/ / Language: Русский / Genre:prose_military / Series: Mystery Line

Браво_Два_Ноль

Энди Макнаб

Они были лучшими из лучших. Они служили в SAS - самом элитном и самом секретном подразделении вооруженных сил Великобритании. Именно они должны были уничтожить пусковые установки ракет СКАД во время "Бури в пустыни". Группа специального назначения под командованием сержанта Энди Макнаба была отлично вооружена, прекрасно подготовлена и имела четкую боевую задачу. Однако с первых минут пребывания на иракской земле все пошло совсем не так, как планировалось, и охотники сами превратились в дичь. Их было восемь. Их позывной был "Браво-Два-Ноль". Домой вернулись только пятеро...

Энди Макнаб

Браво-Два-Ноль

Посвящается тем троим, кто не вернулся

ГЛАВА 1

Через считаные часы после того, как 2 августа 1990 года в 02.00 по местному времени иракские войска и бронетехника пересекли границу с Кувейтом, наш полк начал готовиться к боевым действиям в пустыне.

К сожалению, я со своими товарищами, как члены контртеррористического подразделения, базирующегося в Херефорде, не принимали участия в этой подготовке. Мы с завистью проводили первый отряд ребят, которые переоделись в тропическую форму, собрали вещи, необходимые для выживания в условиях пустыни, и тронулись в путь. Наше девятимесячное дежурство подходило к концу, и мы уже готовились к смене, но шли недели, и постепенно поползли слухи о том, что она откладывается, а то и вовсе отменяется. Рождественскую индейку я ел в мрачном настроении. Мне не хотелось оставаться в стороне.

И вдруг 10 января 1991 года половина роты получила приказ быть готовой через трое суток отправиться в Саудовскую Аравию. У меня вырвался вздох облегчения: это относилось и к нам. Мы засуетились, принялись собирать вещи, пристреливать оружие и с криками носиться по городу в поисках резиновых сапог и солнцезащитного крема.

Нам предстояло тронуться в путь рано утром в воскресенье. Последнюю ночь я провел в городе вместе со своей подругой Джилли, но она была слишком расстроена, и нам было не до веселья. Оба мы были возбуждены до предела.

– Может, сходим прогуляться? – предложил я в надежде повысить настроение.

Мы побродили по району, а затем, вернувшись домой, включили телевизор. Показывали «Апокалипсис наших дней». Говорить друг с другом нам не хотелось, поэтому мы просто сидели и молча смотрели фильм. Наверное, с моей стороны было не слишком умно в такой вечер позволять Джилли в течение двух часов непрерывно смотреть на кровавую бойню. В конце концов она залилась слезами. В жизни Джилли всегда старалась избегать любых драм. Она мало разбиралась в том, чем я занимался, и никогда не задавала никаких вопросов – потому что, призналась она, не хочет услышать ответы.

– Ой, ты уезжаешь, когда тебя ждать обратно? – это было самое большее, что спрашивала Джилли. Но на этот раз все обстояло подругому. Сейчас она знала, куда я отправляюсь.

Когда Джилли везла меня по ночной дороге в гарнизон, я спросил:

– Почему бы тебе не купить ту собаку, о которой ты говорила? С ней ты будешь не одинока.

Я хотел как лучше, но снова хлынули слезы. Я попросил Джилли высадить меня на некотором расстоянии от главных ворот.

– Отсюда я пройду пешком, старушка, – натянуто улыбнулся я. – Мне нужно немного размяться.

– Увидимся, когда увидимся, – сказала Джилли, чмокнув меня в щеку.

Ни я, ни она не любили долгих прощаний.

Первое, на что обращаешь внимание, попав в расположение роты, это шум: рев двигателей, крики людей, из каждой комнаты общежития для холостых разная музыка – на максимальной громкости. На этот раз все это было многократно громче, потому что одновременно отъезжали многие из нас.

Я нашел Динджера, Марка по прозвищу Киви и Стэна, троих членов моей группы. Многие из тех невезучих, кому не предстояло отправиться в Персидский залив, все равно слонялись по территории, принимая участие в криках и ругани.

Загрузив рюкзаки в машины, мы доехали до конца лагеря, где уже ждали грузовики, которые должны были доставить нас на авиабазу БризНортон. Как обычно, я захватил с собой спальный мешок, а также кассетный плеер, набор бритвенных и туалетных принадлежностей и все для чая. Динджер взял двести пачек сигарет «Бенсон и Хеджес». Нам было не привыкать к тому, что нас высаживали гденибудь у черта на рогах или мы вынуждены были торчать по нескольку дней на безлюдных полевых аэродромах.

Мы летели военнотранспортным самолетом «Виси10» Королевских ВВС. За этот перелет, продолжавшийся семь часов, я пассивно выкурил благодаря Динджеру не меньше двадцати сигарет, все это время нещадно ругаясь на него. Как обычно, мои жалобы не оказывали на него никакого воздействия. Впрочем, несмотря на эту мерзкую привычку, Динджер был парень что надо. В составе парашютнодесантного полка он воевал на Фолклендских островах. Внешность у него была вполне соответствующая: резкий и грубый, с голосом, наводящим страх, и взглядом, наводящим еще больший страх. Но за лицом футбольного хулигана скрывался острый аналитический ум. К моей зависти, Динджер мгновенно расправлялся с кроссвордами в «Дейли телеграф». Скинув военную форму, он превращался в замечательного игрока в крикет и в регби и в абсолютно отвратительного танцора. Танцевал Динджер приблизительно так, как Верджил Трейси[1] передвигался по земле. Однако в решающий момент на него можно было положиться.

Приземлившись в ЭрРияде, мы обнаружили, что погода стоит замечательная, обычная для этих месяцев на Ближнем Востоке, однако времени нежиться на солнце у нас не было. На бетонной взлетнопосадочной полосе нас уже ждали крытые грузовики, которые отвезли нас в лагерь, устроенный отдельно от остальных войск коалиции.

Передовой отряд квартирьеров потрудился неплохо, так что были готовы ответы на три первых вопроса, которые задают, прибыв на новое место: где мне спать, где мне есть и где сортир?

Мы обнаружили, что домом для нашей полуроты будет ангар метров сто длиной и метров пятьдесят шириной. В него были впихнуты сорок ребят и склады со всем необходимым, в том числе с боевыми машинами, оружием и боеприпасами. Повсюду высились штабеля самых разных запасов – от сухих пайков и баллончиков со средством против насекомых до лазерных целеуказателей и коробок с взрывчаткой. Наша задача состояла в том, чтобы втиснуться среди всего этого и постараться обустроить свой собственный крохотный мирок как можно лучше. Мой состоял из нескольких больших ящиков с навесными двигателями, расставленных так, чтобы образовать отдельный закуток, который я накрыл сверху куском брезента, защищаясь от мощных дуговых ламп над головой.

В ангаре быстро образовалось множество таких отдельных ульев, в которых кипела бурная деятельность. Каждый испускал свой собственный шум: радиоприемники, настроенные на Всемирную службу новостей Бибиси, плееры с подключенными колонками, извергающие рев диско, рэпа и тяжелого рока. Повсюду стоял сильный запах дизельного топлива, бензина и выхлопных газов. Машины въезжали и выезжали непрерывно: ребята отправлялись на разведку в другие уголки лагеря, выясняя, чем можно поживиться. И, разумеется, другие ребята в их отсутствие проверяли содержимое их рюкзаков. «В кругу друзей клювом не щелкай», – гласит старый армейский закон. Закон собственности уточняет, что вещь принадлежит тому, кто ею владеет в настоящий момент. Тот, кто отсутствует слишком долго, может, вернувшись, обнаружить, что пропал его стул, – а иногда и кровать.

Повсюду работали кипятильники. Стэн захватил с собой пачку чая с лимоном. Почувствовав запах, мы с Динджером заглянули к нему и уселись на кровать с пустыми кружками.

– Чай, ребята, – повелительным тоном произнес Динджер, протягивая свою кружку.

– Да, бвана,[2] – ответил Стэн.

Стэн родился в Южной Африке в семье материшведки и отцашотландца. Незадолго до провозглашения независимости Родезии он перебрался туда и принял самое непосредственное участие в последовавшей за этим гражданской войне. Когда его семья наконец перебралась в Австралию, Стэн поступил в университет. Он сдал экзамены на медицинский факультет, однако его слишком тянуло к активной жизни на свежем воздухе, и он бросил университет после первого же курса. Ему захотелось переехать в Великобританию и поступить в полк; он провел целый год в Уэльсе, напряженно готовясь к вступительным зачетам. С ними у него не возникло никаких проблем.

Для Стэна все, имеющее отношение к физическому труду, было проще простого, – это относилось и к победам над женщинами. Шести футов трех дюймов роста, широкоплечий, красивый, – при виде его они просто падали в обморок. Джилли както сказала мне, что в Херефорде Стэна за глаза называют «доктором Секс», и это прозвище довольно часто можно было встретить нацарапанным на стене в общественных женских туалетах. По признанию самого Стэна, его идеалом была женщина, которая ест совсем немного, чтобы не слишком тратиться на ее содержание, и у которой есть свои машина и дом, чтобы она была независимой и не липла к мужчинам. В какую бы точку земного шара ни забрасывала Стэна судьба, женщины, увидев его, начинали пускать слюнки. В женском обществе он был обаятельным и вкрадчивым, словно неподражаемый Роджер Мор в роли Джеймса Бонда.

Помимо успехов у женщин, самой заметной и удивительной чертой Стэна был его вкус в отношении одежды: он у него начисто отсутствовал. До того как Стэн попал к нам в роту, он появлялся всюду в неизменных кримпленовой рубашкесафари и брюках, не доходивших до щиколоток. Однажды он пришел на званый вечер в клетчатом костюме с чужого плеча и брюках«дудочках». Стэн много помотался по свету и, судя по всему, успел обзавестись множеством подруг. Они со всего мира слали ему письма с предложением руки и сердца, но все эти письма оставались без ответа. Стэн никогда не заглядывал в свой почтовый ящик. В целом это был в высшей степени приятный и дружелюбный парень тридцати с небольшим лет, и на свете не было ничего такого, с чем Стэн не справился бы одной левой. Если бы он не попал к нам в полк, он был бы прожигателем жизни или шпионом – разумеется, в кримпленовом костюме.

Все мы захватили с собой тюбики с горчицей и острым соусом, чтобы оживлять наш рацион, и аппетитные ароматы исходили отовсюду, где ребята готовили чтонибудь в дополнение к стандартному пайку. Побродив по ангару, я попробовал несколько кушаний. Каждый боец постоянно носит с собой так называемую «гоночную ложку». Неписаное правило гласит, что тот, кто открыл консервную банку или приготовил чтонибудь вкусненькое, имеет право отведать угощение первым, ну а всем остальным надо делиться с другими. «Гоночная ложка» погружается вертикально, после чего используется в качестве черпака. Большой ложкой можно зачерпнуть больше, но если ложка слишком большая – скажем, вместо нее используется половник с отломанной ручкой, – она может просто не влезть в консервную банку. Поиски «гоночной ложки» идеальных размеров продолжаются и по сей день.

Ребята постоянно подшучивали друг над другом. Если комуто не нравилась громкая музыка, которую слушал сосед, этот человек украдкой заменял новые батарейки разряженными. Марк, открыв свой рюкзак, обнаружил, что притащил из самого Херефорда камень весом двадцать фунтов. Ошибочно предположив, что эта проделка – моих рук дело, он подменил мне зубную пасту солнцезащитным кремом. Когда я почистил им зубы, меня чуть не вырвало.

С Марком я познакомился в Брисбене в 1989 году, когда мы гостили у австралийского SAS (Специального воздушнодесантного полка). Марк играл против нас в регби и был в том матче самой заметной фигурой на поле: его похожие на стволы деревьев могучие ноги позволяли ему заработать своей команде все трехочковые проходы. Впервые команда нашей роты потерпела поражение, и я возненавидел ублюдка, виновного в этом, – все его пять футов шесть дюймов. Через год мы встретились снова. Марк проходил отборочную комиссию, и я наткнулся на него, когда он возвращался в лагерь после восьмимильного маршброска с полной выкладкой.

– Замолви за меня словечко, – ухмыльнулся он, узнав меня. – Такой приличный нападающий, твою мать, вам придется очень кстати.

Марк прошел комиссию и попал к нам в роту перед самой отправкой в Персидский залив.

– Приятель, как хорошо попасть сюда, твою мать, – сказал он, зайдя ко мне в комнату и пожав мне руку.

Забыл сказать: в лексиконе Киви имелось только одно эмоциональноусилительное выражение – с участием слова «мать».

В нашем ангаре царила веселая и живая атмосфера. В таком полном составе наш полк не собирался со времен Второй мировой войны. Нам было очень радостно быть вместе. Так часто нам приходится работать маленькими группами, скрытно, но здесь была возможность выступить в открытую и большим числом. Нам еще не ставили задачу, однако мы чувствовали нутром, что война предоставит всем великолепную возможность заняться «зеленой работой» – проводить классические для SAS операции за линией фронта. Именно для этого в первую очередь и создал полк Дэвид Стирлинг,[3] и вот сейчас, почти пятьдесят лет спустя, все возвращалось на круги своя. Насколько я понимал, основными ограничениями в Ираке станут скорее всего противник и снабжение: постоянно будут заканчиваться то патроны, то запасы воды. Я чувствовал себя каменщиком, всю свою жизнь лепившим одноэтажные дачи, которому наконец подвернулся случай возвести небоскреб. Оставалось только надеяться, что война не закончится до того, как мне представится возможность уложить хотя бы один кирпич.

Мы понятия не имели, что нам предстоит делать, поэтому следующие несколько дней готовились ко всему, от нанесения ударов по цели до установки наблюдательных постов. Конечно, очень хорошо заниматься всеми этими захватывающими делами – забираться на стены по веревкам, бегать через горящие здания, перепрыгивать через высокие барьеры, – однако для войск специального назначения главным являются точность и тщательность. Настоящий девиз SAS не «Смелый побеждает», а «Проверяй и перепроверяй, проверяй и перепроверяй».

Комуто из нас нужно было быстренько освежить навыки обращения с взрывчаткой, вождения машины и чтения карт в условиях пустыни. Кроме того, мы расчехлили тяжелое оружие. Например, из 50мм автоматической пушки лично я не стрелял уже больше двух лет. Мы устраивали общие занятия, на которых тот, кто разбирался в чемлибо лучше других, делился своими знаниями с товарищами, – причем это мог быть как бывалый старшина, так и новобранец, лишь недавно попавший в роту. Не следовало забывать про иракские ракеты «СКАД». Несколько раз объявлялась тревога, так что всем пришлось спешно повторить действия по сигналу ОМП (оружие массового поражения, ядерное, биологическое и химическое), чем никто не занимался со времени перехода из других частей. Единственная проблема заключалась в том, что Пит, наш инструктор из Горнострелкового полка, говорил с сильнейшим нортумберлендским акцентом, непроницаемым, словно туман над его родным Тайном, причем его речевой «переводчик огня» постоянно находился в положении «автоматический огонь».

Мы старались изо всех сил понять, о чем говорит Пит, но уже пятнадцати минут напряжения оказывалось слишком много. Ктото задал ему совершенно безобидный вопрос, но Пит так завелся, что стал говорить еще быстрее. Посыпались новые вопросы, и порочный круг замкнулся. В конце концов мы решили между собой, что если рюкзак со снаряжением собран удобно, то он и останется удобным. Мы не собирались отрабатывать приемы еды и питья, которые демонстрировал нам Пит, потому что в этом случае нам не нужно было отрабатывать приемы хождения в сортир по большой и по малой нужде – а это уже было слишком сложно для таких, как мы. В конце концов Пит заявил нам, когда занятие превратилось в полный хаос, что в его жизни этот день выдался не самым плодотворным – или чтото в таком духе.

Нам выдали авиационные очки«консервы», и мы насладились мгновениями в духе рекламы знаменитых очков «Фостер Грант», поджидая у ангара когонибудь, а затем выскакивая из засады с очками на глазах, как в телевизионных роликах.

Еще нас заставляли принимать таблетки, которые якобы должны были защищать от нервнопаралитических веществ, однако вскоре мы наотрез от них отказались, поскольку прошел слух, что они делают мужчин импотентами.

– Брехня, – заверил нас через пару дней старшина. – Я только что отоварился с помощью правой руки.

Мы смотрели выпуски новостей Сиэнэн и обсуждали различные сценарии развития событий.

По нашим прикидкам, операции, в которых нас собирались использовать, не должны были иметь четких параметров. Разумеется, из этого вовсе не следовало, что мы могли просто разгуливать за линией фронта и взрывать линии электропередачи и вообще все, что нам вздумается. Мы являемся частью стратегического назначения, поэтому наши действия на территории, занятой противником, могут иметь серьезные последствия. Так, к примеру, если мы увидим нефтепровод и взорвем его, просто так, твою мать, из вредности, тем самым, возможно, мы втянем в войну Иорданию: оказывается, союзники обещали Иордании не трогать этот нефтепровод, ведущий из Багдада в Амман, чтобы она получала нефть без перебоев. Так что если мы увидим какуюнибудь цель, сначала нам нужно будет получить разрешение разобраться с нею. Только так мы сможем нанести максимальный ущерб иракской военной машине, при этом не навредив политическим и стратегическим соображениям.

Мы гадали, убьют ли нас иракцы, если мы попадем к ним в плен? Конечно, будет плохо, если убьют. Причем хорошо бы они сделали это быстро – а в противном случае нам придется постараться любыми средствами их поторопить.

Будут ли нас насиловать? Мужчиныарабы относятся друг к другу очень тепло – держатся за руки и все такое. Разумеется, все дело в том жарком климате, в котором они живут; из этого вовсе не следует, что они все до одного гомики, но все же вопрос остается. Меня это не особенно беспокоило, потому что даже если меня и оттрахают, я никому об этом не скажу. Единственный сценарий, от которого меня прошибал горячий пот, заключался в том, что мне отрежут яйца. Это будет совсем нехорошо. Так что если ублюдки разденут и свяжут меня и начнут точить ножи, я сделаю все возможное, чтобы вынудить их просто перерезать мне горло.

Умереть я не боялся. К своей службе в полку я всегда относился так: раз я каждый месяц получаю жалованье, я инструмент, которым могут воспользоваться в любую минуту, – так что жаловаться нечего. Наш полк постоянно теряет людей – и такой исход нельзя сбрасывать со счетов. В конце концов жизнь каждого солдата застрахована, хотя в то время только у компании «Икуити энд ло» хватало духа страховать бойцов SAS, не задирая до небес страховую премию. Каждый солдат написал письма, которые вручат родным и близким, если он сыграет в ящик. Лично я написал четыре письма и оставил их своему товарищу, по имени Ино. В одном, для моих родителей, говорилось: «Спасибо за то, что воспитали меня. Понимаю, вам пришлось нелегко, но на детство свое я пожаловаться не могу. Не переживайте о моей смерти; что случилось, то и случилось». В другом, для Джилли, было: «Не лей слезы – получи деньги и весело погуляй на них. PS: 500 фунтов тебе на то, чтобы ты сходила на следующую вечеринку нашей роты и от души оторвалась на ней. PPS: Я тебя люблю». Еще одно письмо было для маленькой Кэти, которое Ино должен был ей передать, когда она вырастет, и в нем говорилось: «Я всегда тебя любил и всегда буду любить». В письме самому Ино, которому предстояло стать моим душеприказчиком, говорилось: «Козел, если ты чтонибудь напортачишь, я явлюсь с того света и буду тебя донимать».

Както вечером часов в семь меня и Винса, еще одного командира отделения, вызвали к командиру роты. Тот пил чай с ротным старшиной.

– У нас есть для вас одна задача, – сказал командир, протягивая нам по кружке чая. – Будете работать вместе. Командиром будет Энди, Винс у него зам. Совещание завтра утром в 8.00. Жду вас здесь. Обязательно предупредите своих людей. Пару дней можете еще отдыхать спокойно.

Моих ребят эта новость обрадовала. Помимо всего прочего, это означало конец нервотрепки бесконечного стояния в очередях к единственным двум имеющимся в наличии раковинам и двум очкам в сортире. В полевой обстановке запах чистой одежды и чистого тела может спугнуть живность, что, в свою очередь, выдаст местонахождение солдата, поэтому за два дня перед выступлением нужно прекращать мыться и заботиться о том, чтобы вся одежда была ношеной.

Ребята разошлись кто куда, а я отправился смотреть последний выпуск новостей Сиэнэн. Несколько иракских «СКАДов» упало на ТельАвив, ранив по крайней мере двадцать четыре человека из числа мирных жителей. Ракеты попали в жилые кварталы, и я, глядя на кадры с многоквартирными башнями и детьми в пижамах, внезапно вспомнил Пекхэм и свое собственное детство. В ту ночь, положив голову на подушку, я както незаметно для себя стал вспоминать все свои старые призраки, думать о своих родителях и еще о многом том, о чем я уже очень давно не думал.

ГЛАВА 2

Свою родную мать я не знал, хотя мне всегда хотелось думать, что кто бы она ни была, мне она хотела лучшего: колыбелькапереноска, в которой мать оставила меня на крыльце больницы «Гайз», была куплена в дорогом магазине «Хэрродс».

Моими опекунами была семейная пара из Пекхэма, района в Южном Лондоне; когда мне исполнилось два года, они надлежащим образом оформили усыновление. Наверное, по мере того, как я рос, они все чаще жалели об этом поступке. Когда мне стукнуло пятнадцать с половиной, я окончательно бросил школу и пошел работать грузчиком в одну компанию в Брикстоне. И до того в течение последнего года я прогуливал по дватри дня в неделю. Так что вместо подготовки к аттестату зрелости я зимой развозил уголь, а летом – коктейли навынос из баров. Перейдя на полную рабочую неделю, я стал зашибать по восемь фунтов в день, что в 1975 году было серьезными деньгами. Имея вечером в пятницу в кармане сорок фунтов, я чувствовал себя большим человеком.

Мой отец отбыл воинскую повинность в интендантском корпусе и теперь работал водителем такси. Мой старший брат поступил в Королевский фузилерный полк, еще когда я был совсем маленьким, и, прослужив лет пять, женился. У меня сохранились захватывающие воспоминания о том, как брат приезжал домой на побывку из разных далеких мест с вещмешком, полным подарков. Однако мои собственные молодые годы не ознаменовались ничем примечательным. У меня не было особых склонностей ни к чему, и уж точно я даже не думал о военной службе. Больше всего на свете мне хотелось снять вместе со своими друзьями квартиру и заниматься тем, чем я хочу.

Начиная лет с тринадцати я повадился убегать из дома. Иногда я отправлялся с одним из своих друзей на выходные во Францию; эти экспедиции он финансировал, похимичив с газовым счетчиком в доме своей тетки. Вскоре у меня у самого начались неприятности с полицией, в основном за вандализм в пригородных поездах и в залах торговых автоматов. Мои «подвиги» разбирались судом по делам несовершеннолетних и заканчивались солидными штрафами, что причиняло моим бедным родителям много горя.

В шестнадцать я сменил работу и устроился в «Макдоналдс» в Кэтфорде. Все шло хорошо до Рождества, когда меня с двумя приятелями арестовали выходящими из квартиры в Далвиче, которая не принадлежала ни одному из нас. В ожидании предварительного судебного слушания меня на три дня поместили в приют для несовершеннолетних преступников. Мне страшно не понравилось находиться за решеткой, и я дал себе клятву, что если мне посчастливится выбраться, я приложу все силы, чтобы больше туда не попадать. В глубине души я понимал, что мне нужно решиться на чтонибудь крутое, иначе я всю свою жизнь проведу в Пекхэме, болтаясь как дерьмо в проруби и огребая пинки и затрещины от всех подряд. Армия казалась мне неплохим выходом. В конце концов моему брату она понравилась, а я чем хуже?

Когда состоялся суд, двух моих приятелей упекли в колонию для несовершеннолетних, я же ограничился предупреждением. На следующий день я отправился на вербовочный пункт. Там первым делом проверили мои знания, дав простейший тест, который я безбожно провалил. Мне сказали прийти ровно через месяц, и на этот раз, поскольку тест был тот же самый, я с огромным трудом его сдал с запасом всего в два балла.

Я сказал, что хочу стать пилотом вертолета, – как бывает всегда, когда у человека нет никаких навыков и он понятия не имеет, чем ему предстоит заниматься.

– Пилотом вертолета ты никак не сможешь стать, – ответил мне сержантвербовщик. – Однако, если хочешь, ты можешь пойти служить во фронтовую авиацию. Там из тебя подготовят механика, и ты будешь обслуживать вертолеты.

– Здорово! – обрадовался я. – Это как раз то, что мне нужно.

Новобранца отправляют на три дня на сортировочный пункт, где ему приходится сдать еще несколько тестов, немного побегать и пройти медкомиссию. Если он подходит и если есть свободное место, его направляют в тот полк или в тот род войск, который он выбрал.

Мне предстояло последнее собеседование, и офицер, проводивший его, сказал:

– Макнэб, скорее в тебя попадет молния, чем ты станешь сержантом во фронтовой авиации. Я считаю, твое место в пехоте. Я направляю тебя в Королевские зеленые камзолы. Это полк, в котором служу я сам.

Я понятия не имел, кто или что такое эти Королевские зеленые камзолы и чем они занимаются. По мне, это могла быть американская футбольная команда.

Если бы я прождал еще три месяца, то мне бы исполнилось семнадцать, и я бы попал в Зеленые камзолы уже в качестве совершеннолетнего новобранца. Однако я как идиот хотел всего и сразу. Я попал в учебный батальон младших командиров, расквартированный в Шорнклиффе, графство Кент, в сентябре 1976 года и сразу же проникся к нему лютой ненавистью. Здесь всем заправляли гвардейцы, и учеба состояла из всякой чуши и муштры. Новобранцам запрещалось ходить в джинсах; все должны были стричь волосы наголо. Нас даже не отпускали в увольнение на целые выходные, поэтому поездки домой в Пекхэм к моим старикам превратились для меня в головную боль. Однажды я получил нагоняй за то, что, не успев в Фолкстоуне на автобус, опоздал на десять минут на вечернюю поверку. Шорнклифф стал для меня настоящим кошмаром, но я освоил правила игры. Вынужден был их освоить – ничего другого мне не оставалось. Выпускной парад состоялся в мае. Я ненавидел учебный батальон от первой до последней минуты пребывания в нем, но я научился приспосабливаться к системе, и меня почемуто даже произвели в младшие сержанты и как самого многообещающего солдата распределили в Легкую дивизию.

Затем я провел некоторое время в стрелковом центре в Винчестере, где нас, молодых солдат, объединили в учебные взводы и в течение шести недель готовили к службе в Легкой дивизии. В сравнении с Шорнклиффом здесь все было гораздо спокойнее и повзрослому.

В июле 1977 года я был зачислен во 2й батальон Королевских зеленых камзолов, который в то время нес службу в Гибралтаре. Для меня это было как раз то, ради чего идут служить в армию: теплая погода, хорошие товарищи, экзотические женщины и еще более экзотические венерические болезни. К сожалению, всего через четыре месяца батальон возвратился в Великобританию.

В декабре 1977 года я совершил свое первое турне в Северную Ирландию. В первые годы конфликта в Ольстере погибло так много молодых солдат, что туда стали направлять только тех, кому исполнилось полных восемнадцать лет. Поэтому хотя батальон отбыл 6 декабря, я присоединился к своим товарищам только в конце месяца, после своего дня рождения.

Наверное, у боевиков Ирландской республиканской армии была особая любовь к зеленым новобранцам, потому что я сразу же попал в дело. Бронетранспортер «Сарацин» застрял в болоте неподалеку от Кроссмаглена, и нас с товарищем поставили его охранять. В предрассветный час я, осматривая местность в ночной прицел винтовки, увидел двух типов, которые подкрадывались к нам, прячась в кустах. Когда они приблизились, я отчетливо разглядел, что один из них вооружен винтовкой. Рации у нас не было, поэтому я не мог вызвать подкрепление. Выбора у меня не оставалось, и я окликнул неизвестных. Они бросились бежать, и мы выпустили им вдогонку с полдюжины пуль.

К сожалению, в то время еще испытывалась нехватка ночных прицелов, поэтому одну и ту же винтовку передавали следующей смене. Прицел на той винтовке, из которой стрелял я, был пристрелян под чейто другой глаз, поэтому из всех моих пуль только одна нашла цель. Когда рассвело, местность прочесали с собаками, но так ничего и не нашли. Однако два дня спустя один известный «игрок» (боец ИРА) обратился в больницу по ту сторону границы с пулей калибра 7,62 мм в ноге. Это было первое боевое столкновение нашего взвода, и все горели огнем. Мы с товарищем чувствовали себя настоящими героями, и оба приписывали прицельный выстрел себе.

Остальное время, проведенное в Ирландии, выдалось менее оживленным, но более печальным. Во время минометного обстрела наших позиций в Форкхилле в батальоне несколько человек было ранено, а один из бойцов моего взвода погиб, подорвавшись на минеловушке в Кроссмаглене. Затем погиб наш полковник, когда был сбит вертолет «Газель», на котором он летел. После этого нас перевели в Тидуорт, и потянулись серые будни. Единственным событием за весь следующий год, заслуживающим упоминания, стало то, что я, едва мне исполнилось восемнадцать, женился.

В следующем году мы вернулись в Южный Арма. Я к этому времени уже был младшим капралом и командовал «кирпичом» (патрульной группой из четырех человек). В июле субботним вечером наша рота патрулировала пограничный городок Киди. Как это обычно для субботнего вечера, улицы были запружены местными жителями. Они привыкли мотаться на автобусе в Каслблейни по ту сторону границы, напиваться в тамошних клубах, затем возвращаться назад и гулять до утра. Мы шли по пустырю и оказались в лощине, скрывшей нас из виду. Поднявшись наверх, мы увидели человек двадцать, столпившихся вокруг крытого грузовика для перевозки скота, который стоял прямо посреди дороги. Нас они заметили только тогда, когда мы оказались совсем рядом.

Толпа пришла в ужас и с криками разбежалась во все стороны, увлекая за собой детей. Как раз в это время в грузовик залезали шестеро ребят с «Армалайтами». Мы застали их в тот самый момент, когда они позировали перед толпой с лицами, закрытыми масками, с винтовками в руках, со вскинутыми в воздух сжатыми кулаками. Впоследствии нам удалось выяснить, что они приехали с юга, намереваясь наткнуться на наш патруль и расстрелять его.

Когда я выкрикнул предупреждение, двое боевиков уже поднялись на задний борт; четверо оставались на дороге. Один из парней, забравшихся в кузов, вскинул винтовку, целясь в нас, но я свалил его первым же выстрелом. Остальные открыли ответный огонь. Произошла скоротечная, но очень ожесточенная перестрелка. Один из боевиков получил в тело шесть пуль и оказался до конца дней своих прикован к инвалидному креслу. Другой раненый в тот день «игрок» был тогда еще в самом начале своей печально знаменитой карьеры. Его звали Десси О'Хейр.[4]

Я снова стал героем месяца, и не только в британской армии. Во время перестрелки две шальные пули попали в витрину соседнего магазина, а еще одна разбила лобовое стекло машины его владельца. Приблизительно через месяц я в составе патруля снова оказался в тех краях, и хозяин магазина стоял за новой кассой в заново отремонтированном торговом зале, а на улице красовалась сверкающая новенькая машина. Хозяин просто сиял от счастья.

К тому времени как мы летом 1979 года вернулись в Тидуорт, я уже принадлежал армии по самые уши.

Теперь, для того чтобы меня выковырять, пришлось бы поработать лопатой и заступом. В сентябре меня направили учиться во внутреннюю школу сержантов. Я окончил ее с отличием, и вечером того же дня, когда мне вручили свидетельство, был произведен в капралы. Таким образом, я в свои девятнадцать стал на тот момент самым молодым капралом в пехоте. В 1980 году последовали боевые курсы младшего командного состава. Их я также окончил с отличием, и наградой мне стал билет в один конец обратно в Тидуорт.

Военный городок в Уилтшире в то время представлял собой очень унылое место; впрочем, таким он остается и по сей день. В нем были расквартированы восемь пехотных батальонов, мотострелковый полк и разведывательный полк; кроме того, на территории расположены три пивных, магазинчик и прачечная. Неудивительно, что моя молодая жена не находила себе места от скуки. Солдатам тоже приходилось несладко. По сути дела, наша задача заключалась только в том, чтобы поднимать и опускать шлагбаумы на контрольнопропускных пунктах. Однажды наш бригадир решил поохотиться на куропаток, а мне было приказано командовать отрядом загонщиков, также набранных из солдат. Наградой явились две банки пива – и стоит ли после этого удивляться такой большой текучести среди новобранцев. К сентябрю моей жене оказалось достаточно. Она поставила мне ультиматум: или мы возвращаемся в Лондон, или я даю ей развод. Я остался, а жена уехала.

В конце 1980 года меня снова направили в стрелковый учебный центр, на два года, на этот раз уже в качестве наставника. Это было чудесное время. Я получал удовольствие, обучая зеленых новобранцев, хотя в отношении многих из них приходилось начинать с самых азов, с основ личной гигиены и умения обращаться с зубной щеткой. Приблизительно в это же самое время я впервые услышал рассказы про Специальный воздушнодесантный полк.

Там же я познакомился с Дебби, служившей в Королевских ВВС, и в августе 1982 года мы поженились. Я женился на ней, потому что нас направляли обратно в батальон, который теперь размещался в западногерманском городке Падерборн, а мы с Дебби не хотели разлучаться. В Падерборне подтвердились все мои худшие опасения относительно жизни в Германии. Это был такой же Тидуорт, но только без магазинчика. Мы больше времени ухаживали за техникой, чем ее использовали; ребята ни за что ни про что стирали пальцы в кровь. Мы принимали участие в масштабных маневрах, где никто понастоящему не знал, что происходит, а через какоето время всем уже просто становилось все равно.

Я чувствовал себя обделенным по поводу того, что Зеленые камзолы не посылали на Фолкленды. Мне начинало казаться, что если гдето намечалось настоящее дело, туда направляли SAS. Я тоже хотел получить свою долю – в конце концов ради чего еще я служу в пехоте? Кроме того, и жить в Херефорде было гораздо интереснее, потому что это был обычный город, а не военный городок. В то время те, кто жил в гарнизонах вроде Олдершота или Каттерика, чувствовали себя людьми второго сорта, поскольку простой солдат даже не мог купить себе телевизор или приобрести чтонибудь в рассрочку без письменного разрешения командира.

