасом все расступались, освобождая дорогу, что избавило женщину от нежелательного внимания. Ей очень нравилось бывать с Николасом в людных местах и чувствовать, как их нежная дружба приобретает новый оттенок, пока они вместе заняты простыми делами. Анна придирчиво выбирала фрукты, но мыслями витала далеко от торговых рядов.

— Какое счастье, что девочка родилась вовремя, — сказала она. — Я боялась, что бедняжка потеряет ребенка.

— Из-за смерти Уилла?

— И не такие ужасные трагедии изменяют естественное течение беременности.

— Да, слава Богу, все обошлось. — Николас вздохнул. — Жаль только, что Уилл никогда не сможет увидеть малышку.

Вчера они получили письмо из Сент-Албанс, из которого узнали, что у Сьюзен Фаулер родилась дочь. Сьюзен и ее родители были неграмотны, и письмо написал приходской священник. Николас и Анна обрадовались новости, однако одна строчка в письме озадачила их. Сьюзен Фаулер благодарила за колыбельку.

— Но мы же не посылали никакой колыбели, — удивилась Анна. — С чего она взяла?

— Должно быть, кто-то оставил подарок под дверью, — предположил Николас. — Приятно, что Сьюзен подумала, что мы способны на такой поступок.

— Я пошлю ей другой подарок для малышки. Уверена, ребеночку нужно много всяких вещей, а помочь с приданым некому.

Она купила яблоки, груши и сливы и положила их в и без того полную корзину, которую нес Николас.

Пора обратно. Когда они повернули назад, Анна шла следом за Николасом и ломала голову над одним вопросом:

— Но если мы с тобой не отправляли колыбель, то кто?

Они вышли из дома засветло, поэтому вернулись, когда еще не было восьми. Николас занес корзину в дом и помог выгрузить покупки, после чего легко позавтракал, прежде чем снова уйти. Предстоял еще один долгий рабочий день.

Переправившись через Темзу, Николас высадился на северном берегу и энергичным шагом направился к Грэйсчерч-стрит. На вечер был назначен спектакль, и до полудня нужно было отрепетировать «Брак и озорство», проверенную временем комедию из репертуара «Уэстфилдских комедиантов». Барнаби Джилл исполнял главную роль — ревнивого мужа, который приходит в бешенство, узнав о неверности жены. Супругу играл Стефан Джадд.

После сцены, которую Николас застал в артистической уборной, пьеса обрела для него новую остроту. Актер и ученик будут изображать для зрителей близость, которая вызывает отвращение, когда дело происходит за закрытыми дверьми. Публика будет глумиться над стариком-мужем, не подозревая о пикантности ситуации.

Внезапно кое-что привлекло внимание Николаса. В дверях лавки Бенджамин Крич о чем-то увлеченно беседовал с высоким здоровяком. Это был Рыжебородый.

— Держи мерзавца! — Крик сам сорвался с губ Николаса, и он со всех ног бросился вперед. — Останови его!

Услышав эти слова. Рыжебородый встрепенулся и, увидев несущегося к нему Николаса, резко повернулся и кинулся наутек по направлению к Фэнчерч-стрит. Высокая фигура протискивалась сквозь толпу, распугивая покупателей, расталкивая продавцов и переворачивая прилавки. Собаки провожали Рыжебородого лаем. Николас гнался за ним, не обращая внимания на сердитые окрики. На улице поднялся страшный шум.

Рыжебородый двигался очень быстро, но у Николаса открылось второе дыхание. Расстояние между ними сократилось до каких-то десяти ярдов, но тут Николасу не повезло. Поняв, что преследователь настигает его, Рыжебородый резко остановился, схватил какую-то тачку и швырнул под ноги суфлеру. Тот не успел затормозить, споткнулся и упал прямо в лужу из яичных желтков, по которой плавала скорлупа. Владелец тележки тут же прицепился к Николасу, как клещ, требуя возмещения ущерба, а когда Николас отделался от него, было уже поздно: Рыжебородый растворился в толпе.

На не слушающихся ногах Николас вернулся в «Голову королевы», извиняясь направо и налево. Только дойдя до постоялого двора, он вспомнил о Бенджамине Криче и воспрянул духом.

Крич в дальнем углу двора болтал с посыльным. Николас отвел его в сторону и припер к стенке.

— Кто был тот человек? — строго спросил он.

— Убери руки! — рявкнул Крич.

— Кто он? — Николас усилил хватку.

— Я его видел первый раз в жизни!

— Наглая ложь, Бен! Ты разговаривал с ним, как со старым приятелем!

— Он остановил меня и спросил, как пройти в Айслингтон. Отпусти! — Крич вырывался. — До сегодняшнего дня я знать его не знал!

— А вот я его знаю, Бен. Это он убил Уилла Фаулера.

— Жаль, что я не пожал ему руку.

Увидев ухмылку на лице Крича. Николас взорвался. Он стукнул актера об стену, а затем швырнул на землю. Крич медленно поднялся. В нем клокотала обида. Презрительно скривив рот и слегка согнувшись, он кинулся на Николаса и отбросил его на несколько метров. Крич был сильный малый — такие дерутся до победного.

Но Николас вышел из себя. От обидных слов в адрес Уилла Фаулера внутри его что-то щелкнуло. Он ринулся в драку, и они с Кричем принялись избивать друг друга. За происходящим наблюдала небольшая толпа зевак. Крич сжал противника так, что у того кости хрустнули, но Николасу хватило сил высвободиться и отпихнуть соперника. Крич снова бросился на него, но Николас встретил его градом тумаков. Тряся головой, чтобы прийти в себя, Крич наносил сильные удары, однако Николас уворачивался.

Тяжело дыша, актер позволил себе короткую передышку, а потом снова налетел на Николаса с кулаками, но тот был готов к атаке. Он отвлек внимание Крича, а потом со всего размаху ударил актера в солнечное сплетение. Противник от боли согнулся пополам, и Николас добил его ударом в челюсть. Крич обмяк и рухнул на землю. Из толпы зрителей раздались несколько одобрительных возгласов.

Николас потирал ободранные костяшки правой руки и смотрел на поверженного соперника сверху вниз. Крич заслужил этот удар жестокими словами об Уилле Фаулере, но он явно не знал Рыжебородого. Николас злился, что вышел из себя. Он нагнулся, чтобы помочь Кричу встать.

— Убери руки! — рявкнул тот, отталкивая суфлера.

С трудом поднявшись на ноги, актер вытер кровь со рта и бросил на Николаса взгляд, полный ненависти, после чего, пошатываясь, вышел за ворота. «Уэстфилдские комедианты» потеряли еще одного актера.

Спектакль прошел для Николаса Брейсвелла как в тумане. Как всегда, он отлично справлялся со своими обязанностями, но мыслями был где-то далеко. Образ Рыжебородого стоял перед глазами. Николас злился, что подошел к негодяю так близко и упустил его.

Отсутствие Крича не вызвало больших проблем — в этом спектакле он исполнял две второстепенные роли. Одну сыграл Сэмюель Рафф, а второго персонажа и вовсе исключили из пьесы. Барнаби Джилл заставлял публику смеяться до колик над своими комичными приступами ярости, а Стефан Джадд прекрасно изобразил неверную жену. В маленькой, но выразительной роли служанки Ричард Ханидью продемонстрировал свой талант, а его добродушные шутки очень понравились зрителям. Эдмунд Худ играл слабоумного старика; для пущего эффекта он наделил своего персонажа подагрой, глухотой и заиканьем.

Лоуренс Фаэторн, как всегда, играл главного романтического героя. Хотя слов у него было меньше, чем у Джилла, образ получился очень эффектный.

Барнаби Джилл властвовал над сердцами зрителей в стоячем партере, а Фаэторн привлекал более утонченную публику на балконах. Голос актера звенел от страсти и трепетал от скрытых полунамеков. В эпилоге, читая рифмованные куплеты, Фаэторн обращал каждое медоточивое слово к леди Розамунде, украсившей спектакль еще одним сногсшибательным нарядом. Красавицу пленила игра актера, и она что-то кинула вниз, когда Фаэторн вышел на поклон.

Николас с облегчением вздохнул, когда спектакль подошел к концу, так как боялся в своем рассеянном состоянии допустить какой-нибудь промах. Он приготовился выслушать упреки: из-за него Бенджамин Крич ушел из труппы в день спектакля. Суфлеру полагалось предотвращать драки, а не затевать их. Ему несомненно попадет от Фаэторна. Актер на дух не переносил потасовок в труппе.

— Вот и ты, негодник! — Лоуренс Фаэторн ворвался в гримерку, как ангел-мститель, и направился прямиком к суфлеру. — Пойдем-ка со мной!

Фаэторн затащил его в заднюю комнату, выгнав оттуда всех одним взмахом руки, и плотно закрыл за собой дверь. Оставшись наедине с суфлером, он строго посмотрел на него из-под густых бровей.

— Пришел судный день, сэр, — начал Фаэторн.

— Это я во всем виноват, — честно признался Николас. — Не надо было позволять Кричу доводить себя до такого бешенства.

— Кричу?

— Но, возможно, мы только выиграем от его ухода. Я подозреваю, что именно Крич виноват в кражах.

— Да черт с ним, с этим Кричем, — отмахнулся Фаэторн. — Я хочу поговорить о более важных вещах.

У Николаса засосало под ложечкой, когда он понял, что имеет в виду Лоуренс.

— Леди Розамунда Варли?

— Она вняла моим мольбам, Ник. — Он достал розу, которую красавица бросила ему на сцену. — И подала мне знак.

Фаэторн вдохнул аромат цветка, и его лицо расплылось в широкой улыбке. Он радостно хлопнул себя по бедру.

— Она моя! Пришел судный день, и меня не сочли наглецом. Леди Варли назначила мне свидание. Нам понадобится твоя помощь, Ник.

— Что я должен сделать? — нерешительно спросил Ник.

— Сгладить окольную дорогу к любви, дорогой мой.

