/ Language: Русский / Genre:sf

Рукопись Бэрсара

Елизавета Манова


Манова Елизавета

Рукопись Бэрсара

Елизавета МАНОВА

РУКОПИСЬ БЭРСАРА

КНИГА ПЕРВАЯ

1. БЕГЛЕЦ

Мне не с чем это сравнить. Мир погас, и вязкое серое нечто запеленало меня. Окружило, сдавило, впитало в себя; я медленно таял в нем, и тени, отзвуки, шевеленья иных существований пронизывали меня. Словно что-то двигалось сквозь меня, словно бедное мое одинокое "я" под напором времени распадалось на кванты, и каждый из них был страхом. Миллионы крошечных страхов кричали во мне, бились, корчились, сплетались в один выжигающий страх, и это все длилось и длилось, невероятное мгновение.

И кончилось.

Мир вернулся. Створки кожуха разошлись, стрелки снова упали на нуль, и просторное предрассветное небо наклонилось ко мне.

Я с трудом расстегнул ремни, отключил питание, передохнул - и шагнул прямиком в тишину.

Я еще не верил, что жив. Несмотря на все недоделки. Несмотря на нестабильность рабочей кривой хронотрона. Вопреки всей официальной науке.

Я стоял на опушке Исирского леса, на том самом месте, откуда отправился в путь, и все-таки это было другое место. Рослый лес сомкнулся зеленой стеной, заслонился раскидистыми кустами, и нигде ни бутылки, ни клочка бумаги, ни единой консервной банки. Медленно, почти боязливо я повернулся спиною к лесу и увидел луг. Ровная зеленая пелена, запертая зубцами дальнего леса. Ни следа уродливых башен Нового Квайра. Получилось. Я сбежал.

Я достал из машины рюкзак с тем немногим, что смог захватить: инструменты, аптечка, немного теплой одежды, нашарил в ящичке под сиденьем потрепанный томик и сунул в нагрудной карман. Запрещенная "История Квайра" Дэнса, единственный мой путеводитель в неведомом мире...

С коробкой передатчика в руках я стоял и глядел на машину. На мою серебристую красавицу, игрушку, сказочное насекомое, присевшее на сказочный луг. Полгода адской работы, сумасшедшие качели успехов и неудач, мой триумф, о котором не узнает никто.

Пора кончать. Перерезать пуповину, отсечь себя от немногих друзей и многих врагов, от жестокого, но _м_о_е_г_о_ мира. Не думал, что будет так больно.

Я нажал на кнопку, и половинки кожуха сошлись в серебряное яйцо. Задрожал, заструился воздух - и луг опустел. Все. Машины времени тоже нет. Заряда в аккумуляторах не хватит на материализацию.

Я закинул мешок на плечо и потащился к лесу.

Было так хорошо идти по росистой траве, в свежем облаке запахов, под оживающим небом.

Было так тяжело идти, потому что я нес с собой унижения и пытки, предательства и потери, боль побега и стыд поражения. И нерадостные мысли о тех, кого я оставил. Верный мой Имк и Таван. А Миз меня предала. В Имке я ни минуты не сомневался, но Таван! Мягкий, изнеженный Таван, я привык считать его слабым - но как он за меня дрался! И он, конечно, знал, что будет, когда добивался, чтобы меня выпустили под залог. И он, и умница Имк, который за полгода работы сумел не задать мне главного вопроса. Нет, я уверен, что их не тронут. Слишком выгодна _т_а_м_ моя смерть. Взрыв в лаборатории - это не дорожная катастрофа и не закрытый процесс...

Тут я споткнулся о корень и едва устоял на ногах. Лес был вокруг. Чистый, вечный, нетронутый лес. Не зря я подался в прошлое - будущего-то нет. Уже разграбленная, полуотравленная планета, переполненные арсеналы, озверевшие диктаторы и политики, оглохшие от собственных воплей...

Усталость - вся сразу - вдруг легла на меня, затуманила голову, потянула к земле и я поддался. С облегчением сбросил с плеча мешок, и земля подплыла, поворочалась подо мною, подстелила под щеку полоску зеленого мха...

- Эй! - сказали над ухом, и я вскочил без единой мысли. Это было, наверное, продолжение сна. Сказочный лес и человек в невозможной одежде. Был на нем долгополый коричневый балахон, широчайшие штаны ядовито-зеленого цвета, желтый пояс с ножнами, за плечами, очевидно, ружье. Очень смешно, но я даже не улыбнулся. Было в нем что-то такое. Ощущение настороженной силы в небольшой ловком теле и насмешливое любопытство на загорелом лице.

- Однако ты нашел, где спать, приятель! В заповедном-то лесу господина нашего!

- А твой господин что, сонных не любит?

Он усмехнулся, покачал головой и спросил не без сожаления:

- Это ж ты откуда такой?

- Из Олгона, - буркнул я, не подумав, и сам испугался, но он только плечами пожал:

- Сроду не слыхивал. Чай, далеко?

- Далековато.

- Путь-то в Квайр держишь?

- В Квайр, - ответил я осторожно.

- А зря! Кол не забыл, так война нынче. С лазутчиками-то просто: в темницу, ну и...

Многозначительный жест: вокруг шеи и вверх. Даже физику ясно. И понятно, что если дойдет до драки, этот маленький человек без труда одолеет меня. Мне не хочется драться. Я никак не могу ощутить, что все это реальность, и что это происходит со мной.

- А ты кто будешь?

- Не знаю. Пока бродяга.

- А прежде?

- Был ученым.

- Лекарь, что ли?

- Нет. Физик.

- Чего-чего?

- Ничего? - отрубил я с досадой. - Машины умею делать. Водяные колеса, самодвижущиеся экипажи...

- Колдун?

- Да нет же! Просто мастер.

Он почесал в затылке, покосился с опаской:

- Со злой силой, что ли, знаешься?

- Да говорю же тебе, нет! Ремесло это, понял?

Он не понял, но уходить не спешил. Помялся с ноги на ногу и продолжал допрос:

- Сюда-то тебя как занесло?

- Ветром!

Я не умею врать. Старая беда и причина многих напастей, но даже если б умел, я не знаю, что мне сказать. Я просто не знаю, где я и какой это век, и что творится сейчас в этом неведомом веке.

- А ты не шебуршись, - сказал он спокойно. - Я тебе, может, и пособлю.

- Шкуру спасал.

- Что ж так?

- Молчать вовремя не научили.

Странно, но он кивнул. Прищурился, поглядел мне прямо в глаза, словно сверял что-то. И сказал:

- Ну, коль так, пошли со мной. Сведу тебя к добрым людям, только не гневайся, коли круто встретят.

Я пожал плечами и закинул на спину рюкзак. Все это сон. Изломанная, непобедимая логика сна, с которой бесполезно и нежелательно спорить.

Я знал, что это не сон. Это на самом деле, это есть, это все со мной. Но знание - это одно, а ощущенье - другое, и мы шли не раз исхоженным мной незнакомым лесом - когда-то, много веков спустя, мы с Миз приезжали сюда. Оставляли мобиль на опушке и, держась за руки, шли в загаженную, истоптанную тропинками чашу...

- Как звать-то тебя? - спросил мой спутник.

- Тилам Бэрсар, - ответил я безрассудно.

- Ты глянь, - удивился он. - И у нас Бэрсары есть!

Щелчок! Сработало сразу: я собрался, как на допросе, и сказал равнодушно:

- Мой дед был из этих мест. Поэтому я и язык ваш знаю.

- Да, говоришь чудно, а разобрать можно.

- А тебя как зовут?

- Эргис.

- А фамилия?

- И так ладно будет.

Все гуще и все темней становился лес, сплетался, сливался, хватал за ноги. И вдруг, золотым столбом разорвав полумрак, над нами высветилась поляна. Их было четверо на пригорке. Четыре сказочные фигуры. Сидели - и вдруг они все на ногах, и ружья смотрят на нас. Эргис поднял руку, и ружья опустились.

И сказка кончилась. Пятеро мужчин поглядывали на меня и говорят обо мне. Опасные люди, в той, прежней жизни я с такими не знался, но в этой мне нечего терять. И стоит выдержать испытание, мне жаль эту жизнь, слишком дорого я за нее заплатил.

- Подойдите поближе, велели мне, и я подошел. Трое весело переглянулись, но четвертый глядел без улыбки, и лицо его было мне странно и тревожно знакомо. Словно я видел его сотни раз и говорил с ним вчера, и все-таки я его никогда не встречал. Странная грусть почудилась мне в его взгляде, но только на миг: мелькнула и скрылась, и в умных холодных глазах ничего не прочтешь.

- Ваше имя - Бэрсар? - спросил он властно.

- Да.

- Боюсь, что Эргис оказал вам дурную услугу. Я - Охотник.

Он молча глядел мне в глаза, и я равнодушно пожал плечами. Охотник или рыбак - какое мне дело? Те трое переглянулись недоуменно, а он словно бы и не ждал другого.

- Я ж говорил: нездешний, - сказал Эргис.

- Присядем и побеседуем, - властно сказал Охотник. - Извините, Бэрсар, но нам приходится быть осторожными. Надеюсь, вы не сочтете это праздным любопытством?

- Не сочту, - пообещал я хмуро и с облегчением плюхнулся на траву. Я уже очень жалел, что пошел за Эргисом.

- Кто вы такой, и что вы здесь делаете?

- Сижу на траве, - ответил я хмуро. Он промолчал. Просто сидел и ждал, и непонятное ощущение: врать нельзя. Они ничего не поймет, но это неважно. Он просто почувствует, когда я совру.

- Я был ученым, довольно известным в Олгоне. Руководил лабораторией и читал физику в... в одном из университетов. Так случилось, что пятерых моих студентов арестовали. За разговоры. Естественно, я за них вступился. М_о_и_ ученики, понимаете? Боролся как умел... не очень умно. Ходил по высоким ничтожествам, писал в газеты, даже... короче, добился только, что меня самого посадили. Продержали пять месяцев, не предъявляя обвинения, и выпустили. Решили, что уже поумнел. Пока я сидел, был суд. Ребятам дали по двадцать лет. Как я мог отступить? Да и в тюрьме... Ну, в общем, выгнали из университета, отобрали лабораторию, а потом опять посадили... уже всерьез. Решили добиться признания в государственной измене... любым способом...

И вот тут меня затрясло. Оказывается, время не лечит. Я ничего не забыл. Прикосновения электродов, уколы, от которых бьешься в корчах или рвешь с себя пылающую кожу, стоячий карцер, многосуточные допросы и боль, боль, боль... Что-то твердое ткнулось мне в губы, я схватился за флягу, отпил... Обойдетесь! Никому не рассказывал, и теперь не стану.

- Когда не получилось - стали стряпать другое дело. К счастью, друзья мне помогли до суда освободиться под залог. Мне удалось бежать. Вот и все.

Они молчали. Огромная плотная тишина, в которой трудно дышать. Оказывается, я ужасно устал. Так устал, что совсем не боюсь.

А потом Охотник вдруг протянул мне руку:

- Вы - смелый человек, Учитель. Мы рады вам.

Мы поднялись и пошли.

Это был нелегкий путь, потому что усталость черной глыбой лежала на мне. Год тюрьмы и полгода беспросветной работы наперегонки с судьбой. Только нелепая, сумасшедшая гордость заставила меня идти. Этот переход я не люблю вспоминать. Просто мы шли и однажды дошли до базы.

Несколько скрытых густой травою землянок, то пустовавших, то битком набитых людьми. Ушел и Эргис, как ни жаль.

Только трое жили здесь постоянно: сам Охотник, его адъютант Рават красивый смуглый парень, и его телохранитель Дибар - рослый рыжий детина. Он и за мной присматривал между делом. Не очень приятно, но это мне почти не мешало.

Ничего мне в эти первые дни не мешало. Я просто жил: ел, спал, бродил по лесу, радостно удивляясь всему. Разомкнулось кольцо, свалился с души угрюмый камень, и пришла безыскусная радость бытия. Но ко всему привыкают; я скоро привык к покою, и лесная идиллия уже тяготила меня. Теперь меня мучили воспоминания. Не ужасы трех последних лет, а просто клочки былого. Фантомные боли. Тоска по отрезанной жизни. Блестящее стадо мобилей, застывшее у перекрестка, панель управления под рукой, и стыдное сладкое нетерпение: рвануться, вклиниться, обрезать и обогнать. Стремительный мост над почти пересохшей рекой, трава между плитами набережной и парочки на парапете.

А чаще всего вечерний Квайр. Красные вспышки на перекрестках, пестрое зарево над домами, жидкий огонь под ногами толпы. Таким я видел его из мобиля, по вечерам поджидая Миз. В театр я обычно не заходил, так было лучше для нас обоих.

Я больше не запрещал себе думать о Миз. Гнева давно уже не было, и боль почти прошла. Только тягостное недоумение: неужели она всегда мне лгала? Неужели можно лгать целых восемь лет - и не разу не выдать себя?

Но ушли и воспоминания, отступили, поблекли, жизнь собою стирала их, и теперь меня мучил Охотник этим тягостным ощущением, что я знаю и не знаю его. Неприятно и непривычно, потому что память - моя гордость и мое проклятье, она сохраняет все.

Меня тянуло к нему. Почти против воли я все время за ним наблюдал. Он был здесь почти таким же чужим, как и я. Его уважали и, может быть, даже любили - и все же он был не такой, как другие, отдельный от всех.

Они были грубые, шумные, грязные люди, от них пахло потом и зверем, а он был педант и чистюля: всегда в одно время вставал, старательно брился, а потом в любую погоду спускался к ручью и мылся до пояса в ледяной водой.

Он был утомительно ровен всегда и со всеми. Ни разу не крикнул, не рассердился, не сделал ненужного жеста, не изменился в лице.

Характер или глухая броня? Порой я его жалел, а порою почти ненавидел. Он держал меня на расстоянии, не подпускал к себе, и все-таки я иногда ловил его взгляд - оценивающий, но все с тем же оттенком боли, и каждый раз мне хотелось спросить напрямик, откуда он знает меня и что нас связало.

Охотник меня сторонился, а другие привыкли; уже было с кем перекинутся словом, поздороваться и попрощаться. Ближе всего мы, конечно, сошлись с Дибаром. Ему не нравилась роль пастуха, а мне - овцы, приятельство нас выручало. Он мог дружелюбно присматривать за мной, я делать вид, что считаю это заботой. А когда я сумел починит его ружье, наше приятельство стало совсем непритворным.

Вот и занятие мне нашлось - починка ружей, тем более, что инструменты были со мной. Мой уникальный набор, изготовленный в Лгайа: от разборных тисков до лазерного микрометра. Одна из немногих вещей, с которыми я не сумел расстаться; будь я язычником, я захватил бы его в могилу.

Это было приятно после томительных дней безделья. Я сидел на поляне и работал, а вокруг толпился народ. Всякий был не прочь задержаться, поглазеть, похвалить, дать совет. Можно было смеяться над этим: знаменитый физик профессор Бэрсар наконец-то нашел себе дело, я и смеялся, но не всерьез. Да, я нашел себе дело в _э_т_о_й_ жизни, и почти уже принят людьми. Раньше я не нуждался в людях. Была привычная жизнь, была работа, которая заменила мне все, здесь же я был бессилен и жалок, одинокий человек без корней, и надо было зацепиться за что-то.

Я работал, люди менялись вокруг, только один приходил всегда. Рават. Не пошучивал, не давал советов, простоя стоял и молча смотрел. Очень удобно для наблюдения - Рават меня тоже занимал.

Было ему лет 25, и он был строен, подтянут, щеголеват. Единственный, кроме Охотника, с кем не противно есть. Мне нравились его переменчивые глаза и быстрая, как солнечный зайчик, улыбка. Мне нравились, как себя держал: с достоинством, но без зазнайства. И нравилось то, что он молчит и никак не решится спросит меня.

- Учитель, - робко спросил он меня наконец, - а правда, что вы ребят учили?

- Учил, но не детей, а таких молодцов, как ты.

- А... а меня вы не согласитесь учить?

- Чему?

Он кивнул на мой самодельный стол.

- Вот этому?

- Всему! - ответил он, осветившись улыбкой.

Заняться преподаванием здесь? Я обрадовался и испугался. Это попахивает хроноклазмом: я со своим набором идей, со складом мышления, с логикой десятого века учительствую в средневековье? Но Рават глядел на меня с такой надеждой, что я понял: не хочу быть благоразумным. Три года, как меня отлучили от университета, три года жажды и пустоты. Мне это нужно - давать и сеять, именно мне, мне самому...

- Могу и поучить, только легко не будет.

- Я понимаю! - ответил он торопливо. - Не сомневайтесь во мне, Учитель!

И я дорвался. Отвел душу. Начал с простейших вещей: понятия о видах тел, законы Кетана и Табра, - и очень неплохо пошло. Рават был толковый парень, с ним стоило поработать. Но что за каша была у него в голове! На всякий вопрос он отвечал: "так бог велел", а после оказалось, что бог богом, а он понимает, как работает блок и рычаг, и что заставляет двигаться пулю.

Бессмысленно было это все разгребать, я начал с другого конца: налег на общность законов природы и взаимосвязанность всех явлений - достаточно радужная картинка, я знал, что это его возьмет.

А время шло. Я сбежал в середине лета, а теперь к землянкам уже подползала осень, и я чувствовал, что вся эта эпопея, словно вычитанная в одном из романов Фирага, окончательно осточертела мне. Потускнела прелесть мнимой свободы, и остались только холод и грязь, раздражение и усталость.

Да, я устал от этой жизни вполсилы, от невозможности занять свой мозг, от отчуждения Охотника и зависимости от него.

Да, меня все раздражало: землянка, отвратительная одежда, невозможность вымыться и то, как они не пускали меня в свой мир.

И я сорвался.

Был промозглый осенний день, все в лесу затаилось и отсырело, а в землянках под решетками заплескалась вода. И я понял, что не могу. Хватит. Все. Я метался от стенке к стеке, чувствуя, что сейчас сорвусь и пойду вразнос, и стыдился этого, и хотел.

Рават предложил позаниматься, я грубо буркнул, что болит голова.

- С дождя, - сказал Дибар. - Бывает.

Они сидели на нарах и глядели, как я мечусь, и за это я ненавидел их.

- Тоже затылок ломит, - сказал вдруг Охотник. - Пройдусь, пожалуй. Не хотите со мной, Учитель?

Я не хотел, но пошел. Колючей сыростью встречал нас лес, дождь перестал, но воздухе висела мокрая мгла, и сразу же меня прохватило ознобом.

- Озябли? - спросил Охотник?

- Сыро.

Он взял меня под руку и повел к одной из пустых землянок. Там было еще холодней. Ссутулившись, я смотрел, как он бьет по огниву кресалом, пытаясь поджечь отсыревший трут. Тот стал тлеть. Охотник раздул огонек, нашарил на полке светильник, и красные блики легли на его лицо. Впервые он показался мне очень усталым. Мы молча стояли, разглядывая друг друга, вопросы душили меня, но эту игру начал он, и первый ход был его.

И он сказал, наконец:

- Я все ждал, когда вы начнете задавать вопросы.

- Вы бы все равно не ответили.

- Теперь отвечу.

- Хорошо. Кто вы, Охотник?

- Мое имя - Баруф Имк.

Я нашарил позади нары и сел. Так вот оно что.

- Я думал... у Имка никого!

- Быстро соображаете. Я его племянник. - Посмотрел на меня и улыбнулся. - Значит, я вас не удивил?

- Не очень. Вас выдают привычки - от умывания до поведения за столом.

- А вы наблюдательны!

- Я - экспериментатор, Имк. Рассказывайте!

Он опять улыбнулся - снисходительно и устало.

- Все очень просто, профессор. Вы завещали свое имущество дяде...

- Жалкие крохи!

- Для вас. Ему хватило не только на безбедную жизнь, но и на то, чтобы выучить меня. Так что я ваш должник.

- Оставьте! Что мне, Глару было наследство оставлять? Как вы сюда попали?

- Это долгая история, профессор.

- Я не спешу.

Я знал, что веду себя глупо. Не так бы мне с ним говорить - с единственным _с_в_о_и_м_ человеком в неведомом мире, где все так бессмысленно и глупо, и только он... Но ярость душила меня, я его почти ненавидел за эти пропащие недели, за все проглоченные унижения, за то, что, все обо мне зная, он только сейчас приоткрылся мне. И пусть у него есть на то причины - я даже догадываюсь, какие - плевать! Я все равно не прощу!

- Начало заурядное. Кончил Политехнический, несколько лет работал инженером на алюминиевом заводе в Сэдгаре. А потом... Обычная история: оборудование изношенное, эксплуатируется безобразно. Была авария, погибло пять человек. Рабочие потребовали принять меры, администрация, конечно, отказалась. Я тоже участвовал в забастовке. А дальше, как всегда: дирекция вызвала войска, с рабочими разделались, а я навсегда потерял работу. Собственно, это все решило. Мне оставалось только найти людей, которые борются с режимом Глара...

- Я не нашел.

- Конечно. Вы были слишком на виду. Ни одна группа не решилась с вами связаться. Для нас конспирация - это жизнь.

- И помогало?

- До поры. Пока к нам не втерся провокатор. Часть организации спасти все-таки удалось, но пришлось помотаться. Как-то обстоятельства привели нас в Квайр, и я рискнул повидаться с дядей. Знал, что он очень болен, и боялся, что другого раза не будет.

- А он знал, чем вы занимаетесь?

- Конечно. Я его достаточно уважал. - Помолчал и сказал задумчиво: Удивил он меня тогда. Молчун - а тут его вдруг прорвало. Тогда он и рассказал мне правду о вашем исчезновении. Я ведь знал только официальную версию: взрыв в лаборатории. А потом достал из тайника старую папку. Знаете, что там было?

- Откуда?

- Могли бы и догадаться. Чертежи и основные расчеты вашей машины.

- Я все уничтожил!

- Конечно. А он заблаговременно снял копии.

- Зачем?

- А вы не догадываетесь? Ну, правильно, какой-то техник...

- Идите к черту! - сказал я злобно. - Это уже наше дело - мое и его. А оправдываться перед вами...

- В чем? - спросил он невинно.

- Имк - это мое второе "я", мы двадцать лет проработали вместе. Понимаете? Двадцать лет!

- Да, - сказал он задумчиво, - двадцать лет. И это были главные годы его жизни. Все, что вы сделали, принадлежало и ему, и в каждом вашем открытии была и его доля.

- Это знали все!

- Нет, конечно, но это неважно. Просто мне было обидно, что эта преданность и любовь... Короче, на этот раз вы не сказали дяде, _ч_т_о это за работа, и он понял, как вы поступите с записями. Вот он и решил спасти открытие... для человечества.

- И отдал вам?

- Вы бы предпочли Глара?

- Да нет, пожалуй. И вы смогли разобраться?

- Не я, - ответил он очень спокойно. - Один из наших. Бывший физик. Кстати, он так и не поверил, что это осуществимо.

- А вы?

- А я - дилетант, у меня не было альтернативы. Поймите, профессор, с нами почти покончили. Движение разгромлено, уцелевшие группы бессильны. В стране террор. Хватают по тени подозрения - целыми семьями. Ни суда, ни следствия - люди просто исчезают. Все запрещено, университеты под контролем. Начато производство новой сверхбомбы, - это не считая того, что уже есть в арсеналах. На Ольрике уже война, и она подползает к Олгону...

- Значит, еще хуже, чем было?

- А вы чего ожидали? Идут разговоры, что Глар при смерти, уже называют имя преемника: Сават Лабр, министр полиции.

Я поежился.

- Ваша машина дала нам последнюю возможность.

- А именно?

- Перенести борьбу в прошлое, - сказал он спокойно. - К сожалению, мы не знали радиус действия вашей машины. - Усовершенствовать ее? - он усмехнулся. - Среди нас не было ученых вашего класса. Нас хватило только на копию, да и та развалилась после перехода.

- А Имк?

- Дядя умер через два месяца после... прощания. Ему было 68 лет.

Умер. Имк умер? Да, я знаю, что все мы смертны. Да, я знаю, что он прожил целую жизнь и состарился... все равно. Все равно он умер вчера... нет, сейчас.

Я благодарен Охотнику за то, что он отвернулся. Не надо смотреть на меня. Сейчас я справлюсь с собой. Сейчас...

- Среди нас был историк, - сказал Охотник, - он немного подготовил меня. И машину мы строили в Дове - на территории нынешнего Бассота. После перехода я оказался в лесах. Только через неделю выбился к людям. Сами понимаете, после этого мой вид никого не удивлял. Местного наречия, конечно, не знал, но в Бассоте гостям вопросов не задают. Накормили и показали, куда идти. Когда добрался до Каса - это столица Бассота - уже мог кое-как объяснятся и имел представление об образе жизни. Знаете, профессор, это было самое слабое место в нашем плане, но Гаэф - наш историк - не ошибся. Бассота - презанятная страна. В Касе верят чужеземцам на слово и не придираются к неточностям, но за это надо платить. Этакий налог на вранье, который обогащает местного правителя. Я там прожил год, прежде чем отправился в Квайр...

- Это все очень мило, может, вы мне все-таки скажете, какой сейчас год?

Нет, я его не разозлил. Пожал плечами и ответил спокойно:

- Извините. Я думал, вы уже разобрались. 164 год до начала нового летоисчисления или 520 год по квайрскому счету. Вы махнули назад на 370 лет. - Помолчал и продолжил невозмутимо: - Вы сами понимаете, все зависело от того, куда я попаду. Гаэф выделил пять перспективных переходов, когда можно было повернуть историю Квайра. Я попал почти точно - в третий. Время окончательного формирования Кеватской империи, которой предстоит стать Олгоном.

- И что же вы намерены делать?

- Предотвратить ее образование.

- Всего-то? Извините, Имк, по-моему у вас мания величия!

- Не замечал, - ответил он равнодушно.

- Я бы орбиту планеты изменил. Ненамного труднее - зато наверняка!

- Не спешите с выводами, Бэрсар. Вы слишком мало знаете.

- Тогда поделитесь информацией.

- Какой? - он глядел мне прямо в глаза, и глаза его были как темные камни - непроницаемая гладкая твердь. Это была ловушка, и я чуть в нее не влетел. Пара запальчивых фраз и я узнаю так много, что о выборе уже не придется мечтать.

- Об эпохе, конечно. Пока меня _э_т_о_ интересует.

Он улыбнулся. Чуть-чуть.

- Год я назвал: 520 лет со дня принятия Квайром истинной веры или 1009 в кеватском летоисчислении. Лет через тридцать - Кеват, захватив Квайр и Лагар, станет зародышем Олгона.

- А пока?

- А пока Кеват самое большое из местных государств. Примерно от нынешнего Саура до Лгайа - это лучшие земли в Среднем Олгоне. Квайр и Лагар - мелкие царства, Квайр - побольше и побогаче, зато Лагар лежит у моря и имеет два отличных порта - Лагар и Сул.

И боль, как подлый удар в спину: последний мой отпуск мы с Миз провели в Суле.

Собрались на модный курорт в Лаор, но Миз взбунтовалась: ей надоели курорты, ей надоели люди, ей хочется тишины, - и мы оказались в Суле, в загадочном городке, как будто забытом в прошлом.

У Миз там была тетка. Сухонькая старушонка, похожая на мышь, но в хитром ее лице таилось семейное сходство, и я вдруг ясно увидел ту же мышиную хитрость на ясном личике Миз.

Мгновенное ощущение, оно ушло и забылось, но я вспомнил о нем через год. После первого ареста, когда я звонил Миз. Она даже не ответила: услыхала мой голос и бросила трубку, и я увидел, словно стоял рядом озабоченную мышиную хитрость на еще любимом лице.

Взгляд Охотника - и я ответил сквозь зубы:

- Я бывал в Суле.

- Пока Сул - просто рыбацкая деревушка. Его расцвет впереди - когда кеватцы через 26 лет дотла сожгут Лагар.

- А вам не скучно, Имк? Все знать наперед...

- Не скучно, а тошно. Для вас это только слова: Квайр, Лагар, Кас. А я жил в этих городах, там у меня остались друзья и просто люди, которых я знаю. Если у меня ничего не выйдет, эти города сожгут. Этих людей убьют, а их дети станут рабами. Через сорок лет начнется Великий Голод, который наполовину опустошит страну. А еще через сто лет во всей стране не останется и тысячи грамотных. Должен вам сказать, что сейчас в Квайре грамотны почти все горожане. Есть даже зародыш университета.

- Почти рай?

- Отнюдь. Все прелести средневековья плюс суровый климат и скудные почвы. Но Квайр никогда не знал рабства. Здесь процветают ремесла и соблюдаются законы. Не так уж мало, если сравнить с тем, что нас ждет. Мне не нужно такое будущее, Бэрсар!

- А если вы сделаете еще хуже?

- Все может быть, - спокойно ответил он, - но я думаю, что хуже не будет. Хуже просто не может быть. Если не родится Олгон...

- У вас есть и такая модель: Ольрик. Вы там не бывали, а я бывал. И в Балге, и в Саккаре, и в Коггеу. Ничем не лучше, можете мне поверить. Та же военная история и тот же полицейский террор. А вдобавок коррупция, преступность и пограничные конфликты.

- Но вы забываете: это тоже идет из Олгона. Гонку вооружений навязываем мы. И это наши тайные службы меняют правительства и убирают неугодных. Кстати, не только в Ольрике, но и в Тиороне. - Не собираюсь спорит о том, что плохо знаю. "Если бы" - это не по моей части. Я признаю только "если-то". - Хорошо. Я считаю, что если не возникнет Олгон - это противоестественное образование, раковая опухоль, сожравшая целый континент, то у человечества будет больше шансов выжить.

- Тут у вас по крайней мере два прокола. Первый: слово "противоестественный" подразумевает, что есть некий естественный ход развития. Чем вы можете это обосновать? Какие у вас есть критерии, чтобы определить, что естественно, а что нет?

- Опыт, - ответил он спокойно. - Только опыт.

- Но тогда вылезет второй вопрос: можно ли изменить историю? Мы с вами существуем, мы родились в Олгоне, который тоже существует, значит, все это произошло...

- Погодите, - сказал Охотник, - не завлекайте меня в дебри. Историю можно изменить. Хотите докажу?

- Попробуйте.

- Что вы скажите о Равате?

- Почти ничего.

- А знаете, кем бы он стал, не вмешивайся в его судьбу?

- Кем?

- Имя святого Баада вам ничего не говорит?

Это был хороший удар, у меня мороз прошел по коже. Таких имен немного даже в нерадостной истории Олгона. Фанатик, изувер, основатель Общества Ока Господня, которое, до начала прошлого века огнем и кровью защищало веру. Рават?

- Я сам его отыскал, Бэрсар! Разбудил в нем тягу к знанию. Направил его честолюбие - а он дьявольски честолюбив! - на благородную цель. Святого Баада уже не будет!

- Будет кто-то другой, - сказал я устало. - Но в чем вы меня не убедили. Не "Око Господне", так иной какой-нибудь "Меч Господень". Мне не нравятся ваши построения, Имк, раз они не поддаются проверке. Я не могу обходиться верой, особенно, если речь о людях. Впрочем, мое мнение, кажется, вас не очень интересует? Я все-таки попался и пора выбирать. Или - или, я правильно понял?

Веселое недоумение мелькнуло в его глазах - мгновенный проблеск тогда я его не понял.

- К сожалению. Вы ведь не из тех, кто остается посредине. Разве не так?

Я мрачно пожал плечами: так, конечно. И мрачно спросил:

- У меня будет время подумать?

- Сколько угодно.

- Тогда пошли из этого холодильника.

Дожди, дожди. Лес напитался водой, как губка, в землянке промозглый холод. Только и остается валяться на нарах, напрасно листая Дэнса. Дэнс подтверждает Имка, и я ловлю себя на том, что ему не верю. Даже если он прав, мне этого мало. Правда и правота... Приходится быть честным, если выбираешь между жизнью и смертью. Если бы не проклятый выбор, я бы уже согласился с Имком.

На третий день я проснулся и увидел, что он стоит рядом.

- Не хотите прогуляться, Учитель?

- Уже? Он промолчал.

После завтрака мы надели тяжелые сумки и отправились в путь.

Сыростью и ледяной капелью встретил нас лес. Ветки наперебой избавлялись от груза, - струйка за струйкой - сначала я ежился, а потом стало все равно.

Имк шел легко и как будто очень быстро, но я еле за ним поспевал. Стоило попросить, чтобы он сбавил темп, но я знал, что не попрошу. Глупая гордость? Может быть. А может быть, просто расчет: чем бы это ни кончилось, я должен быть с ним на равных. Только так - и больше никак.

Он сам сбавил шаг. Посмотрел на меня, улыбнулся:

- Устали?

Я упрямо мотнул головой.

- А вы неплохо держитесь, Тилам.

Теперь уже я посмотрел на него и ответил с запинкой:

- Спасибо... Баруф.

Сквозь воду и грязь по безобразно мокрому лесу, и не видно конца...

- Баруф, а война... Квайр и Лагар, так?

- Да. Образец кеватской политики. Нас стравили, как боевых псов.

- Вот так просто?

- Совсем непросто. Квайр - своеобразная страна. Один местный философ сравнил его с домом, построенный на дюне. Неглупое сравнение. Территория где-то от Тобара до Гарота вдоль и от Уазт до Сэдгара поперек. Этих городов пока нет, но размеры, думаю, ясны.

- Небогато.

- Вот именно. Больше половины страны покрыто лесами. Переписей, сами понимаете, не делали, но на глаз в Квайре примерно полмиллиона. Зря улыбаетесь... Тилам. Площадь Бассота вчетверо больше, а там и трехсот тысяч не наберется. Хлебом Квайр себя не обеспечивает, сырьем тоже. Квайрские сукна славятся от Балга до Гогтона. Квайрская парча и биссалский шелк идут на вес золота. Но квайрские ремесленники работают на привозном сырье, как это стало нашим несчастьем. В Кевате кончилась полувековая смута, на престол возвели малолетнего императора, а регентом стал его дядя - Тибайен. Начал он лихо: с государственной монополии на торговлю с Квайром. Шерсть и зерно - вы понимаете, что это значит? Кеват ухватил нас за глотку и еще тогда задушил бы, если бы у Квайра не было союзных и торговых договоров с Лагаром и Тарданом.

Немного не по Дэнсу, но...

- Пять лет понадобилось Тибайену, чтобы рассорить нас Тарданом. А потом ему пришлось подождать еще пару лет - до Голода. Понимаете, Тилам, Квайр ведь живет без запасов. У нас и в хорошие годы крестьяне до жатвы перебивались на траве. А тут два неурожайных года подряд. Я этого не застал, но, говорят, целые деревни вымирали. Особенно на западе, где леса сведены. Там и начались голодные бунты. А потом и захлестнуло и Средний Квайр.

Выход, конечно быль. Лагар помог бы купить зерно за морем. Ноу нас ведь монархия! Покойным Господином Квайра - как и нынешним, впрочем вертели, как хотели. Тибайен не упустил случая. Скупил всех, кто продавался, а остальных - их было немного! - попросту уничтожил. Результат: Квайр разорвал союзный договор с Лагаром и заключил новый вассальный - с Кеватом.

- Веселая история!

- Еще бы! Теперь на наших товарах наживается Кеват. Покупает по смехотворным ценам и продает втридорога. За 13 лет производство сократилось вдвое. Ремесленники бросают мастерские и бегут из страны. Страна гибнет, Тилам!

- И местные тоже так считают?

Баруф весело усмехнулся.

- Смотри кто. Локих и его двор живут на содержании у Кевата. Тибайен не жалеет денег - ведь стоит намекнуть на возврат долга - и они шелковые!

- А война?

- В Лагаре тоже невесело. Распались старые торговые связи, а тут еще лет десять, как идет необъявленная война с Тарданом. Мы в свое время пытались что-то связать... без толку, как видите. Может, это и лучше...

- Почему?

Баруф не ответил. Он словно вдруг позабыл обо мне, сдвинул створки, защелкнул дверцу - и в лице ничего не прочтешь.

Длился и длился мокрый день. Мокрые насквозь брели мы по мокрому лесу, а когда стемнело, заползли под нависшие ветки мокрого старого лара. Это был не лучший ночлег в моей жизни - даже в карцере бывало уютней.

Перед утром стало еще холодней. Нехотя пожевали раскисшее, когда-то сушеное мясо, и едва засерело, продолжили путь. Тот же промокший лес качался вокруг, и тяжелое злое бессилие одолевало меня. Еле тащился, с отвращением чувствуя, как я грязен, безнадежно мечтал о горячей ванне и сварливо завидовал Баруфу. Цивилизованный человек, десять лет в этом гнусном мире - и так невыносимо спокоен!

- А потом деревья вдруг расступились, и мы уткнулись в ограду.

- Прибыли, - сказал Баруф. - Договоримся сразу: вы мой соотечественник из Балга. Скажем, друг детства. Имя... ладно, оно достаточно необычно. Меня здесь зовут Огилар Калат. Запомнили?

Я кивнул.

- Кстати. О Балге эти люди знают все-таки больше вас. Так что поосторожней.

Дом был низкий, бревенчатый, почерневший от непогоды. Дверь открыла хозяйка - невысокая, плотная женщина с круглым, уютным лицом. Глянула и всплеснула руками:

- Владыка Небесный, Огил! Сам пожаловал! А я-то думаю: кого в такую погоду занесло!

- Здравствуй, Зиран, - сказал Баруф. - Чужих нет?

И смех у нее был круглый, уютный.

- А ни чужих, ни своих. Одна я.

А потом вымытые, в сухой одежде мы сидели в сухом тепле избушки, и Зиран мелькала вокруг. Все она успевала: делала мимоходом домашнюю работу, подкладывала и подсовывала нам еду и при том болтала без умолку.

- Тебя-то, Огил, ровно и лес не берет! Вон Баф давеча забегал, так его уже в дугу свело, а ты не стареешь! Что-то я дружка твоего ране не видела?

- А он тут недавно. Из моих краев. Вместе росли.

- Ну, вот и тебе радость! Свой на чужбине - сладко, чай, свидеться? Звать-то вас как, добрый человек? Иль по-нашему не разумеете?

- Понимаю. Тилам меня зовут.

Улыбнулась спокойно ласково и опять к Баруфу:

- Мы-то с Суил давеча тебя поминали. Как зарядили дожди, она и говорит: "Каково, мать, нынче в лесу дяде Огилу?"

- А где она?

- А в город поехала. Табалу срок за аренду платить, мы кой-чего и подсобрали. Нынче в городе-то, сказывают, съестное в цене. Я и то думала, она воротилась.

- А ребята?

- На росчисти. Время-то какое? Возраст им не подошел, а все пусть от глазу подальше.

- Сколько ж это Карту?

- Да на святого Афата девятнадцатый пошел!

А я глядел на Баруфа во все глаза. Мягким и домашним было его лицо, и в глазах простой человеческий интерес.

- А что хозяйство?

- Какое хозяйство! Все налоги съели! Одну коровенку оставили и ту в лесу держу - пусть лучше зверь заест...

Она вдруг вся вскинулась, слушая.

- Никак, Суил? Ну, слава те, господи!

Метнулась к двери, заговорила с кем-то в сенях, и вдруг веселый мокрый клубок влетел и с воплем повис у Баруфа на шее.

- Дядь Огил! Ой, дядь Огил!

- Суил! Ладно, ладно! Слезай с меня, дай на тебя гляну!

Клубок отцепился и оказался девушкой с блестящими светлыми глазами и румяным лицом.

- А что ты мне принес?

- А что я мог принести?

- Колечко!

- Помилуй бог, разве в лесу кольца растут?

- А ты глянь в кармане!

- А ну, Зиран, дай-ка мой тапас, может, и правда с ветки упало?

- И не надоест вам всякий раз? Да и тебе, Суил, не те года гостинцы клянчить!

Девушка засмеялась и принялась отстегивать мокрый плащ.

- Ох и льет! Меня в деревне оставляли, а я чуяла! "Мать, - говорю, забоится".

- Расторговалась?

- Ой, еле-еле! Сперва-то все совестилась, а потом слышу, почем продают, ну, думаю, а я чем хуже? А народу на рынке по пальцам перечесть! Спасибо, биэла одна подошла, покрутила носом, да и взяла все по моей цене. Уж пошли ей бог здорового любовника!

- Суил! - прикрикнула мать. - Человека б постыдилась!

Только тут она меня разглядела и улыбнулась простодушно:

- Ой, уж простите, что не приветила! С темноты да на свет...

- Ничего, я не в обиде...

Быстрые ее глаза мигом рассмотрели и вопросительно обратились к Баруфу.

- Тилам - мой друг. Вместе росли. В Квайре он недавно.

- Садись, егоза, - ворчливо сказала Зиран. - С утра, чай, не ела?

Легко, как осенний лист, Суил опустилась на лавку и принялась за еду, не умолкая ни на миг.

- А у горбатого Равла корову сглазили, третий день не доится. Бабы на старую Гинар сказали, он и пошел, в ноги сунулся.

- А она?

- А она за палку! "Сроду, - говорит, - своим не вредила! Не уйдешь, говорит, - на самого порчу наведу!"

- Что правда, то правда. На Малских выселках она раз всех кур сглазила, полгода не неслись, а нам от нее одно добро.

- А у старой Иморы сына убили, который день голосит. Сноха-то ее тяжелая, говорят, на святого Ларета рожать.

- Ой, горе-то!

- А у кума Либара сына забрали. Они уж и проводы справили. Нас звать хотели, да Гинар не велела. "Худой, - говорит, - знак, чтоб вдова провожала. Уж он винился, винился. Гостинец прислал.

- Тьфу ты, господи! Нашел вину! Живой бы воротился, а мне...

- Многих забрали? - спросил Баруф.

- Почитай, с каждого двора. Уже троих убили.

- А ты замуж не надумала?

Суил засмеялась, а Зиран сказала со вздохом:

- Двоим отказали. Она не хочет, а я не велю. Время-то, вишь, какое? Лучше уж девкой остаться, чем вдовой.

Очень горько это прозвучало, и Суила спросила торопливо:

- Дядь Огил, а ты у нас поживешь?

- Я-то поживу, а тебе надо опять в город.

- Когда?

- Завтра.

- Одной, что ли?

- С Тиламом.

Я повернулся к Баруфу, встретил насмешливый взгляд и молча отвел глаза. Суил заметила, как мы переглянулись - этот чертенок все замечает! и деловито зевнула.

- Ой, и притомилась я что-то. Вещий сон тебе, дядь Огил. И вам, добрый человек.

Зиран проводила ее взглядом и мигом убрала все со стола.

- Небось, и вы умаялись, путь-то неблизкий. Я тебе, Огил, наверху постелю. Льет-то льет, а неровен час, кто завалится.

Ушла - и Баруф с насмешкой глядит на меня. Напрасно он ждет, что я заведусь. Это будет смешно, а я не люблю быть смешным. Я просто спросил надеюсь, спокойно:

- А если я не пойду?

- Суил отправится одна. А на дорогах опасно.

- Вам, конечно, больше некого послать?

- Представьте себе, - сказал он уже без улыбки. - Взяли одного из связных... Он многих знает... Если сломали...

- А Суил?

- О ней он не знал.

Мы ночевали на чердаке в блаженном тепле меховых одеял, и утром Баруф едва растолкал меня. Молча разбудил, молча оделись и молча спустились вниз.

Суил уже ждала за столом. Я подумал, что на нее приятно смотреть.

У каждой эпохи свой эталон красоты. Я считал красивыми бледных, угловатых женщин Олгона, и Суил не казалась мне ни хорошенькой, ни миловидной. Не подходило это к ее крепкому телу и румяному, дышащему здоровьем лицу. Милая, славная я...

- Садитесь, садитесь, - заторопила Зиран. - Путь неблизкий, дорога хуже некуда.

Баруф кивнул и сказал осторожно:

- Ты бы побрился, Тилам.

- Пожалуй, - согласился я, усмехнувшись. Ох, не скоро мы перейдем на "ты"! И еще я подумал, что мне не хочется покидать этот дом. Жалкий домишко, убогий, но как в нем тепло...

Но все хорошее скоро кончается, и мы уже месим грязь на тропинке, срезающей петли лесной дороги. Суил с Баруфом идут впереди, он что-то тихо ей говорит, она помалкивает и кивает. А я за ними: сутулюсь, ежусь, кутаюсь в отсыревший плащ, и на душе черт знает что. И раздражение, и страх, и щекотливое любопытство.

- Тилам! - Баруф остановился, поджидая, - осторожней, ладно? Не горячись. Если сможешь, вообще ни с кем не заговаривай.

Суил верно поняла мой взгляд и быстренько за меня вступилась:

- Ой, дядь Огил, зря! Говор-то у них не вовсе чистый, малость на кеватский смахивает, да в городе оно не худо. Только вы, дядь Тилам, больше на "ры" напирайте. Мы-то "ры" скоро говорим, а у кеватцев оно шариком катается.

- Если "дядя", тогда "ты".

- Ладно, будь по-вашему. Только тогда уж дядя Тилар, оно привычней.

Огромный овраг лег на пути, и Баруф остановился. Стоял и глядел, как, цепляясь за ветки, мы спускаемся вниз, а когда он исчез за кустами, я чуть не вернулся к нему. Мгновенный холодный страх: вот теперь я один, по-настоящему один в этом мире. И мгновенное облегчение: наконец-то я один, по-настоящему один... сам по себе.

Перебрались через овраг, пошли по дороге, а потом лес расступился и зажелтели поля.

- Не ко времени дождь, - сказала Суил. - Полягут хлеба, наголодаемся.

- А ты давно Огила знаешь?

- Да годков шесть, то ли семь, еще как отец был жив. Кабы не он, нам с матерью да ребятами только по миру идти.

Вздохнула и замолчала, и мы перетаскивали на ногах грязевые пласты, пока нас не обогнал чуть ползущий обоз. Три тяжело нагруженных повозки прошлепали мимо, а четвертая остановилась.

- Не в город? - спросил небритый возница.

- В город, добрый человек, в город!

- Ну так лезьте, пока сборщик не приметил.

- Господь вас спаси! - сказала Суил и вспорхнула на скамеечку рядом. Я кое-как устроился позади.

- Отколь едете?

- С Тобарских пустошей. Сено войску везем. Все выгребли, еще сам и вези. Тьфу! - возница сплюнул в сердцах и вытянул без нужды хворостиною лошадь. Та только кожей дернула, но не ускорила шаг.

- А вы откуда?

- С Малка, - быстро сказала Суил.

- Далеконько. Это же какая беда вас гонит?

- Истинно, что беда, добрый человек! Брата на святого Гоэда забрали, а в дому без меня пять ртов: мать, да невестка, да маленьких трое. Оно и выходит, что мне услуженье идти. Дядя вот проводить вызвался.

- Да, девка, хлебнешь лиха!

- Что делать, мил человек, беда беду ищет!

К городу подъехали в сумерках, и Суил уверенно повела меня по раскисшей улицы вдоль добротных заборов. Тяжелая калитка, мощенная камнем дорожка, какие-то смутные постройки, длинный бревенчатый дом.

И опять нам открыла женщина.

- Суил, голубушка! - закричала она. - Вот радость-то! Ой, как промокла!

- Я не одна, Ваора, - осторожно сказала Суил. - С дядей.

Многоопытные темные глаза меня изучили, насмешливая улыбка протекла по бледным губам.

- Не больно-то дядя на тебя походит!

- Беда, коли б на мать-отца не походила, а что с дядей не схожи, то не грех.

Ваора почему-то зашлась смехом, так, хохоча, и потащила девушку в дом. Сделала несколько шагов, вернулась, поклонилась:

- Не прогневайтесь, добрый человек, на бабью дурость. Рада вам в дому моем.

Вдвоем со служанкой они быстро накрыли ужин, потом она отослала служанку и тихо присела рядом с Суил. Подперла ладошкой щеку, сидела и молча смотрела.

- Чего это ты затуманилась, Ваора?

- А с чего веселиться?

- Что-то у тебя на дворе не так?

- А я мастерскую Атабу Динсарлу сдала, - она засмеялась негромко, злобно. - Поднялся с войной ровно на доброй опаре - еще пятерых подмастерьев взял. А я его и прижала. Три раза уходил... ничего, воротился. Где ж ныне вольную мастерскую взять... со всем обзаведеньем...

Дикая злоба была на лице Ваоры; сузились и засверкали глаза, выглянули из-под верхней губы мелкие зубки, и сразу она удивительно похорошела. Тихо, коротко посмеиваясь, цедила сквозь зубы:

- Думал, оболтает меня, при расчете надует... не на таковскую напал! Я Тасу, писцу из Судейского приказа, заплатила, он и написал договор... с крючками. Еще до мяса его обдеру!

- Зачем, Ваора?

- А зачем он _т_о_г_д_а_ смеялся?

- Вольно ж тебе на погань душу тратить! В нем ли горе?

- А до тех-то мне не достать!

Постелили мне в узкой каморке, где едва помещалась кровать, и я мигом разделся, закутался в одеяло и упал в темноту.

А когда я проснулся, в окошке стояла предрассветная муть. Лежал среди скрипов и шелестов старого дома и думал, как же нам мало надо. Поел, обогрелся, выспался - и все по-другому. Глядишь на вчерашний день из сегодняшней дали и сам не веришь, что это было. И все вчерашние мысли так глупы и мелки, словно их думал совсем другой человек. Я - но вчерашний, недавний беглец из Олгона, где жизнь или смерть - самый естественный выбор и жизнь человека - совершенный пустяк. Здесь, наверное, тоже, просто не в этом дело. Есть Баруф. Уже не Имк, не Охотник, а только Баруф, и это тоже немало. Я не верю, что он бы меня убил. Незачем ему меня убивать, если так просто манипулировать мною. Как он легко заставил меня пойти! Ситуация, из которой единственный выход. А я ведь ждал подвоха и был на стороже! Ладно, очко в его пользу - я сам хочу пойти и увидеть своими глазами...

А дом просыпался. Прошлепали по коридору босые ноги, послышались голоса. Один - недовольный принадлежал Ваоре. Я улыбнулся. Хозяюшка с грешными глазами и грешной улыбкой. Неплохо, если б она пришла меня разбудить...

...И опять мы плыли по загустевшей за ночь грязи. Пусто было на улице, редкие прохожие хмуро мелькали мимо, и хмуро было лицо Суил. Темное облако легко на ее лицо, и веки припухли, как от недавних слез.

- Ваора твоя родственница? - спросил я.

- Родней родни. Ее жениха и батюшку моего вместе казнили. Одиннадцать их было - все дружки дяди Огила, - а для самого столб стоял с железным ошейником.

- Прости, Суил.

- Да чего там! Тебе-то откуда знать!

- А Огил тоже тут жил?

- Нет, - ответила она чуть оживившись. - В городе. У него там дом был. Краси-ивый! Меня раз отец водил. Ой, и удивилась я! Такой богатый, а с отцом запросто. А теперь там кеватец живет. - Сказала - и опять омрачилась.