Летом 1983 года мы вчетвером, солдаты Зеленых камзолов, подали рапорт с просьбой допустить нас к отборочным экзаменам в SAS. Всеми нами двигало одно и то же – стремление уйти из нашего батальона. За два предыдущих года двоим нашим удалось пройти отбор. Одним из них был капитан, вывозивший нас на полевые занятия в Уэльс. Он лично таскал нас на Бреконские сигнальные огни,[5] обучая навыкам поведения в горах. Я многим обязан этому человеку. Нам повезло, что мы были знакомы с ним: некоторые части, особенно пехотные полки, не горят желанием отпускать своих людей, потому что те обладают навыками, обучить которым новое пополнение будет нелегко. Желающим не дают возможность съездить на отборочные экзамены или же их рапорта просто отправляют в «файл номер 13» – в мусорную корзину. Или же вроде бы им разрешают поехать, но заставляют вкалывать вплоть до того самого дня, когда они должны тронуться в путь.

Никто из нас четверых не прошел отбор. Я перед испытанием на выносливость не смог совершить тридцатикилометровый маршбросок по маршруту, обозначенному на схематической карте. Я был страшно зол на себя, но по крайней мере понял, что буду пробовать снова.

Возвратившись в Германию, я вынужден был сносить бесконечные нападки по поводу своей неудачи. В основном издевались надо мной трусливые слабаки, у которых не хватало духа попробовать самим. Мне было все равно. Я был молодым, да ранним, и самый простой выход заключался в том, чтобы остаться в батальоне и стать большой рыбой в маленьком пруду, но я начисто потерял интерес к этому. Зимой 1984 года я снова подал рапорт с просьбой допустить меня к отборочным экзаменам. Все рождественские праздники я провел в Уэльсе, напряженно готовясь к испытаниям. Дебби была от всего этого не в восторге.

Отборочные экзамены зимой – это чтото страшное. Большинство кандидатов отсеивается в первую неделю четырехнедельного испытания на выносливость. Речь идет об Уолтерах Митти,[6] о тех, кто подготовился недостаточно хорошо или получил травму.

Попадаются и полные придурки, уверенные в том, что SAS – это сплошные Джеймсы Бонды и штурмы посольств. Эти люди не понимают, что в полку остаешься попрежнему солдатом, и испытывают настоящий шок, узнав, что такое отборочные экзамены.

Единственный плюс зимних экзаменов заключается в погоде. Рысаков, способных летом носиться по полям и лесам, словно одержимые, зимой сдерживают снег и туман. Шансы всех здорово уравниваются, когда приходится идти по пояс в снегу.

Я прошел отбор.

После первого этапа начинается четырехмесячная подготовка, включающая горячие деньки в джунглях Азии. Последним серьезным испытанием является тест на выживание в боевой обстановке. На протяжении двух недель нас учили искусству выживания, после чего отправили к врачу. Тот пошерудил у каждого пальцем в заднице, ища, нет ли там батончика «Марс», после чего нас выпустили в Черных горах в гимнастерке и бриджах времен Второй мировой войны, с шинелью без пуговиц и в ботинках без шнурков. Охотилась за нами рота гвардейцев на вертолетах. Каждому солдату за поимку одного из нас был обещан двухнедельный отпуск.

Я провел в бегах двое суток в обществе трех «старичков» – двух летчиков военноморской авиации и техника Королевских ВВС. Нам нужно было держаться всем вместе, и я проклинал судьбу, таская за собой эту жуткую троицу неподъемных гирь. Для них исход охоты не имел значения; после трехнедельных сборов они возвращались домой, к горячему чаю и медалям. Но если кандидат в SAS не проходил тест на выживание, его заворачивали.

Мы отдыхали в одной из контрольных точек, и двое дежуривших заснули. Как снег на голову на нас свалился вертолет, набитый гвардейцами, и нам пришлось спасаться бегством. После непродолжительной погони нас схватили и доставили в лагерь.

Несколько часов спустя, когда я стоял на коленях, с моих глаз сняли повязку, и я увидел перед собой старшину, руководившего учебой.

– Мне можно собирать вещи? – жалобно спросил я.

– Нет, болван. Забирайся обратно в вертолет и на этот раз не оплошай.

Мне повезло. Старшина был в хорошем настроении. Сам в прошлом служивший в Королевской гвардейской дивизии, он был доволен слаженными действиями своих бывших сослуживцев.

Следующий этап зависел исключительно от меня одного, что меня полностью устраивало. Наши перемещения между контрольными точками были задуманы так, что в конце концов все мы попали в плен и подверглись допросу. Нас учили быть серыми человечками – чем мы и старались изо всех сил казаться. Меньше всего тебе нужно, чтобы тебя выделили из общей массы, как того, кого стоит допросить более тщательно. Лично мне эта стадия показалась относительно легкой, потому что, несмотря на словесные угрозы, никто никого не бил, и все знали, что до этого дело не дойдет. Да, было холодно, сыро и голодно, жутко неуютно, но надо было просто держаться, скорее в физическом плане, чем в моральном. Я не мог поверить, что ктото поднимал лапки кверху именно в эти последние несколько часов.

Кончилось все тем, что во время одного из допросов в комнату вошел парень, который дал мне миску супа и объявил, что все осталось позади. После чего последовал детальный разбор, потому что не только те, кто ведет допрос, могут вытянуть чтолибо из тебя, но и наоборот. Всетаки рассудок мой оказался задетым: я с удивлением обнаружил, что сбился в оценке текущего времени на шесть часов.

Затем последовали две недели огневой подготовки в Херефорде. Инструктора подходили к каждому из нас разборчиво. Если новобранец попадал к ним прямиком из интендантского корпуса, они терпеливо начинали с чистого листа; если же перед ними был сержант пехоты, они требовали от него совершенства. Далее последовали прыжки с парашютом на авиабазе БризНортон, и после тягот и лишений отборочных экзаменов это показалось месяцем в доме отдыха на берегу моря.

Когда после шести долгих, выматывающих месяцев мы вернулись в Херефорд, нас по одному пригласили в кабинет командира полка. Вручая мне знаменитый берет песчаного цвета с крылатым кинжалом, он сказал:

– Только не забывай, сохранить его гораздо труднее, чем получить.

В тот момент я не понял смысл этих слов: мне приходилось сдерживаться изо всех сил, чтобы не сплясать джигу.

Как всегда, большая часть пополнения состояла из бывших пехотинцев; кроме того, были один сапер и один связист. Из ста шестидесяти кандидатов, приступивших к первому этапу, отбор прошли только восемь человек – один офицер и семеро сержантов.

Офицеры служат в SAS только по три года, хотя впоследствии они имеют право вернуться на второй срок. Я же как сержант имел впереди весь остаток двадцатидвухлетнего контракта с армией – теоретически еще целых пятнадцать лет.

Нас распределили по ротам. Каждый человек имеет право сказать, куда он хочет: в горную, моторизованную, морскую или парашютную роты, и, если есть возможность, это желание стараются удовлетворить. В противном случае все зависит от того, где именно ощущается нехватка личного состава и какими навыками обладает новичок. Я попал в парашютную роту.

У каждой из четырех рот свой собственный непохожий характер. Ктото метко сказал, что в ночном клубе рота «А» будет сидеть вдоль стены, не обмениваясь ни словом ни с кем, в том числе и друг с другом, и лишь недобрым взглядом окидывать происходящее вокруг. Рота «Ц» будет оживленно болтать, но только между собой. Рота «Д» будет толпиться у края танцевальной площадки, таращась на женщин; а рота «Б» – моя рота – полностью оккупирует танцплощадку и будет отрываться по полной программе.

Дебби, вернувшись из Германии, присоединилась ко мне в Херефорде. Мы с ней почти не виделись с тех пор, как я в январе приступил к отборочным экзаменам, и она совсем не обрадовалась, что на следующий день после ее приезда меня снова отправили в джунгли на двухмесячную подготовку. Вернулся я в пустую квартиру. Дебби собрала вещи и возвратилась домой в Ливерпуль.

В декабре следующего года я начал встречаться с Фионой, своей соседкой. В 1987 году у нас родилась дочь Кэти, а в октябре того же года мы поженились. В качестве свадебного подарка полк на два года отправил меня служить за границу. Домой я вернулся в 1990 году, но в августе, всего через пару месяцев после моего возвращения, наш брак с Фионой распался.

В октябре 1990 года я познакомился с Джилли. Это была любовь с первого взгляда – по крайней мере так она мне сказала.

ГЛАВА 3

В 7.50 утра мы собрались в кабинете командира роты, и он повел нас ставить боевую задачу. Все были в приподнятом настроении. Каждый захватил с собой по фляжке из нержавеющей стали и по нескольку плиток шоколада. День обещал быть долгим, и экономия времени на обеденные перерывы должна была позволить нам сосредоточиться на более важных вещах.

Я все еще не мог опомниться от радости по поводу того, что меня назначили командиром группы и что мне предстояло работать вместе с Винсом. Винсу, рослому 37летнему старику, оставалось служить в полку два последних года. Невероятно сильный, он великолепно лазил по горам, плавал с аквалангом и бегал на лыжах; где бы ни ходил Винс – даже в горах, у него был такой вид, словно он держал под мышками два бочонка пива. Все в этом мире было для Винса «долбаным дерьмом», причем произносил он эти слова с сильнейшим суиндонским акцентом, но он беззаветно любил наш полк и был готов защищать его, даже когда ктонибудь из наших жаловался на жизнь. Сам Винс переживал только по поводу того, что его двадцатидвухлетний контракт подходил к концу. Он попал к нам из артиллерии. Своей внешностью Винс полностью соответствовал образу бойца SAS, каким его представляют в армии: с суровым лицом, жесткими вьющимися волосами, баками и большими усами. Поскольку Винс успел послужить в полку чуть больше меня, я надеялся, что он станет мне полезным советчиком.

Как оказалось, комната для постановки боевой задачи находилась в другом ангаре. Нас провели через дверь с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Наш полк был полностью изолирован от внешнего мира, но этот ангар был, в свою очередь, полностью изолирован от остальной части лагеря. Строжайшая секретность имеет решающее значение. В полку никто никогда ни у кого не спрашивает, кто чем занимается. Это неписаное правило выведено красными чернилами, прописными буквами, да еще и подчеркнуто двумя линиями. На соседних дверях висели таблички «КОМАНДОВАНИЕ ПОЛЕТАМИ», «РОТА „Д“», «ВОЕННАЯ РАЗВЕДКА», «ХРАНИЛИЩЕ КАРТ». В этих табличках не было ничего затейливого; они были написаны на стандартных листах писчей бумаги и приколоты кнопками к дверям.

Атмосфера в этом ангаре заметно отличалась от той, что царила в лагере. Здесь были тишина и четкость медицинской клиники с вездесущим шипением и треском радиопереговоров. Из комнаты в комнату переходили сотрудники военной разведки с тугими рулонами карт в руках, тщательно следившие за тем, чтобы плотно закрывать за собой двери. Мы называли их «шпионами» и «зеленой слизью». Все говорили вполголоса. В этом улье кипела профессиональная активность.

– Привет, «слизь», – окликнул я знакомого. – Как дела?

Ответом мне стали беззвучное шевеление губами и едва заметный жест рукой.

Комната без окон выглядела так, словно уже давно была заброшена. В воздухе стоял сильный запах сырости и плесени. Поверх него накладывались обычные конторские запахи – бумаги, кофе, сигарет. Однако поскольку это место принадлежало ДТК (долбаным тыловым крысам) и дело происходило рано утром, здесь также пахло мылом, кремом для бритья, зубной пастой и лосьоном после бритья.

– Доброе утро, ДТК! – приветствовал Винс собравшихся суиндонским акцентом и широкой улыбкой. – Должен сказать, вы то еще долбаное дерьмо.

– Сам долбаное дерьмо, – ответил один из шпионов. – А ты смог бы работать на нашем месте?

– Не смог бы, – признался Винс. – Но вы все равно ДТК.

Помещение, выделенное роте «Б», представляло собой квадрат пять на пять метров. Потолок был очень высокий, с закрывающейся решеткой, которая обеспечивала вентиляцию. В середине были составлены друг к другу четыре стола. На столах разложены карты и компасы.

– Халява, забираем! – обрадовался Динджер.

– На качество внимания не обращайте, прочувствуйте глубину! – воскликнул Боб, один из ребят Винса.

Боба, коротышку пяти футов двух дюймов роста, потомка италощвейцарца, все называли Крошкойбормотуном. Он служил в Королевской морской пехоте, но хотел большего. Поэтому ему пришлось рискнуть и, уволившись, пройти отбор. Несмотря на рост, Боб обладал невероятной силой, как физической, так и силой духа. Он всегда настаивал на том, чтобы нести такую же выкладку, как все остальные, что порой получалось очень забавно – со стороны было видно лишь огромный рюкзак да две маленькие ноги, двигавшиеся внизу словно поршни. В гарнизоне Боб проводил много времени, просматривая свои любимые старые чернобелые комедии, которых у него была собрана солидная коллекция. Выходя в город, он старался знакомиться с девушками на целый фут выше себя и приглашать их на танцы. В тот день, когда нам предстояла отправка в Персидский залив, Боба пришлось рано утром вытаскивать из клуба.

Мы взглянули на карты, изданные еще в начале пятидесятых годов. С одной стороны был Багдад и его окрестности, с другой – Басра.

– Ну, ребята, какие у вас мысли? – на своем нортумберлендском диалекте спросил Крис, еще один из ребят Винса. – Багдад или Басра?

В комнату вошел Берт, один из разведчиков. Он был одним из наших, из Херефорда.

– Есть еще такие? – спросил Марк. – Мне они очень нравятся, твою мать.

Типичный для нашего полка подход: если чтото блестит, мне это нужно. Солдат понятия не имеет, для какой цели предназначено какоето оборудование или вещь, но если смотрится оно хорошо, он его забирает. Мало ли что может пригодиться.

Стульев в комнате не было, поэтому мы уселись на пол, спиной к стене. Достав свою фляжку, Крис предложил угоститься. Красивый, обходительный, Крис поработал в SAS вольнонаемным гражданским сотрудником, затем решил стать полноправным солдатом полка. Если для Криса дело стоило того, чтобы его делать, делать надо было безукоризненно. Поэтому, естественно, он сначала отправился в парашютнодесантный полк, так как хотел получить основательную подготовку пехотинца. Дослужившись до звания младшего сержанта, Крис прошел отбор и перебрался из Олдершота в Херефорд.

Если у Криса в голове созревал какойнибудь план, он непременно реализовывал его. Это был один из самых решительных и целеустремленных людей, каких я только знал. Сильный телом и духом, он фанатично следил за своим телом, занимался велосипедом и лыжами. В полевых условиях Крис любил носить старую остроконечную кепку фашистского корпуса «Африка». Вне службы он становился настоящей жертвой новейших технологий в области велосипеда и лыж, а одежда у него была от «Гуччи». Попав в полк, Крис вел себя тихо, но месяца через три начала проявляться сила его характера. Он был олицетворением самой рассудительности. Крис первым бросался разнимать ссорящихся, и его слова всегда звучали убедительно, даже когда он нес полную ахинею.

– Предлагаю перейти к делу, – начал командир. – Сейчас Берт обрисует вам положение дел.

Берт присел на краю стола. Он был очень хорошим разведчиком, потому что всегда выражался кратко, а чем более кратко выражается рассказчик, тем проще понять и запомнить, о чем он говорит.

– Как вам известно, Саддам Хусейн наконец осуществил ракетный удар по Израилю, выпустив модифицированные «СКАДы» по ТельАвиву и Хайфе. Масштабы нанесенных разрушений в действительности очень невелики, однако тысячи жителей спешно покидают города, перебираясь в более безопасные районы страны. Израиль близок к параличу. Премьерминистр страны в ужасе.

– Однако «тюрбаны», как и следовало ожидать, довольны. Они видят только то, что Саддам нанес удар по ТельАвиву, признанной столице Израиля, показав тем самым, что сердце еврейского государства больше не может считаться неуязвимым.

Несомненно, Саддам стремится любой ценой вынудить Израиль нанести ответный удар, потому что это практически однозначно приведет к расколу антииракской коалиции и, возможно, даже втянет в войну на стороне Ирака Иран, готовый присоединиться к борьбе с Израилем.

Мы опасались этого и с самого первого дня пытались установить местонахождение пусковых установок «СКАДов» и уничтожить их. Бомбардировщикиневидимки «Стелс» нанесли удары по шести мостам через реку Тигр в центре Багдада. Эти мосты не только соединяли две половины города; по ним проходили наземные линии связи, посредством которых Багдад общался с остальными районами страны и оккупационной армией в Кувейте – а также с батареями «СКАДов», действующих против Израиля. Поскольку все микроволновые передатчики уже разбомблены в труху, а радиосообщения прослушиваются разведкой союзников, эти наземные линии связи являются для Саддама последней соломинкой. И для нашей авиации они стали главной целью.

К сожалению, в Лондоне и в Вашингтоне хотят прекращения этих атак. Там считают, что выпуски новостей с кадрами ребятишек, играющих рядом с разбомбленными мостами, несут отрицательную пропагандистскую функцию. Однако, господа, Саддама необходимо лишить доступа к этим кабелям. Если мы хотим не позволить втянуть в войну Израиль и Иран, пусковые установки «СКАДов» нужно нейтрализовать.

Соскочив со стола, Берт подошел к большой крупномасштабной карте Ирака, Ирана, Саудовской Аравии, Турции, Сирии, Иордании и Кувейта, приколотой к стене. Он ткнул пальцем в северозападную часть Ирака.

– Вот здесь, – сказал он, – должны находиться «СКАДы».

Мы сразу догадались, что последует дальше.

– Через Багдад с востока на запад проходят три транспортные магистрали, – продолжал Берт. – Конечной их целью является Иордания. Эти магистрали используются для транспортировки топлива и всего прочего, а также для переброски «СКАДов». Далее, насколько нам известно, иракцы используют два способа запуска ракет. Со стационарных пусковых установок, с заранее подготовленных позиций, и с передвижных установок, которым перед запуском необходимо остановиться и развернуться в боевое положение. Второй способ является с тактической стороны более гибким. Со стационарными установками мы почти со всеми разобрались. Но вот передвижные…

Наша догадка все более крепла.

– Вся информация поступает на передвижные пусковые установки по наземным линиям связи, потому что все остальные линии связи перекрыты. И я сомневаюсь, что во всей стране осталось достаточно специалистов, способных их восстановить. Вот вкратце каково положение дел.

– Ваша задача будет состоять из двух частей, – заговорил наш командир. – Вопервых, выявить и уничтожить наземные линии связи в районе самой северной транспортной магистрали. Вовторых, обнаружить и уничтожить «СКАДы».

Как полагается, он повторил задачу, и она стала для нас приказом.

– Нас нисколько не волнует, как именно вы это сделаете, лишь бы это было сделано, – продолжал командир. – Вашей зоной действия будет участок магистрали протяженностью около 250 километров. Продолжительность операции – четырнадцать суток без пополнения запасов продовольствия и боеприпасов. У когонибудь есть вопросы?

Пока что вопросов ни у кого не было.

– Хорошо. Берт предоставит все, что вам потребуется. Я еще обязательно загляну к вам сегодня, но если возникнут какиелибо проблемы, сразу же обращайтесь к нам. Энди, когда у тебя будет готов план, свистни мне, я с ним ознакомлюсь.

Вместо того чтобы сразу окунуться в работу, мы решили сначала немного передохнуть и глотнуть чаю. Когда хочешь пить, пьешь из ближайшего доступного источника. Осушив фляжку Марка, мы склонились над картой.

– Карты нам понадобятся все, какие у тебя только есть, – сказал я Берту. – Вся топографическая информация. И любые фотографии, в том числе и со спутников.

– Могу вам предложить только аэронавигационные, масштаба один к полумиллиону. Все остальное – это ослиное дерьмо.

– Что ты можешь нам сказать про погодные условия на ближайший период?

– Я как раз сейчас этим занимаюсь. Надо будет сходить и посмотреть, готов ли метеопрогноз.

– Кроме того, нам нужно узнать как можно больше про волоконную оптику, как именно она работает, – сказал Быстроногий. – И про «СКАДы».

Мне очень нравился Быстроногий. Перейдя в наш полк из парашютнодесантного полка всего шесть месяцев назад, он все еще обвыкался на новом месте. Подобно всем новичкам, Быстроногий пока что предпочитал больше молчать, но он уже успел крепко сдружиться с Динджером. Быстроногий был очень уверен в себе и своем мастерстве связиста, а поскольку начинал он армейскую службу в инженерных войсках, он также прекрасно разбирался в машинах. Свое прозвище он получил за то, что ему не было равных в беге с полной выкладкой по пересеченной местности.

Берт вышел, и ребята разом заговорили, перебивая друг друга. Мы немного успокоились. Судя по всему, времени у нас было предостаточно, что для операций нашего полка крайне редкое явление, и мы находились в милой, чистой обстановке; нам не нужно было обдумывать наши действия на месте, под проливным дождем, у черта на рогах. В пехоте есть один закон, который называется «правилом шести П»: «Плохие планирование и подготовка приводят к поганым последствиям». Условия для планирования у нас были идеальные. У нас не будет оправданий для поганых последствий.

Дожидаясь возвращения Берта, ребята сходили заново наполнить свои фляжки и воспользоваться сантехникой ДТК.

– Принес вам карты, – заявил Берт, входя в комнату четверть часа спустя. – И у меня есть коекакая информация о ситуации на земле – но немного. Попытаюсь раздобыть еще чтонибудь. Мне обещали достать карты получше. Я раздам их вам перед тем, как вы тронетесь в путь.

Мы уже на всякий случай прикарманили то, что было под рукой, – на память.

У нас было время немного подумать, и на Берта обрушился шквал вопросов относительно информации о позициях неприятельских войск; о местном населении; о характере границы с Сирией, потому что мы сразу же начали думать о путях отхода, а эта граница была ближайшей; о том, какие воинские части сосредоточены в предполагаемом районе действий и в каких количествах, потому что в случае массовой концентрации войск движение по магистрали должно быть оживленным, что усложнит нашу задачу; о том, какой транспорт движется по магистрали и в каком объеме; и, кроме того, все то, что ему удалось выяснить о работе наземных линий связи, как выглядят они, насколько легко их обнаружить и, когда мы их найдем, придется ли закладывать под них десять фунтов пластида или же можно будет обойтись одним ударом молотка.

Получив новый список «покупок», Берт удалился.

Разглядывая висящую на стене карту, я обнаружил линию заброшенного нефтепровода.

– Интересно, не проложен ли он вдоль магистрали, – задумчиво произнес я, – и не идут ли кабели по нему?

– У нас в роте есть парень, который в свое время прокладывал линии связи для «Меркьюри»,[7] – вставил Стэн. – Я у него спрошу, может быть, он чемнибудь поможет.

Вернулся Берт с ворохом карт. Пока часть ребят скрепляла вместе отдельные листы в одно целое, двое сходили и принесли стулья.

Атмосфера становилась понастоящему серьезной. С полчаса мы обжевывали общие вопросы, после чего перешли собственно к планированию. Крис изучал карты и делал замечания по существу. Быстроногий черкал для себя напоминания относительно радиооборудования. Динджер вскрыл новую пачку «Бенсон и Хеджес».

В первую очередь нам нужно было определить, куда мы направляемся. Нам требовалось разузнать как можно больше о местности, о гражданском населении, о местах сосредоточения войск. Имеющаяся в нашем распоряжении информация была крайне скудной.

– В действительности магистраль представляет собой не дорожное полотно с покрытием, а целую систему соединенных вместе путей, – начал Берт. – В самом широком месте она имеет около двух с половиной километров в поперечнике, а в самом узком – чуть больше шестисот метров. На удалении свыше семнадцати километров по обе стороны от магистрали почва понижается всего на пятьдесят метров. Местность там плоская, с плавными переходами, каменистая, песка почти нет. Если двигаться на север в сторону Евфрата, местность, естественно, начинает понижаться. На юг плоская равнина тянется почти до самой Саудовской Аравии, но там уже довольно часто встречаются русла пересохших рек, в которых легко укрываться, а дальше снова начинается равнина.

На тактической карте, которой пользовались наши летчики, складки местности обозначались не контурами, а разными цветами, соответствующими разной высоте над уровнем моря, как это делается в школьных атласах. Мы неприятно поморщились, отметив, что весь район вокруг магистрали закрашен одним цветом.

– Вся эта страна просто долбаное дерьмо, – выругался Винс.

Мы рассмеялись, но неискренне. Уже становилось понятно, что обеспечивать скрытность в этих краях будет очень непросто.

В глухих, отдаленных местах вся жизнь сосредотачивается рядом с дорогой или рекой. Магистраль проходила мимо нескольких довольно крупных населенных пунктов, трех или четырех аэродромов и нескольких водонапорных станций, которые, можно было не сомневаться, охраняются войсками. Кроме того, разумно было предположить, что на всем протяжении магистрали к ней будет тянуться местное население, как оседлые крестьяне, так и бедуиныкочевники. Все возделанные оазисы пользуются доступностью транспорта и воды.

Магистраль выходит к Евфрату на северозападе, в районе крупного города Банидагир, затем идет на югозапад до самой Иордании. Движение по ней состоит из потока транспорта в Иорданию и обратно, военных колонн, направляющихся к аэродромам, и местной милиции в обжитых районах. Маловероятно, что войска будут приведены в состояние боевой готовности, поскольку никто не ждет противника в такой глуши. С точки зрения иракцев, здесь нет ничего представляющего значительную стратегическую ценность.

Итак, в каком именно месте протяженной магистрали нам следует действовать? Не в самом широком, это уж точно, потому что если нам придется вызывать на помощь штурмовую авиацию, цель лучше обозначить как можно точнее. На самом деле нам больше всего подходила та точка, где магистраль становится самой узкой, и здравый смысл подсказывал, что это должен быть крутой поворот: водители всех стран мира стремятся любой ценой срезать угол. Мы стали искать узкую горловину, расположенную как можно дальше от населенных пунктов и военных объектов. Сделать это оказалось нелегко, поскольку на карте были обозначены только города и основные ориентиры. Однако Быстроногому в конце концов удалось отыскать подходящий изгиб на полпути между одним из аэродромов и городом Банидагир, километрах в тридцати от первого и от второго. Поощрительной премией явилось то, что в этом же самом месте под магистралью проходил подземный трубопровод, что могло оказаться полезным ориентиром.

Погода, сообщил нам Берт, ожидается довольно прохладной, но без доставляющих неудобство холодов. Чтото вроде погожих весенних дней в Великобритании, когда ночью и рано утром еще бывает свежо. Дожди в тех краях бывают крайне редко. Эта новость нас несказанно обрадовала, потому что нет ничего хуже, как промокнуть и замерзнуть, особенно если ты к тому же еще и проголодался. Если держать эти три момента под контролем, жизнь становится просто безоблачной.

Итак, мы определили, куда нам предстоит направиться. Теперь нам нужно было решить, каким образом попасть в это место.

– Варианты у нас следующие: идти пешком, ехать на машине или высадиться с вертолета, – заметил Винс.

– Топать пёхом смысла нет, – сказал Крис. – Мы не сможем тащить на себе в такую даль достаточно снаряжения, а если через какоето время наши запасы придется пополнять вертолетом, то уж лучше пусть он просто сразу доставит нас на место.

Все согласились с тем, что машины помогут нам быстро уносить ноги от неприятностей. Кроме того, на машинах мы сможем оперативно перемещаться вдоль магистрали или вообще перебираться в соседний регион для выполнения другой задачи. И, наконец, «мизинчики» или «коротыши» (джипы «Лендровер» с укороченной колесной базой) существенно увеличат нашу огневую мощь за счет установленных на них крупнокалиберных пулеметов, 40мм автоматических гранатометов «М19» и всего того, что нам захочется. Мы также сможем захватить с собой больше боеприпасов, взрывчатки и снаряжения, и, следовательно, наша группа сможет оставаться самодостаточной в течение большего периода времени. Но у машин есть два главных недостатка.

– Мы будем ограничены запасами топлива, которые сможем взять с собой, – заметил Динджер, попыхивая сигаретой, – и, кроме того, шансы разъезжать на колесах по тем местам, где проходит магистраль, помоему, хреновые.

Поскольку поставленная задача потребует от нас оставаться в одном районе в течение длительного времени, нашим лучшим оружием будет скрытность, и тут машины нам нисколько не помогут. В этих местах они будут у всех на виду, словно яйца у кобеля. Отправляясь на разведку, мы будем вынуждены каждый раз оставлять у наших повозок людей, чтобы их защищать. В противном случае у нас не будет возможности узнать, не заминировали ли машины в наше отсутствие, не ждет ли нас засада – или, быть может, на них просто случайно наткнулись местные жители, которые затем растрезвонили о своей находке. Больше того, на нас восьмерых машин потребуется две, а две машины увеличат вероятность обнаружения вдвое. Передвигаться пешком значительно безопаснее. С другой стороны, может получиться, что двухнедельный запас продовольствия, боеприпасов и другого снаряжения окажется просто неподъемным, и нам, несмотря на все недостатки подобного выбора, придется отправиться на машинах. Так что первым делом надо рассчитать требования относительно снаряжения и танцевать уже отсюда.

Мы рассудили, что нам понадобятся боеприпасы и взрывчатка, запасы продовольствия и воды на две недели на каждого человека, комплекты одежды для защиты от ОМП и, если останется место, личные вещи. Винс произвел все расчеты и пришел к заключению, что мы как раз сможем тащить нашу ношу на пределе своих возможностей.

– Значит, пойдем пешком, – подвел итог он. – Но как нам быть: попросим ребят подвезти нас на машинах или прибудем на место вертолетом?

– Если ехать на машинах, вероятность быть обнаруженным гораздо выше, – заметил Марк. – Кроме того, быть может, нам даже не удастся добраться до места без дозаправки.

– Раз нам понадобится горючее, которое придется доставлять «вертушкой», почему бы просто сразу не полететь воздухом? – спросил Быстроногий.

В конце концов мы согласились, что на место нас доставит вертолет.

– Мы сможем получить вертолет? – спросил я Берта.

Тот отправился к летчикам выяснять этот вопрос.

Я посмотрел на карту. Наверное, у всех у нас не выходило из головы, насколько оторванными от своих мы будем. Если случится беда, брать нас на поруки будет некому.

Боб сказал:

– По крайней мере, если мы вляпаемся в дерьмо, нам, удирая, не придется карабкаться в горы.

– Мм, очень существенный плюс, – проворчал Динджер.

Вернулся Берт.

– Вертолет будет, никаких проблем.

Я открыл дебаты по следующему вопросу:

– В таком случае где будем высаживаться?

Хорошее в вертолетах то, что они долетают до места быстро. Ну а плохое – делают они это очень шумно и могут вызвать на себя зенитный огонь. И приземление тоже не может пройти незаметно. Нам не хотелось раскрывать всем и вся, что в районе готовится какаято операция, поэтому место высадки с воздуха предстояло выбрать на удалении не меньше двадцати километров от магистрали. Высаживаться к востоку или западу от изгиба магистрали было не слишком хорошо, потому что в этом случае у нас возникли бы дополнительные трудности с ориентированием на местности. Ориентирование – это не наука, а искусство. Так зачем же усложнять это искусство ненужными проблемами? Наша задача будет состоять в том, чтобы выйти на исходную позицию как можно быстрее.

– Как будет лучше – перелететь через магистраль, высадиться к северу от нее и возвращаться назад, или же просто идти к ней с юга? – спросил я.

Никто не увидел никаких плюсов в том, чтобы пролетать над магистралью на вертолете, поэтому мы решили высадиться к югу от намеченной точки. После чего нам предстоит лишь двигаться строго на север, и мы обязательно наткнемся на магистраль.

Мы будем идти по азимуту и приблизительно оценивать пройденное расстояние. Каждый знает свой шаг, и обычно все отсчитывают количество шагов с помощью бечевки с узелками, лежащей в кармане. Я, например, знаю, что на ровной земле 112 моих шагов равняются ста метрам. Я завяжу на бечевке десять узелков и буду вытягивать ее через дырку в кармане. Через каждые сто двенадцать пройденных шагов я буду вытягивать один узелок. Как только я вытяну все десять узелков, я буду знать, что прошел ровно один километр. Тогда я сверюсь с нашим «эталонным шагом». Если наши расчеты будут расходиться, мы возьмем среднее значение. Помогать нам будет «Магеллан», портативное устройство спутниковой навигационной системы. Конечно, «Магеллан» хороший помощник, но полагаться только на него нельзя. Он может ошибиться, да и у него могут просто сесть батарейки.

Мы до сих пор никак не могли решить, где именно нам лучше высадиться; оценкой времени и расстояния нам придется заняться позже, исходя из того, что скажут летчики. Это они будут прокладывать маршрут в обход постов противовоздушной обороны и мест сосредоточения войск, при этом стараясь впихнуть наш вылет в щель между сотнями других боевых вылетов, которые совершаются каждый день, так, чтобы не мешать друг другу, – этот фактор называется «разрешением конфликтных ситуаций».

Итак, к этой стадии планирования мы выяснили, куда мы направляемся, как мы попадем на место, а также – более или менее – где бы нам хотелось высадиться.

Раздался стук в дверь.

– Тут вот у нас летчик, если хотите поговорить с ним, – сказал один из разведчиков.

Командир эскадрильи оказался ростом чуть ниже Майка, со светлыми волосами и веснушчатым лицом.

– Вы сможете доставить нас вот в эту точку? – спросил я, показывая на карте.

– Когда? – ровным, бесстрастным говором центральных графств уточнил летчик.

– Пока что не знаю точно. В течение ближайших двух суток.

– По состоянию на данный момент смогу. Однако сначала мне надо будет «прорешать конфликтные ситуации» и все такое. Сколько вас?

– Восемь человек.

– Транспорт будет?

– Нет, только снаряжение.

– Тогда никаких проблем быть не должно.

Я почувствовал, что летчик уже мысленно просчитывает запас горючего, прокручивает перед глазами наземные ориентиры, прикидывает, как уклониться от систем ПВО.

– У вас есть еще какаянибудь информация – помимо того, что имеется на картах?

– Я сам собирался спросить вас о том же, – усмехнулся я.