Николас должен был тотчас бежать в «Белль Совидж» и забронировать на ночь самые лучшие комнаты. В условленный час должны подать ужин строго по намеченному меню. Лоуренс уточнил даже, какое необходимо освещение. После этого Николас должен вернуться в «Голову королевы» и доставить записку, подтверждающую назначенное свидание, леди Варли, которая все еще будет в отдельном кабинете с лордом Уэстфилдом и его свитой.

— Можно один вопрос? — спросил Николас.

— Спрашивай, сердце мое.

— Почему ты выбрал именно этот постоялый двор?

— Потому что, — Лоуренс надулся от гордости, — именно там я впервые блеснул в роли Гектора.

Он экстравагантно поклонился и торжественно покинул комнату. Николас слабо улыбнулся. Сейчас, когда его мучили куда более серьезные проблемы, нужно было посодействовать Фаэторну в любовной авантюре. Николас не забыл о связи леди Розамунды Варли с графом Банбери, но и не изменил своего решения. Он сам станет драматургом на сегодняшний вечер и превзойдет ту пьесу, что уэстфилдцы только что сыграли для публики. Немного озорства не повредит браку Фаэторна.

Эдмунд Худ размышлял о несправедливости мира. Сонет помог чужому, но обманул ожидания автора. Сладкозвучные строки, пленившие леди Розамунду Варли, были пустыми для Розы Марвуд. Дочь хозяина постоялого двора оказалась далека от поэзии.

Поэт тяжело переживал неудачу, но худшее ждало впереди. Переодевшись после представления. Худ зашел в пивную перекусить, и на него тут же налетел Александр Марвуд. Нервный тик усиленно терзал веко угрюмого трактирщика.

— Можно вас на пару слов, мистер Худ? Вопрос серьезный. У вас в труппе царит разврат!

— Да что вы?

— Прочтите этот греховный документ!

Марвуд сунул ему в руки маленький свиток, и Худ понял, что взирает на сонет собственного сочинения. Да, его произведению повезло с читателями. Пергамент был измят и покрыт жирными отпечатками пальцев. Символично.

— Ну? — требовательно спросил Марвуд.

— Сонет… неплохо написан, — Худ притворился, что видит строки впервые. — А как он к вам попал?

— Какой-то прохвост дал его моей дочке.

— Кто же?

— Роза не знает. Все произошло очень быстро.

— Тогда чем я могу помочь вам?

— Найдите автора этого мерзкого стишка, — настаивал Марвуд. — Я попытался поговорить с мистером Фаэторном, но он отмахнулся. Нужно вычислить злодея.

— Зачем, сэр?

— Как зачем? Добродетель моей дочери в опасности, пока этот похотливый мерзавец служит в вашей труппе. Мы с женой постановили: он должен покинуть нас. Мы не сможем спокойно спать, пока не разоблачим негодяя. Злодей хотел обесчестить нашу дочь.

— Но в сонете об этом нет ни слова!

— Это читается между строк, — прошипел Марвуд. — Мы с супругой пришли к общему мнению, сэр. Пока этого мерзавца не выгонят, мы вынуждены закрыть двери своего заведения для «Уэстфилдских комедиантов».

У Эдмунда Худа сжалось сердце. Отношения между владельцем постоялого двора и труппой всегда были сложными, а стихотворение и вовсе поставило их под угрозу разрыва.

— Роза принесла его нам, — объяснил Марвуд. — Она же неграмотная. Я тоже читаю не слишком хорошо, а вот жена у меня образованная. Она изучила это дерзкое послание и тут же все поняла. У нее сметливый ум, сэр, как вы, наверное, заметили. Она считает, что в свитке, возможно, имеется скрытое указание на автора.

— Разве?

— Вот смотрите, тут, в конце, — Марвуд ткнул костлявым пальцем в текст. — Выделены две буквы — «Э» и «Г». Может, это инициалы.

— Сомневаюсь, — пробормотал поэт. — Слишком очевидно. Думаю, автор поступил хитрее. — Тут в голову пришла светлая мысль. — Кажется, я понял, мистер Марвуд!

— Вы узнаете почерк негодяя?

— Нет, но, кажется, догадываюсь, как его зовут. Здесь действительно зашифровано имя автора, и мы его разгадаем. Вот, прочтите первую строку.

— Прочтите сами, я не силен в грамоте…

— «Безудержная страсть кричит…» Видите, какая первая буква? — Худ сунул свиток ему под нос. — Готов поспорить, «Б» значит «Бен».

— Что еще за Бен?

— Читайте дальше. «Кричит»! Вот она, наша подсказка. Клянусь, в этом слове сокрыто указание на фамилию. Крич!

— Бен Крич?

— Наш актер.

— Да, я его знаю. Угрюмый парень, вечно пьяный. И как такой человек мог написать стихи?

— Ну, заплатил какому-нибудь бумагомарателю, чтобы тот сочинил для него сонет, — предположил Худ. — Крич все время пялился на вашу дочку, мистер Марвуд, так что я не удивлен. У нас уже были неприятности, когда мы играли в «Голове Сарацина» в Айслингтоне. Крич тогда спутался со служанкой. Такой страстный, каналья!

— Гнать его! — воскликнул Марвуд.

— Он больше у нас не работает.

— Неужели?

— Счастливое стечение обстоятельств, — беспечно ответил Худ. — Опасность миновала, и вашей дочери уже ничто не угрожает.

— Ох, это известие принесло мне облегчение, сэр!

— И мне тоже, — с чувством пробормотал Худ. — А скажите, мистер Марвуд, вашей дочери кто-нибудь прочел сонет?

— Жена, — ответил Марвуд, весело подергивая веком. — Это меня и беспокоит. Розе стихи понравились. Она у нас девочка впечатлительная, ее легко сбить с пути истинного. Стихотворение тронуло ее.

Марвуд вышел, а Эдмунд Худ отер с верхней губы капельки пота. Живость ума только что спасла и его самого, и труппу, сделав из Бенджамина Крича козла отпущения. Надежды самого Худа разбились вдребезги, но одно утешало — сердце Розы Марвуд откликнулось на зов его лютни. Она прониклась симпатией к неизвестному поклоннику.

Эдмунду нужен был глоток свежего воздуха после разговора с Марвудом, и он вышел во двор, где разбирали сцену. Он наблюдал это зрелище многократно, но сейчас к нему добавился один неприятный штрих. Джордж Дарт, как всегда, бегал взад-вперед, перенося подмостки под навес по периметру дворика. Маленький смотритель сцены остановился передохнуть, и тут судьба преподнесла ему необычный подарок. Роза Марвуд выскочила из засады рядом с конюшнями, поцеловала Джорджа в щеку и умчалась прочь. Раз Джордж сунул ей в руку стихотворение, то, само собой, девушка решила, что он и есть создатель волнующих строк.

Теперь горе Эдмунда Худа было полным. Он пошел домой.

«Белль Совидж» прекрасно подходил для сегодняшнего свидания. Лоуренсу предоставили большую, красиво обставленную гостиную с низким потолком. К ней примыкала спальня, посредине которой красовалась огромная кровать с роскошным балдахином. Обойдя комнаты, Лоуренс Фаэторн мысленно поблагодарил суфлера. Все именно так, как нужно, даже количество и расположение свечей. Когда ночь вступила в свои права, помещение погрузилось в мягкий пленительный сумрак.

Наконец терпение Лоуренса будет вознаграждено. Когда прибудет леди Розамунда, они разделят изысканную трапезу и выпьют самого лучшего канарского вина. Музыканты уже приготовились играть для них. Затем Лоуренс страстно обнимет красавицу, и они сольются в экстазе на огромной мягкой постели. Да, сегодня лучший день в его жизни.

Услышав шаги на лестнице, Фаэторн очнулся от грез. Раздался стук в дверь. Он откашлялся.

— Да-да.

Дверь отворилась, и заглянул Николас Брейсвелл.

— Дама ждет внизу, сэр.

— Проводи ее сюда.

Фаэторн подошел к зеркалу и в последний раз придирчиво оглядел свое отражение. Леди Розамунда желала увидеть Гектора, и Фаэторн собрался было надеть костюм храброго троянца, но потом решил, что это слишком. Ничего, в дублете и шоссах он тоже выглядит нарядно и привлекательно. Лоуренс поправил шляпу и улыбнулся самому себе.

Снаружи снова послышались шаги. Лоуренс принял соответствующую позу и еще раз откашлялся. Вновь стук, затем дверь широко распахнулась, и на пороге появилась Она. Вся комната тут же наполнилась ее присутствием, и Лоуренс чуть не упал в обморок, вдохнув сладкий аромат духов. Николас удалился, оставив голубков впервые в жизни наедине.

Леди Розамунда Варли стояла в тени и нежно улыбалась актеру. На ней была длинная накидка с капюшоном, закрывавшим половину лица. Красавица прилетела на свиданье на крыльях любви, и Лоуренс чувствовал, как сбилось ее дыхание.

Он заранее продумал речь ради такого случая:

— Великий Гектор, отложив свой меч, готов к груди своей прижать подругу!

Лоуренс снял шляпу и поклонился. Дама тихонько зааплодировала и подошла к свету. Все именно так, как Фаэторн рисовал в своем воображении.

— Я так долго ждал этого!

Он обходительно, но дерзко подошел к своей гостье и приподнял капюшон, чтобы вкусить мед нежных губ. Поцелуй получился короткий и странным образом знакомый. Лоуренс отпрянул и заглянул даме в лицо. Любовное томление тут же исчезло без следа. Перед ним стояла его собственная жена.

— Ты все это устроил для меня, Лоуренс?

— Для кого же еще, моя голубка?

И снова актерская выдержка не подвела Фаэторна.

Давно перевалило за полночь. Внезапный ливень низвергся на лондонские улицы, смывая мусор стремительными водными потоками. Шлепая по лужам и пошатываясь, Бенджамин брел домой и клял на чем свет стоит мерзкую погоду. Отвратительный день. Он в сердцах ушел от «Уэстфилдских комедиантов» и только сейчас понял, какую совершил ошибку. Он теперь бесполезен. Джайлс Рандольф нуждался в Бене, лишь пока тот мог вредить уэстфилдцам.