Переулок вытек в улицу - широкую, разъезженную колесами. С одной стороны она вытягивалась в дорогу, с другой - упиралась в надвратную башню. Людей здесь было полно. Молчаливые и шумные, озабоченные и наглые, боязливые и любопытствующие, в приличных тапасах, в гнусном отрепье или в грязных пышных одеждах; каждый из них был сам по себе, и все они составляли толпу, и она толкалась, галдела, вопила, раздавалась перед повозками и жидко смыкалась за ними.

Очень странное ощущение. Все это словно меня не касалось; я был только зритель - смотрел холодно и отстраненно непонятно кем снятый фильм. Но утренняя сырость, брызги из-под колес, ошметки грязи, запахи, толчки, превращали нелепый фильм в реальность. Я не мог признать истинность того, что меня окружало, и не мог ее отрицать; я был, как во сне, меня вело, несло, влекло, куда-то, я не знал и не хотел узнавать, что будет дальше со мной.

Вместе с толпой мы втиснулись в жерло башни, кто-то прижал меня к створке громадных ворот, и я едва не упал, заглядевшись на зубья поднятой решетки.

В городе стало чуть легче. Старый Квайр изменился мало: те же серые, слипшиеся дома, узкие улочки, бегущие к центру, к двум насупленным башням дворца. Все, как спустя триста лет - но только на первый взгляд.

Мой Старый Квайр был обманом, ловушкой для туристов, и за древними фасадами прятались лишь кабаки, рестораны, игорные дома и совсем непристойные заведения. Днем его заполняла праздная любопытствующая толпа, где кишели лоточники, зазывали и гиды, ночью, в угаре веселья, их сменяли другие люди: проститутки, размалеванные юнцы, молодчики с ловкими руками.

Некогда мы с Миз тоже бывали тут, а потом сменилась мода...

Этот Квайр был жив. Плотный людской поток еле продавливался сквозь щели улиц, женщины тащили с рынка сочную зелень и багровеющее мясо; мальчишки штопором ввинчивались в толпу; возле лавок орали зазывалы; повозки с громом и руганью прокладывали путь, почему-то не оставляли за собой трупов.

Еле вырвались из толпы, свернули в узенький переулок. И снова улица ее я узнал. Улица святого Гоэда, а вот и храм: угрюмой серой громадой он возносился выше башен дворца. Был он новехонький; блестели гладкие стены, сияли крохотные стекла в узеньких окнах, пылал над входом золоченый солнечный диск.

Однажды, еще до того, как меня отдали в школу святого Гоэда, мы пришли сюда с матерью. В то время она со своей обычною страстностью ударилась в веру и жаждала проповедовать и приобщать. Я, шестилетний мальчишка, уставился прямо на диск, и она громким шепотом стала мне объяснять:

- Как солнце одно, так и бог один. Солнце - око божие, чти его, сынок.

- Я, конечно, тут же спросил:

- Мам, а бог - одноглазый?

Кажется, мы пришли. Дом был двухэтажный, темно-серый, и Суил оглянулась прежде, чем постучать. Мы стояли и ждали, пока кто-то топтался за дверью и пытался за дверью и пытался нас разглядеть сквозь узкую щель. Наконец, дверь чуть-чуть приоткрылась.

- Чего надо? - спросил нас угрюмый старик.

- Нам бы господину купеческого старшину, сказала Суил.

- Станут биил Таласар с деревенщиной разговаривать!

- Коль так, передай господину, - Суил вытащила откуда-то крохотную записку и отдала слуге. Тот только глянул - и спесь как рукою сняло.

- Сразу что не сказали, почтенные? Пожалуйте в дом, бог вам воздаст!

Я сразу узнал хозяина дома. Худощавый, легкий в движениях, немолодой человек - но бликом пролетела по губам улыбка, вспыхнули и замерцали глаза, и я понял: отец Равата.

- Счастлив видеть вас, досточтимые господа! Бог воздаст вам за доброту!

- И вас пусть минуют лихие дни, - степенно сказала Суил. Очень сдержанная и деловитая она была, словно оставила сама себя за порогом и мгновенно стала кем-то другим.

- Вести идут так долго, - грустно сказал хозяин. - А благополучен ли он ныне?

- Да, - спокойно сказала Суил, - и путник мой то вам подтвердит, он видел сына вашего совсем недавно.

- Это правда, биил?..

- Бэрсар, - сказал я необдуманно и пожалел - отец мой весьма гордился двадцатью поколениями нашего рода.

- Я знаю Бэрсаров, - задумчиво ответил отец Равата, - но...

Ну вот, надо врать.

- Меня вы знать не могли. Еще прадед мой покинул Квайр, чтобы поискать счастье на чужбине. - Вы хотели меня о чем-то спросить?

И тут он накинулся на меня с вопросами о Равате. Это был жестокий допрос, лишь убедившись, что я исчерпан до дна, он оставил меня в покое.

- Умоляю о прощении, биил Бэрсар! С той поры, как мор унес всех любимых мной - жизнь моя в Равате. Надеюсь... друг его в добром здравии?

- Да, вполне.

- Господин купеческий старшина, - быстро сказала Суил, - нашего друга интересуют новости.

- Понимаю, - ответил он задумчиво. - Присядьте, господа, прошу вас. Думаю, дитя мое, - он поглядел на Суила, - вам не стоит уносить с собой письмо?

Она кивнула.

Тогда запоминайте. Вчера я получил письмо от гона Сибла Эрафа, секретаря главнокомандующего. - Таласар достал из потайного кармана бумажную трубку, развернул и, дальнозорко отставил руку, заскользил по письму глазами. - Так... Мгм... Мгм... Вот. "Спешу уведомить вас, мой добрый друг, что и я, и все, о ком вы печетесь, находимся в добром здравии. Думаю, вы уже извещены о первых победах наших доблестных войск. С быстротой воистину чудесной трехдневным приступом взят Карур, твердыня доселе почитавшаяся несокрушимой. В сем славном деле превыше всех отличился отряд биралов неустрашимого доса Угалара, самолично руководившего штурмом. Смею сказать, немного осталось в Квайре мужей столь доблестных, ибо не доблести вознаграждаются в наши печальные дни.

К великому прискорбию столь великолепный в столице кор Алнаб в лесах лагарских вдруг утратил свои воинские дарования. Первые победы он отметил многодневным празднеством, в коем вынудил участвовать почти всех офицеров. В то время, как они предавались веселию, армия, лишенная руководства и испытавшая нужду в самом насущном, занялась грабежом и насилием, доводя жителей окрестных селений до отчаяния и побуждая их к сопротивлению. Когда же кору Алнабу было угодно вспомнит о деле, оказалось, что лагарцы успели изрыть и испортить Большой Торговый путь, сделав его непроходимым для повозок и конницы. Остальное довершили дожди, и наступление, столь блистательное начатое, захлебнулось. Увы, лагарцы не потеряли времени, дарованного им кором Алнабом! Лазутчики доносят, что в столице их уже собрано двенадцатитысячное войско под командованием прославленного на суше и на море тавела Тубара. В нашем же лагере, как ни прискорбно, нет единомыслия. Кор Алнаб отверг план досов Крира и Угалара, намеривавшихся с полками тарсов и биралов совершить тайный поход через леса в срединные области Лагара. Предлогом послужило опасение потерять в сем отчаянном предприятии цвет квайрской конницы, истинною причиною, каковую кор Алнаб был вынужден отклонить, благоразумный же дос Крир отправил гонца к государю.

Следствием сего был визит в ставку личного секретаря Их Величества гона Балса, имевшего весьма долгую беседу с командующим, за коей последовал приказ о немедленном наступлении. Как вы понимаете, мой друг, приказ сей весьма опоздал. Побуждаемые к тому беспрестанно чинимыми обидами, обитатели окрестных селений с семьями и скарбом бежали в леса, где сбиваются в шайки, чинящие немалый ущерб нашим войскам. Не находя в сих разоренных местах продовольствия и затрудненная из-за дождей в подвозе, армия терпит нужду в самом насущном, в то время, как в ставке не прекращаются пиры. Само собой, боевой дух войска это не поднимает. Боюсь, что до первых морозов ждать не приходится. Спешу...", - это уже неинтересно. Вам все понятно, господа?

Суил кивнула.

- К себе могу добавить известие, что готовится весьма представительное посольство в Кеват. Возглавит его сводный брат Их Величества кор Эслан. Люди сведущие говорят, что ему поручено просить о военной помощи. Дабы не ехать с пустыми руками, Господин Квайр велел трем главным ткаческим цехам представить бесплатно двадцать арлов лучших сукон, двенадцать арлов парчи и семь арлов шелка. Цеху ювелиров повелели отдать в казну золотых изделий на пятнадцать кассалов. Нам же, купеческой гильдии, велено выплатить десять кассалов звонкой монеты.

- Представительное посольство, - заметил я. - А лагарцы будут так же щедры?

Он сверкнул своей быстрой улыбкой.

- Думаю, не поскупятся.

- Кому же тогда помогать?

- Трудно сказать, биил Бэрсар. Наверное, тому, кто щедрее.

- Или тому, кто может проиграть слишком быстро.

В его глазах был вопрос, и я усмехнулся:

- А разве Тибайену нужна наша победа?

- Значит, он поможет Лагару?

- Зачем? Судя по письму, война еще может перекинуться на земли Квайра.

- И Тибайен подождет?

- Как знать, биил Таласар. Из леса видно немного. Надо еще дожить до весны.

- Разве вы?..

Суил взглянула с тревогой, и он опять усмехнулся.

- Крестьяне не рады войне, а если еще и голод...

Он грустно покачал головой.

- Наверное, и горожане - тоже.

- Смотря кто!

- Много ли в Квайре Оружейников?

- Есть еще и банкирские дома, которые сейчас наживают на ломб двадцать.

- Ну, деньги, конечно, сила, биил Таласар, но если в Квайре начнется голод, банкиры не станут для вас закупать зерно. Остальное угадать нетрудно.

- Бунт? - спросил он и даже привстал в кресле.

Я промолчал. Зря разговорился.

- И вы думаете, что Тибайен вмешается?

- Будущее покажет, биил Таласар.

Суил молчала, даже вперед подалась, чтоб не пропустить ни слова. Теперь она встала и поклонилась.

- Нам пора, биил Таласар. Думаю, вас не затруднит...

- Конечно, - ответил он и тоже поднялся. Длинный, туго набитый мешочек скользнул из его рук в руки Суил и мигом исчез в складках широкой юбки.

- Рад был узнать вас, биил Бэрсар. Если судьба приведет вас в Квайр, не обходите стороной мой дом, - и бросил возникшему на пороге слуге: - Я рад этим господам в любой час!

Снова мы поспешили куда-то, и тень опять легла на лицо Суил. Я и сам недоволен собой. Да, мне нужна была эта встреча.

Первый независимый человек, которого я встретил в Квайре.

Да, еще не связан с Баруфом, и могу говорить все, что хочу. И все равно мне как-то неловко. И я спросил у Суил:

- Что-то не так? Я сказал лишнее?

- Да нет, вроде. Понравился ты ему, и то ладно - он человек надобный. - Вздохнула тихонечко и вдруг спросила: - Думаешь, впрямь голода не миновать?

Так мы и мотались по городу до заката. Побывали в храме и в огромном сарае, где красильщики корчились в ядовитом пару, в ювелирной мастерской и в харчевне, на конюшне и в унылом доме, где скрипели перьями писцы. Суил перекинется с кем-то словом или сунет что-то в руку - и быстренько дальше.

Она неутомима, а я как-то очень скоро устал. Голова трещала от напряжения, от мучительных усилий ощутить окружающее _н_а_с_т_о_я_щ_и_м_. Но усилия не помогали, все казалось сном; я тупо и покорно уворачивался от повозок, молча принимал толчки и брань. Я был счастлив, когда, наконец, Суил сказала:

- Ой, да никак уходить пора? Гляди, ворота закроют!

Мы заночевали у Ваоры и чуть свет отправились в обратный путь.

Зиран встретила нас радостно, Баруф - будто и не расставались. Вышел во двор умыться, а когда вернулся - ни Баруфа, ни Суил. Все логично. Суил изложит наблюдения надо мной, и Баруф начнет меня дожимать. Самое время. Все рассыпалось вдребезги, в режущие осколки; я боюсь, я растерян, надо заново строить мир. Если дать мне время...

Я улыбнулся Зиран, и она улыбнулась в ответ.

- Присядьте со мной, раз они меня бросили.

- Ну, от меня-то какой прок! - но села напротив, положив на стол огрубевшие руки.

- Славная у вас дочка!

- Да, утешил меня детьми господь. Как осталась одна, думала, сроду их не подниму, а они вон какие выросли!

Материнской гордостью осветилось ее лицо, прекрасны были ее усталые руки, и боль, давно потерявшая остроту, привычной горечью тронула душу.

Мое детство прошло в закрытой школе, может быть, самой знаменитой в Олгоне. Наверное, только это меня спасло. Когда мои родители погибли в авиакатастрофе, первым, что я почувствовал, была радость за них. Наконец-то они избавились друг от друга!

Пожалуй, мать мне была все-таки ближе. У нее был живой ум и ловкие руки, сложись ее жизнь по-другому, она многое бы смогла. Но судьба заперла ее в блестящую клетку, и мать лишь растратила себя, мечась между прихотями и вспышками веры. Наверное, мы могли бы быть друзьями или, может быть, соучастниками, но отец стоял между нами ледяною стеной. В детстве я его ненавидел, в юности презирал, теперь, пожалуй, жалею. Он жилой одной карьерой, ради нее женился на не любимой, ради нее обрек и мать, и себя на ад.

Оказываясь дома, я всегда поражался тому, как страстно и исступленно они ненавидят друг друга. Ненавистью был пропитан воздух их дома; я задыхался в нем; даже моя тюрьма, моя проклятая школа там мне показалось уютней.

Я часто думал, чем это кончится, много лет это было моим кошмаром, неуходящей тяжестью на душе, и весть о их смерти была для меня облегчением.

И они умерли, как подобает любящим супругам, в один день и в один час.

Я встал и вышел на крыльцо. Был предзакатный час, и мир казался удивительно теплым и не знающим зла. Солнце почти сползло за зубчатую стену леса: кроткий медовый свет обволакивал мир, и мне очень хотелось жить. Просто жить, бездумно и беззаботно, просто дышать, просто быть.

Скрипнули доски крыльца; Баруф стоял со мной рядом и молча смотрел, как тускнеет золото дня, и даль заволакивается лиловой дымкой.

- Поговорим? - спросил он меня, наконец.

Я не ответил. Я просто побрел за ним в дальний конец усадьбы. Сели на бревно, зачем-то брошенное за кустами, и прозрачная тишина вечера обняла нас.

- Как вам Квайр? - спросил, наконец, Баруф.

Очень некстати: так хорошо молчать под улетающим ввысь безоблачно-серым небом, в нежном покое уходящего дня. Я не ответил. Я еще не хотел начинать.

- Теперь вы начали понимать, - не вопрос, а скорее утверждение, и я повернулся к нему, одолевая подступавшую ярость:

- У вас нет права меня торопить! Два месяца вы меня продержали в потемках - теперь моя очередь, ясно!

- Нет, - сказал он спокойно. - Я вам времени не дам. Вы мне слишком нужны.

- А иначе что? "Или-или"?

- Вы это сами придумали, - ответил он. - Мне не нужна ваша смерть. Мне нужны вы.

Он сидел, тяжело опершись на колени, - уже не властный, непроницаемый Охотник, не дерзкий пришелец, готовый менять судьбы мира, а просто одинокий измученный человек, изнемогающий под тяжестью взваленной ноши. Наверное, только мне он мог показаться таким, и наверное потому я ему нужен. Только поэтому? Нет, сейчас я не мог его пожалеть, потому что он мне еще нужнее. Чем нужней мы друг другу, тем отчаяннее надо драться сейчас за наше будущее, за то, чтобы мы не стали врагами.

- Вы зря боитесь меня, Тилам, - сказал он устало. - То, что я от вас хочу, вас не унизит.

- Вы слишком привыкли решать за других. Я не люблю, когда за меня решают.

- Да вы ведь сами все решили. Видели же Квайр?

- Да.

Да, я увидел Квайр, и это все меняет. До сих пор - в лесу - я не то чтобы представлял его другим - просто не представлял. Непривычная речь, дурацкая одежда, нелепые ружья - это все антураж, а за ним обычные люди. А оказалось, что все не так. Действительно, по-настоящему чуждый мир, настолько чужой, что только усилием воли я заставлю верить в его реальность. И в этом чужом, чуждом мне мире мне теперь предстоит жить и умереть.

"Чужой" - говорю я себе - и знаю: не настолько чужой, чтобы я не сумел в нем жить, и я скоро его пойму, но я совсем не хочу понимать, мне нужен _м_о_й_ мир, единственный, распроклятый, который я не понимал никогда, и ошибался, и жестоко платил за ошибки, но он был мой, и я теряю его, теряю сейчас, в эту самую минуту, а не тогда, когда убежал из него.

"Чужой", - говорю я себе - и знаю: он ненадолго будет чужим, у меня уже есть друзья и есть дело, да, хочу я того или нет, но оно есть, я решил - это бесповоротно, но это совсем не мое дело, не то единственное, которое я люблю. Хорош или плох этот мир, но физику Бэрсару в нем делать нечего.

Я вспомнил о том, что еще не успел завершить, о главной, еще никому не известной работе, и чуть не завыл от отчаянья и тоски. Хотя они и ославили меня наглецом, авантюристом в науке, оскорбителем авторитетов, я так и не посмел никому сказать, что сражаюсь со знаменитым уравнением Атусабра, и мне немного осталось, чтобы его решить. Не посмел, потому что за этим стояла вещь, еще более кощунственная, чем движение сквозь время власть над гравитацией, и я бы ее победил! Да, я бы ее победил!

В корчах утраты я почти позабыл о Баруфе, а он сидел себе тихо, ждал, пока я перестану ерзать и меняться в лице, и его снисходительность разозлила меня.

- Ну и что? - спросил я его. - С моей головой и руками я никогда не пропаду. Еще и разбогатею, дом куплю... не хуже, чем у вас. Что улыбаетесь? Не верите?

- Почему же? Дядя говорил, что в машине вы даже колбы для хронотрона и интаксора сами выдули. Просто будь _э_т_о_ для вас важно, вы бы здесь не оказались. Нет, Тилам. Наукой заниматься вам здесь не позволят, сами скоро убедитесь. Куда вы тогда денете свой мозг?

- А вы ему применение найдете.

Баруф устало улыбнулся.

- Суил пересказала мне ваш разговор с Таласаром. Если учитывать, как мало вы знаете, совсем неплохой прогноз.

- Тут все ясно.

- Да. Но вам, чтобы понять, потребовалось два-три факта, а мне намного больше. Видите ли, Тилам, будь я... ну, хоть немного иным... я бы сказал: судьба. Судьба, что вы попали сюда именно теперь, когда вы мне так нужны. Я - хороший организатор и неплохой техник, и пока события шли не спеша, я был уверен в себе. А теперь конец писаной истории, все понесется вскачь, и я не уверен, что меня хватит на все. Напрасно вы морщитесь, Тилам. На это ведь можно смотреть и по-другому. Не допустить гибели нескольких стран и сотен тысяч людей. Не позволить откинуть регион на сотню лет назад. Разве это плохо?

- Даже благородно, если забыть о цене.

- А вы знаете эту цену? Я тоже нет. Я знаю только, во что обойдется законный ход истории. Погибнет треть населения материка и родится Олгон.

- А если вы убьете еще десятки тысяч людей, а Олгон все равно родится?

Мы глядели друг другу в глаза, и в глазах его была жестокая, неотвратимая решимость.

- Я - не гадалка, Тилам. Будущее тем и отличается от прошлого, что его еще надо сделать. Всегда найдется уйма причин, чтобы отказаться от действия - и они весьма убедительны. А для действия причина одна: я должен это сделать. Именно я.

- Почему же именно вы? Кто вас на это уполномочил?

- Олгон, - сказал он серьезно. - Олгон, который сделал меня таким, какой я есть. Мои товарищи, которых он убил и убьет. Все человечество, для которого нет спасения в нашем будущем. Послушайте, вы же смелый человек чего вы испугались? Красивых слов? Не будет. Работа будет - грязная и кровавая. И смерть - довольно скоро. А история о нас не вспомнит - и правильно! Или, может, самолюбие - в упряжку не хочется? Плюньте. Сами о своем самолюбии забудете. Обо всем забудьте, кроме дела. Ну?

- Есть и третье. Вы понимаете, что вам меня не скрутить? Это предупреждение, а не похвальба. Делу я могу служить - вам не стану. Смотрите сами, это может нам дорого стоить.

- Ничего, - сказал он с улыбкой. - Служите делу, а остальное... черт с вами, выдержу!

И я с тревогой и облегчением протянул руку навстречу его руке.

2. КВАЙРСКАЯ ЗИМА

Я захлопнул книгу и потер глаза. Обещал себе не читать при лучине, но после свидания с Угаларом меня опять потянуло к Дэнсу. Который раз попадаюсь в эту ловушку: стоит абстрактному имени стать лицом - и подлость, что именуют историей, становится невыносимой. Оч-чень тошно говорить о будущем с человеком и знать, когда он умрет, и - главное - как. И остается одно перетащит Угалара к нам. Конечно, есть люди умнее, но именно он - единственный из всех квайрских полководцев - пять лет в одиночку сражался против кеватцев и был так ужасно казнен в Кайале. Будет казнен через одиннадцать лет.

Эргис вскинул голову, прислушиваясь к чему-то. Он сидел на нарах напротив меня и чинил меховой сатар.

- Что? - спросил я лениво.

- Кричат, что ли?

Я тоже прислушался, но услышал лишь вопли вьюги.

- Погляжу, - со вздохом сказал Эргис, накинул на плечи сатар и вышел.

Выла и колотилась о стены метель, метались тени, щелкали в печке секунды... А потом коротко рявкнула дверь, вкатилось белое облако пара, а за ним высокая белая тень.

- Огил?

Он не ответил; откинул капюшон и весь потянулся к огню.

- Ты что, один?

- Ага, - он зябко передернул плечами. - Дибар говорил... а я понадеялся... что с утра ясно. Хорошо, конь дорогу знает.

Вернулся Эргис и тоже стал у печки. Иней на его бровях свернулся в капли, и в каждой горел оранжевый отблеск огня.

- Тебе из Каса привет, - сказал ему Баруф. - Аслар вернулся. Говорит, все твои здоровы.

- Спасибо! Бедуют, небось?

- Как все. Аслар им подкинул деньжонок, только у самого негусто было.

- А зиме только середина.

- Середина, - а в деревнях уже голодают, мрачно сказал Баруф. Хлеба нет и охотников война подобрала.

Кстати, наших опять разбили под Гардром. Спасибо, морозы выручили, Тубар не стал добивать.

- Морозы! - бросил Эргис с усмешкой. - Это у Тубара, небось, хитрость! Я-то знаю, три года с ним ходил! Ну, давай к столу!

Баруф нехотя сел к столу, взял ложку в кулак, чтобы не дрожала. Съел пару ложек - и отложил.

- Что не ешь?

- Неохота. - Посидел, устало сутулясь, и сказал, словно между прочим: - Тубар согласен встретиться с моим человеком.

Я подавился. Откашлялся и кинулся на него:

- Тебе что, приспичило от меня избавиться? Вчера Угалар... такого страху натерпелся, что вспомнить стыдно... а толку?

- Как посмотреть. Если он тебя не вздернул на первом же суку...

- За этим ты меня и посылал?

- Не совсем, - ответил Баруф спокойно.

- Вот и ступай к Тубару сам!

- Брось, Учитель, - вступился Эргис. - Ты черта переговоришь, а деда и подавно!

- Вот я с чертом и потолкую!

- Ладно, - сказал Баруф, сдвинул котелок в сторону и выложив на стол самодельную карту.

- Тут обстановка на вчерашний день. Запоминай.

К утру вьюга перебесилась. В хрустком безмолвии встал ледяной рассвет, сгущая в иней дыхание, обжигая глаза. Почти по брюхо в снегу брели наши кони, тащились, пропахивая извилистые канавы, и шерсть моего вороного Блира поседела от замерзшего снега.

Баруф молчал, угрюмо сутулясь в седле. Я знал, что он не хочет меня посылать, и если посылает, то просто нельзя иначе. Я знал, что он за меня боится, а я свое отбоялся ночью.

Кони выбрались за старую лесную дорогу и пошли немного живей. Баруф остановился. Мы уходили, а он стоял и глядел нам вслед, и это было довольно забавно. Картина, достойная кисти Аргата: так провожают героев.

Слишком прозрачно и звонко было морозное утро, слишком бел и наряден придавленный снегом лес, чтобы хотелось думать о смерти. Смерть - это когда над тобою дождь и ненастье, когда на душе камнем лежит тоска, а сейчас все светло и просторно, как этот белый лес, как этот белый прозрачный день. Может быть в этом есть немного игры - но очень немного. Просто пора сменить раздумье на дело, просто хочется жить, просто поскрипывает заледеневшая кожа седла и позвякивает сосульки в конском хвосте, а Эргис молчит, и можно подумать о том, о чем не надо бы, но очень хочется думать.

Я ехал и думал о Суил. За одно я могу поблагодарить этот мир: наконец-то Миз ушла из моей души. Не сразу и не легко - я и сам не знал, как крепко это во мне сидело. Словно невзрачный сорняк с огромными корнями; как будто немного места занимала она в моей жизни: жалкий остаток, не отнятый работой - а оказывается, нет местечка, куда бы не пророс один корешок, и всякая мысль отзывается болью - нет, уже не о ней. О том, что целых восемь лет она не любила меня. Оказывается, я покупал ее за деньги и за тряпки, и думал, что она меня любит, и прощал ей за это все - даже то, что не надо было прощать. Я почти не думал об этом в аду двух последних лет, но в Квайре эта боль вдруг проснулась во мне, и мучила, и будила по ночам... еще долго болело бы, если бы не Суил.

Я не заметил, как это все началось. Просто думал о хуторе Зиран, а оказалось: о Суил, о Квайре - а оказалось: о Суил. О работе - а оказалось: о Суил. Я сам удивился, когда это вдруг понял. Что для меня Суил? Милая девочка, деревенская простушка себе на уме. Что бы могло нас связать? У меня не было даже влечения к ней. Сколько раз во время наших осенних походов мы лежали вдвоем за кустами, пережидая стражу, однажды нам пришлось ночевать в каком-то складе, потому что мы не успели уйти из Квайра до закрытия ворот; сколько раз я брал ее на руки, перенося через ручей, - и ни разу ничего не шевельнулось во мне. Она оставалась для меня почти ребенком, приемной дочерью Баруфа - и это исчерпывало все.

А теперь я думал о ней. Думал сладко и безнадежно, не как мужчина о женщине; я не мог представить ее ни возлюбленной, ни подругой - мне просто нужно было, чтобы она была в моей жизни, и я мог бы вот так безнадежно и томительно думать о ней.

Состояние, характерное для подростка, очень забавно для немолодого мужчины, над этим стоило посмеяться, я и смеялся, смеялся, пока путался в снегах бесконечной морозный день, но снова зарозовело небо, кони вышли на утоптанную тропу, и Эргис обернулся ко мне:

Скоро. Чуешь, дымом тянет?

Пожелтели и умерли розовые блики; тропа вильнула в последний раз и вытекла на поляну. Просто сказка: дремлет под белой шапкой избушка, теплый свет из окошка упал на снег - только вот трое солдат у крыльца не вписываются в картину.

Я спешился, бросил кому-то поводья, с трудом открыл разбухшую дверь.

Привычные декорации: тяжелые бревна стен, блестящий от копоти потолок, грубый стол посредине. Только на нарах роскошная черно-багровая шкура, и на столе не лучина, а саккарский светильник-ладья.

Тубар не встал мне навстречу - только чуть отодвинулся от стола и подчеркнуто уронил ладонь на рукоятку сабли.

Я поклонился.

- Приветствую вас, доблестный тавел.

- И я вас, биил...

- Бэрсар.

- Известная фамилия.

- Я не делаю ей чести.

- Что же так?

- Я - первый бунтовщик среди Бэрсаров.

Он хмуро поглядел на меня, пожал плечами и приказал:

- Раздевайтесь!

Вовремя, потому что я был озадачен. Что-то тут было не то. Если Тубар сам тайно приехал на эту встречу, почему он так осторожен? И я неторопливо - много дольше, чем надо - снимал сатар, куда его деть, и, наконец, кинул на нары в стороне от роскошной шкуры. Отправил тапас, пригладил волосы и спокойно встал перед Тубаром.

Он зорко разглядывал меня небольшими темными глазами. Совсем простое лицо - лицо старого охотника или солдата: обветренное, с жесткими морщинами, с щетинистой седоватой бородкой.

- Садитесь, - велел он, наконец, и я с удовольствием сел, а Табур все молчал, сверлил меня взглядом, и его молчание уже попахивало угрозой. Мне стало легче, когда он заговорил:

- Я ждал Калата.

- И в лесу есть глаза, - сказал я спокойно. - Огил не хотел, бы вам повредить.

- А вы?

- А я никогда не бывал в Лагаре.

Он усмехнулся.

- Так чего ему от меня надо?

- От вас? Ничего.

Тубар нахмурился и положил на стол руки. Руки тоже были плебейские: большие, красные, с короткими пальцами.

- А какого черта я сюда перса?

- Не сочтите за дерзость, славный тавел, но я хотел бы, чтобы вы позволили мне говорить.

Он кивнул.

- Не мне объяснять вам, доблестный тавел, какое бедствие для наших стран эта война...

- Вот как заговорили, когда я вас прижал!

- Нас? По-моему, это же, слово в слове! - Огил вам говорил еще на улице святого Уларта!

- Ты прав, парень, - добродушно усмехнувшись, сказал Тубар. - Валяй дальше.

- А то, что прижали... рано празднуете, доблестный тавел. Кор Алнаб был для вас не противник, но с кором Эсланом стоит считаться.

- Великий полководец!

- Хватит того, что он умен, и, думаю, он не станет мешать досу Криру.

- Крир - голова, тут я не спорю, но супротив меня он все одно мальчишка!

- Об этом можно судить только в бою.

- А ты что, пугать меня вздумал?

- Нет. Для нас победа Квайра не лучше победы Лагара.

- Не пойму тебя что-то, - сказал Тубар и озабочено поскреб подбородок.

- Тут нет загадки, доблестный тавел. И так, и так мы все попадемся в лапы Кевату.

- Ты брось! Нам Кеват не указ! Ежели ваш господин страну продал, так у Господина Лагара и сил, и ума поболе!

- Почему же тогда Огилу пришлось бежать из Лагара?

- А, черт тебя задери! - сказал Тубар с досадой. - Эк, уел! Ладно, давай прямо, не виляй, как собачий хвост. Чего вам от меня надобно?

- Мира между Квайром и Лагаром.

Он поглядел удивительно и захохотал - прямо пополам сложился.

- Ну, парень! Ох, придумал! Вот мы с тобой... вот мир сейчас заключим... и все?

- Зачем же мы? Квайр и Лагар. И не сейчас, а, скажем, весной.

- Да весной я уже в Квайре буду!

- Выберитесь сначала из-под Гардра, доблестный тавел! Что-то второй месяц, как ни мы, ни вы отсюда ни на шаг!

- А ты, парень, нахал, - сказал он совсем не сердито. - Да я за такие речи...

- Правда боятся только трусы, а в вашей смелости я уверен. Не ваша вина, что у вас шесть тысяч против тринадцати, и не наша, что Квайрской армией командуют тупицы. Вы дважды били нас под Гардром, но мы не уйдем отсюда. Преимущество квайрской конницы бесспорно, и Гардрские равнины единственное место, где можно его использовать. Биралы еще не были в бою, и вам предстоит встретится с досом Угаларом.

- Что-то ты больно уверен! Иль Угалар тебе сам сказал?

- Да.

- Да ты что? Никак с Угаларом видался?

- Три дня назад, доблестный тавел.

- Ну, парень! Знать, ворожит тебе кто! Иль, может, еще голова про запас?

Увы, славный тавел! Просто у всякого своя война. Вы деретесь за Лагар, мы - за Квайр. А на войне, как на войне.

- Вот чего умеет Калат, так это людей выбирать! Ладно, еще потолкуем. Отужинать со мной не изволишь ли?

- Сочту за честь, славный тавел!

Рослый телохранитель споро накрыл на стол и подал посудину с теплой водой. Вслед за Тубаром я обмакнул в нее пальцы и вытер их грязноватой салфеткой. Заметил его ожидающий взгляд и прочел застольную молитву.

Да, я и это умею. Можно сказать, судьба готовила меня к этой роли. В первый раз я без горечи подумал о школе святого Гоэда, об этих проклятых, потерянных годах.

Я был лучший ученик и худший воспитанник, истинное проклятие для отцов-наставников. Страшно вспомнить, какие дикие штуки я выкидывал просто так, от тоски. Сколько раз вместо ужина я стоял у стола и читал молитву. Повторял ее десять, двадцать, тридцать раз, давясь голодной слюной и злыми слезами; злобно и радостно представлял, как я подожгу эту тюрьму, и как они будут кричать и метаться в огне, и презирал себя за эти мечты.

А потом я научился отключаться. Я решил задачи, брал в уме интегралы, я прятался и чистый и ясный мир математики, где не было места ни жующим ртам, ни елейным лицам, ни этим жалким покорным словам, что бездумно бормочут губы. Жаль, что я не умею ничего забывать!

Мы чинно поужинали - и снова остались вдвоем. Тубар, подобревший после крепкого лота, вдруг спросил:

- А ты из каких Бэрсаров будешь?

- Не сочтите за дерзость, доблестный тавел, но я не хочу вам врать.

Я не хотел его рассердить, но не мог рисковать. Тубар хорошо знает Балг, впрочем и все заморские земли до самого Гора. Но он не рассердился. Усмехнулся, будто и не ждал другого ответа:

- Заладил, как ученая этла: "доблестный" да "доблестный". Моей доблести и без величаний не убудет. Раз я попросту, так и ты язык не ломай!

- Как вам угодно, биил Тубар.

- И то лучше. Ладно, раз про себя не хочешь, скажи про Калата.

- А что вы хотите услышать?

Мы долго глядели друг другу в глаза, и он опять усмехнулся:

- Значит, не сдается?

- Не сумеет даже, если сам захочет. Но устал, конечно. Очень трудно нас удерживать - в Квайре уже голод по селам. Осень была мокрая, хлеба полегли.

- И в Лагаре полегли.

- Да, и вам тяжело. Урожай плохой, приграничные области разграблены, пираты опять зашевелились...

Тубар вскинул голову; опять холодными и зоркими стали его глаза.

- А это к чему?

- Был разговор в Квайре... в одном купеческом доме. Знакомый купец... только вернулся из Тардана. Сын его в прошлом году попался пиратам, вот он и ездил выкупать. У некого Асата... может, знаете?

- А как же!

- Он был у Асата раза три - все не могли сторговаться. Однажды застал там кеватского посланника. А в гавани как раз снаряжали двадцать кораблей, четыре принадлежат Асату.

- Чуют сволочи, что мне не до них! А кеватца к чему приплел?

- Обычная история. Если бы побеждал Квайр, на нас бы спустили бассотских олоров. Лагар берет верх - давай тарданских пиратов. А когда мы обескровим друг друга в этой дурацкой войне, Кеват нас одолеет.

- А кто ему мешает сразу напасть? Войска хватит.

- Не мне учить вас, биил Тубар, - сказал я, сражаясь с зевотой. - Что толку в численности, если кеватцы дерутся до первого поражения?

- Это ты прав. Какие из рабов воины? А вот, не больно ли ты много знаешь, в лесу сидючи, а?

- В такое время из лесу видней. К нам ведь отовсюду идут... даже из Кевата. Ремесленники. Поддались на обещания, ушли - а вышло, что сменили землянку на погреб: были вольными, стали рабами. Везде плохо, биил Тубар.

- Но, это ты по молодости! Сколько уж так было на моем веку: до того, вроде, худо, прямо руки опускаются. А время прошло - глядишь, опять люди по-доброму живут.

- Но вы-то рук никогда не опускали?

Он добродушно засмеялся.

- Вроде нет. Моим-то рукам работы всегда в достатке. То, вишь, пираты одолеют, а то и соседей пора пугнуть, чтоб не зарились. Вы вот нынче полезли. Некогда и старость потешить. А что про войну говоришь... может, я бы и послушал, коли б ваши не под Гардром стояли. Покуда хоть один чужой на лагарской земле, я мира не запрошу.

- А если вам предложат мир?

- Кто?

- Мы.

- Вон оно что! Выходит, не зря про весну обмолвился?

- Не зря.

- Бунт? - с отвращением спросил Тубар. - Не думал, что Калат до такого дойдет!

- Значит, лучше пусть один дурак губит две страны?

- Тише ты, черт! Чтоб я таких слов про ставленника господня не слыхал!

- Ставленник господень? - процедил я сквозь зубы. - Первым в славной династии Киохов был разбойник, глава шайки, которая орудовала на Большом торговом пути. Совет купеческих старшин нанял его для охраны дороги от других мерзавцев, и он в этом так преуспел, что был выбран главой городского ополчения, когда калар Сартога напал на Квайр. Огс Киох разбил его войско, захватил замок и, убив калара в покоях его дочери, насильно взял ее в жены, чтобы объявит себя каларом Сартога. А вернувшись в Квайр, воспользовался торжеством в свою честь, чтобы перебить Совет Благородных, правивший Квайром, и стать локихом. Воистину беспорочный ставленник господень! 130 лет правит Квайром династия Киохов, и за это время только двое из них взошли на трон законным путем. Тисулар I, который сразу отравил родного брата, и нынешний Господин Квайра - Ниер III, единственный сын человека, который не мог иметь детей.

- Ну и намолотил же! Слушать тошно!

- А глядеть, что делают с Квайром, не тошно? Десять лет Огил не думал о бунте - чего он достиг? Ремесла хиреют, торговля в упадке, народ обнищал. А теперь и война... Хватит! Надо спасать страну! Двести лет Квайр неплохо обходился без локихов, может, попробовать, как выйдет теперь?

- Да тише ты, сумасшедший, чего разорался! Ну и кипяток! Грех так говорить, парень. От бога власть, нельзя стране без владыки. Где нет господина - там разброд. Мигом все ваши калары передерутся!

- Что толку строить крыльцо раньше дома? - сказал я, остывая. - Это только мои мысли, биил Тубар, а как будет, не мне решать.

- И слава богу! Эк, напорол - слушать боязно! Ладно, ты не говорил я не слыхал. Люблю храбрецов, давняя моя беда. Что все владыки из одного теста, а тесто то черт месил, я и сам знаю. Но без господина нельзя! Помни мое слово: с купчишками Господин Лагара говорить не станет. А что до другого прочего... Вояк ваших бил и бить буду, ежели не будет честный мир предложен, Лагар на него согласится.

- А Кеват?

Тубар подмигнул мне.

- Ежели время не упустите, так кеватского посланника к весне в Лагаре не будет.

- Не упустим. Храни вас бог, благородный тавел!

Так и не научился ориентироваться в лесу. Только к вечеру понял, что мы едем не в нашу избушку, а на хутор, где была основная база Баруфа. Легендарное место: как поведал Эргис, здесь когда-то жила злая колдунья, сгубившая уйму народу. Десять лет никто не смел подходит к дому, пока Баруф не набрел на него. Говорили, что призрак колдуньи все еще бродит вокруг и губит всякого, кто окажется слишком близко. Баруф почему-то не испугался. Он провел в доме три ночи и расколдовал его, чем снискал почтенье крестьян целого края. Но дурная слава осталась - и это было неплохо.

Хутор встретил нас запахом дыма и дразнящим запахом мяса. Невидимые часовые птичьим криком известили о нашем приезде, и Баруф вышел нас встречать.

Что-то он был не в своей тарелке: к ужину не притронулся - сидел, зябко кутаясь в меховую одежду, а потом сразу увел меня к себе в боковушку.

- Как съездили?

- Ничего, - ответил я равнодушно. - Замерз, как собака.

- А тавел?

- Чудный дед. К весне собирается быт в Квайре.

Обычная наша игра: я должен его подразнить. Потребность в компенсации? Желание хоть как-то уравняться? Не знаю. Знаю только, что Баруфу эти стычки бывают иногда нужнее, чем мне. Но не теперь. Он лишь кивнул устало и тяжело уселся на постель. Вот тут-то только я заметил, что у него горит лицо и губы запеклись.

- Ты что, болен?

- Есть немного. Ничего, Тилам. Я уже принял риаг. Рассказывай.

- Черта с два! Ложись, а то рта не раскрою!

Он поглядел, увидел, что я не шучу, и забрался под одеяло.

- Может, отложим?

Баруф покачал головой, и я стал рассказывать уже не ломаясь. Я говорил, а он слушал, не отводя глаз и почти не мигая, и когда я закончил, он долго молчал, все глядел и глядел, словно чего-то еще ожидал от меня.

- Ты что, недоволен?

- Почему? Это больше, чем я ожидал. Старику понравилось твое нахальство.

Я решил смолчать. Поскорее разделся и юркнул под одеяло. Прошлую ночь я почти не спал: опять меня навестил старинный кошмар - взрыв установки Балса в Кига - проснулся в холодном поту и промаялся до утра. Думал, что сразу засну, но почему-то не спалось - может быть, меня просто тревожило больное дыхание Баруфа? Очень хотелось спросить, как он и что с ним такое - только ведь он не ответит. Глянет - и промолчит. Это он оч-чень умеет. И я спросил о другом:

- Баруф, а тебе не хочется хоть что-то о себе рассказать? Я ведь о тебе ничего не знаю.

- Тебя это задевает?

- Да. Нас здесь только двое. Если уж верить...

- Я верю, Тилам. Просто есть воспоминания... лучше бы их не трогать. Я родился в Аразе. В трущобах. Мне было одиннадцать лет, когда дядя меня забрал. - Он замолчал, долго молчал, а потом сказал глухо: - Нет. Не могу. Прости, Тилам. Когда дядя взял меня к себе... я сначала прятался на ночь... не верил, что добро можно делать просто так. А потом... Нет, до самого Сэдгара ничего интересного.

- А твои родители?

- Не знаю. Никогда не пытался о них узнать. Все равно не смог бы помочь. - Он опять молчал, и у него хрипело в груди. - Я устал, Тилам. Давай спать.

Я усмехнулся в темноте: заснешь ты теперь!

И он заговорил:

- Наверное, ты не поймешь. Араз - это как клеймо на душе. Кем бы я ни стал... оно во мне сидит. И когда я дерусь за будущее - это должно быть будущее без Араза. Понимаешь? Будущее, в котором не может быть меня.

- А меня?

- Тебя это тревожит?

- Еще как! Представь: началась заварушка, в ней прикончили одного из Бэрсаров. Я ведь даже не знаю, который из местных Бэрсаров приходится мне предком. Результат: известный тебе Тилам Бэрсар не появится на свет, не наделает глупостей и не изобретет машину времени. Как тебе такой вариант?

- Никак. Я уверен, что исторические процессы, если они уже начались, необратимы. Здесь мы с тобой принадлежим только Квайру.

- А я вот не уверен. Ладно, проверим "парадокс дедушки".

- Что?

- А, старая шутка. Суть в том, что некто отправляется в прошлое и убивает своего дедушку накануне свадьбы.

- А потом?

- Проверю на своей шкуре.

- Мне нравится твой оптимизм.

- Знаешь, Баруф, я очень пугаюсь, когда ты начинаешь меня хвалить. Что у тебя на уме?

Он тихо засмеялся:

- Угадал, как всегда. Есть неприятный разговор. Правда, я хотел завтра.

- Спасибо! Лучше уж сразу.

- Тебе придется пожить в городе до весны.

- Зачем?

Он не ответил.

- Значит, надо докапываться самому?

- Не докопаешься, - сказал он спокойно. - Пять дней назад умерла вдовствующая государыня.

Новость что надо - мне стало трудно дышать. Она была нашим верным врагом-покровителем, эта неугомонная старуха, гроссмейстер интриги, единственная опора своего неудачного сына. Но Ниер III еще осенью подписал себе приговор, назначив наследником своего двоюродного брата, кеватского прихлебателя кора Тисулара. Ну, теперь...

- Ты об этом, конечно, узнал только сегодня?

- Нет, - кротко ответил Баруф. - В тот же день.

И послал меня к Угалару. Все верно. Нельзя было откладывать: это для старухи мы были козырями в игре с Тибайеном, для Тисулара мы - кость в горле.

- Уже взялись, - прямо на мысль ответил Баруф. - Солдаты будут здесь через два дня.

- А ты?

- Завтра ухожу в Бассот.

- В такое время?

- В какое? - спросил он устало. - Когда еще ничего не могу?

- Подождешь, пока уже не сможешь?

- Драться? На это Тисулар и надеется. Отличный повод позвать кеватцев. Спасибо! Я не нанимался сажать его на престол.

- А крестьяне?

- А зачем я, по-твоему, ухожу? Стоит мне с кем-то задраться, и села поднимутся.

- Как раз об этом я и думал.

- Квайр голый, Тилам. Дороги открыты, армия завязла под Гардром. Раньше весны я ничего не могу. Когда поплывут дороги, у нас будет время кое-что сделать. Ну, а если... Кас ближе, чем Кайал.

И опять я не ответил, потому что лучше мне было не отвечать. Решение единственное - я сам это понял, когда он выложил мне свою невеселую весть. Просто я был разъярен. Конечно, он правильно сделал, что не сказал мне т_о_г_д_а: не смог бы я так разговаривать с Угаларом, да и с Тубаром тоже, если бы не чувствовал за собой силу - силу, которой у нас уже нет. Но как унизительно знать, что ты - болванчик, марионетка, что тобою просто играли - даже если это делалось ради тебя! Не время выяснять отношения, но я не забуду, я это запомню, Баруф, и больше ты так со мной не сыграешь! Но надо было кончать разговор, и я спросил через силу: - Значит, в Касе я тебе не нужен?

- Ты не дойдешь до Каса.

- Ты это знаешь!

- Да, - сказал он спокойно. - Я знаю, что ты стиснешь зубы и будешь молчать, пока не свалишься, но ты обязательно свалишься, Тилам. У меня крепкие парни, но дойдут не все. Просто их я могу оставить в лесу - тебя нет. Ты пропадешь.

- Хороший предлог.

- Отнюдь не предлог. Я не хочу тебя потерять. Ты мне нужен. Не только твоя голова, но и ты сам.

И я понял, что это правда. В голосе его были тепло и боль, и ради этого можно все простить, даже то, чего нельзя прощать.

И я пробурчал, сдаваясь:

- А сам как пойдешь? Больной?

- Не в первый раз. Спим?

И еще кусок жизни остался позади.

Серенькое утро приняло нас в себя; мороз отпустил, и ватная, вкрадчивая тишина стояла в лесу. Копыта беззвучно ступали в размякший снег, не ржали кони, не звякала сбруя. Серыми призраками в тишину уходил наш отряд: десяток крепких парней на крепких мохнатых лошадках, поникший в седле Баруф и я... пока.

Они молчали, а я не мог молчать. Тревога или, скорее, страх? Что делать: я уже отвык быть один.

- Баруф?

Он поднял обтянувшееся за ночь лицо.

- Ты уверен, что дойдешь?

Он заставил себя улыбнуться - только губами.

- Дойду. За Сафом встанем на лыжи.

- Глупость я спорол!

- Какую?

- Ведь прикидывал же насчет передатчика!

- Ты всерьез?

- А что? Не вижу особых сложностей.

- Смотри, Тилам! Люди в Квайре... бунтовщика они спрячут, но колдуна...

- А я могу паять с молитвой!

- Смотри! - опять сказал он с тревогой. - В Квайре ты будешь один... один, понимаешь? Это не мои люди. Квайр - слишком маленький городок. Если хоть кто-то из моих...

- Да ладно тебе! Все понимаю.

- Нет, - сказал он совсем тихо, - еще нет. Поймешь в Ираге. Будешь жить в предместье. Не лезь в город. В крайнем - понимаешь? в крайнем! случае можешь обратиться к Таласару. Только к нему.

- Ладно. Хоть одну связь дашь все-таки?

- Нет. Нужен будешь - найдут.

- А если нет?

- Хорошо бы. - Он глядел на меня, и в глазах его была тоска и почему-то стыд; словно он безнадежно виноват передо мной. - Тилам, ты продержись, а? Доживи до весны... пожалуйста!

А через несколько часов мы расстались. Они ушли, а я остался один в лесной избушке дожидаться проводника.

И снова был путь - уже пешком. Мы вышли в шорох окрепшего за ночь мороза, в тяжелый малиновый рассвет, и день мелькал и кружился в заснеженных кронах, пока не раскрылся во всю ледяную синь над белым простором замерзшей реки.

Мы шли по укутанной снегом реке; молчал мой угрюмый спутник, молчал и я, а день все тянулся, сверкающий и холодный, тревожный день, как нейтральная полоса между двумя отрезками жизни.

А потом за поворотом открылся Квайр - и граница осталась позади. Он стоял на высоком берегу - весь серый и золотой; серая линия стен, оттененных полоской снега, угловато-изящный рисунок серых башен, а за ними нестерпимое в солнечной синеве золотое сияние шпилей.

В наезженную дорогу превратилась река: люди, сани, ржание, голоса, скрип полозьев; желтые комья навоза, обрывки соломы, вмерзшие в желтый, истоптанный снег. Мы уже шли в толпе; выбрались вместе с нею на берег, прямо в грязные объятия Ирага.

Дорога разрубила Ираг пополам; она текла сама по себе, шумела, клубилась, запихивала толпу в узкую щель надвратной башни, и предместье пугливо отшатывалось от нее, заслонялось жердями хилых заборов, отплевывалось потеками замерзших помоев.

Здесь не было монолитного единства, как в добротных избах Оружейного конца: сами по себе торчали жалкие домишки, подозрительно косясь на соседей, загораживали мусором проходы. Это были работающие домишки: тучи дыма и угарный дух железа, вопли дерева и грохот молотков окружали их, и мусор тоже был рабочий: горы шлака и золы, багровеющие груды черенков, растрепанные кучи желтых стружек - но я все равно уже не верил им.

Мы все шли и шли. Петляли в переулках, лезли в дыры, перелезали через плетни и очутились перед кузницей.

Провожатый жестом велел обождать и канул в ее нутро. За хозяином. Был тот жилист, ростом почти с меня; копоть въелась в складки длинного, худого лица и даже на носу была полоса сажи.

- Вот, - сказал проводник и ткнул в меня пальцем. Натянул капюшон и молча исчез. Довольно обидно, все-таки почти сутки вдвоем....

- Здравствуй, хозяин, - сказал я. - Меня зовут Тилар.

- Ирсал, - он черной ладонью раскрасил лицо и молча повел меня в угол двора, в низкий бревенчатый дом.