– Нет, у нас полный ноль. Если нам не удастся доставить вас в нужную точку, куда бы еще вы предпочли отправиться?

– Все зависит от того, куда вы нас можете доставить.

На все время от взлета и до высадки летчик станет единоличным командиром, хотя он понятия не будет иметь о том, в чем состоит наша операция. Нам придется полностью положиться на него; мы будем лишь пассажирами.

Летчик ушел, а мы, заварив новую порцию чая, приступили к обсуждению самого заковыристого вопроса: как уничтожить наземные линии связи и пусковые установки «СКАДов».

Нам хотелось причинить максимальный ущерб, затратив минимальные усилия. Самый оптимальный для нас вариант: кабели проходят вдоль магистрали и приблизительно через каждые десять километров имеются смотровые колодцы, через которые обеспечивается доступ обслуживающего персонала. Мы не знали, будет ли в таком колодце устройство усиления сигналов или еще чтонибудь. Но Стэн предположил, что поскольку на прокладке наземных линий все экономят, возможно, в таком колодце в качестве бесплатного приложения находится кабель связи.

На Берта опять посыпались вопросы. Запираются ли крышки смотровых колодцев на замок? Оснащены ли они какимито системами сигнализации, и если оснащены, сможем ли мы эти системы отключить? А если не сможем, не придется ли нам выкапывать из земли сами кабели? А что, если кабели защищены бетоном, железом или еще чемнибудь? В этом случае нам скорее всего понадобится направленный заряд, чтобы прожигать сталь. Не будут ли смотровые колодцы во избежание захвата противником затоплены водой? Как это ни странно, последнее на самом деле было бы нам на руку, поскольку вода явится для взрывчатки своеобразным пыжом, значительно увеличивая мощность взрыва.

Мы решили, что в зависимости от обстановки на местности нам надо будет перерезать кабель в четырех, пяти или шести местах, причем заряды взрывчатки будут заложены так, чтобы сдетонировать в различное время на протяжении нескольких суток. Мы заложим все заряды одной ночью и установим первый детонатор так, чтобы он сработал, скажем, на следующий день ближе к вечеру. Этим мы выведем из строя линию связи по крайней мере на целую ночь, и «тюрбаны» в лучшем случае начнут поиски неисправности на следующий день с рассветом. Разумеется, вскоре будет установлено, где именно был перебит кабель, и к этому месту будет направлена ремонтная бригада. Для нас было бы оптимально по возможности нанести урон и ремонтным рабочим, тем самым уменьшив шансы иракцев на проведение восстановительных работ в будущем. Марк предложил использовать для этой цели мины «Элси», маленькие противопехотные мины, которые срабатывают от давления. Если на такую наступить, она взорвется.

Если все пойдет согласно плану, первый заряд перебьет кабель, и когда иракцы придут восстанавливать повреждение, вероятно, с первыми лучами солнца, один из связистов или часовых потеряет ногу, подорвавшись на «Элси». Вечером того же дня взорвется второй заряд, но его мы установим без мин «Элси». Однако ребята, которые придут чинить кабель, будут действовать очень осторожно, а может быть, и вообще откажутся работать. Так или иначе, это позволит нам выиграть время. На следующий день сработает еще один заряд, на этот раз установленный вместе с минами «Элси». Возможно, иракцы будут действовать более уверенно и ктонибудь снова пострадает. Единственная проблема заключалась в том, что мины «Элси» нельзя будет устанавливать слишком близко к месту подрыва кабеля, так как в этом случае взрывная волна может их переместить или демаскировать.

В худшем случае нам удастся вывести кабель из строя на шесть суток. В лучшем – он после первого же взрыва окажется выведен из строя навсегда. Мы решили, что Марку пришла в голову блестящая мысль, и добавили к списку необходимого снаряжения две коробки «Элси» – всего двадцать четыре мины.

По большому счету, мы должны будем перебить кабели столько раз, сколько позволят время и запасы взрывчатки. Возможно, мы будем вынуждены подрывать кабель в местах, расположенных на удалении двадцати километров друг от друга, на что уйдет две ночи. Я надеялся, что нам не придется подрывать крышки смотровых колодцев, чтобы получить доступ к кабелям, так как в этом случае иракцы сразу поймут, где были установлены остальные заряды. Поэтому мы оснастим все заряды специальными устройствами, препятствующими разминированию. Такие устройства, как правило, срабатывающие на натяжение или снятие давления, в случае перемещения заряда приведут к его взрыву.

Я начинал чувствовать усталость. Настало время сделать перерыв, или мы станем допускать ошибки. Торопиться с планированием нужно только в самом крайнем случае.

Мы напились чаю и вытянули ноги, после чего занялись решением задачи, как нам уничтожить «СКАДы».

Тридцати семи футов в длину и почти трех футов в диаметре, ракета СЦ1Ц «СКАДБ» российского производства имеет дальность стрельбы 100–175 миль.

Она перевозится на восьмиколесном транспортере, который также служит пусковой установкой. Боевой расчет готовится к действиям в обстановке максимальной скрытности. Не отличающаяся особой точностью ракета «СКАД» создавалась для нанесения ударов по крупным складам, железнодорожным узлам и аэродромам и получилась оружием скорее психологическим, чем понастоящему действенным. Помимо обычной боеголовки с фугасным зарядом она может нести химическую, биологическую или ядерную боеголовку.

Когда наши бронетанковые дивизии прибыли в Саудовскую Аравию, пошли слухи, что миссис Тэтчер дала указание нашим генералам в том случае, если Саддам Хусейн применит против британских войск химическое оружие, ответить тактическим ядерным ударом. Я даже представить себе не мог, что мне в жизни придется столкнуться с боевыми химическими веществами. Ни один человек в здравом уме не станет их использовать, но мы имели дело с сумасшедшим, который уже применял химическое оружие против Ирана и против своего собственного народа и, вне всякого сомнения, готов был снова применить его в этой войне, если возникнет такая необходимость.

– Пусковых установок от пятнадцати до двадцати, но самих ракет гораздо больше, – объяснил Берт. – Можно ожидать, что каждый транспортер сопровождает командная машина, джип вроде «Лендкрузера», в котором находятся командир и наблюдатель. В самом транспортере находится боевой расчет «СКАДа», двое впереди, остальные сзади. Командный пост размещается в центре транспортера, вход в него через дверь по левому борту. Возможно, пусковые установки будет сопровождать пехота, но в каком количестве, мы не знаем. Также нам неизвестно, будут ли пусковые установки передвигаться вместе одним конвоем или же каждая будет действовать самостоятельно.

Мы уяснили, что главным человеком при пуске «СКАДа» является наблюдатель. После того как транспортер прибывает на неподготовленное место, до запуска ракеты проходит около часа. Это время необходимо для тщательного изучения местности, запуска радиолокационных зондов в верхние слои атмосферы, расчета таких параметров, как угол отклонения, и для заправки ракеты топливом.

Кроме того, есть еще парочка менее важных игроков: командир расчета, а также оператор на командном посту, который вводит координаты цели. То есть для того чтобы полностью вывести пусковую установку из строя, необходимо ликвидировать минимум троих человек. Однако их можно будет заменить. Нам нужно было решить вопрос с самим «СКАДом».

Как уничтожить ракету? Конечно, удар с воздуха – это очень хорошо, но нам было известно, что у иракцев великолепные радиопеленгаторы. Следовательно, мы должны исходить из худшего сценария: пеленгаторы целы и невредимы и сохранили работоспособность. Система работает через сеть постов слежения, разбросанных по всей стране, которые определяют пеленг источника радиосигнала. Для того чтобы точно установить местонахождение такого источника, достаточно взять всего два пеленга; иракцы без труда обнаружат нас, особенно если мы будем передвигаться пешком. Вызов по рации авиации будет равносилен тому, что мы выдадим себя.

К помощи авиации мы прибегнем лишь в том случае, если иракцы сделают нам предложение, от которого мы не сможем отказаться, – скажем, соберут в один конвой все свои «СКАДы». Вот тогда мы просто выйдем в эфир, рискуя быть запеленгованными. На самом деле все равно нужно будет исходить из предпосылки, что иракцы догадаются о том, что мы гдето рядом, поскольку ктото должен же был направлять удар авиации.

Если нам предстоит иметь дело с самой ракетой, главную опасность представляет боеголовка. Мы не будем знать, какая она, обычная или же химическая, биологическая или ядерная, а принимать заранее меры предосторожности, надевая комплект защиты от ОМП, нам бы очень не хотелось, потому что на это потребуется время, кроме того, такая одежда будет существенно сковывать наши действия. Второй проблемой является топливо, крайне токсичное вещество.

Более оптимальной целью будет сам транспортер, потому что без него запустить ракету нельзя.

– Его можно уничтожить? – спросил Боб.

– Вероятно, но мы не знаем, насколько легко можно будет его восстановить, – заметил Динджер. – Кроме того, транспортер находится слишком близко к ракете.

– А что насчет полетной информации, которую нужно ввести в ракету? – спросил Крис.

Чем больше мы размышляли, тем более разумной казалась нам мысль уничтожить вручную командный пост в центре пусковой установки.

– Можно будет просто заложить там заряд, который хорошенько трахнет все – и никаких проблем, – предложил Винс. – Транспортер должен быть защищен от раскаленных газов, которые вырываются при пуске из сопла ракеты. Этого будет достаточно для того, чтобы наш заряд не затронул ракету.

Мы определились с тем, что будет нашей целью, но оставалось еще решить, как мы ее поразим. В конце концов мы решили, что как только мы увидим запуск «СКАДа», что будет совсем нетрудно, учитывая характер местности, похожей на бильярдный стол, мы засечем направление и разыщем пусковую установку. И все же следует надеяться, нам удастся уничтожить наземные линии связи, поскольку в этом случае никаких запусков просто не будет.

Нам были известны все уязвимые места. Мы были уверены, что без труда разыщем «СКАДы». Нам предстояло прибыть на место, засечь точку, откуда был произведен пуск ракеты, а затем провести ПИЦ (подробное изучение цели), чтобы установить, какие подразделения осуществляют прикрытие, сколько пусковых установок осталось и где расставлены часовые. Проведя ПИЦ, мы скорее всего найдем «СКАДы», после чего отойдем назад и устроим ПТВ (передовая точка встречи) на удалении приблизительно полутора тысяч метров, в зависимости от характера местности. Отсюда четверо ребят обойдут вокруг цели, выискивая уязвимые места в полном секторе 360 градусов. Затем двое снова приблизятся к цели, уточняя информацию. После чего все опять соберутся в ПТВ. Там я проведу краткий инструктаж – что нам предстоит сделать, как мы будем выдвигаться на место, в каком направлении отходить назад, какой условный знак использовать, возвращаясь в ПТВ. Для того чтобы избежать ненужной путаницы, возвращаться нужно всегда тем же самым путем, каким выдвигались на место. Я, как правило, в качестве условного знака использую вытянутые в стороны руки, наподобие распятия, с оружием в правой руке. Разные командиры используют разные знаки. Делается это, для того чтобы распознать свойчужой без лишнего шума. ПТВ необходимо устраивать в месте, которое легко найти и легко оборонять, потому что ориентироваться в кромешной темноте далеко не так просто, как кажется. Во время инструктажа в ПТВ я объясню каждому его цели и задачи.

До тех пор, пока мы не прибудем на место, нам придется исходить из предположения, что мы должны будем установить по меньшей мере три «точки соприкосновения» – то есть уничтожить наблюдателя, командира и оператора. Как правило, делается это бесшумным оружием. Человека обязательно убивает наповал пуля, всаженная в его «Т» – эта буква получится, если провести воображаемую линию от одного виска через брови к другому, а от нее посередине лица провести вниз вторую линию, через переносицу и до основания позвоночника. Попадание в любое место этой буквы «Т» – и человек будет убит наповал. Делать это надо с близкого расстояния, практически в упор.

Дается «старт из положения лежа», после чего нужно двигаться вперед до тех пор, пока противник не обернется, а затем действовать быстро. Мешкать нельзя. Все сводится к скорости, дерзости и внезапности.

Но это в теории. Винс захватил с собой из Великобритании бесшумное оружие, но это оружие выпросили у него ребята из другой роты для выполнения специального задания, и у нас ничего не осталось. Рота «Д» прибыла в Саудовскую Аравию раньше нас, и по всем арсеналам и складам пронеслась эпидемия «синдрома блестящих штуковин». Ребята прикарманили все, что только попадалось на глаза, и теперь уже было бесполезно вежливо интересоваться у них, не соблаговолят ли они вернуть нам нашу долю. Они бы ответили, что им все нужно, – и это, вероятно, соответствовало истине. Ввиду отсутствия бесшумного оружия нам, чтобы как можно дольше не раскрывать себя, наверное, придется воспользоваться ножами – по виду напоминающими знаменитый кинжал коммандос времен Второй мировой войны.

Группа огневой поддержки в составе четырех человек займет исходную позицию, после чего остальные четверо выдвинутся вперед и проникнут в зону расположения «СКАДов». Сначала мы разберемся с наблюдателем, затем с теми, кто сидит или спит в транспортере. После этого мы заложим заряд пластида «ПЕ4». По моим прикидкам должно было хватить приблизительно двух фунтов взрывчатки, размещенной внутри транспортера вместе с таймером, установленным на два часа. Мы уходим, закрыв за собой дверь, и после нашего ухода, но не сразу гремит взрыв. Заряд пластида мы снабдим специальным устройством, препятствующим разминированию, так что если даже его найдут и попробуют убрать, он сработает.

Кроме того, заряд будет оснащен устройством экстренного подрыва. Это будет тумблер, с помощью которого запалится бикфордов шнур, после чего приблизительно через шестьдесят секунд сработает детонатор.

Так что если станет совсем жарко, можно будет просто положить заряд и дать деру. Итого, будет три способа взорвать пластид: с помощью таймера, посредством устройства, препятствующего разминированию – срабатывающего от натяжения, от давления или от снятия давления, выбирать надо будет по обстоятельствам, – и устройства экстренного подрыва.

Время 16.00. На двухтрех лицах рядом с собой я замечаю признаки усталости и прихожу к выводу, что и сам выгляжу так же. Поработали мы очень неплохо. Мы определили, как будем выполнять задачу, вплоть до такой подробности, как «действия в случае контакта с противником». Группе огневого прикрытия в составе четырех человек предстоит своим огнем обеспечить действия атакующей группы. Бойцам атакующей группы – поддерживать друг друга и довести до конца нападение на цель с помощью устройства экстренного подрыва. После чего они должны будут любым способом быстро отойти на ЗП (запасную позицию) и собраться вместе. Затем они отойдут в базовый лагерь, где соединятся с группой огневой поддержки.

Разумеется, определить, выполним ли наш план, мы сможем только на месте. Быть может, сразу четыре пусковые установки будут находиться вместе, что существенно увеличит риск обнаружения, зато одним ударом можно будет уничтожить сразу четыре цели. А может быть, пусковая установка будет всего одна, но мы по какойлибо причине не сможем атаковать ее непосредственно и вынуждены будем ограничиться обстрелом на расстоянии, используя всю нашу огневую мощь, – но только надо будет помнить, что нельзя жертвовать всей операцией ради единственной цели. При обстреле на расстоянии мы не будем иметь возможность «дотянуться до цели руками»; нам придется постараться уничтожить ее огнем из «шестьдесят шестых». Такой огневой налет должен быть молниеносным и ураганным, но решить, совершать его или нет, можно будет только на месте. Лишь увидев проблему собственными глазами, можно оценить обстановку и определить дальнейшие действия. По возможности мы будем стараться действовать скрытно.

Третьим вариантом является удар с воздуха. Выбирать между огневым налетом и ударом с воздуха придется с ювелирной точностью, скорее всего, учитывая количество целей. Однако и в том и в другом случае мы выдадим свое местонахождение. Компромисс будет приемлем только тогда, когда количество целей окажется достаточно значительным. Но если нам удастся перерезать кабель, во всем этом вообще не возникнет необходимости.

Помещение насквозь пропиталось запахом пота, отрыжек и табачного дыма. Повсюду валялись клочки бумаги с изображениями «СКАДов», сложенные из спичек человечки и схемы передвижения группы огневой поддержки. Планировать операцию – занятие изнурительное, но только потому, что всегда хочется отточить план до совершенства. Вот мы подходим к транспортеру, а дверь закрыта, где находится ручка? Как работает она? Куда открывается дверь, наружу или внутрь? Или она складывается гармошкой? Или это люк с петлями наверху? Может ли дверь запираться изнутри на замок, как это сделано у многих бронетранспортеров? На эти вопросы никто не мог дать ответ, поэтому мы пристально всматривались в изображения, пытаясь разобрать чтолибо по ним. Детали, детали, детали. Все это так важно. Можно потерять драгоценные секунды, тщетно толкая дверь, которую нужно тянуть. Просчет в мелочах гарантирует общий провал.

Затем мы перешли к обсуждению того, какое оборудование нам понадобится для осуществления наших планов.

Электростанцию можно уничтожить с помощью направленного заряда двух фунтов взрывчатки, заложенного в нужном месте; вовсе не обязательно взрывать весь огромный комплекс. Это можно сделать с помощью небольшого заряда, предназначенного специально для этой цели, если знать уязвимое место, куда его заложить. Нам были известны уязвимые места «СКАДов», но мы не знали точно, как к этим местам добраться. Я был настроен на то, чтобы просто захватить с собой обычные заряды пластида весом примерно по два фунта, вместо того чтобы связываться со специальными направленными зарядами, потому что, вполне вероятно, у нас вообще не будет возможности ими воспользоваться. Опять же, информацию мы получим только тогда, когда прибудем на место.

Нам будут нужны взрывчатка ПЕ4, безопасные запалы, зажимные переключатели, электрические и неэлектрические детонаторы, часовые механизмы и детонационный шнур. Детонатор вставляется не непосредственно в заряд пластида, как это изображается в фильмах. Между детонатором и взрывчаткой помещается детонационный шнур. Мы приготовим такие заряды заблаговременно, а перед самым нападением вставим в них детонаторы с часовым механизмом.

Винс и Боб исчезли, отправившись добывать взрывчатку, и вернулись через четверть часа.

– Все улажено, – доложил Винс. – Взрывчатка лежит у тебя под койкой.

Теперь были разобраны все основные вопросы.

Мы пойдем пешком, неся на себе все снаряжение, поэтому нам потребуется какоенибудь укромное место, которое станет нашим БЛ (базовым лагерем). В идеале БЛ должен предоставлять защиту от огня и укрывать от посторонних глаз, потому что в нем будут постоянно дежурить люди. Очень опасно оставлять снаряжение без присмотра, а затем возвращаться к нему, – даже несмотря на то что порой приходится так поступать, – потому что в случае обнаружения оно может быть заминировано или там может быть оставлена засада. Мы будем действовать из передовой базы, где у нас будет лишь необходимый минимум. Возможно, во время разведывательных рейдов мы найдем более подходящее место для БЛ; в этом случае мы под покровом темноты перенесем туда все снаряжение.

Теперь мы стали разрабатывать план отхода. Мы будем находиться на удалении свыше трехсот километров от Саудовской Аравии, однако до других соседних стран расстояние будет около ста двадцати километров. Среди них есть члены коалиции, так что теоретически это идеальное место для отхода.

– На что похожи границы? – спросил у Берта Винс.

– Точно не могу сказать. Возможно, это чтото вроде границы с Саудовской Аравией – танковый ров и все. А может быть, граница будет надежно защищена. В любом случае, пересекая границу, во имя всего святого убедитесь, чтобы вас не приняли за израильтян – это совсем недалеко.

– Справедливо подмечено, Берт, – заметил Стэн. Усмехнувшись, он кивнул на Боба. – Но с этим черномазым я далеко не уйду.

Определенно, смуглый Боб, с жесткими курчавыми черными волосами и крупным носом, был похож на чистокровного еврея.

– Ага, а кто захочет идти вместе вот с этим Зорро? – указал на длинный нос Марка Боб.

Все шло просто замечательно. Вот как раз когда люди перестают подначивать друг друга и начинают любезничать, надо бить тревогу.

– Какая там местность? – спросил Марк.

– По большому счету, такая же. В основном равнины, но в районе Крабилы у самой границы начинаются возвышенности. Чем дальше на запад, тем рельеф становится пересеченнее.

– А что у нас с Евфратом? – спросил Динджер. – Одолеть вплавь его можно?

– Местами река имеет в ширину почти целый километр, с маленькими островками посреди русла. В это время года она максимально разливается. Повсюду вокруг буйная растительность, а где растительность, там и вода, а где вода, там и люди. Так что рядом с рекой обязательно будут люди. Вообще земля здесь зеленая и плодородная – если вы помните Библию, именно отсюда родом Адам и Ева.

Мы изучили все варианты. Если нас обнаружат, топать ли нам весь долгий путь обратно на юг или же податься на северозапад? Вероятно, нас будет ждать обилие приключений при пересечении любой границы, но то же самое ждет нас и на юге. «Тюрбаны» обязательно решат, что мы будем отступать на юг, а путь туда чертовски длинный.

Динджер протрубил, мастерски подражая голосу американского комика У. С. Филдса:

– Иди на запад, юноша, иди на запад!

– Неет, на хрен запад, – заметил Крис. – Там полно «тюрбанов». Уж если нам придется подаваться в бега, давайте направимся в какоенибудь милое местечко. Например, в Турцию. Я однажды проводил там отпуск. Очень неплохое место. Если мы попадем в Стамбул, там есть одно заведение, которое называется клуб «Пудинг», там встречаются все путешественникииностранцы и оставляют послания. Мы оставим сообщение для поисковоспасательного отряда, а затем немножко погуляем, дожидаясь, когда нас заберут. На мой взгляд, очень хорошее предложение.

– Берт, на какой прием мы можем рассчитывать в других местах? – спросил Быстроногий. – От летчиков сбитых самолетов есть какиенибудь сведения?

– Я выясню.

– Берт, если только нас в этом не убедят, – сказал я, – на юг мы не пойдем.

Необходимо всегда до последней возможности держаться вместе, потому что так лучше для боевого духа, да и огневая мощь сильнее; кроме того, шансы спастись в этом случае выше, чем если уходить поодиночке. Но если всетаки придется разделиться, вся прелесть отступления на север заключается в том, что даже если ты худший в мире навигатор, дорогу туда ты все равно найдешь. Строго на север до реки, и дальше налево, на запад. Однако даже если нам удастся пересечь границу, нельзя будет рассчитывать на то, что мы окажемся в безопасности. Пока что у нас не было никакой информации, которая позволяла бы предположить обратное.

Единственное, чего мы боялись, это попасть в плен. Насколько мне было известно, Ирак не поставил свою подпись ни под Женевской, ни под Гаагской конвенциями. Нам довелось ознакомиться со свидетельствами зверского обращения с пленными при проведении допросов во время ираноиракской войны. Пленных избивали, истязали электрическим током, резали ножами. Лично меня больше всего беспокоило, что если мы попадем в плен и остановимся на «большой четверке» ответов – назовем личный номер, звание, фамилию и дату рождения, – иракцы этим не удовлетворятся и потребуют от нас большего, о чем свидетельствовали жуткие архивы, с которыми мы ознакомились. Поэтому я решил вопреки военным конвенциям, не сообщая начальству, подготовить для своего отряда легенду прикрытия. Но какую?

Однозначно, наш отряд выполняет боевую задачу. Мы будем заброшены в северозападную часть Ирака, с огромными запасами боеприпасов, взрывчатки, продовольствия и воды. Не нужно иметь мозги архиепископа, чтобы сообразить, что мы действовали не по поручению Красного Креста.

Единственное, что нам пришло в голову, – это выдать себя за поисковоспасательный отряд. Подобные отряды бывали весьма многочисленными, особенно когда американцы отправлялись спасать одного из своих сбитых летчиков. У каждого летчика есть ТМ (тактический маячок), работающий на международной частоте, выделенной для терпящих бедствие. Самолеты, оборудованные системой АВАКС (воздушной системой предупреждения и контроля), постоянно прослушивают эфир и, услышав сигнал бедствия, тотчас же его пеленгуют. Сразу же приводится в состояние боевой готовности поисковоспасательный отряд. В операции бывают задействованы вертолет с отрядом прикрытия из восьмидесяти человек, готовых обеспечить с воздуха огневую поддержку из установленных на борту «вертушки» пулеметов. Возможно, к отряду даже присоединится пара штурмовых вертолетов «Апач», которые будут прикрывать посадку большого военнотранспортного вертолета. В довершение ко всему может быть выделено еще и прикрытие с воздуха – пара реактивных штурмовиков «А10», способных поливать землю смертоносным свинцом. Так что любой солдат знает, что если он попадет в задницу, будут предприняты все возможные усилия его спасти, особенно если он летчик. Это очень благотворно сказывается на боевом духе и на эффективности действия авиации, и, кроме всего прочего, тут есть сугубо финансовая сторона: на подготовку каждого летчика затрачиваются миллионы фунтов стерлингов.

Иракцам известно о таких больших поисковоспасательных отрядах, а также о том, что на борту вертолета обязательно должны находиться санитары, в первую очередь для обработки травм. Численность нашей группы будет приблизительно подходящей, и одеты мы будем более или менее в военную форму. Вопреки распространенному заблуждению, на боевое задание мы отправляемся одетыми не кто во что горазд. Нужно иметь единую форму, чтобы нас могли узнать наши собственные войска. Никому не хочется погибнуть от огня своих, это довольно непрофессионально. Так что, отправляясь на такое задание, нужно более или менее походить на солдата.

Поскольку у нас с собой будут лишь заряды обычного пластида «ПЕ4», можно будет сказать, что взрывчатка понадобилось нам для самозащиты, – якобы мы должны были оборонять базовый лагерь, пока АВАКСы выводили бы на нас сбитого летчика. В этом случае нам предстояло бы окружить лагерь средствами защиты. «Нам вручили это дерьмо, – скажем мы, – но мы, ейбогу, понятия не имеем, как им пользоваться».

Каждый из нас владел основами медицины. Общая подготовка в полку удовлетворяет самым высоким стандартам. Крис, штатный фельдшер, прошел частичное обучение по курсу Национальной службы здравоохранения. У Стэна, разумеется, был медицинский диплом, и за плечами он имел год работы в клинике. Поисковоспасательные отряды в первую очередь занимаются обработкой травм, так что для участия в них привлекаются специалисты именно нашего уровня.

Нашу легенду подкрепят имеющиеся у нас ТМ, но в глубине души я сознавал, что долго обман не продлится, особенно если нас захватят вместе с нашим спрятанным снаряжением. Мы понимали, что обман позволит нам выиграть от силы дня дватри, но этого будет достаточно для того, чтобы большие начальники оценили, какой ущерб оперативной секретности можем мы нанести. «Что им известно? – задастся вопросом большой начальник. – И как это может сказаться на наших будущих операциях?» Он вынужден будет предположить, что мы выложим все, что нам известно. Вот почему нам сообщают только то, что нам необходимо знать, – в первую очередь ради нашего же собственного блага. В лучшем случае мы просто поможем выиграть время.

Около шести часов вечера мы решили устроить еще один перерыв. В комнате буквально воняло, и на всех лицах читалась усталость. Мы отправились ужинать и для разнообразия сели все вместе. Обычно за столом все усаживаются рядом со своими друзьями, а затем расходятся заниматься каждый своим делом.

– Стыдно признаться, но последний вечер перед отправкой я торчал перед ящиком, смотрел «Апокалипсис наступил», – сказал Винс, помешивая кофе.

– И я тоже, – подхватил Марк. – Но больше убить время было нечем, все кабаки были закрыты.

Большинство людей испытывает одну и ту же жуткую пустоту, когда на дворе в самом разгаре ночь, а им приходится просто сидеть и ждать. Мы с Джилли провели последние сутки в натянутом молчании. Один лишь Боб мог похвастаться тем, что гулял всю ночь напролет в клубе, причем, судя по всему, закончилось это, как всегда, плачевно.

Мы поговорили о том, как нам нравится предстоящая операция, как нам не терпится поскорее оказаться на месте, однако восторженное возбуждение несколько гасло при мысли о том, что нам придется остаться совсем одним, в полной изоляции. Мы понимали, что риск будет очень большим, но так будет не в первый раз – и не в последний. В конце концов, именно за это нам и платят.

Заново наполнив фляжки, мы приготовились к следующему заседанию.

Теперь общее настроение стало более приподнятым. Я вкратце подвел итог двенадцати часам планирования.

– Хорошо. Итак, мы летим на «Чинуке» к MB (месту высадки), расположенному в двадцати километрах к югу от магистрали, после чего идем одну ночь, может быть, две, в зависимости от рельефа и плотности населения, и разбиваем БЛ. Оттуда будут действовать разведывательные дозоры, которым предстоит отыскать наземные линии связи. На эту охоту уйдет две или три ночи, точно можно будет сказать только тогда, когда мы окажемся на месте. В первую очередь нашей задачей будут поиски линий связи, но при этом мы устроим НП (наблюдательный пост) неподалеку от магистрали и будем следить за передвижениями «СКАДов». Если мы увидим на магистрали целую колонну «СКАДов», мы оценим ситуацию и вызовем удар с воздуха. Если же пусковая установка будет одна, мы ее запеленгуем, установим точное местонахождение, произведем разведку и нанесем удар. После чего вернемся в БЛ и продолжим выполнение задачи. Все это пока очень условно; конкретно определиться мы сможем только на месте. Быть может, мы засечем пуск «СКАДа» в первую же ночь. Но в этом случае мы не станем предпринимать ничего до тех пор, пока не обустроим надежно БЛ. Нет смысла кричать «Банзай!», после чего получать по заднице ради минутного геройства и одногоединственного «СКАДа». Лучше не торопиться и причинить как можно больший ущерб противнику. Так что мы разбираемся, что к чему, а затем всыпаем «тюрбанам» по первое число. Через четырнадцать суток мы выходим в точку, заранее обговоренную с летчиками еще до вылета на место, или же, в зависимости от текущей обстановки, назначаем новое место встречи. Прилетает вертолет и или пополняет наши запасы и перебазирует на новое место, или забирает нас назад. На самом деле все очень просто.

Так оно и было в действительности. Надо по возможности делать все проще; в этом случае меньше вероятность чтото забыть или в чемто ошибиться. Если план содержит множество тонких мест и рассчитан с точностью до доли секунды – а иногда дело обстоит именно так, – он с гораздо большей вероятностью накроется медным тазом. Разумеется, во многих случаях приходится прибегать к сложным планам, но всегда надо стремиться к максимальному упрощению. Чем проще, тем безопаснее.

У нас будет с собой рация для связи с ПОБ (передовой операционной базой) в Саудовской Аравии. Маловероятно, что найдется место для запасной, так как мы жестко ограничены в весе. Впрочем, и одной должно будет хватить, поскольку нам предстоит действовать вместе. Кроме того, у нас будут четыре ТМ; в идеале было бы дать по маячку каждому, но у нас их просто не было в достаточном количестве. Это устройство может использоваться в двух режимах. Если вытащить одно ушко, оно начинает передавать сигнал, принять который может любой самолет.

– Помню историю про один отряд в Белизе, – сказал я. – Не из нашего полка, но они проходили курс выживания в джунглях. На все то время, пока они находились в джунглях, им выдали ТМ. Когда все вернулись на базу, один офицер убрал свой ТМ в шкафчик, при этом случайно вытащил ушко подачи сигнала бедствия. Сигнал приняли гражданские самолеты, все встали на уши. Потребовалось два дня, чтобы отыскать работающий маячок в шкафчике.

– Козел.

Если вытащить другое ушко, устройство можно использовать как обычную рацию для связи на ограниченном удалении с находящимися в воздухе самолетами и вертолетами. Кроме того, ТМ можно использовать для общения друг с другом на земле – этот принцип известен как «один к одному» – однако дальность связи ограничена расстоянием прямой видимости. Однако, разумеется, главная задача ТМ – связаться с АВАКСом в случае беды. Нас предупредили, что АВАКСы будут наблюдать за нами двадцать четыре часа в сутки и откликнутся на призыв о помощи в течение пятнадцати секунд. Отрадно было сознавать, что нам обязательно ответит приятный, невозмутимый, вежливый голос, каким летчики АВАКСов успокаивают попавших в беду коллег. Главная проблема была в том, что сигнал ТМ легко запеленговать. Воспользуемся мы маячками лишь в крайнем случае или если нам будет на все наплевать, потому что мы решим вызывать удар с воздуха.

Будет у нас с собой еще одна рация, работающая в режиме симплекса, – тот же принцип, что и в ТМ, но другая частота. Дальность связи такой рации около одного километра. Эта рация понадобится нам для связи с вертолетом, если сразу же после высадки у нас произойдет серьезная драма и нам придется возвращать его назад. Поскольку мощность передатчика минимальная, запеленговать такую радиостанцию практически невозможно и ее можно использовать достаточно безопасно.

Главным содержанием нагрудных карманов и подсумков на ремне станут боеприпасы, вода, запасы продовольствия на чрезвычайный случай, набор для выживания, бинты, нож и призматический компас, дублирующий компас «Сильва» и позволяющий определять азимут на местности. Вода и патроны: об этом всегда необходимо думать в первую очередь. Все остальное вторично, так что личные вещи отступают на самую последнюю строчку – и только в том случае, если для них останется место. Набор для выживания подгоняется под конкретные условия театра боевых действий и задачи, поэтому с леской для ловли рыбы пришлось расстаться. Но мы оставили гелиограф, проволочную пилу и увеличительное стекло для разжигания огня. Кроме того, мы возьмем с собой аптечку первой помощи, состоящую из набора для наложения швов, болеутоляющих средств, средств регидрации, антибиотиков, скальпельных лезвий и набора жидкостей. Правила требуют, чтобы каждый боец нес на шее две ампулы с иглой для инъекции морфия: в этом случае все будут знать, где они находятся. Если нужно ввести комуто морфий, используется ампула раненого, а не своя: возможно, через несколько минут своя понадобится тебе самому.

Обременять себя спальными мешками мы не будем изза их габаритов и веса, а также потому что погода предстоит не слишком плохая. Однако я решил захватить с собой комплект легкого термобелья, а все остальные запаслись накидками или одеялами. Кроме того, я взял свою старую шерстяную шляпу, поскольку значительная часть тепла тела теряется именно через голову. К тому же во сне я буду класть ее себе на лицо, что обеспечит достаточно приятное ощущение нахождения под одеялом.