К тому времени, как Крич добрался до своего дома, он вымок до нитки. Спотыкаясь, он побрел наверх. Громко рыгая, вошел в свою крошечную комнатенку, с трудом доковылял до матраса и рухнул на него в надежде как следует проспаться. Но тут чьи-то сильные руки схватили его и усадили на единственный стул.

— Присядьте, сударь!

— Кто вы? — буркнул Крич, сбитый с толку.

— Старый друг зашел к вам в гости.

Слишком пьяный, чтобы подняться, и слишком слабый, чтобы протестовать, Крич послушно сидел на стуле, пока незнакомец зажигал свечу. Желтое пламя осветило лицо непрошеного гостя.

— Брейсвелл!

— Мы не закончили разговор, Бен.

— Нам не о чем говорить. Меня с вами больше ничего не связывает.

— Зато кое-что связывает с труппой Банбери. — Он показал перчатки. — Перчатки украдены у Хью Веггса. А вот и ноты Питера Дигби. А еще я нашел чепчик из реквизита Джона Таллиса, ботинки Джорджа Дарта и еще массу вещей, которые ты стащил у нас. — Николас с отвращением оглядел жилище Крича. — Жаль, что ты не принес сюда метлу Томаса. Пригодилась бы!

— Пошел вон! — сонно пробормотал Крич.

— Нет, пока мы не поговорим, Бен, я никуда не уйду. Это ты украл? — Николас сунул актеру под нос маленький барабан. Крич молчал, и суфлер схватил его за горло. — Отвечай!

— Мне трудно… дышать…

— Ты украл? — повторил Николас, сжимая горло Крича еще сильнее.

— Да.

— И остальные вещи?

— Да.

— Ты специально покалечил Дика Ханидью?

— Ты меня задушишь!

— Говори!

— Да.

— Чтобы помочь труппе Банбери?

Почувствовав, что ему не хватает воздуха, Крич кивнул. Николас разжал руки и сделал шаг в сторону, чтобы взять какой-то предмет со стола. Крич снова начал рыгать, потирая шею. Николас наклонился к нему и ощутил его несвежее дыхание.

— Тебе еще кое-что надо мне рассказать, Бен. Ты знаешь Рыжебородого. Вы сообщники.

— Господом Богом клянусь, я никогда раньше не видел этого парня!

— Вы напали на меня ночью в Бэнксайде, — продолжил Николас с глухой яростью. — Вы действовали заодно.

— Это неправда!

— Тогда как к тебе попало вот это?

Николас кинул какой-то предмет на колени Кричу, и тот уставился на него затуманенным непонимающим взором. Вместе с остальным награбленным добром лежал суфлерский экземпляр «Победоносной Глорианы».

Глава 13

Уэстфилдцы привыкли к странностям своего ведущего актера, но время от времени он их все же удивлял. Когда Лоуренс созвал труппу на собрание, они не ожидали ничего особенного. Сначала он, по обыкновению, произнесет речь, упрекнув коллег в «ужасных ошибках», потом похвалит за какие-нибудь недавние успехи, а в конце напомнит о том, что им приходится постоянно соперничать с другими труппами, и призовет не жалеть сил для прославления «Уэстфилдских комедиантов».

Но в это утро все вышло иначе. Фаэторн даже выглядел как-то по-другому. Вместо живого и энергичного Лоуренса пред ними предстал скучный и изнуренный человек. Тут же пошли шутки насчет бессонной ночки.

— Не мудрено, что Лоуренс еле ходит, — обратился Барнаби Джилл к Эдмунду Худу громким шепотом. — Леди сломала ему мужское достоинство!

— В самом деле, что это с ним такое? — недоумевал Худ.

— Во всем виновата похоть, Эдмунд. У него пресыщение.

Вместо того чтобы обрушить на актеров словесный водопад, Фаэторн говорил тихо и без всякого выражения. Никаких порицаний, никаких похвал, никаких вдохновляющих напутствий. Одной рукой Фаэторн оперся о косяк.

— Доброе утро всем вам, джентльмены. Я хочу поговорить о нашем будущем, — Фаэторн подавил зевоту. — Следующие полтора месяца мы будем играть в основном здесь, а еще в «Красном льве» в Степни, в «Голове кабана» близ Алдгейт, в «Куртине» и в «Ньюингтон-Батс». Кроме того, мы дебютируем в «Розе». — Еще зевок. — Репертуар следующий: «Любовь и счастье», «Две девицы из Мильчестера», «Безумие купидона», «Королева Карфагена», «Брак и озорство» и… — веко еле заметно задергалось, — «Гектор Троянский». На этом все, джентльмены. — Раздался гул голосов. Лоуренс Фаэторн повысил голос: — И вот еще что!

Сразу же воцарилось молчание. Лоуренс никуда не торопился.

— Вот еще что, джентльмены, — повторил он обыденным тоном, словно собирался сообщить незначительную новость. — «Уэстфилдских комедиантов» пригласили на Рождество… сыграть при дворе.

Известие было встречено ликованием, и Фаэторн с улыбкой наблюдал за своими подопечными. Казалось, к нему полностью вернулось привычное расположение духа, и он разделял всеобщую радость. Выступление при дворе не принесет больших денег, зато сразу поднимет статус труппы на новый уровень. В прошлом году во время рождественских торжеств подобной чести удостоилась труппа Банбери — теперь уэстфилдцы потеснили их.

Николас Брейсвелл наблюдал за происходящим с кривой усмешкой. Фаэторн не мог просто рассказать хорошую новость коллегам, нет, он устроил целое представление, напустив на себя усталость, чем ввел всех в заблуждение. Николас вглядывался в лица собравшихся в гримерке и видел, какое сильное впечатление известие произвело на всех. Но более всего Николаса интересовал Сэмюель Рафф. Актер сидел в уголке, его глаза горели, как у человека, чья мечта сбылась. Актер-неудачник, изгнанный из театра, а потом спасенный от безвестности. Вместо того, чтобы на Рождество доить коров в Норидже, он будет выступать перед королевой Елизаветой. Николас очень радовался за приятеля.

И тут на него налетел Лоуренс.

— А ну-ка иди сюда, иуда!

— Все прошло хорошо вчера вечером?

Смех Лоуренса заглушил шум. Обняв Николаса, Фаэторн вывел его на сцену, уже сооруженную во дворе.

— Почему ты не сказал мне, что это Марджери? — спросил Фаэторн.

— Тогда не получилось бы сюрприза.

— Воистину.

— Марджери Фаэторн — очень проницательная женщина, иначе ты не женился бы на ней.

— И как же она оказалась вчера на постоялом дворе?

— Я ее привел.

— Но зачем?

— Она узнала о вашем свидании, — солгал Николас. — Не спрашивай меня, как, должно быть, кто-то из труппы насплетничал. Миссис Фаэторн собиралась нагрянуть к вам в номер. Я от твоего лица поклялся, что ты верен ей, и что этот ужин задуман для нее. — Николас сдержанно улыбнулся. — Остальное, полагаю, ты знаешь.

— Еще бы, — кивнул Фаэторн. — Марджери была сама не своя, — с любовью произнес Фаэторн. — Я снова играл Гектора и вложил меч в ножны. — Он потер плечо. — Да, брак — это порой больно, Ник, но иногда и очень приятно.

Мудрый Николас кивнул. Одна ночь супружеского счастья кардинально изменила все дело. Страсть, которую зажгла леди Розамунда Варли, сломила Марджери Фаэторн. Любовь к роковой красавице прошла.

— Но как же ты избавился от моей гостьи? — спросил актер.

— Ну, придумал отговорку. Сказал, что тебя поразила странная болезнь и свидание не состоится. Она не слишком обрадовалась.

Возникла долгая пауза. Лоуренс задумался, а потом хихикнул.

— Неважно. В Лондоне полно других прекрасных дам.

Тут Барнаби Джилл и Эдмунд Худ вышли из гримерки в поисках Фаэторна. Николас откланялся и оставил пайщиков на сцене.

— Что же мы будем играть, Лоуренс? — спросил Худ.

— Вот этот вопрос нам и нужно решить, да поскорее.

— А почему бы не «Брак и озорство»? — Джилл выбрал драму, где сможет блеснуть всеми гранями своего таланта.

— Там такие примитивные диалоги, — посетовал Худ.

— Но этот спектакль держится на сцене уже три года, — горячо возразил Джилл.

— Я против, — отрезал Фаэторн. — Да, мы много раз ее играли, Барнаби, но нельзя предлагать такую старую постановку при дворе. Новизна — первое требование. Вот почему мне нужна ради такого случая новая пьеса.

Выступать на улице становилось все неудобнее — холодало, да и темнеть начинало рано. Николас Брейсвелл поймал себя на мысли, что теперь добирается до дома намного быстрее, торопясь в тепло. Как-то раз, возвращаясь из «Головы королевы», он явственно ощутил приближение зимы. Ветер жадно кусал за щеки, косой дождь хлестал по лицу. Николас натянул шляпу до бровей и ускорил шаги. До Бэнксайда оставалось всего ничего.

Приглашение ко двору взволновало Николаса не меньше, чем остальных. Это событие принесет «Уэстфилдским комедиантам» известность. Но самое важное — эта новость подняла боевой дух труппы после серии неудач, и теперь актеры смотрели в будущее, а не оглядывались назад.

Однако прошлое все еще не хотело отпускать Николаса. Он так и не отомстил за смерть Уилла, и его мучили воспоминания об Эллис, проститутке, которой перерезали горло в «Шляпе кардинала». Николас ни на минуту не забывал о жестокости злодея, которого ищет. Да, Крича выгнали, но труппе по-прежнему угрожает опасность. Нужно быть начеку.

По дороге в Бэнксайд Николас прошел мимо «Надежды и якоря», откуда вырывался шум. Он вспомнил о том роковом вечере, когда в последний раз видел Уилла Фаулера живым. Уилл выпивал в компании друзей, добродушно шутил, и от его присутствия на душе становилось тепло. Уилл любил рисковать, но смертельная опасность подстерегла его, когда он утратил бдительность.