В доме были лишь кислая вонь, стол с парой лавок, да куча детей. Две чумазых мордочки выглянули с полатей, захихикали и исчезли, и тотчас заорал младенец. Я испуганно обернулся. Прямо на полу рядом с печью сидела девочка-подросток и покачивала колыбель.

- Тазир! - крикнул Ирсал. - Уйми дитя!

Из-за грязной занавески вышла женщина, вытерла об юбку мокрые руки, взяла младенца и ушла. Девочка пошла за ней.

- Нет, Ирсал, - сказал я. - Я тут не останусь.

Он не ответил, взялся ладонью за лицо и уставился на меня.

- Что с ними будет, если меня найдут?

- Это уж моя забота!

- Не сердись! Просто, сели что... я ведь тоже тут на виду. Найди мне укромное местечко, чтобы... Ну, сам понимаешь.

Ирсал не стал спорить. Подумал, прошелся пятерней по лицу.

- Можно. Есть одно. Покойной тетки мужу двоюродная сестра. Только она того. Как померли у нее все в мор, тронулась. Так-то тихая. Сготовить там, обстирать... одна живет. А слов не разумеет. Коли не боишься...

- Чего?

Он поглядел удивительно, и я вспомнил, что в нынешнем Квайре безумие считается заразным. Усмехнулся и сказал:

- Не боюсь.

И я поселился в домишке старой Синар. Странное это было место, и странная это была жизнь.

Дом жил сам по себе: постанывал, поскрипывал, кряхтел, и хозяйка, высохшая, как тень, тоже была сама по себе. Все сновала и сновала вокруг, что-то чистила, мыла, скоблила; тускл и неподвижен был ее взгляд, а губы беззвучно шевелились, словно там, в своем далеке, она вела нескончаемый разговор. Она знала, что я есть, потому что готовила на двоих, но не видела, не слышала, не замечала меня. Это было очень противно сначала. А потом, на вторую или на третью ночь, я проснулся, будто меня позвали, и увидел, что она стоит и глядит. Я испуганно вскинулся на лавке, и она заковыляла прочь. И на следующую, и еще на следующую ночь. Я пугался сначала, а вдруг понял: она просто слушает мое сонное дыхание, видно этот звук что-то будит в ее угасающем мозгу. Наверное, надо быть достаточно одиноким, чтобы понять такое одиночество, и, наверное, я был достаточно одинок, чтобы это чем-то связало нас.

Да, я был тогда достаточно одинок. Не знавший света не боится тьмы. Пол года назад это все позабавило меня, теперь я мучился от пустоты, от того, что я никому не нужен, что все, кто мне дорог, позабыли меня.

Днем еще можно было терпеть: додумывая кое-какие старые мысли, придумывал из чего сотворит передатчик, но день кончался, и вечер вползал в наш дом. Бесконечные зимние вечера, когда за стенами плачет ветер и мается огонек лучины, а я один, совсем один, в доме, в городе, во Вселенной. И тогда я, одевшись, выходил на крыльцо и жадно слушал далекие звуки.

Здесь я мог думать о Суил. Совсем не веселое занятие, потому что в этих мыслях нет тепла. Даже имя ее, как льдинка, оно не тает на губах.

- Суил, - повторял я, и холод медленно стискивал сердце. Я ошибся: смешная влюбленность оказалась любовью. И уже не споря с собой, я знал: эта глупенькая любовь, эта горькая, безответная радость - лучшее, что подарила мне жизнь. И я знал: мне не нужен этот подарок. Жить мечтою - не для меня. Жизнь нужна мне в руках, а не в грезах, мне нужно тепло, а не холод, холод в сердце и нетающее имя на зажатых морозом губах.

Я не выдержал. Знал, что это постоянная слабость, что слишком быстро я сдался и слишком легко уступил. Все равно. Завтра я иду к Таласару. Прости, Баруф, это выше моих сил. А может, наоборот? Ты _э_т_о_г_о добивался?

Было тягостно так думать, но не думать так я не мог. Слишком свеж был недавний урок и слишком горек. Запрограммировать меня вовсе не сложно. Создать ситуацию, из которой для меня есть единственный выход, а тогда я пойду до конца - я не сумею свернуть и бросить на середине начатое дело. Я уже не могу свернуть и пойду до конца, но плясать я буду от этого варианта.

- Биил Бэрсар? - жадно вглядываясь в меня, спросил хозяин. - Рад вас видеть!

И я ответил его беспокойным глазам и измученному лицу:

- Все хорошо, биил Таласар. Они в Бассоте.

- Слава господу! С тех самых пор... поверите ли, ни одной ночи не спал! А вы? Или мне не должно об этом спрашивать?

- Почему же? Кому-то надо было остаться.

- Значит, вы в городе?

Я не ответил, и он, спохватившись, быстренько перевел разговор. С нелепым блаженством я слушал о последних дворцовых интригах, о новых податях, о создании сыскного приказа, об отчаянном походе Угалара и ответном походе Тубара...

- Вы улыбаетесь? - вдруг быстро спросил Таласар. - Находите сие несерьезным?

- Нахожу, - ответил я честно. - Тубар просто тянет время. Через месяц-другой, когда начнутся весенние штормы, он получит, наконец, свой тарданский корпус и расколотит нас. Вот только один человек, который может справиться с ним...

- Дос Крир? Увы! Он нелюбим владыкой, и армия ему не доверяет.

- Значит, проиграем войну...

Человеческий голос после горьких дней тишины! Я впитывал его, оживал, смаковал разговор, как изысканное блюдо. И Таласар измолчался тоже. Мы болтали, как двое мальчишек, упоенно, взахлеб, перескакивая с темы на тему. О Равате и о политике Тисулара, о драгоценных квайрских камнях и о свойствах металлов, об интригах Кевата и о суровой зиме.

Потом Таласар предложил мне с ним пообедать, но мы болтали и за столом, и старый слуга улыбался, радуясь тому, как оживился хозяин.

А потом вспомнил о деле.

- У меня к вам просьба, биил Таласар.

- Для вас я готов на все!

- Да нет, это не так серьезно.

- Деньги?

- Пока нет. Какое-нибудь занятие, чтобы скоротать эти дни. Неблагородно, конечно, но не умею сидеть без дела.

- У вас хороший почерк?

- Господи, биил Таласар! Я же иностранец, и в Квайре я меньше года. Почерк ничего, но вряд ли кто-то прочтет то, что я напишу.

- Клянусь солнцем, вы заставили меня об этом забыть! Какое же занятие вы избрали?

- Пожалуй, оружие. Новое ружье не сделаю, но починить, сумею любое.

- Вы оружейник, как и... Калат? - В какой-то мере.

Он поглядел на меня, словно бы сомневаясь, кивнул слуге, и тот приволок разукрашенное ружье. Я усмехнулся, вытащил из кармана свои инструменты (тайком от Баруфа я их все-таки прихватил) и мигом его разобрал. Лопнула спусковая пружина. Я показал ее Таласару.

- Могу сделать другую, но это довольно долго. Если у вас еще ружья...

Слуга - он даже шею вытянул, глядя на мои руки - куда-то сбегал и приволок останки другого ружья. Полный утиль - но пружина была цела, я добыл ее, повозился с подгонкой, но все-таки вставил на место. Собрал ружье, зарядил, и, не целясь, выстрелил в угол двери. Слуга с неожиданной прытью кинулся поглядеть, потыкал пальцем в дыру и вернулся с ухмылкой.

- Вот и все, биил Таласар.

Он бережно провел рукой по стволу, отдал ружье слуге и отослал его.

- Думаю, мы это устроим. Оружие нынче в цене. Ваши условия?

- Ну, что вы, биил Таласар! Я полагаюсь на вас. Единственное... я хотел бы получать товар ночью. Скажем, у часовни святого Эбра, что за Ирагскими воротами.

- Хорошо. Через три дня?

- Ну и отлично. Вы чем-то озабочены, дорогой хозяин?

- Признаюсь, - ответил он смущенно, - удивляет такое умение в муже столь много знающем. Только не сочтите мои слова обидными...

- Не сочту. Знание не исключает умения, биил Таласар, но я не всегда был ремесленником. Простите, но я вынужден вас покинуть...

- Разве? - отозвался он со свой мимолетной улыбкой. - Рад вам напомнить, что городские ворота уже заперты!

Пришлось ночевать у Таласара, и только утром я вернулся в Ираг. Так старательно путал следы, что и сам запутался среди задворок. Солнце уже подкатывалось к полудню, когда я добрался до старухиного крыльца. Потоптался, сбивая снег, ступил в сени и сказал - для себя, а не для нее:

- Вот и я, матушка.

И вдруг старуха прервала бессмысленное движение и замерла, вглядываясь в полумрак сеней. Смотрела, смотрела; страх, тревога, боязливая радость тенями протекли по ее лицу. Медленно, непривычно тяжелыми шагами Синар подошла ко мне и робко погладила по щеке.

А к вечеру, конечно, явился Ирсал. Присел, обшарил глазами избу, справился, не надо ли мне чего. Ничего мне не надо. Ирсал кивнул, но уходит не спешил. Сидел себе молча, поглядывал на меня, ожидая, что я скажу. А я ничего не скажу - пусть начинает сам. Мне очень удобно молчать, потому что я занят делом. Выстругиваю из чурки модель спускового гнезда, бессмысленное занятие, но почему бы и нет?

- Где это ты ночью шлялся?

- Я уже взрослый, ирсал, - ответил я коротко.

Он хмыкнул и сказал - как будто бы без угрозы:

- Смотри, наведешь...

- Вот и позаботься, раз уж следите.

- Ты б потише, парень, - посоветовал он. - Просили тебя беречь, так ведь и понадежнее можно местечко сыскать.

- А если я не боюсь? Не стоит меня пугать, Ирсал.

- А то?

- Ну, чего бы я стал грозить? Да, кстати. Дня через три я опять гулять пойду. Присмотри. Заодно и поможете - чего зря мерзнуть?

- П-пошел ты! - выдавил Ирсал сквозь зубы. Выскочил, не прощаясь, еще и дверью хлопнул.

Мне стало куда веселее жить. Устроил себе мастерскую у окошка: полочки для инструментов, рабочий столик, собрал тиски, приладил зажимы.

Старуха ходила за мной. Она оживала на глазах - и это было немного жутко. Случайно сказанное слово - и вдруг открылась заветная дверь и выпустила в мир человека. Одно только плохо: она считала меня одним из умерших сыновей, сама не очень знала которым и называла то Равлом, то Таргом. Сначала мне было не по себе, я чувствовал себя самозванцем, но это довольно быстро прошло. Пусть хоть по ошибке она получит немного радости, ну, а я - немного тепла.

Потом я получил в условном месте ружья и жадно набросился на работу. В деньгах я не нуждался - Баруф мне оставил, да и - просто я кое-что задумал. Мы ведь очень нуждались в ружьях. Их почти невозможно купить: система ограничительных пошлин делает для мастеров невыгодной свободную продажу, выгодней беспошлинно сдавать их в казну. А вот старые раздобыть, пожалуй, несложно. Стоит потолковать с Таласаром. К весне у меня будет небольшой арсенал...

За работой время сдвинулось с места и побежало вперед. Старуха уже твердо звала меня Равлом.

Как-то вечером, когда мы заперли дверь, и Синар дошептывала молитвы, кто-то тихо стукнул в окно. Я встрепенулся. Попросил Синар отворит, а сам прижался к стене у двери.

Стукнул запор, старуха пошаркала мимо, а за ней... Я просто глазам не верил, стоял истуканом и глядел, как Суил (Суил!) озирается в незнакомом доме.

- Суил! - почти не слышимый хриплый шепот, но она услышала и обернулась ко мне. Она плакала у меня на груди, плакала горько и облегченно, а я не мог ничего сказать; и одного мне хотелось, лишь одного: пусть это не кончится никогда!

Но Суил уже перестала рыдать, отодвинулась, обтерла ладонью лицо и доверчиво улыбнулась мне:

- Ой, Тилар! Слава богу!

- Как ты меня нашла, птичка?

Она не ответила; по-детски шмыгнула носом и стала расстегивать сатар. Сердце сжалось, когда я увидел, как она осунулась и побледнела.

- Голодала?

- Всяко было.

- А Зиран?

- Не знаю, - тихо сказала она. - Я десять дней, как из дому.

- Матушка, - попросил я, - принеси водицы.

Старуха хитренько усмехнулась и прошаркала в сени.

- Беда, Тилар! - быстро сказала Суил. - Взяли-то Дигила, он не выдержал!

Дигил? Я его не сразу, но вспомнил: связник. Здоровенный малый, весельчак из тех, что смеются собственным шуткам. Думал, что он сильней... Мне стало стыдно за эту мысль - ведь _т_а_м_ его не смешили. Стыдно и страшно. Стыдная память тела шевельнулась внутри, но думал я о Суил. Если она окажется в руках палачей... Наверное, все это было у меня на лице, и Суил сказала удивительно:

- Я не привела.

Я не стал отвечать, и она вдруг вспыхнула и опустила глаза.

- А потом?

Она на меня не смотрела.

- Многих похватали, а к другим следок. Я сперва у Ваоры жила. А вчера иду - а у ней знак на воротах.

- Так и бродишь со вчерашнего дня?

Суил кивнула.

- Тогда поживи тут. Место тихое.

- А старуха?

- Она сама будет рада. Только... - я замялся: а вдруг Суил испугается и уйдет, ведь в Квайре безумие считают заразным? - только она забывается от старости. Вздумала, что я - ее сын... покойный. Ладно, пусть потешится.

Суил вскинула на меня глаза и сразу опять опустила. Никогда прежде я не видел ее смущенной.

Старуха, ворча, принесла из сеней котелок, я подхватил его и поставил на печь. Раздул огонь, подкинул дров и взял Синар за руку.

- Матушка, будь так добра, приюти Суил! Беда у нее, и деться ей некуда.

- Господь знает, что ты порешь, Равл! - в сердцах сказала моя приемная мать. - А то я девку в ночь из дома выгоню! Живи сколько хочешь, милая, места не пролежит. Только гляди, девка, чтоб без греха! Я этого не люблю!

Суил зарделась, а я поспешно сказал:

- Что ты, матушка! Она моему лучшему другу племянница.

- А! Знаю вас, мужиков! Для вас родни нет! - и тут же захлопотала вокруг Суил. - Что стоишь, девка, скидывай сатар. Ишь, прозябла-то, всю трясет! Ой, благость господня! Да ты, никак, всю юбку вымочила! Да уйди ты, греховодник, чего уставился!

Я вышел на крыльцо, вдохнул обжигающий воздух, и нежность к этому миру захлестнула меня. Прекрасны были безлунная ночь и режущий ветер, и колющий щеки снег - все было прекрасно в этом прекрасном мире.

Утром я дал старухе денег и велел сходить на базар.

- Гляди, матушка, не обмолвись обо мне, - предупредил я ее. - Нынче вешают всех, кто в Лагаре бывал, а я, как на грех, оттуда.

- Ой, благость господня! - перепугалась Синар. - Слова не молвлю, сыночек! Ты дверь-то заложи, схоронися!

Насилу я ее выпроводил и вернулся к Суил.

- Рассказывай, птичка. Почему ты ушла из дому?

Не об этом бы сейчас говорить! Стать на колени, взять ее руки и уткнуться в них лицом. Стоять так и рассказывать, о том, как плохо было мне без нее и как хорошо, когда она здесь. Но я только вздохнул:

- Дигил бывал на хуторе?

- На хуторе не бывал, а в лицо знает. Вовсе не того, Тилар. Наша-то семья и так на глазу, а как Карт с дядь Огилом ушел, вовсе взъелись. Спасибо, люди нас берегут. Ночью-то из деревни парнишка прибежал: солдаты, мол, пожаловали, поутру на хуторе будут. Мы с матушкой и порешили, что мне уходить. Матушка скажет, что я с первых холодов в услуженье пошла, и родичи подтвердят, давно сговорено.

- Он многих знает?

- Знает, сколь ему положено, да, видать, кто-то еще заговорил. Я уж упредила, кого могла, да в город мне ходу нет, в воротах поймают.

- Может быть, я?

- Нет, Тилар! Не по тебе дело. Ты и врать-то толком не умеешь!

- Ну, на безрыбье... Помощи ждать неоткуда. Огил ушел в Бассот.

Она вскрикнула и испуганно зажала рот ладонью.

- До весны, считай, все. Сходить?

- Не выйдет, Тилар. Они ж тебя не знают. Нынче-то и своему не больно поверят, а чужому подавно.

- Значит, тогда Ирсал...

- Кто?

Я поглядел на Суил: притворяется? Нет. В самом деле не знает. Ох, как скверно! Это значит, что в наше убежище ведет еще один след... откуда? За себя я почти не боялся, но Суил... Нет! Я должен ее спасти. Если даже придется выводить из-под удара всю сеть Баруфа... ну, так я это сделаю, черт возьми!

Я пошел в свой угол и сел за работу. Надо собраться. Не могу я думать ни о чем, кроме Суил.

Возвратилась Синар, подозрительно покосилась на нас, но я работал, а Суил усердно чинила юбку, и она, подобрев, принялась за стряпню. Суил тут же кинулась ей помогать. А я ждал. Чертов Ирсал, когда он придет?

Все тянулся день. Еле-еле ползли расплющенные минуты, оставляя холодный след на душе. И все-таки они уползли, зарозовел морозный узор на оконце, и на крыльце, наконец, затоптались шаги.

Ирсал без стука ввалился в дверь и встал на пороге.

Глянул на меня, На Синар, на застывшую у печки Суил, ухмыльнулся:

- Что, никак семьей обзавелся?

- А это еще кто? - уперев руки в бока, грозно спросила Синар.

- Как же, родня. Твоего брата жены племянник.

- А хоть и родня! Аль тебя, малый, мать-отец не учили, что, коль в дом вошел, так хозяев надо приветить?

Я глянул на Ирсала и стиснул зубы. Длинная физиономия вытянулась вдвое, челюсть отвисла, а глаза полезли на лоб.

- Да что это с ним, сынок? - спросила старуха. - Аль блажной?

- С ним бывает, матушка, - еле выдавил я. - В-воды человеку дайте!

Ирсал дико глянул на ковшик, взял в дрожащие руки, отпил, стуча зубами о край.

- Садись, Ирсал. А матушка права - старших уважать надо.

Он безропотно сел.

- Ты б, матушка, показала гостье, где мы воду берем. Не гневайся, у нас мужской разговор.

- И то правда, сынок, - с облегчением засуетилась она. - Давай, девка, бери ведра.

Я услыхал, как в сенях она сказала Суил:

- Я их, таких-то, до смерти боюсь! - и это было все. Я хохотал взахлеб, до слез, до удушья. Ирсал долго тупо глядел на меня и сипло спросил, наконец:

- Ты чего, колдун?

- А что, и тебя полечить?

Он дернулся от меня, и я улегся на стол.

- Ну чего ржешь? - спросил он жалобно. - Только скажи!

- О-ох! Да нет, Ирсал, не трусь. Не колдун. Кое-что умею, это так. Давай, выпей еще водички и будем о деле говорить.

- Чего тебе надо?

- Беда у нас, Ирсал. Взяли нашего связного, и он многих выдал.

- То ваша беда, не наша.

- Как сказать. Вот ты на гостью мою косишься, а она пришла меня стеречь.

- А мне... - начал и осекся: - И нашла тебя?

- Как видишь. Много ваших обо мне знают?

- Так возьми да спроси, кто надоумил! А то, гляди, сам возьмусь!

- Не спеши, Ирсал! Сперва подумай: стоит ли меня врагом иметь?

Он не то, что побледнел - позеленел от страха и все-таки пробормотал, что нечего, мол, его пугать, не таких видел.

- Врешь! Таких, как я, ты не видел. Негде тебе было таких видеть. Да не трясись ты, я с тобой еще ничего не сделал!

Он провел по лицу ладонью, хрипло выругался и устало сказал:

- Чего взбеленился? Не трону я ее, раз не велишь. У нас поищу. Не найдут тебя.

- А я что, за себя боюсь? Не так все просто.

Он усмехнулся.

- А чего тут хитрого? Ты Хозяину служишь, а у нас своя забота.

- А тебе чем тебе Охотник не подходит?

Он невольно оглянулся, услыхав запретное имя, но ответил бесстрашно и сурово:

- Сам из богатых и для богатых старается. У него все хозяева друзья приятели. И так черному люду нет житья, а он еще пуще зажмет.

- Резонно. Тогда такой вопрос: ты понимаешь, что делается в Квайре?

Он недоуменно пожал плечами.

- Да, сейчас за власть дерутся двое: Охотник и кор Тисулар. Что будет, если победит Охотник, тебе ясно. А если победит Тисулар?

Опять он пожал плечами.

- Кор Тисулар - кеватский ставленник, кукла в руках Тибайена. Сам он, может, не верит, что будет царствовать... знаешь, мало надежды. Тибайен слишком стар, чтобы что-то откладывать - он ведь уже двадцать лет точит зубы на Квайр. Считай: как победит Тисулар, Квайру конец.

- А мы, почитай, и так под Кеватом живем. Хуже не будет!

- Да? А ты знаешь, как живут те ремесленники, что ушли в Кеват? Так вот, их по кеватским вельможам расписали, рабы они теперь.

- А ты не врешь?

- Нет. Кое-что сумел убежать. Бессемейные.

- А, чтоб тебе!

- Смотри, Ирсал. Я сам с Охотником не во всем согласен, но он единственный, кто может спасти Квайр. Пока страна в опасности, я с ним. Потом... посмотрим.

- А и хитер! Так подвел, ровно и впрямь на Хозяине свет клином сошелся! Ну, чего там у тебя?

- Взяли связного. Знал он, сколько ему положено, но, видно, еще кто-то заговорил.

- Народец!

- Лихо судишь. Сам-то пытки пробовал?

- Ты, что ли, отведал?

- Досыта.

Он поглядел не без почтения и покачал головой.

- Суди - не суди, дела не сладишь.

- Ирсал, - спросил я тихо, - скажи честно: вам можно верить? Я тебе верю. Но _м_ы_ можем верить _в_а_м_?

Он не обиделся. Потер свой длинный нос и сказал задумчиво:

- Дельный вопрос, коль по вашим судить. Я тебе так скажу: у нас молчат. Ежели кто попался, нет ему расчету говорить. От петли и так не уйдешь, значит, на себя все бери. Выдержишь - мы семью не оставим. Нет клятвы у нас страшные.

- А семью-то за что?

- А мы к себе силком не тянем и втемную никого не берем. Всякий знает, на что идет.

Я подумал о Суил и старухе, и озноб протек по спине.

- Ладно, слушай. Есть писец в канцелярии Судейского приказа, Тас его зовут. С нами он не связан - просто очень любит деньги и не любит кеватцев. Выберите какой-то предлог, прошение составить или еще что-то. Денег я дам. Если убедитесь, что все чисто, намекните, что знакомый, мол, к нему обратиться надоумил. Тот, с кем он в Оружейном конце о погоде толковал. Станет отнекиваться и погоду бранить - больше ни слова. Значит, и Тас на глазу. Похвалит - отдать ему эту половинку монеты. На, держи. Спросите, для всех ли погода хороша.

- Все?

- Все.

- Ну, так я пошел, покуда тетки не воротилась, - усмехнулся, покрутил головой. - Ну, дела! А мертвых ты, часом, не воскрешаешь?

- А что, надо?

Он покосился с опаской, хмыкнул и ушел.

Ночь была неуютная, а день - непомерно длинным; я спасался только работой. Добил последние ружья, пристрелял их в сарайчике, подправил инструменты... Все. Работа кончилась, осталось ждать.

- Ты чего, Тилар? - спросила Суил. - Иль неладно что?

- Еще не знаю.

- Так почта ты с ними связался?

- С кем?

- С братцами-то Тиговыми!

- А я с ними не связывался. Меня им Огил подкинул. Отдал на хранение до весны, а вот объяснить что-нибудь забыл.

- Полно, Тилар! - сказала Суил и даже немножечко побледнела. Быт того... и ты, впрямь, не ведаешь?

- Ничего.

Теперь она покраснела. Красные пятна выступали на скулах, глаза заблестели, губы сердито сжались.

- Я-то не путаю, да не больно много мне ведомо. Братство Тигово оно, ой, какое страшное! Сказывают про них, что еретики, что обряды у них тайные, что будто людей они ловят, да дьявола их кровью поят. А что не одна болтовня - так мастерские иной раз жгут, дат приспешников хозяйских режут. А уж как скажут: "Во имя святого Тига" - так лучше не супротивничать, потому им ни своя, ни чужая жизнь не дорога.

- И это все?

- А тебе мало?

- Мало, птичка, - грустно ответил я. - Очень-очень мало.

Ирсал пришел перед рассветом, я чуть не проспал условленный стук.

- На, - сказал он сунул мне в руку теплую половинку монеты.

- Не ответил?

Он вздохнул, как заморенный конь, и сказал:

- Пошли потолкуем, - и я побрел за ним, одевая сатар в рукава и хрустя оглушительным снегом. Забрались в какой-то сарайчик, Ирсал заложил дверь и зажег лучину.

- Садись!

Я послушно присел на полено, а он так и торчал передо мною, как нескладная грозная тень.

- Видели Таса?

Он кивнул.

- Ну?!

- Как помянули про приятеля да Ружейный конец, сразу задергался. А молвил так: "Дом сгорел, а погода в руке божьей". Грех, мол, про то говорить. Ну и был таков.

Видимо, я все-таки переменился в лице, потому что он взялся пятерней за щеки.

- Ну? Какая еще пакость?

Я покачал головой. Ох, как паршиво! Попробуй не объясни - теперь докопаются сами. И злость на себя: допрыгался, идиот? И страх - но почти только за Суил: что с нею будет, если _э_т_и_ примутся за меня? И остается одно: выпутываться любой ценой. Черт с ней, с ценой...

- Ну так что? - спросил Ирсал уже мягче, и я ответил... почти спокойно:

- Этим делом занялась Церковь.

- Что?! - сказал он с трудом и покачнулся. - Что? А, будь ты проклят! - присел было и тут же опять вскочил, заметался, спотыкаясь о поленья: а, колдун чертов!

- Сядь! Хватит дергаться.

- Командует! Будь ты проклят!

- Ладно, буду. Садись!

Он с ворчанием сел.

- Еще раз скажешь, что я - колдун... ей-богу, морду набью! Кое-что умею - так я в вонючей норе не сидел, а по свету шатался. А что пугал тебя... ладно, прости. Кто ж знал, что так повернется? Пугаешься ты красиво - приятно глянуть!

- Ах ты, сволочь!

- Уймись! - велел я ему. - Ничего петушиться, когда беда пришла.

- Ты за это еще заплатишь!

- А ты думал, тебя попрошу? Я за себя всегда сам плачу - не одалживаюсь.

Теперь он молчит. Глядит на меня, и ничего не прочтешь на длинном закопченном лице.

- Вот что, Ирсал. Забудь про ваше и наше... тут другое. Очень темное дело. Бери конец и распутывайте.

- Какой конец?

- Дом, который "сгорел". Хозяйка - молодая вдова. Зовут Ваора, прозванья не знаю. Она не из наших. Ты про одиннадцать мучеников слыхал?

Он усмехнулся, будто я спорол несусветную глупость.

- Один из одиннадцати, Сабан, был ее женихом. Вся их родня связано через Ваору. Деревенские останавливаются в ее доме, да и городские навещают. Нам было это удобно - сам понимаешь: эти люди... нам не враги. Вот тут я и не пойму. Почему Ваора? Она ни в чем не замешана. И почему Церковь? Слушай, а если... если не из-за нас? Если из-за одиннадцати? Разделаются с их близкими - им эти люди, как бельмо на глазу - а заодно и память наших мучеников замарают. Что ты на это скажешь, Ирсал?

- Да неужто они бога не боятся?

- Кто? Глава Церкви нашей, акхон Батан, кеватец родом.

- Господи, великая твоя мощь и благость! - тоскливо сказал Ирсал. Будь он проклят, Кеват, и люди его!

- Я ведь чего боюсь? Симаг разматывает это дело с одного конца, Церковь - с другого. А чем кончится... Да и стыдно. Понимаешь? Неужели мы опять дадим надругаться над святым нашим?

- Слышь, - подумав, спросил Ирсал, - ты по-честному скажи: все правда? А то ведь проверим...

- Ты знаешь, где меня искать. Об одном прошу: не трогайте девушку, что у Синар живет. Она дочь одного из одиннадцати, Гилора.

- Коль так, не тревожься. Твои грехи не мне судить, а за нее господь тебе много простит.

Он вскочил, и я поднялся следом.

- Ладно. Как уж с тобой... Мудрен ты больно на мой разум, да на то и у нас мудреные есть. А за дело не бойся. Мне твой Хозяин ни к чему, да за мучеников наших и кровь их весь народ в ответе. Но чтоб больше не шлялся!

А Суил заметила мою отлучку. Весь день поглядывала на меня с тревогой, и я радовался, что старуха так ревностно нас блюдет. И про Ваору я ей не сказал. Незачем ей сейчас это знать.

Я в тот день не тревожился, потому что не ждал расплаты так рано, и с улыбкою вышел на знакомый условный стук. А когда я увидел угрюмого Ирсала, а в сторонке - но так, чтобы сразу заметил - здоровенного парня с закрытым лицом... нет, я не очень перепугался. Я не мог поверить, что это конец.

- Здравствуйте, гости дорогие! Ко мне или за мной?

- За тобой, - мрачно буркнул Ирсал.

- Ладно, с матерью прощусь...

Он молча заступил мне дорогу.

- Хочешь, чтобы она по городу меня искала?

Отодвинул его плечом, вернулся, подошел к застывшей у печки Синар. С пронзительной нежностью - я сам удивился ее силе - обнял ее хрупкие плечи и, с трудом улыбнувшись, сказал:

- Бог тебя храни, матушка. Тут дело спешное, ты не тревожься, если вернусь не скоро.

- Сыночек, - тихо сказала она, - сыночек!

- Ну, чего ты испугалась? Просто заработать можно.

А Суил молчала. Глядела на меня... как она смотрела! Я чуть было не поверил... Ей я сказал:

- Поживи здесь, Суил, не оставляй мать. Будь осторожна. Ради бога, будь осторожна!

Я оглянулся в дверях и опять удивился тому, как мне больно. Будто это и правда дом, где я родился, и эта старуха - моя родная мать. Будто Суил... будто я и правда ей дорог. Неужели я их нашел лишь затем, чтоб сейчас потерять? Было очень горько так думать, но в этой горечи пряталась радость. Непонятная радость и сумрачная надежда, словно жизнь моя обрела вдруг новую цену, потому что на этот раз мне есть, что терять.

Сумерки загустели, только что было светло, а теперь я едва различал Ирсала, шедшего впереди. Третьего я не видел, слышал только скрип снега; иногда мне казалось, что он там, позади, не один. Зачем? Я все равно не сбегу. У них в руках Синар и Суил.

Было совсем темно, когда кончился город. Прошли пару сотен шагов по нетронутому снегу и встали перед чем-то огромным, бесформенным, черней темноты.

- Пригнись, - приказал Ирсал и завязал мне глаза.

- Боишься, что меня не прикончат?

- Не болтай, - посоветовал он. - Поменьше ершись - целей будешь.

В этом доме была уйма углов, на которые я наткнулся, и ступеней, с которых я едва не слетел. Мы сворачивали, спускались, поднимались, это был целый город, я измучился и отупел до того, что совсем перестал бояться.

Наконец наши странствия кончились, мы свернули в последний раз, и Ирсал снял с меня повязку. Я открыл глаза и сразу закрыл, ослепленный внезапным светом. Постоял так мгновение и оглянулся.

Огромный зал, лишь один конец кое-как освещен, и особенная ледяная сырость намекает, что мы сейчас под землей. Декорация из романов Кэсса, не хватает лишь привидений.

Привидения медлили, но когда привыкли глаза, я увидел, что вне освещенного круга, в промежутке между светом и тьмой, сидят какие-то люди. Я не мог разобрать, сколько их там, но это было неважно. Просто я стоял на свету, а они глядели из темноты, и я был одиноким и беззащитным.

А молчание длилось. Тянулось, разрасталось, давило, и страх - сначала совсем небольшой - тоже рос и густел во мне.

Впервые я один на один со Средневековьем, и это особенный страх совсем как в ночных кошмарах, когда что-то грозное, без лица ползет на тебя, а ты не можешь ни крикнуть, ни шевельнуться. Кажется, миг - и я упаду на пол и поползу в темноту.

Эта картинка: я ползу на брюхе, и публика одобрительно наблюдает за мной - вдруг представилась мне так ясно, что стало смешно. Ну уж нет, ребята! Обойдемся.

Я улыбнулся, и публика рассердилась.

- Скажи, человек, ужель ты и в смертный час свой будешь ухмыляться? осведомился из темноты хорошо поставленный голос.

- Постараюсь.

- Отбрось гордыню свою!

- Это не гордыня, - объяснил я ему спокойно. - Я ведь о вас забочусь. Гаже труса только лежалый труп.

Кто-то фыркнул во мраке.

- Знаешь ли ты, перед кем предстал? - спросил величавый голос.

- Догадываюсь.

- Обвинение тебе ведомо?

- Хотел бы услышать.

- Ты уличен в самом пагубном из грехов: в колдовстве и сношениях с врагами господа нашего.

- Разве я уже уличен?

- Отбрось гордыню свою, человек! Не свирепство подвигло нас, но чистый страх перед богом, ибо угодно ему должно быть дело наше, и всякий грех, могущий замарать его в глазах господних, должно искоренить в людях наших. Согласен ли ты по доброй воле и с открытым сердцем предстать перед судом братским и принять без гнева приговор его?

- А если нет?

- Коль ты не признаешь правоту суда нашего, мы найдем способ передать тебя в руки Церкви.

Даже не страх - безмерное удивление: это возможно? Это со мной? Извечное удивление интеллигента, когда жизнь вдруг дает под дых. И вспомнилось вдруг не к месту, но очень ясно, как меня избивали в первый раз. Уже во второй арест, в первый - морили голодом и гноили в карцере, но не били.

Следователь заорал:

- Встань, скотина! - но я только усмехнулся, и тогда он ударил меня ногой в живот. Я мешком свалился со стула, и они с конвоиром взялись за меня, но пока я не ушел в темноту, пока я еще чувствовал что-то, во мне стояло удивление: это возможно? Это меня, цивилизованного человека, в самом центре цивилизованного Квайра, как мяч, цивилизованные на вид люди?

Я облизнул губы и ответил... надеюсь, спокойно:

- Я хочу кое-что сказать... пока не начали.

- Говори.

- Я - не Член Братства, и вы не вправе меня судить. Но я сам к вам обратился, потому что гибель грозит многим людям, а потом и всему Квайру. Если такова цена вашей помощи, я готов к суду, и без спору приму все, что вы решите.

- Здесь не торгуются!

- А я не торгуюсь. Просто есть дело, которое я обязан сделать. Если вы мне этого не позволите - разве я не вправе просить, чтобы тогда его сделали вы?

Они переговаривались в темноте. Невнятно гудели голоса, и снова я был один... один... один.

- Хорошо, - оборвал разговоры звучный голос. - Братство поможет вам. Отринь заботы и очисть душу. Итак, готов ли ты с открытым сердцем предстать перед судом Братства нашего?

- Да.

- Назови имя свое и имена родителей твоих.

- Меня зовут Тилар, и родился я в Квайре. Родителей не помню, потому что меня увезли за море ребенком.

- Кто?

- Не знаю. Я вырос в Балге, в семье оружейника Сиалафа...

Отличная мысль: я просто перескажу им сюжет такого любимого в детстве "Скитальца" Фирага. Надо только поближе к тексту, чтобы не завраться в деталях.

- Когда ты вернулся в Квайр?

- Меньше года назад. Я сразу пришел к Охотнику.

- Зачем?

- Мы росли на одной улице. Больше я тут никого не знал.

- Почему ты вернулся в Квайр?

- Потому, что сбежал из тюрьмы и не мог оставаться в Балге.

Они долго совещались, а я готовился к новой схватке. Держаться! Пока мой мозг не затуманен страхом... а может, еще и выпутаюсь?

- Именем Господа, - торжественно спросил меня, - как перед ликом его, ответь честно: занимался ли ты колдовством, звал ли к себе духов тьмы, а если не звал, не являлись ли они тебе сами?

- Нет!

- Клянись!

- Клянусь именем господним!

- Ведомы ли тебе молитвы?

- Какие именно?

- Читай все, что знаешь.

Я сдержал улыбку и начал с утренней. Я читал их, как бывало в детстве, одну за другой, пока не пересохло в горле и не стал заплетаться язык. Тогда я сделал перерыв и попросил воды.

- Довольно! Почему ты переиначил слова?

- Я вырос на чужбине. Те, кто меня учил, говорили так.

- Они снова потолковали и тот, кто вел допрос, сказал чуть мягче.

- Скинь одежды, человек. Мы хотим видеть, нет ли на тебе дьяволовой меты.

Это было хуже. На мне достаточно дьявольских меток, и показать кому-то свои шрамы - это заново пережить все унижения, это унизиться вдвое, потому что кто-то узнает, что _о_н_и_ творили со мной.

- Нет, стыжусь!

- Отбрось стыд, как перед лицом Господа, - посоветовали мне. Спасибо за совет! Хотел бы я, чтобы вы это испытали! Впервые я ненавидел их. Я знал, что сам во всем виноват, и знал, что нельзя иначе, но как же я ненавидел их!

Три человека в надвинутых до глаз капюшонах вышли из темноты и встали рядом со мной. Пронзительный холод подземелья уже насквозь прохватил меня; я дрожал и щелкал зубами, но в этом было какое-то облегчение, словно холод замораживал стыд.

А эти трое не торопились. Старательно изучали рубцы и шрамы, один даже ткнул чем-то острым в спину, а когда я дернулся, что-то сказал другому. Третий тронул шрам на груди и спросил:

- Где это тебя?

- В тюрьме, - буркнул я сквозь зубы.

- За что?

- Понравился.

Он хмыкнул и хлопнул меня по плечу.

Наконец они нагляделись и позволили мне одеться. Торопливо натягивая одежду, я чувствовал, как я жалок и смешон. Они своего добились: я уже ничего не боюсь. Только холодная злоба и злая решимость: я должен их одолеть. Вот теперь я смогу.

Они опять принялись за вопросы; я отвечал, твердо придерживаясь Фирага. Что годилось семи поколениям олгонских мальчишек, сойдет и тут.

Иногда в вопросах таились ловушки, но я их обходил без труда. Давайте, старайтесь! Мозг мой ясен и холоден, и память - моя гордость и мое проклятье - не подведет меня. Я думаю качественней, чем вы, ведь за мной триста лет цивилизации и двадцать лет науки, не так уж и мало, правда?

Вопросы кончились, в кулуарах опять закипели страсти. Пока что счет в мою пользу, но это еще не победа. Они еще что-нибудь припасли. Что-нибудь эффективнее но попроще...

Очередной персонаж вышел из темноты. Немолодой осанистый человек в ветхом священническом одеянии. С минуту молча глядел мне в глаза, а потом сказал торжественно и величаво:

- Нам не в чем тебя упрекнуть, ибо ты ответил на все вопросы и не оскорбил суда. Но ужасен грех, в котором тебя обвиняют, и не волен тут решать человеческий убогий разум. Готов ли ты принять испытание судом божьим, дабы его воля решила твою судьбу?

- Я в вашей власти, наставник.

- Сколько времени нужно тебе, чтоб подготовить душу?

- Чем скорей, тем лучше.

Я все еще ничего не боялся. Страх будет потом - если останусь жив. А пока только угрюмая решимость перетерпеть и довести игру до конца. Не для того я вырвался из Олгона, чтобы меня убили в этой норе. Было бы слишком глупо, все потеряв, переболеть, перемучиться всей болью потери, научиться жить заново, найти семью и любовь - и умереть так глупо и бесполезно. Умереть, не завершив драку, не долюбив, не отхлебнув ни глотка победы?

А они не теряли времени даром. В дальнем конце подземелья разложили огромный костер, и багровые отблески, наконец, осветили весь зал. Я глядел на мелькающие возле пламени тени, чтобы не видать священника рядом с собой.

- Ты готов, брат?

- Да, наставник.

Слово "брат" - это похоже на проблеск надежды. Маленький, жалкий - но все-таки проблеск.

Он за руку подвел меня прямо к огню и показал в самое пламя:

- Видишь, знак господень?

И я увидел среди углей раскаленный докрасна диск.

- Возьми его с молитвой и поклянись, что чисть ты перед господом. Коль нет на тебе вины, господь даст тебе силу вынести испытание.

Я кивнул, потому что не мог говорить. И все-таки злоба была сильнее страха. Я и это выдержу. Выдержу и останусь жив, и когда-нибудь вы заплатите мне.

Я уже мог говорить и хрипло спросил:

- Какой рукой, наставник? Меня ведь руки кормят.

- Господу все равно, - ответил он тихо.

Я поглядел на руки, и мне стало жаль их до слез. Руки, которые с первого раза умеют любое дело, моя опора, моя надежда. Лучше окриветь, чем лишиться одной из них!

Но все решено и нет обратного хода... Я сбросил тапас, закатал повыше рукав рубахи и стремительно - чем быстрее, тем больше надежды! - сунул левую руку в огонь.

Боль прожгла до самого сердца, пересекла дыхание.

- Как клясться? - прохрипел я сквозь красный туман.

- Клянусь...

- Клянусь...

Он не спешил, проклятый! Размеренно и напевно выговаривал слова, и я повторял их за ним, задыхаясь от боли и вони горелого мяса. И теперь во мне не было даже злобы - только тупое, каменное упрямство.

- Бросай!

Я разжал пальцы, но метал прикипел к ладони, и им пришлось отрывать его от меня. Боль все равно осталась, вся рука была только болью, и в сердце словно торчал гвоздь.

Выдержал. Я подумал об этом совсем равнодушно, вытер здоровой рукой пот и поднял с полу тапас. Кто-то помог мне одеться, кто-то что-то делал с рукой. Я не мог на нее посмотреть.

- Добрый брат! - сказал священник умильно. - Восславь этот час, ибо чист ты перед господом и людьми!

- Слава богу, - сказал я устало. - Это все, наставник?

Он замялся, и я понял, что это не все. Я обвел взглядом их лица: суровые, меченные голодом и непосильной работой. По-разному глядели они на меня: кто приветливо, кто угрюмо, кто с жалостью, а кто и с опаской - и я безошибочно выбрал из них одно. На первый взгляд некрасивое, изможденное, обтянутое сухой кожей, с грубыми морщинами на бледном лбу. Но в нем была холодная страстность, зажатая волей, зорко и проницательно глядели глаза, а в складке губ таилась угрюмая властность.

- Это все? - спросил я его.

- Так смотря про что. Колдовством тебя уже не попрекнут, с этим, считай, кончено. А вот, что ты в лицо нас всех видел...

- Зачем же вы позволили?

- А кто знал, что ты вывернешься?

- А теперь что?

- Выбирай. Коли хочешь отсюда живой выйти, должен нашим стать.

- Присесть бы, - сказал я тихо. Проклятая боль мешала мне думать. Ни проблеска мысли, одна только боль...

- И то правда, было с чего притомиться. Ты не спеши, малый. Подожду.

Меня подвели к скамье, и я упал на нее. Мне не о чем думать. Слишком много я вытерпел, чтобы остановиться. Но я еще поторгуюсь.

Пристроил на колени налитую болью руку и сказал тому человеку:

- Присядь-ка. Надо потолковать.

Он глянул с удивлением, но сел и кивком разрешил говорить.

- Стать вашим, говоришь? Но я - друг Охотника и не могу его предать. Если вы ему враги...

- Ну, до того еще когда дойдет! А ты вроде бы говорил, что вы не во всем согласны?

- Согласны в главном. Нельзя пускать на трон Тисулара - это раз. Войну надо кончать - два. Гнать из Квайра кеватцев - три. А остальное... это еще дожить нужно. Подходит это вам? Если нет... прости, но клятва для меня - не пустяк. Я свое слово до конца держу.

- Ты глянь, - сказал он с усмешкой - на горло наступает! Ровно это он тут командует! Крепкий ты мужик, как погляжу. Через то и отвечу, хоть не заведено у нас, чтоб Старших спрашивать. Пока что нам все подходит. А как войну кончим, да кеватцев перебьем, может, с твоим Хозяином и схлестнемся. Так ведь тоже дожить надо, а? Годиться?

- Пока да. Я готов вступить в Братство и сделать все, в чем поклянусь. Но если потом наши пути разойдутся, я от вас уйду.

Они угрожающе зашумели, но мой собеседник поднял руку, и шум затих.

- Э, малый! Таким рисковым грех наперед загадывать. Ничего, - он придвинулся так, что я почувствовал на щеке его дыхание; жаркие огоньки вспыхнули в его твердых зрачках, - мы для тебя больше годимся. Узнаешь нас получше - никуда ты от нас не денешься!

Я не знаю, как оказался дома. То, что было потом, вырвано из моей жизни. Просто обрывки, слишком дикие для реальности и слишком последовательные для бреда. Но, наверное, я все-таки сделал то, что стою на знакомом крыльце. И снова провал, и мгновенный проблеск: я сижу на скамье, и Суил снимает с меня сатар.

А потом мне снился Олгон. Веселые мелочи: праздник сожжения шпаргалок, толстый профессор Карист и его толстый портфель, парадная лестница, а по ней белым горохом катятся убежавшие из вивария мыши. А потом с точностью часового механизма сон опять забросил меня в Кига, в моей крохотный кабинет за генераторным залом. Эту жалкую комнатенку я выбрал сам, чтобы позлить кое-кого. А если честно, кабинет был мне просто не нужен. Думать я привык на ходу, а считать только дома - в своем кабинете и на своей машине. Снова я увидел себя за столом, а рядом улыбался и подпрыгивал в кресле Эвил Баяс, Эв, лучший мой ученик. Он до сих пор забегал ко мне за советом, хоть в его области я от него безнадежно отстал. Он смеялся, когда я об этом напоминал, уморительно взмахивал толстенькими руками и советовал поберечь для других то, что я стараюсь выдать за скромность. Он и сейчас хохотал, тряслись его толстые щеки и мячиком прыгал живот.

- Ну, Тал что ты на это скажешь?

Я просмотрел расчеты, прикинул энергию и покачал головой.

- Скажу, что ты спятил. Установку разнесет к чертям собачьим!

- Бог милостив, Тал. Авось не разнесет!

Не нравился он мне сегодня; судорожные движения и слишком визгливый, деланный смех.

- Что с тобой, Эв? Неприятности?

Лицо его смеялось гримасой боли, глаза подозрительно заблестели, он вынул платок и спокойно их промокнул.

- Немного не то слово, Тал. Катастрофа. Моя милочка приглянулась военным.

Я выругалась сквозь зубы. Мне ли было не знать, сколько сил и ума Эв вложил в свою установку. Пять лет труда, уйма талантливых находок - да второй такой в мире нет! И ведь только-только заработала, еще ничего не успели...

- А ты?

- А что я? Кое-что доберу после, на стандартных установках, а главное надо сейчас.

- Опасно, Эв!

- Это _т_ы_ мне говоришь, старый разбойник? После вчерашнего?

Я не ответил, и Баяс опять полез за платком.

- Не могу, Тал. Надо успеть. А потом, - он отвернулся и сказал очень тихо, - сам знаешь, чем они на ней займутся. Может нам с ней и правда лучше... того?

- Что? - заорал я. - Опять мелодрама? Да ты у меня на пять лаг к установке не подойдешь!

Я орал на него, как в добрые старые времена, лупил по столу кулаком, и он, наконец улыбнулся:

- Ну и глотка! Дает же бог людям!

- Ладно, - сказал я, остыв. - Когда?

- Послезавтра. Мальчики как раз все вылижут. Напоследок, - голос его подозрительно дрогнул, и я показал кулак. Баяс засмеялся и ушел, а я подумал: являюсь к нему послезавтра прямо с утра, и пусть попробует выкинуть какую-то глупость!

Но я опоздал. Глупо и непростительно опоздал. Судьба прикинулась пробкою на Проспекте Глара; я потерял два часа, пока вырвался из нее и, сделав немалый круг, полетел в Кига! Взрыв застал меня почти у ворот института. Тело действовало само: руки рванули дверцу, я выкатился в кювет и вжался в мокрую глину. Сначала был опаляющий жар, потом ушла куда-то земля, и только тут включилось сознание. Я встал и увидел, как медленно, словно во сне, оседают корпуса института Гаваса. Я пошел вперед, потом побежал, и страха не было - только стыд, отчаянный, нестерпимый стыд...

Когда я проснулся, день клонился к закату. Праздничный золотисто-розовый свет озарял закопченные стены, теплым облаком обнимал Суил. Это было так хорошо, что казалось неправдой. Я жив. Я дома. Я рядом с Суил.

Суил обернулась; встретились наши взгляды, и жаркий румянец зажегся у нас на щеках.

- Ну слава те, господи! Я уж думала, вовсе не проснешься!

Я кое-как сел. Тело было чужое, вялое, и рука болела, я все не мог устроить ее поудобнее.

- Болит? Ты, как засну, ну стонать, да так жалостно! А после, слышу, бормочешь: "Эв, Эв". Злой сон, да?

- Да. Как погиб мой друг. Он мне часто снится.

- Добрый был человек?

Я усмехнулся, потому что не знал, добрым ли был Баяс. Мне хватало того, что он так талантлив, что у него такой цепкий и беспощадный ум, что он еще мальчишкой никогда не смотрел мне в рот, а ломился своим путем. Я многое в нем любил, но это то, что касалось работы; каков он был вне ее, я не знал и знать не хотел. И все-таки Эв был мне дорог... так дорог, что я никак не привыкну к тому, что его нет.

- Есть-то хочешь?

- Как зверь.

Она засмеялась.

- А где мать?

- В храм пошла, отмолиться. Так уж она измаялась, сердешная!

- Суил, - тихо сказал я. - Ваора в Священном Судилище.

Она ойкнула и схватилась за щеки.

- Взяли еще брата Тобала. У нее в доме.

- Господи всеблагой! Так это они... за нас? А матушка... с ней-то что?

- Ей помогут, птичка.

- Так ты знал? Ты за этим к Братству пошел?

Я не ответил, но она не нуждалась в ответе: подбежала ко мне, схватила здоровую руку и прижала к своей щеке.

- Господь тебя наградит!

Я чувствовал на руке тепло ее дыхания, и счастье было мучительно словно боль. Не надо мне ничего от бога, раз ты рядом! Как жаль что я не могу ничего сказать! Как хорошо, что я не могу ничего сказать. И пусть эта боль длится как можно дольше...

Опять нас забыли; никто не стучал в окошко и не пятнал следами снежок у ворот. Я знал, что они не оставят меня в покое. Так, передышка, пока заживет рука.