В рюкзаках мы понесем взрывчатку, запасные батареи для рации, жидкости для внутривенной инъекции, воду и продовольствие. Боб был назначен нести «мочеприемник» – пластмассовую канистру изпод бензина емкостью один галлон. Как только канистра наполнится доверху, один из нас отнесет ее в кусты, поднимет камень, выкопает под ним ямку, опорожнит канистру, засыплет ямку землей и положит камень на место. Это помешает выследить нас по запаху, так как человеческие испражнения привлекают ненужное любопытство зверей и птиц и притягивают насекомых.

Я распределил остальные задачи.

– Крис, на тебе медицинское снаряжение.

Он понесет набор для обработки травм, в том числе полный комплект для внутривенных инъекций, бинты, марлю на всех и материалы для наложения шины.

– Быстроногий возьмет на себя «чешую».

По какимто неведомым мне причинам снаряжение связистов обычно называют «чешуей». Я знал, что Быстроногий помимо всего прочего позаботится о том, чтобы у нас была запасная антенна для основной рации на тот случай, чтобы, если нас обнаружат во время сеанса связи с развернутой антенной, мы могли бы просто бросить ее и тронуться в путь. В этом случае у нас останется возможность выходить на связь с помощью запасной антенны. Кроме того, Быстроногий убедится, что во всей аппаратуре установлены свежие батареи питания, захватит запасные батареи и проверит, что все это работает.

– Винс и Боб, вы сможете разобраться с взрывчаткой?

Им предстояло вытащить заряды пластида из упаковки и обмотать их изолентой, чтобы сохранить форму. Это позволит в боевой обстановке избежать шума, неизбежного при распаковывании, и риска быть обнаруженным по выброшенному мусору. «Если враг увидит всего лишь горелую спичку на земле перед собой, он поймет, что вы были здесь, – говорил наш инструктор по боевой подготовке. – А если спичка окажется у врага за спиной, он поймет, что это были войска специального назначения».

– Марк, а ты займись продовольствием и канистрами.

Киви возьмет на складе пайки на восьмерых на четырнадцать суток. Пайки надо будет распотрошить и оставить только один комплект посуды и приборов, который отправится в сумку на ремне. Я обычно выбрасываю туалетную бумагу, потому что в полевых условиях делаю это, сидя на корточках, и, следовательно, она мне не нужна. Но все берут с собой полиэтиленовые пакеты для своего дерьма. Пакет наполняется, завязывается и отправляется в рюкзак. С собой необходимо забирать все, нельзя оставлять ничего, что может выдать твое местонахождение, нынешнее или прошлое. Если просто зарыть дерьмо в землю, оно привлечет внимание животных, а если его обнаружат, ингредиенты можно будет подвергнуть анализу. Так, например, высокое содержание риса сообщит, что это были иракцы. Смородина и красный жгучий перец укажут на европейца.

Всегда возникает много шума по поводу выбора меню. Неписаное правило гласит, все то, что тебе не нравится, ты откладываешь в общую корзину, чтобы с этим разобрались твои товарищи. Стэн терпеть не может рагу из баранины поланкаширски, но любит говядину с овощами, поэтому мы в тайне от него подменили содержимое. Ему предстоит пересечь границу с двухнедельным запасом своего самого ненавистного кушанья. Но это была просто шутка; оказавшись на месте, мы вернем все обратно.

Еще нам были нужны маскировочные сети, чтобы прятать наше снаряжение и прятаться самим.

– Этим займусь я, – вызвался Динджер.

Он отрежет от рулона дерюги куски размером шесть на шесть футов. Новенькую дерюгу предварительно необходимо испачкать машинным маслом. Кусок дерюги бросается в лужу масла и хорошенько протирается шваброй. Затем он переворачивается и кладется в грязь. Потом хорошенько все встряхнуть, высушить, и дело в шляпе – маскировочная сеть готова.

– Все должно быть готово завтра к 10.00, – подвожу итог я.

Мы будем проверять и перепроверять, проверять и перепроверять. Конечно, это все равно не даст полной гарантии, что ничего не испортится и не пойдет наперекосяк, но по крайней мере значительно уменьшит шансы того, что подобное всетаки случится.

Приблизительно в половине одиннадцатого Динджер объявил, что у него закончилось курево.

Я понял намек. Мы перебрали все, и продолжать возиться дальше – все равно что изобретать заново колесо. Уходя, ребята тщательно собрали все клочки бумаги и бросили их в специальную печку.

Остались только мы с Винсом. Нам еще предстояло утвердить план операции у командира роты и старшины. Они завалят нас вопросами типа «а что, если?», и их свежие головы, возможно, позволят нам взглянуть на все с нового ракурса. Если нам повезет, быть может, они даже одобрят наш план.

ГЛАВА 4

Я не мог заснуть, потому что мысли мои носились со скоростью сто миль в час. Мне предстояло играть человеческими жизнями, в том числе и своей собственной. Командир роты одобрил план, однако я не переставал ломать голову, действительно ли это самое действенное решение задачи. А вдруг остальные просто кивали, соглашаясь с тем, что я говорил? Вряд ли, потому что у них самый живой интерес в успехе нашей операции, и они не из тех, кому робость помешает открыть рот. Я ничего не забыл, не упустил? Однако в конце концов настает такой момент, когда нужно отмести все сомнения. А то можно до конца дней своих пытаться найти другой подход.

Встав, я заварил чай. Ко мне присоединился Быстроногий, только что завершивший возню со связным оборудованием. Стэн и Динджер еще не возвращались. Впрочем, эти двое, помоему, способны вообще обходиться без сна.

– Главный связист дал мне наши позывные, – сказал Быстроногий. – «Браводваноль». На мой взгляд, очень неплохо.

Мы с ним немного поболтали о возможных проблемах. Наконец Быстроногий отправился спать. Провожая его взглядом, я гадал, думает ли он о доме. Он очень любил свою семью; его второму ребенку только что исполнилось пять месяцев. Мои мысли сами собой перешли на Джилли. Мне хотелось надеяться, что она не прислушивается к средствам массовой информации.

Вокруг стоял постоянный шум: ребята ходили туда и сюда, разбирали вещи. Надев наушники, я включил кассету тяжелого рока. На самом деле музыку я не слушал, потому что мысли мои метались во все стороны. Но, судя по всему, часа в три я всетаки задремал, потому что в шесть часов, когда я проснулся, голос вокалиста уже был ниже на две октавы, и севшие батарейки едва тащили ленту.

Утро следующего дня выдалось напряженное. Мы убедились в том, что еще не забыли, как с помощью ТМ подавать сигнал бедствия, а также использовать их в режиме связи «один на один», в пределах прямой видимости.

Винс набрал в арсенале патроны калибра 5,56 мм для наших «Армалитов» и столько гранат для 40мм подствольного гранатомета, сколько ему дали. Гранат этих у нас постоянно не хватало, потому что подствольный гранатомет – это очень грозное, замечательное оружие. И гранаты к нему ценятся на вес золота: если они попадают к комунибудь в руки, их зажимают любой ценой. Я объяснил ситуацию своему приятелю из роты «А», и он, порывшись в карманах, дал нам еще несколько гранат.

Все патроны калибра 5,56 мм снаряжаются в магазины, и работоспособность всех магазинов проверяется. Исправность магазина имеет такое же значение, как и исправность самого оружия, потому что если подающая пружина не вытолкнет патрон до конца, затвор не сможет дослать его в патронник. Поэтому все магазины проверяются и перепроверяются, а затем проверяются в третий раз. Магазин к «Армалиту» вмещает тридцать патронов, но многие из нас предпочитают снаряжать в них лишь по двадцать девять, что позволяет чуть увеличить усилие подающей пружины. Гораздо проще и быстрее вставить новый магазин, чем разбираться с осечкой.

Мы проверили гранаты к «двести третьим» и взрывчатку. На запах и на ощупь «ПЕ4» очень напоминает пластилин. Пластид является поразительно инертным. Палочку взрывчатки можно даже поджечь, и она просто сгорит, как яркая свеча. Единственная проблема с «ПЕ4» заключается в том, что на холоде он твердеет, становится хрупким и придавать ему нужную форму бывает очень трудно. Приходится сначала разминать его в руках, чтобы сделать снова пластичным.

Мы проверили и перепроверили все детонаторы. Неэлектрические, которые мы будем использовать в качестве защиты от разминирования, срабатывают от сгорания предохранительного запала, поэтому проверить их нельзя. Но электрический помещается на стенд проверки электрических цепей. Если через него проходит ток, можно быть уверенным, что электрический импульс воспламенит первичный заряд, который, в свою очередь, взорвет пластид. К счастью, осечки бывают крайне редко.

На то, чтобы проверить часовые механизмы, потребовалось довольно много времени. Для этого устанавливается задержка и проверяется, насколько точно будет отсчитан интервал времени. Если часовой механизм работает на задержку в один час, он сработает и на задержку в сорок восемь часов. Теоретически считается, что если часовой механизм дает погрешность больше пяти секунд в ту или иную сторону, его надо менять. Я же просто выкидываю любой таймер, если он мне чемлибо не приглянулся.

В последнюю очередь были проверены противопехотные мины «Клеймор», опять же на проверочном стенде.

Затем мы какоето время взводили и снимали с боевого взвода крошечные противопехотные мины «Элси». Нам уже давненько не приходилось иметь с ними дело. Мы убедились в том, что не забыли, как готовить «Элси» к боевому применению и, что более важно, как делать их снова безопасными. Не исключена ситуация, что мы заложим на объекте заряд взрывчатки и окружим его минами «Элси», а затем нам по какойто причине понадобится вернуться назад и их извлечь. Постановка «Элси» значительно усложняет жизнь, потому что не только необходимо вести строгий учет того, в каких местах они поставлены; разряжать мины должен тот самый человек, который ставил их на боевой взвод.

Противопехотных мин «Клеймор», как всегда, катастрофически не хватало: они всегда востребованы, потому что являются великолепным средством держать оборону, а также останавливать преследователей. Решение проблемы заключается в том, чтобы отправиться на кухню, набрать побольше коробок изпод мороженого и смастерить самодельные мины. В середине коробки проделывается отверстие, через которое пропускается кончик детонационного шнура и завязывается узелком. Затем из пластида ПЕ4 изготовляется заряд и укладывается на дно коробки так, чтобы полностью закрыть узелок на детонационном шнуре. После чего коробка заполняется гайками и болтами, маленькими кусочками металла и вообще всей той мерзостью, которая найдется под рукой, закрывается крышкой и плотно обматывается изоляционной лентой. После того как этот самодельный «Клеймор» установлен на место, достаточно только подсоединить детонатор к детонационному шнуру – и дело сделано.

Затем мы разобрались с нашим оружием, начав с прогулки на стрельбище, где «пристреляли» установку прицелов. Делается это так: боец занимает положение для стрельбы лежа, прицеливается в одно и то же место мишени, находящейся на удалении сто метров, и последовательно выпускает пять пуль. Это называется группа. Затем он проверяет, в какое именно место мишени попала первая группа, после чего регулирует прицел так, чтобы следующая попала туда, куда он хотел, – туда, куда он целился. Если не добиться полной пристрелки оружия и группа на дистанции сто метров уйдет, скажем, на четыре дюйма вправо от точки прицеливания, на дистанции двести метров она уйдет вправо уже на восемь дюймов, и так далее. На дистанции четыреста метров пули, возможно, вообще не попадут в цель.

Каждый человек пристреливает свое оружие индивидуально под себя; это зависит от многих обстоятельств. В частности, существенное значение имеют физические пропорции стрелка, и в первую очередь так называемая «разгрузка зрения» – расстояние от глаза до прицела. Оружие, которое пристрелял «под себя» один стрелок, другому может не подойти. При стрельбе на дистанции до трехсот метров это особых проблем не создаст, но на больших расстояниях это может привести с серьезным затруднениям. В этом случае остается надеяться только на то, что стрелок увидит, куда ложатся его пули, и уже по ходу стрельбы внесет необходимые поправки в прицеливание.

Мы провели на стрельбище все утро – сначала пристреливали оружие, затем проверяли все магазины. Я собирался взять с собой в рейд десять магазинов, всего двести девяносто патронов, и каждый магазин нужно было проверить. Еще я буду нести коробку с двумястами патронами для ручного пулемета «Миними», который использует те же боеприпасы, что и «Армалайт»; боепитание может осуществляться как из магазина, так и с помощью ленты.

Еще мы постреляли из 40мм подствольных гранатометов учебными гранатами. При ударе об землю такая граната поднимает облачко меловой пыли, что позволяет определить, выше или ниже устанавливать прицел, – это можно считать грубой формой пристрелки.

Мы готовились к самым различным вариантам развития событий. Ситуация на месте может меняться стремительно, и надо постоянно сохранять максимальную гибкость. А гибкости можно добиться только за счет постоянных тренировок. Эту стадию планирования и подготовки операции мы называем «все пройти, все проговорить». Проходит она у нас в духе работы тайваньского парламента, когда каждый, вне зависимости от должности и звания, имеет право предлагать свои мысли и рвать в клочья предложения остальных.

Мы отрабатывали разнообразные варианты устройства БЛ, поскольку не знали точно характер местности. Возможно, она окажется плоской, словно блин, и в этом случае придется устраивать два БЛ, каждый на четверых, чтобы обеспечивать взаимную поддержку. Мы обсудили способы связи между двумя группами – с помощью коммуникационного шнура, представляющего собой обычную веревку, которую можно дернуть в случае чрезвычайного происшествия, или с помощью полевого телефона, двух портативных аппаратов, соединенных друг с другом куском двужильного гибкого изолированного провода Д10. На тот случай, если мы остановим свой выбор на телефоне, мы отрабатывали прокладку Д10 на местности и ведение переговоров. Быстроногий кудато ушел и вернулся с двумя телефонными аппаратами, которые даже он сам видел впервые в жизни. Эти аппараты использовались для связи между двумя ангарами, но Быстроногий доходчиво объяснил, что нам они в настоящее время нужнее. Мы собрались вокруг телефонов, будто дети вокруг новой игрушки, нажимали кнопки и дергали рычажки, спрашивая друг друга: «Ну, и что это дало? А что будет, если нажать на эту фиговину?»

При заполнении рюкзака главный приоритет имеет «снаряжение, необходимое для выполнения поставленной задачи», – в нашем случае боеприпасы и взрывчатка, а также снаряжение, призванное помочь донести и доставить боеприпасы и взрывчатку до цели. Далее следовали средства жизнеобеспечения – вода и продовольствие, средства первой помощи при травмах, а также, исходя из особенностей данной операции, комплект защиты от ОМП.

В своих рюкзаках мы понесем то, что нам понадобится для выполнения задания. Однако батарейки питания в радиостанции быстро разряжаются и на протяжении двух недель их обязательно придется заменять. То же самое можно сказать и про многое другое. Поэтому мы должны будем взять с собой дополнительные запасы. Мы их сначала спрячем, а затем используем для пополнения уменьшающегося содержимого своих рюкзаков. Вот чем будут заполнены канистры и два мешка: в одном будет запасный комплект защиты от ОМП, в другом дополнительные запасы продовольствия, батарейки питания и прочие нужные и полезные мелочи.

В итоге вес рюкзаков получился впечатляющим. Распределением занялся Винс. Различные виды снаряжения необходимо равномерно распределять среди всех членов группы. Если всю взрывчатку положить в один рюкзак и этот рюкзак по какойто причине окажется потерян, мы лишимся возможности поражать цель с помощью взрывчатки. Во время войны на Фолклендских островах запас шоколадных батончиков «Сникерс» находился целиком на одном транспортном корабле, и все боялись, как бы он не утонул. Большому начальству следовало бы обратиться за помощью к Винсу; он бы все устроил. Помимо тактических соображений за равномерным распределением общей нагрузки стоит то, что каждый хочет нести равную долю, независимо от того, коротышка ли ты ростом пять футов два дюйма, или богатырь ростом шесть футов три дюйма. У нас имелись весы, на которых можно было взвешивать до двухсот фунтов; с их помощью выяснилось, что каждому из нас предстоит нести в рюкзаке и в подсумках на поясе сто пятьдесят четыре фунта. В дополнение к этому каждый должен был взять по пятигаллонной канистре с водой – еще сорок фунтов. Средства защиты от ОМП и рацион, который будет оставлен в тайнике, – всего еще пятнадцать фунтов, – каждый положит в «балластные» сумки, связанные вместе на манер переметных сум. Их можно будет нести, перекинув через шею или через плечо. Итого, на каждого человека будет приходиться груз общим весом двести девять фунтов – что равно весу весьма упитанного человека крупных габаритов. Каждый боец собирает свой рюкзак, как ему удобно. Никаких единых правил на этот счет нет: главное, чтобы все можно было уложить, а потом достать и использовать. Единственным обязательным требованием является основная рация – она постоянно лежит в самом верху рюкзака связиста, чтобы ее в случае чего мог быстро достать любой член группы.

Содержимое подсумков на ремне состоит из боеприпасов и предметов первой необходимости: воды, продовольствия и аптечки первой помощи, а также личных вещей. На это задание каждый из нас возьмет с собой ТМ, кусок маскировочной сети, чтобы обеспечить искусственное укрытие, если не удастся найти естественное, и шанцевый инструмент, чтобы в случае необходимости рыть землю, раскапывая кабель. Боец не должен снимать ремень с подсумками, но если это все же произошло, подсумки должны оставаться под рукой. Ночью необходимо постоянно поддерживать с ними физический контакт. Если ремень с ними снят, значит, во время сна их нужно подложить под голову. То же самое относится и к оружию.

Лучший способ перемещения снаряжения, как показывает опыт, заключается в челночных передвижениях двух групп по четыре человека: пока одна четверка обеспечивает прикрытие, другая таскает, а затем все меняются ролями. Работа эта была тяжелая, и я без особой радости смотрел на те двадцать километров, которые нам предстоит преодолеть от места высадки с вертолета до магистрали в первую ночь – а может быть, на это уйдут две ночи. Определенно, отрабатывать переноску тяжестей сейчас мы не собирались: это лишь поможет почувствовать себя промокшими, замерзшими и голодными, а больше ничего не даст.

Зато мы потренировались вылезать из вертолета, а также отработали действия на тот случай, если нас обнаружат в момент высадки.

Теперь все было нацелено на выполнение задачи. Если мы не занимались чемто конкретным, то думали о том, что нам предстоит. Мы «всё проходили, всё проговаривали», и я видел на лицах ребят сосредоточенную решимость.

Кормили нас централизованно, и повара обливались потом, стараясь нам угодить. Большая часть полка уже покинула лагерь, отправившись выполнять боевые задания, но оставалось еще достаточно ребят, чтобы было кому работать на кухне и провожать на дело очередную партию счастливчиков. Ребята из роты «А» все как один остриглись наголо. Спереди у них чернели загорелые лица, а сзади сверкали белоснежные голые черепа. Среди этих ребят были записные модники, любившие по пятницам покорять своим внешним видом женскую половину военного городка, и вот теперь они были вынуждены мучиться с худшими прическами на свете. Наверное, бедолаги молились о том, чтобы война продлилась подольше и волосы успели снова отрасти.

Поскольку теперь многие полковые проблемы решались централизованно, я то и дело натыкался на людей, с которыми уже давно не сталкивался. Обменяться несколькими теплыми фразами, узнать, какое у кого имеется чтиво, заграбастать это чтиво себе. То было замечательное время. Все были общительными, как никогда, возможно, потому что нас не отвлекало ничто постороннее, все думали только о предстоящем деле. Чувство эйфории было всеобщим. Со времен Второй мировой войны и Дэвида Стирлинга наш полк еще никогда и нигде не собирался в таком полном составе.

На определенном этапе нам сделали какуюто омерзительную прививку на тот случай, если Саддам Хусейн вздумает применить биологическое оружие. Теоретически после первой вакцинации следовало выждать пару дней и прийти за повторной, но большинство из нас вышло из игры после первого же укола. Это было чтото жуткое, руки поднимались сами собой, словно воздушные шарики, так что повторения не хотел никто.

Восемнадцатого числа нам сообщили, что мы должны выдвинуться вперед на другую точку, на аэродром, откуда нам предстоит вылететь на задание. Мы разобрали свои личные вещи на тот случай, чтобы нашим родственникам не попало ничего двусмысленного и откровенно порнографического. Затем все еще раз проверят ребята из роты, поэтому можно не опасаться, что твой резиновый фетиш будет выставлен на всеобщее обозрение. Чтобы не создавать лишних хлопот своим родственникам, все хранят отдельно военное снаряжение, отдельно личные вещи. Закрепив на мешках с вещами бирки со своими именами, мы передали их на хранение ротному интенданту.

С оперативной базы мы вылетели на грузовом «Си130», забитом «мизинчиками» и горами снаряжения. Перелет осуществлялся на тактической небольшой высоте, хотя самолет и не покидал воздушное пространство Саудовской Аравии. В отсеке было слишком шумно, чтобы разговаривать. Я заткнул уши и опустил голову.

Мы приземлились на большой базе коалиционных сил уже ночью и в кромешной темноте принялись разгружать свои вещи. Вокруг стоял непрерывный гул, раздирающий уши. На ярко освещенную взлетнопосадочную полосу то и дело садились самолеты, другие, наоборот, поднимались в небо: от разведчиков до штурмовиков «А10» «Тандерболт».

Теперь мы оказались гораздо ближе к иракской границе, чем прежде, и я обратил внимание на то, насколько здесь прохладнее. Определенно, мы успели привыкнуть к более комфортным условиям, а тут чувствовать себя уютно можно было только в свитере или куртке, даже занимаясь разгрузкой. Разложив свои спальные мешки на траве под пальмами, мы достали из подсумков посуду и приготовили чай.

Я лежал на спине, уставившись на звездное небо, и вдруг услышал шум, который начинался, словно приглушенные раскаты отдаленной грозы, но постепенно нарастал и вскоре заполнил собой все небо. Над нами, волна за волной, проходили стратегические бомбардировщики «Б52», направляясь в сторону Ирака. Я словно воочию видел картину с плаката времен Второй мировой войны, призывающего вербоваться в армию. Самолетызаправщики выбрасывали за собой длинные штанги, и истребители пристраивались к ним сзади, пополняя запасы топлива. Небо ревело на протяжении пяти или шести минут. Такая могучая, грозная армада, захватившая господство на небесах, – а далеко внизу, на земле, на траве расселась горстка придурков, распивающих чай. Самодостаточные, одержимые самими собой, поглощенные приготовлениями к операции, мы не видели происходящего вокруг. И вот только сейчас мы открыли глаза: война в Персидском заливе – это не просто несколько человек, которым поручили отправиться в глубокий тыл неприятеля, это нечто очень и очень серьезное и большое, твою мать. И мы приблизились еще на один шаг вперед, так что теперь нам остается только совершить последний бросок, и можно будет уже внести свою лепту в общую заварушку.

Перед самым рассветом завыли сирены, и повсюду вокруг засуетились люди. Мы понятия не имели, что происходит, поэтому остались лежать в спальных мешках.

– Всем в укрытие! – послышался чейто крик, но нам было слишком тепло и уютно в своих мешках. Никто из нас не двинулся с места, и с полным основанием. Если бы комуто было нужно сообщить нам о том, что происходит, этот человек подошел бы и все рассказал. Наконец ктото крикнул: «СКАДы!», и мы встрепенулись. Мы уже собирались выбраться из спальных мешков, когда поступил отбой тревоги.

В течение всего дня рядом с нами ктонибудь обязательно настраивал радиоприемник на выпуск информационной программы Бибиси. Время от времени слышалась также музыкальная заставка комедийного сериала про семейку Арчеров. Куда бы ни забросила судьба английских солдат, среди них обязательно найдется тот, кто будет день за днем слушать рассказ про похождения этих деревенских придурков.

Нас предупредили, что нам предстоит вылететь сегодня ночью. Эта новость явилась огромным облегчением. На аэродром мы отправимся только с тем, что у нас за плечами.

Днем я официально зачитал приказ. При этом присутствовали все, кто имел отношение к операции: все члены моей группы, командир роты и офицер службы безопасности, контролирующий все действия нашей роты.

После того как я зачитаю приказ вслух, он будет передан в оперативный центр, где и останется до тех пор, пока операция не будет полностью завершена. Таким образом, в случае возникновения чрезвычайной ситуации можно будет определить, что именно я хотел сделать. Так, скажем, если на четвертый день мы должны были достичь точки «А», но нас там не оказалось, начальство поймет, что нужно высылать самолет и ловить сообщения моего ТМ.

Сверху каждого листа с приказом напечатаны слова: «Только для тех, к кому это относится», напоминающие о секретности. Это наиважнейшее требование: каждый должен знать только то, что касается его напрямую. Так, например, летчики, которым предстоит доставить нас на место, при чтении приказа не присутствовали.

Начал я с описания характера местности, на которой нам предстояло укрываться. Приказ необходимо объяснять так, словно никто понятия не имеет о происходящем, – поэтому в данном случае я начал с того, что указал на карте Ирак и перечислил, с какими государствами он граничит. Затем надо переходить к особенностям места предстоящей операции, каковым для нас должен был стать поворот магистрали. Я описал местные условия и перечислил ту скудную топографическую информацию, которой располагал. Всем тем, что было известно мне, я должен был поделиться с остальными.

Далее я указал среднее время восхода и захода солнца и продолжительность светлого время суток, рассказал о фазах луны и привел прогноз погоды. Наши метеорологи заверили меня в том, что погода в течение предстоящих двух недель будет прохладная и сухая. Информация о погоде является очень важной, потому что, если, например, согласно прогнозу господствующим будет северовосточный ветер, это можно использовать для передвижения по местности. Поскольку погода на все время операции ожидалась достаточно мягкая, мы укрепились в своем решении оставить спальные мешки на базе. Впрочем, у нас все равно не было для них места в рюкзаках.

Затем я перешел к описанию оперативной обстановки. На этом этапе мне предстояло рассказать все то, что было известно о противнике: оружие, боевой дух, состав, численность и так далее; однако разведданные на этот счет были очень скудные. Кроме того, я должен был упомянуть о расположении своих частей, если таковые имеются, и о том, какую помощь можно от них ожидать, однако в данном случае рассказывать было не о чем.

Далее следовала боевая задача, и я повторил ее дважды. Она оставалась той же самой, какой ее впервые поставил перед нами командир роты: вопервых, установить местонахождение и уничтожить наземные линии связи, проходящие вблизи северной магистрали, и, вовторых, обнаружить и уничтожить пусковые установки «СКАДов».

После чего настал черед выполнения, главного момента в чтении приказа: я должен был рассказать, как именно мы собираемся выполнять боевую задачу. Сначала я обрисовал все в общих чертах, затем перешел к отдельным стадиям.

– Первая стадия состоит в десантировании в район действия, это будет осуществлено с помощью «Чинука». Вторая стадия состоит в выдвижении к месту БЛ. Третья стадия состоит в обустройстве БЛ. Четвертая стадия – разведывательные рейды с целью обнаружения наземной линии связи с последующим ее уничтожением. Пятая стадия – действия против «СКАДов». Шестая стадия – возвращение или пополнение запасов и продолжение операции с новыми задачами.

Затем я подробно расписал, как именно мы собираемся выполнять каждую стадию. Описание каждой стадии я заканчивал рассказом о «действиях в случае» – например, о действиях в случае обнаружения в момент высадки или о действиях в том случае, если разведгруппа попадет под огонь противника, как только вертолет снова поднимется в воздух. Все должны знать, как я намереваюсь действовать, если все будет в порядке, и какие действия я собираюсь предпринять в случае чрезвычайного развития событий.

Разумеется, в теории все это было очень хорошо, однако на самом деле каждый вариант действий необходимо расписать подробно. Все это нужно предварительно обговорить и проработать, а затем зачитать формальный приказ. Предварительное планирование позволяет на месте сберечь время и силы, потому что все заранее знают, что от них требуется. Так, например, а что, если на определенной стадии для замены вышедшей из строя рации понадобится вызывать вертолет? Когда вертолет совершит посадку, нам к нему подходить сзади? Новую рацию мы получим через люк бортмеханика? Каким именно образом нам вызывать вертолет? Каким должен быть наш опознавательный знак? Ответ на последний вопрос заключался в том, что в качестве опознавательного знака будет использоваться фонетический код, буква «Б», «Браво». Пилот вертолета будет предупрежден, что в определенном квадрате или определенном месте в этом квадрате он должен будет искать сигнал «Б», который мы станем подавать с помощью инфракрасного фонарика. Он будет осматривать местность в прибор ночного видения и, увидев условный знак, приземлится в пяти метрах от левой стороны буквы «Б» – потому что такова предварительная договоренность со мной. Затем, поскольку в этом случае вертолет окажется справа от меня, мне достаточно будет лишь пройти мимо пилотской кабины к люку бортмеханика, который у «Чинука» расположен по левому борту сразу же за кабиной, бросить внутрь неисправную рацию и поймать новую, которую бросят мне. Если для нас будут какиелибо сообщения, меня схватят за руку и дадут листок бумаги. Все это должно будет занять не больше минуты.

Мне потребовалось около полутора часов, чтобы подробно обсудить каждую стадию. Затем настал черед инструкций о согласовании действий и всякого мусора, вроде временных интервалов, ориентиров на местности и мест встречи. Все это уже было обговорено не один раз, и все же повторить еще раз никогда не мешает. На этом этапе я также описал наши действия в случае захвата в плен и план отступления.

Я описал материальное обеспечение операции, то есть перечислил, какие запасы мы берем с собой. И, наконец, я назвал своего заместителя и описал систему связи: на каких частотах, по какому расписанию, с какими кодовыми словами и позывными мы будем поддерживать связь.

– Не сомневаюсь, всем вам уже известно, – закончил я, – что наш позывной – «Браводваноль». Командиром группы являюсь я, мой заместитель – Винс.

Настал черед членам группы задавать вопросы, после чего все сверили часы.

Предполетные инструкции зачитал нам летчик, поскольку он будет командиром во время прилета на место и возвращения назад. Он показал нам карту с нашим предполагаемым маршрутом, затем пространно рассказал о сложностях преодоления узлов противовоздушной обороны и возможных ударах ракет «Роланд» класса «воздух–земля». Летчик рассказал нам, что он ждет от нас и как нам вести себя в случае экстренной посадки. Я уже говорил с ним об этом и втайне остался доволен тем, что он хотел, чтобы мы разделились: экипажу вертолета и десанту предстоит действовать независимо, отвечая только за себя. Если честно, нам меньше всего на свете хотелось сажать себе на шею ораву летчиков и бортмехаников; впрочем, по какойто причине они сами не слишкомто и рвались присоединяться к нам. Кроме того, летчик говорил об исключении конфликтных ситуаций, потому что удары с воздуха наносятся по целям, расположенным неподалеку от предполагаемого места высадки: меньше чем в десяти километрах от него находились стационарные пусковые установки, которые предполагалось стереть с лица земли. Наш вылет был рассчитан так, чтобы позволить нам проскользнуть между двумя авианалетами, прикрываясь ими.

Чтение приказов и инструкций завершилось около одиннадцати часов. Теперь всем было известно, что им предстоит сделать, где и как.

За обедом нам сказали, что возникла конфликтная ситуация и, возможно, нам не удастся добраться до места. Однако попробовать все равно следует – только так и можно проверить, получится ли у нас добраться до места. Мы заправимся горючим у самой границы с Ираком и полетим с полными баками. Проверив все еще один раз, мы загрузили вещи и съели столько свежей пищи, сколько только смогли в себя запихнуть.

Нам не терпелось поскорее отправиться в путь. Общее настроение было таким – быстрее попасть на место и сделать дело. Пусть остальные занимаются тем, что таскают друг у друга палатки и снаряжение. К моменту нашего возвращения в лагере будет порядок.

В 18.00 мы забрались в машины и поехали к ожидающему «Чинуку». Все произошло достаточно буднично; ребята из нашей роты подходили к нам и спрашивали: «Какого размера твои новые ботинки? Они ведь тебе больше не понадобятся, ведь так?» На предыдущем месте пятеро из нас гдето достали коврики из толстого пенополиуретана, руководствуясь обычным принципом: «Раз он здесь и раз он блестит, его надо взять». И вот теперь к нам подходили другие ребята и говорили: «Вам они больше никогда не понадобятся, правда? Так что оставьте их нам». При этом они жестами показывали, как роют нам могилы.

С нами пришел проститься даже полковой старшина.

– Смотаетесь на место, сделаете дело и возвращайтесь назад, – таково было его краткое напутствие.

Внезапно Боб коечто вспомнил.

– Мать мою за ногу! – обратился он к своему приятелю. – Я не составил завещание по всей форме. Фамилия моей матери там есть, свою подпись я поставил – тебе придется порыться в моих вещах, чтобы разыскать ее адрес. Можно на тебя положиться, что все будет сделано как надо?

Я переговорил с летчиками. Им выдали бронежилеты, и они были заняты решением мировой проблемы: как с этими бронежилетами поступить? Подложить под задницу, чтобы не отстрелили яйца, или же надеть, чтобы не получить пулю в грудь? В конце концов они все же решили надеть бронежилеты, потому что без яиц жить можно.

– Хотя у него их все равно нет, – заметил второй пилот, – как вы сами скоро выясните.

Еще не совсем стемнело, и мы увидели свирепый песчаный вихрь, поднятый несущими винтами вертолета при взлете. Затем пыль улеглась, и остались только ребята, стоящие задрав головы вверх и машущие нам.

Мы полетели на небольшой высоте над пустыней.

Сначала мы разглядывали местность под нами, но смотреть особенно было не на что: лишь огромное песчаное пространство с поднимающимися коегде холмами. Тут и там в пустыне встречались странные кружки, похожие на круги пшеницы, но только наоборот: зерновые тянулись вверх, а не были скошены вниз. Это были сельскохозяйственные оазисы, с воздуха напоминающие зеленые заводы по переработке сточных вод: большие водяные колеса непрерывно вращались, направляя воду по ирригационным каналам. Посреди этой безжизненной пустыни они выглядели совсем не к месту.

Совсем стемнело. Когда до границы оставалось километров двадцать, летчик обратился ко мне по внутреннему переговорному устройству:

– Скажи своим ребятам, пусть выглянут в иллюминаторы.