Николас твердо решил, что никогда не даст застать себя врасплох. После того нападения он проявлял особую осторожность, когда ночью возвращался домой один. И сейчас бдительность оказала ему добрую услугу. Когда до дома оставалось рукой подать, Николас заметил, как высокая фигура юркнула за угол. На этот раз суфлер не стал делать никаких резких движений. Он хорошо усвоил урок.

Как ни в чем не бывало Николас подошел к входной двери и сделал вид, что ищет ключ. Боковым зрением он следил за происходящим, но все было спокойно. Однако злодей никуда не делся, он стоял рядом и выжидал. Николас приготовился. Вставив ключ в замочную скважину, он резко повернулся и бросился на человека, притаившегося в темноте.

Однако сопротивления не встретил. Когда он налетел на злодея, тот вдруг обмяк и свалился на него. Николас осторожно уложил незнакомца на землю лицом вниз. Между лопаток у него торчала рукоятка большого кинжала.

Николас растерялся.

Перед ним был Рыжебородый.

Анна Хендрик испытывала одновременно облегчение и ужас. Конечно, большое счастье, что Николас не пострадал, но ведь буквально на пороге ее дома произошло убийство! Труп унесли, а Анна затащила Николаса в свою постель, чтобы успокоиться.

После они лежали обнявшись.

— Кто он? — спросила Анна.

— При нем не оказалось никаких документов. Возможно, мы никогда не узнаем его настоящего имени.

— Но он был сообщником Бенджамина Крича?

— Нет, — ответил Николас. — Теперь я в этом уверен. Бен никогда не встречал его раньше. Рыжебородый подстроил, чтобы я увидел их вместе.

— Но зачем?

— Чтобы подозрения пали на Бена. Я должен был натолкнуться на них, так и вышло. Рыжебородый надеялся скрыться от меня в толпе.

Анна задумалась, а потом села на кровати.

— Значит, это часть большого заговора?

— Думаю, да.

— А как же твой экземпляр пьесы? — напомнила Анна. — Ведь ты нашел его у Крича вместе с другими вещами, которые он украл.

— Да, сначала я на это попался, — признался он. — Но злоумышленники и планировали ввести меня в заблуждение. Возможно, Рыжебородый подбросил рукопись специально, чтобы я нашел ее. Пьеса связала бы Бена с ночным нападением на меня и с убийством Уилла Фаулера. — Он покачал головой. — Нет, Анна, Бен Крич в этом не замешан. Мы столкнулись с более хитрым противником. Он достаточно умен, чтобы замести следы, и достаточно безжалостен, чтобы прикончить собственного сообщника. Полагаю, Рыжебородого убил его приятель.

Анна пришла в ужас:

— Как это? Приятель — и убил?

— Да. Кто еще мог подойти к подобному типу достаточно близко, чтобы нанести удар в спину? Только его сообщник. Тот, кто стукнул меня по затылку.

— Ох, Ник!

Анна вспомнила о недавних страшных событиях и прижалась к Николасу. Итак, чудовищным образом убиты трое. Анна была убеждена, что следующей жертвой должен стать Николас, сам же Николас не сомневался, что он в безопасности. Один раз ему уже оставили жизнь, и теперь он догадывался, зачем.

— Он не станет убивать меня, Анна, — решительно заявил он. — Я нужен ему живым. В составе труппы.

— Но для чего?

— Пока не знаю, — признался Николас, — но это как-то связано с нашим выступлением при дворе. Возможно, именно этого преступник и добивался. Теперь, когда цель достигнута. Рыжебородый стал не нужен, и его отправили на тот свет.

— Но зачем убивать его здесь, рядом с моим домом?

— Чтобы я знал о его смерти и считал, что опасность миновала.

Николас глубоко и надолго задумался. Анна решила, что ее друг уснул, но его разум работал с бешеной скоростью. У Николаса родился план.

— Кто из твоих мастеров самый лучший, Анна? — внезапно спросил он.

— Что?

— Ну, у тебя в мастерской? Кто шьет лучше всех?

— Пребен Ван-Ло.

— А он умеет шить что-нибудь, кроме шляп?

— Пребен сошьет тебе все что угодно, — уверенно заявила Анна.

— А платье?

— Разумеется.

— А если это будет необычное и очень сложное платье?

— Но у вас же в труппе есть костюмеры, — удивилась Анна. — Нельзя ли поручить это дело им?

— Нет, это будет неразумно. Чем меньше людей будет знать наш секрет, тем лучше. Придется посвятить Фаэторна, а остальных это не касается. Кроме мальчика, конечно.

— Мальчика?

— Всему свое время, — пообещал Николас.

— Ник, о чем ты говоришь?

Он обнял Анну покрепче и прошептал на ухо:

— О небольшом представлении.

Первым человеком, которого Николас встретил на следующий день в «Голове королевы», был Сэмюель Рафф. Они отошли в сторонку, чтобы поговорить с глазу на глаз. Николас рассказал о событиях предыдущей ночи. Актер очень удивился, услышав о смерти Рыжебородого, но удивление быстро сменилось гневом.

— Где он?

— Тело унесли офицеры.

— Выясни, куда. Мне надо увидеть его.

— Зачем? — спросил Николас.

— Хочу посмотреть в лицо негодяю, убившему Уилла Фаулера. — И с сарказмом добавил: — Засвидетельствовать свое почтение!

— Лучше держись от него подальше, вот мой совет.

Рафф ударил кулаком по ладони.

— Ах, если бы я добрался до него первым! — вздохнул он. — Я мечтал лично отомстить за смерть Уилла. — Сэмюель тяжело вздохнул. — Но, пожалуй, нам стоит возблагодарить Господа за то, что эта никчемная жизнь завершилась. По крайней мере, больше не надо бояться этого мерзавца.

— Его-то не надо, но у нас есть еще один заклятый враг.

— Кто?

— Убийца Рыжебородого. Его сообщник.

— Сообщник? — Сэмюель не верил своим ушам. — Не может быть! Зачем ему убивать своего дружка?

— Потому что тот больше не нужен, — объяснил Николас. — Рыжебородым стало трудно управлять. Он был слишком невоздержан. Мы видели доказательства тому в Бэнксайде. Если бы ему предоставили свободу действий, он поставил бы под угрозу весь замысел.

— Какой замысел? — с интересом спросил Рафф.

— Уничтожение «Уэстфилдских комедиантов».

Актер задумался. Версия Николаса показалась ему правдоподобной, и тут в мозгу всплыло имя.

— Бен Крич! Он и был сообщником Рыжебородого!

— Не думаю.

— Да-да. Это Бен ударил его в спину. Отплатил за свои неудачи.

— Нет, — возразил Николас. — За Беном Кричем много грешков, но он не убийца. Он никогда не смог бы разработать такой хитрый план. Мозгов маловато. Он даже не был знаком с Рыжебородым.

— Откуда ты знаешь?

— Бен не способен подчинить себе такого человека. И уж тем более не смог бы убить его, когда пришло время.

— Не уверен, — пробормотал Рафф.

— Бен работал на труппу Банбери, — продолжил Николас. — Он виновен во всех кражах. Его задачей было выводить уэстфилдцев из равновесия. Теперь он ушел и больше не может нам навредить.

— Но ты же считаешь, что у нас остался еще один враг? Среди нас?

— Нет. Он нападает извне. Раньше — вместе с Рыжебородым.

— Ты кого-нибудь подозреваешь?

— Нет. Но знаю одно: теперь наш противник опасен как никогда.

— Почему?

— Потому что его замысел провалился. Он хотел навредить «Уэстфилдским комедиантам», и убийство Уилла стало первым ударом. Но мы его выдержали. Более того, нас пригласили выступить при дворе. Наш успех должен еще сильнее разжечь в нем зависть. Думаю, он снова попытается погубить нас. Мы должны быть сама бдительность. Враг нанесет удар, когда мы меньше всего будем этого ожидать.

— Нужно подготовиться!

— Я предупрежу Фаэторна. С этого дня вся труппа должна быть начеку. Ничто не помешает нашему выступлению при дворе.

Они вместе пошли по двору, и тут суфлер кое-что вспомнил:

— Эту новость нужно сообщить в Сент-Албанс, — задумчиво произнес он. — Сьюзен Фаулер имеет право знать, что убийца ее мужа встретил свой конец.

— Она обрадуется.

— Да нет, вряд ли. Сьюзен не мстительная. Но, надеюсь, что эта новость хоть чуть-чуть ее успокоит. Бедная девочка! Ей нужно утешение, чтобы пережить все грядущие испытания. Ведь ей придется растить дочку без любви и поддержки мужа.

— Храни их обеих Господь! — вздохнул Рафф.

— Аминь!

«Уэстфилдские комедианты» продолжали свои обычные выступления, но их мысли занимал предстоящий спектакль для Ее Величества. Все разговоры были только об этом. Наступил декабрь. Рождество приближалось, и волнение нарастало с каждым днем.

Эдмунда Худа снова убедили взяться за перо, и он усердно работал над новой пьесой. Наконец «Верноподданный» был закончен и вынесен на суд коллег. Будущая постановка была призвана продемонстрировать весь блеск и масштаб таланта Лоуренса Фаэторна. Актер сам внес несколько изменений и оспорил поправки, предложенные Джиллом. Автор снова сел переписывать текст. Когда окончательный вариант был готов, пьесу отправили распорядителю дворцовых увеселений, приложив кругленькую сумму. Рукопись вернули с печатью «одобрено».

Уэстфилдцы целиком посвятили себя новой пьесе. Труппам, игравшим при дворе, предоставлялся прекрасный репетиционный зал со всеми удобствами и достаточно времени, чтобы довести спектакль до совершенства. По сравнению с обычными суровыми буднями актеров новые условия казались верхом роскоши. Актеры репетировали в помещении, в тепле, более того, перед ними маячила перспектива прославиться на всю страну.