От безделья я снова засел за расчеты. Досчитал передатчик и попробовал прокрутить одну из идей, отложенных из-за Машины. Тогда многое приходилось отбрасывать - все, что не было очевидным. Зря. Красивая получилась штука, теперь я жалел, что пошел другим путем. Я получил бы регулируемую фокусировку по времени, используй я в интаксоре этот принцип.

Старуха косилась, но молчала, а Суил поглядывала через плечо. И - не выдержала, спросила, когда матери не было дома:

- Тилар, а это по-каковски?

- По-таковски.

- По вашему, да?

- По нашему.

- А про что?

Я засмеялся, здоровой рукой поймал ее руку и потерся щекой. Как жаль, что она ее сразу же отняла!

- Тилар, а правда, что ты колдовать умеешь?

- Уже выяснили, что нет.

Она быстро глянула на завязанную руку и испуганно отвела глаза.

- Слышь, Тилар, а у тебя кто есть в твоих местах?

- Никого.

- Ей-богу?

- Ей-богу. Родители умерли, была одна женщина, да и та бросила, когда я попал в тюрьму.

- Вот стерва!

- Почему? Значит, не люблю.

- А ты простил?

- Я думаю, со мной ей не было хорошо. Для меня ведь главное было дело. Сначала дело, а потом она. Ей немногое оставалось.

- Больно ты добрый! Я бы сроду не простила!

- А я и не вспоминаю. Отрезано. А ты, Суил? Кто-то есть?

Она засмеялась.

- Матушка, да братья, да дядя Огил.

- И все?

- Ой, Тилар! А то б я в девках ходила! По-нашему, по-деревенски, двадцать - уже перестарок.

- Но ведь сватают?

- Сватают. А я не хочу. Ой, Тилар, подружки-то мои все уже замужем. Зайдешь и завидки берут. Особо у кого дети. Так-то я маленьких люблю! Возьмешь его - ну, все б отдала, только б свой! А после как спохвачусь! Матушка моя, да оно ж на всю жизнь! Дом, да дети, да хозяйство - а о прочем думать забудь. Я ж, отец еще был жив, а уже по связи ходила, как мне теперь в дому затвориться? Ой, не судьба мне видно. Может, оно и перегорит, да кто ж меня тогда возьмет?

- Милая! - я снова взял ее руку, и она, задумавшись, не отняла ее. И никто не нравится?

- А кто? У деревенских-то разговор короткий - за руку да на сеновал. И лесные... тоже дай ослабу, так сразу руки тянут. Мне б такого, как дядь Огил иль ты...

- А что в нас хорошего? Старые, страшные. Хотя Огил, пожалуй, красив.

- Да и ты ничего, - сказала она простодушно. - Только что худющий, так оно наживное. Я ведь не малая девчонка на лица заглядываться. У вас с дядь Огилом другое: зла в вас нет.

- Разве?

- А ты не смейся! Со стороны-то видней! Помнишь, как стражник за мной увязался? Место пустое и нож у тебя: я-то думала сразу кончишь. А ты разговор затеял - ведь уболтал, отпустил живого! Я и подумала: дядя Огил тоже такой - убивать не любит.

- Суил, - начал я, но она меня перебила:

- Не надо, Тилар! Я ж не слепая. Обожди. Не торопи меня!

Настал день, которого я боялся. Появился Ирсал. Поздно вечером он пришел; хмуро было его лицо и плечи горбились под тяжестью страшной вести. Поздоровался, сел на скамью, уронил между коленями длинные руки.

- Казнят их завтра.

- Кого?

- Женщину ту. Мужика, что у ней взяли.

Суил то ли всхлипнула, то ли застонала и бессильно привалилась к стене. Синар обняла ее за плечи.

- Мучили их, да, видать, ничего не вымучили. К одному только приходили, а его уж нет. Пятый день пошел. А нынче объявили.

- Я пойду к ней! - сказала Суил. - Нельзя ей одной! Я смогу, я и с отцом была!

- Тебя ищут, птичка.

- Ну и пусть! - закричала она. - Пусть!

- О матери подумай, Суил. Неужели ей еще и тебя потерять?

Она покачала головой.

- Значит, подарок хочешь кеватцам? Вот так ты уверена, что смолчишь под пытками? Сколько жизней будет стоить твоя прихоть? Ну?

- Тилар, - сказала Суил тоскливо. - Как же так... как она будет одна... нельзя ж так, Тилар!

- Я пойду.

Ирсал глянул неодобрительно, но ничего не сказал.

- Нашел забаву - на казнь смотреть! - проворчала Синар. - Сам, гляди, без головы останешься!

- А ты что скажешь, Ирсал?

Он посопел, прошелся рукой по лицу.

- Твое право. Коли решил, так нечего тебе тут ночевать. Пошли. Ты, тетка, не тревожься, может, он денек-другой у меня поживет.

- А, греховодник! Чую, вся беда от тебя!

Он усмехнулся.

- Не вся от меня, есть и от него малость.

Пасмурным утром мы вошли в Ирагские ворота. Хмуро двигался сквозь ворота людской поток - ни разговоров, ни шуток - только слишком громко в безмолвии скрипит под ногами снег. Опустив на глаза капюшон, мы с Ирсалом брели за толпой мимо притихших домов, мимо пустых харчевен, мимо безмолвных храмов.

Улица кончилась, я поднял глаза од грязного снега и увидел эшафот. Он был как черный остров в зыбком море толпы, он зачеркивал площадь, он осквернял город, он позорил мир.

Ирсал орудовал локтями; я шел за ним, нас молча толкали в ответ; мелькнуло знакомое лицо - я, кажется, видел его на суде? - отстало, спряталось среди толпы.

Только цепь стражников была впереди: красные лица, частокол пик - и эшафот.

Я не мог на него глядеть. Бессильное бешенство: почему это есть? Разбить, разметать, разогнать - и пусть такого не будет! Вот он, мой враг - эта слепая сила, перемалывающая жизни ради чьих-то крохотных целей. Опять мы лицом к лицу, и мне некуда деться. Но теперь я не убегу. Я буду драться с ним, до последней капли крови, сдохну, но не признаю, что так и должно быть...

- Ведут! Ведут! - загудело в толпе, она задвигалась, и я увидел осужденных. Между двумя рядами солдат они двигались к эшафоту. Первою шла Ваора. Нет, не шла. Ее волокли под руки два здоровенных попа, а следом вторая пара тащила мужчину. Они исчезли за черною глыбой, а когда появились на эшафоте, я ухватился за Ирсала. Не Ваора это была! Не могла быт Ваорой эта старуха! Нечесаные космы скрывали ее лицо, и что-то вроде надежды - а вдруг?

Их подвели к столбам и отпустили. Мужчина упал на колени, а она Ваора! - пошатнулась, но выпрямилась, мягким женственным движением убрала волосы с лица. Четыре палача в суконных масках засуетились, привязывая их к столбам.

Появился еще один, тучный, в доспехах, развернул свиток и стал, надсаживаясь, что-то кричать. Я ничего не слышал. Я видел только лицо Ваоры и ее распахнутые в муке глаза. Она искала кого-то в толпе, и я, рванувшись, стащил капюшон. Заметила ли она движение или просто увидела меня, но глаза ее остановились на мне, и губы дрогнули, словно в улыбке.

И я обо всем забыл. Набрал побольше воздуха в грудь и крикнул что было мочи:

- Она жива, Ваора! Все наши живы! Скоро кеватцам конец!

Ирсал, ощерясь, схватил меня за руку и рванулся назад. Я успел заметить, как стража ударилась в отвердевшее тело толпы. Мы бежали по площади; толпа расступилась перед нами и стеною смыкалась следом, и я нес с собою, как драгоценность, память о том, как знакомым грозовым светом загорелись глаза Ваоры и взметнулась губа, открывая острые зубки.

В воротах стражников не было - видно тоже смотрели на казнь, мы выбрались благополучно. Ирсал попетлял для порядка и привел меня в тот же сарай.

Спасибо Ирсалу, он так и молчал всю дорогу. Я не мог бы с ним говорить. Ненависть оглушила меня, удушающая бессильная злоба. Я ничего не могу. Этот мир так же гнусен, как мой, так же подл и жесток. Почему я вообразил, что смогу в нем что-нибудь сделать? Как ни крои историю, но людей нельзя изменить. Эти гнусные, подлые твари...

А потом меня отпустило. Я почувствовал боль в руке и увидел кровь на повязке. И уже ненависть, а печаль...

Рядом тихо сопел Ирсал, я покосился, ожидая упреков, но лицо его было добрым и грустным.

- Беда с тобой, парень, - сказал он совсем не сердито. - Ты, видать, свою голову и в грош не ставишь.

Я не ответил.

- А все-таки порадовал ты ее...

И опять мы молчим. Я качаю проклятую руку и спокойные, ясные мысли... Я здесь навсегда. Этот мир - теперь мой мир. Я не хочу, чтобы в нем такое творилось. Что я могу? Одинокий, беспомощный чужак, подозрительный и поднадзорный. У Баруфа есть люди, есть деньги и есть оружие - а он пока ничего не сумел. У меня есть только я, моя воля и мой мозг. А почему бы и нет? Интересный эксперимент: превратить бессилие в силу.

- Ирсал, - сказал я, - а ведь акхон уже понял, что кто-то ему мешает. Что теперь будет?

- Чего?

- Зачем бы ему спешить с казнью? Значит, уже понял, что не достанет больше никого из тех, кто ему нужен.

- Д-да! - сказал Ирсал и утопил лицо в ладони. - Ты посиди, а? Я быстро!

- Я с тобой.

- Это еще зачем?

- Надо.

Он покосился с сомнением, подумал - вдруг согласился.

И мы оказались в каком-то заброшенном доме. Особенно противный, затхлый холод - и страх. Я слишком резко начал. Так круто, уже и не отступить.

Дверь заскрипела длинно и печально, и появились двое. Одного я сразу же узнал. Не то лицо и не те обстоятельства, чтобы его забыть.

Он прищурился в сумраке дома, поглядел на меня, на Ирсала, опять на меня и сказал - как будто бы без угрозы:

- Хорошо ты блюдешь закон, брат Ирсал.

Ирсал побледнел.

- Это моя вина, - сказал я устало. - Я хотел тебя видеть.

- Зачем?

Я сказал - все так же устало. Я и правда очень устал.

- А мне-то что?

Голос был равнодушен, но лицо отвердело, и зрачки сошлись в колючие точки.

- Я не знаю, как поступит акхон. Захочет сам докопаться - это полбеды. А вот если попросит помощи у теакха...

- Ну, попросит.

- И ему не откажут!

- Да! Нынче в городе да солдатня кеватская! Народ-то, что пересохшая солома - огня мимо не пронесешь. Смекаешь, брат Тилар! А у Охотника-то ты что работал?

- Думал, - заметил, что он нахмурился и пояснил: - Мне передавали сведения от лазутчиков. Надо было сложить одно с другим и прикинуть чего ждать.

- И что, многих ты знал? - спросил он жадно.

- Зачем? Ни они меня, ни я их.

- Хитро! Ладно, гляну, как оно нам сладится. А ты чего с Охотником не ушел?

- Не дошел бы, - сказал я неохотно. - В тюрьме пересидел.

Он опять оглядел меня, кивнул и обернулся к Ирсалу:

- Тебя, брат Ирсал, прощаю для первого раза. Иди, он при мне будет.

- Позволь поговорить с Ирсалом, брат.

- А кто тебе мешает? Говори!

А в глазах уже подозрение, и я не стал рисковать. Попросил только:

- Позаботиться о моих, брат. И ради бога, успокой мать, очень тебя прошу!

Он кивнул, прижался щекой к моей щеке и поскорее ушел.

Странная началась у меня жизнь, романтическая до тоски. Гулкое подземелье в развалинах старого храма, знобкая сырость и сырая темнота. Только ночами я выходил глотнуть мороза, но и тогда за спиной торчала безмолвная тень.

Два человека делили со мной неуют темницы. Первый - был сторож, он носил мне еду и следил за огнем в очаге. Второй - тот самый человек, брат Асаг, он приносил мне вести.

Правда, тогда я не замечал неудобств. Темнота дня и темнота ночи были одинаково годны для работы, а ее мне хватало с лихвой. Я работал, как черт, пытаясь обогнать время, и боялся, что уже безнадежно отстал. Плохо была поставлена в Братстве разведка. Они знали все, что творилось в предместьях, многое из того, что случалось в богатых кварталах, а за пределами города - ничего. Словно глухая стена отделяла Братство от мира.

Я долго не мог втолковать Асагу, что же мне надо. Нет, он был вовсе не глуп. Просто делил весь мир на "наше - не наше", а все, что "не наше", было чуждо ему.

С Асагом все было непросто. Он слишком отвык от возражений, я здорово рисковал всякий раз, когда спорил с ним.

Неизбежный риск - ведь я должен был стать с ним на равных, добиться, чтобы ни одно мое слово не могло быть отвергнуто просто так. Ничего я ему не спускал: ни насмешки, ни грубого слова; и когда мы орали друг на друга, по лицу моего стража я видел, что жизнь моя не стоит гроша. Но я просто не мог быть осторожным. Это было начало игры, и ему надлежало запомнить то, что я ничего не боюсь, никогда не вру, говорю только то, что знаю, а знаю больше, чем он. Впрочем, риск был не очень велик, потому что я уже знал, что при всей своей грубой властности Асаг незлопамятен и справедлив, может, он не простит мне ошибку, но всегда простит правоту. Мы ругались и привыкли друг к другу, и однажды Асаг усмехнулся и сказал, покачав головой:

- Господи, да как это тебя Охотник терпел? Вот уж нынче у него праздничек!

- Он-то не жаловался.

- Еще бы! С тобой жить - что голышом в крапиве спать, а дело ты, кажись, знаешь. Ладно, хватит собачиться, садись да выкладывай, что тебе от нас надобно.

Мы сели, я перечислил все, что хотел узнать.

- Мне нет дела, кто у тебя занимается разведкой. Мне нужны только сведения. Первое: все аресты. Кого взяли, за что, кто за ним приходил, был ли обыск, опрашивали ли соседей, какие им вопросы задавали.

Асаг только головой покрутил, но смолчал.

- Второе: войско. Какие в городе части, где стоят, кому подчиняются. Регулярно ли платят жалование, кто командиры. Для каждого: характер, родство, связи, кому сочувствует.

- Да ты в своем уме? Откуда...

- Откуда хочешь. Может, у кого-то из солдат есть родня в Садане.

- Ладно. Чего еще?

- Все, что делается во дворцах локиха, акхона и Тисулара. Кто на доверии, кто в опалке, с кем встречались и, главное, гонцы.

- Ну, ты и запрашиваешь! Что я тебе, господь бог?

- Мы не на базаре, Асаг! Грош цена твоей разведке, если мы не можем опережать врага. Мы должны знать то, что он уже сделал. Хочешь пример? Я узнаю о тайной беседе Тисулара с акхоном, после чего кто-то из них или оба сразу отправляют гонцов в Кайал. Ясно, как день: они уже столковались, и с ликихом, можно сказать, покончено. Но путь до Кайала неблизкий, у нас будет время кое-что предпринять. Ясно?

- Давай дальше, - хмуро сказал Асаг.

- Дальше мне надо знать, что делается в стране. Как с хлебом, платят ли налоги, не бегут ли уже в леса. Как настроены калары, что говорят о войне, как относятся к Тисулару.

- А это еще зачем?

- Затем, что в Квайре, Биссале и Согоре живет треть населения страны. Не грех бы поинтересоваться, что думают остальные две трети.

- Да, - только он почти с уважением, - котелок у тебя варит. Только что в нем за варево, а?

И поехало понемногу - с руганью, со скрипом, с ошибками, но туда, куда надо. Квайр открывался мне, и это был совсем незнакомый, не очень понятный город.

Он открылся с предместий - с Садана и Ирага - ведь это было то, чем жило Братство, что вырастило и питало его. Садан был важней. Я видел его только мельком: те же грязные улочки и убогие домишки, те же угрюмые, испитые лица, та же беспросветная нищета. Даже большая - ведь в Ираге жили вольные люди, а в Садане - подневольные ткачи. Тысяча людей, лишенных всяких прав - даже права поменять хозяина.

Лучшие мастера за день работы получили 5-6 ломбов (а прожиточный уровень 4-5 ломбов в день). Шерстобиты - 4 ломба, чесальщики шерсти - 3. С них драли налоги, вычитали за хозяйские инструменты, за брак (а надсмотрщики браковали до трети работы). Их били плетьми за дерзкое слово, за сломанный станок бросали в тюрьму, за невыход на работу ставили к позорному столбу. Армия доносчиков превращали их жизнь в вечную пытку страхом. Только Братство было у них - единственная их защита, последняя надежда. Это оно усмиряло надсмотрщиков, убивая самых жестоких. Это оно истребляло доносчиков и их семьи. Это оно в ответ на произвол жгло мастерские и склады шерсти.

Братство было таинственно и неуловимо. Темное облако мифов окружало его, и не было в Квайре человека, который осмелится отказать тому, кто скажет: "Во имя святого Тига".

По косвенным сведениям, замечаниям, намекам я уже мог представить структуру Братства. Наверное в нем было не так уж много народу, иначе власти - за столько-то лет! - нашли бы его следы. Большинство - младшие братья - входили в не связанные между собой группы, которые звались д_о_м_а_м_и_. Во главе каждого дома стоял Брат Совета, и все они составляли Совет, управляющий делами Братства. Но главные решения принимала совсем небольшая группа - Старшие братья. Их слово было законом, а власть - абсолютной. Асаг был Старшим. Кстати, он вдруг перебрался ко мне в подвал.

- К родичам отпросился, в деревню. Мне-то нынче простор надобен, а попробуй, не пойди на работу!

Я только головой покачал. Этот властолюбивый человек, хозяин над жизнью и смертью сотен Братьев - и вдруг забитый ткач из Садана? Вот тебе и одна из причин неуловимости Братства.

Асаг не сидел на месте, только на ночь он возвращался в подвал. Долго отогревался, медленно ел, чуть не засыпая в тепле. А потом вдруг встряхивался, хитро щурил глаза:

- Ну, что новенького, брат Тилар?

- Начнем со старенького, - отвечал я привычно, и начиналась работа. Это были мои часы: полновластный хозяин становился учеником, и я учил его трудной науке обобщения данных.

Трудно ему приходилось: ум, привыкший к конкретному и простому, очень трудно схватывал суть. А еще заскорузлая корка суеверий и предрассудков: это было достаточно больно - для него, а порой и достаточно опасно - для меня.

Но мы оба уже научились вовремя остановиться, обойти опасное место и нащупать окольный путь.

- Смотри, - говорил я ему. - Вот сегодняшняя сводка. Локих заказал трехдневную службу с молитвами о победе Квайрского оружия. Тисулар задержал выход обозов с продовольствием для армии. Кеватский посланник взял ссуду в банкирском доме Билора. Акхон вызвал всех поделтов на тайное совещание. Поговаривают, что поделт Биссала Нилур будет смещен и заменен поделтом Тиэлсом из ближайшего окружения акхона. Люди Симага арестовали Калса Энасара, старейшину цеха красильщиков, обыска не было, засады в доме не оставили. Ну, какая тут связь?

- А черт его знает!

- Давай разбираться. С чего начнем?

Он хмуро пожимал плечами.

- Тогда со службы. Позавчера прибыл гонец от кора Эслана. К нам он, конечно, не завернул, но мы и сами сообразим. Я вот думаю, что речь идет о крупном наступлении, иначе зачем бы тревожит бога?

- Пожалуй.

- И Тисулар это подтверждает: задержка обозов сорвет или отсрочит наступление. Впрочем, это одно и то же. У Тубара отличные лазутчики, а у наших офицеров длинные языки. Можешь не сомневаться: Тубар успеет принять меры.

- А Тисулару это на что?

- Он боится армии и боится Эслана потому, что у Эслана ровно столько же прав на престол. Пока что Эслан в армии не популярен - он вельможа, а не солдат, но в армии не любят Тисулара, и армия устала от поражений. Несколько удачных операций - и положение Эслана сразу упрочится. А уж тогда...

- Может, так и надо?

- К сожалению нет, Асаг. Кор Эслан на это не пойдет.

- Чего?

- Это значит: война с Кеватом, ведь Тисулар их ставленник. Эслан побоится. Ладно, теперь акхон. Ну, его положению не позавидуешь. Он, иноземец, чужак в Квайре, окружил себя такими же чужаками. Почти все поделты в стране - кеватцы, это значит, что между ним и низшим духовенством - квайрцами - глухая стена.

- Да, простые попы его не более, чем черта почитают!

- Чем дольше война, тем бедней народ, а чем бедней народ, тем меньше доходы Церкви, и страдает тут не высшее, а низшее духовенство. Дело дошло до того, что во многих селах открыто молятся одиннадцати мученикам, и теакху это известно, потому что кеватские лизоблюды акхона доносят на него наперегонки. А вдобавок - он и с Тисуларом не поладил, есть у него привычка лезть не в свои дела.

- Ну и что?

- Да ведь надо же было вернуть благоволение теакха, вот он и затеял процесс против родни одиннадцати.

- А тут мы. Ну, а дальше?

- А дальше у нас с тобой тайный совет. Тут зацепка пока одна - слухи о смещении Нилура.

- Слухи?

- Да как сказать? Давно к этому шло. Акхон уже пытался свалить Нилура - но проиграл. У Нилура есть могущественный покровитель - поделит Илоэс, казначей святейшего двора, его дядя по матери.

- А чему ему Нилур не угодил?

- Нилур - единственный квайрец среди высшего духовенства, и среди его приближенных нет ни одного кеватца. Он сумел добиться у теакха подтверждения права убежища для биссалского храма святого Уларта после того, как акхон отменил это право для всех квайрских храмов. А самое страшное: в малых храмах Биссала открыто служат поминальные службы каждую годовщину казни мучеников.

- За это он, небось, и ухватился...

- А больше не за что. Понимаешь, если бы акхон сумел вернут расположение теакха, он не стал бы так рисковать. Возможности назначения весьма велики. Нет, Асаг, не сходится. Что-то тут... понимаешь, не нужен акхону тайный совет, чтобы сместить одного из поделтов. Есть только три вопроса, которые акхон не смеет решить сам, и среди них - определение Ереси Торжествующей и обращение к служителям Господнего меча.

Судорога страха смяла лицо Асага; белым, как снег, стало его лицо, и губы почти совсем исчезли в его белизне.

- Ты... т-ты уверен?

- Почти. Смотри, Асаг, не упустите гонца.

- Да уж... не упустим.

- Будем дальше?

- Нет уж... хватит с меня. Спешное что есть?

- Сразу сказал бы.

- Коль так, давай почивать.

- Ложись, я еще поработаю.

- Хватит с тебя, - сказал он и дунул на лучину. - И так дошел - в гроб краше кладут!

- А ты сам здесь посиди!

- И то правда. Вроде как из тюрьмы да в тюрьму.

Я тоже забрался в сырую постель под воняющую псиной шкуру, поворочался, пытаясь согреться, и уныло сказал:

- Отпусти меня на денек к матери. Куда я денусь?

Он долго молчал, я думал, что он уже спит, но он вдруг спросил:

- А ты что, и впрямь ее за мать считаешь?

- Асаг, _т_ы_ свою мать знал?

- Само собой.

- А я нет.

Он снова надолго замолчал, а потом сказал неохотно:

- Ладно уж. Сходи завтра по потемкам. Но гляди - на день!

Мне открыла старуха. Не спросясь, отворила запоры и со стоном припала ко мне.

- Сыночек, сыночек! - шептала она исступленно, словно вдруг позабыла все другие слова. Я гладил ее волосы, ее мокрые щеки, и тихая теплая радость все глубже входила в меня. Как будто бы эти слезы капля за каплей смывали горечь с моего детства, и я уже без обиды - только с печалью подумал о женщине, что меня родила. Как много я потерял, ничего ей не прощая, и как много она потеряла, возненавидев меня! И если мне было, что ей прощать, в эту минуту я все ей простил - и позабыл о ней.

- Полно матушка, - сказал я тихо, - идем в дом, простынешь.

И она повела меня за собой, словно я все еще мальчик, которому страшно в потемках. А когда мы вошли, в доме вспыхнул огонь лучины, и я увидел Суил.

- Здравствуй, птичка!

- Здравствуй, - тихо сказала она и опустила глаза. Но этот взгляд и этот румянец... я испугался. Я боялся поверить.

- Сынок, - спросила Синар, - ты как, насовсем?

- Нет, матушка, прости. На один день. Так уж вышло...

- Знаю, - сказала она, - сказывал твой братец. Бог тебе судья, а я не осужу. Голоден, чай?

И вот я сидел за столом, а чудо все длилось, и было так странно и так хорошо на душе. Я дома, а где-то когда-то жил на свете какой-то почти забытый Тилам Бэрсар.

Как совместить профессора Бэрсара с вот этим тощим грязным оборванцем? Никак. Совсем никак.

- Ты чего? - спросила Суил.

- Что?

- Смеешься чего?

- Потому, что мне хорошо.

Суил потупилась, а мать отозвалась от печки:

- Так не зря ж молвлено: "отчий дом краше всех хором".

Даже тех где я нынче живу.

- Как вы тут жили? - спросил я мать. - Деньги у тебя еще есть?

- Да мы их, почитай, не трогали. Забыл, чай, что я на слободке первая швея? Хожу по людям, да и Суил без дела не сидит. Так и бьемся.

- Прости, матушка!

- Да бог с тобой! Мне работа не в тягость, думы горше. Не было в нашем роду, чтоб ночной дорожкой ходил. От людей стыдно, Равл!

- А ты не стыдись. Я ничего плохого не делаю. Только и того, что хочу, чтобы людям получше жилось.

- Бог нам долю присудил, Равл. Всякому своя доля дадена, грех ее менять. Да ведь вам-то, молодым, все без толку! Покуда жизнь не вразумит, страх не слушаете. Ох, Равл, сколько мне той жизни оставалось! Хоть малость бы в покое пожить, на внучат порадоваться!

Потерпи, матушка, все тебе будет.

И я спросил у Суил:

- А ты, птичка? Ты меня подождешь? Не прогонишь, когда я смогу к тебе прийти?

Она сидела, потупившись, а тут нежно и доверчиво поглядела в глаза и сказала просто:

- Полно, Тилар! Сам знаешь, что не прогоню. И ждать буду, сколько велишь.

И потом в моем подземелье, в самые черные мои часы, только и было у меня утешения, что эти слова и этот взгляд, и то, как доверчиво легла в мою руку Суил.

А светлых часов с тех пор у меня уже не было. Мрак был вокруг - не просто привычная темень моей тюрьмы, а черная ночь, придавившая Квайр. Никто не мог мне помочь, оставалось лишь стиснуть зубы и работать почти без надежды. Потому, что теперь это было мое дело, и больше некому было делать его.

Тисулар рвался к власти, и мясорубка сыскного приказа работала без устали день и ночь. Сотни людей исчезали в ее пасти. Те, кто любил родину и не любил кеватцев, те, кто сетовал на непосильные налоги, те, кто чем-то не угодил Тисулару или кому-то из его холуев, те, кого оклеветали враги, те, кто просто попался в нее. Одни исчезали в застенках бесследно, другие на миг возникали на плахе, чтобы опять - уже навек - кануть в небытие. Шпионы, доносчики, соглядатаи наполнили город словно чумные крысы, ловили каждое слово, высматривали вынюхивали, клеветали, и все новые жертвы лучшие люди Квайра! - навек уходили во тьму.

Город замер и притаился, опустел, как во время мора, даже Братство пока притихло. Ложное спокойствие - и зря Тисулар обольщался предгрозовой тишиной. Я-то знал, что за этим таится. Молчание было, как низовой пожар, как пар в котле, где клапан заклинен. Ничтожный повод - и грянет взрыв. Ужасный преждевременный бунт, который погубит Квайр. Я ждал этого и боялся, я заразил своим страхом Асага, и жгучее, изводящее ожидание, как общее горе, сблизило нас.

Он верил мне - и не верил, доверял - и опасался, мы ссорились, спорили, с трудом понимали друг друга - и все-таки я был рад, что в этот жестокий час пришлось работать с Асагом, а не с Баруфом.

Нет, на Баруфа я не сердился. Я искренне восхищался его безупречной игрой. Он знал, что делал, когда оставлял меня в Квайре.

Я не знал о Братстве? Это понятно: оно пока не входило в игру. Уж слишком оно тугодумно, инерционно, и слишком завязано на Садан. А у Баруфа каждый знает лишь столько, сколько ему положено знать. Обижаться на это? Глупо. Баруфа не изменить. Проклятый отпечаток Олгона, когда не можешь верить и тем, кому не можешь не верить.

Да, он должен был покинуть страну, спасая хрупкое равновесие, и он мог себе это позволить, ведь все рассчитано и учтено. Все, кроме столицы. Квайр был и оставался опасным местом, здесь сошлись две неуправляемые силы: Братство и охранка Симага. То, что не сделали века угнетения, могут сделать недели террора; пружина и так слишком зажата, пустяк - и все полетит к чертям.

Он подсадил меня к Братству.

Нет, он вовсе не жертвовал мной. У меня была возможность и выжить.

Да, он не сказал мне ни слова. Знай я, в чем дело, я бы полез напролом, - и уже лежал бы под снегом в каком-то овраге. Да, он знал, что я пойду к Таласару и заставлю Братство следить за мной. Интересно, остальное он тоже предвидел?

Все я понимал и все мог оправдать, только вот легче не становилось. Я не жажду лидерства и готов подчиняться Баруфу - но быть куклой в его руках? Да нет, хватит, пожалуй.

И еще одно придавило меня: я понял, наконец, что такое Церковь. Не вера, скрашивающая тяготы жизни, не вечный набор молитв и обрядов, а каркас, скрепляющий плоть государства, то, что определяет жизнь человека от рождения до могилы. Она не была безвредна и в Олгоне - здесь она подчинила все. Она властвовала во дворцах и в избах, в быту и в науке. Любознательным она оставила философию и теологию, на естественные же науки был положен железный запрет. Медицину она свела к шарлатанству, астрономию к гаданию по звездам, химию - к колдовству, физику - к многословным рассуждениям о душах предметов и об отношениях этих душ.

Сомнение в общепринятом могло идти только от дьявола, вот так и рассматривался всякий эксперимент. Опытный путь вел прямиком к смерти; одних она убивала собственными руками, других - руками озверевшей от страха толпы. Исключений не было, никакого просвета, и будущее как-то не радовало меня.

Там, в лесу, под уютное молчание Эргиса, я наивно пытался рассчитать свою жизнь. Если я доживу, если мы победим, я оставлю Баруфа на самой вершине власти, отберу способных ребят - и буду учить. Сначала азы: основы механики и оптики, минимум теории, зато каждый шаг подтвержден или опровергнут экспериментом. Из предыдущего опыта вытекает каждая мысль и порождает новый опыт. Никаких переваренных знаний, просто все время чуть-чуть подталкивать их, заставлять до всего доходить своим умом. Я ведь это умею: немало моих ребят честно заняло свое место в науке, хоть для славы мне хватило бы и одного Баяса.

Очень смешно? Теперь я понял, как это смешно. Стоит начать - и Церковь станет стеной на пути. Не поможет ни хитрость, ни притворство все равно она прикончит меня, а со мною всех тех, кого я успел разбудить.

Баруф? А чем он мне может помочь, даже если мы победим? Враги внешние и враги внутренние, ненависть знати, оппозиция армии, где все командиры аристократы, могучая прокеватская партия и сам Кеват, всегда готовый ударить в спину. Ссориться в такое время с Церковью? Да нет, конечно!

Я не мог бы его осуждать, я мог лишь завидовать его стремлению к победе - к той победе, что порою мне кажется страшней поражения.

Ладно, Квайр останется - независимый и сильный. Мы сколотим из соседних стран коалицию, которая утихомирит Кеват. Но и только. Церковь мы не тронем, и еще сотни лет мрак невежества будет душить страну.

Мы не тронем хозяев - они опора Баруфа - и все то же бесправие и нищета останутся людям предместий.

Мы не тронем землевладельцев - это пахнет гражданской войной - и почти ничего не изменится для крестьян.

Так зачем же все это?

Да, я знаю: цель Баруфа - единственно достижимая, всякий иной путь ведет прямиком в бездну. К таким бедствиям и страданиям, что избежать их уже благо. Но поражение только убьет нас, победа сделает нас рабами, загонит в узкий коридор, откуда нет выхода... или все-таки есть?

Проклятые мысли замучили меня; я почти обрадовался, когда однажды ночью Асаг ввалился ко мне с вестью, написанной на посеревшем лице.

- Все. Акхон отправил гонца. Перенять ладились, да охрана больно велика.

- Значит, началось, - сказал я тихо, и он угрюмо кивнул. - Давай, Асаг, готовь и ты гонца.

- Куда?

- В Кас. К Охотнику.

- А я по нем не соскучился!

- По-другому не выйдет. Восстание без головы...

- А у нас, вестимо, головы не сыскать!

- Головы есть, даже ты сойдешь. Не пойдет народ за Братством.

- Что, старое заговорило?

Подозрение было у него в глазах, и я устало вздохнул. Здесь, как в Олгоне: человеческая жизнь - паутина, неосторожное слово - и ее унесло. Конечно, можно словчить, уйти от ответа, но я раз и навсегда положил себе не хитрить с Асагом. Я и теперь сказал ему прямо:

- А я тебе, кажется, не обещал, что отрекусь от Охотника.

- Значит, выбрал уже?

- Еще нет, - ответил я честно.

Он усмехнулся, покачал головой и спросил - уже мягче:

- Так за нами, говоришь, не пойдут?

- Пойдут, только недалеко. В день бунта за кем угодно пойдут. Важно, кто с нами завтра останется.

- Свои, кто же?

- Вот нас и задавят со своими. Крестьяне только и знают, что Братство в бога не верует, да лавки жжет. Богачи? Войско? Ну, как вы с Церковью ладите, не тебе объяснять.

- А Охотник что же?

- Он удержится. Крестьяне его знают и верят ему. Купцы? А он еще десять лет назад кричал, что счастье Квайра не в войнах, а в торговле. Войско? Ну, пока до них вести дойдут, пока Эслан на что-то решится, уже и распутица грянет. Охотнику хватит этой отсрочки. Не из чего выбирать, Асаг. Если опоздаем - Квайру конец. Сперва Квайр - потом уже Садан.

- Ловко это у тебя выходит! Значит, только и свету, что в твоем дружке? Самим камень себе на шею повесить?

- Это уже вам решать. Выбор небогатый: этот камень или кеватский ошейник.

- Одного другого не слаще.

- Может быть. Только с Охотником еще можно бороться, а вот с Кеватом...

- Да как знать!

- Асаг!

Он поднял голову.

- Война с Кеватом будет все равно. Если Охотник... мы хотя бы сможем сопротивляться. Если нет - никакой надежды!

- Да, - сказал он угрюмо, - лихую ты мне загадку загадал. Это ж мне голову в заклад ставить... да уж кабы только свою, - покачал головой и побрел к выходу.

- Асаг!

- Ну что еще?

- Когда начнется, я должен быть с Огилом.

- На две стороны, что ли?

- Нет. Не умею. Просто там я сумею больше.

- Оно так, - согласился он, - да ты и мне нужен.

- Там я буду нужней. Не торопи меня, ладно? Я правда еще не выбрал.

- А ты разумеешь, что с тобой будет, коль ты его выберешь?

- Конечно.

- Так на что оно тебе?

- Я не терплю вранья, Асаг. Если не веришь в то, что делаешь... зачем жить?

- Экой ты... непонятный, - как-то участливо сказал Асаг. - Ладно, долю свою ты сам выбрал. Держать не стану, а одно знай: больше года мне тебя не оберечь.

- Да мне столько не прожить!

- Как знать, - сказал он задумчиво. - Как знать.

3. ВРЕМЯ ПОБЕДЫ

Я все-таки дожил до весны. Приползла долгожданная ночь, принесла передышку. Странно, но я невредим. Сижу у костра в черном зеве надвратной башни, а на каменных плитах вповалку спит остаток моих людей. Девятнадцать из полусотни. Еще на один бой.

Я устал. Вялые бессильные мысли и вялое бессильное тело. Хорошо бы закрыть глаза, не видеть, не слышать... уснуть.

Не смогу. Зарево лезет сквозь черные прутья решетки, в черном небе кровавые пальцы хромовых шпилей. Страшный сон. И из черно-багрового ужаса снова рвется отчаянный вопль, и его уже заглушило рычанье толпы.

Лучше бы снова бой. Пока дерешься, все просто. Нет ни прошлого, ни будущего - только тени в окнах соседних домов, только тяжесть ружья и толчок отдачи. Кровь на снегу и щелканье пуль, стоны раненых, вопли уцелевших и твой собственных рвущий горло крик.

А в промежутках - усталость, как наркоз. Делаешь то, что должен делать, словно не ты сейчас убивал людей - убивал и будешь опять убивать. Словно все это не со мной.

Со мной. Отходит наркоз, и память, полная боли, прокручивает сначала проклятый день. Опять меня тащит в тугом потоке толпы, я скован, я стиснут, я ничего не могу. Я растворен в ней, я - часть толпы, всем многотысячном телом я чувствую, как она уплотняется, налетев на преграду, завихряется, разбивается на рукава, снова смыкается, и тошнота подступает к горлу, когда я чувствую _э_т_о_... мягкое под ногами. Обломки мебели, разбитые в щепы двери, веселые язычки огня выглядывают из окна, и вот уже полотнище пламени, хмельное, оранжево-черное вываливается на улицу и сыплет искры в лицо.

И вдруг стена. Мы стоим. Улица перекрыта. Впереди четырехугольником сбился конный отряд. И детское удивление: как ярки для этого мрачного дня султаны на шлемах и голубые плащи когеров. Уверены лица солдат, кони топают, звякают сбруей...

И - взрыв. Хриплый, в тысячу глоток, вой, мощное, тугое движение, запрокинутые, изуродованные злобой лица. Надо мною конская морда, пальцы впились в узду, острый свист у самого уха и движение воздуха на лице. Рядом крик, тело валится под ноги, пальцы поднимаются выше, конь храпит и тянет меня...

И - тишина. Кони без всадников мечутся среди трупов; я гляжу вслед потерявшей меня толпе, и на моих руках еще теплая, липкая кровь.

Все тянется день, и его безумие сильней меня, оно втягивает меня в людские потоки, мчит мимо смерти и сквозь смерть. Вот я в толпе у ворот тюрьмы. Бледные лица солдат, нацеленные на нас ружья, высокий человек кричит, обернувшись к толпе, и в голосе его нетерпенье и радость:

- Там наши братья! Свободу мученикам!

А потом, когда после первого залпа толпа волочит меня назад, я спотыкаюсь о труп и вижу на его не тронутом смертью лице ту же нетерпеливую радость.

И снова эти ворота - они распахнуты настежь, и оттуда выносят или выводят под руки тех, что совсем недавно были людьми. И я узнаю среди них человека, к которому меня водила Суил.

И снова свист пуль, удары, трупы, кровь, горький привкус гари во рту, и многотысячный, леденящий, корежащий душу вой.

И снова свист пуль, удары, трупы, кровь, горький привкус гари во рту, и многотысячный, леденящий, корежащий душу вой.

Я устал. Оборвалась та пуповина, что на день связала меня с толпой, и остались лишь ужас и отвращение, брезгливая ненависть к ним и к себе.

Только к себе - их я могу оправдать. Я знаю их жизнь - знаю, но сам я не прожил десятилетий тех унижений и мук, бед и лишений, бесправия и позора, которые составляли их жизнь. И я никак не могу объяснить тот миг, когда вдруг вырвался из толпы и крикнул в безумные, ощеренные лица:

- К Ирагским воротам, братья! Не выпустим кеватцев из города!

...Что-то вдруг толкнуло меня. Ни звука, ни шороха - но там, в темноте, кто-то есть. Я медленно поднял ружье...

- Эй, не стреляй! Свои! Учитель, ты тут?

Эргис! Куда и делась усталость; я вскочил и, сам удивляясь себе, завертел тяжеленный ворот. Решетка приподнялась, несколько теней скользнуло в башню, и я отпустил рукоять. С коротким стуком решетка закрыла вход, и кто-то из спящих пошевелился.

- Здравствуй, Учитель, - тихо сказал Эргис, и мы обнялись.

- Ну, вы и наворотили! За сотню, поди, нащелкали!

- Нас тоже. Днем нас было полсотни.

- Да уж! - пересчитал нас взглядом, оглянулся. - Погоди, а у бойниц кто есть?

- Все тут. Люди вымотались, Эргис. Здесь я их хоть разбужу.

Он кивнул и послал своих наверх. Вот мы и опять вдвоем у огня.

- А ты переменился, Учитель. Чай, несладко пришлось?

- По-всякому. А как вы?

А что нам?

- Своих повидал?

- А как же! Прижились они в Касе. Молвил было матери, мол, скоро домой, так руками замахала. "Тут доживу, мол, в покое". Ты Зиран-то помнишь?

- Конечно!

- Тоже там. Дочку просила поискать.

- А как Огил?

- Здоровехонек, - как-то нехотя ответил Эргис.

- Что-то случилось?

- Да что должно было, то и сталось. В лесу-то мы все братья были, а нынче кто брат, а кто и свояк. Рават теперь силу при нем забрал, правая рука, почитай.

- Значит, плохо?

- Да нет. На глаз оно вроде как было. Только старых-то всех от дела плечиком оттерли.

- И тебя?

- Ну, я-то ему покуда нужен. Ладно, мне-то на что гневаться? Я мужик-лесовик, а ему нынче другие люди надобны. Ох, хорошо, что я тебя сыскал, Учитель!

Я потянулся за поленом, чтобы спрятать глаза. Рано об этом, Эргис. Пока я не повидаю Баруфа...

- Что в городе?

Эргис усмехнулся:

- Да, считай, все. Как уходил, еще только у дворца дрались. Кеватское подворье вовсе в щепки разнесли, а акхона Огил пальцем тронуть не дал. Охрану поставил - и все.

- На улицах дерутся?

- Не. Народ доносчиков Симаговых ловит. Страшно было, сказывают?

- Да. Бывало, по десять человек казнили. Ты Ваору помнишь?

- А то!

- Ее тоже. Уже давно.

- Жаль бабу! Грешница была, да ей-то господь простит.

- Ты меня долго искал?

- А чего искать? Что я, тебя не знаю? Пошел, где горячей, да и в Саданских воротах надоумили. Ты это ладно смекнул - город закрыть. Гонец-то тоже от тебя?

Я не ответил и он усмехнулся. Вздремни пока. Постерегу.

Утром ворота занял отряд горожан, и мы - уцелевшие - разбрелись по домам.

Страшен был город, но - спасибо усталости! - все скользило поверху, не задевая душу. Эргис привел меня в самый центр к двухэтажному дому.

Здесь трупы уже убрали, только кровь на снегу да обгорелая дверь выдавали недавнюю драку. Часовые узнали Эргиса, и нас пропустили.

Дрались в доме: кровавые пятна и копоть, обломки мебели по углам. Полно народу, но никакой суматохи - все чем-то заняты, каждый знает, что ему делать, все движется, как отлаженная машина, и это значит, что Баруф где-то здесь.

Мы поднялись наверх, Эргис открыл дверь без стука, и я увидел Баруфа. Он стоял у окна и не обернулся, когда мы вошли.

- Огил, - сказал я тихо. Почему-то мне стало страшно.

- Тилам?!

Он оказался рядом - глаза в глаза, - и в его глазах была простая ясная радость.

- Наконец! Я тебя третий день ищу! Где же ты был?

- В Ирагской башне, - ответил Эргис. - Он ворота держал. Так я пошел, что ли?

И мы остались одни.

Баруф не изменился. Подтянут, чист, зеркально выбрит. А я оборван, грязен, закопчен, с трехдневною щетиною на лице. Неравное начало разговора.

- А ты изменился.

- Похорошел?

- Нет, пожалуй. - Он улыбнулся, и я с облегчением понял: все хорошо. Я не переменился к нему.

- Суил у тебя?

Он кивнул.

- Все в порядке?

- С ней - да. А ты?

- Жив.

- Это не ответ, Тилам.

- Другого пока не будет. Сначала я приведу себя в порядок.

- И только?

- Увидим. Я еще не решил, что тебе скажу.

...Я спал, просыпался и засыпал опять; даже во сне я чувствовал, что я сплю, и нежился, наслаждался этим, как в детстве, когда болезнь избавляла меня от занятий, и можно было укрыться во сне от беспросветности школы и беспросветности дома, от всей этой беспросветной тоски, именуемой жизнью. А потом я вдруг понял, что надо проснуться. Луна, как прожектор, светила в окно, и в ногах постели сидел Баруф, неподвижный и черный в молочном свете.

- Уже вечер? - спросил я лениво.

- Ночь.

- Чего не спишь?

- Боюсь ложиться, - он смущенно, как-то растерянно улыбнулся. - Такое вот дурацкое чувство: только усну - и сразу... Одиннадцать лет, Тилам! Понимаешь? Одиннадцать лет! Никак не могу поверить, что это уже...

Я не стал отвечать. Любое слово его спугнет. Пусть сохранит эту минуту.

- Смешное маленькое счастье, - сказал он тихо. - Вот эта единственная минута. Завтра останется только дело. Завтра, послезавтра... и до конца. Ладно, Тилам, и на это уже нет времени. Ты решил, что мне скажешь?

- А что тебе сказала Суил?

- Все, что знала.

- Немного.

- По-моему, достаточно.

- Достаточно для чего?

- Не надо, Тилам, - попросил он. - Я слишком устал для обычных игр.

- Ладно, - сказал я и сел с ним рядом. - Спрашивай. На что смогу отвечу.

- Мне это не очень нравится, Тилам.

- Мне тоже. Просто есть игры, в которые с тобой лучше не играть.

- Если я тебя обидел...

- Нет. Но играть мной ты уже не будешь. Смирись с этим.

- Попробую, - сказал он с улыбкой. - Значит, ты вступил в Братство?

- Да.

- По большому или малому обряду?

- По большому.

- Зачем?

- Ненужный вопрос. Это ты знаешь от Суил. Пошли дальше.

- Что они потребовали за помощь?

- Меня.

- Они тебя _у_ж_е_ оценили?

- Ну, если я смог вызвать тебя из Бассота...

- Тилам, - тихо и грустно сказал Баруф, - ты хоть понимаешь, во что ты влез?

- Гораздо лучше, чем ты. Ладно, обойдемся без причитаний. Мне дали отсрочку. Могу работать с тобой целый год.

- А потом?

- Так далеко я не загадываю. У тебя еще есть вопросы?

- Есть, но ты на них не ответишь.

- Тогда спрошу я. Что тебе сказала Суил?

- А что тебе интересует?

- Баруф, - я невольно отвел глаза. Гораздо удобней глядеть в окно на глупую добрую рожу луны. - Я люблю Суил. Она согласна быть моей женой.

- И вдовой тоже? - теперь мы смотрим друг другу в глаза, и он договаривает все: - Мы с тобой - эфемеры, поденки. Таким, как мы, безнравственно заводить семью.

Я опустил глаза и молчу, и Баруф не торопит меня.

- Ладно, - говорю я ему. - Давай о деле. Как город?

- Город наш. Утром взяли дворец. Должен порадовать: наш добрый локих оказался мне огромную услугу - струсил и принял яд.

- Да уж! Самоубийство - это церковное проклятие и всеобщее презрение...

- Наследников нет, значит, придется временно взять власть, пока не изберут нового государя. Ну, это, конечно, не к спеху.

- А Тисулара?

- Был растерзан народом. Больно ж ему было прогуливаться с Симагом!

- Ладно проделано!

- Спасибо. Какое-то время у нас есть. Калары пока открыто не выступят, иначе я подниму крестьян.

- Они в это поверили?

- Да. И поэтому сейчас у нас одна задача - мир с Лагаром.

- Это не одна задача, а две. Сначала наша армия.

- Да. И это тоже больше некому делать.

- Ну, спасибо! Тогда подбери посольство покрепче, чтобы смогли начать переговоры и без меня.

- Сомневаешься в успехе?

- Не очень. Но этот вариант надо учесть. Поставишь во главе посольства гона Тобала Эрафа - он подойдет в любом случае. Ну, а если... это уже твоя забота.

- А если сначала в Лагар?

- А если Эслан пойдет на Квайр? Ладно, когда ехать?

- Чем скорей, тем лучше.

- Тогда послезавтра. Эргиса отпустишь?

- Ты что, без охраны хочешь ехать?

- А зачем нам свидетели?

- Ладно, - сказал Баруф и встал. - Отдыхай. Завтра договорим.

...А за городом была весна. Весной дышал сыроватый ветер, по-весеннему проседал под ногами снег, и в весенней праздничной синеве извивалась лента летящих на север птиц.

И кони наши летели на север; шелком переливалась шерсть моего вороного Блира, струйкой дыма стлался по ветру его хвост. В светлом просторе летели мы; синей тучей вставала вдали громада леса, и город канул в радостную пустоту полей.

- Хорошо! - крикнул я Эргису, и он, усмехнувшись, ответил:

- Весна!

Эх, дружище, не только весна...

Вчера в оружейной, когда Дибар подгонял на мне панцирь и привычно бубнил, мол, чего эти кости прикрывать, от них какая хошь пуля сама отскочит, милый голос сказала за спиной:

- Доблестный воин. Ой, и глянуть-то страшно.

Я обернулся и чуть не сшиб Дибара.

- Суил! Здравствуй, птичка!

- Выдь-ка, Рыжий. Надо с Учителем потолковать.

Он хмыкнул, пожал плечами - он вышел.

- Что случилось, Суил?

- А это тебе видней! Я-то который день не ем, не сплю, глаза повыплакала, молившись, а он уж тут, выходит? Стало быть, это в Ираге я тебе ровня была, а тут и не надобно? Бог с тобой, сердцу не прикажешь, - в голосе ее зазвенели слезы, но от рук моих она отстранилась. - Так хоть весть-то подать мог, чтоб зазря не убивалась?

- Не мог, птичка! Ей-богу, не мог! - я все-таки притянул ее к себе, и она затихла у меня на груди. - Девочка моя, ну, не сердись! Я только вчера вернулся. Свалился и проспал целый день.

- Это ты можешь!

- Ну, как бы я с тобой не простился?

Она отстранилась, с тревогой заглянула в глаза.

- А ты что, собрался куда? Далеко?

- Да, Суил. Далеко и надолго.

- Это опасно, да? Да не ври ты, по тебе вижу!

- Может быть, и нет.

- Ой, а то я тебя не знаю! Да ведь иди беда стороной, ты сам ее к себе завернешь!

- Суил, - я прижал ее руку к щеке и почувствовал, как дрожат ее пальцы, - я уеду, а ты подумай...

- Это о чем же?

- Зачем я тебе такой под клятвой да еще и сам на рожон лезу...

- А, вот откуда ветер подул! Никак это ты с дядь Огилом толковал? То-то от меня хоронишься!

- Но, Суил...