В тысяче футов над нами непрерывными волнами пролетали самолеты. Подчиняясь командам АВАКСов, они двигались по сложным воздушным коридорам, синхронизируясь во времени с точностью до долей секунды. У всех самолетов были включены бортовые огни. Все небо было расцвечено разноцветными огоньками. Это напоминало кадры из «Звездных войн» – самолеты разных размеров светились каждый своим цветом. Мы летели со скоростью около ста узлов, так что самолеты, наверное, делали все пятьсотшестьсот. Мне захотелось узнать, известно ли им о нас. Быть может, как раз сейчас они говорят себе: «Постараемся сделать нашу работу как можно лучше, чтобы этим ребятам на вертолете ничто не помешало выполнить свое задание». Впрочем, я решил, что они вряд ли подозревают о нашем существовании.

Два истребителя с ревом понеслись вниз, проверяя, кто мы такие, но тотчас же снова взмыли вверх.

– До границы осталось пять километров, – предупредил летчик. – Смотрите, что сейчас произойдет.

Не успел он договорить, как вдруг словно перегорел единственный предохранитель, управляющий освещением Блэкпула: небо стало непроницаемочерным. Все самолеты разом погасили свои бортовые огни.

Мы совершили посадку в кромешной темноте для «горячей» дозаправки: это означало, что во время заправки топливом мы оставались на борту вертолета, а несущие винты продолжали вращаться. Именно здесь мы должны были получить последнее «летим» или «не летим», в зависимости от разрешения конфликтной ситуации. Пока наземная команда суетилась в темноте вокруг вертолета, я с нетерпением смотрел в иллюминатор, ожидая, когда ктонибудь подаст сигнал. Наконец один из техников подбежал к пилотской кабине и покрутил рукой над головой: возвращайтесь.

Ублюдок!

Подбежал второй техник с клочком бумаги в руках; летчик приоткрыл стекло, и он просунул ему записку.

Через мгновение в наушниках прозвучал голос первого пилота:

– Не летим, не летим, нам нужно возвращаться назад.

Динджер тотчас же бросился к переговорному устройству.

– Слушай, пошли всех к такойто матери. Давай в любом случае перелетим через границу, просто чтобы можно было говорить, что мы там побывали. Ну же, до нее осталась всего какаято пара километров, на то, чтобы слетать туда и обратно, много времени не потребуется. Нам обязательно нужно там побывать, иначе по возвращении на базу нас засмеют.

Однако у летчиков на этот счет было другое мнение. Мы провели на земле еще минут двадцать, пока продолжались предполетный осмотр и заправка топливом, после чего снова поднялись в воздух и направились на юг. Там нас уже ждали машины. Выгрузив свои вещи из вертолета, мы загрузили их в машины и вернулись в расположение полуроты, которая к этому времени успела перебраться на противоположный край аэродрома. Ребята вырыли щелиукрытия и завесили их одеялами и кусками картона, защищая от ветра. В целом получилось чтото наподобие лагеря бездомных: вокруг чахлых костров на земле лежали сбившиеся в кучу тела.

Все мои ребята были в отвратительном настроении, не только подавленные тем, что нам, уже морально готовым к выполнению задания, пришлось вернуться назад, так и не побывав на той стороне границы. Кроме того, нас терзало неведение: мы гадали, что с нами будет дальше. Я же страдал вдвойне, потому что расстался со своим ковриком.

Весь день двадцатого числа мы просто слонялись без дела, ожидая, когда в воздушном коридоре нам выделят свободное место.

Мы еще пару раз проверили содержимое наших рюкзаков и постарались устроиться поудобнее на тот случай, если ждать нам придется долго. Мы натянули маскировочные сети – не в целях маскировки, поскольку весь район аэродрома надежно охранялся, – а просто чтобы чуточку защититься от ветра и обеспечить хоть какуюто тень. Когда сверху тебя чтото прикрывает, создается иллюзия надежной защиты. Устроившись таким образом, мы стали носиться по лагерю на ЛУМ (легких ударных машинах) и «мизинчиках», ища, чего бы стырить. Воистину мы попали в настоящий рай для клептоманов.

Еще мы совершили несколько выгодных обменов с янки. Наша кормежка во много раз превосходит американские БГУ (блюда, готовые к употреблению), однако в их составе есть коекакие приятные мелочи – например, пакетики шоколадных конфет «ЭмэндЭмс» и маленькие бутылочки с острым соусом, придающим новый вкус обычному бифштексу и клецкам. Еще одна прекрасная вещичка в американском наборе – прочная пластмассовая ложка, которая придается к каждому БГУ. Можно прожечь маленькое отверстие в рукоятке, пропустить через него шнурок и держать ложку в кармане – получится великолепная, практически идеальная «гоночная ложка».

Поскольку во время нашего прерванного полета коврики из пенополиуретана перешли в мир иной, мы попытались раздобыть у американцев удобные походные койки. Такого добра у них навалом, оно только что из ушей не лезет, и, благослови господи их хлопчатобумажные носки, янки с радостью готовы махнуть койку на пару коробок сухих пайков.

«Маленькая Америка» располагалась с противоположной стороны аэродрома. Там можно было найти все: от микроволновых печей и автоматов по выпечке пончиков до видеомагнитофонов, крутящих по двадцать четыре часа в сутки мультсериал про семейку Симпсонов. А почему бы и нет – определенно, янки знают, как воевать со вкусом. Американские школьники присылают солдатам большие коробки всякой всячины: рисунки, выполненные шестилетними малышами, на которых изображены хороший парень со звезднополосатым флагом и плохой – с иракским, а также горы мыла, зубной пасты, пишущих принадлежностей, расчесок и дезодорантов. Эти коробки просто вскрывают и оставляют в столовой, чтобы каждый мог взять себе все что нужно. О более радушном приеме мы не могли и мечтать; завалившись к янки в гости, мы попивали пенистый капуччино, роясь в коробках. Можно не добавлять, что мы забрали с собой большую часть содержимого этих посылок.

Среди янки было много выдающихся личностей, разговаривать с которыми – одно удовольствие. Особенно это относилось к американским летчикам, которых я принял за членов Национальной гвардии.[8] Все они на гражданке были адвокатами и управляющими лесопилками – здоровенные ребята лет сорокапятидесяти, увешанные значками и нашивками, пыхтящие огромными сигарами, летающие на штурмовиках «Тандерболт» и вопящих на все небо: «Вот здорово!» Для некоторых из них это была уже третья война. Это были замечательные ребята, и им было что рассказать. Слушать их было очень полезно с познавательной точки зрения.

В течение следующих дней мы снова прорабатывали наш план. Теперь, когда у нас появилось еще немного времени, нельзя ли чтолибо усовершенствовать? Мы говорили и говорили, но в итоге оставили все без изменений.

Это действовало очень изматывающе – ожидание в полном безделье; мы словно заняли места на стартовой позиции, а судья с пистолетом впал в транс. Лично я смотрел на отправку за линию фронта, как на облегчение.

Мы потрепались с летчиком «Ягуара», чей самолет вот уже несколько дней торчал на аэродроме. Ему пришлось вернуться с первого же боевого задания изза неполадок генератора.

– Мне бы не хотелось провести здесь весь остаток войны, – сокрушался летчик. – Когда я вернусь к своим, мне прохода не будет от насмешек.

Мы ему сочувствовали. Понимая, что он должен чувствовать.

Наконец двадцать первого числа нам было дано «добро» на вылет в следующую ночь.

Утром двадцать второго января мы проснулись с первыми проблесками света. Динджер тотчас же сунул в рот сигарету.

Стэн, Динджер, Марк и я лежали под одной маскировочной сетью, в окружении всевозможных коробок и пластиковых пакетов с едой. Посреди было место для небольшого костра для готовки.

Стэн приготовил чай, не покидая уюта своего спального мешка. Вставать никому не хотелось, потому что снаружи было чертовски холодно. Мы лежали, потягивая чай, болтая ни о чем и уплетая шоколад из сухих пайков. Ночью наш сон дважды прерывался тревогами обстрела «СКАДами». Впрочем, мы все равно спали, практически не раздеваясь и не снимая с себя снаряжение, однако нас очень раздражала необходимость натягивать башмаки, куртки и каски и топать к щелям укрытия. Оба раза ждать сигнала отбоя приходилось не больше десяти минут.

Динджер открыл пакетики с сосисками и бобами и пустил их по кругу. Три или четыре кружки чая спустя, а в случае с Динджером три сигареты спустя, мы настроились на всемирную службу новостей. В каком бы уголке земного шара ты ни находился, о том, что происходит в мире, узнаёшь именно из выпусков новостей, если не хочешь, чтобы о них рассказал какойнибудь другой обормот. На все операции и учения мы обязательно берем с собой маленькие коротковолновые приемники, потому что если застрянешь гденибудь в джунглях, служба новостей Бибиси остается единственной связью с внешним миром. Куда бы ты ни попал, рядом обязательно окажется ктонибудь, склонившийся над приемником и настраивающийся на нужную волну, потому что частоты меняются в зависимости от времени суток. Вот и сейчас мы намеревались взять с собой на задание приемники, так как была высока вероятность, что именно из выпусков новостей мы впервые услышим об окончании войны. Никто не сможет нас ни о чем предупредить до тех пор, пока мы сами не выйдем на связь, а это, возможно, произойдет уже после того, как Саддам признает свое поражение. Мы все уссывались над приемником Динджера, потому что он был скреплен бечевкой и кусками изоленты. У всех остальных были цифровые приемники, а Динджер попрежнему таскал с собой свой древний ящик на паровой тяге, который приходилось настраивать целую вечность.

До нас дошли слухи, что сегодня прибудет почта, первая с тех пор, как нас перебросили в Саудовскую Аравию. Было бы очень неплохо перед отправкой на задание узнать последние новости из дома. Мы с Джилли как раз находились в процессе покупки дома, и я должен был подписать доверенность, которая уполномочивала бы ее действовать от моего имени. Я надеялся, что доверенность как раз прибудет с этой почтой; в противном случае, если меня убьют, Джилли не оберется хлопот.

К нам подошли пилот и второй пилот, и мы еще раз обсудили загрузку снаряжения. Я повторил алгоритм установления связи и действия в случае обнаружения во время высадки, чтобы еще раз убедиться в том, что эти вопросы мы понимаем одинаково.

Мы переговорили с двумя бортмеханиками, ребятами лет двадцати, судя по всему, страстными поклонниками фильма «Апокалипсис наступил», поскольку «Чинук» со всех сторон ощетинился пулеметами. Ребятам недоставало только эмблемы с головой тигра на шлеме и «Полета валькирий» Вагнера в наушниках шлемофонов. Для них полет через границу был событием, которое выпадает лишь раз в жизни. Они были без ума от счастья.

Летчикам были известны некоторые из позиций зенитных ракет «Роланд», и они постарались проложить маршрут в обход их. Однако из разговоров бортмехаников получалось, что они на самом деле хотят попасть под неприятельский огонь. Они постоянно шутили по поводу того, как будут летать среди разрывов зенитных снарядов. Я решил, что их будет ждать страшное разочарование, если они высадят нас без происшествий и вернутся назад целыми и невредимыми.

Я отыскал на противоположном конце аэродрома столик, устроился за ним и проверил свой приказ. Поскольку первый вылет был отменен, сегодня мне предстояло зачитать приказ еще раз – уже не в таких подробностях, останавливаясь только на основных моментах.

Мы ждали неуловимую почту. Наконец пронесся слух, что она прибыла и находится на противоположной стороне аэродрома, приблизительно в полумиле от нас. Времени уже было половина шестого вечера; осталось всего полчаса до выдвижения к вертолету. Мы с Винсом запрыгнули в ЛУМ и, сгоняв через аэродром, забрали сумку, предназначавшуюся для роты «Б».

Один из ребят получил уведомление об уплате налогов. Другой стал счастливым получателем приглашения принять участие в конкурсе журнала «Ридерс дайджест». Мне повезло больше. Я получил два письма. Одно было от матери – первое письмо от родителей, которое я получил с тех пор, как мне исполнилось семнадцать лет. Они не знали, что я нахожусь рядом с Персидским заливом, однако это должно было быть очевидно. У меня не оставалось времени, чтобы читать это письмо. Когда спешишь, надо вскрыть конверт, чтобы казалось, будто письмо прочитали. В этом случае никто не будет обижен, если ты не вернешься. Я узнал конверт формата A4 от Джилли. Внутри лежали карамельки, мои любимые ириски «Вулис». Как это ни странно, их было восемь штук, по одной на брата. Кроме них, в конверте была доверенность.

Тайная вечеря, последний ужин перед отправлением на дело, – это большое событие. В гости заявляются все, и каждый норовит сострить.

– Когда я увижу тебя в следующий раз, мне придется смотреть на тебя сверху вниз, поскольку я буду зарывать твою могилу, – сказал ктото, показывая жестом, что кидает лопатой землю.

– Рад был познакомиться с тобой, дружище, – пошутил второй. – На каком велике ты тогда возвращался домой? Все свидетели, что он обещал мне свой велик, если его пристукнут?

В целом атмосфера была очень веселая и дружеская; каждый стремился чемнибудь помочь в приготовлениях. В то же время возникли непредвиденные проблемы. Наш интендант гдето раздобыл свиные отбивные, колбасу, грибы и все остальное для хорошей жарки. Ужин получился фантастическим, однако единственным прискорбным следствием стало то, что после долгой диеты на одних сухих пайках всем нам срочно захотелось в сортир.

ГЛАВА 5

Бригада техников всю ночь перекрашивала «Чинук» в маскировочные цвета пустынных тонов под одобрительные восклицания и свист ребят, пришедших нас проводить.

Снова пришла пора давать последние наставления. Увидев своего приятеля Мика, я сказал:

– Если произойдет какаянибудь трагедия, все письма у Ино. Позаботься о карте с маршрутом отступления, на ней расписалась вся наша рота. Мне бы не хотелось, чтобы она потерялась; это будет хороший подарок для Джилли.

Я услышал, как Винс говорит:

– Если произойдет какаянибудь трагедия, ты должен будешь проследить за тем, чтобы у Ди все было в порядке.

У Мика на шее висел фотоаппарат.

– Хочешь снимок на прощание?

– Было бы безумием отказаться от такого предложения, – сказал я.

Разведгруппа с позывным «Браводваноль» живописно устроилась у хвостового люка «Чинука».

Ребятам надоело издеваться над нами, и они стали подкалываться к членам экипажа. Больше всего досталось бортмеханикам. Один из них оказался страстным поклонником гитариста рокгруппы «Шпандаубалет» Гэри Кемпа, так как изнутри весь отсек вертолета был увешан афишами восьмидесятых годов с его портретом. Трое парней из нашей роты выстроились вдоль вертолета и, ритмично покачиваясь, принялись напевать популярный хит группы: «Золотце ты мое…» Бедный парень был очень смущен.

Другие ребята изображали шествие с гробом, напевая траурный марш. Ктото пародировал видеоклип «Должно быть, это любовь» группы «Мэднесс», в котором певец стоит на краю могилы, а могильщик суетится, снимая с него мерку.

Шутки и издевки то и дело нарушались искренними «До скорой встречи» и «Надеюсь, все пройдет хорошо».

Экипаж, натянув бронежилеты, занял свои места, и мы полезли в вертолет.

Салона первого класса на борту «Чинука» нет. Обстановка спартанская: голый корпус, обшитый по каркасу пластиком. Кресел нет, сидеть приходится на полу с рифлением, чтобы не скользили ноги. Пол засыпан песком и залит машинным маслом. В грузовом отсеке был установлен большой бак, чтобы взять дополнительный запас горючего. Вонь выхлопов авиационного керосина была невыносимой даже в задней части отсека, у люка. У нас было такое ощущение, будто мы сидим в духовке. Бортмеханики не стали закрывать до конца задний люк, чтобы обеспечить хоть какуюто циркуляцию воздуха.

Двигатели ожили, откашливаясь страшными клубами черного дыма. Со своего места у люка мы увидели, как ребята, оставшиеся на земле, с отвращением затыкают носы, пятясь от ядовитых выхлопов. Группа пародистов «Шпандаубалета» снова принялась за свой танец. «Чинук» оторвался от земли, поднимая вихревыми потоками от несущих винтов маленькую песчаную бурю. Когда пыль улеглась, мы уже поднялись на высоту сто футов, и вскоре внизу остались только мигающие огни фар «мизинчиков».

В отсеке было жарко, и я быстро пропотел и начал попахивать. Я устал не столько физически, сколько морально. У меня в голове непрерывным вихрем носились мысли. Больше всего меня беспокоила доставка на место, потому что тут от нас ничего не зависело: нам оставалось только сидеть и надеяться на лучшее. Мне никогда не нравилось, когда моя жизнь оказывается в чужих руках. Вдоль маршрута следования затаились зенитные ракеты «Роланд», и чем крупнее летательный аппарат, тем выше вероятность быть сбитым. «Чинук» – огромный вертолет. Кроме того, существовал дополнительный риск попасть под огонь своего истребителя, поскольку мы летели под прикрытием трех волн штурмовиков.

Я с нетерпением ждал высадки. Нам предстояла классическая операция SAS. Каждый солдат мечтает о том, чтобы в его жизни случилась хотя бы одна настоящая война, и это была моя война. А вместе со мной были мои ребята, которых остальная рота уже окрестила «Иностранным легионом».

Наши рюкзаки были привязаны, чтобы они не летали по отсеку, если летчику придется маневрировать, уходя от ракеты или совершать экстренную посадку. Перед тем как совсем стемнело, бортмеханики надломили циалумовые палочки и воткнули их рядом с нашими рюкзаками, чтобы их было видно, – это было сделано в основном для того, чтобы избежать травм. Такие палочки покупает на ярмарках детвора – палочка представляет из себя пластмассовую трубку, при сгибании которой внутри разбивается стеклянная ампула и два химических вещества вступают в контакт, образуя светящуюся смесь.

Надев наушники с ларингофоном, я разговаривал с летчиком, а ребята тем временем рылись в сумках членов экипажа, разбирая бутерброды, шоколад и бутылки с минеральной водой.

Мы с летчиком быстро повторили различные сценарии высадки. Если мы вступим в боевой контакт с противником при приземлении, нам предстоит остаться в вертолете. Если мы успеем высадиться, нам предстоит запрыгивать обратно на борт. Но если вертолет уже успеет подняться в воздух, симплексная радиостанция позволит нам связаться с ним на удалении до полутора километров, вызывая обратно.

– Я просто разверну вертолет и поспешу назад, – сказал летчик, – а вам придется шустро забираться на борт кто как сможет, и хрен с вашими рюкзаками.

Иногда летчиков Королевских ВВС ошибочно считают просто навороченными таксистами, которые доставляют солдат из точки А в точку Б, однако на самом деле это не так, они являются неотъемлемой частью операции. Для летчика вернуться на своем «Чинуке» под огонь неприятеля – это чтото немыслимое. Большой, неуклюжий вертолет представляет собой отличную цель, однако наш летчик был готов пойти на такой риск. Или он не представлял себе, что будет происходить на земле, или он был пресыщен, потому что это была его работа. Судя по всему, наш летчик знал, о чем говорит, значит, он был пресыщен. Ну а раз он был готов вернуться, я ничего не буду иметь против и просто запрыгну назад в «вертушку».

Еще пролетая над Саудовской Аравией, мы начинали по достоинству оценивать характер местности. Казалось, под нами простирается бескрайний коричневый бильярдный стол. Мне уже много раз приходилось бывать на Ближнем Востоке, но я еще никогда не видел ничего подобного.

– Мы попали на Занусси, – сказал в переговорное устройство Крис, использовав выражение из полкового жаргона, означающее человека, витающего в облаках, до которого нельзя достучаться, словно он находится на другой планете.

И это действительно была Занусси – совершенно другой мир. По картам мы установили, что такой характер местности будет сохраняться до самого конца. Мы поняли, что у нас будут серьезные проблемы, но сейчас уже было слишком поздно чтолибо менять. Мы уже связали себя словом.

Время от времени в наушниках слышались голоса летчиков, переговаривающихся с АВАКСами. Я с удовольствием наблюдал за двумя задиристыми бортмеханиками, которые готовились к «большому бою», проверяя пулеметы и, несомненно, надеялись, что по нам скоро откроют огонь.

И все это время воздух был насыщен оглушительным лязгом несущих винтов. Мы почти не разговаривали друг с другом изза шума. Все были довольны тем, что нам не приходится никуда спешить, что мы просто лежим среди своих рюкзаков, потягиваем минеральную воду и мочимся в только что опустошенные бутылки. Я вдруг почемуто подумал, как сложилась бы моя жизнь, если бы я окончил школу и получил аттестат зрелости. Наверное, в этом случае я бы сейчас сидел в пилотской кабине, переговаривался со своим напарником и мечтал о пинте пива и пироге по возвращении назад.

Передний люк был приоткрыт, словно ворота конюшни. В него врывался ветер, прохладный и освежающий. В его порывах висящие в отсеке «Чинука» стропы трепетали и хлопали.

Дозаправлялись мы в том же самом месте, что и в предыдущий раз. И снова летчики не стали останавливать несущие винты. Если двигатель здесь заглохнет, это будет означать срыв операции. Мы остались на борту вертолета, но один из бортмехаников выскочил из заднего люка, едва «Чинук» коснулся земли, и тотчас же скрылся в темноте. Янки, благослови их господи, оставили столько добра, что его можно было грести обеими руками. Бортмеханик вернулся с шоколадными батончиками, пончиками и банками «Кокаколы». По какойто необъяснимой причине американцы также всучили ему горсть шариковых ручек и несколько расчесок.

Мы ждали и ждали. Наконец мы с Бобом спрыгнули на землю и отошли метров на тридцать, чтобы справить малую нужду. Когда мы вернулись, бортмеханик показал мне знаком надеть наушники.

– Мы летим, – сказал летчик, и в его голосе прозвучало едва различимое возбуждение.

Мы начали терять высоту.

– Мы пересекли границу, – равнодушно заметил летчик.

Я передал его слова ребятам, и они стали надевать снаряжение.

Вот теперь экипаж вертолета действительно начал отрабатывать свою зарплату. Веселый треп закончился. Надев очки ночного видения, летчики вели аппарат на скорости восемьдесят узлов в какихто семидесяти футах над землей. Лопасти несущих винтов описывают круги большого диаметра, а мы по карте знали, что нам предстоит лететь среди обилия линий электропередачи и других препятствий. Один бортмеханик смотрел вперед на передний несущий винт, второй наблюдал за задним. Второй пилот постоянно следил за показаниями приборов, а первый пилот управлял вертолетом, руководствуясь тем, что видел сам, и командами остальных членов экипажа.

Полет проходил на предельно низкой высоте, в окружении препятствий. Первый пилот, второй пилот и бортмеханики переговаривались непрерывно. Их голоса звучали уверенно. Все было многократно отработано и отточено до совершенства. Экипаж вел себя так непринужденно, будто работал на тренажере.

Второй пилот:

– Высота сто футов… восемьдесят футов… восемьдесят футов.

Первый пилот:

– Так точно, высота восемьдесят футов.

Второй пилот:

– Впереди в миле ЛЭП.

Первый пилот:

– Так точно, впереди в миле ЛЭП. Набираю высоту.

Второй пилот:

– Высота сто двадцать… сто пятьдесят… сто восемьдесят… двести. Высота полмили. Высота пятьсот футов.

Первый пилот:

– Высота пятьсот футов. Вижу ЛЭП… пролетаем над ней.

Бортмеханик:

– Прошли чисто.

Первый пилот:

– Отлично, снижаюсь.

Второй пилот:

– Сто пятьдесят… сто двадцать… восемьдесят футов. Скорость девяносто узлов.

Первый пилот:

– Так точно, держу высоту восемьдесят футов, скорость девяносто узлов.

Второй пилот:

– Левый поворот, через милю.

Первый пилот:

– Так точно. Вижу справа высокое здание.

Бортмеханик:

– Подтверждаю, справа высокое здание.

Второй пилот:

– Восемьдесят футов, девяносто узлов. Впереди в пяти милях ЛЭП.

Первый пилот:

– Так точно, ЛЭП в пяти милях. Ухожу вправо.

Бортмеханики также наблюдали за землей. Помимо различных препятствий, они также высматривали, не пошлют ли нам «привет».

Второй пилот:

– Восемьдесят футов. Впереди в двух милях грунтовая дорога.

Первый пилот:

– Так точно. Грунтовая дорога, в двух милях.

Второй пилот:

– Осталась одна миля. Скорость сто узлов, высота восемьдесят футов.

Если вертолет снизится ниже семидесяти футов, при крутом повороте лопасти несущих винтов могут зацепить за землю. Бортмеханики постоянно наблюдали за всеми высокими объектами на земле, следя за тем, чтобы у несущих винтов было достаточное пространство, при этом стараясь использовать складки местности.

Первый пилот:

– Теперь ухожу вправо. Впереди чисто.

Второй пилот:

– Высота семьдесят футов, скорость сто узлов. Повторяю, высота семьдесят футов, скорость сто узлов.

Нам предстояло преодолеть серьезное препятствие, которое в этих местах проходило с востока на запад.

Второй пилот:

– Отлично, впереди в пяти милях двухполосное шоссе.

Первый пилот:

– Набираем высоту. Двести футов.

Второй пилот:

– Отлично, есть визуальный контакт.

Мы, пассажиры, безмятежно уплетали шоколадные батончики, и вдруг бортмеханик, сидевший в носовой части, схватился за пулемет. Мы тоже тотчас же похватали свои винтовки и вскочили с пола. Мы понятия не имели о том, что происходит. Толку от нас все равно никакого не могло быть, потому что высунуть ствол винтовки в поток набегающего воздуха сравнимо с тем, чтобы протянуть руку из окна машины, мчащейся со скоростью сто миль в час. Мы хрен чем могли помочь экипажу, но нам хотелось быть хоть чемнибудь полезными.

На самом деле ничего страшного не произошло. Просто мы подлетали к шоссе, и бортмеханик надеялся, что ктонибудь откроет по нам огонь с земли, чтобы можно было пострелять в ответ.

Это шоссе связывало Багдад и Иорданию. Мы пролетели над ним на высоте пятьсот футов. По шоссе сплошным потоком двигались с зажженными фарами колонны военных машин, но наш вертолет летел без огней, а услышать нас с земли определенно не могли. Мы впервые получили возможность увидеть врага.

Пролет над шоссе дал нам возможность определить наше точное местонахождение, потому что по карте было известно, где именно проходит шоссе. Я пытался прикинуть, как долго нам еще находиться в воздухе, и вдруг послышался тревожный гудок.

Мы с Динджером были в наушниках. Услышав голоса экипажа, мы переглянулись.

– Вираж влево! Вираж вправо!

Казалось, разверзлась преисподняя. Вертолет принялся судорожно метаться из стороны в сторону.

Бортмеханики носились, как одержимые, по отсеку, нажимая кнопки выбрасывания тепловых патронов.

Нашим летчикам были известны места сосредоточения большинства «Роландов», но про это они, судя по всему, не знали. Ракета класса «земля–воздух» нас «засветила», и сработали бортовые системы оповещения. Ситуацию усугубило то, что в этот момент мы летели относительно медленно.

В тусклом свете циалумовых палочек я увидел лицо Динджера. Слушая самоуверенную болтовню летчиков, мы расслабились, дав волю ложному чувству спокойствия. Теперь же у меня возникло такое ощущение, будто я ехал в машине, затем на какоето время опустил взгляд, после чего, снова посмотрев на дорогу, увидел, что ситуация внезапно изменилась и нужно что есть силы жать на тормоза. Я понятия не имел, выпущена ли ракета, захватила ли ее головка наведения нас и вообще что происходит.

– Твою мать! – в сердцах бросил Динджер. – Если этому суждено случиться, у меня нет никакого желания ни о чем слышать, твою мать!

Мы разом сорвали с головы наушники и отшвырнули их в сторону. Я повалился на пол и свернулся в клубок, готовый ко встрече с землей.

Летчик резко бросал вертолет в разные стороны. От этих гимнастических упражнений двигатели надрывно выли.

Наконец «Чинук» выровнялся в воздухе и снова полетел по прямой. По лицам бортмехаников мы поняли, что все осталось позади.

Надев наушники, я спросил:

– Это еще что за хрень была?

– Возможно, «Роланд», но кто может сказать точно? Дрянная штука. Вамто, ребята, хорошо, а нам еще предстоит возвращаться тем же путем.

Мне страшно захотелось поскорее выбраться из вертолета и снова самому распоряжаться своей судьбой. Конечно, очень хорошо, когда тебя доставляют прямо на место, но только не таким образом. И все еще было не кончено. Если иракские зенитчики сообщат о том, что обнаружили нас, возможно, в небо поднимутся истребители. Никто не знал, есть ли у Ирака истребители, и если есть, могут ли они вылетать на перехват ночью, но всегда надо готовиться к худшему. Я обливался потом, словно насильник.

Полчаса спустя пилот наконец предупредил нас, что через две минуты будет приземление. Я показал ребятам два пальца – этим же знаком предупреждают о том, что через две минуты предстоит прыгать с парашютом. Тот бортмеханик, что находился в хвостовой части, начал развязывать стропы, которыми крепились наши рюкзаки. Красноватый свет фонарикаручки, который он держал в зубах, придавал ему вид дьявола за работой.

У четверых из нас были «двести третьи», американские автоматические винтовки «М16» «Армалайт» с подствольным гранатометом, стреляющим 40мм гранатами, похожими на большие, короткие и толстые пули. Остальные были вооружены «Миними», ручными пулеметами. Для наших задач «Армалайт» во много раз лучше винтовки «СА80», которую недавно приняла на вооружение британская армия. Он легче и значительно проще в обслуживании. Эта надежная, простая винтовка в различных модификациях состоит на вооружении еще со времен войны во Вьетнаме. Когда «СА80» только появились, наш полк опробовал их в условиях джунглей и пришел к выводу, что новая винтовка не удовлетворяет предъявляемым к ней требованиям. С «М16» все чисто и понятно: никаких мелких деталей, никаких выступающих частей. Рычажок предохранителя имеет очень простую конструкцию и переключается большим пальцем – в то время как у «СА80» для этой цели необходимо использовать указательный палец, что является чистой воды безумием. Предохранитель «М16» можно перевести движением большого пальца, при этом указательный палец попрежнему останется на спусковом крючке. Больше того, если рычажок предохранителя «М16» встанет в положение «автоматический огонь», это сообщит о том, что винтовка готова к стрельбе: курок взведен, патрон дослан в патронник. В разведке бойцы то и дело переключают большим пальцем предохранитель; меньше всего на свете им нужен случайный выстрел, который может услышать противник.

Предохранитель «М16» переводится очень тихо – что в разведке еще один плюс. Кроме того, в винтовке нет таких частей, которые могли бы заржаветь. Если бы винтовки были машинами, наша армия вместо полноприводного «Форда Сьерры», отличной, надежной, проверенной машины, которая пользуется заслуженной любовью всех тех, кто на ней ездит, выбрала бы «РоллсРойс». Причем когда «СА80» была принята на вооружение, это еще был только прототип «РоллсРойса», у которого оставалось множество «детских» проблем. На мой взгляд, одинединственный недостаток «двести третьей» заключается в том, что к ней изза подствольного гранатомета нельзя прикрепить штыкнож.

Наши «М16» были без ремней. Ремень означает, что винтовку собираются носить на плече: зачем в боевых условиях нести оружие на плече, когда оно должно быть в руках, готовое к стрельбе? В разведке винтовку всегда держат обеими руками, приставив приклад к плечу. Зачем она вообще нужна, если из нее нельзя быстро прицелиться и выстрелить?

Меня не интересует, как и где изготовлено оружие, – лишь бы оно выполняло ту работу, которая от него требуется, и я умел с ним обращаться. До тех пор пока оружие стреляет боеприпасами и их у тебя достаточно, никаких других забот быть не должно.

Разумеется, оружие хорошо только тогда, когда оно в хороших руках. На огневой подготовке между ребятами всегда идет острое соперничество. Во время учений мы используем только боевые патроны, потому что только так можно воспитать чувство реальности и перспективы. В бою устрашающий грохот выстрелов может повлиять на способность действовать адекватно, если заранее к нему не привыкнуть. Выстрелы из «Армалайта» звучат на удивление тихо, и отдача слабая. В бою слышишь не столько свое оружие, сколько чужое. При выстреле из подствольного 40мм гранатомета слышен лишь хлопок; нет ни взрыва, ни отдачи.

У нас были четыре «Миними», ручных пулемета калибра 5,56 мм. Боепитание осуществляется из уложенной в коробку ленты с разъемными звеньями, емкостью двести патронов, или из обычного магазина. Пулемет настолько легкий, что в бою его можно использовать не только для огневой поддержки, но и как обычную автоматическую винтовку. Темп стрельбы у него просто страшный. При необходимости для обеспечения точного, прицельного огня в автоматическом режиме пулемет устанавливается на двуногую сошку. Единственным слабым местом является пластмассовая коробка с лентой с патронами. При ходьбе коробка оказывается прижатой к телу; в случае резкого движения, она может удариться о него и отлететь, так что приходится постоянно следить за этим. Вторая проблема заключается в том, что патроны укладываются в нее неплотно, поэтому каждый шаг сопровождается ритмическим позвякиванием, что особенно плохо ночью, когда звуки распространяются лучше.

Кроме того, каждый боец разведгруппы был вооружен моделью 66, одноразовым реактивным гранатометом. «Шестьдесят шестой», гранатомет американского производства, предназначен для борьбы с танками. Им вооружаются пехотинцы. Гранатомет имеет в длину чуть больше двух футов и состоит из двух труб, одна вложенная в другую. Перед выстрелом трубы раздвигаются, и во внутренней находится граната, готовая к делу. При этом также поднимается прицел. После выстрела гранатомет просто выбрасывается. Он устроен предельно просто и тем хорош. Чем вещь проще, тем выше вероятность, того, что она будет работать. Граната оснащена кумулятивным зарядом, предназначенным для прожигания брони. Взрыватель автоматически взводится после того, как граната отлетит примерно метров на девять; он сработает, даже если граната лишь заденет цель. Выпущенная из «шестьдесят шестого» граната не взрывается большим огненным шаром, как это показывают в кино. Фугасный заряд взрывается так лишь в случае детонации.

Помимо обычных осколочных гранат «Л2» у нас с собой были гранаты с белым фосфором. Фосфор сгорает с выделением большого количества тепла и оставляет достаточно приличную дымовую завесу, чем можно воспользоваться, если нужно время скрытно кудато перебраться.