Действие «Верноподданного» происходило в Италии, но Италия в пьесе была до мелочей похожа на Англию. Эдмунд Худ придал герцогине миланской поразительное сходство с государыней, а вся пьеса стала прославлением верности короне. В первой сцене героя привлекают к суду за измену и выносят смертный приговор на основе лжесвидетельств. Он идет на плаху, но его преданность королевской власти столь сильна, что переживает его и становится легендарной. Призрак героя помогает своей повелительнице управлять государством и даже подавляет вспыхнувшее восстание.

Ричард Ханидью был вне себя от счастья, когда ему доверили роль герцогини миланской. Это с лихвой компенсировало его переживания из-за сорвавшегося выступления в роли Глорианы. Герцогиня по сути была та же Глориана, но на этот раз играть предстояло перед персоной, с которой срисована героиня, перед самой королевой Елизаветой, и это рождало трепет в душе Дика. Мальчик хотел показать себя во всей красе.

Николас наблюдал за происходящим со спокойным удовлетворением. После одной из репетиций он отвел Ричарда в сторонку и с улыбкой поздравил ученика:

— Ты превзошел себя, Дик.

— Спасибо, мистер Брейсвелл!

— Все очень довольны твоей работой.

— Я очень стараюсь. Я хочу, чтобы представление при дворе прошло успешно.

Николас кивнул, а потом перешел к делу.

— Дик… Мне нужно попросить тебя об одном одолжении.

— О чем угодно, — любезно ответил мальчик.

— Сначала выслушай, — посоветовал Николас. — Это очень большое одолжение. Даже можно сказать — жертва. Нужно будет проявить всю свою верность.

— Верность? Кому?

— Мне. Труппе. И нашей королеве.

Лоуренс Фаэторн не считал, что слово поэта представляет собой большую ценность, и на каждом шагу исправлял пьесу. Это был бесконечный процесс. Окончательный вариант «Верноподданного» появится только в день премьеры.

Больше всех страдал Эдмунд Худ. Он получал все новые и новые задания. Худ не спорил, что любую новую пьесу можно и нужно исправлять, но не соглашался с мнением Фаэторна, что текст можно оживить и освежить, только ежедневно внося изменения. Это отвлекало Худа работы над ролью Марсилия, дряхлого судьи, который появляется в первой сцене.

Но Фаэторн и не думал идти на уступки. Вот и сейчас, пока они обедали вместе, Эдмунд внутренне готовился к неизбежному.

— Тебе понравилась ветчина?

— Я не буду снова переписывать сцену суда, — заявил поэт. — Я столько раз это делал, что просто больше не выдержу.

— А никто и не просит. Не нужно менять ни слова, Эдмунд.

— Рад слышать.

— Однако…

Почувствовав, что надо подкрепить силы, Худ взял бокал и залпом осушил его. Ну вот, очередная завуалированная атака.

— Однако, — продолжал Фаэторн, — мы должны выжать максимум из каждого эпизода. Представление при дворе — это особое событие. Нужно показать, на что мы способны.

— Давай к делу, Лоуренс.

— Мой монолог в тюрьме.

— Я так и знал! — простонал Худ.

— Монолог просто великолепный, — похвалил Фаэторн, — но, думаю, его можно чуть-чуть приукрасить… самую капельку. — Фаэторн наклонился с проникновенной улыбкой. — Лоренцо не хватает страсти.

— Страсти? — Худ отпрянул. — Накануне казни?

— Ты меня не понял. Я хочу привнести в монолог личную нотку. Лоренцо оплакивает судьбу, а потом восхваляет верность, говорит о чести, долге и патриотизме. — Он снова улыбнулся. — Пускай он упомянет и о любви.

— К кому? К чему?

— К своей повелительнице. К стране. В его душе эти чувства взаимосвязаны. Он не может предать ни герцогиню, ни отчизну, для него это равноценно измене любимой женщине. — Фаэторн сел на место. — Хватит и шести строк. Ну, максимум восьми.

— Я попытаюсь, — сквозь зубы процедил Худ.

— Развей эту тему. Верность начинается с любви. Пусть он признается в любви герцогине изысканными стихами. Каких-то десять строчек, и публика не сможет забыть этот монолог.

— Предоставь это мне, — вздохнул Худ.

— Я знал, что ты прислушаешься к голосу разума, Эдмунд.

Оплатив счет, они поднялись из-за стола.

— И еще, — весело заявил Фаэторн.

— Ну?

— Казнь. Надо ее показать.

Худ ахнул:

— Но это невозможно!

— Театр — искусство невозможного, — напомнил Фаэторн.

— Казнь… на глазах у зрителей?

— Почему бы и нет? Это будет эффектнее, чем сцена, в которой палач появляется с окровавленной головой Лоренцо в руках. Я погибну от рук палача прямо перед зрителями.

— Но как?

— Николас придумал — как. Он тебе все объяснит.

Из уважения к суфлеру Худ был готов рассмотреть безумную идею, хотя и не мог представить, как ее реализовать. Он пожал плечами:

— Можно попытаться.

— А тут нечего и пытаться, — серьезно ответил Фаэторн. — Я решил, что так тому и быть. И точка.

Сэмюель Рафф, как и все остальные, радовался, что Ричарду Ханидью досталась главная женская роль. Он искренне симпатизировал мальчику и высоко ценил его талант. Поэтому актер очень расстроился и смутился, когда внезапно все пошло наперекосяк. Мальчика словно подменили. Его пыл угас, а сам Дик вдруг стал запинаться на каждом слове. Очевидно, ученика что-то расстроило.

Рафф улучил минутку, чтобы поговорить с Ричардом наедине.

— Что случилось, сынок? — заботливо спросил он.

— Все в порядке, мистер Рафф.

— Я же не слепой, Дик. Тебя что-то тревожит.

— Пройдет, сэр.

— Тебя опять обижают мальчишки?

Ричард пробормотал что-то невразумительное.

В действительности Мартин Ио разозлился, что ему не дали роль герцогини, но дальше язвительных замечаний дело не пошло. Стефан Джадд и Джон Таллис тоже дразнили Дика, но не предпринимали никаких решительных действий.

— Я только что наблюдал за тобой на репетиции, — участливо заметил Рафф. — Ты запинался, произнося текст, который знал наизусть пару дней назад.

— Все из головы вылетело.

— Давай я тебе помогу.

— Как же, сэр?

— Могу посоветовать, научить…

— Мне нужна совсем другая помощь.

Ричард попытался объяснить, но не нашел нужных слов. Очевидно, его что-то беспокоило. Прикусив губу, мальчик повернулся и выбежал из комнаты. Сэмюель был озадачен и направился за советом к Николасу, который склонился над чертежом вместе с одним из плотников. Рафф признался, что волнуется за Ричарда.

— Оставь его в покое, — сказал Николас.

— Но что с ним происходит? Почему он утратил прежнее рвение?

— Он утратил не рвение, Сэм, а самообладание. Парень попросту испугался.

— Теперь, когда перед ним открываются такие возможности?

— Так в этом-то все и дело. Он не выдержал напряжения. Дик еще слишком юный и впечатлительный. Ну, сам посуди, первая главная роль, да еще в таком ответственном спектакле. Слишком сложная задача для неопытного актера.

— Чем мы можем ему помочь? — спросил Рафф.

— Дай ему время, — посоветовал Николас. — Ему нужны дружеское участие и понимание. Я поговорил с Фаэторном и попросил не ругать мальчика, если тот снова начнет запинаться. Это может оказаться роковой ошибкой. Мальчик сейчас очень уязвим, он сомневается в своих силах. Если мы будем давить на него, он не выдержит.

В этом году королева проводила Рождество в Ричмонде. Вот уже несколько месяцев, начиная с сентября, она тосковала, углубившись в собственные мысли, потрясенная известием о смерти ее фаворита, графа Лестера, и не показывалась на публике. Вместо того, чтобы радоваться победе над Армадой, королева оплакивала возлюбленного.

Елизавета избрала для торжеств роскошный Ричмондский дворец, и подданные надеялись, что предстоящие празднества хоть немного развеселят государыню и оживят придворную жизнь, которая совсем затихла с осени. Для Елизаветы приготовили целую увеселительную программу, с музыкой, танцами и театральными представлениями. «Верноподданного» планировали показать на следующий день после Рождества.

Репетиции подходили к кульминационному моменту.

— Положи голову в центр колоды!

— Я стараюсь, мистер Фаэторн!

— Побыстрее, щенок, а не то я сам нанесу тебе удар топором.

Лоуренс Фаэторн оттачивал сцену собственной казни.

Николас Брейсвелл придумал этот трюк и теперь наблюдал за ходом репетиций. А из угла на происходящее нервно смотрел Эдмунд Худ, все еще сомневаясь в успехе замысла.

Пьесу открывала сцена суда, в которой благородного героя Лоренцо приговаривают к казни. В ожидании исполнения несправедливого приговора он произносит длинный монолог, томясь в застенках. Затем приходят тюремщики и начинают готовить пленника к последнему часу. Лоренцо до конца не теряет мужества. Его уводят на казнь.

На сцену выносят плаху, рядом с которой стоит палач с топором, но когда осужденный вновь появляется, то это уже не Фаэторн, а дублер. Джон Таллис намного ниже ростом, чем Фаэторн; он выходит в точно таком же, как у главного героя, костюме, однако его собственная голова спрятана в дублете. Костюмеры изготовили фальшивую голову, раскрасив ее и надев на нее парик. Лицо куклы поразительно похоже на Лоренцо.

Таллис должен был устроить фальшивую голову на плахе, а палач — отрубить ее.

— Не двигайся, негодник!

— Будет больно, мистер Фаэторн? — захныкал Таллис.

— Зависит от того, что именно мы решим отрубить!

— Осторожно! — взвыл мальчик.

— Не бойся, Джон, — Николас наклонился к плахе. — Ты ничего не почувствуешь.

— Но это же настоящий топор, мистер Брейсвелл!

Николас повернулся к Раффу, держащему топор.

— Я не причиню тебе боли, сынок, — пообещал тот.

— Зато я очень даже причиню, — пригрозил Фаэторн. — Если ты шевельнешься!