- Господи, и до чего ж это вы, мужики, народ нескладный! Вроде, коль мы не поженимся, так я тебя мигом разлюблю, и душа моя по тебе не станет болеть? Уж какой нам срок господь для радости дал - так что: и его прогоревать? Глупые твои речи, Тилар! Сколь даст нам господь - будем вместе на земле, а там - по милости его - на небесах свидимся!

Голос ее все-таки задрожал, и губу она прикусила, но пересилила себя, улыбнулась:

- Это ж когда ты едешь?

- Завтра на заре.

- Храни тебя бог в пути! А с дядь Огилом я сама потолкую! Закается он за меня решать!

- ...Пригревает, - сказал Эргис. - Назад-то солоно будет ехать!

- Не беспокойся. Может, и не придется мучиться. Тебе Огил хоть что-то сказал?

- Кой-чего.

- Не боишься?

- С тобой-то? Ты, чай, и у черта из-за пазухи выскочишь!

К вечеру следующего дня мы пересекли Приграничье, оставили позади разрушенные стены Карура и выехали на Большой Торговый путь.

Много я видел с тех пор разоренных земель, но вот страшней, чем тогда, уже не было. Ни души не встретили мы за весь день. Ни дымка, ни следов на снегу, лишь мелькнет иногда обгоревшая печь, да метнутся с пепелища одичалые псы. Я обрадовался, когда мы свернули в чащу - в равнодушное, вечное молчание матерого леса.

Провели ночь без сна, отбивались от стаи урлов, и едва засерело, двинулись в путь.

К полудню лес поредел; чаща раздвинулась, отступила, перешла в корявое мелколесье. А потом как-то сразу лес отступил, бесконечная белая пелена легла перед нами. Та самая Гардрская равнина, щедро политая кровью.

- Ну вот, - сказал я. - Почти добрались.

- Жалко, лагерь нынче не в лесу.

- Это уже не твоя забота, Эргис.

- Чего?

- Я иду один.

- Ну, придумал!

- Это приказ, Эргис, - сказал я спокойно. - Ты будешь ждать три дня. Если я не появлюсь или... ну, сам понимаешь! - скачи прямиком к Тубару. Расскажешь ему все, и пусть позаботится о посольстве. Ясно?

Он молчал, угрюмо насупясь.

- Эргис, надо спасать Квайр! Тут ни моя, ни твоя жизнь ничего не стоят.

Он Опять ничего не ответил. Придержал коня и хмуро поехал сзади.

К лагерю я подъезжал в потемках. Нарочно задержался, зная, что офицерский ужин всегда переходит в пьянку, и можно не опасаться лишних глаз. Я не таился, даже что-то напевал, чтоб часовой меня не проглядел, а то ведь выстрелит с дуру!

- Стой! - наконец окликнули меня. - Кто идет?

- Свой.

- Слово!

- Да как мне его знать, болван, коль я только из Квайра? - сказал я лениво. - Кликни кого, пусть меня проведут к досу Угалару.

Он поднял фонарь, разглядывая меня. Богатое платье, блестящий из-под мехов панцирь, великолепный конь вполне его убедили; он вытащил сигнальный рожок и коротко протрубил. Я дождался, пока прибегут на сигнал, и велел тому, кто был у них старшим:

- Проводи к досу Угалару.

- По приказу командующего в лагерь пускать не велено. Извольте пройти к их светлости.

- Ты что, ополоумел? Иль, может, по-квайрски не разумеешь? К досу Угалару, я сказал! Или у тебя две головы, что ты не страшишься гнева славного доса?

Он долго глядел на меня, и, наконец, решил:

- Ладно, биил. Только не прогневайтесь: спешиться вам придется да оружие отдать.

Я скорчил недовольную мину и спрыгнул на землю. Снял ружье, отстегнул саблю, вынул из ножен кинжал. Солдат бережно принял оружие, глянул на вызолоченную рукоять и передал одному из своих. Повернулся и повел меня в темноту.

А в шатре Угалара не было - он ужинал с Криром и Эсланом. Я велел провожатому:

- Ступай и скажи славному досу, что к нему человек из столицы. Да не ори, потихоньку скажи!

- А если спросят, кто такой скажи!

- Он меня знает.

Солдат ушел, а я присел на резной сундук и привалился к податливой стенке. Так и сидел, пока не вошел Угалар. Был он весел - наверное, пропустил не одну чашу - и опять я залюбовался диковатой его, разбойничьей красотой.

- Мне доложили, что вы прямо из столицы. Это правда, биил... - он прищурился, вглядываясь, - биил Бэрсар?

- Он самый, - подтвердил я с поклоном.

- Господи всеблагой! - воскликнул он и поскорей задернул выходную завесу. - Да как вы на это решились?

- Нужда заставила, славный дос. Вы позволите мне присесть? Три дня в седле.

- Так вы и правда из столицы?

- Да, и с печальными вестями.

Он хмуро покачал головой, кивнул, чтобы я садился, и сам уселся напротив.

- Так что в Квайре? Говорите же, не томите душу!

- То, чего надо бояться, - и я рассказал историю бунта - как он выглядел со стороны. Угалар слушал молча, но когда я дошел до самоубийства локиха, сплюнул в сердцах, вскочил и заходил по шатру. Так и метался, пока я не замолчал, а потом подошел, встал надо мною, свирепо сверкнул глазами:

- Значит, дорвались-таки до власти?

- Скажем иначе, славный дос. Подобрали то, что валялось. Благодаря покойному кору Тисулару...

- Как, Тисулар мертв?

- Он имел глупость показаться на улице в обществе известного вам гона Симага Эртира. Говорят, чернь разорвала их в клочья.

- И вы после этого осмелились ко мне прийти?

- А к кому еще я мог прийти? Квайр в опасности, славный дос, и я прибыл к вам по поручению акиха Калата...

- Не знаю такого и знать не хочу! Да осмелься кто другой сказать мне такое... да он бы уже на суку болтался!

- Я в вашей власти, славный дос, но надеюсь, вы сначала выслушайте меня.

- Говорите, - с трудом обуздав себя, приказал он.

- Аких Калат не жаждет короны. Власть он взял только до того дня, когда Совет Благородных изберет нового государя.

- Хотите, чтобы я поверил?

- Хочу. Калат понимает, что знать не потерпит его воцарения, и слишком любит Квайр, чтобы обречь его на долгую смуту. Не думаю, что он легко согласится уйти в темноту, но Квайром столько лет правили дураки, что умный правитель пойдем ему на пользу.

- Пожалуй, - проворчал Угалар.

- Но это все будущее, славный дос. Есть вещи и поважней.

- Какие же это?

- Война с Кеватом. Он как-то сразу потемнел, пошел и сел на место.

- Через два месяца Квайр будет втянут сразу в две войны. По силам ли это нам?

Он хмуро покачал головой и спросил:

- Вы так уверены?

- Да. В столице перебили почти тысячу кеватцев. Отличный повод для Тибайена.

- Ну, Тисулар! - он крепко, по-солдатски выругался. - Так что вы хотите?

- Нужен мир, дос Угалар. Надо развязать руки.

- Мне, что ли, мира запросить?

- Нет, конечно. Просто, если я получу согласие - ваше и доса Крира, я отправляюсь к Тубару, чтобы заключить перемирие. У меня есть полномочия.

- Господи помилуй, биил Бэрсар! Да ведь старик лютее сигарла! Вы и рта-то не раскроете! Много у меня грехов, а этого на душу не возьму! Как хотите, а я вас на верную смерть не пущу!

- Я уже виделся с Тубаром, славный дос, и ушел живым. Есть дело, которое для меня гораздо трудней, и я осмелюсь просит помощи у вас.

- Ну?

- Я хотел бы, чтобы вы немедленно переговорили обо всем с досом Криром.

- А вы что, боитесь?

- Я ничего не боюсь, - сказал я устало. - Просто я привез грамоту акиха Калата, заверенную акхоном и печатью Совета Благородных, где мне предписывается в случае, если дос Крир признает власть временного правителя и согласится на мир с Лагаром, объявить его главнокомандующим взамен кора Эслана, смещенного приказом акиха, и возвести в подобающее ему достоинство калара Эсфа.

- Да ваш Калат просто грязный торгаш! Неужто он думает купить Крира?

- Покупают только тех, кто продается, - ответил я сухо. - Калат всегда считал доса Крира лучшим из квайрских полководцев. А титул - это отнюдь не плата за признание. Всего лишь возможность командовать, не уязвляясь насмешками высокородных ничтожеств. Кстати, сам аких титула себе не взял, потому что кошку перьями не украсишь. Так вот, славный дос, я прошу вас изложить это все досу Криру как раз для того, чтобы избавить его от встречи со мной, если он сочтет мое предложение недостойным. Надеюсь, в просьбе моей нет ничего оскорбительного для вас лично?

- Простите, биил Бэрсар. Я был неправ. В ваших словах нет ничего оскорбительного и для Крира. Хотите, чтобы я сразу пошел?

- Да, славный дос. Через три дня я уже должен быть в Лагаре.

Он ушел, а опять привалился к стене, подумал о Суил, о Баруфе, а потом вдруг сразу уснул - словно упал в колодец. И сразу - как мне показалось - проснулся.

Голос Угалара:

- Ну, что я тебе говорил?

- Хорош! - ответил другой, незнакомый голос. Биил Бэрсар! - сказал Угалар погромче; я открыл глаза и сразу вскочил.

- Счастлив увидеть вас, славный дос Крир!

- И я вас, биил Бэрсар.

Крир был высок - пожалуй, с меня ростом, только куда плотней; лицо широко, тронутое оспой, властный рот, ум и жестокость в небольших, холодных глазах. Он не тратил времени на поклоны.

- Угалар мне все передал, но у меня есть один-два вопроса. Надеюсь, вы соблаговолите на них ответить?

- К вашим услугам, славный дос.

- Вы - вы доверенное лицо акиха.

- Да.

- Значит, он предлагает мне командование?

- Да, - я уже понял, куда он клонит.

- А разве это не предательство, биил Бэрсар? - с какой-то свирепой нежностью осведомился он.

- Предательство кому? - зря я позволил себе задремать, теперь меня страшно клонило в сон, и голос звучал равнодушно и вяло. - Локих ушел из жизни, не оставив наследника. Единственный претендент на престол - кор Тисулар, тоже мертв. Коры Эслан и Алнаб, как незаконнорожденные, не имеют права наследования. Сейчас единственное законное правительство - Совет Благородных под председательством акиха Калата.

- А кто мне докажет, что это не одна из ловушек Тисулара? - с кровожадной нежностью спросил меня Крир.

- Никто. У меня есть грамоты, но грамоты можно подделать. А новости до вас дойдут дня через два. Я ехал тайными тропами и обогнал всех гонцов. - Тут я все-таки зевнул во весь рот. - Молю о прощении, славные досы. Две ночи не спал.

- А если я все-таки сумею проверить ваши слова?

- У вас есть способ?

- Да. Умелые парни - у них, бывает, и мертвые говорят!

- Что толку меня пугать, славный дос? - с трудом подавив зевок, отозвался я. - Будь я трусом, я бы с Охотником не связался.

Теперь я притворялся: спать мне совсем расхотелось.

- Да, вы - не трус, - все с той же ласковой угрозой заметил Крир, но тот ли вы, за кого себя выдаете? С чего бы вдруг доверенному лицу акиха, наделенному такими правами, прокрадываться ко мне тайно?

- Ради вас, славный дос.

- Объяснитесь!

- Аких верит в вас и возлагает на вас великие надежды, а великому человеку нужно незапятнанное имя. Если вы начнете действовать прежде, чем сюда дойдут вести из столицы, и заключите перемирие до того, как получите из моих рук грамоту на верховное командование, даже самые злобные ваши враги не посмеют сказать, что Калат вас купил.

- Покажите грамоту, - сказал он.

С помощью Угалара я расстегнул панцирь, вытащил из-за пазухи сверток и подал Криру. Он прочел его дважды, внимательно рассмотрел печати и сказал глухо:

- Да, это законный документ. Последний вопрос: вы ведь друг акиха?

- Один из самых старых.

- И ради моего доброго имени он рискует вашей жизнью?

- Я не смогу выиграть войну с Кеватом, а вы сможете.

- Я вам верю, - тихо сказал Крир, и голос его зазвенел. - Я принимаю милость акиха!

- Спасибо, калар Эсфа, - ответил я, и глаза его вспыхнули, а на щеках зажегся румянец.

Я покинул лагерь на рассвете, а в полдень мы добрались до передовых постов Тубара. Тут было проще: узнали к кому, разоружили, и под надежным конвоем отправили в ставку.

Меня Тубар встретил без удивления, поздоровался и спросил, приглядываясь к Эргису:

- Вроде я этого парня видел?

- Осмелюсь напомнить доблестному тавелу, я с вашей милости дважды на Тардан ходил.

- То-то же! Я своих солдат не забываю. Эй, Сот, - крикнул он телохранителю, - возьми парня да угости на славу. И чарочку от меня поднеси!

- А ты вроде постарел, - сказал Тубар с грубоватой заботой. Невесело, чай, пришлось?

- Невесело, ответил я честно.

- И с чем пожаловал?

- С личной грамотой акиха Калата.

- Что?

- Да, доблестный тавел. Пять дней, как Огилар Калат принял звание акиха Квайра и главы Совета Благородных.

- А Господин Квайра?

- Покончил с собой, когда народ захватил наружные ворота дворца.

- Тьфу ты, погань какая? Ох, прости меня, господи! А Тисулар?

- Растерзан на улице народом.

- Нечего сказать, хороших дел натворили!

- Только воспользовались тем, что натворил Тисулар. Квайрцев не так-то легко довести до бунта, но он сумел, как видите. - И я стал рассказывать об ужасе этой зимы: о казнях, арестах и обысках в домах горожан, о непосильных налогах, вымогательстве и грабежах, о безнаказанности кеватцев, о том, как недавно а Квайре явился кеватский отряд и стал наводить порядок в Садане. - С этого и началось, славный тавел, а конец известен.

- Стало быть, могилу он себе сам вырыл? Грех мертвых хаять, а про него доброго не скажешь. Ты что, прямо ко мне?

- Нет, доблестный тавел. По пути заехал в наш лагерь, передал досу Криру грамоту на командование.

- Удружил, нечего сказать!

- А теперь я прибыл к вам, чтобы от имени командующего просить о перемирии.

- Много мне в нем толку!

- Почему? Дней на десять замиримся, а там в Лагар прибудет наше посольство.

- Ага! А условия?

- Трудно сказать. Запросим побольше, чтобы было что уступать, но в главном не уступим.

- А что главное?

- Во-первых, мирный договор - хорошо бы, лет на десять. Наши конечно, уходят из Лагара. Граница остается прежней.

- Н-да.

- Возмещение убытков... ну, с этим придется погодить - у Квайра новая война на носу. Думаю, что столкуемся на отмене торговых пошлин и праве преимущественной закупки для лагарских купцов.

- Знает Калат, куда бить! Да за это наши толстосумы всех дворцовых советников скупят!

- На это и рассчитываю, - ответил я спокойно.

Он посмеялся, а потом сказал задумчиво:

- Ну, слава богу! Давно пора с этой дурью кончать. Народу-то перебили - не скоро бабы взамен нарожают. А заради чего? Ох, дурость людская!

- У меня еще есть поручение, которое касается лично вас, доблестный тавел. Аких хотел бы...

- Помощи не проси! - перебил Тубар. - У самого руки чешутся кеватцем морду набить, да как бы через то Лагару кровью не умыться!

- Да нет же, биил Тубар! Просто я слышал, что тарданские пираты недавно разграбили Сул...

- А тебе что за печаль?

- Кеват как раз склоняет Тардан к военному союзу.

Тубар поглядел с веселым удивлением, прищурил глаза:

- Не худо! А ежели и за спину не бояться...

- У вас есть гарантии: через пару месяцев наша армия будет драться у восточной границы.

Ну что же, это я со всей душой. Давно пора да и войско готово. Ох, и всыплю ж им!

- Если вы добьетесь от Тардана союзного договора...

- А ты думал: для вас буду стараться?

- Получится, что и для нас, доблестный тавел.

- Считай, что слажено. Вот голова! Хоть самим локиха на акиха сменяй! Только где ж еще такого возьмешь? Ты-то, небось, не пошел бы?

- Нет, конечно.

- Куда тебе, бунтовщику! Против дружка-то еще бунт не затеял?

И его слова вдруг больно кольнули меня.

Заключили перемирие и с навязанной Тубаром охраной двинулись в столицу Лагара. Ехали не спеша, чтобы не обогнать посольство, и Лагар доверчиво приоткрывался мне. Все, как в Квайре, на первый взгляд, даже говор лагарцев не разнится от звонкой речи северян. Меньше хуторов, больше деревень, сытей скот, чище одеты люди...

За Арзером кончились леса. Это был Нижний Лагар - возделанная приморская равнина. Снег еще не сошел, лишь протаяли кое-где межи, расчертив огромное белое покрывало. Здесь почти незаметны следы войны, только конные разъезды да охраняемые обозы напоминают, что не все спокойно в Лагаре.

А на третий день, у какого-то города, Эргис на миг придержал коня.

- Гляди, Учитель: Уз. Как раз середка Лагара, вот отец нынешнего локиха и велел построить тут храм, да такой, чтоб везде дивились. Наших, квайрских зодчих тогда позвали. Приглядись!

Я пригляделся - и покачнулся в седле, с такой силой тоска ударила в душу. Храм и узкая площадь перед ним. Невероятно давно, четыре года назад, мы возвращались из Сула. Маленьких городишко, где можешь перекусить и сменить аккумулятор мобиля. Мир качнулся, зима превратилась в лето. Пестрые бумажки ползут по бетону, ловкие руки механика закручивают разъем, а вокруг витрины лавчонок, длинная череда машин, парень с приемником на шее нагло разглядывает Миз, а над всем этим возносится в небе невесомая громада храма. Уз уже исчез за поворотом, а у меня в ушах еще звучали слова текущей из приемника песни - чудесные, глупенькие слова: "Милый, я хочу машину! Луар целуется со своим парнем в машине, а мы целуемся на углу"...

Мы все-таки на день опередили посольство и первые заняли отведенный для него дом. Хороший признак: роскошный особняк недалеко от дворца; резьба, бархат, бронза и заморский мрамор. Только слуг многовато, и, на мой вкус, они слишком проворны. Мы вымылись, переоделись, и каждый занялся тем, что ему по нраву: Эргис ускользнул за новостями, а я завалился спать. Встретились поздним утром за завтраком уже каждый в своей роли: я полномочный посол, а Эргис - мой телохранитель.

Посольство прибыло вечером, и поднялась суета. Слуги старались вовсю, если бы не зоркость Эргиса, у нас поубавилось бы документов.

Только за полночь все улеглось; свита отправилась по постелям, слуги убрались к себе, и я пригласил гона Эрафа в свой, уже обжитый мной кабинет.

Гон Тобал Эраф был наш человек, восемь лет он сотрудничал с Баруфом, я ему вполне доверял. Невысокий худощавый старик с быстрыми молодыми глазами; лысину он маскировал париком, подагрическую хромоту - изящной тростью, а вечный недостаток денег - изысканной простотою костюма.

Я знал, что он самолюбив и обидчив, и был сердечен до тошноты. Усадил его поближе к огню, расспросил о дороге и здоровье и, не дрогнув, выслушал бесконечный рассказ о дорожных неурядицах и его бесчисленных хворях.

Я испытал его, он - меня, и оба мы остались довольны. Старик был хитер, я - терпелив, а в очаге метался огонь, и уютная тишина спящего дома обволакивала нас. И Эраф, наконец, расслабился.

Приятная улыбка дипломата стекла с его лица; спокойной стала поза, мягче складка губ, и настороженный холодок в глазах растаял в спокойное любопытство. Я подлил ему в кубок вина, покачал головой и сказал:

- Трудная нам предстоит работа, досточтимый гон Эраф! Я ведь не дипломат, и только надежда на ваш опыт и вашу мудрость утешает меня.

- Боюсь, вы мне льстите, дорогой биил Бэрсар, - отозвался он с довольной улыбкой.

- Всего лишь отдаю вам должное. Когда аких спросил, кого я хочу видеть рядом с собой, мне на ум пришло только ваше имя.

Он расцветал на глазах, и это было забавно. Оказывается, я и на это способен. Я, который нажил столько врагов неумением не то что льстит соблюдать обычную вежливость, говоря с чиновными дураками! Впрочем, это не тот случай. На ум и опыт Эрафа я действительно мог положиться. Только предосудительная неподкупность до сих пор мешала его карьере. Я знал, что мне будет с ним нелегко, но он был нужен мне весь, я не мог позволить, чтобы любые обиды встали между Эрафом и делом.

- К сожалению, время против нас, гон Эраф. Только поэтому я осмелился, невзирая на поздний час и вашу усталость, затруднить вас этой беседой.

- Я весь внимание, биил Бэрсар!

- Я думаю, в наши отношения надо внести ясность. Конечно, перед посольской свитой и особенно перед слугами мы обязаны соблюдать этикет. Но сам я считаю и всегда буду считать вас не лицом подчиненным, а своим наставником и клянусь ничего не предпринимать, не испросив перед тем вашего совета. Надеюсь, что и вы согласитесь разделить со мной ваши заботы. Эти условие не кажется вам обременительным?

Я говорил, а глаза его сверлили мое лицо, пытаясь найти в нем фальшь, он верил мне - и не верил, хоть очень хотел мне верить, он был уже почти приручен - остальное сделает работа.

- О нет, дорогой биил Бэрсар! Такое условие - честь для меня, и дабы доказать это, я сразу поделюсь сомненьем, что снедает меня. По распоряжению акиха главой посольства являетесь вы. Однако согласно дипломатическому этикету посольство такого ранга не может возглавлять... э... человек без титула.

- Я готов уступить главенство вам, досточтимый гон. Внешняя сторона дела меня не волнует.

- Увы, дорогой биил Бэрсар! Мое звание тоже не соответствует рангу посольства. Господин Лагара сочтет для себя оскорбительным вести переговоры со столь незначительным лицом. Я говорил об этом акиху, но он соизволил ответить, что вы найдете способ обойти это затруднение.

- Ну, Баруф, услужил!

Я поглядел на Эрафа и спросил неохотно:

- Титул гинура будет соответствовать рангу посольства?

- О да! Но...

- Поскольку отец мой умер, а я его единственный законный сын, я имею право на титул гинура.

- Я знаю геральдику, - осторожно заметил Эраф, - но я не слыхал, чтобы среди Бэрсары были гинуры. Гоны - да...

- Это квайрские Бэрсары, дорогой гон Эраф. Я из другой ветви. Пожалуй, ее можно назвать балгской.

Он глядел на меня с сомнением, и я усмехнулся.

- Не считайте меня самозванцем, досточтимый гон Эраф. Я так мало ценю титулы, что не стал бы утруждать себя ложью. Эта старая история, и вы могли ее не знать. Лет... да, уже шестьдесят лет, как мы покинули Квайр. Мой прадед, гинур Таф Бэрсар, хранитель малой печати, был обвинен в государственной измене и бежал в Балг. Он утверждал, что был оклеветан... не знаю, у нас в семье святых не водилось, но, во всяком случае, при дворе он был принят. Деда еще приглашали на дворцовые торжества. Отца - уже нет. Наш род обеднел, и о нас забыли.

Таф Бэрсар происходил из биссалской ветви, побочной относительно Бэрсаров квайрских. Его предок в четвертом колене получил потомственное дворянство за услуги, оказанные им его величеству Тисулару I.

- Прости мое неведение! - воскликнул Эраф, - не куда девалась теперь биссалская ветвь Бэрсаров?

- Она иссякла почти сразу после бегства прадеда. Родители его уже умерли, а единственная сестра через несколько лет скончалась бездетной. После ее смерти имущество Бэрсаров было взято в казну, а наш род вычеркнут из геральдических списков.

- Какой камень вы сняли с моей души, благородный гинур!

Я поморщился:

- Окажите мне милость, досточтимый гон Эраф, избавьте от титулования. Эта мишура не добавляет ни денег, ни ума, а доблести предков не искупают ничтожества потомков.

- Недостойно меня было бы не ответить тем же!

- Спасибо, биил Эраф. Я рад, что мы понимаем друг друга. Давайте поговорим о деле, мне совестно задерживать вас в столь позднее время.

Я рассказал о том, что уже сделал; Эраф молчал, кивал, но с замечаниями не спешил.

- Мне кажется, что до начала переговоров стоило бы закрепить за собой армию. Надлежит безотлагательно возвести доса Крира в новое звание и привести войска к присяге. Тут все не просто, биил Эраф. Дос Крир самолюбив, а положение его весьма двусмысленно. Пожалуй, только вы, с вашим тактом и умением играть на струнах души человеческой, сможете сделать все, как надо.

- Иными словами, вы желаете, чтобы я завтра же выехал в армию?

- Да, биил Эраф. Я уже бывал там... неофициально, и боюсь бросить тень на Крира. Нам сейчас опасно пренебрегать приличиями!

- Мой бог! - весело сказал Эраф. - Вы - прирожденный дипломат, биил Бэрсар! Кажется, я начинаю верить, что мы достигнем цели!

И мы ее достигли. Нелегкое было время - ей-богу! - случались дни, когда я скучал по ирагскому подземелью.

Правда, я был не один. Людей подбирал Баруф, а это значит, что каждый был на своем месте. Доставалось мне только от Эрафа, но я молча терпел все его капризы, потому что один он делал втрое больше, чем десяток здоровых парней. Он был незаметен и вездесущ, он помнил все и всегда успевал; кладезь неоценимых знаний таился в его голове, и я щедро черпал оттуда все, что мне надо было узнать.

Нет, мне совсем не нравилась эта работа. И союзники, и противники все, кроме Тубара, - были мне одинаково неприятны. Жадность, мелочность, ничтожные побуждения и ничтожные интересы, политическая слепота, равнодушие ко всему, кроме возможности вот сейчас, вот сегодня урвать. Я очаровал и покупал, устраивал и посещал приемы, я с улыбкой задыхался в тисках этикета и мечтал об одном: сбежать!

Но я только стискивал зубы, потому что именно здесь среди интриг и фальшивых улыбок, решалась судьба Олгона, Судьба тысяч людей и моя собственная судьба.

Нет, дело не в том, чтобы просто достичь соглашения - лагарцам тоже был нужен мир. Дело в цене. Мира просил Квайр, значит, это он побежден, побежденный должен платить. Он торопится? Тогда пусть заплатит больше. Ах, ему надо поскорей развязать себе руки? Придется еще уступить. В их притязаниях была своя правота. Это мы вторгались в Лагар, мы разорили треть страны и истребили уйму народу - стараясь нас обобрать они только восстанавливают справедливость.

Просто я почти ничего не мог уступить. Да, мир с Лагаром - вопрос жизни или смерти, да, чем скорей я его добьюсь, тем вероятней, что мы сохраним Квайр, но каждая уступка - это удар по Баруфу.

Будь он признанный, законный правитель, ему бы простили любые жертвы, ведь ситуация очевидна. Но в глазах большинства он пока узурпатор, ему все поставят в вину; только победы - политические и военные - смогут удержать его на волне. Слишком дорогой, "позорный" мир, стал бы оружием в руках врагов, а сколько у нас врагов...

Правда, у меня был Тубар - союзник, которому нет цены, но я не мог демонстрировать наше знакомство. Он был мое тайное оружие, мой последний резерв, я обратился к нему за помощью только раз - когда дело безнадежно зашло в тупик. А остальное мы с Эрафом сделали сами.

И вот уже снова проплывают мимо поля, теперь они черные, с полосками зелени на межах; зеленый пух подернул деревья, и в селах цветут сады.

Вот мы проехали Уз, и я сжался, готовясь к боли. Но боли не было. Храм был красив - и только. Это тоже ушло.

Наш караван растянулся на добрых пол-лаги. Весенняя распутица, расквасив дороги, заставила нас бросить повозки у Лобра; за нами тянулся длиннейший хвост измученных вьючных лошадей.

Распутица! Распутица! Это слово само ложилось на развеселый мотивчик, и я все насвистывал его к негодованию гона Эрафа. Бедный старик еле сидел в седле, он совсем пожелтел и высох - да и все мы были не лучше. Только Эргис был бодр и свеж, он да его поджаренный конь; только у них хватало силы проезжать вдоль всего каравана, следя за порядком.

А вот мой бедный Блир сдал. Втянулись бока, потускнела шерсть, даже на шпоры он отвечал лишь укоризненным взглядом.

Точь-в-точь таким, каким встретил меня сейчас Эраф.

- У благородного гинура хорошее настроение?

Лишь в крайнем раздражении он так меня величал; впрочем, оно не покидало его от Арзера.

- Мужайтесь, биил Эраф! Эргис знает одну лесную дорогу - два дня, и будем в Согоре.

- Надеюсь, господь еще раньше избавит меня от мук!

- Зачем же поминать о смерти, когда счастье у вас в руках, и ваша слава в зените? Вам еще предстоят великие дела и немалые почести!

Напоминание о почестях его все-таки взбодрило, и старик спросил уже не сердито:

- Позвольте узнать причину вашего веселья, биил Бэрсар. Может это и меня развеселит?

Я засмеялся и протянул скрученное в трубку письмо.

- Нет уж, увольте читать на ходу! От кого?

- От командующего, его гонец встретил нас в Азаре. Калар Эсфа извещает, что распутица остановила наши войска под Биссалом, и он будет там ждать установления дороги.

Это была единственная наша размолвка: я велел вывести войска из Лагара, когда нашим переговорам было еще далеко до конца. Конечно, Эраф был прав - нам это здорово повредило. Так повредило, что пришлось обращаться к Тубару. И все-таки я тоже был прав. Крир стоит под Биссалом, это всего пять дней до восточной границы, и кеватцы уже не застанут нас врасплох.

Прежняя улыбка шевельнулась на губах Эрафа.

- А почему он извещает об этом именно вас?

- Потому, что именно я его об этом просил.

- А зачем вы его об этом просили?

Вот неугомонный старик! Еле жив - и все равно не смирится с вопросом без ответа. Должен выяснить, докопаться, разгрызть орех до ядра. Господи, как я его любил в такие минуты!

- Чтобы знать, возвращаться ли мне в столицу или ехать прямо в Бассот.

- Господи помилуй, уж не из железа ли вы, биил Бэрсар? - вскричал старик удивленно.

- Увы, мой друг, только из плоти. И если честно - этой плоти очень хочется отдохнуть.

Как ей хотелось отдыха, бедной плоти! Я устало качался в седле, засыпал, просыпался, Отвечал на вопросы, что-то спрашивал сам, а дремота уже лежала на плечах теплым грузом, закрывала глаза, навевала грезы. Так хорошо было грезить, как я, вернувшись из странствий, войду в свой дом - в тот единственный дом на свете, который я вправе назвать своим, - и там меня встретят Суил и мать...

Но в сладостях этих грез таилась горечь; она будила меня, возвращала усталость и боль в измученном теле - и мысли. Нерадостные мысли, от которых некуда деться.

Я не могу вернуться в свой дом и повидать свою мать. Она в залоге у Братства. Если я изменю, они убьют мою мать. Нет, я не изменю. Лучше я сам приду к ним в надлежащее время. Как я легко смирился со своей несвободой! Есть ведь Баруф, и он мне может помочь. Сможет? Конечно! И я попаду к нему в руки. Цепь на цепь, несвободу на несвободу? Лучше уж Братство, оно может отнять только жизнь. Я стыжусь этих мыслей, мне тягостно и противно так думать. Баруф - мой друг, он любит меня и желает мне только добра. Да! И желая добра, он поможет мне сделать выбор, очень нелегкий выбор, который еще предстоит. В том и беда, что выбор еще предстоит, и выбрать я должен сам.

Я еду и думая о Баруфе, и эти мысли горьки, как желчь. Мы слишком похожи и слишком нужны друг другу, мы вместе - страшная сила, и это пугает меня. Мы ничего не хотим для себя, наша цель благородна, и поэтому мы опасны вдвойне. Всем можно пожертвовать для благородной цели: счастьем чужим и своим, - жизнями... даже страной. Ох, Баруф, неужели я тебя брошу? Неужели мне придется встать у тебя на пути?

Наш караван доплелся до Согора. Я отдохнул пару дней, простился с посольством и вместе с Эргисом отправился в Квайр. Дороги стали непроходимы: Эргис выбирал звериные тропы, где палые листья не дали раскиснуть земле.

Тощий конь Эргиса был бодр и свеж, а с верным Блиром пришлось проститься. Эргис подыскал мне пегого жеребца, выносливого, как черт, и с таким же нравом. Мы очень повеселились в начале пути, но плетка его слегка усмирила - на время. Он подловил меня уже далеко в лесу. Выбрал момент, когда я опустил поводья, вскинул задом и встал, как пень. Я птичкою пролетел над его головою и со всего размаха плюхнулся в грязь.

- Скотина! - прорычал я, едва поднимаясь. - Я тебя!..

Конь поглядел с укоризной, а Эргис заржал так, что птицы шарахнулись с веток.

- Чего завелся?!

- Н-не могу, - простонал он. - Бла-благородный гинур! А ведь смешно!

- Хватит ржать! Дай хоть глаза протру.

Эргис достал какую-то тряпку, скупо плеснул воды из фляги, и я кое-как протер лицо.

- Слышь, Учитель, ты не сердись, а?

- За что?

- А я б рассердился!

Я не сердился даже на жеребца. Собрал поводья, нащупал ногою стремя и кое-как забрался в седло. А треснулся я неплохо. Эргис поехал вперед. Молчал, молчал и вдруг обернулся:

- Одного в тебе не пойму: как это ты всюду свой? Вроде без разницы тебе - локих там, или последний мужик. И что чудно: говоришь-то по-разному, а все одинаковый.

- А мне и правда все равно. Я людей не по званиям ценю.

- Не обидишься, коль спрошу?

- Смотря что.

- Вот победим... ты что будешь делать?

- Спроси что полегче! Чего это вдруг?

- Да так. Глянул тебя в деле... похоже, что мы одного поля ягоды тихо нам не жить. В своих-то землях ты чем жил?

- Я же вам еще в первый день исповедался. Наукой.

- А я вот засомневался. Больно ты драчливый, чтоб над книжкой сидеть.

- Моя наука - это не только книжки. Жестокая штука - не хуже войны. Все заберет - и досуг, и друзей... даже жизнь, если понадобится.

- А на кой черт?

- Для людей. Понимаешь, наука - если в добрых руках - она очень много может. Накормить голодных, согреть озябших, вылечить больных. Остановить реки, раздвинуть горы, за час одолевать многодневный путь...

- А коль в худых?

- Еще больше. Уничтожить все живое на свете - чтоб и трава не росла.

- А бог?

- Что бог?

- Спит он, что ли, покуда вы, чародеи, деретесь?

- Знаешь, Эргис, чего-то мне кажется, что богу на нас наплевать.

- Ты это брось! Есть еще царствие небесное!

Я даже коня остановил.

- Эргис, а ты что, надеешься туда попасть? Может, мы хоть одну священную заповедь не нарушили? "Не лги, не убий, покоряйся господину своему. Не возжелай чужого добра, наследуй долю свою и остерегись ее менять". Что там еще осталось?

- Да ну тебя! Говоришь, как враг господа нашего!

- Ладно, Эргис, извини. Зря я так.

- Нет, ты постой! Ты мне вот что скажи: как это можно жить не веруя?

- А кто тебе сказал, что я не верую? У меня своя вера: люди. Понимаешь, мне кажется, что не так уж он хорош, тот мир, что подарил нам господь. Да и ты, по-моему, от него не в восторге. Бегаешь, дерешься... нет, чтоб сидеть да терпеть, что тебе бог определил.

- Учитель!

- Ладно, Эргис, хватит. Дурацкий разговор.

- И верно, хватит. Дурацкий разговор.

- И верно, хватит! Страшно от твоих речей! Неужто ты для людей душу готов загубить?

- Давно загубил, - ответил я равнодушно, и Эргис, со страхом взглянул меня, пришпорил коня.

К Квайру мы подъехали в темноте; только запах дыма и жилья обозначил спящий город.

- Эх, мать моя! - сказал Эргис. - Опять в лесу ночевать!

- В доме переночуем. Только смотри: никому!

Почуяв жилье, кони пошли бодрей. Объехали Оружейный конец, спустились на берег, и вот уже зачернели по сторонам домишки Ирага. Не слезая с седла, я открыл калитку и спешился возле крыльца. Тихонько постучал и окликнул мать.

- Сыночек! - простонала она, вылетая из двери. - Родимый мой! Воротился! Ой, да ты не один?

- Друг со мною, матушка.

- Пожалуйте в дом, добрый человек, сама с конями управлюсь.

- Лучше об ужине похлопочи. Не помню, когда и ели по-человечески.

Она поохала и убежала, а мы занялись лошадьми. В дом Эргис вошел не спеша, огляделся, посмотрел на меня, пожал плечами.

- Сейчас, сынки, сейчас! - тут мать оглянулась, увидела меня, и даже руками всплеснула:

- Благость господня! Да на кого ж ты, Равл, похож!

- На черта.

- Замолчи, бесстыдник! Чтоб я таких слов не слыхала! Я засмеялся и отправился умываться. А потом мы сидели, дожидались ужина, и я расспрашивала мать.

- Как жила, сынок, так и живу, ты не тревожься. Деньги-то мне передали, а родичи навещают. Давеча Тазир, жена твоего дружка, забегала. Дочку просила шитью поучить.

- А ты?

- А я что? Пусть ходит, все не одна.

- А Суил?

- Бывает. Такая нарядная стала, красивая, а собой невеселая. Посидим, потолкуем, а то всплакнем по бабьему обычаю. Ты-то хоть надолго?

- Не знаю, матушка. Придется тебе еще потерпеть.

- Сколько ж можно, Равл? Не такие твои годы по свету бегать! Пора б и дом завести, а то, гляди, поздно будет! Не меня, так девку пожалей: сколько ей ждать, горемычной?

- Я бы и рад, матушка, да дело - не девка, ждать не станет. И не доделать нельзя: полгреха ведь за грех считают, так?

- Ох, горе ты мое! И пошто тебя господь лишним разумом наделил? Ни мне, ни тебе спокою нету! Ладно, готово. Пожалуйте к столу, добрый человек. Как величать-то вас прикажете?

- Эргисом мать-отец нарекли.

- Откуда ж будете?

- С севера, - ответил он уклончиво.

- Матушка-то ваша тоже, небось, ждет да горюет?

- Уже привыкла. Знает, что в дому меня и на цепи не удержишь. Что делать, хозяйка? И такие, как мы, на свете нужны... чтоб жизнь не скисла.

Мы ели, а она сидела напротив, подперев ладонью щеку, и все глядела, глядела...

- Сынок, а ты хоть сколько-то дома поживешь?

- Нет, родная. Только на ночь завернул. Потерпи.

Мать вздохнула и принялась готовить постель.

Заснул я мгновенно, но несколько раз просыпался и видел, что мать еще сидит у стола. Согнувшись, она в зыбком свете лучины чинила и чистила нашу одежду, порой прижимая к лицу мой пропотелый тапас.

Уезжая, я попросил мать передать Ирсалу, что мне надо увидеться - он знает с кем.

...Сегодня удивительный день. Отпустив охрану, мы с Эргисом, Суил и Баруф входим в невзрачный храм у Саданских ворот.

Блестят глаза Суил, разрумянились щеки, радость и испуг на любимом лице. Эргис ухмыляется, Баруф совершенно спокоен, а я совсем оглох от ударов сердца.

Итилар Бэрсар, сын Агира Бэрсара и Ниис Коэлар, рожденный в Квайре, берет в жены Суил, дочь Гилора и Зиран, крестьянку.

- Кто знает этого мужчину и эту женщину? - сурово спрашивает старый священник.

- Я знаю эту женщину, - говорит Баруф.

- А я знаю мужчину, - объявляет Эргис.

- Готовы ли вы присягнуть, что по доброй воле, без корысти и принуждения они избрали друг друга?

- Да, - объявляют они в один голос.

И вот уже клубится над алтарем дымок курений, и, протянув над ним руки, мы с Суил читаем молитвы. Суил запнулась, глядит на священника, ожидая подсказки, а Эргис лихо подмигивает мне. Вот уже красный шнур связал наши руки, и звучат последние, самые главные, слова обряда:

- Отныне путь ваш един, и судьба ваша едина. В беде и в радости, в веселии и в печали, на земле и на небе...

А потом мы скачем по спящему городу; радостен гулкий стук копыт, эхо мечется в щелях улиц. Сквозь ночь, сквозь тьму, сквозь средневековье мчимся мы, и город, и мир, и счастье принадлежит только нам.

А вот и дом Баруфа. Я спрыгиваю на землю, снимаю с седла Суил, несу ее по лестнице, и сердце ее так громко, так часто и тревожно стучится прямо в мое.

Я без стука зашел в кабинет Баруфа - вольность, дозволенная немногим, - и он поднял от бумаг измученное лицо.

- А, молодожен! Как дела?

- Лучше, чем у тебя.

- Пожалуй, - сказал Баруф и осторожно тронул красные от бессонной ночи глаза. - Не хотелось тебе мешать, но время... Давай кончать с лагарскими делами.

- К вашим услугам, сиятельный аких!

- Тогда приступим, благородный гинур.

- Самое смешное, что это правда. Разбирал бумаги после смерти родителей и наткнулся на любопытный документ. Оказывается, последний император пожаловал моему прадеду, главе Судейской коллегии, потомственное дворянство за особые услуги. Ну, и услуги, наверное, если даже мой отец предпочел не вспоминать о своем гинурстве!

- Нужен дворец, достойный твой милости?

- Обойдусь.

Мы поработали пару часов, потом Рават принес на подпись бумаги, и я отошел к окну. Город жил, как ни в чем не бывало: толкался, гремел, голосил, перемешивал в каменной темноте людскую гущу. Квайр ничем не удивишь...

- Тилам!

Я оглянулся. Баруф был уже один.

- Тилам, - спросил Баруф раздраженно, - ты можешь не делать глупостей?

- А что?

- Какого дьявола ты косишься на Равата?

- Вернемся-ка к Лагару, сиятельный аких.

Он молча взглянул мне в глаза - и уступил.

- Ладно. Пункт о восстановлении Карура.

- Пока можешь забыть. Отложен.

- Как же тебе удалось?

- Удалось. Дальше.

- Двадцать кассалов, статья "Особые расходы".

- Замаскированный подарок Тубару. Купил в его элонском поместье триста коней для войска. Старик доволен.

- Переплатил?

- Не очень. Трехлетки, гогтонская порода. Эргис сам ездил отбирать.

Мы работали, а время летело; не дошли до последних пунктов, а из ближнего храма уже протрубили к молитве.

- Хватит, - сказал Баруф и закрыл глаза. - Отлично сработано, Тилам. Эту дыру мы залатали.

- Значит, пора опять в печку?

- Пора, - сказал он устало. - Да ты ведь и сам все знаешь. Контролируешь ситуацию не хуже, чем я.

- Нет, Баруф, - ответил я грустно, - только наблюдаю.

- А то?

- Я бы убрал от тебя Равата.

- Чем он тебе мешает?

- Мне?

- Да, тебе.

- Тем, что всех от тебя оттеснил. Ты остался почти один, Баруф. Тебе это нравится?

- Нет. Но это неизбежно.

- А то, что он делает за твоей спиной?

- А ты уверен, что за спиной?

- Тем хуже. Эти подонки, которых он подобрал...

- Я сам вышел из грязи, Тилам, и грязи не боюсь. У меня нет причин не верить Равату. Он достаточно предан мне.

- Преданность честолюбца? Боюсь, это товар скоропортящийся!

- Может быть, - сказал он устало, - но, кроме Равата, у меня нет никого. А он - неплохая заготовка для правителя.

- Тень святого Баада тебя не пугает?

Он ответил не сразу. Заглянул в себя, взвесил, просчитал - и покачал головой:

- Мне не из чего выбирать. Если бы я мог надеяться, что проживу еще хотя бы пять лет. Если бы я мог рассчитывать, что ты переживешь меня. Слишком много "если", Тилам. Остается только Рават. Святой Баад или аких Таласар, но он сделает то, что я наметил, и удержит Квайр.

- А народ?

- Ты опоздал с этим вопросом. Мы уже повернули колесо.

Да, мы уже повернули колесо, и народ будет драться до конца. Они осознали себя народом. Речь идет не о политическом, а о физическом существовании, и мне больше нечего сказать...

- Хорошо. Последний вопрос. Что хуже: Садан или Араз?

Он вздрогнул, как от удара, но ответил спокойно:

- Араз. - Значит, Садану есть к чему стремиться?

Он пожал плечами.

- Я сделаю для Садана все, что можно, но не больше.

- Значит, ничего.

- Скорей всего, так.

- Тогда до завтра, - я повернулся, чтобы уйти, но он окликнул меня:

- Тилам!

- Что?

- Пожалуйста, будь осторожней! Если я останусь один - как-то смиренно он это сказал; горькая нежность была в его взгляде и потерявшем твердость лице. И та же самая горькая нежность взяла мое сердце в жесткие лапы и сжала горло шершавой тоской. И стало неважно, кто из нас прав, важно лишь то, что пока мы вместе...

- Не беспокойся, - ответил я мягко, - у меня еще без малого год.

Мы с Суил обманули охрану и сбежали за город вдвоем. Дальше, все дальше вдоль реки, и уже только наши следы бегут по сырой земле.

А река разлилась. Злобно ворча, она тащит ветки, подмытые где-то деревья и всякий весенний хлам. Она забросала весь берег дрянью и заплевала желтой пеной, злясь на наше неуместное счастье.

А небо синее до испуга, пушистые шарики на ветвях, и глаза у Суил совсем голубые.

- Ты меня правда любишь?

Смеется и обнимает за шею.

- Не верю! Я старый и противный.

- Ты красивый, - говорит она серьезно. - А я?

- Как солнце!

- Ой, грех!

- Нет, лучше солнца. Оно ведь ночью не греет?

- Ой, бесстыдник! - а сама прижалась ко мне.

Речной прохладой пахнут ее волосы, так нежны и пугливы губы, и мира нет - есть только мы и счастье, тревожное, украденное счастье, и жизнь, готовая его отнять.

Что-то Асаг не торопился со встречей, и это уже слегка пугало меня. Или весть не дошла, или он мне не верит. Не хотелось бы мне самому искать связь, когда приставленная Баруфом охрана день и ночь караулит меня. Конечно, я пробовал избавиться от этой чести. Спорил и ругался, пока не охрип, а когда поневоле умолк, Баруф сне сказал непреклонно:

- Ты слишком нужен Квайру, Тилам. Будь у Братства кто-то в залоге, я бы не стал тебя опекать. А так - сам понимаешь.

И мне пришлось замолчать, чтобы не навести на мысль о залоге.

Я должен был кое-что сказать Асагу перед тем, как покинуть Квайр может быть, навсегда. Но день отъезда все приближался, а никто не искал меня, и я стал подумывать, что и как я смогу рассказать Эргису.

Я совсем уже было решился - и тут увидел его. Я его сразу узнал. Невзрачный, тощенький человек, такой безобидный, пока его не увидишь в деле. Брат Совета Эгон, один из самых опасных в Братстве.

Он просто шел по улице - кинул быстрый прицельный взгляд, проверяя, заметил ли я его, угадал ли, в чем дело - и брел себе не спеша, равнодушный ко мне и ко всем на свете.

Мы ехали следом, я придержал коня, чтобы не обогнать его. А он все шел и шел, свернул в переулок, дождался, пока мы окажемся рядом, поглядел на солнце, покачал головой и трижды стукнул в неприметную дверь. Я молча проехал дальше, а вечером, еле избавившись от охраны, как мальчишка помчался туда, где должен был ждать Асаг.

Асаг был верен себе: ни улыбки, ни привета, кивнул равнодушно и спросил:

- Чисто смылся?

- Проверь, - ответил я тем же тоном.

- Говоришь, большой стал человек?

- А я и был не маленький.

- Что да, то да - длинный вырос! - Асаг, наконец, улыбнулся, и я понял, что все в порядке. Просто он тоже устал.

- Ну и как оно там, наверху?

- Тяжело, - ответил я честно.

- А назад не тянет?

- Тянет.

- Смотри, я тебя не тороплю, но раз уж так...

- Пока не могу, Асаг. Квайр в опасности. Того, что я смогу, никто другой не сделает.

- А ты не в грош себя ценишь! Ладно, не кривись! Мне тебя не покупать, и на твоей цене сойдемся. Звал-то зачем?

- Предупредить. Спрячьтесь. Заройтесь в землю. Оборвите все нити к Ирсалу.

- Затеяли что?

- Пока нет, но если вы покажете силу... Кеватские войска на границе. Скоро начнется...

- Война?

- Да. Этим летом все решится. Если Огил сочтет, что вы опасны, Братству не уцелеть.

- Многие нас истребить ладились, - сказал Асаг с усмешкой, - да их уж позабыли, а Братство стоит.

- Огил сможет. Такого врага у вас еще не было.

- А мы ведь его сами на шею взгромоздили. Так?

- Так. И правильно сделали, Асаг. Только Огил может спасти Квайр. Он его спасет...

- Но?

- Подожди с этим, ладно? Квайр еще не спасен.

- Погодим. Где ж это ты был до сей поры?

- В Лагар ездил мир заключать.

Он кивнул, будто сам это знал.

- А теперь куда?

- Сейчас в Бассот, потом в армию - к Криру.

- Ты и с ним запросто?

- А я со всеми запросто, даже с тобой.

- А я ведь тебе добрую весть припас. По моему слову взяли тебя в Совет. Оно, конечно, дома у тебя нет, да ты один за всех спляшешь.

Надо было благодарить - я благодарил, наверное, без восторга. Просто сейчас это было совсем неважно. Может, потом...

- Слышь, Тилар, а ты как: веришь, что победим?

- Почти. Сил у нас маловато, но ведь и в Кевате неспокойно. Думаю, сумеем перессорить кеватских вельмож. А нет - устроим бунт-другой.

- И опять ты?

- Я тоже.

- Страшные вы люди, - тихо сказал Асаг. - Что он, что ты... Ни в добром, ни в злом не остановитесь. Только оно, видать, так и надо: всегда до конца. А как стал - так пропал.

- Ты о чем?

- Сам не знаю. Вот гляжу на вас и думаю: вторая сотня лет, как Братство стоит, а что переменилось? Деды в обиде прожили, отцы в землю ушли, а нынче и мы свой век в беде доживаем. И ни конца тому, ни краю. Ладно, иди. Сам-то меня не ищи, найду, коль будешь надобен. И за мать не тревожься. Покуда я жив... не тревожься.

Домой я добрался без приключений, зато у дверей столкнулся с Баруфом: они с Дибаром как раз показались из-за угла. Дибар ухмыльнулся, а Баруф спросил равнодушно:

- Гулял?

- Вот именно.

- Очень полезно. Зайди ко мне на минутку.

В своей спальне - единственной комнате, куда не проникала роскошь Баруф отпустил Дибара и одетый прилег на постель.