Современные гранаты больше не напоминают по виду ананас, как все привыкли думать. Граната с белым фосфором имеет цилиндрическую форму; на ней написаны буквы «WP» (white phosphorus – белый фосфор). «Л2» больше похожа на яйцо; она состоит из заряда взрывчатки, плотно обмотанного куском проволоки с насечками. Мы загнули усики чеки еще сильнее, чтобы для выдергивания требовалось большее усилие. Кроме того, мы примотали к корпусу рычаг взрывателя изолентой в качестве дополнительной меры предосторожности на тот случай, если с чекой произойдет чтонибудь нехорошее. Во время учений гранаты с белым фосфором практически не используются, потому что это очень опасное вещество. Если фосфор попадет на кожу, его нужно очень медленно поливать водой из фляжки, не давая вступить в контакт с кислородом воздуха, после чего осторожно счистить. Если этого не сделать, смерть будет не самой приятной.

Каждый из нас взял по крайней мере по десять магазинов с патронами, двенадцать 40мм гранат, гранаты «Л2» и с белым фосфором и «шестьдесят шестой». Четыре пулеметчика имели больше чем по шестьсот патронов на каждый «Миними» плюс шесть снаряженных магазинов. Для разведгруппы из восьми человек огневая мощь была внушительная.

Те из нас, кто был вооружен «двести третьими», проверили, что подствольный гранатомет заряжен гранатой. Боб убедился в том, что ленты с патронами для его «Миними» не перекошены – секрет оружия с ленточным боепитанием заключается в том, что лента должна подаваться ровно. Перекос приводит к осечке. Винс проверил защелки, с помощью которых коробка с патронами крепится к пулемету, убеждаясь, что она не отвалится. Его ребята должны будут обеспечить круговое огневое прикрытие, быстро выдвинувшись в точки за границей вращающихся несущих винтов. Тем временем остальные будут как можно быстрее выгружать из заднего люка вертолета рюкзаки.

Стэн осмотрел гранаты с белым фосфором, проверил, легко ли они извлекаются. Все мысленно приготовились к делу. Ребята попрыгали, убеждаясь, что никакой предмет не болтается и не мешает. Все это самые простые действия: расстегнуть брюки, спустить их, засунуть все внутрь, снова надеть брюки, затянуть ремень, проверить подсумки, убедиться в том, что все карманы и пуговицы застегнуты. После чего проверить и перепроверить, что все взято и на полу ничего не осталось.

По реву несущих винтов я определил, что вертолет маневрирует у самой поверхности земли. Задний люк начал опускаться. Я выглянул наружу. Момент высадки является самым уязвимым. Враг может открыть огонь по вертолету, но изза гула двигателей определить это можно будет только тогда, когда окажешься на земле. Люк опустился еще ниже, превращаясь в трап. В свете нарождающейся луны местность вокруг представляла собой чернобелый негатив. Мы находились в небольшом вади, пересохшем русле реки, по обе стороны от которого поднимались четырехметровые склоны. В небо взметнулись облака пыли. Винс со своими ребятами приблизились к люку, держа оружие наготове. Сильно пахло авиационным керосином. Гул стоял оглушительный.

Ребята попрыгали вниз, когда вертолет еще находился в нескольких футах над землей. Если они вступят в контакт с противником, мы узнаем об этом только тогда, когда они начнут запрыгивать обратно.

Летчик рывком уронил «Чинук» на землю. Мы выбросили рюкзаки, и Стэн, Динджер и Марк выпрыгнули следом. Я остался в вертолете, пока один из бортмехаников осмотрел пол грузового отсека с циалумовой палочкой в руке, проверяя, все ли мы забрали. Рев несущих винтов усилился, и я почувствовал, как вертолет снимает свой вес с шасси. Я ждал. Всегда лучше потерять лишних десять секунд, чтобы убедиться наверняка, чем после того, как вертолет улетит, обнаружить, что выгружена лишь половина снаряжения. Как всегда, приходится выбирать между быстротой и тем, чтобы сделать все правильно.

Бортмеханик поднял большие пальцы вверх и чтото сказал в ларингофон. Вертолет начал подниматься, и я выпрыгнул вниз. Упав на землю, я поднял взгляд. Вертолет быстро набирал высоту с еще не до конца закрытым задним люком. Через несколько секунд он скрылся из виду. Времени было 21.00, и мы наконец остались одни.

Мы высадились в русло пересохшей реки. На востоке простиралась плоская темнота. На западе было то же самое.

Кристально чистое ночное небо было усыпано звездами. Красотища неимоверная. Изо рта шел пар. Здесь было прохладнее. Определенно, в воздухе веяло холодом. У меня по лицу струился пот. Меня охватила дрожь.

Глаза не сразу привыкли к полной темноте. Колбочки в глазах позволяют человеку видеть при свете дня, обеспечивают цветопередачу и остроту зрения. Однако ночью от них нет никакого толка. В темноте в дело вступают палочки, расположенные по краю радужной оболочки. Изза выпуклой формы глазного яблока они отклонены от линии зрения на сорок пять градусов, поэтому, если ночью смотреть прямо на какойнибудь предмет, он виден не будет – лишь смутное пятно. Надо смотреть вбок от него или вверх, чтобы совместить с линией зрения палочки, которые в этом случае дадут четкую картинку. На то, чтобы достичь максимальной эффективности, палочкам требуется около сорока минут, однако видеть в темноте человек начинает уже через пять. И то, что мы увидели, высадившись из вертолета, и то, что мы увидели через пять минут, оказалось двумя совершенно разными вещами.

Винс и его ребята попрежнему нас прикрывали. Отойдя метров на тридцать, они поднялись на гребень берега вади и заглядывали за него. Мы сместились в сторону, где было более безопасно. Нам потребовалось подниматься дважды, чтобы перетаскать рюкзаки, канистры и подсумки.

Достав «Магеллан», Марк определил наше местоположение. На дисплей прибора он смотрел одним глазом, прищурившись. Даже слабый свет нарушает способность видеть в темноте, и привыкание должно начинаться сначала. Поэтому если нужно чтонибудь рассмотреть, надо закрыть «главный» глаз, тот, которым прицеливаешься, и смотреть другим глазом. В этом случае способность видеть в темноте сохраняется на пятьдесят процентов, причем за, счет нужного глаза.

Мы заняли круговую оборону, прикрывая все триста шестьдесят градусов. В течение следующих десяти минут мы не делали ничего, абсолютно ничего. Мы прилетели на шумном, вонючем вертолете, затем последовала кипучая деятельность. Нам нужно было время, чтобы дать своему организму возможность привыкнуть к новому окружению. Необходимо подстроиться под звуки, запахи, зрительные образы, под перемену климата и характера местности. То же самое происходит, когда преследуешь человека в джунглях: время от времени приходится останавливаться, чтобы всматриваться и вслушиваться. Такое случается и в обычной жизни. Попав в незнакомый дом, через какоето время начинаешь чувствовать себя в нем более уверенно. Местный житель интуитивно чувствует смену настроения, предвещающую беду; пришелец идет напропалую навстречу опасности.

Нам нужно было проверить наше местоположение, потому что нередко Королевские ВВС доставляют тебя не совсем туда, куда ты хотел. Определив, где ты, необходимо поделиться этим со всеми остальными членами группы. Обмен информацией имеет жизненно важное значение; нет ничего хорошего в том, если ею обладает один лишь командир. Мы действительно находились именно там, куда хотели попасть, что было очень некстати, поскольку по возвращении домой мы теперь не сможем насмехаться над нашей доблестной авиацией.

Местность вокруг была безликой. Каменистое плато сверху прикрывали лишь дюйма два комков глинистого сланца. Пейзаж был унылый и безжизненный, словно декорации к фантастическому телесериалу «Доктор Кто». Казалось, мы попали на Луну. Мне уже не раз приходилось бывать на Ближнем Востоке, выполняя различные задания, и я полагал, что неплохо знаком с регионом, однако такое я видел впервые. Я напряг слух и услышал вдалеке лай собаки.

Мы были совсем одни, оторванные от своих, но нас было много, мы были вооружены до зубов и занимались своим ремеслом, за которое нам платили деньги.

Бомбардировщики наносили удары по целям, расположенным километрах в 20–30 к востоку и северовостоку от нас. На горизонте небо расцвечивалось трассирующими следами и вспышками, а через несколько секунд доносились приглушенные звуки взрывов.

На фоне одной из вспышек я разглядел гдето в полутора тысячах метров к востоку от нас небольшой оазис. Он не должен был здесь находиться, однако он был – деревья, водонапорная башня, строение. Теперь я понял, откуда доносился лай. К общему хору подключались все новые и новые собаки. Несомненно, они слышали рев «Чинука», но местные жители не должны были обратить на него внимание: подумаешь, вертолет. Неприятности могли возникнуть только в том случае, если здесь размещены войска.

Теперь меня начинало беспокоить, насколько достоверна имеющаяся у нас информация. Однако, в конечном счете, нас высадили именно здесь, и мы ничего не можем с этим поделать. Мы лежали, с тревогой ожидая, не послышится ли шум заводимых двигателей машин, но все оставалось тихо. Я постарался разглядеть чтолибо за оазисом. С таким же успехом я мог бы всматриваться в бесконечную пустоту.

В небо устремилась яркая полоса трассирующего заряда. Самолет я не увидел, но все же чувство было чудесное, успокаивающее. Казалось, все это авиация делает ради нас одних.

– Твою мать, давайте поскорее разберемся с этим, – тихо пробормотал Марк.

Я поднялся на ноги, и вдруг на западе земля огласилась грохотом и в небе вспыхнуло ослепительное зарево.

– Мать твою за ногу, что это такое? – прошептал Марк.

– Вертолет!

Я понятия не имел, откуда он появился. Я думал только о том, что не успели мы провести на земле и десяти минут, как возникла серьезная проблема. Это никак не мог быть один из наших вертолетов. Начнем с того, что наш вертолет ни за что не включил бы прожектор. Получалось, что вертолет, чьим бы он ни был, летел прямо на нас.

Боже милосердный, как же иракцам удалось выйти на нас так быстро? Неужели они следили за «Чинуком» с того самого момента, как он вошел в воздушное пространство Ирака?

Свет, казалось, все приближался и приближался. Затем до меня дошло, что он не направляется в нашу сторону, а поднимается вверх. Яркое пятно было не лучом прожектора, а огненным шаром реактивной струи.

– «СКАД»! – прошептал я.

Со всех сторон послышались вздохи облегчения.

Мы впервые наблюдали за запуском «СКАДа». Теперь нам наконец представилась возможность увидеть, что это такое. Это было похоже на запуск «Аполлона» к Луне – ослепительный шар раскаленных газов километрах в десяти от нас, поднимающийся прямо вверх до тех пор, пока его не поглотила темнота.

«Улица „СКАДов“», «треугольник „СКАДов“» – такие названия употреблялись в средствах массовой информации, и вот мы оказались прямо в самом сердце всего этого.

Как только все успокоилось, я взобрался на склон и шепнул Винсу на ухо, чтобы он созвал своих ребят. Все прошло без суеты и без спешки. Образ, отблеск, тень, силуэт, движение и шум – вот то, что всегда выдает местонахождение разведчика. Медленное перемещение не сопровождается шумом и не так быстро привлекает взгляд, вот почему в разведке мы передвигаемся медленно. К тому же, если побежать, споткнуться, упасть и подвернуть ногу, этим ты подведешь своих товарищей.

Я объяснил ребятам, где именно мы находимся, подтвердил, в какую сторону нам предстоит двигаться, и повторил, где первая ТВ (точка встречи). Так что если по пути к предполагаемому месту БЛ произойдет какаянибудь серьезная драма и нам придется разделиться, все будут знать, что на ближайшие двадцать четыре часа точка встречи уже назначена. Отставшим предстоит двигаться на север и, наткнувшись на наполовину зарытый в землю нефтепровод, пойти вдоль него до высокого обрыва – это и будет точка встречи. Указания были весьма туманными, однако ничего более определенного сказать было нельзя: мы находились посреди пустыни, имея лишь компас и карту, на которой изображена только сплошная каменистая равнина. Затем на протяжении следующих сорока восьми часов новой ТВ будет место высадки.

Теперь нам предстояло перенести снаряжение на место предполагаемого базового лагеря. Мы осуществили это челночным методом, как и отрабатывали на учениях; пока четверо перетаскивали рюкзаки, четверо их прикрывали, затем роли менялись. Поскольку мы находились в окружении врага, все приходилось делать в строгом порядке: мы останавливались, осматривали местность впереди. Через каждых два километра мы устраивали привал; четверо выдвигались в боевое охранение, а остальные осматривали рюкзаки, проверяя, что ничего из них не вывалилось, что все подсумки застегнуты и переметные сумы не разорвались.

Хуже всего дело было с водой, потому что нести канистру – это все равно что тащить в одной руке самый тяжелый чемодан на свете. Я попытался водрузить свою поверх рюкзака, но нагрузка на спину стала просто невыносимой. Впрочем, никто и не говорил, что будет легко.

Передвигаясь быстро, но по возможности осторожно, мы должны были достигнуть магистрали задолго до рассвета, чтобы осталось время найти укрытие для снаряжения и спрятаться самим. В приказе я обозначил конечный срок: 04.00. Даже если к этому времени мы не достигнем предполагаемого места базового лагеря, нам придется остановиться. У нас будет еще полтора часа темноты, чтобы устроить БЛ.

Меня очень беспокоил характер местности, совершенно плоской и открытой. Если так пойдет и дальше, найти укрытие будет очень непросто. Если же нам среди бела дня придется лежать на открытом месте, мы окажемся у всех на виду, торча, словно яйца бульдога.

Мы двигались по азимуту, определяя пройденное расстояние по времени. У нас был «Магеллан», однако его мы оставили на крайний случай. В разведке пользоваться таким устройством – не лучший выход. Даже если не брать в расчет то, что на «Магеллан» нельзя полностью положиться, устройство при работе излучает свет, который может выдать наше местонахождение, и в любом случае разведчику лучше следить за окружающей местностью, а не таращиться на дисплей.

Приблизительно через каждые полчаса мы намечали новую ТВЧС (точку встречи на чрезвычайный случай), то место, куда нам придется отойти, если мы вступим в боевое соприкосновение с противником и будем вынуждены быстро отходить. Если мы натыкались на какойнибудь примечательный ориентир, например, группу древних могильных камней, тот, кто двигался первым, указывал новую ТВЧС круговым движением руки, и этот жест передавался остальным членам группы.

При этом необходимо постоянно оценивать ситуацию. Задаваться вопросом: а что, если? Что, если нас атакуют во фронт? Или слева? Где искать укрытие? Можно ли здесь устроить засаду? Где была назначена предыдущая ТВ на чрезвычайный случай? Кто передо мной? Кто позади меня? Надо постоянно проверять, чтобы никто не отстал. И еще надо прикрывать сектора наблюдения и следить за тем, чтобы не производить много шума.

В движении быстро согреваешься, и становится жарко. Как только останавливаешься, сразу же начинаешь снова мерзнуть. Ты сидишь, ощущая холод спиной, и подмышками, и лицом. Затылок испытывает это неуютное, липкое чувство, и одежда вокруг ремня промокает от пота. И ты встаешь и идешь дальше, потому что тебе хочется согреться. Затягивать привал нельзя, потому что ты не хочешь замерзнуть. Ты уже много раз проходил через все это и знаешь, что со временем полностью обсохнешь, но от сознания этого не становится легче.

Наконец мы приблизительно в 04.45 вышли в район изгиба магистрали. Ни огней, ни света фар проезжающих машин: темнота была кромешной. Мы сложили снаряжение, и ребята Винса остались его охранять. Остальные двинулись вперед, чтобы найти какоенибудь укрытие.

– Крайний срок возвращения сюда ставлю на 05.45, – прошептал я Винсу, прижимаясь губами к его уху, чтобы звук голоса не распространялся далеко.

Если к назначенному сроку мы не вернемся, но Винс поймет, что боевого столкновения с противником не было, поскольку ничего не было слышно, мы должны будем встретиться в ТВ рядом с нефтепроводом. Если мы по истечении двадцати четырех часов не придем в эту ТВ, Винсу предстоит вернуться на место высадки и ждать там еще двадцать четыре часа, и лишь после этого вызывать помощь. Если мы так и не появимся, он просто сядет в вертолет и улетит. Отступать в место высадки Винсу следовало и в том случае, если бы он услышал звуки боевого столкновения, но слишком далеко, чтобы прийти на помощь.

Я повторил, какими будут мои действия при возвращении.

– Я приду с той стороны, куда уходил, – прошептал я Винсу, – и приближаться буду один, держа винтовку в правой руке, растопырив руки в виде распятия.

Затем я подойду ближе и назову себя часовому, после чего вернусь и приведу остальных троих ребят. Первоначально я приду один не только потому, что часовой должен будет убедиться в том, что это действительно я. Также и мне нужно будет убедиться в том, что возвращаться безопасно: быть может, ребят захватили врасплох и нас ждет засада. Остальные трое будут меня прикрывать, так что в случае какихлибо проблем они обеспечат огневую поддержку, дав мне возможность отойти к ним.

Отправившись на разведку, мы примерно через полчаса обнаружили хорошее место для БЛ – русло пересохшей реки, где за тысячи лет вода проточила в отвесном берегу желоб, образовав выступающий на высоте метров пять навес. Здесь мы будем скрыты из виду и достаточно надежно защищены от огня. Я не мог поверить в удачу. Мы сразу же вернулись за остальными.

Мы перетащили все снаряжение в БЛ. Пещера была разделена пополам большой скалой, поэтому мы сложили снаряжение посредине, а сами расположились по обе стороны двумя группами по четыре человека. Наконец я почувствовал себя в безопасности, хотя проблема поиска места для БЛ ночью заключается в том, что утром все может оказаться совсем другим. Так, например, может выясниться, что БЛ, казавшийся в темноте идеальным, расположен посреди жилого квартала.

Наступило время остановиться, устроиться, сохранять тишину, вслушиваться в происходящее, настраиваться под новую обстановку. Местность вокруг уже не выглядела такой чужой и враждебной, и мы чувствовали себя более уверенно.

Пришло время поспать. В армии бытует выражение: «Если в сражении наступило затишье, нужно подавить головой подушку», и оно полностью соответствует истине. Спать надо всегда, когда есть такая возможность, потому что никто не может знать, когда она представится в следующий раз.

Дежурство несли по двое, сменяясь через каждые два часа. Часовые должны были смотреть и слушать. Если к нам будет чтото приближаться, задача часовых – разбудить нас, чтобы все были готовы к делу.

Остальные спали, распределившись по секторам, так что достаточно было перекатиться и открыть огонь.

Самолеты пролетали у нас над головой всю ночь. Гдето в ста пятидесяти километрах справа от нас в небе искрились разрывы зенитных снарядов, над Багдадом поднималось зарево пожаров. Но на земле все было спокойно.

Как только начало светать, двое ребят покинули пределы БЛ и проверили, что мы не оставили следы ног на подходе, не обронили ничего из снаряжения и ничего не сломали и не потревожили – одним словом, не «наследили», выдавая свое местонахождение. Всегда необходимо исходить из предположения, что противник во всем тебя превосходит – в том числе умеет лучше читать следы, – и соответственно строить планы.

Мы расставили противопехотные мины «Клеймор» так, чтобы они находились в поле зрения обоих часовых, готовых в любую минуту взорвать их с помощью ручных «трещоток». Если часовой чтонибудь увидит или услышит, он должен разбудить остальных. Не станет никакой беспорядочной суеты; каждый из нас уже находится на своем месте. Все станет делаться медленно. Мы поймем, что нужно торопиться, если часовой начнет стрелять. Человек, оказавшийся в зоне поражения «Клейморов», практически обязательно обнаружит нас, поэтому часовому предстояло самому решать, взрывать или не взрывать мины. Если ктото приблизится к нам настолько, что попадет в зону поражения «Клейморов», расставленных как последний рубеж защиты, нам придется просто самим инициировать контакт. Но все же лучшим нашим оружием будет скрытность.

Поднявшись на нависающий выступ, я еще раз огляделся вокруг. Посмотрев на север, в сторону магистрали, я увидел плоскую равнину протяженностью метров шестьсот, затем местность немного повышалась, метров на пять, после чего еще метров четыреста тянулся оазис. На восток и на запад плоская, как стол, равнина уходила до самого горизонта. На юге, за собой, я гдето в полутора тысячах метров увидел еще один оазис, с водонапорной башней и постройками. Если верить карте и описанию, данному Бертом, этих оазисов здесь быть не должно, однако они здесь были, и слишком близко, чтобы мы чувствовали себя уютно.

Издалека доносился гул транспорта, двигающегося по магистрали, однако нас это пока что не беспокоило. Наше убежище можно было обнаружить только в том случае, если заглянуть вниз с противоположного края вади. С нашей стороны нас надежно защищал выступ. Противник мог увидеть нас только тогда, когда и мы могли его видеть.

Спустившись, я рассказал остальным о том, что находится над нами. Нести дежурство достаточно только одному часовому, потому что со своего наблюдательного места он мог просматривать вниз все вади, а также видеть верх нависающего выступа. Пока я объяснял ситуацию, часовой находился спиной к нам, прикрывая свой сектор наблюдения. Я описал то, что видел наверху, и еще раз прошел по нашим действиям в том случае, если в течение дня нам придется иметь дело с неприятелем.

Настала пора доложить ТО (текущую обстановку) на ПОБ. До тех пор никто не будет знать, где мы находимся и что с нами. Во время этой операции мы собирались докладывать ТО ежедневно, сообщая, где мы находимся, что нам удалось узнать о неприятеле, какие действия мы предпринимали, каковы наши планы на будущее и всю другую информацию, относящуюся к делу. А нам будут присылать новые инструкции.

Пока я составлял сообщение, Быстроногий развернул рацию. Зашифровав сообщение, он его набрал с клавиатуры и подготовил к передаче. Рация передаст его одним очень коротким импульсом, засечь который практически невозможно. Достигнув ионосферы, импульс отразится к земле, и нам останется ждать ответа.

Вместо ответа мы получили хрен собачий.

Быстроногий пробовал снова и снова, но так ничего и не произошло. Ситуация была тревожная, но не катастрофическая, потому что у нас была обговорена запасная система связи. Следующей ночью мы просто вернемся на место высадки и в 04.00 встретимся с вертолетом, который доставит запасную рацию.

В течение дня мы перепробовали различные антенны – от длинного провода, заброшенного наверх, до полуволнового вибратора. Каждый из нас был знаком с основами радиосвязи, все старались предложить чтонибудь свое, но безрезультатно.

Каждый из нас отдежурил по двухчасовой смене, и за полчаса до того, как стало совершенно темно, все были готовы к действию. Идеальное время для нападения – непосредственно перед закатом и непосредственно перед рассветом, так что в это время всегда все бодрствуют, все снаряжение собрано, и все готовы идти. Мы выдвинулись на огневой рубеж вместе со своим оружием и приготовили «шестьдесят шестые»: для этого снимается верхняя крышка и трубы раздвигаются, готовые к выстрелу. Как только стемнеет, мы снова все соберем и отправимся на разведку.

Ровно в 21.00 я тронулся в путь со своей командой. Срок возвращения был назначен на 05.00. Если к этому времени мы не вернемся, это будет означать, что случилось чтото серьезное: мы заблудились, ктото из нас получил травму или произошло столкновение с неприятелем, однако в последнем случае Винс все услышит. Если Винс ничего не услышит, он с ребятами должен будет ждать нас в БЛ до 21.00 следующего дня. Если мы не возвратимся и к этому сроку, они должны будут той же ночью вернуться в MB. Если же боевое столкновение произойдет, Винсу предстоит в первую же ночь отойти к MB, а мы будем пробираться туда как сможем, чтобы оказаться там в 04.00 следующего утра, откуда нас заберет вертолет.

Стэн, Динджер, Марк и я перебрались через гребень вади в кромешной темноте. Наша задача заключалась в том, чтобы определить точно положение магистрали и отыскать наземную линию связи. Нет никакого смысла просиживать штаны, будучи уверенным, что находишься на месте, если в этом не убедиться наверняка. Насколько нам было известно, магистраль должна находиться в одном километре к северу от нас, и это предстояло проверить. Используя складки местности, мы будем двигаться против часовой стрелки, стараясь держать общее направление на север, и посмотрим, не наткнемся ли на чтолибо, напоминающее магистраль.

Но сначала мы должны определить какойнибудь ориентир, который поможет нам вернуться в БЛ, если мы заблудимся. Мы будем двигаться по азимуту строго на север до тех пор, пока не наткнемся на противоположную сторону дороги, где постараемся найти камень или какойнибудь другой выделяющийся на местности объект. Тогда, если мы собьемся с пути, то будем знать, что достаточно лишь двигаться вдоль насыпи, отыскать ориентир, после чего отходить строго на юг назад к пересохшему руслу.

От карты практически не было никакого толка, поскольку заметные ориентиры на местности отсутствовали. В большинстве других регионов есть возвышенности, которые можно использовать в качестве отправных точек, есть дороги и другие ориентиры, поэтому не заблудиться там достаточно легко. В джунглях ориентироваться также просто, поскольку там множество речек и ручьев, а еще можно использовать горизонтали. Но здесь, посреди голой пустыни, не было абсолютно ничего, поэтому все сводилось к определению азимута и подсчету шагов при поддержке «Магеллана».

Отыскав подходящий ориентир, довольно большой камень, мы повернули на запад, начиная описывать петлю против часовой стрелки. Через несколько минут мы обнаружили первый объект за эту ночь, и сразу же послышался лай собаки. Арабы спускают ночью собак с привязи; как только заходит солнце, сами они ложатся спать. Так что если собака залает, они поймут, что рядом посторонний. Через считаные секунды к первой собаке присоединились еще две.

Приглушенное рычание я услышал первым. Оно напомнило мне патрулирование сельской местности в Северной Ирландии. Услышав лай, нужно остановиться и оценить ситуацию. В девяти случаях из десяти все дело оказывается в том, что ты вторгся на территорию, которую собака считает своей. Так что, если просто отступить назад, сесть и подождать, она успокоится. Наша проблема заключалась в том, что нам требовалось обследовать объект надлежащим образом. Как знать, быть может, собаки охраняют пусковую позицию «СКАДа».

Мы сели и достали из ножен ножи. Ножи придется пустить в дело, если собаки приблизятся, чтобы изучить незваных пришельцев, и либо начнут лаять взахлеб, либо нападут на нас. В обоих случаях мы их убьем, а трупы заберем с собой. Тогда утром хозяева решат, что собаки просто убежали. Это покажется им странным, однако это был лучший выход из неприятной ситуации.

Мы слушали лай, ожидая увидеть огни: люди должны были выйти, чтобы узнать причину беспокойства собак. Однако ничего не происходило. Мы двинулись в сторону, обходя объект кругом, чтобы определить, нет ли другого способа проверить, что это такое. Зайдя с противоположной стороны, мы обнаружили, что это просто мирное поселение. Палатки, глинобитные дома, «Лендкрузер» и несколько других разномастных машин, но никаких указаний на то, что это както связано с армией. Мы определили точные координаты поселения с помощью «Магеллана», чтобы, возвратившись в БЛ, предупредить остальных, затем двинулись дальше на северозапад, используя складки местности. Нам хотелось как можно дольше избегать оазиса, который, как мы знали, находился к северу от нас.

Первым двигался я. Вдруг я увидел чтото впереди. Я остановился, всмотрелся, прислушался, затем медленно подошел ближе.

Рядом с двумя зенитными орудиями «С60» стояли четыре большие палатки и несколько машин, что говорило о подразделении численностью приблизительно со взвод. Все было тихо, и часовых, похоже, не было. Мы с Марком осторожно двинулись вперед. Затем снова остановились, всмотрелись, прислушались. Мы вовсе не собирались пробраться прямо в расположение зенитной батареи; нам просто хотелось приблизиться к ней, чтобы разузнать как можно больше. Ни рядом с орудиями, ни в машинах никто не спал. Весь взвод, повидимому, находился в палатках. Мы услышали кашель. Зенитная батарея не представляла для нас непосредственной угрозы, но меня беспокоило то, что зенитные орудия поставлены недаром. Если они здесь только для того чтобы защищать магистраль, это еще куда ни шло. Опасность для нас будет в том случае, если батарея входит в состав, например, бронетанковой группы. Марк определил координаты батареи с помощью «Магеллана», и мы повернули на север.

Пройдя еще четыре километра, ничего больше не встретив, мы пришли к заключению, что та дорога, которую мы пересекли раньше, и является магистралью. «Магеллан» показал положение нашего БЛ в одном километре к северу от того места, где, если верить карте, проходила магистраль, но причин для беспокойства в этом не было. На карте так прямо и написано, что положение дорог, трубопроводов и мостов указано лишь приблизительно.

Теперь нам было достоверно известно, что мы правильно отыскали изгиб магистрали, но, к несчастью, мы также убедились в том, что в этих местах полно народу: к северу и к югу от нас были плантации, дальше по дороге находилось поселение, а к северозападу от нашего БЛ – позиции зенитной батареи. С тактической точки зрения мы с таким же успехом могли разбить БЛ посреди площади Пиккадилли. Однако никто и не говорил, что будет просто.

Мы вернулись назад, чтобы осмотреть постройки оазиса, расположенного к северу от БЛ. Я намеревался исследовать их в самую последнюю очередь, потому что это самое опасное место, о котором нам было известно до проведения разведки. Побродив вокруг оазиса, мы выяснили, что он состоит лишь из водонапорной башни и одного нежилого строения, в котором, судя по доносившимся из него звукам, был установлен ирригационный насос. Не было ни машин, ни света, ни какихлибо признаков жизни, чему мы только порадовались. Похоже, постоянно здесь никто не жил; сюда только приходили обслуживать механизмы.

Возвращаясь в БЛ, мы стали свидетелями еще одного запуска «СКАДа», километрах в пяти к северозападу. Судя по всему, мы оказались в самом центре огромной пусковой площадки. Так что расслабиться нам не придется. Мы снова засекли координаты пусковой установки.

Отыскав ориентир, мы повернули строго на юг и направились к вади. Я вышел на гребень склона в позе распятия, держа автомат в правой руке.

Дежурство нес Боб. Я стоял на месте, дожидаясь, когда он подойдет ко мне. Боб улыбнулся, и я вернулся за остальными ребятами. Когда все возвратились в БЛ, я взглянул на часы. Разведывательный рейд продолжался пять часов.

Рассказывать ребятам о результатах нашей прогулки прямо сейчас не имело смысла, потому что все кроме часового спали. К тому же разговор в ночное время производит слишком много шума. Однако было очень важно рассказать всем о том, что мы видели. Всем должно быть известно о том, что сделал и увидел каждый из нас. Я решил дождаться рассвета.

При первых проблесках зари часовой разбудил нас, и мы взяли под наблюдение свои сектора. Я хотел, перед тем как докладывать о нашем рейде, еще раз проверить местность, несмотря на то что мы уже проверили ее этой ночью. Я знал, что мы находимся определенно на магистрали, но мне хотелось найти хоть какиенибудь указания на то, где искать наземные линии связи. Кроме того, тут примешивалось и личное; я хотел убедиться в том, что над нами не произошло никаких перемен. Защищенные от звуковых волн стенами пещеры, мы могли не услышать грохочущий у нас над головой рокконцерт.

Крис прикрывал меня; я вскарабкался по камням и осторожно поднял голову над гребнем. Это был последний раз, когда я рискнул проделать подобное при свете дня.

Посмотрев на северовосток, я увидел там, прямо на противоположной стороне магистрали, еще два «С60». Должно быть, их привезли ночью. Я разглядел два грузовика, палатки, потягивающихся и умывающихся солдат, – всего в какихнибудь трехстах метрах от нашего укрытия. Я не мог поверить собственным глазам. Получался какойто сюрреализм. Во время разведывательного рейда наша группа прошла не далее пятидесяти метров от всего этого. Спустившись вниз, я рассказал обо всем Крису, затем ввел в курс дела остальных ребят. Поднявшись наверх, Марк мельком выглянул за гребень, проверяя, что у меня не начались галлюцинации.

От такого развития событий я был совсем не в восторге. И было чего пугаться, потому что эти «тюрбаны» устроились буквально у нас на головах. Они будут нам очень мешать.

Расстелив карту, я показал все объекты, которые мы обнаружили, – включая новую батарею «С60». Остаток дня мы провели, тщетно пытаясь доложить по радио обстановку. Несомненно, новые зенитные орудия были размещены здесь для защиты магистрали. Однако у иракцев не было никаких причин направлять в стороны разведывательные дозоры. Они находились в самом сердце своей страны и не сомневались в собственной безопасности. Мы попытались заверить друг друга, что обнаружить нас можно только с противоположного склона, да и то если в прямом смысле стоять на нем и смотреть вниз.

И снова каждый из нас поочередно возился с рацией, но тщетно. Потеря связи с нами уже должна обнаружиться, и вертолет получит приказ завтра утром в 04.00 ждать нас на месте высадки.

Причин для беспокойства не было. Мы находились в укрытии, нас было восемь человек, готовых к бою. Встретившись с вертолетом, мы обменяем рацию или же поднимемся на борт, и нас перебросят в другое место.

Я мысленно повторил процедуру встречи с вертолетом. Летчик будет наблюдать за землей через ОНВ (очки ночного видения), дожидаясь сигнала, который я подам инфракрасным фонарем. В качестве опознавательного знака я помигаю азбукой Морзе букву «Б» – «Браво». Летчик посадит вертолет в пяти метрах справа от меня, ориентируясь по свету фонаря. Люк находится сразу же за пилотской кабиной, так что мне нужно будет лишь подойти к нему, передать нашу рацию и забрать новую, которую мне отдаст бортмеханик. Если для нас будет какоето сообщение, бортмеханик схватит меня за руку и вложит в нее бумагу с текстом. Или же, если речь будет идти о длинном сообщении, опустится трап, бортмеханик спрыгнет на землю и оттащит меня к хвосту вертолета. Остальные ребята при этом будут держать круговую оборону. Если нам нужно будет подняться на борт вертолета, порядок действий всем известен. Если я захочу, чтобы нас перебросили на другое место, я схвачу бортмеханика за руку и укажу на хвостовой люк. В этом случае люк опустится, и все поднимутся в вертолет.

Таков был план. Никакой трагедии. Этой же ночью мы возвращаемся назад, после чего переправляемся на новое место.

ГЛАВА 6

Весь день мы лежали, слушая, как по магистрали в обе стороны проезжают машины. Для нас они не представляли никакой опасности.