— Это не опасно, — успокаивал мальчика Николас. — Сэм тренировался несколько дней. Просто лежи и не двигайся, Джон. Пара секунд — и все будет кончено.

Николас отошел и подал условный сигнал. Рафф поднял топор. Орудие со свистом опустилось, разрубив восковую шею. Фальшивая голова покатилась по полу. Поразительное зрелище.

Джон Таллис простонал из дублета:

— Я все еще жив?

Рождество в Лондоне начали отмечать рано. Все колокола столицы звонили, извещая о радостном событии. Марджери Фаэторн тоже поднялась ни свет ни заря, чтобы покончить с многочисленными домашними заботами и освободить время для похода с домочадцами в церковь на заутреню. Дом Фаэторнов охватило радостное возбуждение. Дети рано вскочили с кровати, чтобы насладиться праздником, а вскоре к ним присоединились Мартин Ио, Джон Таллис и Стефан Джадд.

Марджери недоумевала, почему Ричард Ханидью опаздывает. Это было первое Рождество, которое Дик встречал с труппой, и Марджери постаралась сделать все, чтобы порадовать мальчика. Обеспокоенная его отсутствием, миссис Фаэторн решила сходить за ним сама.

— Дик! Просыпайся, малыш! Сегодня Рождество!

Балки на чердачном окне вернули на место, и Ричард снова переехал в свою каморку под крышей.

Марджери взбежала по лестнице. Охваченная радостным праздничным настроением, она не переставала звать Дика:

— Поднимайся, лежебока! Рождество! Пойди посмотри, что мы тебе приготовили! Вставай!

Марджери постучала, вошла, не дожидаясь ответа…

— Господи, помилуй! — воскликнула она.

Кровать была пуста, а окно распахнуто настежь.

Ричмондский дворец, роскошное здание в готическом стиле, располагался между Темзой и Ричмонд-Грин. Орудийные башенки и позолоченные флюгеры придавали ему романтический облик, а вокруг раскинулись прекрасные фруктовые сады. Сам дворец занимал территорию в десять акров и имел стандартную планировку с несколькими просторными внутренними дворами.

Здесь родился отец Елизаветы, но сама она в начале своего правления не слишком любила эту резиденцию. Однако сейчас королева начинала ценить все прелести места, которое называла теплой зимней берлогой. Многочисленная свита наполнила дворец весельем, шумом и яркими красками. Королева вдруг ощутила радость и с нетерпением ждала торжеств.

Лоуренс Фаэторн не разделял восторга ее величества от предвкушения праздника. Исполнитель главной роли сбежал накануне спектакля, и теперь Лоуренс носился в ярости по сцене, пытаясь как-то поправить положение. Снова Мартин Ио стал особой королевских кровей вместо самого юного из учеников, а Хью Веггсу пришлось на скорую руку перешивать платья на более крупного актера. Побег Дика омрачил долгожданное выступление при дворе. Беззаботное ликование покинуло труппу.

Двадцать шестого декабря труппа прибыла в Ричмонд на генеральную репетицию. Все злились на Ричарда Ханидью, поскольку пришлось вносить массу изменений в текст. Только один человек попытался понять чувства мальчика.

— Мне жаль его, — грустно сказал Рафф. — Он не от хорошей жизни сбежал. Никогда не думал, что он вот так все бросит.

— Я не уверен, что он сбежал, Сэм, — покачал головой Николас.

— Что ты имеешь в виду?

— Посуди сам. Комната пуста, все пожитки Дика исчезли. Окно открыто, а снаружи приставлена лестница.

— И что?

— Ну, по лестнице можно как спускаться, так и подниматься. Может быть, Дик сбежал. Но возможно, кто-то проник в комнату через окно и забрал мальчика с собой. Думаю, его похитили.

— Но кто?

— Сообщник Рыжебородого. Тот, кто охотится на нас долгие месяцы. Я же говорил, что он нанесет удар, когда мы меньше всего будем этого ожидать. А что может быть хуже, чем исчезновение исполнителя главной женской роли накануне представления?

Слова суфлера сильно озадачили Сэмюеля, но времени все хорошенько обдумать не было: Лоуренс Фаэторн призвал всех к порядку. Труппа снова оказалась в критической ситуации, и ведущий актер решил, что пора приободрить коллег.

— Джентльмены, — начал он. — Нет нужды напоминать вам, насколько важен предстоящий спектакль для «Уэстфилдских комедиантов». Нам оказали высочайшую честь и пригласили выступить перед нашей любимой королевой, чтобы тем самым прославить труппу. От сегодняшнего спектакля зависит наше будущее, и нельзя позволить неудачам отвлечь нас от главного. Да, побег юного Дика Ханидью случился очень некстати, но не более. Это лишь пустяк. Мы восполним пробелы и приложим все усилия, чтобы отыграть пьесу так, как она того заслуживает. — Он гордо потряс кулаком. — Давайте покажем, на что мы способны. Докажем всем, что мы крепкие парни, верноподданные ее величества и самые лучшие актеры в Лондоне!

Поднялся ужасный гам, и все члены труппы заняли свои места.

«Уэстфилдским комедиантам» предстояло играть в зале тридцать метров в длину и около двенадцати в ширину. С резного деревянного потолка свисала люстра со свечами, жарко горел камин. В верхней части стен были прорублены большие стрельчатые окна, между которыми помещались портреты английских монархов, прославившихся на поле брани. Но, увы, уэстфилдцы были слишком заняты репетицией и не обратили внимания на роскошь, которая их окружала. Они работали на подмостках, возведенных в дальнем конце зала. С трех сторон сцену окружали места для зрителей, расположенные в несколько рядов, а непосредственно перед ней, на небольшом возвышении, стоял королевский трон.

Репетиция превратилась в сплав профессионального хладнокровия и необузданной импровизации. Уэстфилдцы допустили пару ошибок, но тут же их исправили. Мартин Ио играл не так замечательно, как Ричард Ханидью, но вполне сносно. Остальные актеры подстраивались под него. Мало-помалу настроение улучшалось. Пьеса набирала обороты, и логика развития действия постепенно захватывала актеров.

Когда репетиция подошла к концу, все устроились в соседнем помещении, которое отвели под гримерную. Напряжение последних суток истощило артистов морально и физически, но они уже приходили в себя. С Фаэторном у кормила уэстфилдцы верили, что смогут завоевать славу благодаря «Верноподданному».

Однако Джон Таллис не разделял всеобщих надежд. Его терзали мрачные предчувствия, которые ничто не в силах было развеять. Он все еще волновался из-за сцены казни. Хотя пока все шло по плану и топор приземлялся на плаху в нескольких сантиметрах от его головы, мальчик никак не мог успокоиться. А что, если рука Сэмюеля Раффа дрогнет? Казни — дело такое, всегда возможны недоразумения. Самым знаменитым палачом в Англии был человек по прозвищу Бык, печально известный именно своими промахами. Он участвовал в мрачной трагедии, развернувшейся в замке Фотерингей, и обезглавил королеву Шотландии только с третьей попытки. А ведь Бык был мастером своего дела. С чего бы это Раффу оказаться лучше? Ведь он неопытный новичок со смертельным оружием в руках.

Таллис снова захныкал.

— Мистер Фаэторн, найдите для Лоренцо другого дублера, — взмолился он.

— Больше некому, — ответил Фаэторн.

— А Джордж Дарт? Он тоже маленького роста.

— Да уж, — кивнул Лоуренс. — Но достаточно ли он смел? Достаточно ли умен? Достаточно ли хорош? Нет, нет и нет! Он не актер, а всего лишь дурачок на побегушках. Может справиться только с самым примитивным заданием. А Лоренцо — герой! Нельзя, чтобы меня дублировал полоумный!

— Пожалуйста, освободите меня от этой роли! — заклинал Таллис.

— Она поможет тебе закалить характер!

— Но мне страшно, сэр!

— Обуздай свои эмоции, как и положено актеру. Тебе оказана большая честь!

— Но почему я?!

Лоуренс улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой:

— Потому что у тебя отлично получается, Джон.

И Фаэторн удалился, не дав мальчику возразить.

Итак, Джон оказался в ловушке внутри дублета. Он затравленно посмотрел на Сэмюеля Раффа. Тот был спокоен и расслаблен, как обычно, но мальчика по-прежнему снедала тревога. Если рука палача дрогнет, карьера Таллиса расколется пополам вместе с его собственной головой. Ему стало дурно от этой мысли.

По комнате расползалось приглушенное волнение. Все пребывали в предвкушении выступления перед королевой. Новая пьеса станет вершиной в карьере «Уэстфилдских комедиантов». В ней говорилось о долге, патриотизме и любви — отличный рождественский подарок для ее величества.

Но Джон Таллис считал иначе. Для него высшей точкой стала сцена казни. Остальные сцены и вся пьеса в целом его не волновали. Лишь одно имело значение: куда упадет топор?

Елизавета и ее свита в этот вечер поужинали в роскоши. Сытые и пьяные, кавалеры и дамы заняли свои места в зале Ричмондского дворца. В мерцающих бликах тысячи свечей толпа зрителей казалась нарядной и красочной. За жеманными позами и манерами, за показным сарказмом таилась искренняя заинтересованность. На премьеру «Верноподданного» собралась восприимчивая публика.

В зале не осталось ни одного свободного места, лишь трон пустовал. Гости ждали представления, причиной задержки которого стала сама хозяйка. Уму непостижимо. И чем дольше отсутствовала королева, тем чаще звучали различные гипотезы. В считанные минуты зал превратился в гудящий улей — гости обменивались слухами.

Непредвиденная задержка вызвала тревогу и за кулисами. Актеры и так волновались перед премьерой, а ожидание и вовсе повергло всех в панику. Лоуренс Фаэторн нервно расхаживал взад-вперед, у Эдмунда Худа пересохло горло, Барнаби Джилл ожесточенно воевал с костюмом. Мартину Ио казалось, что у него вот-вот лопнет мочевой пузырь, а у Джона Таллиса нехорошо покалывало шею. Даже Сэмюель Рафф утратил самообладание. Его прошиб пот, обнаженная шея и плечи заблестели. Ожидание затягивалось, и актер изо всех сил сжимал рукоять топора в потных ладонях.