- Подвинься, - сказал я и устроился рядом.

- Тилам, - начал он, - когда ты поймешь, что твоя жизнь - достояние Квайра? Глупый риск...

- Отстань! Может, я как раз о своей жизни и позаботился.

- Значит, с прогулками кончено?

- Они тебе мешают?

- Мешают, - сказал он спокойно. - Если о них узнают...

- Рават?

- Я не уверен, что смогу это замять. Вот и все.

- Спасибо!

- Послезавтра уже сможешь выехать. Все готово.

- Спешишь убрать меня из Квайра?

Баруф ничего не ответил. Он просто повернулся и поглядел мне в глаза. Печаль и нежность были в его взгляде, какая-то необидная дружеская зависть - и у меня опять встал в горле комок. Я был готов сказать... сам не знаю что, какую-то глупость, но он уже отвернулся.

- Ты что, спать здесь собрался?

- Почему бы и нет?

- Ну да! Мне только выволочки от Суил не хватало!

- Тогда вещего вам сна, сиятельный аких.

- Ладно, иди знаешь куда!

- Рад выполнить ваше поручение, господин мой!

Вот уже два месяца я не слезаю с седла. Где-то на постоялом дворе остался измученный Блир, и пегий Иг, хрипя, упал на одной из лесных дорог.

Я давно не жалею ни коней, ни людей: бросаю загнанных лошадей, меняю измученную охрану, и только Эргис неразлучен со мной. Из Каса я мчусь в ставку Крира, от Крира - в лесные вертепы олоров, оттуда - тайком перейдя границу, в укромное место, где ждет меня кое-кто из кеватских вельмож.

Я угрожаю и льщу, уговариваю и подкупаю, я устраиваю заговоры и разрешаю старые склоки, я шлю к Баруфу гонца за гонцом, требуя денег, оружия, охранных грамот и - слава богу, это Баруф! - вовремя получаю все.

Я ем что попало и сплю в седле, забыл о матери, забыл о Суил, я помню только одно - надо успеть! Успеть, пока война не выплеснулась в страну, покуда Крир с Угаларом, как собаки медведя, еще держат возле границы стотысячное кеватское войско, пока наши враги еще не сговорились и не стиснули нас в стальное кольцо.

И вот уже из Приграничья вывезли все, что возможно. Ушли все женщины, старики и дети, а мужчины вооружились и готовы к партизанской войне. Вот уже подкупленные мною олоры двинулись на перехват кеватским обозам. Вот уже Тубар прошел огненной тучей прошел по Тардану, а Господин Лагара отказался напасть на Квайр.

Но силы нельзя соизмерит, и Крир отводит измотанное войско. Они уходят, разрушая дороги и оставляя за собою ловушки. Мы остаемся одни.

- Мы - это я, Эргис и сорок биралов, лично отобранных Угаларом. Все храбрецы, отчаянные рубаки - но их всего сорок, а между нами и кеватцами только лес.

И снова мы мечемся в кольце знакомых дорог, но теперь вокруг нас враги, и каждый наш шаг - это бой. Все меньше и меньше становится мой отряд; падают под пулями люди, валятся истощенные кони, у Эргиса рука на перевязи, и ночами он стонет и скрипит зубами от боли. Подо мною убили двух коней, панцирь расколот в схватке и пули издырявили плащ, почему-то щадя мое тело.

Но в кеватском войске голод - ведь обозы достаются олорам. Кеватский главнокомандующий шлет в Кайал гонца за гонцом, но нам известны все тропы и мы неплохо стреляем.

Мертвечиной пропахли леса: обнаглевшие урлы стаями рыщут вокруг, не дай бог даже днем в одиночку попасться такой стае. Спасаясь от это напасти, местные жгут леса; в пламени гибнут и звери и люди, мы сами не раз с трудом вырывались из огненного кольца.

Но и в южном Кевате горят хлеба, засуха бродит по Истарской равнине, и вместе с олорами в Кеват ушли мои люди. Это надежные парни; они ловки и бесстрашны, ничей взгляд и ничье ухо не признают в них чужаков. Скоро в Кевате должно кое-что завариться...

Но нас уже обложили со всех сторон, и нет нам ни отдыха, ни передышки. Кончились пули, мы закопали в лесу бесполезные ружья и тайными тропами выходим к своим. Только восемь нас осталось, восемь ходячих скелетов, черных от голода и засыпающих на ходу.

Главный теперь Эргис. Это он запутывает следы, находит какую-то пищу и отгоняет зверей. В полузабытьи я тащусь за ним, и голод уже не терзает меня. Скоро я упаду, силы кончаются... кончились, земля закружилась, плывет, прижалась к щеке - и больше уже ничего...

А потом я открыл глаза. Сероватое, светлое, просвечивающее плавало надо мной. Я не знал, зачем оно здесь. Я чуть не заплакал, до того это было обидно. Я устал от обиды, закрыл глаза - и стало лучше. Тихо, темно, никак было вокруг, и из этого медленного всплыло и встало на место ощущение моего "я". Я складывал себя из осколков, как когда-то разрезанные картинки; это было очень занятно.

- Ну как? - спросил слишком громкий голос.

- Да так же, славный дос.

- А тот где... поп?

- Службу правит, славный дос. Кликнуть велел, как отходить станут.

Слова протекли мимо меня, в них не было смысла, но голоса мне мешали, я не хотел голосов. Мне была нужна тишина и что-то еще, я знал, что, но это уже очень нужно; я огромным усилием выдернул из памяти слово, которое почему-то должно помочь.

- Эргис.

- Бредит, что ли?

- Вроде не походит, славный дос.

- Эргис! - повторил я капризно.

- Кто такой? - Оруженосец ихний.

- Живой?

- Живехонек, славный дос.

- Чего стал, дубина! Живо зови!

Я понял, что все хорошо, и открыл глаза. Знакомое лицо наклонилось ко мне, смуглое, с маленькой курчавой бородкой, с диковатыми черными глазами. И опять надо было достать из памяти слово, я даже застонал, так это трудно, но черное покрывало разорвалось, и слово выскользнуло наверх.

- Дос Угалар, - шепнул я еле слышно, и он ответил залпом радостных ругательств. Облегчил душу и спросил:

- Как вы себя чувствуете, биил Бэрсар?

- Пить.

Угалар заботливо, но неуклюже приподнял мне голову и сунул в губы чашу. Я отхлебнул и задохнулся. Крепчайший лот, он все мне опалил и затуманил голову. Потом туман рассеялся, и я все сразу вспомнил.

- Где кеватцы?

- Ха! Нашли о чем тревожиться! Гоним сволочей! Пока до Тиса дошли уже лошадей сожрали. А дальше того хуже - знаете, небось, сами постарались. В спину приходится толкать, а то до границы, глядишь, не доползут!

- А дос Крир?

- Тс-с, - сказал он, и приложил палец к губам.

Я улыбнулся.

- Калар Эсфа...

- Толкает. А я в заслоне сижу. - Он снисходительно улыбнулся тому, что даже с ним, с единственным другом, Крир не хочет делиться славой.

- Живы?

- Кто?

- Мои люди... все?

- Будь я проклят! Это вы о ком? Ко мне шесть дохляков приползли, третью неделю отжираются!

- Значит, я...

- Да, биил Бэрсар. Мы уже вас вовсе похоронили. Попа в караул поставили, чтобы вас без обряда на небеса не отпустить.

- А Эргис?

- Да вон он, легок на помине. Эй ты, живо сюда!

- Благородный гинур звал меня?

Я нахмурился, соображая, вспомнил и это, и кивнул. Эргис стоял в ногах постели, чтобы я мог видеть его, не шевеля головой. Радостно было его худое лицо, и глаза как-то странно блестели.

- Тут... будь, - шепнул я, чувствуя, что опять ухожу. Еще мгновение поборолся - и соскользнул в никуда.

...А потом была ночь, и желтый огонек осторожно лизал темноту. Эргис спал за столом, положив голову на руки; вторая, завязанная грязной тряпкой, лежала у него на коленях. Жалко было будить, но я не знал, сколько теперь продержусь.

Эргис вскочил, будто не спал, улыбнулся.

- Есть будешь?

- Давай.

Приподнял повыше, сел рядом и стал кормить с ложки молоком с размоченным хлебом. Накормил, обтер лицо, как ребенку, уложил опять.

- Спи.

- Некогда. Рассказывай.

Поглядел неодобрительно, покачал головой.

- Чего тебе неймется? Слышал же: уходят.

- Почему?

- Известно почему! Раздор пошел. Второй-то промеж них воевода - сагар Абилор - своей волей попер на Исог. Тридцать тыщ с ним было. Дошел до завалов под Исогом, а Крир тут как тут. Кеватцы в завал уперлись, в кольцо зажал, да с заду и ударил. Абилор-то сразу смекнул, кинул войско и смылся с одной охраной, а прочих всех... Ну, сам знаешь, Крир пленных не берет.

- В Кевате?

- Порядок. Тирг с Гилором воротились, а Салара еще нет. Добрую, говорят, кашу заварили, год Тибайену не расхлебать.

- В Квайре?

- А я почем знаю? Тихо.

Я закрыл глаза, отдохнул немного.

- Эргис... пора в Квайр.

- Да ты в уме? Две недели без памяти валялся... ты ж на первой лаге помрешь!

- Не умру. Мне надо в Квайр. Дня три... и в путь.

Прикажешь к постели скакуна подать?

- Могу и носилках.

Угалар бранился, Эргис спорил, но дней через пять наш маленький караван отправился в путь. Я тихо качался в полумраке крытых носилок, засыпал, просыпался, пытался о чем-то думать - засыпал опять. Жизнь возвращалась ко мне не спеша, крошечными шажками, и побывав за краем, я радовался всему.

Радостно было сонное колыханье носилок, нечаянное тепло заглянувшего в щелку луча, негромкое звяканье сбруи и запах - запах хвои, запах кожи, запах конского пота. На привалах Эргис легко вынимал меня из носилок укладывал где-то под деревом и знакомый забытый мир цветов и запахов, тресков, шелестов, птичьего пенья тепло и заботливо принимал меня. Эргис все еще кормил меня, как младенца: даже ложка была тяжела для моих бесплотных рук.

И все-таки жизнь входила в меня - по капельке, но входила: я дольше бодрствовал, четче делались мысли, и как-то, раздвинув бездумную радость существования, конкретные люди вошли в мою жизнь. Я стал отличать друг от друга солдат охраны и с радостью увидел среди них недавних соратников по войне в Приграничье.

- Это хорошо, - сказал я Эргису.

- Что?

- Что ты ребят взял... наших.

- Так сами напросились!

- Не сердятся?

- Чего это?

- Ну, столько досталось... из-за меня.

- Чудно, Тилар, - сказал Эргис, отвернувшись, - до чего ты силы своей не разумеешь! Я и сам - тебе спасибо! - нынче только понял, что люди могут, ежели с ними по-людски.

- Скажи и мне... может, пойму.

- Куда тебе! Тебе-то все люди одинаковые! А ты про солдат подумай: кто они? Смерды, черная кость. Сменяли голод на палку и думают: в барыше, мол, остались. Им что, объяснили когда, за что умирать? Саблю наголо - и пошел, а что не так - под палку иль на сук. А ты их прям взял и огорошил...

- Когда?

- А как собрал перед уходом. Так, мол, и так, ребята, смерть почти верная. Кто боится - оставайтесь, ничего вам не будет. А дело у нас такое...

- Чтобы требовать с людей... они должны знать... главное.

- А я про что? Я-то примечал, как они сперва глядели. Все ждали, когда ж ты господином себя покажешь, хоть в зубы-то дашь. Иной бы, может, и рад - больно чудно, когда тебя за человека считают.

- Глупости, Эргис!

- Глупости? Да я сколько воевал, сроду не видел, чтобы люди так дрались! Ты-то, небось, и не примечал, как они тебя собой заслоняли...

- Хочешь пристыдить? Ты прав. Не замечал.

- Вот олух, прости господи! Я что, о том? За твоим-то делом на нас глядеть? Я к другому. Поверил я в тебя теперь. Коль не прогонишь, и дальше вместе потопаем.

- Спасибо, Эргис, - ответил я - и как слаб, как жалок был мой голос! - А Огил? О нем ты подумал?

- Что о нем думать! Давно передумано. Для того я, что ли, шесть лет в лесах мыкался да кровь лил, чтоб обратно в кабалу лезть?

- Огил... поможет тебе.

- Мне-то поможет! А как ты мне велишь сельчанам моим в глаза смотреть? Всю жизнь им порушил, в леса сманил... Всем рай обещал, а себе одному, выходит, добыл?

- Не спеши, Эргис. Еще война не кончилась.

- Ну да! После переменится! Против каларов акиху не идти, тронет сам полетит. Да и другое у него на уме, не слепой, чай, вижу. Эх, Тилар! Я б его и теперь собой заслонил, а служить не стану. Как, берешь?

- Беру.

- Ну и ладно. Спи. Даст бог, довезу тебя.

Бог дал, и я давно уже в Квайре. Суил нашла тихий дом на улице святого Лигра, и мир надолго забыл о нас. Нелегко ей пришлось, бедной моей птичке! Та развалина, что привез ей Эргис, еще долго болталась между жизнью и смертью, только преданность и забота Суил удержали меня на краю.

Но теперь все позади; я жив и намерен жить. Смерть ушла, оставив меня Суил, и она со мной днем и ночью. Лицо ее весело, смех ее звонок, но в глазах уже поселилась тревога, и паутина первой морщинки легла на ее ясный лоб.

- Тяжело со мной, птичка?

А она смеется в ответ:

- Тоже мне тяжесть! Хоть сколько-то со мной побудешь! Слава богу, ноги не носят, а то только б я тебя и видела!

Ноги и правда меня не носят. Сижу в постели и читаю то Дэнса, то местные хроники, которые принес мне Баруф. Скучнейшее чтиво, но пищей для размышлений снабжает, и эти размышления не утешают меня.

Хорошо, что Суил умеет отгонять невеселые мысли. Подойдет, прижмется, потрется щекой о щеку - и все остальное уже не важно; только она и я, и то, что касается нас. И я не могу удержаться, спрашиваю с тревогой:

- Птичка, неужели я тебя не противен?

И она опять смеется в ответ:

- Ой, и глупый же ты, Тилар! Такой-то ты мне всего милей! Что нам, бабам, надо? Пожалеть всласть!

- А я не хочу, чтобы меня жалели!

- А ты мне не прикажешь! Вот хочу - и жалею!

- Видно, тебе никто не прикажет.

- Как знать, - таинственно отвечает она. - Может, кто и прикажет.

Ко мне Суил никого не пускает. Не смеет прогнать только Баруфа, и, по-моему, очень жалеет об этом. К счастью в ней прочен деревенский предрассудок, что гостя надо кормить, и пока она бегает, собирая на стол, мы с Баруфом шепчемся, как мальчишки. Но от Суил ничего не скроешь: обернется, подбоченится - и давай стыдить:

- Дядь Огил, ты совесть-то поимей! Вовсе заездил человека, так хоть нынче-то не трожь! Этому неймется, так он-то себя не видит! А ты глянь! Глянь, глянь - да посовестись!

И мы с Баруфом прячем глаза и улыбаемся у нее за спиной.

Вот я уже настолько окреп, что Суил рискует оставить меня, чтобы сбегать к матери, в Ираг. Возвращается притихшая, и как-то особенно лукаво и смущенно поглядывает на меня.

А я тоже времени не теряю. Стоит Суил отлучиться, как у меня Эргис, и мы очень много успеваем.

Странно, но я даже рад своей болезни. Вот так, почти чудом вырваться из суеты, отойти в сторону, посмотреть и подумать.

А о чем мне думать? У меня есть друзья, есть дело, есть мать, есть чудесная любящая жена, правитель этой страной мой друг, так что можно не вспоминать о хлебе насущном. Впрочем, это как раз неважно. У меня есть еще голова и руки - достаточно, чтоб прокормить семью.

- Нет, я даже не смеюсь над глупостью этих мыслей. Да, у меня есть друзья - но они друг другу враги, кого мне выбрать? Да, у меня есть дело, и я нужен ему, но верю ли я в правоту этого дела и должен ли я его делать? Да, у меня есть мать, но я не смею к ней приходить, я должен прятать ее от всех. А Суил? Что я могу ей дать, кроме неизбежного вдовства, кроме горького одиночества на чужбине? А мой лучший друг? Баруф Имк, Охотник, сиятельный аких Огилар Калат. Не очень-то я ему верю. И он, конечно, не очень-то верит мне. Он прав: я пойду с ним до самой победы, а дальше нам сразу не по пути. Я - не чиновник, не воин, не дипломат, я могу подчиниться, но не могу быть лицом подчиненным. Руки и голова? Это точно попадусь когда-то, и меня удавят на радость богобоязненным квайрцам.

Только и это ведь чепуха, размышления от нечего делать. Остается Братство - аргумент очень весомый. Конечно, в этом Баруф мне мог бы помочь... Нет, это так, упражнение в логике, слава богу, всерьез я такого не думал. Не стоит моя жизнь пары сотен жизней. Жизнь не купишь за жизнь каждый из нас только он сам, и одно не возмещает другого...

Силы все-таки вернулись ко мне. Я боролся со слабостью и, наконец, победил. Вот, цепляясь за Суил, я добрел до двери, вот впервые вскарабкался на коня, вот доплелся без провожатых от дома Баруфа - и кончился мой отдых.

И лето тоже кончалось. Все чаще дожди мочили притихших Квайр, смывая отбросы с улиц и расквашивая дороги. Крестьяне убрали урожай; на это время Баруф распустил половину войска, оставив только заслоны у границ. Конечно, по этому поводу мне пришлось прогуляться по Бассот и в Лагар.

Опять меня затянуло в поток неизбежных дел; он гнал меня из страны в страну, из города в город, и некогда было остановиться, чтобы подумать о себе, о Суил, о тревожном взгляде Асага на нашей последней встрече.

И вдруг поток налетел на стену...

Отшумел суматошный день, распустился прозрачный вечер, и через Северные ворота я возвращался в Квайр. Еле переступал мой усталый конь, и незачем было его торопить, ведь дома меня не ждут. Суил умчалась к брату в Биссал. Зиран все никак не возвращалась, и Суил оставалась главой семьи. Братьев она держала железной рукой, налетала на них, как вихрь, и всегда возвращалась такой воинственной и усталой, что я поневоле сочувствовал парням.

Сейчас ревизия предстояла Карту - младший уехал за матерью в Кас и задержался из-за ее болезни. Я-то знал, какая это болезнь, но лицемерно притворялся печальным.

Я достаточно часто мотался в Кас, и Зиран успела смириться со мною. Без восторга, конечно, - что я за зять? Но, кажется, и без особой печали наверное, думала, что Суил уже не совьет гнезда.

Я хотел увезти ее в Квайр. Предлагал ей деньги, повозку, охрану; она отказывалась под каким-то предлогом, я немедленно все устранял, она находила другую причину, я терпеливо справлялся и с этим, и в конце-концов ей пришлось мне сказать:

- Нечего мне там делать, Тилар. Я, чай, и сама знаю, что Огил меня не оставит, да мне оно - нож острый. Мужа-то он мне не воротит, а коль богатство даст - что ж это: выходит, он мне за кровь Гилора моего заплатил, а я приняла?

- Но ведь раньше ты от его помощи не отказывалась?

- Ты, Тилар, дурачком-то не прикидывайся! Прежде-то он сам всяк день возле смерти ходил - как бы я стала ему кровь Гилора поминать? Не хочу, Тилар. Ты не думай, зла у меня нет, а только горем не торгую.

- А дети?

- А что дети? Они свое заслужили. Пускай по-своему живут, я на дороге не стану. Ты лучше о Суил подумай, Тилар! Доля вдовья... ох, какая она горькая!

- ...Биил Бэрсар! - окликнули где-то рядом, и я с облегчением вернулся в сегодня. Проклятые мысли, неуютные, как тесные башмаки, конечно, можно забыть о них за работой, но ведь вернутся, напомнят...

- Биил Бэрсар! - я оглянулся и увидал Таласара. Я улыбнулся - мне он всегда был приятен.

- Здравствуйте, биил Таласар! Давно мы не виделись!

- Не по моей вине!

- Конечно. Принимаю упрек.

- Господи помилуй, биил Бэрсар! Как бы я посмел вас упрекнуть! Мне ведома, что дела государственные лишили вас досуга.

Я поглядел с удивлением, и он объяснил:

- Мы с Раватом - вы уж простите! - частенько о вас говорим, мало кого он так почитает.

Я промолчал, а Таласар уже кланялся и просил оказать честь его дому.

- Если, конечно, я этим не прогневаю вашу очаровательную супругу!

- С радостью, биил Таласар! Тем более, что супруги моей нет дома. Уехала навестить родню.

Я спешился, бросил поводья оруженосцу, отдал бумаги, которые надо отвезти в канцелярию акиха, и мы с таласаром неторопливо пошли к его дому.

Один из последних вечеров лета выманил на улицы уйму народа. Нас узнавали: кланялись, провожали любопытным взглядом, я слышал за спиной свое имя, и это слегка раздражало меня. Мне была неприятна эта неизвестность, ведь я был уверен, что я - теневая фигура, и Квайру незачем да и неоткуда узнать обо мне.

- Дома молодой господин? - спросил Таласар у слуги.

- Только пожаловали.

- Пригласи его в малую гостиную и пусть подадут ужин.

Вот тут я понял, в какую попал ловушку, но не сумел отступить. Осталось пройти в знакомую комнату и ответить улыбкой на улыбку Равата.

- Неожиданная радость, дорогой Учитель! - воскликнул он и в глазах его в самом деле была радость. - Давно вы не балуете меня своим вниманием!

- Что делать, Рават? - сказал я, невольно смягчившись. - Время такое.

- Неужто я бы осмелился вас упрекнуть, дорогой Учитель! С завистью и восторгом взираю я на ваши дела и горько скорблю, что мне не дано даже полной мерой постигнуть великолепие того, что вы сотворили!

- Я не люблю восхвалений, Рават? Поговорим о другом.

- Как вам будет угодно, дорогой Учитель. У вас усталый вид. Не рано ли вы принялись за работу?

- Конечно! - подхватил Таласар. - Жизнь ваша воистину драгоценная для Квайра! Не могу передать, как я был опечален, узнав о вашей болезни. К прискорбию моему ваша добрая супруга воспрепятствовала мне вас навестить...

- Просто выставила за дверь! - со смехом сказал Рават.

- Простите ей это, - сказал я Таласару. - Проверьте, она и акиха прогоняла, когда считала, что его посещения могут мне повредить.

- Суил - приемная дочь сиятельного акиха, - весело объяснил Рават отцу. - Третьего дня и мне от нее досталось за то, что плохо забочусь о здоровье господина нашего!

- Великая радость! - сказал Таласар лукаво. - Не часто бывает, чтобы существо столь прекрасное так много принесло своему супругу! Вам повезло, биил Бэрсар!

- Да, мне повезло. И ни деньги, ни родство не могут прибавить к моему счастью ни капли.

- Это так, отец! Я даже завидую дивному бескорыстию Учителя!

- А я вот не завидую тебе.

- Я знаю, - ответил он серьезно. - Вы мне не соперник. Отчего же тогда вы сторонитесь меня, Учитель? Поверьте, это мне воистину горько, ибо моя душа все так же тянется к вам.

- Пока я тебе не мешаю?

- А вы и не сможете мне помешать. У нас разные цели и разные желания. Нам нечего делить.

Я промолчал, а он продолжал, ободренный, и в его красивом лице было все искренне и светло:

- Неужто вы думаете, я посмею забыть, чем вам обязан? Не усмехайтесь, Учитель, я знаю, что и глотка не отпил из моря мудрости, что вы таите в себе. Но и те крохи, что достались мне, всколыхнули всю мою душу. Вы не верите в мою искренность? Но зачем мне вам лгать, Учитель? Душа моя вам открыта, вглядитесь: где в ней ложь?

- Зачем тебе это, Рават?

- Чтобы вы поняли меня! Я вижу: вы меня судите... наверное, уже осудили - разве это честно? Вы сами толкнули меня на этот путь... Зачем вы открыли мне суть всего? Прежде я верил лишь в волю божью: захочет господь - вознесет превыше всех смертных тварей, захочет - низринет в пучину скорбей. Хоть болел я душой за дело нашего господина, все видел, все слышал, да толку мне было с того, как дитяти от золота: поиграл и бросил. Зачем вы сдернули покров с незрячих моих очей? Зачем вы мне показали, как разумно и складно все устроено в мире господнем, где нет ни худого, ни малого, а все со всем совокупно? Нет, Учитель, это не упрек, счастие всей моей жизни, что встретил я вас, что вы мне разумение дали. Ибо - каюсь я вам - прежде бывало, роптал я на господа, что худо, мол, он миром правит, коль столько в нем скорби и столько неустройства.

- А теперь не ропщешь?

- Нет! Открыли вы мне путь, а дальше я уж сам пошел. Вгляделся в дела людские, и открылось мне, наконец, что бог вершит волю через людей: избирает их и открывает им волю свою.

- И ты среди избранных?

- Может быть! - ответил он резко. - Дважды коснулся меня перст господень. В черный год мора... - Таласар шевельнулся, но Рават жестом заставил его промолчать. Сухой, горячий огонь полыхал у него в глазах, красные пятна зажглись на скулах. - Отец не даст соврать. Один я остался в дому... смерть всех выкосила - даже слуг... только меня обошла. Для чего, Учитель?

- А второй раз?

- Зимой. Когда мы шли в Бассот. Господин наш был совсем плох, мы с Дибаром вели его попеременно. На пятый день... Дибар заменил меня, и они ушли вперед, а я не мог идти. Мороз был, как пламя... он все выжигал... я сел и закрыл руками лицо... было так хорошо сидеть... я знал, что умру, и это было приятно. И вдруг - вы понимаете, Учитель? - как приказ: тебе нельзя умереть! Так надо, чтоб ты был жив!

- И ты встал?

- Да. Они ничего не заметили.

- Хорошо, - сказал я терпеливо, - пусть ты избран. Но для чего?

- Чтобы спасти Квайр! Да, я знаю, вы сочтете это неуместной гордыней. У Квайра есть господин мой аких и есть вы. Но, Учитель, победить половина дела! Это как пашню засеять - какие еще плоды она принесет, и не заглушат ли добрые всходы плевелы?

Вам тягостна власть, господин же аких наш уже немолод, и нет того, кто наследовал бы ему. Ужель это грех, что я помышляю из рук наставника моего и благодетеля, моего второго отца принять Квайр и оберечь его во всей силе его и величии таковым, каким господин мой аких мне его завещает? Нет, Учитель, в том долг мой и честь моя, ни друзья, ни враги, ни жалость, ни слабость телесная меня не остановят!

- Поэтому ты и убрал от акиха всех прежних товарищей?

- Так вы за это на меня сердитесь? Учитель, да у самого ведь душа болит, а как иначе? Всем ведь хороши - золото, а не люди, одна беда: деревенщина неотесанная! Никак им не уразуметь: нет Охотника, есть господин наш - аких Квайра! Как раз третьего дня... Посылаю я это к акиху Тарга со спешной вестью. Нагоняет он господина нашего во дворе, в зале Совета Благородных, да как заорет: "Эй, сиятельный аких!", а коль тот не оборачивается "Да погоди ты, дьявол тебя задери!" А там не только наша знать, иноземцев полным-полно! Ну, как его после того при себе оставить? Чтоб хихикали да дурость его поминали?

- Рават, - сказал я совсем тихо, - а об Огиле ты подумал? Совсем он один...

- Да как же один, когда все при нем: Дибар, Сигар, Эргис. Да и мы-то с вами его не покинем!

Я с трудом улыбнулся и спросил Таласара, как идут дела.

- Лучше не бывало, биил Бэрсар! Прошлый год из семи приказчиков пятерых отпустил, а нынче все в деле, еще двоих взял. Слыхали, наверное, второй караван судов в Лагар спускаю!

- Слышал и рад за вас.

- Великой мудростью акиха процветает наша торговля, как никогда. А ткани в особой цене, давно их на рынке не было. Смешно сказать, биил Бэрсар, все склады опустошил! Пришлось биилу Атасару срочный заказ давать. Станет, конечно, недешево, и прибыль не та, да сейчас грех останавливаться - как бы кредит не шатнуть!

- А вы не боитесь, что Атасар подведет? Похоже, у него с ткачами нелады.

- Да, - сказал Таласар с досадой, - обнаглела чернь!

- Скоты! - процедил Рават, и злоба состарила красивое лицо. - Мало им, что аких на последнее золото хлеб покупает и за гроши продает! Налоги с них, почитай, сняли - ведь ни хлебного, ни печного не платят! - а этим тварям все мало! Так обнаглели, что не таятся. Мол, не для того весною кровь лили, чтоб опять в кабалу лезть. И когда б одни разговоры! Уж не то, что квайрские ткачи - биссалские шелковщики от работы стали отлынивать. Выжечь эту гниль, покуда всю страну не заразила!

- Не переусердствуй, смотри. Так и страну поджечь недолго... выжигая.

- Нет, Учитель, слава господу, болезнь на виду. Сыздавна в Квайре вся зараза от безбожного Братства - одни разговоры?

- Есть, дорогой Учитель! Кончики отыскали и до сердца скоро дойдем. Вот днями договор с Тарданом подпишем, можно и за свои дела браться. Все готово!

- А аких знает об этом?

Рават поглядел удивленно.

- Да как бы я без воли его за такое дело взялся?

Боль и облегчение - словно прорвало нарыв. Все. Напрасно ты поспешил, Баруф. Честное слово, я не хотел! Думал, что буду с тобой до конца. Ладно, если ты сделал и этот выбор...

И я принялся за Равата. С ленивым, чуть насмешливым интересом я требовал доказательств, что Братство существует, что это не сплетни и не сказки предместий. Он лез вон из кожи, чтоб доказать, что он сражается не со словами, не с бабьими пересудами, а с реальной силой. Он все мне выложил, даже то, в чем был не уверен, даже свои догадки. Неглупые у него были догадки.

Да мальчик, прав Баруф, а не я - ты годишься. Не просто мелкий честолюбец - а личность. Ум и жестокость... тяжело мне будет с таким врагом. Ничего, ты еще молод. Я продержусь на твоих ошибках. Я играл с ним, и это было стыдно, ведь он еще верил мне и уважал меня. Пожалуй, теперь и я его уважал. Он был мой враг, настоящий, смертельный - а таких врагов положено уважать.

Что же ты наделал, Баруф? Да, я знаю, тебя заставили поспешить. За все надо платить - но зачем так подло? Почему ты со мной не поговорил? Мы бы вдвоем... господи, ты ведь знаешь, что мы можем вдвоем?

Концы у вас - это да, но у меня целых два дня. Я успею.

Я не ложился в эту ночь. Спокойно и деловито просмотрел бумаги и уничтожил все, что не касалось наших с Баруфом занятий. Жальче всего было расчеты. Снова и снова я просматривал их, нашел небольшую ошибку, машинально исправил. А потом отправил в очаг, и мне показалось, что я бросил в огонь всю свою жизнь - от рождения и до сегодняшней ночи. Но искры погасли, осыпались в черном пепле, и я заставил себя улыбнуться. Восстановлю, если буду жив. Память меня еще не подводила.

Вытащил деньги - о них не знала даже Суил. Чуть больше пяти кассалов - огромная сумма для Квайра, но для меня - гроши. Многое надо было сделать; я все успел, а ночь никак не кончалась... и боль не кончалась тоже.

Рассвет настиг меня у Ирагских ворот. Все у меня готово: пропуска, охранные грамоты, офицерские бляхи. Конечно, Баруф со временем все поменяет, но пара месяцев полной свободы... Ирсал торчал у кузницы. Глядел на небо и чесал волосатую грудь. Увидел меня, хмыкнул и взялся ладонью за щеку.

- Отправляйся в Кас, - велел я ему. - Забирай семью. Мать тоже с тобой поедет. Чтоб завтра вас в городе не было! Держи.

Он взял мешочек с деньгами, поглядел на него, на меня.

- Беда?

- Беда. Беги к Асагу. Скажешь: началось. Ночью увидимся, я провожать приду.

- А если про тетку спросит?

- Скажешь, я остаюсь.

- Насовсем?

- Насовсем.

- Слава богу! - сказал Ирсал и обнял меня, шлепнув мешком по спине.

- Поспеши.

- Дай хоть оденусь, родич чертов!

Мать я застал за уборкой. Засучив рукава, низко нагнувшись, она скоблила ножом давно отскобленный стол. Я глядел на ее худые, сутулые плечи, на бессильную шею, и в горле стоял комок. Я так давно ее не видел. Я так по ней стосковался. Я опять так долго не смогу увидеть ее. Вдруг она оглянулась, и улыбка согрела ее лицо и оживила глаза.

- Равл! Да как же ты тихонечко взошел, я и не чуяла!

Но я молчал, и улыбка ее погасла.

- Равл, никак что стряслось? Что с тобой, детка?

- Матушка, - глухо сказал я. - Тебе надо уехать.

Она обвела испуганным взглядом дом - родные стены, где прошла ее жизнь, где она любила и горевала, где родила и потеряла своих детей, единственное, что есть у нее на свете.

- Господи помилуй, Равл. Куда ж я из дому?

Я не ответил. Я молча глядел на нее, и мать вдруг шагнула ко мне, провела по лицу рукою.

- Сыночек, детка моя ненаглядная, да что с тобой?

- Хочешь, чтоб я остался честным человеком? Чтобы не стыдиться за меня?

Она кивнула.

- Уезжай. Если до тебя доберутся... я все сделаю... любую подлость. Развяжи мне руки, матушка. Не дай, чтобы меня скрутили.

- О-ох, Равл!

- Ты не одна поедешь - Ирсал тоже увозит своих. И мать Суил там. И я приеду... попозже.

- О-ох, Равл, - опять простонала она. - Сказывала ж я... Когда ехать-то?

- Этой ночью.

- Нынче? - и мать вдруг рванула себя за волоса и заголосила, как по покойнику.

Нелегкий был день, но я все успел. Даже увиделся - жаль, не с Асагом, с другим Старшим Братом - Сиблом. И хотя он был Старший, а я только Брат Совета, да еще не прошедший обряд, он молча выслушал распоряжения, и спросил лишь, где и когда будет встреча.

- В лесу. Хонтову вырубку знаешь? В полдень, через два дня. Сам не успею - кого-то пришлю. Все. Храни вас бог. Проследи сам, чтоб тех, кого я назвал, завтра к утру в городе не было.

- Коль уж ты велишь, как не расстараться! - странная усмешка и странный взгляд, но мне было не до того, я спешил проводить мать.

Невеселым был наш исход. Чтобы никто не заметил, мы из города вышли пешком; повозка ждала в лесу. Мать еле шла; от страха и от горя у нее подкашивались ноги. Сразу за околицей я взял ее на руки, и она всю дорогу проплакала, прижавшись ко мне. Такая она была маленькая и легкая, так мало я дал ей радости и столько горя принес взамен! И потом, сидя в повозке, она все меня не отпускала, и ее слезы жгли мне лицо.

Но вот все кончилось. Тазир оторвала ее от меня, и они, обнявшись, заплакали в голос. Ирсал хлестнул лошадей, заскрипели колеса. Долго еще звучал в ночи этот скрип, а потом затих, затерялся в лесных звуках, и я повернулся и безрадостно зашагал в город. Усталый и одинокий вступил я в безлюдье улиц, и первый осенний дождь вовсю поливал меня. Мой дом был тих и темен, и, взбираясь по лестнице, я малодушно надеялся, что Суил еще нет. Так будет намного проще... И все-таки я улыбнулся, когда распахнулась дверь, и я увидел Суил.

- Никак вернулся, горе мое? Хорош! Где это тебя черти под дождем таскали?

- Мать провожал.

Она тихо вскрикнула и схватилась за щеки.

- Господи, Тилар! Что это ты надумал?

- Может, отложим, Суил? Я устал.

- Раздевайся! - приказала Суил и полезла в ларь за одеждой. - Ел-то хоть сегодня?

- Не помню.

- Ой, и беда с тобой! Иди сюда, полью.

А потом, умывшись и одевшись в сухое, я сидел за столом, и Суил хмурила тонкие брови, ревниво следя, как я ем. И только когда убедилась, что в меня не влезет ни крошки, поглядела в глаза и потребовала сурово:

- Сказывай!

- Суил, а может у Огила сотню для тебя попросить?

- Какую еще сотню?

- Ну-у, может, когеров? Они как раз без командира.

- Ой, да ну тебя! Тилар, бога ради, что стряслось? Да скажи ж ты, не мучай!

- Я ухожу, Суил.

- От меня? - спросила она, бледнея.

- Что ты, птичка! Только от Огила.

- Тилар! - закричала Суил и оказалась на коленях рядом со мною. - Что он тебе сделал?

- Мне? Пока ничего.

- Тилар, ты так не шути! Всерьез? Тилар, да как же вы... что вы один без другого делать-то будете? Ты ж подумай...

- Я думал, Суил. Полгода думаю.

- Тилар, - теребя мою руку, молила она, - богом тебя прошу, скажи, что стряслось! Я ведь для вас... Ну нельзя ж вам один без другого, никак нельзя!

Я поднял ее, посадил себе на колени, и она тревожно затихла у меня под рукой.

- Ты права, Суил, - сказал я тихо, - никого у меня нет дороже Огила. Только ты. А расставаться надо. Не могу я с ним больше.

- За что? Господи, Тилар, что ты мнешься? Иль мне на стороне узнавать?

- А никто и не знает.

- Из-за этого? - она взяла мою корявую руку и прижала ее к щеке.

- Да. Ты ведь знаешь, что мне пришлось вступить в Братство, и я поклялся быть верным ему.

- Да ты всерьез, что ли, клялся?

- Тогда нет. Ладно, Суил, ты права, нам нельзя хитрить друг с другом. Тогда я хотел только дожить до весны. Вот вернется Огил - и выручит. А когда он вернулся, я уже не хотел, чтобы он меня выручал. Потому, что я понял: это два совсем разных Квайра - великий Квайр, который нужен Калату, и Квайр для людей, который нужен мне. И пока мы могли быть вместе, мы были вместе. А теперь Огил решил уничтожить Братство.

- Он сам сказал?

- Нет, конечно, иначе бы мне уходить? Я выпытал у Равата.

- Ну и что?

- Ничего. Надо выбирать, и я выбрал братьев.

- А дядь Огил тебе что, не брат?

- Больше, чем брат, но я ему уже не могу помочь. Он сам все выбрал за нас обоих. Понимаешь, птичка, я его не виню: кто платит - тому и кланяются. Когда мы взяли дворец, в казне было двадцать ломбов. А он ворочает громадными деньгами. Как ты думаешь, кто их дал?

- Кто?

- Квайрские толстосумы - купцы и владельцы мастерских. Как он посмеет им перечить?

- Ну и что? - сказала она сердито. - Что оно, твое Братство, вес Квайр? Кому оно надобно?

- Мне. Если с Огилом что-то случится, страну унаследует Рават. Представляешь, что будет с людьми под властью Равата?

- Рават? Да ты что? Иль дядя Огил вовсе спятил?

- Да нет, Суил, он прав. Великий Квайр можно построить только очень жестокой рукой. Я не стану у Огила на пути, но мне в этом Квайре нечего делать.

- Господи! - простонала она и заломила руки: - Да что ж оно будет!

- Не знаю, Суил. Завтра я ухожу, а ты сама решай, как тебе лучше. Ты же знаешь: Огил тебя никогда не обидит. А я ни в чем не упрекну... как ни решишь.

- Ой, и дурень же ты, Тилар, - сказала Суил с печальной улыбкой. Куда ж я без тебя? Дядь Огил мне, как второй отец, а за тобой я б и от родного ушла. Когда едем-то?

- Утром.

- Ну так ложись, а я соберу, что надо.

Только закрыл глаза, а Суил уже трясет за плечо:

- Тилар!

- Что?!

- Эргис пришел, говорит, ты звал.

Еле открыл глаза и увидел на сундуке у кровати свой дорожный костюм, а на столе ружье и саблю, улыбнулся и обнял Суил.

- А может пока останешься, птичка? Как устроюсь в Касе, я тебя сразу заберу.

- Ты одевайся! Ждет ведь Эргис.

Похоже, Эргис этой ночью и не ложился. Правда, заметить это могу только я.

- Готово?

- А как же! Парни внизу, все со сменными лошадьми.

- Кто?

Он усмехнулся.

- А кого мне из города брать? Все шестеро.

- Для Суил конь найдется?

Он поглядел на Суил уже готовую в путь, покачал головой, но ничего не сказал.

- Выезжайте. Подождете меня у часовни святого Илира.

- Зачем, Тилар? - спросила Суил с тревогой.

- Ничего, птичка. Надо проститься.

Пусто было на улицах в эту рань. Я проводил друзей до Саданских ворот, поцеловал Суил, Кивнул Эргису и направился к дому Баруфа. Я знал, что он только что встал и кончает завтрак - можно час-другой поговорить без помех.

В доме текло привычное слаженное движение, и, поднимаясь по лестнице, я с тихой тоскою смотрел на то, что было моей жизнью и с этого дня уйдет от меня навсегда.

Баруфа я встретил у самого кабинета.

- Привет, Тилам, - сказал он с улыбкой, - куда это ты собрался?

Я не ответил, и его улыбка погасла.

- Я ждал тебя вчера, - сказал Баруф, когда мы сели.

- Знаю. Я был занят.

- Чем, если не секрет?

- Ничего особенного. Расстраивал твои планы.

- Не понимаю, - сказал он сухо.

- Разве? На этот раз ты ошибся, Баруф. У меня был залог в Братстве.

- Что же ты решил?

- Я, собственно, зашел попрощаться. Ухожу.

- Совсем?

- Совсем.

- Но почему? - взорвался Баруф. - Что я тебе сделал? Хотел тебя спасти? Ты сам виноват, что не сказал правду. Если бы я знал...

- Что тогда? Ты бы не тронул Братство?

- Нет. Предупредил бы тебя.

- Может быть, да, а может - и нет. Мне надоело, Баруф. Раз уж ты решил за меня...

- Этого ты мне, конечно, не простишь?

- Уже простил. Просто нам больше не по пути.

- Я в чем-то неправ?

- Прав. Просто ты строишь свой Квайр по образу и подобию Олгона. Мне в нем нечего делать.

- Ты долго искал, чем меня... ударить?

- Нет. Я долго молчал, но теперь я ухожу, а больше тебе этого никто не скажет.

- А ты, оказывается, жесток! - сказал он угрюмо. - Приберег напоследок... В чем же моя ошибка?

- В том, что ты прав. Ты выбрал единственный путь, который ведет к цели... только это очень опасный путь.

- Другого нет.

- А другая цель?

- Чего ты хочешь, Тилам? Чтобы я остановил камень, который летит с горы? Всякая остановка - это смута, большая кровь и гибель Квайра.

- Баруф, Квайр еще не готов к тому, чтобы сменить власть знати на власть денег. Это тоже смута или большая кровь, что-бы ее отвратить!

- Значит, будет большая кровь - но Квайр уцелеет.

- И ты на это пойдешь?

- Я? Вряд ли. Наверное, уже Рават.

- О чем же тогда говорить?

- Значит, уходишь...

- Да.

- А если не отпущу?

- Куда ты денешься!

- Никуда, - ответил он грустно. - А Суил как же?

- Она уехала.

- И Эргис, конечно, тоже. Все ты у меня отнял...

Так тихо и безнадежно он это сказал... Бедный Баруф! Несгибаемый, непреклонный Баруф, ставший жертвой своей цели.

- Что же ты будешь делать?

- Помогать и мешать. Помогать Квайру и мешать тебе.

- Это безнадежно, Тилам. Машина на ходу, даже мне ее не остановить. Сомнет и раздавит.

- Это будет не так уж скоро. Пока ты не победишь, я против тебя не пойду. Еще и помогу немного.

- Что ты теперь сможешь!

- Кое-что. Пока я - член Совета Братства, а через год-другой, глядишь, буду Старшим. Может, мне даже придется подмять Братство. Очень не хочется, но, наверное, придется.

- Значит, уходишь, - повторил он как-то вяло. - Что же, прощай.

- Прощай. Только одно... если я раньше... ну, словом, позаботься о Суил.

Он кивнул.

Я встал и направился к двери, но когда я уже коснулся ее, Баруф окликнул меня:

- Тилам!

Я обернулся, увидел его глаза и невольно шагнул к нему. И мы отчаянно крепко обнялись перед тем, как расстаться навсегда.

КНИГА ВТОРАЯ

1. БРАТСТВО

С утра попахивало дождем. Сыро и зябко было в лесу, ветер угрюмо мотал деревья, лез под одежду, шуршал в сугробах опавшей листвы. А к полудню он вдруг утих, распогодилось; прямо в золото осеннего дня мы выезжали из леса.

Тихий и добрый лежал перед нами Кас, небольшой деревянный город перед на берегу очень синей речки. Золотился в пронзительной сини шпиль игрушечного храма, солнце грело цветные навершия деревянных башен дворца, и тянулись, курчавились над домами дымки.

Я всегда любил Кас. Тихий, приветливый, не упрятанный в стены, он внезапно вставал впереди после тягостных дней дороги, обещал уют и покой. Кас был совсем не похож на другие столицы; он не нуждался в красотах, как не нуждался в стенах - он был Кас: город, в который въезжаешь из леса, предвкушая удобства человеческого жилья.

Никогда еще я не чувствовал это так остро - не потому, что мы месяц мотались в лесах, просто теперь я не гость, я возвращаюсь в свой дом, и в этом доме меня ожидает Суил.

Мой дом был самый высокий на улице и самый красивый, и я залюбовался им прежде, чем узнал. Его еще не было, когда я уехал. Едва укладывали нижние венцы, чего-то не хватало, и Суил боялась, что не сладит с мастерами. И вот он гордо высится среди хибар, сияя медовой плотью стен, квадратиками стекол в частом переплете окошек, белизной скобленного крыльца.

Вот вылетела на крыльцо Суил, припала, плача и смеясь, как будто это наша первая разлука, за нею мать; потом они торжественно ввели нас в дом приятно и немножечко смешно, я и посмеивался над собой: какой же я почтенный, семейный человек! - а Онар, мой товарищ, оглядывался и завистливо вздыхал.

Суил забавно округлилась; каталась шариком, и мать ревниво поглядывала на нас и все покрикивала, чтоб не брала, не трогала, не говорила.

И все, как я люблю: уже нагретая вода, накрытый стол, и долгая неторопливая беседа.

А потом мы с Суил поднялись наверх, на _ч_и_с_т_у_ю_ половину, и она с милой гордостью показала мне комнаты, обставленные по-господски. Бронза, резьба и шелк, и - святая святых - мой кабинет, уже готовый к работе.

Мы стояли, обнявшись; теплый запах ее волос и податливая упругость ее тела - счастье было таким полным, таким томящим... И вдруг слабый, мягкий, властный толчок - он наполнил меня всего, я испуганно отстранился и спросил:

- Уже? - и Суил засмеялась:

- Ой, да давным-давно! Такой, как ты, непоседа!

- Ты меня звала.

- Да гость тут к тебе пожаловал. Из Квайра.

- Где он?

- А у Ирсала. Что-то больно людно в круг нас. Я и рассудила: пусть там поживет. Кликнуть, что ли?

- Успеется, - сказал я и снова обнял ее. - Сам схожу, когда стемнеет.

Так я в тот вечер и не попал к Ирсалу. Ничего я тогда не успел: ни побыть с Суил, ни поговорить с матерью, ни отдохнуть с дороги. Еще один гость из Квайра.

Визит, который меня удивил. Да, конечно, я знал, что гон Эраф нынче в Касе, и знал, по какому делу. Просто я не думал, что он посмеет ко мне зайти.

Слишком уж свеж и громок мой уход от Баруфа, и я подлил масла в огонь, став - за немалую мзду! - потомственным подданным господина Бассота. Мы сидели вдвоем в еще не обжитом, не притертом ко мне кабинете, и мне казалось, что мы снова в Лагаре.

Та же ласковая улыбка и обманчиво-ясный взор, та же тросточка в узловатых старческих пальцах, и опять он прощупывал меня, завлекал во что-то невинной беседой, и опять мне приходилось хитрить, уклоняться, прятаться за пустяками. Не потому, что я в нем сомневаюсь - о нет, досточтимый гон Эраф, я знаю вам цену и знаю, что у вас лишь один хозяин, и поэтому - вы уж простите! - я не могу рисковать...

Он очень точно почувствовал, что пора менять тональность, безошибочно уловил мгновение - и переломил разговор.

- Боюсь, биил Бэрсар, что в душе вы проклинаете мою неучтивость. Явиться незваным, едва хозяин вошел в дом...

- Значит, это ваши люди опекают мое скромное жилище?

- И мои тоже, дорогой биил Бэрсар. Вы и в Касе весьма знамениты.

- Вас это не пугает?

Он приятно улыбнулся.

- В Квайре я был бы осмотрительней, дорогой биил Бэрсар. К счастью, мы в Касе, и я могу себе позволить поступать не только как должно.

- Это значит, что вы просто хотели меня повидать? Я польщен.

- Я действительно рад вас увидеть, и беседа сия - истинное для меня наслаждение, но не будь у меня, скажем, оправдания, я не решился бы войти в ваш дом.

- Вот так все скверно?

Он на миг нахмурился.

- Еще не так, но время сие не за горами. И если хочешь служить Квайру...

- Надо научиться служить Таласару?

- Ну, до этого еще не дошло!

- Боюсь, что дойдет, биил Эраф.

- Я привык почитать вашу прозорливость, биил Бэрсар, но будем надеяться, что на сей раз вы ошиблись. Господь дарует акиху долгие дни хотя бы ради Квайра.

- Да будет так, биил Эраф. Я тоже хочу этого.

- Я думаю, мне не надо говорить о миссии, приведшей меня в Кас?

- Не надо?

- Ох, уж этот Кас! - сказал он со смехом. - Тайные переговоры здесь надлежит вести во весь голос на торговой площади, ибо Кас не видит лишь того, что на виду!

- Вы правы, биил Эраф, но тогда это видит Кайал. Значит, вас интересует кор Эслан?

- Да, - сказал он серьезно, - потому, что медовый месяц власти кончился. Народ пока верит акиху, но калары потеряли терпение. Ни для кого не секрет, что выборы нового владыки столь... э... безуспешны.

- Это никогда ни для кого не было секретом, биил Эраф.

- Да, и многих это устраивало, поскольку сам аких не претендовал на престол. Калары имели основание почитать, что сие лишь вопрос времени...

- И согласились подождать, пока Огил спасет страну?

- Вы, как всегда, правы, биил Бэрсар. Но теперь, когда появилась новая фигура... наследник. Вы ведь понимаете?

- Они правы: другой возможности забрать власть у них не будет. Но Эслан? Он ведь из тех, что никогда не идут до конца.