Однако ближе к вечеру метрах в пятидесяти от нашего укрытия раздался детский крик. Мальчишка завопил, затем снова чтото крикнул, и мы услышали топот козьего стада и позвякивание колокольчиков.

Ничего страшного в этом не было. Обнаружить нас можно было только в том случае, если мы сами видели когото на противоположном склоне. Больше нас никак не могли заметить. Я был уверен в нашей безопасности.

Козы приближались. Мы приготовились к худшему: надели ремни с подсумками и взяли в руки оружие. Конечно, нас не застигли врасплох в спальных мешках или загорающими на солнце; и все же я поймал себя на том, что мой большой палец както сам собой ползет к предохранителю «двести третьей».

Колокольчик звенел прямо над нами. Подняв взгляд вверх, я как раз успел увидеть на склоне напротив козью голову. От напряжения я стиснул зубы. Никто не шевелился. У нас двигались одни глаза.

На склон неторопливо вышли другие козы. Последует ли за ними пастух?

Показалась голова ребенка. Она застыла, обернулась. Затем снова двинулась вперед. Я разглядел в профиль смуглое детское лицо. Похоже, все внимание мальчишки было обращено на чтото сзади. Медленно продвигаясь вперед, он оглядывался через плечо. Вот показались плечи и шея, затем грудь. Мальчишка был уже меньше чем в метре от гребня склона. Вертя головой из стороны в сторону, он кричал, подзывая коз, и колотил их длинной палкой.

Я мысленно крикнул ему, приказывая не смотреть вниз. У нас попрежнему оставалась надежда – пока мальчишка смотрит в другую сторону.

«Пожалуйста, не встречайся взглядом, просто смотри на своих коз…»

Мальчишка медленно осмотрелся вокруг.

Я отчетливо прошевелил губами: «Убирайся… к такойто матери!»

Мальчишка перевел взгляд вниз.

«Ублюдок! Проклятие!»

Наши взгляды встретились и сцепились друг с другом. Мне еще никогда не приходилось видеть в детских глазах такое изумление.

И что дальше? Мальчишка застыл на месте словно вкопанный. У меня в голове стремительно промелькнули все варианты.

Завалить мальчишку? Слишком много шума. К тому же, чего мы этим добьемся? Я не хотел, чтобы до конца своих дней меня мучила совесть. Проклятие, я чувствовал себя иракцем, оказавшимся в тылу неприятеля в Британии и наткнувшимся на мою Кэти.

Мальчишка бросился бежать. Проследив за ним взглядом, я тоже пришел в движение. Марк и Винс также уже карабкались, как одержимые, наверх, пытаясь перехватить мальчишку. Просто не дать ему уйти – вот в чем заключалась наша первостепенная задача. Уже потом можно будет решать, что делать с ним дальше: скорее всего связать и заткнуть рот шоколадом. Но мы рисковали вотвот попасться на глаза расчетам зенитных орудий, а мальчишка здорово нас опередил. Он ушел, ушел, твою мать: вопя, как одержимый, он бежал к позициям зенитной батареи.

Дальше могли быть разные варианты. Может быть, мальчишка ничего никому не расскажет, потому что в противном случае у него будут неприятности: быть может, он не имел права здесь находиться. Может быть, он расскажет своим родителям и друзьям, но только не сейчас, а позже, когда вернется домой. А может быть, он добежит с криками до самых орудий. Я должен был исходить из худшего. И что дальше? Возможно, мальчишке просто не поверят. А может быть, иракцы решат сходить и убедиться собственными глазами. Или, может быть, они станут ждать подкреплений. Я вынужден был исходить из предположения, что иракцы предупредят остальных и отправятся нас искать. И что дальше? Если они обнаружат нас здесь засветло, нам придется вступить в бой. Если они нас не обнаружат, у нас останется надежда незаметно отступить под покровом темноты.

Мы выбрали место для БЛ, потому что оно было полностью скрыто из виду – за исключением той единственной точки, откуда нас увидел мальчишка. Определенно, мы не выбирали его как позицию для обороны. Дно пересохшей реки было изолировано от окружающей местности. Отступать нам было некуда.

Никому ничего говорить было не нужно. Все поняли, что нас засекли. Все произошло слишком стремительно. Из чего, однако, вовсе не следовало, что мы просто подхватили свои вещи и пустились бежать, поскольку это было бы крайне неэффективно. Имело смысл потратить несколько минут, чтобы полностью подготовиться.

Все принялись набивать в рот шоколад, обильно запивая его водой. Никто не знал, когда нам в следующий раз представится возможность поесть. Мы проверили, что все подсумки застегнуты, что клапан кармашка с картой застегнут на пуговицу и карта не вывалится, что магазин вставлен правильно. Проверять, проверять, проверять.

Винс выставил Стэна и Боба с пулеметами «Миними». Как только двое других будут готовы, они поменяются местами с часовыми, дав тем возможность собраться. Остальные на полном автомате выполняли все необходимые действия. Винс разобрал запасы. Открыв канистру с водой, он помог всем наполнить свои фляжки. Если нам придется вступить в бой, мы расстанемся с рюкзаками и со всем, что в них находится. Ребята жадно глотали воду, стараясь напиться впрок, и снова наполняли опустевшие фляжки. Все понимали, что даже если удастся избежать боевого столкновения, нас ждет серьезное испытание.

Мы проверили ремни с подсумками, убеждаясь, что все они застегнуты и мы ничего не потеряем на бегу. Магазин вставлен в винтовку надежно? Проверить еще раз. Патрон дослан в патронник, оружие поставлено на предохранитель? Разумеется, все было так, но мы тем не менее проверяли и перепроверяли снова. Мы сложили трубы наших «шестьдесят шестых» и вставили их вместе, чтобы было легче нести. Закрывать их крышками и вешать на ремень мы не стали, а просто засунули гранатометы за сетчатые наплечники, чтобы их можно было использовать без промедления.

Мы проверили, что запасные магазины наготове. Если магазин уложен в подсумок не той стороной, на то, чтобы его перевернуть, уйдут драгоценные дветри секунды. А если уложить его в подсумок изгибом в нужную сторону, его можно будет одним движением вставить в винтовку. Многие обматывают магазины изолентой, чтобы их было легче вытаскивать. Пустые магазины я буду бросать в передние карманы куртки, чтобы потом снова снарядить. Для этой цели можно будет использовать патроны из пулеметных лент для «Миними».

Все это заняло минуты две, но лучше было потратить это время на дело, чем просто вскочить и побежать. Противнику уже известно, что мы здесь, так что зачем спешить? Наблюдатели предупредят нас, когда враг будет рядом.

Быстроногий бросился к рации. Вне себя от бешенства, он проверил все антенны, перепробовав различные комбинации, о которых не могло быть и речи, пока наше местонахождение не было раскрыто. Теперь, когда нас обнаружили, он мог делать все что угодно. Если его сообщение дойдет до цели, быть может, к нам вышлют быстроходный истребительбомбардировщик. Мы свяжемся с летчиком с помощью ТМ, и тот обеспечит нас огневой поддержкой, что будет очень кстати.

С водой за Быстроногого занимались другие ребята. Пока он сидел, склонившись над рацией, они открыли его подсумки, достали фляжки, дали ему напиться и снова наполнили их, а также напихали ему в подсумки еды. Почувствовав, что время поджимает, Быстроногий разобрал рацию и уложил ее сверху в свой рюкзак.

– Инструкции у меня в брюках в правом кармашке, – предупредил он остальных. – Рация сверху в моем рюкзаке.

Все это были стандартные отработанные процедуры на тот случай, если его убьют, чтобы мы смогли быстро забрать оборудование. Но Быстроногий, следуя правилам, повторил все еще раз, чтобы ни у кого не было никаких сомнений.

Покончив с этим, Быстроногий сменил Боба на наблюдательном посту. От всех веяло спокойствием отработанных до автоматизма действий. Боб, который с тех пор, как мы устроились в БЛ, только и делал что спал, возмущался по поводу того, что нам приходится так скоро снова трогаться в путь.

– Нам нужно основать свой профсоюз, – заявил он. – Отдохнуть почеловечески не дали!

– Жратва отвратительная, твою мать, и вообще все хреново, – подхватил Марк.

Было очень отрадно слышать эти шутки, потому что они разряжали обстановку.

Динджер достал курево.

– Твою мать, «тюрбаны» все равно знают, что мы здесь, так что можно и курнуть. Как знать, быть может, через минуту меня уже не будет в живых.

– Я настучу на тебя в военную полицию! – бросил Винс, поднимаясь наверх, чтобы сменить Стэна у «Миними».

Это была обычная шутка, ссылка на армейский жаргон, который вроде бы употребляется вслух, но на самом деле его никто не слышит.

Наконец все были готовы при необходимости выступать. На это у нас ушло три минуты. До темноты оставалось еще около полутора часов. Нашим лучшим оружием была скрытность, но мальчишкапастух нас разоружил. Там, где мы находились, вести бой нельзя. Здесь было такое тесное и замкнутое пространство, что достаточно будет одногодвух фугасных снарядов, чтобы от нас остались одни воспоминания. Единственный выход заключался в том, чтобы выйти на открытое место и принять бой, а может быть, и уйти. Оставшись на месте, мы окажемся в полном дерьме; впрочем, и на открытой местности мы тоже окажемся в полном дерьме, потому что там нет никакого укрытия. В прямом смысле нам предстояло броситься из огня да в полымя, но по крайней мере «в полыме» у нас был хоть какойто шанс.

С юга донесся лязг гусениц. Теперь мы не могли выбраться из вади, было уже слишком поздно. Единственный путь отхода перекрыла эта бронированная машина. Нам оставалось принять бой на месте.

Я не мог понять, зачем иракцы пригнали БМП в это тесное, ограниченное пространство. Наверняка они должны понимать, что у нас есть оружие для поражения бронированных целей.

Раскрыв «шестьдесят шестые», мы разбежались в стороны, стараясь занять приличные огневые позиции. Крис, натянув кепку германского корпуса «Африка» времен Второй мировой войны, носился между нами и, тыча на наши гранатометы, говорил тоном самого терпеливого в мире инструктора:

– Итак, ребята, помните о реактивной струе из противоположного конца! Заклинаю вас, помните о реактивной струе! Этому лицу в субботу предстоит появиться на торжественном приеме. Меньше всего на свете ему нужны оспины от пороховых газов!

Стэн смотрел в прицел готового к стрельбе «Миними» вдоль канала, в ту сторону, откуда доносился лязг гусениц. Машина с грохотом приближалась и наконец показалась на виду, сверкнув металлом. Черт побери, но что это такое? Машина никак не походила на БМП, которую мы ждали.

Стэн крикнул:

– Бульдозер!

Невероятно. Здесь с минуты на минуту должна была разыграться серьезная драма, а этот идиот разъезжает на бульдозере с поднятым ножом. Гусеничная машина оказалась метрах в ста пятидесяти от нас, но водитель так ничего и не видел. Он был в обычной штатской одежде. Судя по всему, здесь он оказался совершенно случайно.

– Не стрелять, – приказал я. – Мы должны исходить из того, что нас обнаружили, но какие из этого будут последствия, пока что сказать нельзя.

Похоже, все внимание водителя бульдозера было сосредоточено на том, чтобы найти место, где можно было бы выбраться из глубокого вади. Казалось, он целую бесконечность ездил то в одну, то в другую сторону.

– Твою мать, – сказал я Винсу, – нам нужно идти. Мы не можем торчать здесь до бесконечности.

Конечно, в идеале следовало бы дождаться темноты, но я чувствовал, что ситуация выходит изпод контроля.

Внезапно бульдозер скрылся из виду, и рев двигателя стал тише. Должно быть, водитель нашел пологий выезд со дна вади, который искал.

Пора идти. Я попросил Стэна позвать ребят с пулеметами, чтобы всем были слышны мои слова.

Мы собрались в круг, с подсумками на ремнях и рюкзаками у ног. В этот момент мы были особенно уязвимы, потому что все находились так тесно друг к другу, однако обойтись без этого было нельзя, поскольку все должны знать, что происходит.

Я начал с констатации очевидного.

– Нам нужно уходить отсюда, – сказал я. – Мы пойдем на запад, стараясь не наткнуться на зенитные батареи, после чего повернем на юг и будем идти до ТВ с вертолетом. Встреча с вертолетом будет завтра утром в 04.00.

– До встречи в нашей любимой пивной, – сказал Крис.

– Твою мать, – произнес Динджер своим жутким голосом в духе У. Ц. Филдса. – Иди на запад, юноша, иди на запад.

Мы взвалили рюкзаки на плечи и проверили подсумки. Все остальное пришлось бросить. Даже «Клэйморы» остались на месте, потому что у нас не было времени их забрать.

Изза батареи «С60» у нас был только один путь отхода. На запад, затем на юг, по возможности максимально используя складки местности. Но спешить нельзя. Мы не хотели совершать ошибки. У нас будет уйма времени на то, чтобы добраться до ТВ с вертолетом, если только нам удастся выбраться из этого дерьма и уйти под покровом темноты.

Тревога, охватившая меня, была разбавлена спокойной уверенностью. Конечно, после такой усердной работы по разработке плана, прибытию на место, установлению и подтверждению местонахождения магистрали мы заслуживали лучшего. Нам здорово не повезло с потерей связи. Но я все же надеялся на то, что мы сможем выкрутиться: надо только дождаться завтрашнего утра, 04.00, и мы снова вернемся в дело. В конце концов нас восемь человек, у нас есть оружие, у нас есть патроны, у нас есть «шестьдесят шестые». Чего еще можно желать?

– Ребята, – предложил Марк, – давайте станем похожи на «тюрбанов».

Мы закрыли лица платками. Солнце светило нам в лицо. Мы выступили вперед, растянувшись в цепочку; я шел первым. Мы двигались с соблюдением всех мер предосторожности, не спеша, изучая местность вокруг.

Вади выровнялось, превратившись в плоскую равнину. Некоторое время мы шли на запад, используя складки местности, затем повернули налево, на юг.

Я все время оглядывался назад, поскольку не хотел оказаться в зоне поражения зенитных орудий. С каждым шагом я ожидал услышать свист проносящегося над головой 57мм снаряда. Что останавливает иракцев? Неужели они не поверили мальчишке? А может быть, они ждут подкреплений? Или просто собираются с духом, решаясь на нас напасть?

Еще минут пять мы двигались на запад, сохраняя расстояние друг между другом, чтобы в случае крупных неприятностей потери были минимальными. Эта тактика была правильной, вот только если тот, кто идет в голове, наткнется на неприятеля, замыкающему придется бежать метров шестьдесят, чтобы прийти на помощь, если это потребуется.

Мы повернули на юг там, где слева начиналось возвышение, тянувшееся до магистрали. Мы попрежнему оставались в «мертвой зоне» для зенитных орудий, которые были установлены дальше с противоположной стороны. Поворачивая на юг, мы не могли поверить в свое везение. До сих пор ничего не произошло. И вдруг с востока, слева, послышался лязг гусениц.

Приток адреналина, кровь заструилась быстрее. Мы остановились. Вперед идти нельзя, возвращаться назад также нельзя. Куда двигаться? Все понимали, что рано или поздно это обязательно произойдет.

Ребята начали готовиться к бою. Каждый знал свое дело. Рюкзаки опустились на землю, все проверили, что карманы и подсумки застегнуты. Нет ничего хорошего броситься вперед, а, добежав до цели, обнаружить, что запасных магазинов больше не осталось, потому что все они вывалились по дороге. Ребята проверяли оружие отработанными движениями, ставшими их второй натурой. Наверное, до боевого столкновения оставались считаные секунды. Я огляделся по сторонам, пытаясь отыскать более глубокую яму, чем ту мелкую царапину на поверхности земли, в которой находился.

Самое мрачное мгновение – самая последняя минута перед началом боя. Не видно абсолютно ничего. Остается только слушать и думать. Сколько бронированных чудовищ надвигается на нас? Они просто наедут на нас, поливая из пулеметов, – что с их стороны было бы самым разумным? Бежать некуда. Нам остается только драться. Вокруг нас усиливался лязг гусениц и рев мощных двигателей. Мы попрежнему не знали, где враг.

– Твою мать, за дело! – пронзительно вскрикнул Крис. – За дело!

Меня внезапно захлестнуло чувство боевого братства. В этом дерьме мы вместе. Я не думал о смерти. У меня была только одна мысль: поскорее пройти через все это.

Бывало, что маленькая группа бойцов одерживала верх над противником, обладающим подавляющим превосходством, исключительно за счет своего агрессивного духа. Сейчас должно было произойти то же самое. Я раздвинул трубы «шестьдесят шестого» и проверил, что прицел раскрылся. Гранатомет я положил рядом с собой. Затем я проверил, что магазин плотно вставлен в винтовку, убедился, что в подствольный гранатомет заряжена граната. Я знал, что она заряжена, но не мог не проверить. Это чуть добавило мне уверенности.

Животный инстинкт самосохранения требует, чтобы ты как можно плотнее прижался к земле, однако нужно поднять голову и оглядеться по сторонам. Я приподнялся на корточки. Ребята тоже поднялись с земли; каждый старался поудобнее устроиться в своем секторе, занять лучшую позицию и увидеть, что происходит вокруг. Чем раньше ты увидишь врага, тем лучше; жуткий страх перед неведомым тотчас же испарится. Правда, может оказаться, знание ситуации сыграет против тебя. Не исключено, ты увидишь, что на самом деле все гораздо хуже, чем ты предполагал. Однако сделать это надо обязательно.

Я словно со стороны услышал свой собственный крик:

– Черт! Черт! Черт!

Криками огласилась вся наша цепочка.

– На твоем краю чтонибудь видно?

– Твою мать! Твою мать!

– Ну же, подходите ближе, не тяните!

– Они уже здесь?

– Нет, твою мать.

– Долбаные «тюрбаны»!

Вся напрягали слух, пытаясь определить, с какой стороны приближаются бронемашины.

Уух!

Рядом со мной все ребята пригнулись.

– Мать вашу, что это было такое?

Вместо ответа на противоположном конце цепочки ктото, Быстроногий или Винс, еще раз выстрелил из «шестьдесят шестого».

Уух!

Даже если иракцы до сих пор не знали, что мы прячемся здесь, теперь это было им известно. Но ребята не стали бы стрелять без причины. Вытянув шею, я разглядел, что далеко слева БМП, вооруженная пулеметом калибра 7,62 мм, выезжала из небольшой канавы, которую не было видно с нашей стороны. Она надвигалась прямо на Винса с Быстроногим.

– Твою мать, за дело! За дело! За дело! – что есть силы заорал я.

Теперь, после первого выстрела, я внезапно ощутил облегчение. Я не знал, к кому обращен мой крик – к себе или ребятам. Наверное, и то, и другое.

– Давай! Давай!

Вторая БМП с крупнокалиберным пулеметом в башне принялась палить без разбора в нашу сторону. Не слишком приятно сознавать, что тебе противостоят бронированные машины с пехотинцами на борту. Мы – пешая разведгруппа, и эти безликие твари неумолимо надвигались на нас. Тебе известно, что внутри сидят пехотинцы, известны все технические характеристики. Тебе известно, что водитель сидит впереди, а пулеметчик наверху, в башне, пытается чтонибудь разглядеть в призматический прицел. Ему приходится очень нелегко, он обливается потом, его швыряет из стороны в сторону, не давая прицелиться. Но видишь ты лишь бронированную махину, которая с ревом ползет на тебя, безликая и ужасная, внезапно ставшая в десять раз больше, теперь, когда ты понимаешь, что она целится в тебя. В ней нет ничего человеческого. За собой она оставляет след разрушений. И тебе предстоит с ней сразиться. Ты чувствуешь себя муравьем, и тебе страшно.

Пулемет ближайшей ко мне БМП снова затрещал, наобум выплевывая пули. Одна очередь вспорола землю метрах в десяти передо мной.

В британской армии учат, как вести себя под огнем неприятеля: надо распластаться на земле, чтобы представлять собой как можно меньшую цель, отползти в сторону, принять положение для стрельбы лежа, отыскать неприятеля, установить прицел, прицелиться и выстрелить. Это называется «Тактика поведения под огнем неприятеля». Однако когда вокруг действительно начинают свистеть пули, все эти наставления отправляются в глубокую задницу. По крайней мере со мной произошло именно так. После первого же выстрела ты валишься на землю и ищешь самую глубокую дыру, чтобы в ней спрятаться. Если бы это помогло, ты бы схватил ложку и начал бы копать ложкой. Это совершенно естественная реакция. Все инстинкты призывают тебя лежать не поднимаясь, сжавшись в маленький комочек, и ждать, когда все это закончится.

Рациональная сторона сознания говорит, что нужно делать – то есть подняться, осмотреться, разобраться в происходящем и вступить в бой; лежать неподвижно бессмысленно, потому что в этом случае тебя все равно убьют. Однако эмоциональная сторона кричит: «Забудь обо всем, лежи неподвижно, быть может, все какнибудь рассосется само собой». Но ты понимаешь, что этого не произойдет и надо чтото делать.

Прогремела еще одна длинная очередь из пулемета. Пули с глухим стуком впивались в землю, подбираясь все ближе и ближе к тому месту, где я лежал. Надо чтото делать. Собравшись с духом, я приподнял голову. Метрах в ста от меня остановился грузовик; из кузова в полной неразберихе вылезали солдаты. Несомненно, они знали, где мы находимся, потому что слышали выстрелы из гранатометов и видели, куда стреляют башенные пулеметы, однако огонь, который они открыли из автоматов, был направлен лишь приблизительно в нашу сторону.

Похоже, связь между БМП отсутствовала. Каждая машина занималась своим делом. Из задних люков выскочили пехотинцы, крича, стреляя. Они не знали точно, где мы находимся. Но даже так с их стороны в нас летело достаточно, чтобы мы не могли поднять головы. Нет никакой разницы между тем, что в тебя попадет случайная или прицельно выпущенная пуля.

Кричали и вопили и мы, и иракцы. Перестрелка началась. Не было никакого смысла лежать без движения и надеяться, что неприятель тебя не заметит и уйдет, потому что этого не произойдет. Вероятно, иракцы станут подходить ближе и искать нас, так что надо быть готовыми к этому. Для победы в перестрелке необходима максимальная огневая мощь, уравновешенная бережным расходованием боеприпасов. Весь вопрос в том, чтобы обрушить на врага больше пуль, чем он на тебя, и в первые же минуты вывести из строя как можно больше солдат, чтобы оставшиеся или отступили, или сами стали окапываться. Однако сейчас иракцы значительно превосходили нас в огневой мощи.

БМП остановилась. Я не мог поверить своим глазам. Вместо того чтобы двигаться вперед вместе с пехотой и в конечном счете смять нас, она остановилась, используя башенный пулемет в качестве огневого прикрытия. Для нас это было просто замечательно.

Все ребята считали каждый свой выстрел. «Миними» стреляли короткими очередями по трипять патронов. Боеприпасы надо было беречь. В грузовик было выпущено две гранаты из «шестьдесят шестых», нашедшие цель. Оглушительно рванул фугас. Должно быть, это здорово деморализовало иракцев.

Решения. Прошли первые минуты боя; что делать дальше? Оставаться до конца на месте, отходить назад, двигаться вперед? Нам нужно было чтото делать, иначе все кончится для нас плохо: потери будут у нас, потери будут у иракцев, но нам достанется больше, просто потому что числом их гораздо больше. Возможно, это лишь передовой отряд; не исключено, уже на подходе целая мотострелковая рота; пока что мы ничего не знали. Единственный выход заключался в том, чтобы идти вперед, иначе это противостояние будет продолжаться до тех пор, пока у нас не кончатся патроны.

Я бросил взгляд на Криса.

– Идем вперед, мать вашу! Все готовы? Все готовы?

Он передал по цепочке:

– Идем вперед! Идем вперед!

Каждый знал свое дело. Мы психологически настраивали себя. Наступать в подобной ситуации – это чтото противоестественное. И твоя уязвимая плоть хочет совсем другого. Она мечтает лишь о том, чтобы закрыть глаза и, открыв их уже гораздо позже, обнаружить, что все в полном порядке.

– Все готовы?

Неважно, услышали ли меня на противоположном краю цепочки. Все чувствовали, что сейчас чтото произойдет, понимая, что мы скорее всего пойдем вперед и атакуем многократно превосходящего числом врага.

Не раздумывая, я заменил магазин. Я понятия не имел, сколько в нем еще оставалось патронов. Он попрежнему был довольно тяжелым; быть может, я сделал всего два или три выстрела. Тем не менее я бросил его в подсумок, чтобы разобраться позднее.

Стэн поднял вверх большие пальцы и передвинул вверх переводчик огня на своем «Миними», показывая готовность.

Поднявшись на четвереньки, я посмотрел вверх. Затем набрал полную грудь воздуха, вскочил во весь рост и побежал вперед.

– Твою мать! Твою мать!

Ребята открыли шквальный огонь, поддерживая меня. На бегу никто не стреляет. Это лишь замедляет движение. Надо лишь пробежать вперед, лечь на землю и открыть огонь, давая бежать другим. Как только ты очутишься на земле, твои легкие раскрываются и сжимаются, тело поднимается и опускается, ты ищешь взглядом врага, но твои глаза застилает пот. Ты его вытираешь, винтовка, упертая прикладом в плечо, взлетает вверх и падает вниз. Тебе хочется принять удобное положение для стрельбы, как это происходило на стрельбище, но сейчас у тебя ничего не получается. Ты пытаешься успокоиться, чтобы появилась возможность разобраться в своих действиях, но тебе хочется всего и сразу. Ты хочешь успокоить дыхание, чтобы можно было хорошо взять винтовку и прицелиться. Хочешь прогнать пот, чтобы видеть цель, но не хочешь шевелить рукой, вытирая глаза, потому что уже принял положение для стрельбы и тебе хочется стрелять, прикрывая движения остальных, которые вотвот побегут вперед.

Вскочив на ноги, я пробежал еще метров пятнадцать – гораздо больше, чем написано в учебниках. Чем дольше ты остаешься в полный рост, тем дольше ты представляешь собой мишень. Однако попасть в быстро бегущего человека довольно непросто, а мы были накачаны адреналином.

Ты погружен в свой собственный мирок. Мы с Крисом бежим вперед, Стэн и Марк прикрывают нас огнем из «Миними». Огонь и маневр. Остальные делали то же самое, перемещаясь вперед. Должно быть, «тюрбаны» приняли нас за сумасшедших, однако они загнали нас в такое положение, из которого был только один вот этот выход.

Ты видишь летящую прямо на тебя трассирующую пулю. Слышишь обжигающий свист, когда пуля проносится мимо или, ударившись о землю, отскакивает в воздух. Тебе очень страшно. Ты ничем не можешь защититься: тебе остается только вскочить, пробежать вперед, плюхнуться на землю; вскочить, пробежать вперед, плюхнуться на землю. И потом лежать, задыхаясь, обливаясь потом, пытаясь отдышаться, и стрелять, отыскивая новые цели и стараясь сберечь боеприпасы.

Как только я, перебежав вперед, начинаю стрелять, пулеметы умолкают и в свою очередь делают рывок. Чем раньше они снова откроют огонь, тем лучше, потому что огневой мощью они превосходят винтовки.

Чем ближе мы подходили, тем больше начинали суетиться иракцы. Несомненно, такого они от нас никак не ожидали. Вероятно, они не понимали, что мы сами пошли на такое от полной безысходности.

Полагается, стреляя, вести учет израсходованных патронов, однако на практике делать это крайне сложно. Нужно в любой момент, если понадобится стрелять, знать, сколько патронов осталось, и при необходимости менять магазин. Стоит сбиться со счета, и тотчас же услышишь «щелчок мертвеца». Ты нажимаешь на спусковой крючок, боек идет вперед, но ничего не происходит. На практике считать до тридцати нереально. Поэтому ты ждешь, когда твое оружие перестанет стрелять, после чего нажимаешь рычаг защелки, роняя пустой магазин, и тотчас же вставляешь на его место новый и продолжаешь стрелять. При хорошей подготовке это становится второй натурой и не требует мыслительного процесса. Это происходит само собой. Автоматическая винтовка «Армалайт» сконструирована таким образом, что при окончании стрельбы весь рабочий механизм остается сзади, поэтому можно вставить новый магазин и толкнуть затвор вперед, чтобы дослать в патронник патрон. После чего можно начинать стрелять по всему, что движется.

Мы оказались метрах в пятидесяти от иракцев. Ближайшая ко мне БМП поползла назад, продолжая огонь из пулемета. С нашей стороны скорострельность уменьшилась. Нам нужно было беречь патроны.

Грузовик полыхал. Я не знал, задет ли ктонибудь из наших. Впрочем, мы все равно мало что смогли бы предпринять в этом случае.

Я не мог поверить в то, что БМП пятится назад. Очевидно, ее командир, зная о том, что вторая машина подбита, беспокоился по поводу наших противотанковых гранатометов, и все же его действия не поддавались объяснению. Пехотинцы тоже побежали назад, запрыгивая внутрь через задний люк. Они бежали, оборачивались, выпускали в нас длинные очереди, но зрелище это было великолепное. Я решил пальнуть по БМП из своего «шестьдесят шестого» и только тут спохватился, что, опьяненный адреналином, оставил гранатомет вместе с рюкзаком. Твою мать!

На противоположном конце нашей цепочки Винс и Быстроногий все еще бежали вперед. Они громко кричали, заводя друг друга. Остальные залегли и вели заградительный огонь.

Марк и Динджер, вскочив с земли, побежали вперед. Все их внимание было приковано к БМП, застывшей перед ними, которую они подбили из своих гранатометов. Им удалось только лишить машину мобильности: гусеницы ее не двигались, но пулемет продолжал стрелять. Ребята палили по башне, надеясь разбить призматический прицел пулеметчика. Я бы на его месте поскорее выбрался из железного гроба и вставил ноги, но, с другой стороны, он не знал, с кем имеет дело. Добежав до БМП, ребята обнаружили, что оба задних люка остались открыты. У бродяг не хватило ума запереться. Граната «Л2» влетела внутрь и взорвалась с характерным тупым грохотом. Все, кто находился в БМП, погибли на месте.

Мы продолжали бежать вперед к грузовикам четырьмя группами по двое, каждая из которых разыгрывала свою маленькую драму. Все метались из стороны в сторону со скоростью Себастьяна Коу.[9] Мы делали пару выстрелов, после чего отскакивали вбок, делали рывок вперед, и все начиналось сначала. Мы старались стрелять только прицельно. Ты выбираешь когонибудь и стреляешь до тех пор, пока он не упадет. Иногда на это требовалось до десяти патронов.

Подствольный гранатомет оснащен отдельным прицелом, но не всегда есть время перед выстрелом его установить. В нашем случае приходилось стрелять навскидку. При выстреле «двести третий» издает хлопок. Я проводил взглядом свою улетающую гранату. Раздался громкий взрыв, и во все стороны полетели комки земли. Послышался истошный вопль. Очень хорошо. Это означало, что враг обливается кровью, а не стреляет, – и у него теперь появились раненые, о которых надо было заботиться.

Мы оказались на позициях иракцев. Все, кто мог бежать, убежали. Прямо перед нами пылал ярким костром грузовик. Далеко слева дымилась сожженная БМП. Повсюду валялись тела. Человек пятнадцать убитых, гораздо больше раненых. Не обращая на них внимание, мы двинулись дальше. Я испытывал огромное облегчение от того, что бой завершился, но все еще не мог полностью избавиться от страха. Это было только начало. Тот, кто говорит, что ничего не боится, или лжец, или умственно неполноценный.

– Это же просто неслыханно, твою мать! – крикнул Динджер.

В воздухе пахло соляркой и дымом, и бифштексом – обгорелыми телами. Один иракец вывалился из кабины грузовика, у него было обуглено лицо. На земле корчились раненые. Я узнал работу «двести третьих» по большому количеству страшных ран на ногах. При взрыве гранаты во все стороны разлетаются острые стальные осколки.

Мы сейчас думали только о том, чтобы поскорее уйти отсюда. Мы не знали, что может принести следующая волна. Когда мы повернули назад за рюкзаками, позади взметнулись фонтанчики земли. Уцелевшая БМП, отъехавшая метров на восемьсот и окруженная иракцами, продолжала вести по нам огонь, но совершенно безрезультатный. Мешкать было нельзя.

ГЛАВА 7

Ночь станет нашей защитой, и стемнеет уже скоро. Удравшая БМП снова двигалась вперед. Пехотинцы следовали за ней, паля, как одержимые.

Мы взвалили рюкзаки на плечи. Отходить на юг не имело смысла, так как в этом случае иракцы бы догадались, что нам нужно именно в эту сторону. Наша цель заключалась в том, чтобы как можно дальше оторваться от преследователей. Идти мы могли только на запад, что означало риск оказаться в зоне поражения зенитных орудий.

Теперь мы двигались не так, как ходят в разведывательном дозоре. Мы шли так быстро, как только было физически возможно с тяжелыми рюкзаками за спиной, стараясь побыстрее удалиться от места боя. Этот маневр пехоты с незапамятных времен известен как «уносить ноги к такойто матери».

На востоке показались два грузовика с солдатами. Поднявшись на гребень, они нас заметили и затормозили. Солдаты высыпали из кузова и открыли огонь. Их было человек сорок, то есть огонь на нас обрушился мощный.

Затем иракцы стали приближаться. Повернув на восток, мы выпустили в них несколько патронов, а затем стали отступать на запад, не переставая стрелять. Огонь и маневр, огонь и маневр, но только на этот раз мы отходили назад: двое разворачивались и бежали, затем снова разворачивались и прикрывали огнем двоих других.

Мы неуклонно поднимались вверх. Поднявшись на гребень, мы оказались в поле действия зенитных орудий северозападной батареи. Они начали стрелять. Каждый выстрел сопровождался низким, раскатистым, басистым звуком. 57мм снаряды с воем проносились мимо нас, все до одного трассирующие. Падая, они взрывались с оглушительным грохотом, обдавая нас комьями земли.

Мы с Крисом вместе поднялись и побежали назад. Он был метрах в двухтрех справа от меня, когда я вдруг услышал чтото вроде очень громкого шлепка. Обернувшись, я успел увидеть, как Крис падает. В него попал зенитный снаряд. Я подбежал к нему, готовый вколоть дозу морфия в то, что от него осталось, – если он не был убит наповал.