Наконец трубач известил о приходе ее величества. Публика в зале сразу притихла, напряжение за сценой усилилось.

Лоуренс Фаэторн смотрел в щелочку между кулис и описывал, что видит, тихим голосом, исполненным благоговейного трепета.

Королева Елизавета в окружении свиты вплыла в зал, поднялась на помост, уселась на трон, поистине великолепная в своем пышном платье из красного бархата. Она поприветствовала подданных снисходительным взмахом руки. Кудрявые волосы украшал жемчуг, венчала прическу крошечная золотая корона с бриллиантами. Время пощадило прекрасные черты лица Елизаветы, и она по-прежнему держалась с величием, подобающим особе королевских кровей.

Актер закончил свой рассказ благоговейным шепотом:

— Джентльмены, мы находимся в присутствии королевы!

Теперь на вахту заступил Николас. Королева уселась и кивнула сэру Эдмунду Тилни, распорядителю дворцовых увеселений, а тот в свою очередь подал условный знак суфлеру. По сигналу Николаса представление началось.

С балкона, где разместился Питер Дигби с оркестром, зазвучала музыка. Зрителям представили пьесу, затем последовала сцена суда. С первого стиха Лоуренс Фаэторн подчинил себе зал. Он околдовывал публику своим голосом, приводил в трепет возвышенной честностью, а его праведный гнев трогал до глубины души. К концу первой картины Фаэторн вызвал у зрителей первые слезы.

После того как был оглашен смертный приговор, судья удалился со сцены, а двое тюремщиков увели Лоренцо. Снова заиграла музыка, и остальные действующие лица тоже покинули сцену. Джордж Дарт торопливо поставил табуретку и убрал скамью.

Фаэторна, напустившего на себя задумчивость, снова вывели на сцену. Он опустился на табуретку в камере, и тюремщики оставили его одного. Лоренцо взглянул на оковы на своих запястьях, а потом поднял голову с выражением мольбы.

— О верность! Имя тебе Лоренцо! Двадцать лет я верой и правдой служил герцогине — ангелу, сошедшему с небес, чтобы пленить наши сердца и превратить Милан в рай на земле. О, как смог бы я продать ее прекрасный лик за презренный металл! Уж лучше в ссылке жить иль заколоть себя кинжалом в сердце! Я верен был и остаюсь до самой смерти!

Пока Лоуренс произносил свой монолог, актеры в гримерке готовились к следующему выходу. Николас расставил их по порядку, с опаской поглядывая на Раффа. Палач нервничал больше обычного. Он переминался с ноги на ногу, а по лицу ручейками сбегал пот.

— Прошу вас, будьте осторожны, мистер Рафф.

— Что? — вздрогнул Сэмюель.

— От вас зависит моя жизнь.

Голос доносился из дублета, надетого на человека, стоявшего позади него. Джон Таллис, приладив фальшивую голову, готовился изобразить Лоренцо в сцене казни.

Фаэторн закончил свою речь. За пленником пришли тюремщики. Трясущийся Джордж Дарт унес табуретку, установив вместо нее плаху. Под барабанную дробь процессия торжественно вышла на сцену. Сначала Эдмунд Худ в роли судьи, за ним — придворные и охрана, дальше — священник, прижимавший к груди молитвослов. Стража вывела Лоренцо на середину. Последним шел Рафф в костюме палача.

Когда все собрались, священник повернулся к осужденному, дабы наставить его на путь истинный.

— Прими в сердце своем Господа и исповедайся.

Лоренцо молчал, и лишь у Таллиса внутри дублета стучали зубы.

— Помолись вместе со мной, — продолжил священник, — ради спасения твоей души. Встреться с создателем раскаявшимся.

Он начал читать молитву над несчастным Лоренцо.

Сэмюель Рафф слушал вполуха. Одетый в традиционный черный костюм палача, актер стоял рядом с плахой, поставив обух топора на пол между ног. Через прорези в маске он украдкой бросил взгляд на величественную фигуру королевы, безмятежно сидевшей в десятке метров от него. По обе руки от ее величества стояли охранники, но они, затаив дыхание, смотрели спектакль.

На миг прикрыв глаза, Рафф в мыслях произнес свою молитву. Господь послал ему этот шанс, теперь главное — не упустить его. Сэмюель внезапно осознал всю важность происходящего, и ответственность непосильной тяжестью легла на его плечи. По спине ручейками сбегал пот, ладони взмокли. Рафф мысленно приказал себе подождать еще немного. Дабы подкрепить свою решимость, он вспомнил о других казнях, которые видела королева, и кровь сильнее застучала в висках.

Беспокойство снедало Николаса Брейсвелла. Со своего места позади сцены он наблюдал за действием с нарастающей тревогой, как никто другой понимая всю опасность. Час расплаты близился, и Николас задумывался, правильно ли он поступил, не напрасно ли подверг невинную жизнь смертельному риску. Ему хотелось броситься на сцену и вмешаться, но он сдерживал себя. Нет, чтобы использовать этот шанс, нужно рискнуть.

Священник произнес последние слова молитвы:

— Помилуй Господь душу твою… Аминь!

Он отошел на задний план, давая правосудию свершиться. Верноподданного вот-вот должны были казнить за предполагаемую измену родине. По команде судьи тюремщики подвели Лоренцо к плахе, поставили его на колени и аккуратно положили фальшивую голову на колоду.

Барабанная дробь стала громче. Николас напрягся.

Теперь пришел черед Сэмюеля Раффа. Нет, он не просто играл палача. Сэмюель сам был ангелом мщения, решившимся на убийство. Он в последний раз бросил взгляд на королеву и увидел, что Елизавета увлечена представлением. Все ее подданные утратили бдительность. Рафф сглотнул и вытер влажные ладони о бедра. Сейчас или никогда.

Он крепко сжал свое смертоносное орудие.

Николас подавил еще один порыв прервать спектакль. Он стиснул зубы и сжал кулаки, мучительно переживая собственную беспомощность. Нет, ни в коем случае нельзя выдать себя.

Снова барабанная дробь. Судья кивнул, и палач занес топор. Лезвие слегка поблескивало. В воздухе запахло настоящей угрозой. Но на этот раз топор не просвистел в паре сантиметров от несчастного Джона Таллиса. Нет, на роль жертвы был избран совсем другой человек.

Рафф ловко спрыгнул со сцены и бросился к трону с воплем:

— Смерть тиранам!

И целился он в голову королевы.

Но Елизавета каким-то образом предвидела нападение и шустро увернулась. Охранники, оказывается, тоже не дремали. Они мгновенно сомкнули ряды и схватили незадачливого убийцу. Вместо того, чтобы перерубить шею государыни, топор вонзился в спинку трона, расколов ее пополам.

— Хватай злодея!

— Держи его!

Воздух звенел от пронзительных криков. Знать в страхе бросилась врассыпную, освободив пространство вокруг трона, придворные пришли в ужас, оттого что королева чуть было не пала от руки убийцы, внезапность происшествия ошеломила всех.

Стража крепко держала Раффа. В его взгляде, обращенном к королеве, ненависть постепенно сменялась удивлением. Королева сняла корону и парик и теперь смотрела на Раффа с обиженным выражением человека, которого только что предал близкий Друг.

Это была вовсе не королева, это был Ричард Ханидью.

Публика в зале ахнула от удивления.

Сэр Эдмунд Тилни в своем ярком камзоле поднялся на сцену и успокоил толпу, подняв руки:

— Спектакль сейчас продолжится, — объявил он. — А пока мы ждем ее величество, небольшой антракт! Последняя сцена, безусловно, требует некоторых разъяснений…

Но Раффу не позволили их услышать. Его бесцеремонно вытолкали из зала. За ним вышел и Ричард Ханидью. Снаружи их уже ждали Лоуренс Фаэторн и Николас Брейсвелл.

Суфлер очень волновался за мальчика и вздохнул с облегчением, увидев, что Ричард не пострадал. Фаэторн взглянул на Раффа и ухмыльнулся:

— Попался, как мышь в мышеловку! Ты был прав, Ник. Прекрасный способ поймать мерзавца с поличным.

Ошеломленный Рафф повернулся к суфлеру:

— Как ты догадался?

— Разные детали привели меня к мысли о религии, — объяснил Николас. — Ты такой ревностный католик, что готов убить за свою веру.

— И умереть за нее! — с вызовом воскликнул Рафф.

— Уилл Фаулер тоже был набожным католиком, но он отказался от веры, и ты не смог простить его, Сэм. Не смог смотреть спокойно, как талант Уилла расцветает и играет всеми гранями, в то время как твоя карьера в театре завершилась. Ты безумно завидовал ему.

— Уилл предал нас! — жарко возразил Рафф.

— Из любви к молодой жене, — напомнил Николас.

— Но я не знал о ней, — тихо ответил Сэмюель. — Сьюзен стала тяжким грузом на моей совести.

— О какой совести ты говоришь? — Фаэторн ткнул в него пальцем. — Ты предатель!

— Я храню верность старой вере!

Ричард Ханидью был очень расстроен.

— Зачем было убивать Уилла Фаулера? — спросил он.

— Чтобы занять его место, — объяснил Николас. — Мы все ликовали, когда английский флот разгромил Армаду, но победа стала сокрушительным ударом по католикам. Сэм хотел отомстить самым ужасным способом, какой только смог придумать: убив ее величество. Но приблизиться к королеве он мог лишь во время спектакля при дворе.

— В составе «Уэстфилдских комедиантов», — добавил Фаэторн. — Негодяй решил проникнуть во дворец, прикрываясь нашим честным именем.

Николас улыбнулся и похлопал мальчика по спине.

— Дик, ты сегодня устроил замечательное представление. Ввел в заблуждение не только убийцу, но и весь двор. — Он повернулся к Раффу. — Настоящий актер никогда не бросает зрителей. Мальчик не сбежал в Рождество. Он жил у меня и репетировал новую роль. А платье сшил шляпник-голландец. Наряд поистине достоин королевы.