- Это сделают за него, биил Бэрсар. Пока кор Эслан - фигура, которая всех устраивает. Единственный претендент истинно царской крови... и ничем не замаран. Конечно, есть и другие способы... но знаете, не хотелось бы. Скажу вам честно: мне нравится кор Эслан.

- Не надо со мной хитрить, биил Эраф. Если с кором Эсланом что-то случится - от вас отвернутся и Лагар, и Тардан. Скажите-ка мне лучше: вы ведь знали, что кор Эслан не вступить с вами ни в какие переговоры. Зачем вы взялись за это дело?

Старый хитрец поглядел на меня невинно.

- Видите ли, дорогой биил Бэрсар, сиятельный аких предоставил мне достаточную свободу действий.

- Достаточно для чего?

Он мило улыбнулся, развел руками, и я невольно улыбнулся в ответ. Значит, вон оно что? Я даже не представил, а просто увидел эту сцену. Я мог бы пересказать ее слово в слово. И то, как Эраф _п_о_з_в_о_л_я_е_т с_е_б_е_ заметить, что, без помощи _с_о_о_т_в_е_т_с_т_в_у_ю_щ_и_х_ лиц в Касе, успех его миссии вызывает сомненье. И великолепно равнодушный ответ Баруфа:

- Это ваше дело, досточтимый гон Эраф. Меня не интересуют подробности.

Тепло и боль: словно прикосновение дружеской руки, словно привет, донесшийся через пропасть. И печаль: как она глубока, эта пропасть! Никогда нам ее не перейти...

- Мне очень жаль, биил Эраф, но вы меня переоценили. Может, через несколько дней...

- Вас не будет в Касе? - спросил он невинно, и я понял: Эраф знает и о гонце. Ах, старый хитрец!

- Может быть.

- Боюсь, что вы сочтете меня навязчивым, но смею надеяться, что их сиятельство царственный кор Эслан не откажется принять вас сегодня вечером.

- Мне кажется, биил Эраф, вы забыли, что я теперь - свободный человек и даже не квайрский подданный!

- И это дает вам возможности, о которых мы, дипломаты на службе, может только мечтать!

- У меня другие мечты, биил Эраф.

- Биил Бэрсар, - сказал Эраф сурово, - я готов принести вам всяческие извинения - по форме, но не по существу. Я - слава Господу! - узнал вас немного и никогда не поверю, что, освободив себя от службы акиху, вы освободили себя от служения Квайру! Позвольте мне в память нашей прежней приязни обратиться к вам с просьбой...

- Которая ставит меня в неловкое положение!

Опять он мило улыбнулся.

- Отнюдь! Смею вас уверить, вы проведете вечер весьма приятно. Кор Эслан - очаровательный собеседник... скучно вам не будет!

Мне не было скучно - старик оказался прав, и кор Эслан был действительно очень приятен. Красавец с серебряными висками, чеканным профилем и безвольною складкой губ. Породистое лицо, в котором ирония искупает надменность, а тайная неуверенность привычку повелевать.

Он встретил меня приветливей, чем я ожидал - не встал, конечно, но слегка поклонился и предложил мне сесть. Отпустил слугу и сказал неожиданно просто:

- Я многое слышал о вас, досточтимый биил Бэрсар, и, признаюсь, не всему верю. Надеюсь, вас не обидит, если я попрошу вас повернуться к свету?

- Как вам будет угодно, царственный кор. - А в вас видна природа! воскликнул он живо. - Старый род, а? И наверное не боковой... отросток, я это сразу чую. Старший сын или даже единственный. Так? Покажите руки! Да, кровь хороша, но работу черную знали. - Он притронулся к моей изуродованной ладони и заглянул в глаза. - Божий суд? Вы умеете делать золото из меди?

- Я равнодушен к золоту.

- Значит, эликсир вечной молодости?

- Нет. Только лекарство от голода и насильственной смерти.

- Понятно! Вы надеетесь вылечить Квайр?

- Я - скверный лекарь, царственный кор.

- И вы сами излечились от ненужных надежд?

- Я неизлечим. Именно поэтому я осмелился затруднить вас этой беседой.

- Значить, этот невозможный старец, гон Эраф, сумел и вас втянуть в игру? Но вы ведь уже не служите Калату?

- Я поссорился с акихом, а не с Квайром, царственный кор.

Он невесело засмеялся.

- Очень занятно, правда? Никто столь не печется о Квайре, как иноземцы! Вы ведь с Калатом оба из Балга, я не ошибся? А я - насколько могу судить - чистокровный тарданец, без единой капли квайрской крови. И тем не менее вы, уроженец Балга, требуете от меня, тарданца, жертвы именем Квайра. Я ведь правильно все понял?

- Кроме одного. Не требую, а умоляю.

- И есть различие?

- А кто я такой, чтобы чего-то требовать от вас? Я просто пришел к вам, как изгнанник к изгнаннику, чтобы поговорить о том, что важно и для вас, и для меня.

- О чем же?

- О благополучии Квайра. Как это ни занятно.

- Но вы же не станете отрицать моих прав на престол!

- Нет, царственный кор. По-моему, вы более достойны престола, чем ваш покойный брат.

Опять он нерадостно засмеялся.

- Хотите сказать, что я-то знаю своего отца? Не уверен. Все это мелочи, биил Бэрсар. Любой квайрский мужик имеет ровно столько же прав на квайрскую корону. И тем не менее, для всех очевидно именно мое право.

- Я сожалею об этом, царственный кор.

Он нахмурился.

- Это звучит оскорбительно, биил Бэрсар! Я настолько глуп и бездарен? Погряз в пороках?

- Простите ради бога, царственный кор! Я вовсе не хотел вас оскорбить! Я просто неточно выразился: я сожалею о том, что человек, столь достойный престола, не может сейчас воспользоваться своим правом, не погубив страну.

- А это еще оскорбительней!

- Разве? Для времени благополучия и покоя я не пожелал бы себе иного государя. Но сейчас иное время, царственный кор! Или вы думаете, что Тибайен смирится с поражением?

- Тибайен тоже смертен.

- Вам его не достать. Его даже Огилу не достать, а в этом - вы уж простите! - он куда сильнее, чем вы.

- Единственные ваши слова, которые я могу принять без обиды! А все-таки, биил Бэрсар, если я столь несостоятелен, как государь, почему ваш Калат так меня боится? Почему он подослал ко мне Эрафа... и вас?

- Потому, что вы можете победить, и это будет концом Квайра. Дело не в вас лично, царственный кор. Просто сейчас, чтобы выстоять, надо перевернуть весь Квайр. Перестроить армию, наладить торговлю, упорядочить налоги... выиграть войну. Нынче время жестокой черной работы.

- А если без обиняков: Калат - хороший правитель, я - нет?

- Откуда я могу это знать? Скажем иначе: Калат - проверенный правитель, вы... - я пожал плечами, и он усмехнулся. - Надеюсь, моя откровенность вас не обидела, царственный кор?

- Откровенность обижает только глупцов. Это единственное, в чем вы меня еще не обвинили.

- И не обвиню. Не будь я столь уверен в вашем разуме, я не пришел бы к вам.

- Калат нашел бы другой способ меня убрать?

- Обезвредить, так точнее. Не думаю, чтобы он злоумышлял против вашей жизни.

- Да, сейчас это ему повредить. Ну, хорошо, биил Бэрсар, а если бы я пошел на соглашение? В конце-концов я могу стать локихом, а он-остаться акихом?

- Отличный выход - будь он возможен. К сожалению, в такое время у страны должна быть одна голова. Вам пришлось бы опираться на две противоположные силы. Опора акиха - купцы, и они поддержат его во всем, ведь они любят сильную власть. А вам бы пришлось опереться на каларов...

- И если я не буду им угождать, то останусь без опоры, и аких меня проглотит?

- А вы позволите себя проглотить?

- Боюсь, что нет. В самом деле, глупо. А знаете, вы меня почти убедили!

- Почти, царственный кор?

- Почти. Ваши доводы могут быть безупречны, но желания всегда сильнее рассудка. Просто я не знаю, хочу ли я на самом деле власти. Я стоял близко к трону, чтобы верить, что локих чем-то правит. Государь - это кукла, а кукольник должен быть в тени.

- Вы были в тени.

- Да. И мне страшно превратится из кукольника в куклу. Брат был счастливее меня, он не понимал, что им управляют.

- Зачем же вам это?

- А зачем мне жизнь? Меня с детства готовили к трону. Не женился, потому что не мог взять жену царской крови, а недостойная стала бы помехой. Не нашел друзей, потому что всякий друг может стать врагом, и нет врага страшней, чем бывший друг. С чем я останусь, если выйду из игры?

- А если просто подождать, царственный кор? Ведь вы умеете ждать.

Он усмехнулся.

- Дело не в умении, биил Бэрсар. Еще месяц - и мне придется просить милостыню. Вы забыли, что заставили меня бежать прямо из армии? Видите, он показал мне свои тонкие пальцы, на которых уже не было ни одного кольца.

- Я готов просить у вас прощения, царственный кор, но может быть, я смогу что-то... исправить?

- Только не это! - сказал он с отвращением. - От Калата я ничего не приму!

- А от Квайра?

- Не надо золотить топор и серебрить плаху! Калат - это сейчас и значит "Квайр"!

- Правитель никогда не равнозначен стране. Вы слишком возвеличиваете акиха. Мне безразлично, кому в конце концов достанется власть. Мне важно только, чтобы страна была жива. И если благополучие Квайра требует, чтобы вы на время устранились от борьбы, то справедливость требует, чтобы вам предоставили возможность это сделать. Думаю, вы вправе поставить такое условие... Квайру.

Он улыбнулся - горько и насмешливо.

- Вот настолько вы меня презираете?

- Нет, царственный кор, - ответил я искренне. - Прежде я хуже думал о вас.

Он надолго задумался, глядя в оконную черноту, а я радовался, что Эраф сумел меня убедить. Кор Эслан заслужил, чтобы его спасли. Остаться человеком в клоаке продажнейшего из дворов...

Он вернулся. Опустил глаза и сказал:

- Хорошо. Я согласен. Если Калат вернет мне доходы с моих поместий, я затяну дело с выборами... на сколько понадобится.

- Спасибо, царственный кор!

- Не за что, - сказал он угрюмо. - Признаться вам?..

- Я знаю, царственный кор. Только ради этого соглашения вы и соизволили меня принять. Правда, вы рассчитывали на большее. Вы позволите мне удалиться?

Эслан улыбнулся и протянул мне свою красивую руку - без перстней.

Вот я и научился находить дорогу в лесу. Правда, это знакомая дорога, много раз я по ней проезжал, но без Эргиса - впервые.

Мне очень не хватало Эргиса. Не как няньки или поводыря - все-таки он чему-то меня научил - просто мне очень его не хватало. Но эргис был нужен в лесу, где еще не достроена наша лесная база. Теплая осень и так выручает нас: мы много успели, но осталось тоже немало, и на счету каждый день, пока не пошли дожди...

Путь был долог, спутник мой молчалив; впрочем, и я неразговорчив в лесу - лес неуютен, враждебен, в любую минуту он может бессмысленно оборвать твою жизнь - и что тогда будет со всем, что ты начал и что ты задумал? Только с Эргисом мне не страшно в лесу: он сам - часть леса, надежный посредник между нами, и только Эргис унимает мою тревогу реакцию горожанина на извечное, нечеловеческое, чужое.

Посланец Асага был тоже горожанин.

Мы с ним почти что и не говорили. Я взял записку - грязный клок бумаги с единственным корявым словом: "приезжай" - и задал несколько вопросов. Бессмысленные для непосвященных, но он ответил как надо, и я велел седлать коней.

Есть своя прелесть в равномерном, многодневном движеньи вперед, в том мнимо-отклоненном, нефункциональном промежутке, что лежит между начальной и конечной фазами пути. Фонд времени.

Выскакиваешь прямиком из суеты, из кучи дел, с едва поставленной задачей, а приезжаешь - все уже готово. Обдумано, размечено - и можно начинать.

Мы едем, путь далек, а лес угрюм, и понемногу отходя от суеты, я думаю о том, о чем пора подумать.

Сначала подобьем итоги. Что есть? Есть в Касе улица. Мой дом, дома Ирсала, Зиран, Эргиса, еще десятка беглецов из Квайра. Немного. Но Квайрской улице известно все о Касе, а Кас не знает ничего о Квайрской улице.

Есть - да, могу сказать, что есть - лесная база в полудне езды от Каса. Конечно, Кас не обижает чужаков - особенно когда у них есть деньги, - но благодушие его немного стоит. Он приютит тебя, он он же и предаст тому, кто платит больше.

Хотя в ловушку эту угодить непросто - Бассот совсем особая страна. А если точно: это не страна. Огромный дикий край, заросший лесом, где проживает множество племен. Я, собственно, еще не разобрался в их связях, отношениях и родстве. Четыре племенных союза, пять брачных групп, одиннадцать военных групп и прочая абракадабра. И в этом первобытном захолустье есть город Кас - единственный в стране, - где все, как у людей. Локих с двором, торговые ряды, храм - и при нем поделт-кеватец. И это то, что именуется Бассотом - окружено кольцом нормальных стран, и ни одна страна из региона не смеет отщипнуть кусок Бассота. Армии здесь нет, но каждый житель леса - воин, и есть еще одна увесистая сила разбойники-олоры. Отребье, выплеснутое из всех окрестных стран: бродяги, беглые рабы, бунтовщики, преступники и дезертиры из всех армий.

Их цель - грабеж, единственный закон - делить все поровну; они опасны всем, но с местными и им приходится считаться. В лесу своя, простая справедливость: смерть за смерть, обида за обиду.

Да, Бассоту нечем воевать, его нейтралитет немного стоит, но именно нейтралитет и кормит Кас. Кас - это нервный узел региона, здесь подготавливают все договора и обретают плоть все заговоры, здесь заключают политические сделки и дипломаты из враждебных стран спокойно предают своих хозяев.

А, ладно! Кас сейчас неинтересен мне. Я им займусь, когда наступит время. Итоги? Есть и кое-что еще. Мы это сделали вдвоем с Эргисом. Мотались целый месяц по лесам от поселенья к поселенью, отбивались от людей и от зверей - Фирагу этой эпопеи бы хватило, пожалуй на пяток бо-ольших романов. Мне тоже этого хватило - и с избытком. Но главное мы сделали. Пока еще не договор - знакомство с несколькими атаманами олоров. Одна-две ночи где-то в шалаше, неспешный разговор о том, о сем: откуда родом, как дела и как охота. Нас охранял закон гостеприимства, их к нам влекли воспоминания о позабытой, безвозвратной жизни, и расставались мы почти друзьями. И вот из этих всех лесных метаний, из всех опасностей и неудобств мы создавали то, что очень нужно: возможность безопасного проезда по тем местам, где не пройдет никто.

Я вдруг подумал: ну, а если зря? Спешил, метался, строил планы, а вот доеду - и конец. Пожалуй, мне не стоит ехать в Квайр. Нет, я не верю, что Асаг завлек меня в ловушку. Асаг честней меня. Верней другое: просто подошло то неизбежное, что я нечаянно отсрочил. Баруф решил прихлопнуть Братство - и этому не помешать. Оно должно погибнуть. Застывшее, ортодоксальное, тупое - ему не выстоять против блестящей логики Баруфа и опыта олгонского подполья. Хотя противно, честно говоря: он этот опыт накопил в борьбе с гнуснейшей полицейской машиной - а для чего?

Не мне его судить. Я сам убрался в Кас, чтобы пересидеть разгром, потом вернуться, собрать осколки и построить то, что надо мне. Тогда зачем я еду в Квайр? Кой черт несет меня туда в такое время, когда опасны и чужие, и свои? Наверное, из-за Асага. Он честно защищал меня полгода, и, если что, заплатит головой.

Мы все ехали: перекусывали, не расседлывая коней, по очереди караулили ночью, и я уже знал, что зовут моего спутника Дарн, и уже вспомнил, где я его видел. В день бунта у тюрьмы.

И вовсе он не был угрюм - скорей, основательно-немногословен; я стал уважать его, узнав, что он - боевик из дома Эгона, а к концу пути уже твердо решил, что когда-нибудь перетащу к себе.

Просто он _в_и_д_е_л_ и _п_о_н_и_м_а_л_ - редкое качество среди братьев; он точно отвечал на вопрос - а этого не умеет даже Асаг. Из его точных, немногословных ответов все вырисовывалось довольно ясно, и, кажется, дело гораздо хуже, чем я до сих пор предполагал.

Опять я не мог не восхититься Баруфом, изяществом и нестандартностью его решений. Он не стал, как я думал, связывать оборванные нити и заново распутывать клубок. Он просто _о_б_о_з_н_а_ч_и_л_ Братство.

Завалил Садан работой, наводнил пришлым, затопил слухами и шепотками. Слухи были идиотские, взаимоисключающие: отменят налоги, введут новые налоги; скоро война, всех подряд станут брат в войско - не будет войны, войско распустят, все кинутся в столицу, опять хозяева срежут жалование. А шепотки были хитрые: кто-то предсказал на днях конец света, теакх отлучил Квайра от церкви - непременно теперь быть мору; где-то у кого-то было видение: аких восторжествует над врагами своими и отдаст все богатые дома беднякам на разграбление; Братство святого Тига пленило дьявола: держат его в развалинах старого храма и заставляют губить неугодных, а кормят его сердцами детей, которых ночами воруют в предместьях...

Слухи и шепотки всколыхнули Садан; он вскинулся, забурлил - и затих, притаился, выжидая; люди как-то отшатнулись друг от друга, и стабильные, выкристаллизованные веками конспирации связи Братства стали проступать, как окрашенный образец под микроскопом.

Дарн высказал это довольно четко:

- Ровно шел по большаку - и вдруг болото. Вроде и место твердое, а утопаешь - и ухватить не за что.

Да, теперь понятно, зачем Асаг меня вызывал... Не слишком ли поздно? А, может быть, мне и хотелось бы опоздать?

Но я не опоздал, хотя осень вдруг передумала и свалила на нас нерастраченные дожди. Три дня мокрые, как дождь, мы продирались сквозь лес в стороне от раскисшей дороги; совсем невесело и даже обидно, когда у тебя есть дом, теплый, сухой дом, где тебя так ждут.

Кончается все, кончилась и дорога; завистливым взглядом я проводил Дарна и спустился в промозглую сырость запрятанной в мелколесье землянки. Сочились стены, хлюпала под решетчатым настилом вода - только и радости, что сверху не льет. И огонь не разведешь - город рядом. Поежился, покуда не завертело.

А завертело сразу. Только стемнело - по-осеннему рано - как ко мне заявился гость. Старший брат Сибл. Я испугался. Я ждал Асага.

Он понял и усмехнулся, но успокаивать не спешил. Мы стояли у стола, разделенные лишь огоньком лучины, и разглядывали друг друга, словно виделись в первый раз. А разве нет? Я совсем не знаю Сибла. Здоровенный рябой мужик, по виду простак, по одежде - нищий, а на самом деле искусный ткач и глава всех боевиков Братства. Генерал, можно сказать.

Умен - наверняка: глупый Старшим не станет, смел - без сомнения, но чем обернутся для дела его смелость и его ум?

Наконец Сибл зашевелился. Нашарил позади нары, сел и кивнул мне. Я уселся напротив.

- Как ехалось-то? - спросил он по-домашнему. - Намоклись, чай?

Знакомый рисунок - и неприятный: кто задает вопросы, тот и ведет разговор. Нет, разговор поведу я. И я спросил:

- Что с Асагом?

- Ничего, - ответил он равнодушно. - Тебе как, про наши дела все говорить иль на половину?

- Наполовину.

Он медленно кивнул. Он все делал медленно, словно остерегался своей непомерной силы, придерживал ее, чтобы не наделать беды невзначай.

- На то и надеялся, когда за тобой Дарна послал. Смекалистый мужик.

- Ты?!

- А Асаг что, позвал бы тебя к черту в зубы?

- Я всю дорогу голову ломал...

Сибл усмехнулся.

- Не сломал - и ладно. Не знает про тебя Асаг.

- А записка?

- Мы с ним грамотеи одинаковые: что рукой - что ногой. А насчет другого-прочего, так я Дарна к нему загодя подсунул, смышленый помощник никому не во вред.

Ловко он меня обманул! С гениальной простотой, можно сказать. Запоздалый страх: это мог бы сделать и Баруф. Еще проще. Гнусная мысль, и я с облегчением ее отогнал. Баруф так не сделает. Может быть, Таласар... но не сейчас...

Сибл глядел на меня, и я спросил напрямик:

- Зачем я тебе?

Он опять усмехнулся.

- Не мне, а Асагу. Хватит за его спиной хорониться. Кашу-то сам заварил - сам и хлебай.

- Опять суд? Заглазно?

- А на кой ты им сдался? Больно высоко себя ставишь, брат Тилар. Судят-то тебя, а бьют по Асагу.

Понятно. И снова такое знакомое, привычное чудо, к которому не привыкнуть никак. Грузный, неопрятный, с плоским рыбьим лицом - пожалуй, скорее неприятный. И вдруг все исчезло. Остались только умные, пронзительно-светлые глаза, бесшабашно-горькая, насмешливая улыбка и чувство, что мне нужен этот человек - нужен, и я должен его завоевать.

- Самое время сводить счеты! Пусть бы вы уж все на меня взъелись... ладно! А что между собой грызетесь...

- А что ты за птица такая, чтоб всем на тебя взъедаться? Брат Совета? Так их с тобой сорок, без тебя тридцать девять, да все не тебе чета свои, не приблудные.

- Да, я им не чета! Что, лучше своя уродина, чем чужая красавица? А за Ирсалом ты бы тоже Дарна послал?

- Ах ты, раскрасавица, - сказал Сибл с ласковой угрозой. - Светик ты наш... в чужом окошке! Всех-то он объегорил! От петли ушел, от суда ушел, от акиха ушел... и от нас, считай, ушел. У-умненький Брат Совета Тилар... а как нас перебьют, глядишь, уже и Старший... а то и Великий брат, а?

- То-то я по первому слову сюда прибежал!

- Так ты уж у нас у-умненький! Сюда б не явился, там бы тебя нашли!

- Хватит, Сибл! - сказал я с досадой. - Позвал - так говори зачем. А угрозы... ты их для своих побереги - для тридцати девяти - они оценят!

- Ты тоже, - спокойно ответил он. - Я понял, ты понял, оба мы понятливые. Можно и забыть... пока. Худые нынче у нас дела, брат Тилар. Отшатнулся от нас народ-то, впервые Братство как рыба на песке... голенькое. Может, оно и не надолго, так ведь Охотник рядом, возьмет рыбку-то - да в мешок.

- Боюсь, что рыба уже в мешке. Только веревочку задернуть.

- Веревочку бы и перевязать можно.

- Нет, Сибл. Поздно. Огил одну ошибку дважды не делает. В прошлый раз он по старинке концы искал... а теперь мешок: всех разом.

- А ведь это мы ему дорожку расчистили... считай, на готовенькое позвали...

- Асага обвиняют в этом?

- Покуда его только в том винят, что он тебя, хитреца, Калатом подосланного, послушал, дал себя вокруг пальца обвести.

- А если я сам отвечу за свою вину?

- Твою вину ему с тобой делить, он за тебя голову в заклад ставил.

- А если я докажу, что был прав?

- Может, оно для Братства еще хуже будет. Ты согрешил, Асаг ошибся что же, только господь не ошибся. Вина накажется, грех отмолится - а все, как было, так будет... как от дедов завещано.

- Не будет, Сибл. Братству жить считанные недели.

- Все-то ты знаешь! А оно, чай, тоже от нечистого!

- Значит, это наставник Салар воду мутит?

- Значит, он.

- И чего он хочет? Власти?

- Кабы так! Ты его просто не знаешь, Тилар. Он-то, наставник наш, святоша да постник, дай ему волю, всех бы постами да молитвами заморил, а только ни хитрости в нем, ни корысти. Для себя-то он ничего не хочет. Братство ему заместо души, да только не наше, не всамделишнее, а какое он сам вымечтал. То и боится перемен, что, мол, всякое искушение от дьявола. Думает: и эту беду можно отмолить - поститься да покаяться, глядишь, господь и смилуется.

- А ты?

- Что я?

Я глянул ему в глаза, и Сибл нехотя усмехнулся.

- А я, брат Тилар, мужик простой. По мне на господа надейся, а топор точи. Нынче, коль возьмемся молиться, не взвидим, как и на небесах очутимся.

- Тогда выход один. Раскол.

- Что?! - глаза его засверкали, стиснулись огромные кулаки. Ну, если он сейчас да меня... конец! Но досталось не мне, а столу: хрустнула от удара столешница, подпрыгнул светец, выронив лучину, красным огоньком она чиркнула в темноте и погасла. И стало очень страшно.

- Что?! - опять прорычал Сибл из тьмы. - Да ты...

- Что я? Какого дьявола вам от меня надо? Я что, просился в ваше Братство дураков? Да за один ваш суд... вот ей-богу! - надо бы вас... к ногтю! А я, как нанялся, вас спасать!

- Спаситель! - Сибл уже успокоился; этакий ненавистно-насмешливый, почти ласковый голос.

- А ты у Асага спросил. Он знает. Ладно, зажги свет. Он послушал зашевелился в темноте. Высек огонь, присвечивая трутом, отыскал на столе лучину, зажег и сунул в светец. Поглядел на меня и сказал - с той же ласковой злобой.

- Ты расскажи еще, что ради нас кинул.

- Слушай, Сибл, - отозвался я устало, - что ты все на меня сворачиваешь? Считай, на плахе сидим, а ты все заладил, как этла, кто я да что я.

- Ох, и непочтителен ты, брат Тилар! - сокрушенно ответил он. - Так ли со Старшими говорят? На плахе-то я всю жизнь сижу, привык уже под топором, а вот кто ты да что... понять мне тебя надо, брат Тилар. Как это ты в душу к Асагу влез да почти все Братство перебаламутил? Ишь ты, с дороги не переспал, а уж сразу: раскол. А ты Братство ладил, чтоб рушить?

- А ты?

- И я не ладил. Готовое получил, потому и сберечь должен. Дедами слажено, отцами завещано - как не сберечь?

И все-то он врал, хитрый мужичок. Ходил вокруг да около, покусывал, подкалывал, а сам все следил за мной своим зорким, алмазно-светлым взглядом, все прикидывал, примерял меня к чему-то, что уже решено. И разгневался он, когда я сказал про раскол, не потому, что это _б_ы_л_о с_к_а_з_а_н_о_ мной. Потому, что я так уверенно это сказал, будто знал, что все уже решено.

Нет. Я не стану пешкой в чьей-то игре. Я и Баруфу этого не простил, а уж там была игра - не этой чета. И я спросил:

- К чему ты ведешь, Сибл? Хочешь выкупить Асага моей головой? Ваше право - я давно перед ним в долгу. Только что тебе это даст? Мир в Братстве? Возможность умереть заодно?

Он только хмыкнул. Не соглашался и не возражал - слушал.

- Хочешь, чтобы конь не ел траву, а урл - коня? Чтобы Братство спасти, а святош не обидеть? Не выйдет. Я Огила знаю. Если он что-то начал, он это дело кончит. Мы ему сейчас, как нож у лопатки. Он страну в кулак собирает, из кожи вон лезет, чтобы мясо жилами проросло, чтобы нам малюсенькому Квайру - выстоять один на один против Кевата. А вы тут, под боком сидя, все галдите, что, мол, сами к власти его провели, на готовенькое посадили. Все ему весну поминаете... допоминались! Он бы ее и сам не забыл - припомнил бы - да не так скоро и не так круто. А уж раз сами хотите - извольте! Все на памяти. И как столицу взбунтовать, и чем бунты кончаются. Оч-чень ему болячка у сердца нужна, когда Квайр в опасности!

- Так что ж: нам уж и рта не открыть, молчать было да терпеть?

- Да? Сколько раз я Асагу говорил: затаитесь. Дайте ему против Кевата выстоять, а там уже по-другому пойдет, там все с него потребуют. И крестьяне - то, чего он не может дать, и калары - то, чего не захочет. Вот тогда-то и наш черед придет, тогда ему против нас не на кого будет опереться, возьмем свое.

- Надолго ли?

- Надолго или нет, об этом уже поздно судить. Теперь он нас, как козявку, раздавит, и никто за нас не заступится. Самим себя надо спасать.

- И уж ты спас бы?

- Не знаю, - ответил я честно. - Огил... понимаешь, он сильней меня. Не скажу умней... тут другое: сильней и опыта у него больше. То, что он делает... разгадать-то я смогу, а вот сумею ли его переиграть? Не знаю, Сибл.

Он посмотрел на меня; так же зорки и пронзительны были его глаза, но что-то смягчилось в их кристальной глубине.

- А все-таки, Тилар, что тебя заставило против друга пойти? Неужели мы тебе дороже, чем он?

- Нет. Если честно, то меня от вас с души воротит. Не живете, а корчите из себя бог весть что. Нет, чтобы дело делать - только друг перед другом пыжитесь! Правда на вашей стороне, вот в чем дело. Ты пойми, Огил ведь честный человек. Очень честный. Он все делает только для Квайра... для людей. А выходит... ну, сам увидишь, если доживем. Не хочу, чтобы его имя злом поминали, чтобы он успел загубить то, на что жизнь положил.

- Хитро это у тебя! Значит, его дело от него спасти? Нашими руками?

- "Наше, ваше"! И когда вы поумнеете? Есть только одно дело. Сделать, чтобы люди были людьми, жили, как люди, и знали о себе, что они люди, а не скот безъязычный! А тебе что, не хочется человеком пожить? Чтобы дети твои были сыты, а на тебя самого никто сверху вниз глянуть не смел?

- Красиво говоришь! Хотел бы, само-собой. Ладно, Тилар, не стану я тебе больше томить, разговоры разговаривать. И обнадеживать не стану: жизнь твоя нынче что паутина, и ни моя, ни Асагова подмога тебе не сгодятся. Быть тебе опять перед судом, а уж во что тот суд повернет... Выстоял раз, сумей и вдругорядь выстоять. Сумеешь людей повернуть, чтоб хоть малая да трещина... а уж мы-то по той трещине все Братство разломаем. Вишь тут дело-то какое: Асаг сам думал на середку стать, а оно ему невместно... и не по нутру. Ему бы командовать... а тут не приказ, тут слово надо, чтоб до печенок дошло да мысли повернуло. Ты не серчай: испробовал я тебя: выйдет ли?

- Ну и как?

Он задумчиво покачал головой.

- А знаешь, похоже, что и выйдет!

На самом деле это был не суд, а просто заседание Совета, и я пришел туда по праву. Оказывается, есть и у меня права. Хотя обычно надлежит беспрекословно подчиняться Старшим, но на совете я имею право потребовать отчета у любого из них, и тот обязан перед нами отчитаться. Неглупо.

Я пришел в знакомый, почти родной подвал; пришел один, без провожатых, и часовой безмолвно пропустил меня. Все были в сборе - как я и хотел. Не сорок, а гораздо меньше; хоть я немного знал в лицо, зато они меня все знали по суду, и смутный неприязненный шумок поднялся мне навстречу. Я пробирался, как на эшафот, и взгляды их - опасливые, мрачные, враждебные - подпирали меня со всех сторон. Один лишь просто глянул и кивнул - Эгон - и я уселся рядом с ним. Опять всплеснулся злой шумок - и стих. Явились Старшие. Их было пятеро, я знал троих. Асаг шел первым невысокий, сухонький, с застывшим настороженным лицом. За ним громоздкий, равнодушный Сибл и величавый Салар. Те двое незнакомых шли позади, и это хорошо - они подчинены и Сиблу, и Асагу. Высокий, очень тощий человек, угрюмый и усталый, и горбун с руками до колен и удивительными черными глазами.

Я взглядом показал на них Эгону, и он шепнул, почти не разжимая губ.

- Казначей Тнаг и брат Зелор. Всевидящий.

Я сам едва расслышал, но горбун вдруг обернулся, чиркнул быстрым взглядом, выделил меня и рассмотрел. Какие это были умные глаза! Пронзительное сочетание ума, печали и равнодушного, безжалостного любопытства. Очень странное ощущение: холод между лопаток и радость. Мне был страшен и все же приятен этот долгий, пугающий взгляд: мы опять узнавали друг друга, эту неуловимую связь между ним - управлявшим разведкой, и мной - направившим ее. Тень улыбки скользнула по тонким губам и пропала; Старшие остановились, поклонились Совету и сели. И только тут Асаг заметил меня.

Недоумение, облегчение, тревога - и снова замкнулось его лицо, но чуть свободнее стала поза и не таким напряженным взгляд.

Потом неизбежная молитва, какие-то незначительные вопросы, похоже, входящие в ритуал. Тянулось и тянулось, мне было скучно - и вдруг Эгон незаметно ткнул меня в бок. Встал наставник Салар и провозгласил величаво:

- Братья! Ум человечий мал, и мудрость людская ущербна. И зрячий бывает слеп, и знающий не ведает. Вы, кому открыты души людские, что вы скажите нам?

Мгновенная тишина - и вскочил один, незнакомый. Вскинул руки и крикнул:

- Я спрашиваю брата Асага!

- Я слышу тебя, брат Арван.

- Почему Тилар сидит среди нас? Пес приблудный... обряда не прошел... расселся!

Асаг не дрогнул.

- Пять лун тому за свои заслуги перед Братством брат Тилар был заглазно принят в Совет. Сам ты, Арван, тогда слова против не молвил, почто ж теперь надрываешься? А обряду он не прошел, потому как в другом месте родимой земле служил, а ежели он по большому обряду Братством принят, так обычаем это дозволено. Так ведь, наставник?

Салар кивнул неохотно.

- Заслуги? Вот пусть за свои заслуги и ответит!

Что тут поднялось!

- Заслуги? А кому он служил: нам иль Калату? Подосланный он! Предатель! Колдун!

Асаг встал, поднял руку, и они, наконец, замолчали.

- Брат Тилар, готов ли ты ответить Совету?

- Да, брат Асаг.

- Отвечай!

И я вышел на середину, в кольцо злобных взглядов и ощеренных лиц, обернулся к Старшим, помедлил мгновенье, вбирая тревогу в глазах Асага, настороженно-зоркий взгляд Сибла, холодную неприязнь Салара, равнодушное любопытство Зелора, и только на лице казначея я не прочел ничего.

- Наставник Салар, могу я тебя спросить?

Он кивнул.

- Наставник Салар, не ты ли очистил меня от обвинения в колдовстве?

- Не я, а суд божий.

- Оспоришь ли ты истинность суда этого?

- Нет, - ответил он с сожалением.

- Брат Зелор, теперь я спрошу тебя.

- Спрашивай, Тилар, - очень мягко он это сказал, но меня не обманула его мягкость. Так же мягко и грустно он прикажет меня убить, если я проиграю бой.

- Брат Зелор, ты один можешь оценить все, что я знал о Братстве. Только ты способен сказать, насколько я мог повредить Братству, когда был приближен к акиху.

Слабый румянец мелькнул и погас на впалых щеках, замечательные ресницы на миг притушили глаза.

- Мы были в твоих руках, брат Тилар, но это дело прошлое. И однажды ты уже спас Братство, но это тоже дело прошлое.

- А что не прошлое?

- Спрашивай у них, - ответил он безмятежно. - В Совете у Старших власти нет.

Умный ответ, и я понял: если я справлюсь с Советом, Старшие мне не страшны. И я обернулся к ним - к злобным лицам и ненавидящим взглядам.

- Спрашивайте, братья.

Они опять загалдели, и опять Асаг поднял руку.

- По одному.

Первым вскочил Арван и выплюнул мне в лицо все тот же надоевший вопрос о гонце и об акихе, которому я проторил дорожку на престол. Я даже вздохнул, до того мне это осточертело. И начал устало и терпеливо, как повторяют в сотый раз одно и то же тупому ученику. Я говорил им о том, что все они хоть немного да знали: о кеватском владычестве, разорявшем страну, об упадке ремесел и торговле, о безработице, пожиравшей Садан. О бездарной войне, которую нам навязали кеватцы, об изверге Тисуларе, которого посадили над нами кеватцы, о процессе против их близких, который затевали кеватцы. Конечно же, я изрядно сгущал краски. Но мне хотелось, чтобы они увидели эту картину: наш маленький, прекрасный, истерзанный Квайр перед разверстой пастью чудовищного Кевата.

Сначала они еще пытались кричать, перебивали, выкрикивали оскорбления и угрозы, но я говорил - и они понемногу утихали. Они уже слушали.

Я сам не знал, что умею так говорить. Не ради спасения жизни и спасения дела - нет, что-то вдруг перевернулось в душе, и я неожиданно ощутил себя квайрцем. Сыном этой земли. Братом этих людей. Я любил свою землю и ненавидел Кеват, и я говорил им об этом: о том, как гнусен Кеват со своим рабством, и как ужасно было бы, если б он нас одолел и сделал рабами, нас, гордых и смелых свободных людей. Я гордился ими, и говорил им о том, как я ими горжусь: ведь у каждого дома семьи, и каждому так тяжело достается кусок хлеба; нас считают быдлом, рабочим скотом, но люди именно мы, мы думаем не о себе и даже не о своих близких, нет, мы рискуем всем, что есть у нас дорогого, ради счастья других, тех, что сами не смеют или не могут постоять за себя. Неужели мы, гордые свободные люди, согласились бы стать рабами Кевата? Нет! У нас многое неладно в стране, но это наши дела, и только нам их решать...

И когда у них заблестели глаза и распрямились плечи, я уже попросту объяснил, почему нам пришлось уступить свою победу Калату.

- Мы бы не удержали страну - она о нас ничего не знает. Даже город бы мы не смогли удержать. Сколько нас? Несколько сотен. Это не сила! Ведь между нами и Квайром глухая стена обряда. Видите же: достаточно было нелепых слухов, чтобы люди предместий от нас отшатнулись. А уж тогда, после бунта...

- Неладное говоришь! - заметил Салар с угрозой.

- А разве это неправда, наставник? Пока я с вами не встретился, я о вас ничего не знал. А я ведь не на печи лежал, а с разведкой работал, обо всем прочем не Огил мне - а я ему говорил. Кто нам поверит, кто за нами пойдет, если никто о нас правды не знает? Только сплетни да страшные слухи!

- А тебе, видать, наш закон не по нраву? - спросил наставник сурово. Странно, но в лице его не было злости. Только досада, что ненужным своим появлением и дурацкими своими речами я порчу серьезное дело. Мне даже жаль его стало, настолько он глух и слеп: он не слыхал моих слов, не спускал их в себя, он только искал зацепку - что-нибудь, что позволит прикончить меня и приняться за Асага.

- Мне другое не по нраву, наставник! Братья, да что это у нас делается? Беда пришла, завтра нас, может, уже всех прикончат, а вы тут чем заняты? Меня судите? А что я за птица такая, чтобы самое спешное время на меня тратить? Ну, было время, чем-то я мог навредить... так ведь теперь уже ничего не могу - сам между петлей и плахой гуляю. А может, это не во мне дело, братья? Может, это Старшие не в ладу?

- Ты б потише, Тилар, - урезонил Сибл. - Совет-то Совет, а на Старших лучше хвост не поднимай!

- А если Совет, так я спросить могу. Брат Асаг!

- Да, - сказал он. Он давно уже не понимал ничего, глядел на меня сурово, и знакомые грозные складки скомкали его лоб.

- Зачем вы на меня время тратите, когда беда у ворот?

- Спроси у людей, Тилар. Я тебя не звал, и судить тебя мне не за что.

- Наставник Салар!

- Коль посылает на нас господь испытание, чисты мы должны быть перед ликом его. Да не оскорбит худая трава взор господень, когда воззрит он на чистый сад, что взрастил в душах наших.

- А время ли полоть траву, когда кругом огонь? Неужели ты не видишь, что скоро будет вырублен твой сад? Неужели хочешь расточить то, что дедами посеяно, а отцами взлелеяно?

- Ты, пришлый! - глухо прогудел Тнаг, я совсем о нем позабыл, а зря: он глядел с такой откровенной злобой, что мне стало смешно. - Тебе об этом судить... чужак! Как смеешь...

- Смею! - дерзко ответил я. - Совет у нас! А если не смею, пусть братья скажут. Ну?

- Говори! - крикнули сзади сразу несколько голосов. Свершилось! Я переломил их вражду.

- Так ответь, наставник! Совету ответь.

- Не тебе с меня спрашивать. А прочим скажу: все в руке господней.

- Брат Зелор!

Он поднял на меня свои удивительные глаза; ни дружелюбия не было в них, ни вражды - просто спокойный интерес.

- Ты все видишь и все знаешь, так скажи: сколько нам осталось жизни?

- Недель пять, может шесть, - ответил он безмятежно, и короткий, тревожный шум оборвался испуганной тишиной. Кажется, только сейчас до многих дошло, как плохо дело, и это у Салара серьезный прокол.

- Что нам делать, брат Зелор?

- Не знаю, - сказал он спокойно. - Я - только глаза и уши Братства. Спроси у головы.

- Брат Асаг?

- Драться, - ответил он. Он уже все понял.

- Брат Сибл?

Усмехнулся и ответил присловьем:

- Господь поможет, если сможет, а ты смоги - да себе помоги.

- Богохульствуешь, Сибл! - грозно сказал Салар.

- Неужто? А я-то думал: сколь о хлебе ни молись, а пока не заработал - в брюхе пусто.

- Хитришь, Сибл! - прогудел казначей. - А бог хитрых не любит! Не видать таким царствия небесного!

Сибл усмехнулся.

- А я и в земном не затужу, коль вы с наставником не поторопите.

Я оглянулся - и еле сдержал улыбку. Растерянность и испуг были на этих твердых лицах; бессилие сильных людей, на глазах у которых рушится опора их бытия. Раздор Старших. Свара небожителей. И еще на глазах у Совета!

И я постарался подбавить жару.

- Так что же это у нас выходит, братья? Голова да руки драться зовут, глаза поглядят, чем дело кончится, а душа с карманом и вовсе велят тихо сидеть? Похоже, ребята, мы на согорцев работаем - веревки вскоре вздорожают!

Кто-то фыркнул; негромко засмеялся другой, третий; смех волною прокатился по подземелью, выгнал эхо из углов. Они смеялись! Я стоял и смотрел на них во все глаза, не в силах что-то понять.

Только что они глядели на нас, словно перед ними могила разверзлась, и мертвецы пригласили их в гости. Только что они не могли ничего сказать, лишь переглядывались со страхом.

А теперь они все хохотали над моей немудреной шуткой, и я понял наконец, как я в них ошибся. Нет, они не были безмолвными куклами, эти крепкие, битые жизнью мужики, не тупая покорность заставляла их помалкивать - всего лишь привычка почитать Старших, а может, и тайный страх перед ними - что греха таить: в Братстве ничья жизнь не дорога.

Я поглядел на них, а Асаг уже все понял, усмехнулся и сказал дружелюбно:

- Походит на то, брат Тилар. Только ведь у Братства и уши с головой, и душа с руками. На то Братству и Совет, чтоб одно с другим повязать. Ну, что молчите, братья? Иль, окромя Тилара, никто и говорить не умеет?

Поднялся еще один незнакомый, седой с иссеченным морщинами лицом, и сказал молодым голосом:

- А нам-то что говорить? Это вы Старшие, скажите, как беду отвести.

- Не знаю, брат Гарал, - ответил Асаг серьезно. - Тут всем заодно думать надо. И делать заодно: чтоб руки голову слушали, а душа поперек не вставала.

- У него спросите, - кивнув на меня, зло прогудел Тнаг. - Он-то, небось, все знает!

- Знаю! - ответил я дерзко. - Да вы мне и это в вину поставите. Как же, худая трава!

- Уймись, Тилар, - беззлобно сказал Сибл. - Хватит болтать. Наговорились. Ну что, Асаг, будем, что ли, решать?

- Пусть уйдет, - бросил Салар угрюмо. - Не буду перед... таким огонь разжигать.

Я поглядел на Асага, но он только кивнул спокойно.

- Иди, Тилар. Нельзя тебе, коль ты обряду не прошел. Грех это.

Я даже не нашел, что ответить. Я просто глядел на него, чувствуя, как кровь прилила к щекам и застучало сердце. А потом повернулся и быстро пошел прочь.

- Не плачь, Тилар, - весело бросил Эгон, - вот усы вырастут...

- Ага, малыш! Подрасти еще малость!

Я шел между ними, а они осыпали меня веселыми насмешками, и кипяток отхлынул от сердца, и я уже мог беззлобно огрызаться в ответ. Они прогнали меня, они надо мной смеялись - и все-таки это была победа. С глупой улыбкой я шел сквозь колючий дождь; я победил и пока не желаю знать, чем заплачу за короткую радость победы.

В ту ночь мне приснился паршивый сон. Потом он не раз приходил ко мне, и я привык к нему и смирился с ним, но в первый раз...

Мне снилось, что мы с Баруфом идем по проспекту Глара. Даже во сне я знал, что не может этого быть, он был малышом, когда я покинул Олгон, ровесниками мы сделались только в Квайре.

Но мы шли вдвоем, протискивались сквозь людской поток, поглядывали на витрины, а рядом гремела, скрипела, рычала река мобилей, и тусклое солнце цедило сквозь сизую дымку тяжелый зной.

Мы были вдвоем, и нас окружал Олгон, но это была декорация а не реальность, и оба мы знали, что все вокруг - ложь.

- Надо это убрать, - сказал Баруф, провел рукой, и улица стерлась, тусклая серая полоса была перед нами, а вокруг громоздились дома, и рычала река мобилей, и лишь перед нами была пустота, кусок Ничто, и тяжелый медленный страх поднимался во сне.

Мы стояли и держались за руки; я не хотел его потерять: страх захлестывал меня; серое пятно налилось темнотой, оно обугливалось, чернело, это был живой, трепещущий сгусток тьмы, он выбрасывал из себя бесформенные отростки и как будто бы приближался к нам; краем глаза я видел это пугающее движение, и все крепче стискивал руку Баруфа.

Черная тень окружила нас; сзади еще грохотал поток машин, но и шум уже исчезал... исчез. Все исчезло, остался только страх и рука Баруфа единственно живое. Мы еще были вдвоем, но я уже знал, что сейчас потеряю его. Совсем. Навсегда.

Я лежал с открытыми глазами, запеленутый в темноту, а наверху шелестел, скребся, поплескивал дождь. Сон кончился, и сон продолжался.

Я предал Баруфа. Я теряю его навсегда. Глупо себя уверять, что все уже совершилось, что, сделав свой выбор, я потерял его. Выбор - пустые слова, пока он не стал делом. До сих пор были только слова. Да, я ушел от него, ну и что? Да, один раз я расстроил его планы. У меня было право выйти из игры, и у меня было право защищать свою семью. Потому, что за всеми красивыми словами стояло только одно: любой удар по Братству падет на мою семью. Я могу позволить Баруфу рисковать моей жизнью, но не жизнью матери и не жизнью Суил.

Но все решено, и выбор сделался делом. Я так хотел оттянуть этот миг, отложить, пока не привыкну к мысли, что мы порознь, что я потерял тебя. Я люблю тебя, Баруф. Здесь, в землянке, где никто не услышит, я могу повторить это вслух. Я люблю тебя, Баруф. Горькое, двойственное чувство. Ты достоин уважения и любви, все равно бы я к тебе привязался: я бы работал и дрался рядом с тобой, и, возможно, не бросил бы тебя. Но то, что нас связывает, разделяет нас. Олгон. Мир, откуда мы пришли.

Я не могу его ненавидеть. Да, не очень-то добр был он ко мне, даже жесток напоследок, но ведь и хорошее тоже было. Имк и Таван, мои ученики, моя работа, комфорт и уверенность, которые давало богатство; это сейчас та жизнь мне кажется пресной, но ведь тогда мне этого не казалось. Просто единственная возможная жизнь, и мне совсем не хотелось ее изменять. Мой мир, мир, в котором я вырос, мир, который меня создал; я не могу не тосковать о нем. И единственное, что мне от него осталось - это ты, Баруф.

Я не могу его любить. Да, он многое мне давал, но отнять сумел еще больше. Отнял детство, отнял как будто бы любовь, которую я считал настоящей любовью. Отнял иллюзии, надежды, работу, будущее - отнял бы и жизнь, если б я не успел сбежать. И напоминание об этом, тревога - это тоже ты, Баруф.

Ты двойственен, как и он: безличный гуманизм - наследие тысячелетней культуры, безвозмездный дар предков, завоеванный в борьбе с собою и с миром. Трезвость мысли и порядочность, которая не в разуме, а в крови, доброта - да, ты добр, но это опасная доброта, она тоже не от разума, а от культуры. От не до конца растоптанной диктатурой морали _н_а_ш_е_г_о века. А другая сторона: равнодушие к людям - равнодушие тем более опасное, что ты им желаешь добра. Желаешь - но всем вместе; один-единственный человек не значит для тебя ничего. Это тоже из Олгона; там слишком много людей - мы привыкли считать потери на тысячи и миллионы, и смерть одного человека ничуть не трогает нас.

Я тоже двойственен, но все-таки меньше, чем ты. Я был хорошо защищен: деньгами, работой, успехом; я укрывался от мира, а ты честно сражался с ним; и он оставил немало отметин у тебя на душе.

Я не могу быть с тобой, Баруф. Это нечестно. Этому миру нечем защищаться от нас. Нет противоядия от еще не возникшего яда.

Да, этот мир тоже равнодушен к человеческой жизни, но он просто еще не научился ее ценить. Даже самые умные люди его глупы по сравнению с нами - потому, что они не знают того, что знаем мы, потому, что они еще не умеют того, что умеем мы, потому, что они еще не научены думать так, как думаем мы. И самые сильные люди его бессильны по сравнению с нами, потому что они не умеют идти во всем до конца, как приучены мы.

Мы можем победить этот мир - но что мы ему дадим? Нашу равнодушную доброту и нашу равнодушную жестокость? Наши благие цели и безразличие к людям? Не выйдет. Он не приучен к двойственности: возьмет или одно, или другое, и нетрудно догадаться что. Равнодушная доброта бессильна, но равнодушная жестокость могуча... если людей тащат к этой самой цели с полным безразличием к ним самим и к их желаньям, трудно назвать такую цель благой. Победа великой цели - даже самой прекрасной - это ее пораженье. Превратившись в догму, она сама убивает себя. И остается только отвращение к этой цели, как бы превосходна она ни была.

Этим кончится, Баруф. Если ты победишь, ты выпустишь в мир чудовище, которое сожрет тебя самого и все то, о чем ты мечтал.

Ладно, ты все равно не отступишь. Значит, пойдем каждый своим путем. Ты будешь творить свой мини-Олгон в Квайре, а я попробую где-то построить то, что хотел бы построить ты. И, может быть, в результате у нас с тобой что-нибудь выйдет...

Была ночь и был дождь, а потом засерел день, неразличимый в сырой темноте землянки, и дождь все шел, шелестел, топотал десятками маленьких ног.

Я ждал.

Где-то сверху время все ускоряло ход, текло, торопилось, рушилось валом событий, надвигалось неотвратимою сменой эпох, а здесь была тишина. Холод и плеск дождя. И надо ждать.

Каждая минута была на счету и каждая безвозвратна; каждая уносила с собою возможность кого-то спасти; я знал, как мне потом будет недоставать этих минут - но надо было ждать. И я ждал.

Ждал с утра и ждал после полудня, ждал весь вечер и дождался только ночью.

Пришел Асаг. Осунувшийся, небритый, с горячечным блеском в глазах, с красными пятнами на обтянувшихся скулах. Он стоял и молча глядел на меня, и мне было тягостно под его непонятным взглядом. Страх и ярость были в его глазах, стыд и нетерпение - непонятный клубок перепутанных, жгучих чувств.

- Ну что, - спросил я с трудом, - решили?

Он трудно кивнул, вздохнул поглубже - и вдруг тяжело упал на колени.

- Асаг!

Он только досадливо мотнул головой, и начал негромко и покорно - но как это не вязалось с его пылающим взглядом!

- По слову Братства пришел я к тебе. Большими и малыми, Старшими и Советом, избран ты, Тилар, первым из Братьев, и господь не оспорил избранье твое. Отныне волею Господа и волею Братства наречен ты Великим Братом, главой над малыми и Старшими, и слово Совета идет теперь вслед твоему слову. Я, Старший из Старших братьев, властью и правом своим пришел принести тебе клятву. Клянусь небом и землей, хлебом и водой, царствием небесным и страданиями людскими, что отныне и вовеки слово твое - закон, и нет нашей воли перед твоей волей. Жизнь и смерть наша в твоей руке; всякий, кто не выполнит твоей воли, будет убит, всякий, кто станет перечить тебе, будет убит, всякий, кто скажет про тебя худое, будет убит.

Он замолчал, чего-то ожидая, и я сказал с досадой:

- Встань! Тоже выдумал: в ногах валяться!

- Погоди! Ты что, не разумеешь? Ты - теперь хозяин Братства! Прикажешь мне завтра мать убить и детей в огонь покидать - без слова сделаю.

- С ума сошел? Да вставай ты, хватит глупостей!

Он медленно, очень медленно встал с колен, а глаза его все так же сверлили мое лицо, и сухой горячечный блеск все так же пылал в них.

- Господи, ну и напугал ты меня! А я уж думал: конец. Началось.

Он все глядел и глядел на меня, жадно, настороженно, нетерпеливо.

- Ты что, впрямь не рад? Иль прикидываешься?

- Рад, наверное, - сказал я честно. - Может, теперь все-таки успеем.

- Наверное! - он горько, как-то мучительно засмеялся. - А я-то всю ночь не спал... день корчился. Все думал, как кланяться пойду. Все, все перебрал... с первого денечка. Да если б ты... ну вот хоть настолечко обрадовался...

- Чему?

Он опять засмеялся - почти облегченно:

- А и правда, господи: чему? Да ты блажной, что ли? Хоть разумеешь какая в тебе власть... сама пришла? За сотню-то лет Братство второй раз Великого выбирает - и на тебе... чужака, пришлого! Да кабы не проворство Сиблово, да не твой язык... не я - ты бы мне в ножки кланялся!

- Ну и что? - спросил я сердито. - Поклонился бы! Может, и лучше...

- Нет! Я тебе за это, может, еще вдвое поклонюсь! Душу ты мне спас, понимаешь? Да я б за такую власть... да я б ни ближнего, ни дальнего... себя бы загубил... может, и Братство... Вот сейчас глянул, как ты без радости... простил! Правы-то они, братцы: тебя можно! Это мне власть для себя нужна... тебе... ну, что молчишь?

- Разговор дурацкий. "Власть, кланяться". Живыми бы остаться, а властью сочтемся. Ты хоть расскажи, а то я не хуже тебя ночь промучался. Все думал, как там... когда прогнали.

Он медленно провел рукой по лицу, словно стер с него недавнюю ярость.

- Обиделся? Нельзя было Салару зацепку давать. Обряд дело такое... его власть. Поломалось-то наше Братство, Великий!

- Забыл, как меня зовут?

- Да нет, сроду не забуду. Но уж коль твоя воля...

- Так что было, Асаг?

- Ну, огонь разожгли, обряды справили... я и говорю: коль беда у ворот, а Старшие не в ладу, пора Великого выбирать. Пусть одна голова думает. Ну, Совет не перечит. Хорошо ты нас перед нами выставил... весь срам наружу. Ну, а коль они согласны, тут я сам себя перехитрил. Говорю: коль один из Старших в Великие уйдет, надо еще одного выбирать. Нельзя, чтоб Старших четверо было... разобьются пополам, и толку не дождешься. Народ опять не спорит: надо - так надо. Говорю: "Братья, а как вам Тилар глянется? Мужик крепкий и ума не занимать". Ну, тут, само-собой, крик. Салар одно голосит, Сибл со своими другое. А Зелор - вот ведь вошь кусачая! - молчал-молчал, да и молвил: Тилар, мол, Гилору-мученику зять. На дочке его женат. Ну и все. Салара как запечатало. Выбрали тебя.

- А потом?

- Потом стали Великого выбирать. Ну, Тилар, всего ждал... Десять камней за Салара, пять за меня, а прочее все тебе. Сидим, глядим друг на друга - и морды у всех перекосило. Мне-то... только срам снести... а Салар ровно удавленник. Я-то... я к тебе один кланяться приду, никто моего стыда не увидит. А ему при всех за тебя молитву читать, клятву брать... еще пожалел я его, дурака!

- Отказался?

- Сам ушел и Тнаг с ним... и еще полтора десятка... считай, две сотни народу из Братства вон.

- А остальные?

- Они ж тебя выбирали, не мы!

- А ты, Асаг? Или никогда не простишь?

- Куда я денусь! Ладно, Тилар, твоя правда... чего считаться? Ты и подо мной ходил, а мной вертел... стерплю.

- Иди ты к черту! - сказал я сердито. - Я-то думал... Если уж с Огилом... ну, хоть один у меня друг остался! А ты... Дорого твоя дружба стоит!

Он пытливо поглядел на меня, усмехнулся.

- А может и не дешевле твоей. Коли не лукавишь, что, мол, дружба, а не служба...

- Только так, Асаг!

- Ну что ж, поглядим. - Помолчал и добавил задумчиво. - Поглядим.

И завертелось колесо. У меня, оказывается, накопилось уйма невыполненных обрядов. Целых две ночи новоизбранный наставник Ларг возводил меня в надлежащее мне звание. Сначала меня сделали Братом Совета, потом Старшим и только потом Великим. И только на третью ночь я, измочаленный донельзя, сумел собрать Совет.

Ничего я не успел за эти пропащие дни. Только Старшие окружали меня, но Асаг уклонялся от разговоров, Сибл был почтителен до насмешки, Зелор помалкивал и улыбался, а с Ларгом мне было незачем говорить.

Обычные идиотизмы Братства. Нет времени, а мы топчемся третью ночь в развалинах под носом у Баруфа. Отличный случай захватить нас всех - и Братства нет. Пора нам повзрослеть...

Я с этого и начал на Совете: все Старшие должны уйти в подполье. Братья совета постепенно тоже. Пусть Зелор немедленно проверит, кто должен сразу уходить, а кто пока что может задержаться. И пусть никто не мешкает с уходом. Дома оставить, семьи вывезти за город. Есть у кого родня по селам - пусть пока пристроят там. Вот кончится распутица - тогда отправим всех в Бассот, там есть где разместиться поначалу.

Они помалкивали, опустив глаза. Молчание уже перерастало в вызов Асаг такого допустить не мог, вздохнул и возразил за всех:

- Виданное дело - семьи хоронить! Это ж какие деньжищи нужны!

- У Братства есть деньги.

Они испуганно переглянулись. Еще одна святыня Братства - его казна, что собрали по крохам за сотню лет. Не знаю для чего. Ведь даже Старшие работали как все и впроголодь своим трудом кормили семьи, и никому не приходило взять из казны хотя бы грош.

И приходилось начинать сначала, с простых вещей. Казна для Братства, а не Братство для казны. Вы что, забыли: люди в каждом _д_о_м_е_ знают лишь друг друга и главного, и если выловят всех, то Братству все равно конец. Оно рассыплется, а уж аких сумеет сделать, чтобы оно не возродилось. Я говорил, они молчали, молчали мрачно и почти враждебно, пришлось прикрикнуть:

- Вы что, языки проглотили? Закона никто не отменял - на Совете говорить может всякий. Ну? Или согласны со всем?

- Нет, они совсем не согласны. Расшевелились и начали возражать. Были дурацкие возражения - я отбивал их смеясь. Были неглупые - приходилось на них нажимать, чтобы искали ответ сообща. Вот теперь это сборище, наконец, превращалось в совет, и для первого раза это было - ей-богу! - неплохо. Столковались на том, что Старшим, правда, пора уходить, а с Советом можно и подождать. Людей Сибла - все десять домов - стоит собрать в кулак. Пусть завтра же собираются в условном месте. Вряд ли аких теперь станет трогать их семьи: тут мы можем и Садан взбунтовать: почто, мол, правитель обижает старых да малых? А вот как быть с "призраками" Зелора?

- Я-то останусь, - мягко сказал Зелор. - Кто на убогого подумает?

- Страшно, брат Зелор. Ты теперь наша надежда. Если в такой час Братство ослепнет и оглохнет...

- Не ослепнет, Великий. Мои-то люди не в Садане живут, на них тень не пала.

- Сам смотри, брат Зелор. Мы теперь все затаимся, как мыши в норке, чтобы ни один след никуда не вел. А надо ведь всякого обнюхать: не на крючке ли? Большая работа, а времени в обрез - больше двух недель я тебе дать не могу. Успеешь?

Он как-то лукаво повел плечом; лицо его вдруг разрумянилось, похорошело, веселые огоньки заиграли в глазах - и я спросил восхищенно:

- Уже, брат Зелор?

- Может быть, - сказал он лукаво.

- А может, ты и людей акиха нащупал? Их в Садане не меньше трех.

- Пятеро, Тилар.

- А связь у них какая. Сами-то, небось, в город не ходят?

- А странники на что? Много их нынче развелось!

Краем глаза я засек, как удивленно переглянулись Сибл с Асагом. Вот дурачье! Сами себе цену не знают! Почти влюбленно я глядел на Зелора, на ожившие его, полные смеха глаза и умный лукавый рот; мы с ним играли в замечательную игру, и я наслаждался это игрой не меньше, чем он.

- А у тебя-то самого странники есть?

- Как не найти, товар ходовой.

- А если этим пятерым связь перемешать? Чтобы и не знали, что кому говорить?

Он опять лукаво повел плечом.

- А почему и нет, Великий брат?

- Значит, не пропадем, брат Зелор?

- С тобой-то? Не пропадем!

Асаг хотел уйти со всеми, но я его задержал. Ходил по тесному пятачку в кругу догорающих факелов, и все не мог успокоиться, не мог погасить улыбку, и Асаг хмуро водил за мной глазами. Наконец я себя унял. Подошел к нему, положил руки на плечи.

- Все злишься на меня, Асаг?

Он поглядел-вовсе не хмуро, а грустно, и покачал головой.

- Не злюсь, а завидую. Как это у тебя, а? Я ж Зелора десять лет знаю... всю подноготную... а, выходит, не знал?

- Люблю я вас - вот и все. Какие же вы люди! Сами себе цену не знаете. Эх, дожить бы, чтобы на вас никто сверху вниз глянуть не посмел!

- Да нет, - сказал Асаг, - не доживем. Больно надолго загадываешь. А и чудно мне, Тилар!

- Что?

- Да вот, гляжу на тебя: откуда ты такой? Из Балга, говоришь? Ох нет, в Балге, чай, люди - как люди... другой ты.

- Ну и что?

- Да вот боязно мне. Больно ты светел для нашей жизни. Погасим.

Это было чертовски тяжелое дело. Работа, работа - день и ночь, почти что без передышки, и опять проклятое время уползает из рук, не дает себя обогнать.

Это было чертовски хорошее время. Никогда раньше мне не работалось так легко; все получалось, я все успевал; усталость словно не брала меня, и угрюмые лица моих людей оживали рядом со мной.

Не потому, что это первая _т_о_л_ь_к_о _м_о_я_ работа. Просто мне еще не пришлось заплатить за нее.

Я знал, что все еще предстоит. Я знал, что, как только мы кончим дело, и я сразу - всех в одну ночь - уберу из Квайра своих людей, Баруф поспешит нанести удар по тем, кто остался.

Две сотни людей, которых мы не спасем, потому что мудрая конспирация Братства разбила людей на разобщенные группы, каждая из которых знает только своих. Потому, что идиотская дисциплина Братства требует повиновения лишь одному - своему главному, Брату Совета. Глуп он или умен, прав или не прав - но слово его для тебя закон, и твоя жизнь у него в руках. Только у Сибла и Зелора кое-кто из доверенных знал своих Старших в лицо, до остальных их приказы доходят только через братьев Совета.

Страшно инерционная, медлительная система, приспособленная только для обороны. Глупая система, когда из-за тупого упрямства немногих обречены на гибель сотни людей.

Нет, мне не в чем себя упрекнуть: я пытался кого-то спасти. Через дома Сибла - людей Зелора я не мог раскрывать. Старшие не одобряли эту затею: Асаг уговаривал, Сибл хмыкал, Зелор улыбался с кроткой насмешкой, и они, конечно же, были правы. Только двое - двое из двух сотен! - сумели поверить нам. И все-таки это я был прав: когда грянет беда и заплачут в Садане, они не станут меня винить.

Я все-таки очень надеялся на дальнозоркость Баруфа. Не станет он затевать показательных казней и плодить новых мучеников на радость бунтовщикам. Кое-кто может и уцелеть. Мелкая сошка - те, кто мне нужен.

Время шло, и мы не сидели без дела. Мы все успели - с такими помощниками мудрено не успеть. Оказывается, что я тоже не знал им цену.

Асаг - Брат-Распределитель - как организатор мог поспорить и с самим Баруфом. Он не был политиком: дальнего зрения ему не хватало, и проблему он различал, только увидев ее под носом. И все-таки, выросший в нищете Садана, знающий с детства лишь угрюмый, безрадостный труд; почти неграмотный, нигде не бывавший, он был поразительно умен и широк. И пусть задачу он различал с опозданьем - увидев, он блестяще ее разрешал. То, что сделал Асаг, не стоило проверять - сделать лучше я не мог бы все равно.

А Сибл - экземпляр другого рода: хитрец, смельчак, человек без сантиментов. Совершенная боевая машина, наделенная острым, холодным умом. И он не умел ошибаться в людях. В это трудно поверить, но он с первого взгляда находил в человеке слабинку, его уязвимое место. Он точно знал, кому нужно, а кому не стоит верить - и если мы не ошиблись ни в одном человеке, если Баруф не заметил нашей работы, это, пожалуй, заслуга Сибла.

Ну, а Зелор... Я оценил его той зимой, в Ираге, ну а теперь я просто влюбился в него. Как он организовал прикрытие! Заморочил и сбил со следа агентов Баруфа, пустил навстречу потокам слухов контрпоток. Он не стал баламутить Садан - просто заставил его слегка шевельнуться, и в этом легком движении наша подготовка затерялась почти без следа.

Я смотрел на них, и смысл Братства, его суть наконец приоткрылась мне: Смысл: банальная фраза, что народ бесконечно талантлив; невозможно заколотить его так, чтобы все сильное, яркое было потеряно в нем.

Суть: лучше всегда находит способ себя проявить, но если жизнь уродлива и беспощадна, формы проявления отнюдь не блещут красой.

Пара банальностей, общее место, но только теперь я почувствовал, что Братство - не просто рычаг. Это все лучшее, что было в предместьях, то, в чем так долго еще будет нуждаться Баруф. Смелые люди, способные драться и умирать за идею - веянье новых времен, самое страшное оружие против своей страны.

Слава богу, что ты ошибся, Баруф. Слава богу, что я забираю Братство из Квайра, и оно не станет подспорьем в вашей игре...

И настала ночь, когда сработала наша машина. Двести сорок мужчин бесследно исчезли из Квайра. Сотня домов опустели совсем, в остальных ничего не знают о пропавших кормильцах. Мы заберем и этим - когда схлынет волна арестов. К концу зимы Баруфу будет не до Садана.

И настал день, когда беда обрушилась на тех, кто не хотел нам верить.

Салара арестовали одним из первых. Тнаг пытался уйти, дрался, был ранен, и его без сознания отвезли в тюрьму.

Я покинул ближние окрестности Квайра, перебравшись в лесную избу в полудне езды. У нас был хозяин - старый охотник Тарг. В недавние времена он помогал Баруфу, теперь помогает мне. Обычный случай среди лесных мужиков: они терпеть не могут всякую власть. Всякая власть - разорение и помеха, всякая власть чего-то хочет от них, а им надо только, чтобы никто их не трогал, не покушался на их свободу и их скудный хлеб.

Баруф, конечно, знал это место, и, конечно же, мог бы меня отыскать. Просто теперь ему невыгодно меня находить.

Грустное чувство, словно играешь сам с собой и знаешь свои ходы наперед. Он может отправить против меня только солдат, но солдаты меня не возьмут. При мне отборный отряд из людей Сибла, и Баруф знает им цену, как когда-то знал цену лесным парням. Я просто уйду, исчезну в лесах, и стану вдвое опасней - ведь кто знает, чем я тогда займусь?

Да незачем теперь меня находить. Буду я жив или нет, но Братство уже спасено, и для Квайра полезней, чтоб оно подчинялось мне.

Мы сидели в лесной избушке - Сибл, я и Асаг - и ждали вестей от Зелора. Я очень боялся за Зелора, ведь он приметен, и человек пятнадцать из арестованных знают его в лицо. Только в Саларе я не сомневался. Любил я его или нет, но я не мог усомниться в нем.

- Ты за горбатенького-то не бойся, - с усмешкой сказал Сибл. - Я его, паучка нашего, знаю. Сидит себе в норке тихохонько, только паутинки дергает.

- Если есть в Квайре надежная норка!

- Это ты не найдешь, а Зелор и во дворце местечко сыщет. С тобой-то он слаще меду, а другие его пуще черта боятся. А, Асаг? Боишься?

Асаг поглядел на него без улыбки, пожал плечами.

- Ты, что ли, нет?

- Боюсь, - сказал Сибл серьезно. - Такой уж тихий, такой ласковый... а яду в нем!

- Меня он не предаст, - сказал я спокойно. - Я его люблю.

- А ты всех любишь! Может, и палачей дворцовых тоже?

- Не слушай дурака, - сказал Асаг. - Из-за Наставника бесится. Ходил к нему третьего дня, чуть в ногах не валялся...

- Врешь! Не валялся! Глянул да ушел. Эх, было б его скрутить да силком уволочь!

- Насильно человека не спасешь.

Поглядели на меня и отвели глаза. Наверное, думают, что я зол на Салара. Нет! Я так же не чувствовал к нему вражды, как и он ко мне. Мы просто хотели разного, и за нами стояли разные силы; мы были обречены враждовать, но имей я возможность его спасти, я бы его спас.

Посланец Зелора пришел к рассвету. Никто не заметил, как он миновал дозоры, Тарг поймал его почти у дверей.

В первый раз я увидел "призрака"... и не увидел. Этот человек был, и его словно не было, взгляд скользил по нему, не зацепляясь. Не личность без примет, которых в Олгоне я обнаруживал сразу, а действительно человек без лица, невидимка, тень.

Он был из доверенных: увидел нас, и, сразу узнав, упал на колени. Упоение, почти экстаз были на никаком лице, жуткий восторг самоуничижения. Он мог прожить жизнь, узнав из Старших только Зелора, теперь он _в_и_д_е_л нас всех, и это, может быть, был лучший миг в его жизни.

- Встань, брат, - сказал я мягко. - Садись вон туда и говори.

Он послушно уселся на лавку, и восторг на его никаком лице не вязался с нерадостными словами.

Зелор сообщал, что первый день кончился лучше, чем мы могли ожидать. Начисто выметены только пять домов: Арвана, Рилга, Ивра, Нолана и Равла...

- Господи, - тихо сказал Асаг, - уже за сто!

...из прочих пока взяли только верхушку: Братьев Совета, их доверенных и связников. Два дома не пострадали вовсе: Дигила и Норта. С нами те двое пошли, но и рассиживаться не стали - законсервировали своих людей и сами исчезли. Пока всех потерь Зелор не знает, но на глаз не меньше полутора сотен.

Сначала арестованных стаскивали в городскую тюрьму - всех скопом, и многие успели сговориться, что им отвечать. Потом спохватились: Салара, Братьев Совета и еще с десяток народа куда-то уволокли - Зелор не знает куда, но к вечеру думает знать.

Допросы уже начались, многих пытали, но пока не сломался никто. Аких подчеркнуто устранился, даже докладывать себе не велел - всем заправляет Таласара через своего подручного Имора. Говорят, он выкупил его из долгов и держит страхом. Зелор еще разузнает об Иморе, но думает, что его неплохо убрать: дрянь он опасная и многое знает.

И еще были новости, но неважные, я их почти пропустил мимо ушей. Меня хватило еще на то, чтоб отпустить гонца. Велел хорошенько его накормить и сказал на прощанье несколько добрых слов. Эти слова предназначались Зелору; я знал, как он их ждет, как важно для него мое одобрение - ведь на свете только я люблю его почти бескорыстно, только я его не боюсь, а восхищаюсь им.

Но гонец ушел, и я больше не мог сдержаться, я вскочил и забегал по избе. Я забыл об Асаге и о Сибле, не стыдился их взглядов, не боялся того, что они угадывают во мне.

Что же ты наделал, Баруф. Началось! В двух шагах от твоего дома уже пытают. Государственная необходимость, законы эпохи... врешь! Ничто тебя теперь не спасет. Ты нас предал, Баруф! Меня, себя, тех, кто был твоими друзьями в Олгоне. Ты позволил этой мерзости себя одолеть, и теперь она уничтожит тебя и искалечит страну...

Тяжелая лапа Сибла придавила мое плечо, кристально-прозрачные, жесткие глаза взглянули прямо в сумятицу боли. В них не было сочувствия лишь понимания.

- Эк тебя корежит! - сказал он. - Из-за дружка, что ли? Зря. На то в лесу и велик зверь, чтоб малые не жирели. Давно нас надо было так пугнуть, привыкли-то жить на карачках.

- Не то говоришь, Сибл, - спокойно заметил Асаг. - Не там заноза. Больно ты высоко, Тилар, дружка-то ставишь. Думаешь, он всему голова? Как бы не так! Наша это драка, семейная. Это нас с хозяевами черт веревочкой повязал: они нас не пожалеют, так и мы их не пожалуем.

Сибл усмехнулся:

- Покуда-то только они нас.

Они разглядывали меня, как букашку, вертели пред глазами; а я устал, я не мог заслониться от их колючего интереса. Наверное, у них было на это право. Они подчинялись мне, они отдали свою судьбу в мои руки, и им надо было понять, что я такое, когда не могу притворяться. Не могу, но и не хочу. Я просто сказал, как думал:

- Все бы ему простил, но пытки...

- Экой ты мяконькой! - с удивленным сожалением заметил Сибл. Шкура-то в дырах, а дите-дитем. В большом-то деле да не замараться?

- Замараться - это значит дело замарать. Кому это тогда нужно?

- А кому какая печаль? Только победить - а там все простят. Ни за что не осудят.

- Нет, Сибл, - тихо ответил я. - Победителей тоже судят. Победителей надо судить.

Время шло, и дела наши тоже шли. Те, кто должен остаться в Квайре, разбредались по городам; многие уходили на север, в разоренное Лагарское приграничье, растворяясь в тамошнем неустройстве, в суете налаживаемой жизни.

Почти неощутимые нити тянулись от них ко мне, словно нервы прорастали в размозженную плоть. Да, я знал, что кое-кого мы потеряем. Будут такие, что уйдут из-под бремени Братства, предпочтут ему просто жизнь. Но я знал и то, что наша закваска крепка, что в Братство шли только сильные духом, и верил, что жизнь, лишившись борьбы, покажется им лишенной смысла.

Братство ушло из столицы, исчезло, растворилось, как щепотка соли в реке - и это именно то, к чему я стремился. Да, Баруф, мы заразили страну. Ты еще пожалеешь о своей ненужной победе.

А в столице колесо правосудия все дробило судьбы. Зелор узнал, куда увезли предводителей Братства. Это было надежное место, и вести редко доходили до нас.

Салар не сказал ни слова. Он просто замолчал в час ареста: не отвечал на вопросы, не стонал под пытками, и даже палачи почитали его. Тнаг умер от ран. Арвана сломали, и арестовали еще пятерых.

Остальные не выдали никого.

Баруф оправдал надежды - казней не было. Просто Салар и Братья Совета опять куда-то исчезли, и Зелор уже не смог отыскать их следы.

Многих передали в руки Церкви, и она расправилась с ними по-свойски. Вырвала языки, выкалывала глаза, рубила пальцы. Одни так и канули навсегда в промозглые храмовые подвалы, других просто выгнали прочь просить милостыню на дорогах в устрашение добрым квайрцам.

Начали кое-кого выпускать - самую мелкую сошку. Нещадно пороли плетьми, накладывали жестокие штрафы, отдавали хозяевам под надзор (в прямое рабство!) - и народ славил доброту акиха!

Какое подлое время!

А осень уже кончалось; давно оголились леса, и ночные морозы скрепляли раскисшую землю. Вот и пришла пора попрощаться с Квайром; теперь леса нам уже не защита, а дороги уже не помеха.

Первые караваны ушли в Бассот. Семьи Старших и Братьев Совета, жены и дети боевиков - все, кому незачем оставаться в Квайре. Их охраняло полсотни парней - самый цвет отряда Сибла. Остальные полсотни были со мной.

Сибла я тоже увез.

В Квайре ему уже нечего делать. Кончилось время посева, пора затаиться и ждать, пока взойдут разбросанные семена. Оберегать их остались Асаг и Зелор, и я немного завидовал им.

Совсем немного - потому, что я победил, я жив и я возвращаюсь домой. Забудем о прошлом и откроем другую главу - что там еще предстоит?

2. ПРИГРАНИЧЬЕ

Еще один день отшумел и ушел в тишину, и вечерняя синева занавесила окна. Первый весенний вечер, который я смог заметить. Тревожная нотка в обленившем меня покое. Весна. Уже.

Звякнула и погасла, уплыла в вечернюю синь. Я украл этот вечер. Выдернул из суеты и теперь берегу для себя.

Тихо, только где-то поет сверчок, и дымит огонь в очаге, и тонкие пальцы Эслана ласкают стекло. Я есть - и меня нет; полузакрыв глаза, я откинулся в кресле и гляжу, как тонкие пальцы ласкают стекло. Багровые, алые, желто-кровавые блики плывут в его глубине, качаются, обнимал округлое тело вазы... Я только художник, который закончил свой труд и принес показать тому, кто способен его оценить, и благодарен судьбе, что есть такой человек.

Да, я благодарен судьбе за Эслан. Все у меня есть: дело, семья, друзья, мой Маленький Квайр, уйма работы и куча забот, я занят, я счастлив, мне не о чем тосковать - но я тоскую, если долго не вижу Эслана.

Мы так старательно не афишируем нашу дружбу, что Кас нам ее простил. На людях я холодно кланяюсь, он еле кивает в ответ - а нечастые вечера наших встреч затягиваются до утра.

- Слишком дорогой подарок, Бэрсар. Боюсь, я не вправе его принять.

- Вам не нравится?

- Нравится, - сказал он серьезно. - Чем-то напоминает сосуды, которые находят в развалинах древних городов Ольрика. Не форма и не материал - но сама гармония между формой, материалом и назначением. Эта ваза предназначена для цветов. Не для питья и не для умывания - а для цветов. И знаете, что в ней волнует? Никаких украшений. Она прекрасна сама по себе благородством материала, совершенством формы и предназначенностью.

- Тогда все решено, царственный кор, потому что она предназначена вам. Другой такой не будет.

- Спасибо, - тихо сказал он, - вдвойне драгоценный дар. Вы и это сделали своими руками?

Я поглядел на свои обожженные руки. Чего я этими руками только не делал! Четыреста человек на плечах - пришлось повертеться. И все-таки в самые хлопотливые дни, в самые сжатые до упора недели я урывал хоть часок на стекольную мастерскую. Расчеты печей и опыты со стеклом, ожоги, косые взгляды, шепоты за спиной...

- Отказывается, вы еще и художник, Бэрсар. Воин, дипломат, ученый, купец... не слишком ли много для одного человека?

- Пора повторять Божий суд?

- Пусть бог сам вершит свой суд. Никто из нас его не избегнет - если не мы, так дела наши. И будут одни вознесены, другие прокляты, третьи забыты...

- Вас что-то заботит, царственный кор?

- Нет. Просто я тоже хочу кое-что вам подарить. Не столь дорогой дар, но...

Я поглядел на него, и он улыбнулся - как-то бледно.

- Не сейчас. В конце нашей беседы.

- Но если эта весть столь печальна...

- Не более, чем все прочие вести. Поговорим лучше о вашем твореньи.

- Оно вас тревожит?

- Да, - сказал он, - тревожит. Вы нашли верное слово. Эта вещь словно бы не из нашего мира. В ней нет ничего от нас. Поглядите кругом, - он обвел взглядом комнату, и я тоже ее оглядел, - в каждой вещи есть что-то от нас. И когда мы умрем - и творцы ее, и хозяева - она все равно в себе сохранит что-то от нас. А ваша ваза - в ней есть что-то от вас, не спорю но это будит во мне тревогу. Словно бы я заглянул туда, где кончается бытие...

- И это вас пугает, биил Эслан?

- Нет. Кто бы вы ни были, я вас не боюсь. Просто сегодня я знаю то, что чудилось мне всегда: вы - не один из нас. Вы - существо иного мира, и все-таки вы человек из плоти и костей, и, наверное, тоже смертны, как мы.

Не испугался и даже почти не удивился. Просто ленивая мысль: вот на чем, оказывается, еще можно погореть. Не склад ума, не знания - вкус. Глупо соглашаться, еще глупее спорить - я просто заговорил о другом.

- Вам, я думаю, ведомо имя Элса Эрдана, царственный кор?

- Художник? Я знаю, что он в Кас, и что вы приблизили его к себе.

- Мне нравится его рисунок. Скупо, точно... трогательное такое, чуть угловатое изящество.

- А краски кричат, как торговки на базаре.

- Как у всех квайрцев, царственный кор. Кто родился в мрачной стране, любит яркие краски. Он сделал мне несколько моделей для первой партии.

- Желаю удачи, - сказал Эслан. - Стекло дорого само по себе, а стекло-рубин пойдет по цене серебра. Думаю, вы возьмете по две-три сотни ломбов в Тардан и до пяти за морем.

- Так дорого?

- Так дешево, - уточнил он. - Мир болен войной, мой друг, и искусство упало в цене. Мы ценим не красоту, а власть, а власть не признает красоты.

- А вы?

- А я, наверное, уже смирился, Бэрсар. Вы были правы: мне нет места в этом котле. Когда-нибудь я просто сменю Кас на Лагар... когда это станет возможно.

- Что вас гнетет, царственный кор? Если я способен помочь...

- Нет, - горько сказал он. - Этого не можете даже вы. Мир изменился и стал неуютен, как брошенный дом. Квайр уходит от меня - не из моих рук, а из моей души. Ваш друг и соплеменник, - он поглядел на меня и странно улыбнулся, - заколдовал его. Квайр уже другая страна - не та, что я любил и хотел для себя. И знаете, что тягостно? Он мне не безразличен. Я хочу, чтобы он процветал - пусть даже и без меня. Чтобы был славен - пусть и не под моей рукой. Я ненавижу Калата, но я не хочу, чтобы его убили...

- Это и есть ваш подарок, царственный кор?

- Да, - сказал он совсем тихо. - Отныне вы можете презирать меня. Я предаю тех, кто мне верен, и кто доверил мне свою жизнь.

- Но если вы не желаете...

- Если бы я не желал, я бы не стал говорить. Ценю ваш такт, но у вас уже нет времени, чтобы узнать все без меня.

- Значит, примерно месяц?

- Уже меньше.

- Акхон?

- Ну, сам он останется в стороне. Он недостаточно глуп, чтобы верить словам Тибайена. Недавний казначей двора, Банаф, и калары Назора и Глата.

- Все они под наблюдением, царственный кор.

- Знаю, - с трудом улыбнувшись, ответил он, - но они члены Совета Благородных, и Совет Благородных будет на их стороне. А поскольку ваш друг и его... помощник снимут оружие, входя в зал...

- Но это же нелепо! Никто из них не выйдет из зала живым!

- Кому они нужны! Они верят, что стражу заменят людьми акхона. Я не верю. Тибайену удобнее, чтобы погибли все.

- И страна без власти сама упадет ему в руки? Я думаю, этого не случится, царственный кор.

- Я тоже так думаю, - горько ответил он.

- Малый совет, - бросил я Дарну еще на крыльце, и он исчез в темноте. Онар пошел за мной. Уже не друзья - телохранители, безмолвные тени за спиною, и смутная горечь несвободы который раз шевельнулась во мне. Лишь шевельнулась, пока поднимался наверх, потому что не до того, потому что все минуты этой ночи уже сочтены.

Началась. Целых две недели украли. Рухнул мой график, все полетело к чертям, и придется все заново обдумать в пути...

...Они появились вместе, хоть Эргис живет вдвое дальше, чем Сибл, и Дарн, конечно, сначала уведомил Старшего Брата. Сибл был хмур спросонья, Эргис спокоен и свеж; Сибл покосился с тревогой, Эргис улыбнулся, и я тихонько вздохнул, проклятое равновесие, как это мне надоело!

- Садитесь, братья, - сказал я им. - Надо подумать. Послезавтра с утра я уезжаю. Думаю, что надолго.

- Куда? - спросил Сибл.

- В Квайр.

- Чего это вдруг?

И я рассказал им то, что узнал от Эслана.

- Больно ты распрыгался, Великий, - пробурчал Сибл, - аль дела нет? Иль поменьше тебя не найдется? Вон Эргис - он что, без ног?

- Хоть завтра, - сказал Эргис.

И я улыбнулся тому, что самое трудное оказалось самым легким.

- Ты прав, Сибл. И дел полно, и люди не без ног. Просто Эргис не успеет. Пока он пробьется...

- А Зелор?

- Огил поверит только Эргису или мне.

- Ну и черт с ним, коль так!

- А с Квайром? Страна останется без головы как раз перед войной.

- Я пробьюсь, Тилар, - сказал Эргис.

- А если он и тебе не поверит? У меня нет доказательств, Эргис.

И я не вправе сослаться на того, кто мне это сказал. Он может решить, что я просто пытаюсь поссорить его со знатью - а ведь война на носу! - и он предпочтет рискнуть.

- Ну, ты-то пробьешься, добьешься и живой останешься!

- Да, - сказал я ему. - Пробьюсь, добьюсь и останусь. Это решено, Сибл.

- Ты б хоть не придуривался с Советом-то, коль сам все решил! Значит, ты хвост трубой - а тут трава не расти. Только-только выбираться начали, и нате вам: пропадай все пропадом - я пошел! Иль на меня порешил хозяйство оставить?

- На тебя.

- А Эргиса, значит, с собой? Ну, спасибо! Другие, значит, воевать, а я горшки считать?

- Да, - сказал я ему. - Будешь считать горшки, пока не приедет Асаг. Вызывай Асага, передавай ему хозяйство - и свободен. Бери людей и уводи в лес. Эргис, проводники готовы?

Эргис спокойно кивнул.

Я знал, что у него все готово, просто опять равновесие, и надо в него играть.

- А моих, что ль, никого не берешь? - ревниво спросил Сибл.

- Дарна и Эгона. И еще троих до границы. Сам отберешь.

Вот и все. Главное позади. И тревога: Сибл уступил слишком легко. Он должен был еще возражать. Ему было что возразить.

Мы говорили о насущном, о том неотложном и неизбежном, что требовал от нас Малый Квайр, а тревога все сидела во мне. Сибл мне верен, но это верность ревнивой жены, и если он что-то задумал...

И когда, проводив их, я шел к себе, тревога сидела внутри. Чего-то я не додумал, что-то не так.

Я забыл об этом, когда увидел Суил. Она не спала и ждала меня за шитьем, хоть знала давно, что меня бесполезно ждать, я сам не знаю, когда приду, и приду ли...

Она подняла глаза от шитья и улыбнулась.

- Ну, никак про дом вспомнил! Опять не евши, да?

- Не помню, - не хочу ей сейчас говорить. Завтра.

- Горе ты мое! Когда только поумнеешь?

- Суил! - я хотел ее обнять, но она отвела мои руки.

- После!

- Что?

- После, говорю. Вот как поешь, так и скажешь.

- Что скажу?

- А что завтра хотел сказать. Ой, Тилар, ну не липни! Садись за стол.

Я сел, а она мелькала по комнате, собирая на стол, то почти исчезая, то возникая в светлом кругу; такая легкая, ловкая, такая моя, что я сам не верил, что смогу хоть на час оставить ее.

А потом я ел, о она сидела напротив, опершись щекой на ладонь, и все смотрела, смотрела, словно уже прощалась, словно хотела насмотреться на долгие дни разлуки.

- Ну, - спросила она, - когда едешь?

- Послезавтра. Прямо с утра.

- Надолго?

- Не знаю, птичка.

И я рассказал ей то, что мог сказать - без имен.

- Доигрался, - тихо сказала она.

- Кто?

- Рават, кто ж еще? Всех разогнал, дурак! Ты хоть с Эргисом?

- Конечно, птичка.

И она сама потянулась ко мне.

Лес был вокруг, бесконечный и безначальный; я знаю, что у него есть начало и есть конец, что выйдя из пункта А, я прибуду а пункт Б, если только шальная пуля не остановит меня на пути - но это знание, а чувства твердили другое: нет начала и нет конца, просто живой зеленый обрывок вечности, мостик вневременья между двумя временами.

Тусклый подводный свет стоял в лесу, мелькал иногда в разрывах крон лоскуток голубого неба, и кони бесшумно ступали по слежавшейся хвое. Снова я был в пути и опять свободен; вся моя свобода тут: на отрезке от А до Б, в островке безвременья, где никто из владеющих мной - ни друзья, ни враги не предъявят свои права.

Эргис уехал вперед, исчез за изгибом тропы, другие отстали, оберегали мое раздумье, и это было приятно и немного смешно: мне есть о чем думать, но путь еще так далек, и можно подумать о том, о чем можно думать лишь здесь - в лесу, между двух времен.

Я думал о себе - таком, какого не может быть. Счастливый семьянин: сын, муж и отец. Я еще не скучал по сыну. Я только научился его любить. Еще недавно он раздражал меня. Он отнял Суил, он заполнил собой весь дом, и я приходил туда, как незванный гость, не зная, где спрятаться от их восторгов и их суеты.

А потом он стал меньше орать, и женщины стали меньше ахать, и я однажды вгляделся в него.

Он важно спал, завернутый в полотно, и он был Бэрсар. Малюсенький Бэрсар, точь-в-точь такой же, как я, как мой отец и, наверное, как дед, как вся беспокойная, долговязая череда, текущая в прошлое... до сегодняшнего дня. Вот тут я и почувствовал, что он - мой сын. Мое продолжение. Часть меня.

Нет, это не было радостью - я испугался. Мне всегда казалось, что я люблю этот мир. Что эти люди очень много для меня значат. Но когда я понял, что в этом мире останется часть меня, что даже смерть не вычеркнет меня из этого мира - вот теперь я чувствовал страх.

Это жалкое существо, безмозглый комочек плоти неожиданно оказался сильнее всех иллюзий. До сих пор я _д_у_м_а_л_, что принадлежу этому миру - а теперь я ему принадлежу. До сих пор я _д_у_м_а_л_, что завтра за него отвечаю - а теперь я за него отвечаю. Все, что я сделаю в этом мире, падет на мое дитя. И все, что я не сумею сделать, тоже падет на него. Раньше я не был в ответе ни перед кем. Только перед собой, своей совестью и своей любовью. Слова! Очень легко перехитрить свою совесть и обмануть любовь, но это маленькое существо не обманешь, жизнью своей он ответит за все, что я натворю...

Я придержал коня, потому что увидел Эргиса. Он стоял поперек тропы, загораживая путь, и это значит, что кончился _н_а_ш_ лес, и начались чужие леса - земли чужих племен и тропы олоров - и надо ждать провожатых, которых пошлет нам лес. Раньше я был чужой, мне хватало оружия и охраны, теперь мы уже свои, и чтим законы лесов. "Забавно, - подумал я, - с охраною или без я мчался по этим лесам мимо десятков глаз и думал, что я невидимка, тень, и путь мой не ведом никому". Но - слава Эргису! - я поумнел и чту законы лесов. А вот и проводник: угрюмая тень в лохматом меху. Он молча коснулся груди и пошел по тропе, и наши кони пошли за ним, почти не замедлив ход.

И можно думать о том, о чем надо подумать в пути, но опять я думаю о другом. О караванах, которые скоро выйдут из Каса. Пять караванов готовы к отправке в Тардан; отборные меха и стекло; Эслан был прав, называя меня купцом, мне надо и я буду торговать. "Деньги, - подумал я, и если я не вернусь, сумеют ли Сибл и Асаг сохранить Малый Квайр?"

И та же тревога, моя неподъемная ноша, клочок неожиданной тверди под ногами - мой Малый Квайр.

Всего лишь предместье крохотного Каса, несколько улочек простых бревенчатых изб, где живут много женщин, детей и стариков, и совсем немного мужчин, но чем он стал для меня!

Можно и должно любить свой народ и отвечать за него, и, конечно, ты знаешь, что "народ" - это значит только "все люди", но слово очень легко заслоняет людей, есть нечто абстрактное в слове "народ", и ты считаешь его абстракцией, и можно уверить себя, что ты знаешь лучше, чем сам народ, чего желает народ, и знаешь лучше, чем сам народ, что нужно народу, и можно убрать народ за скобки, рассчитывая его и свою судьбу. Но если народ твой - четыреста человек, и ты почти всех знаешь в лицо, а они все знают тебя, и ты отвечаешь перед каждым из них...

Нет, Малый Квайр не заменил мне большого - скорее, уравновесил его. Большой Квайр - это боль почти без надежды, Малый - это надежда почти без боли. Большому я не сумею дать ничего. Может быть, я помогу ему уцелеть, но он не станет счастливей и уцелев, потому что я уже вижу, куда он идет.

Малый Квайр заберет у меня все. Он, как губка, впитывает меня: время, силы, даже немного знаний; понемногу он втягивает в себя Кас - беглецов, осевших здесь после бунтов и войн, храбрецов, беспокойных, искателей новизны.

Мои люди скоро уйдут в леса, но в моих мастерских не убудет рабочих рук, и мои караваны поведут лихие купцы, которые объегорят самого сатану, и в моей маленькой школе на два десятка ребят останутся трое учителей - и все это будет жить... если буду жив я.

Тот самый вопрос, который не задал Сибл: смею ли я рисковать Малым Квайром, навсегда потеряв большой?

- Должен, - сказал я себе. - Если Кеват, слопав Квайр и Лагар, в надлежащее время проглотит Бассот, история вытрет из памяти город Кас, и я впервые узнаю о нем, когда совершу бесполезный побег.

Провожатый оставил нас. Растворился среди стволов, и Эргис подождал меня.

- Слышь, Тилар, Тан говорит, засады в приграничье. Отрезов пять, говорит. Ежели обходить...

- А если не обходить?

Он с усмешкой поглядел на меня.

- Коль нет, так своротить пора.

- Пора, - согласился я.

- В Биссал?

- Можно и в Биссал.

- А можно и в Согор?

- Да нет, - сказал я. - Нельзя.

Звериные тропы, зеленый подводный свет, и яркое небо в разрывах крон. Движение. Мы движемся в Квайр. Мы вовсе не возвращаемся в Квайр, мы только соприкасаемся с ним. "Земля отцов, - подумал я. - Высокопарный бред - но правда". Моя земля, земля отцов, пятнадцать поколений нас упрятано в нее, оказывается, это существует, - зов крови... или зов земли? Она звала меня, такая же, покрытая такими же лесами - и все-таки особая. _М_о_я_.

Мы едем в Квайр. Всего лишь две недели на все про все: шесть дней пути, семь дней работы, день в запасе. А после все размечено до точки, и обязан сделать то, что только я сумею сделать. Забавный парадокс: я возвращаюсь в Квайр врагом, чтобы его спасти. Я должен уцелеть, перехитрить, переиграть своих врагов-друзей, чтобы быть полезным Квайру.

А Эргис молчит. Едет передо мной и молчит. Мне не хочется думать о них - о врагах-друзьях и друзьях-врагах, потому что есть на свете один, который мне просто друг.

- Эргис, - спрашиваю я, - как это случилось, что ты мне поверил? Увидел в первый раз - и поверил.

- А страху в тебе не было.

Он не удивляется моим вопросам. Привык.

- Был.

- По тебе сроду не видать. - Придержал коня, чтобы ехать рядом, глянул искоса: - Что, уморился в господах ходить?

- Есть немного.

- А я чего-то как на казнь еду. Не то что боюсь... душу рвет. До коих-то пор в родимую землю вором прорыскивать?

- Всегда, - говорю я ему. - Покуда живы. Знаешь, Эргис, - говорю я ему, - если мы погибнем этой весной, так именно за то, чтобы нас никогда не признали в Квайре.

- Загадка проста, да отгадчик простей. Ты что, Огила за дурака считаешь?

- Речь о Таласаре.

- О Равате, что ль? - глухо спросил Эргис.

- Забудь о Равате, Эргис. Есть Таласар - наш смертельный враг, и он унаследует Квайр.

- Слышь, Тилар, а тошно, поди, жить, коль все наперед знаешь?

Воспоминание - как вина, и я ответил Эргису так, как должен был бы сказать Баруф.

- Очень тошно. Просто я знаю, что судьбу возможно изменить. И я сделаю все, чтобы ее изменить.

Распутица изнуряет нас. Полдня дождя - и тропы совсем расползались, мы едем через лес напрямик, прорубая дорогу в подлеске. У границы мы отдали сменных коней и остались одни. Я да Эргис, да двое людей Эргиса, да Дарн с Эгоном. Еще одна цепь несвободы, наложенная на меня. Мне нравится Дарн, и мне приятен Эгон, но Дарн - это око Сибла, а Эгон - ухо Асага; я знаю: они мне верны и с восторгом умрут за меня, но с таким же восторгом доложат Старшим каждый мой шаг и каждое мое слово на этом шагу. И Зелор тоже тайно оберегает меня, и как только я перейду границу, ему станет известен каждый мой шаг и каждое слово.

- Великий! - окликнул Дарн. Он ехал сзади, почти впритык, и был еще мрачней, чем всегда.

- Да?

- Дозволь молвить, - сказал он тихо и взглядом повел назад.

- Эргис! - приказал я. - Возьми людей и проверь тропу. Если что - в бой не ввязывайся.

- А ты?

- Оставь со мной Дарна, если боишься.

Он сразу все понял, да я ведь не его хотел обмануть. Стрельнул глазом и подхватил игру.

- И то! Я уж сам хотел. Прем, как стадо! - кивнул своим и Эгону и погнал коня.

- Великий, - угрюмо сказал Дарн, - ты при Эгоне остерегайся. Я-то лишнее не передам, а он - Брат Совета, ему никак.

- Я знаю, Дарн. Спасибо.

- И вот чего. Старший... - он долго молчал, я видел, как он ломает себя, но не хотел ему помогать. Я не имел права ему помочь: ведь выбор был простой: я или Сибл. - Старший велел... если шибко на рожон полезешь... не дозволять. Хоть что, говорит... все поломай... пусть только живой воротится.

Ай да Сибл!

- Ну и что? - сказал я ему. - Конечно, Сибл за меня боится.

- Кабы за тебя! - с тоской отозвался Дарн. - За Кас он боится, за деревню нашу. Мол, на что чужая корова, когда своя курица... Не чужая, глухо сказал он. - Своя.

- Спасибо, Дарн! Потому я и еду, что не чужая. Если я не сделаю то, зачем еду, кеватцы захватят Квайр.

Он кивнул, и тень все-таки застряла. Даже Эргис никак не мог отыскать щели, где бы мы могли просочиться, не оставив следа.

Граница на замке. В такое трудно поверить, но поверить пришлось. Всюду, где можно пройти, стоят дозоры, а где не стоят дозоры - там невозможно пройти.

Мы прошли там, где невозможно. Шли, связавшись веревкой, по очереди проваливались в болото, укладывали срубленные ветки под копыта коней - и я был счастлив.

Рука Крира, но при нем есть кто-то из наших - может быть, Тирг?

- Он, - согласился Эргис. - Рават его первым делом спихнул. Не любит умных, гадюка!

Мы сидим на нарубленных ветках - шесть статуй из черной болотной грязи, и различить нас можно только по росту.

- Плохо дело. Тирга я в игру не беру.

- Это ты зря. Тирг не предаст.

- Меня или Огила?

Сверкнул белизной зубов на черном лице и ждет. Уж он-то знает меня насквозь: когда я вправду прошу совета, а когда лишь пробую мысль.

- Надо искать невидимку, - говорю я ему. - Пусть проведет нас в Биссал.

- Ищи сам! В лесного хозяина я верю, а в невидимого - боюсь!

- Я отыщу, - говорит Эгон. - Не бойся, Великий.

И спокойная насмешка в глазах: зря стараешься, все равно знаю. Наверное знает. Один из самых опасных друзей-врагов: стальная рука, светлая голова и душа на запоре. Невзрачный маленький человечек, такой безобидный, такой забитый, но я видел его на Совете и видел в бою - и очень хочется верить, что друг он мне больше, чем враг.

- Зря боишься, Тилар, - говорит он. - Что в Касе - то в Касе, а что в лесу - то в лесу.

А на Дарна не смотрит.

- Но мы-то вернемся в Кас.

- А это пусть дураков заботит. Над Старшим Великий, над Великим бог, а против бога мне не идти.

- Смотри, Эгон! У Сибла руки длинные.

- Так и Асаг не безрукий. А я, Тилар, не под Сиблом, а под Асагом нынче хожу. Мне от Асага велено тебе заместо подушки быть.

- Костляв ты для подушки, - серьезно сказал Эргис, и мы засмеялись. Дружно и облегченно заржали, наконец становясь заодно.

И только тут до меня дошло, что я уже все-таки в Квайре.

И долго еще мы тащились вдали от раскисших троп, тащили измученных лошадей и тащили себя, но кончился день - и кончились наши муки. Мы добрались до первого из тайников.

Сторожил, конечно, Эргис - мы свалились. Совершенно буквально: вползли в землянку и свалились на нары, и последнее, что я запомнил, был облепленный грязью сапог перед самым моим лицом.