— Ты молодец, Дик, проявил себя настоящим храбрецом, — похвалил Фаэторн.

— Вообще-то я немного боялся, — признался мальчик.

Сэмюель Рафф был ужасно зол. Он понял, как умно суфлер заманил его в ловушку. Николас, очевидно, уже давно подозревал Раффа. Когда охранники стали подталкивать злоумышленника к выходу, он вырвался, чтобы сделать последнее признание:

— Это я послал колыбель Сьюзен Фаулер!

— Уж лучше бы ты оставил в живых ее мужа, — сказал Николас. — Тебе стоило уехать на ферму в Норидж, Сэм. Работал бы себе с братом.

Рафф с грустью покачал головой и горько усмехнулся:

— Никакой фермы не существует, а я и так работал со своим братом…

— С Рыжебородым? — ахнул Николас.

— Да, он мой сводный брат. Несмотря на его взрывной характер, Доминик так же свято чтил католическую веру, как и я. За это его заключили под стражу в Брайдвелл и подвергли истязаниям. Освободившись, Доминик был готов на все что угодно, лишь бы помочь мне.

— А ты отплатил ему ударом в спину…

— Нет! — воскликнул Рафф. — Я бы никогда не убил брата! Это не я! — Боль исказила лицо Раффа, и он уронил голову на грудь. — Мы оба понимали, что участие в этом предприятии будет стоить нам жизни. Доминик стал неуправляем. Из-за него весь план оказался под угрозой срыва. Я не хотел его гибели… но в определенном смысле его смерть была необходима. Свою задачу он выполнил.

— Кто же вонзил в него кинжал? — спросил Фаэторн.

Сэмюель посмотрел ему в глаза с вызовом.

— А вот этого вы никогда не узнаете!

— Вас с братом склонили к преступлению, манипулировали вами! — с укоризной произнес Фаэторн. — Ничего, под пытками ты скажешь всю правду. Уведите!

И пока охранники тащили Раффа прочь, он выкрикивал на латыни:

— In manus tuas, Domine, confide spiritum meum! [23]

Именно с этими словами Мария Стюарт, положила голову на плаху. Пытаясь обезглавить другую королеву, Рафф сам себя обрек на гибель. Его ждала долгая мучительная смерть.

Николас не удивился, услышав, что Рафф и Рыжебородый были лишь звеном в цепочке заговорщиков.

Сообщники оставались в тени, но их имена непременно всплывут во время приватной беседы в камере пыток.

Однако одно открытие потрясло суфлера:

— Я понятия не имел, что Рыжебородый — брат Сэма, — сказал он. — Я догадался, что убийца Уилла — католик, потому что он искромсал вывеску в «Шляпе кардинала», оскорбившую его религиозные чувства. Но я не думал, что их с Сэмом связывают родственные узы.

— Два сапога пара, — усмехнулся Фаэторн.

— Нет худшего безумия, чем слепая вера, — пробормотал Николас.

Ричарда Ханидью мучило горькое сожаление.

— Мистер Рафф всегда был таким заботливым и дружелюбным…

— Он прекрасный актер, — вздохнул суфлер. — Он даже готов был получить ранение, лишь бы хорошо исполнить свою роль. Я впервые заподозрил, что дело нечисто, когда Рафф дрался на шпагах с Джиллом.

— Почему? — спросил мальчик.

— Сэм всячески пытался избежать поединка, чтобы скрыть свое умение фехтовать. Но отвертеться не удалось, и я увидел, чего он на самом деле стоит. Такой опытный фехтовальщик мог запросто подстроить потасовку в «Надежде и якоре». Уилла Фаулера убили умышленно.

К ним подошел Эдмунд Худ. События разворачивались так стремительно, что он не понял до конца, почему оборвалась пьеса.

— Что происходит, ради всего святого?

— Расплата! — объявил Фаэторн. — Мы разоблачили убийцу и предали его в руки правосудия.

— Сэмюеля Раффа?

— Зло в человеческом обличье! Хитрый мерзавец! Но он встретил достойного соперника в лице нашего дорогого Николаса. Рафф так умно все устроил, что мы сначала даже не заподозрили его. Только Николас смог разгадать его коварный замысел. — Фаэторн похлопал Николаса по плечу. — Ты заслужил доверие злоумышленника и заставил его поверить, что боишься угрозы извне. Рафф решил, что ты ни о чем не догадываешься. Оставалось лишь дождаться, когда он покажет свое истинное лицо.

— Кажется, я начинаю понимать, — протянул Худ. — Ты специально попросил включить в пьесу сцену казни.

— Да, Эдмунд. Поручив Сэмюелю роль палача, мы точно знали, как и когда он нанесет удар. И с помощью Дика приготовили крючок, на который преступник просто не мог не клюнуть.

Немного обидевшись, что его не посвятили в план. Худ тем не менее тепло поздравил коллег. Но еще одна деталь осталась невыясненной:

— А как же похищение «Победоносной Глорианы»?

— Я долго ломал голову, — признался Николас. — Когда у меня украли мой экземпляр пьесы, я решил, что удар направлен на «Уэстфилдских комедиантов». Но зачем Раффу и его сообщнику срывать спектакль, если в их интересах было способствовать нашему успеху?

— Действительно! Что же за этим стоит? — спросил Худ.

— Религия. Пьеса прославляла победу над испанской Армадой и поражение католиков. «Победоносная Глориана» оскорбляла их веру. Вот почему они попытались провалить премьеру.

— Никто не может помешать «Уэстфилдским комедиантам»! — высокопарно заявил Фаэторн. — Мы расстроили коварный заговор против нашей королевы и оказали отечеству неоценимую услугу. Но мы еще не закончили. Джентльмены, сегодня вечером мы играем перед ее величеством. Так давайте же приготовимся к величайшему моменту в истории труппы. Дик Ханидью показал нам пример, а теперь нас ждет еще один триумф!

«Верноподданный» имел ошеломительный успех. Сюжет получил дополнительный резонанс после неудавшегося покушения и идеально совпал с настроениями публики. Двор пережил необычайные и волнующие впечатления, и сейчас в Ричмондском дворце царило невероятное возбуждение — присутствующие на все лады восхваляли пьесу.

Но более всех оживилась сама Елизавета, которая восседала на троне в прекрасном расположении духа. Одетая по испанской моде: темный лиф платья, пышный воротник-раф, атласные рукава, богато декорированные лентами, жемчугом и драгоценными камнями, — сегодня королева была как никогда прекрасна. На шее красовалось тяжелое жемчужное ожерелье, грозившее оборваться под собственной тяжестью. От королевы исходило сияние, которое, как и подобает, затмевало всех придворных.

Чтобы заменить Раффа и утешить плачущего навзрыд Таллиса, Николас Брейсвелл сам сыграл крошечную роль палача. Четко вымеренным взмахом топора он отрубил восковую голову, которая соскочила с плахи и покатилась по полу. Эффект был поразительным. Зал на целую минуту замер, а потом взорвался аплодисментами. Продемонстрировав голову предателя, Николас ушел со сцены и снова занял свое место.

Ричард Ханидью уже исполнил свою роль и теперь стоял с остальными в гримерной, лишь изредка поглядывая на сцену. Уэстфилдцы были в ударе. Музыка отличная, костюмы превосходные, сам спектакль просто замечательный. Мартин Ио в роли герцогини миланской вызвал бурный восторг, Барнаби Джилл заставил зрителей хохотать до упаду, а Эдмунду Худу отлично удался его престарелый судья.

Восхитительный Лоренцо вызвал трепет у дам. Леди Розамунде Варли, которая присутствовала на представлении вместе с супругом, оставалось лишь любоваться им и горестно вздыхать. Бывший поклонник уже не обращал к ней свои монологи. Нет, он адресовал свои слова более важной персоне. Лоренцо играл сегодня для королевы и отечества.

По просьбе Фаэторна Худ в последний раз переписал заключительное двустишие. Теперь в нем говорилось о разоблачении Сэмюеля Раффа. В устах Фаэторна, когда он обратился к государыне, звучало торжество:

И вырвал я из рук предателя губительный топор.
Сдержав его неправедный напор.

Шквал аплодисментов.

Лорд Уэстфилд купался в лучах славы. Труппа помогла своему владельцу добиться расположения ее величества. По той же причине граф Банбери сидел с кислой миной, вяло аплодируя. Уэстфилдцы одержали победу во всех смыслах, его собственная труппа канула в безвестность.

Несколько раз поклонившись публике, актеры собрались в артистической уборной. Их охватил восторг. Такого успеха не ожидал никто.

Фаэторн бросился к суфлеру:

— Хватит отсиживаться в углу, Ник! Нет времени на размышления, сердце мое! Ее Величество хочет оказать нам особую честь: она желает познакомиться с основным составом труппы. Займись, Ник, да побыстрее.

— Кого же позвать?

— На твое усмотрение. Обычно ты хорошо справляешься.

Николас быстро собрал ведущих актеров, убедившись, что достойное место нашлось и для Ричарда Ханидью. Елизавете помогли подняться на сцену, и Лоуренс, не переставая лебезить перед королевой, представил ей всех по очереди. Она похвалила Эдмунда Худа за отличную пьесу и Барнаби Джилла за уморительные шутки и гримасы. Когда Елизавета лично обратилась к Ричарду Ханидью со словами благодарности, мальчик чуть не умер от счастья. Он ничего не мог ответить, просто открыл в восхищении рот и не верил, что стоит рядом с самой королевой Англии. Его актерский талант помог спасти Елизавету от покушения, но теперь попытка сыграть роль королевы казалась мальчику неслыханной дерзостью.

Лоуренс Фаэторн, никогда не страдавший от ложной скромности, без колебаний приписал себе чужие заслуги, дабы войти в историю как верноподданный ее величества в мыслях, на словах и на деле. Создавалось впечатление, будто лишь ему одному принадлежит заслуга, что голова королевы осталась на ее плечах.

А Николас Брейсвелл тихонько стоял за кулисами.