Крис корчился на земле, и на мгновение мне показалось, что это предсмертные судороги. Однако на самом деле он был живздоров и просто возился с лямками рюкзака. Освободившись, Крис, пошатываясь, поднялся на ноги.

– Твою мать! – выругался он. Из его рюкзака, пробитого снарядом, шел дым.

Мы пробежали несколько шагов, и вдруг Крис остановился.

– Я коечто забыл.

Вернувшись к растерзанному рюкзаку, он принялся лихорадочно в нем рыться. Наконец Крис прибежал назад, торжествующе сжимая в руке серебряную фляжку.

– Рождественский подарок от жены, – сияя, объяснил он. – Оставлять его нельзя, она бы меня прибила.

Остальные ребята тоже стали шарить в своих рюкзаках. Мне хотелось надеяться, что Быстроногий не забудет захватить из своего рацию.

БМП ползла на нас очень агрессивно, выпуская длинные прицельные очереди из пулемета. К охоте присоединились два «Лендкрузера», набитых солдатами.

Остановившись, мы сделали несколько выстрелов из подствольных гранатометов. Машины резко затормозили, и 40мм гранаты разорвались перед ними. Из них высыпали иракцы, неистово паля в нас.

Марка и Динджера огонь «С60» прижал к земле. Им пришлось бросить гранаты с белым фосфором, и вокруг тотчас же поднялись клубы грязнобелого дыма. Вся беда отдельной дымовой завесы заключается в том, что она немедленно привлекает шквал неприятельского огня, но тут уж ничего нельзя было поделать. Иракцы понимали, что ребята прикрывают свой отход, и разряжали магазины, стреляя в дымовое облако. Пара выстрелов из «двухсот третьих» по скоплению иракцев вынудила их ослабить огонь. Марк и Динджер вскочили и побежали.

– Господи, как же здесь хорошо, ты не согласен? – бросил Динджер, пробегая мимо меня.

Мы отходили все дальше и дальше. Начинало темнеть, и с наступлением сумерек нам наконец удалось оторваться от неприятеля. Однако мы здорово рассыпались по полю, и возникла опасность в темноте потерять друг друга. На бегу мы осматривались вокруг, подыскивая подходящее место для сбора. Решение в данном случае мог принять любой боец группы.

Внезапно впереди и справа от меня послышались громкие крики:

– Сбор, сбор, сбор!

Кто бы это ни был, он нашел укрытие, где мы сможем собраться и перевести дух. Эта новость была очень хорошей, потому что мы до сих пор оставались разрозненными и каждому приходилось действовать за себя. Место сбора – это почти то же самое, что ТВЧС, но только оно выбирается по ходу, а не заранее. Его главное назначение – как можно быстрее собрать всех вместе, чтобы можно было двигаться дальше. Если ктонибудь из ребят не появится, нужно будет убедиться в том, что он убит, если это не произошло раньше. В противном случае мы должны будем вернуться назад и найти «отсутствующего».

Подбежав, я обнаружил Криса и Боба сидящими в глубокой яме. Я тотчас же вставил новый магазин и приготовился стрелять. Мы втроем заняли круговую оборону, прикрывая все 360 градусов, и стали ждать остальных.

Я считал по головам ребят, прыгавших к нам в яму и бравших оружие на изготовку. Прошло минут пятьшесть, прежде чем появился последний. Если бы мы так и не дождались когонибудь, я должен был бы спросить: «Кто видел его последним? Где вы его видели? Он просто упал или был убит?» Если бы никто не смог сказать наверняка, что отсутствующий убит, мы должны были вернуться назад и попытаться его найти.

Лучи прожекторов гусеничных машин лихорадочно чертили по земле метрах в трехстах перед нами. Время от времени вдалеке раздавалась очередь и слышались громкие крики. Наверное, иракцы палили по скалам и друг в друга. Среди них царило полное смятение, что устраивало нас как нельзя лучше.

Мы ввосьмером устроились на тесном пятачке площадью пара квадратных метров. Ребята быстро разбирали вещи, снимали свитеры и запихивали их в подсумки или за пазуху. Никому не нужно было объяснять, что ждет нас впереди. Все понимали, что мы или вернемся к месту высадки, где нас должен будет ждать вертолет, или пойдем до границы с Сирией. И в том, и в другом случае потопать нам придется изрядно.

– Рацию захватил? – спросил я Быстроногого.

– Никак не смог, – ответил тот. – Огонь был просто шквальным. Впрочем, помоему, от рации все равно ничего не осталось, потому что мой рюкзак был продырявлен словно решето.

Я понимал, что Быстроногий обязательно захватил бы рацию, если бы смог. С другой стороны, теперь это не имело особого значения. У нас на всех было четыре ТМ, с помощью которых мы могли в течение пятнадцати секунд связаться с АВАКСами.

Я до сих пор никак не мог отдышаться, в горле у меня пересохло. Отхлебнув пару глотков воды из бутылки, я порылся в кармане, достал две карамельки и засунул их в рот.

– Я успел сделать всего одну затяжку, – печально произнес Динджер. – Если один из этих ублюдков подберет мой окурок, надеюсь, он задохнется.

Боб прыснул, и вдруг мы все заржали как одержимые. И дело было не в том, что сказал Динджер. Просто мы испытывали громадное облегчение, что из такой серьезной драмы вышли без единой царапины и снова вместе. На все остальное нам в данный момент было наплевать. Это так замечательно – быть целым и невредимым.

Мы израсходовали четверть боеприпасов. Равномерно распределив оставшееся, мы снарядили свежие магазины. У меня оставался «шестьдесят шестой» – единственный на всех, потому что я как полный козел забыл его в рюкзаке.

Я привел в порядок одежду, подтянул брюки, чтобы не натереть ноги, и заново застегнул ремень, проверяя, что мне удобно. Начинало холодать. Я здорово вспотел, и теперь во влажной рубашке меня бил озноб. Нам нужно было двигаться.

– Предлагаю выйти на связь прямо сейчас, – сказал Быстроногий. – Иракцы все равно знают, что мы здесь. Так что можно воспользоваться ТМ.

– Да, – поддержал его Винс, – давайте решим этот вопрос, твою мать.

Он был прав. Достав свой ТМ, я потянул рычажок, и послышалось шипение. Нажав кнопку передачи, я стал говорить:

– Всем АВАКСам, говорит «Браводваноль», мы на земле и мы по уши в дерьме. Прием.

Ответа не последовало.

Я повторил сообщение.

Ничего.

– Обращаюсь ко всем, кто меня слышит, – сказал я. – Говорит «Браводваноль».

Молчание.

Я повторял так секунд тридцать, но безрезультатно.

Теперь наша единственная надежда заключалась в том, чтобы над нами пролетел наш самолет, и мы смогли бы связаться с ним посредством ТМ на аварийной частоте. Однако самолеты над нами не летали. Оставалось надеяться на то, что одно из сообщений, которые Быстроногий передал уже после того, как нас обнаружили, все же было услышано, и с ПОБ нам пришлют на помощь самолет поддержки. Определенно, подтверждение не поступило. Может быть, нашим известно, что мы в заднице, а может быть, и нет. Однако тут мы ничего не могли поделать.

Я быстро оценил ситуацию. Мы могли или топать триста километров на юг до Саудовской Аравии, или идти на север в сторону Турции, однако в этом случае нам предстояло переправляться через Евфрат, или двигаться на запад в Сирию, до которой было всего сто двадцать километров. В непосредственной близости от нас были сосредоточены войска и бронетехника. Нас обнаружили, следовательно, нас ищут. Естественно, иракцы предположат, что мы направимся на юг к Саудовской Аравии. Даже если нам удастся добраться до ТВ с вертолетом, высока вероятность того, что неприятель будет идти следом за нами, – то есть окажется вблизи от места посадки «Чинука».

Я решил, что у нас нет иного выхода, кроме как идти в сторону Сирии. Сначала мы будем какоето время двигаться на юг, совершая обманный маневр, поскольку именно этого от нас ждут, затем повернем на запад, обходя стороной место скопления иракских войск, и, наконец, двинемся на северозапад. Нам нужно будет постараться до рассвета оказаться на противоположной стороне магистрали, поскольку она, вероятно, будет психологически служить для иракцев северной границей зоны поисков. Ну а уже затем можно будет направиться в сторону границы.

– Все готовы? – спросил я.

Мы двинулись на юг, вытянувшись в цепочку по одному. Гдето в полукилометре от нас разъезжали взад и вперед машины. Не успели мы пройти и несколько сотен метров, как одна из них, «Лендкрузер» вдруг повернула прямо на нас, слепя фарами. Мы тотчас же залегли, однако укрыться на этом голом и ровном месте было негде. Мы отвернулись от «Лендкрузера», спасаясь от отблесков, которые могли нас выдать, и сохраняя способность видеть в темноте. Машина была метрах в двухстах от нас и продолжала приближаться. Если она подъедет еще ближе, нас обнаружат. Я внутренне приготовился к новому бою. Вдруг послышался крик. Приподняв голову, я увидел, что метрах в трехстах слева от нас другая машина мигает фарами, подавая знак. «Лендкрузер» развернулся и помчался к ней.

Мы шли вперед быстрым шагом. Несколько раз нам пришлось остановиться и залечь, укрываясь от подъехавших слишком близко машин. Это очень действовало на нервы; мы не только хотели как можно быстрее уйти отсюда, нам также требовалось постоянно быть в движении, чтобы согреться. Куртки у нас были надеты прямо на нательные рубашки, потому что мы не хотели слишком сильно потеть, а температура, похоже, только и делала, что понижалась.

Я страшно злился на АВАКСы, не отвечавшие на наш сигнал, и мысль о том, что нам предстоит пройти больше ста двадцати километров, чтобы добраться до Сирии, ничуть не улучшала мое настроение.

Мы топали вперед, казалось, целую вечность. Наконец, обернувшись, мы увидели, что свет фар суетящихся машин остался вдали. Непосредственная опасность миновала; небольшая впадина предлагала хоть какоето укрытие. Если пробовать еще раз связаться с помощью ТМ, это надо делать сейчас, пока мы движемся на юг. Боб и Динджер тотчас же заняли позицию на северном склоне ямы, направив свои «Миними» назад на тот случай, если за нами была погоня. Все остальные заняли круговую оборону. Я снова стал подавать сигнал с помощью ТМ, и снова тщетно.

Затем попытку связаться предприняли все, у кого был ТМ. Мы не могли поверить в то, что все четыре наших ТМ разом вышли из строя, но, похоже, это было так.

Марк определил наше местонахождение с помощью «Магеллана» и установил, что мы протопали двадцать пять километров. Мы преодолели это расстояние так быстро, что, если повезет, иракцы не поверят в то, что подобное возможно, и потеряют наш след.

– Теперь мы направимся на запад, чтобы уйти отсюда как можно дальше, – сказал я. – Затем мы пойдем на север, чтобы до рассвета пересечь магистраль.

Ребята принялись ругать последними словами производителей ТМ. Мы решили больше не тратить времени на бесплодные попытки подать сигнал бедствия. На связь мы выйдем только в том случае, если над нами будет пролетать самолет. Мы не знали, есть ли самолеты у иракцев, но нам оставалось лишь рискнуть. Мы были по уши в дерьме, причем в ледяном.

Мы позвали Динджера и Боба и сообщили им приятные новости, после чего тронулись в путь. Мы остановились всего на минутудве, но как хорошо было двигаться снова. Было просто жутко холодно; пронизывающий ветер промораживал до мозга костей. Небо затянули сплошные тучи, и нам приходилось двигаться в кромешной темноте. Мы не видели землю у себя под ногами. Единственный плюс заключался в том, что по крайней мере и иракцам будет очень сложно нас найти. Время от времени мы видели свет фар, но далеко. Мы оторвались от преследования. Я начинал чувствовать уверенность.

Мы прошли на запад пятнадцать километров, двигаясь по азимуту. Местность была такая плоская, что мы бы заранее узнали о присутствии иракцев. Это было равновесие между скоростью и наблюдением.

Через каждый час пути мы устраивали пятиминутный привал, что является стандартным правилом. Если двигаться непрерывно, очень быстро выдохнешься и в конечном счете не достигнешь назначенной цели. Поэтому нужно останавливаться, садиться, отдыхать, пить воду, разбирать вещи, укладывать их поудобнее и снова трогаться в путь. Холод стоял ледяной, и, стоило нам остановиться, меня начинала бить дрожь.

На пятнадцатикилометровой отметке мы устроили очередной пятиминутный привал и снова обратились за помощью к «Магеллану». Я принял решение: вследствие фактора времени нам нужно прямо сейчас поворачивать на север, чтобы до рассвета пересечь магистраль.

– Давайте просто перейдем через эту дорогу, – сказал я, – и дальше можно будет двигаться на северозапад до самой Сирии.

Мы прошли еще километров десять, и вдруг я обратил внимание на то, что в нашей цепочке стали появляться бреши. Определенно, теперь мы двигались медленнее, чем в начале пути. Этого не должно быть. Я отдал команду остановиться, и мы собрались вместе.

Винс прихрамывал.

– Дружище, у тебя все в порядке? – спросил я.

– Да, я подвернул ногу еще в бою, и она сейчас здорово разболелась, мать ее.

Наша задача заключалась в том, чтобы всем переправиться через границу. Не вызывало сомнений, что у Винса серьезная травма. Теперь придется повторить все расчеты заново, учитывая то обстоятельство, что у него неприятности. Никакой хреновины в духе «ничего страшного, командир, я потерплю», потому что тот, кто разыгрывает из себя супермена и молчит о своих проблемах, ставит под угрозу жизнь своих товарищей. Если остальные не знают о твоих ранах, они не вносят поправки в свои планы, оказываются не готовы к последствиям. Если честно предупредить остальных о своей травме, они будут строить планы на будущее, отталкиваясь от этого.

– Что у тебя с ногой? – спросил Динджер.

– Не знаю, просто болит зверски. Помоему, кость цела. И кровотечения нет, но нога распухла. Я не могу идти быстро.

– Хорошо, останавливаемся и разбираемся, что к чему, – сказал я.

Достав изза пазухи свою видавшую виды шерстяную шапку, я натянул ее на голову. Винс принялся растирать опухшую ногу. Очевидно, он злился на себя за то, что подвернул ногу.

– У Стэна хреновое состояние, – сказал мне Боб.

Динджер и Марк помогли Стэну опуститься на землю. Ему было очень плохо. Он сам это сознавал и очень переживал по этому подводу.

– Черт возьми, в чем дело? – сказал я, снимая с головы шапку и натягивая ее на голову Стэну.

– Я на последнем издыхании, Энди. Просто умираю.

Самым опытным медиком из нас был Крис. Быстро осмотрев Стэна, он пришел к выводу, что всему виной опасное обезвоживание организма.

– Нужно вернуть ему жидкость, и быстро.

Достав из подсумка Стэна два пакетика с электролитом, Крис вскрыл их и высыпал содержимое в бутылку с водой. Стэн сделал несколько жадных, больших глотков.

– Послушай, Стэн, – сказал я, – ты понимаешь, что мы должны идти дальше?

– Да, понимаю. Дай нам всего одну минутку, я пропущу еще немного этой дряни в свою глотку, и все будет в порядке. Во всем виновато это долбаное термобелье «Хелли Хансен». Я в нем спал, когда нас застукали.

Обезвоживание организма никак не связано с климатическими зонами. Получить обезвоживание организма зимой в самом сердце Арктики можно с таким же успехом, как и в знойный полдень в Сахаре. Физическая нагрузка сопровождается выделением пота, даже на холоде. И облачка пара, которые человек выдыхает в холодную погоду, опять же представляют собой драгоценную влагу, утекающую из его организма. Чувство жажды является достаточно ненадежным индикатором обезвоживания. Проблема заключается в том, что всего несколько глотков жидкости могут притупить жажду, не устранив внутренний дефицит воды. Можно даже вообще не заметить жажду, потому что внимание будет полностью переключено на другое. Потеряв около пяти процентов веса тела через обезвоживание, человек начинает испытывать приступы тошноты, накатывающиеся волнами. Если его вырвет, он потеряет еще какоето количество драгоценной влаги. Движения резко замедляются, речь становится неразборчивой, человек теряет возможность держаться на ногах. Такое сильное обезвоживание может привести к летальному исходу. Стэн был одет в термобелье с тех самых пор, как мы покинули БЛ. Наверное, он потерял несколько пинт пота.

Меня начала бить дрожь.

– Что будем делать – снимаем с него термобелье? – спросил я Криса.

– Нет, это все, что на нем надето, помимо брюк, рубашки и куртки. Если мы его разденем, ему станет только еще хуже.

Поднявшись с земли, Стэн начал расхаживать из стороны в сторону. Мы дали ему еще пять минут на то, чтобы прийти в себя; затем нам самим стало так холодно, что оставаться без движения больше было нельзя, и мы должны были снова трогаться в путь.

Теперь нам приходилось подстраиваться под этих двоих, которые двигались медленнее всех. Я изменил порядок цепочки. Первым я поставил Криса, сразу за ним Стэна и Винса. Сам я шел следом за ними, а остальные замыкали цепочку.

Крис, выполнявший роль разведчика, двигался по азимуту и проверял с помощью прибора ночного видения, чтобы мы не наткнулись ни на какую гадость. Теперь мы останавливались не через каждый час, а через каждые полчаса. Каждый раз снова вливали в Стэна воду. Ситуация еще не критическая, но, похоже, ему было все хуже.

Погода становилась дьявольски отвратительной. Мы шли гораздо медленнее, чем прежде, потому что холод вытягивал из нас силы. Сильный ветер дул прямо навстречу, и мы шли, отвернув лицо, чтобы хоть както защититься от него.

Мы упорно двигались вперед, подстраиваясь под двух больных, шедших впереди. Во время одного из привалов Винс тяжело упал на землю и схватился за ногу.

– Ребята, стало гораздо хуже, – сказал он. Жаловаться было совсем не в его натуре. Должно быть, больная нога причиняла адские муки. Винс извинился за те хлопоты, которые доставлял нам.

Теперь нам приходилось иметь дело с двумя врагами – с временем и физическим состоянием наших больных. К этому времени уже все мы начинали ощущать последствия этого перехода, продолжавшегося всю ночь. У меня нестерпимо ныли ноги и ступни, и мне приходилось постоянно напоминать себе, что именно за это мне платят деньги.

Небо было затянуто сплошными тучами. Темень стояла непроглядная. Пока ребята держали круговую оборону, я определил наше местонахождение. У Криса начались проблемы с прибором ночного видения, потому что освещения стало недостаточно и для его эффективной работы. Теперь это обстоятельство замедляло наше продвижение еще в большей степени, чем двое больных.

Пронизывающий ветер вгрызался в каждый квадратный дюйм неприкрытого тела. Я крепко обхватил себя руками, чтобы хоть както удержать тепло. Я шел, опустив голову, уронив плечи. Если мне требовалось посмотреть в сторону, я поворачивался всем телом, так как хотел защитить шею от малейшего дуновения ветра.

Вдруг с севера послышался звук приближающихся самолетов. Изза сплошной облачности ни черта не было видно, но я должен был принять решение. Использовать ли мне ТМ, рискуя выяснить, что самолеты эти иракские?

– Да, твою мать, – подтвердил Марк, словно прочитав мои мысли. – Включай.

Положив руку на плечо Винсу, я сказал:

– Сейчас мы остановимся и попробуем включить ТМ.

Кивнув, он ответил:

– Да. Хорошо. Да.

Я попробовал расстегнуть карман. Выяснилось, что легче было это сказать, чем сделать. Замерзшие руки онемели, и я не мог пошевелить пальцами. Марк пришел на помощь, но и его непослушным пальцам не удавалось расстегнуть карман. Наконец я какимто образом сумел вытащить ТМ. Последняя пара самолетов как раз пролетала над нами.

– Вызываю всех, кто меня слышит. Говорит «Браводваноль», говорит «Браводваноль». Мы находимся на земле, и мы в заднице. Прием.

Ничего. Я повторил обращение еще раз. И еще.

– Вызываю всех, кто меня слышит. Говорит «Браводваноль», говорит «Браводваноль». Мы находимся на земле, и мы в заднице. Даю наши координаты. Прием.

И тут я услышал самые прекрасные звуки на свете: голос, говорящий поанглийски с американским акцентом. Только теперь до меня дошло, что эти самолеты летят из Турции бомбить Багдад.

– Повторите, «Браводваноль», «Браводваноль». Сигнал очень слабый. Повторите еще раз.

Сигнал был слабым, потому что самолет стремительно удалялся, покидая зону приема.

– Вернитесь на север, – сказал я. – Вернитесь на север. Прием.

Ответа не последовало.

– Вызываю всех, кто меня слышит. Говорит «Браводваноль». Прием.

Ничего.

Они улетели. И они не вернутся. Ублюдки!

Пять минут спустя горизонт озарился яркими вспышками и следами трассирующих снарядов. Судя по всему, самолеты утюжили чтото неподалеку от Багдада. Полетное время имеет для них очень важное значение, оно рассчитано с точностью до долей секунды. Тот летчик, который меня услышал, не мог вернуться назад ради нас, даже если бы захотел. По крайней мере он повторил наш позывной. Будем надеяться, наше сообщение пойдет по цепочке и на ПОБ узнают, что мы все еще живы, но попали в задницу, – по крайней мере тот из нас, у кого был ТМ.

Все это продолжалось секунд двадцатьтридцать. Я съежился, повернувшись спиной к ветру, и убрал ТМ в карман. Затем посмотрел на Быстроногого; тот пожал плечами. Он был прав – и что с того? Контакт мы установили.

– Быть может, они полетят обратно тем же маршрутом, и все пройдет хорошо, – сказал я Бобу.

– Будем надеяться.

Я повернулся лицом к ветру, чтобы сказать Крису и остальным, что нам надо поторопиться.

– Твою мать, – прошептал я, – куда подевались остальные?

Я предупредил Винса, что мы попытаемся связаться с самолетами с помощью ТМ. Правильный отклик на такое предупреждение должен был бы состоять в том, чтобы Винс передал его вперед по цепочке; однако, судя по всему, в онемевшем сознании Винса ничего не отложилось. Вероятно, он просто продолжал идти вперед, ничего не сказав Крису и Стэну.

Обязанность каждого, кто идет в цепочке, заключается в том, чтобы передавать сообщения вперед или назад, а если ты останавливаешься, убедиться в том, что тот, кто шел перед тобой, также остановился. Каждый должен знать, кто находится перед ним, а кто – за ним. И следить за тем, чтобы они всегда были рядом. Так что это мы с Винсом были виноваты в том, что головная часть нашей цепочки не остановилась. Мы оба не выполнили то, что должны были сделать: Винс не передал вперед приказ остановиться, я не проверил, что он остановился.

Теперь мы ничего не могли с этим поделать. Мы не могли вести визуальные поиски, потому что прибор ночного видения был только у Криса. Нельзя было и кричать, поскольку мы не знали, что находится вокруг нас. И мы не могли зажигать огонь – это требование было категоричным. Так что нам оставалось лишь двигаться по азимуту, надеясь, что рано или поздно остальные трое остановятся и станут нас ждать. Существовала большая вероятность того, что мы встретимся.

Я чувствовал себя ужасно. По сути дела, нам не удалось установить связь с самолетом. А теперь, что еще хуже, мы потеряли троих членов разведгруппы – из которых двое были больны. Я злился на себя, злился на судьбу. Черт побери, ну как я мог допустить такое?

Должно быть, Боб понял, о чем я думаю, потому что он сказал:

– Что сделано, то сделано. Идем дальше. Будем надеяться, что встретимся с ребятами.

Его слова мне очень помогли. Боб был прав. В конце концов они уже взрослые мальчики и смогут сами разобраться, что к чему.

Мы снова пошли на север по азимуту. Леденящий ветер пронизывал насквозь наши тоненькие камуфляжные костюмы, предназначенные для условий пустыни. Через два часа усердной ходьбы мы достигли магистрали и пересекли ее. Следующей нашей целью стала грунтовая дорога, проходящая дальше к северу.

По пути мы дважды встречали поселения, но оба раза беспрепятственно обходили их стороной. Вскоре после полуночи вдалеке мы услышали шум. Мы начали стандартный маневр обхода того места, откуда он доносился, и вскоре наткнулись на расставленные кругом бронемашины, за которыми высился лес антенн. На мгновение стало видно лицо часового, прикурившего сигарету. Наверное, он должен был охранять лагерь, однако он уютно устроился в кабине грузовика. Это был или какойто военный объект, или временная позиция. В любом случае нам следовало обойти ее стороной.

Крис с ребятами не могли наткнуться на нее, иначе мы бы услышали звуки боя.

Мы двигались дальше еще в течение минут двадцати. Все были на пределе. У нас за плечами остались восемь часов практически непрерывного движения. Нагрузка на ноги огромная. У меня ныли ступни. Я был полностью измотан.

У меня из головы не выходил самолет. Прошло уже несколько часов с того момента, как мы слышали голос летчика. Экипаж уже возвратился на базу, наслаждается кофе с булочками, а тем временем техники готовят самолет к новому вылету. Вот самый милый способ воевать. Летчики забираются в уютные, теплые кабины и летят к цели. Гдето далеко под ними, как им кажется, простирается черная пустота. И вдруг что они слышат? Голос стариныангличанина, который жалуется на то, что попал в задницу. Должно быть, это явилось для них большой неожиданностью. Мне очень хотелось надеяться, что у летчиков проснулось сострадание к бедолагам, торчащим на земле, и они решили хоть чемнибудь им помочь. Я гадал, сообщили ли летчики о случившемся по радио сразу же, как только поймали наш сигнал, или же дождались возвращения на базу. Скорее всего произошло последнее. В любом случае с того момента прошло уже несколько часов, но до сих пор над нами больше не пролетел ни один самолет. Я не знал, какие правила существуют у американцев относительно проведения поисковоспасательных работ. Оставалось только надеяться, что летчики поняли: речь действительно идет об очень важном деле.

Я винил себя в том, что группа разделилась. Я чувствовал себя полной бестолочью и гадал, разделяют ли эту точку зрения остальные ребята. Мне вспоминалась одна речь фельдмаршала Слима,[10] которую я когдато читал. По поводу умения командовать он сказал чтото в таком духе: «Если я руковожу сражением, все идет прекрасно, в полном соответствии с планом, и я побеждаю, – я великий полководец, отличный парень. Но для того чтобы понять, может ли человек командовать, он должен оказаться в полной заднице, когда на него начнут вешать всех собак». Теперь я прекрасно понимал, что имел в виду фельдмаршал. Я готов был пинать себя ногами, за то что не убедился в том, что у Винса в сознании зарегистрировались мои слова об остановке. По моему разумению, во всем был виноват я один. Всю дорогу на север я ломал голову, где еще я ошибся? Отныне все должно будет пройти без запинки. Я не имею права совершить больше ни одной ошибки.

Настало время подумать о том, чтобы подыскать какоенибудь укромное место, где можно было бы спрятаться. Некоторое время мы шли по сланцам и скальным породам, а теперь началась область твердого песка. Наши ботинки почти не оставляли на нем следов. С точки зрения скрытности передвижения это было очень хорошо, однако почва была настолько твердая, что не было даже речи о том, чтобы выцарапать в ней какоенибудь укрытие. Уже приближался рассвет, а мы все еще блуждали в темноте. Дело начинало приобретать дурной оборот, когда Быстроногий заметил приблизительно в километре к западу от нас несколько песчаных барханов. Мы оказались в местах, где постоянные ветры надули на поверхности песка рябь, местами поднимающуюся небольшими холмами высотой метров пятьдесять. Мы отыскали среди них самый высокий. Нам хотелось подняться так, чтобы нас не было видно с земли.

Мы сделали то, что нельзя делать ни в коем случае: воспользовались изолированным укрытием. Однако на плоской, как стол, равнине ничего кроме этого холмика больше не было. На его вершине высилась какаято груда камней. Быть может, здесь была чьято могила.

Груда была опоясана каменной стеной высотой около фута. Мы надстроили стену и улеглись за нее. Холод стоял жуткий, ледяной ветер со свистом врывался в щели между камнями, но по крайней мере мы испытали облегчение оттого, что наконец остановились. За последние двенадцать часов в кромешной темноте и отвратительных погодных условиях мы протопали восемьдесят пять километров, две марафонские дистанции. У меня ныли ноги. Некоторое время я наслаждался тем, что просто лежал совершенно неподвижно, но затем у меня от холода побежали мурашки. Ворочаясь, я открывал морозу другие части своего тела. Это было невероятно неуютно.

Посмотрев на юг, мы увидели опоры линии электропередачи, идущей с востока на запад. С ее помощью мы определили свое местонахождение по карте. Если мы пойдем вдоль линии, то рано или поздно дойдем до границы. Но если мы будем использовать эти опоры для ориентирования на местности, где гарантия того, что то же самое не сделает ктото другой?

Мы пролежали за каменной стеной около получаса, чувствуя себя все более неуютно. К востоку от нас километрах в двух виднелось строение из ржавого железа, скорее всего заброшенная водонапорная станция. Она так и манила нас к себе, однако это укрытие, еще более изолированное, было в этом отношении гораздо хуже нашей груды камней. На севере вообще простиралась голая плоская равнина. У нас не было выбора, кроме как оставаться здесь.

Нам нельзя было подниматься над низкой стеной. Мы сбились в кучку, стараясь поделиться друг с другом теплом своих тел. По небу носились черные тучи. Ветер завывал между камнями; я буквально чувствовал, как он меня кусает. Мне уже доводилось мерзнуть в Арктике, однако ничего подобного я еще не испытывал. Мы словно лежали в морозильнике, чувствуя, как тепло медленно вытекает из наших тел. И нам предстояло оставаться здесь до конца дня, ограничивая движения тем, что нельзя было бы заметить изза стены. Когда у нас начинались судороги икроножных мышц, распространенное последствие длительной ходьбы, нам приходилось помогать друг другу.

Быстроногий достал из кармана таблицы связи и уничтожил шифры и все остальное, что могло стать компрометирующими документами. Мы зажигали шифровальные листы один за другим, убеждаясь в том, что они полностью сгорают, затем толкли пепел и рассыпали его по земле.

– Пока вы тут устраиваете фейерверк, я курну, – заявил Динджер. – Мне надо «посмолить» до того, как начнется веселье.

Мы снова «простерилизовались», то есть прошлись по всем карманам, проверяя и перепроверяя, что у нас не осталось ничего, что могло бы скомпрометировать нашу операцию, нас самих и вообще кого бы то ни было. Возможно, без твоих объяснений неприятель все равно не поймет, что обнаружил при тебе, но это может стать отправной точкой для дальнейших допросов. «А что это такое? Зачем это нужно? Где это используется?» Можно накликать на себя большую беду изза какогонибудь ничего не значащего пустяка.

Издалека донесся шум двигателей. Два бронетранспортера показались приблизительно в километре к югу от нас, слишком далеко, чтобы представлять непосредственную опасность. Я надеялся, что иракцам не придет в голову осматривать столь очевидные места укрытий.

Примерно в семь часов начался дождь. Мы не могли поверить своим глазам. Мы находились посреди пустыни. Последний раз я видел дождь в пустыне в далеком 1985 году, в Омане. Мы мгновенно промокли насквозь, а минут через десять в воздухе закружились первые белые хлопья. Мы ошеломленно переглянулись. Вскоре повалил настоящий мокрый снег.

Боб пропел:

– Я мечтаю о белом Рождестве…

С таким же успехом мы могли находиться на открытом склоне в зимнюю стужу. Это могло уже быть серьезно. Мы сгрудились в кучу. Теперь нельзя было терять ни одной калории тепла наших тел. Достав пакеты изпод карт, мы попытались соорудить какоето подобие навеса. Главная наша задача заключалась в том, чтобы сохранить тепло в ядре наших тел, в «стволе».

Человек является теплокровным животным – то есть наш организм стремится поддерживать постоянную температуру тела, независимо от температуры окружающей среды. Человеческое тело состоит из внутреннего горячего «ядра», окруженного более холодной наружной оболочкой. Ядро состоит из головного мозга и других жизненно важных органов, которые находятся внутри черепа, грудной клетки и брюшной полости. Все остальное составляет наружную оболочку: кожа, жир, мышцы и конечности. На самом деле наружная оболочка представляет собой буферную зону между ядром тела и внешним миром, защищающую внутренние органы от резких перепадов температуры.

Поддержание нужной внутренней температуры тела является самым важным фактором, определяющим выживание человека. Даже в самую сильную жару и в самый лютый холод температура ядра редко отличается больше чем на два градуса от среднего нормального значения 98,4° F (36,8 °C), при этом температура оболочки всего на несколько градусов ниже. Если температура ядра поднимется выше 109° F (42 °C) или опустится ниже 84° F (28,8 °C), человек умрет. Наше тело, сжигая питательные вещества, вырабатывает тепло и энергию. Когда человека начинает бить озноб, на самом деле это его организм предупреждает, что он расходует тепло быстрее, чем воспроизводит. Рефлекс дрожи задействует многие мышцы, тем самым увеличивая выделение тепла за счет сжигания большего количества питательных веществ. Если температура ядра тела понизится всего на несколько градусов, это грозит большими неприятностями. В этом случае одной дрожи уже окажется недостаточно для того, чтобы снова согреться.

В человеческом организме есть своеобразный термостат, расположенный в небольшом отростке нервных тканей у основания головного мозга, который контролирует выделение и рассеивание тепла и следит за всеми частями тела, чтобы поддерживать постоянную температуру. Когда начинается переохлаждение, термостат откликается на этот процесс, отбирая тепло у наружной оболочки и перенаправляя ее ядру. Руки и ноги начинают коченеть. Если температура ядра понижается еще больше, организм начинает отнимать тепло и от головы. Когда это происходит, замедляется процесс кровообращения, головной мозг перестает получать в необходимом объеме кислород и сахар; в нормальном состоянии мозг сжигает сахар, вырабатывая тепло. Как только головной мозг начинает работать медленнее, дрожь прекращается, и начинается иррациональное поведение. Несомненно, этот тревожный сигнал свидетельствует о смертельной опасности, однако человеку очень трудно распознать его в самом себе, потому что переохлаждение первым делом отнимает волю и желание бороться за свою жизнь. Прекратив дрожать, человек прекращает беспокоиться. Он умирает, но ему все равно. На этой стадии организм теряет способность себя согревать. Даже забравшись в спальный мешок, человек продолжит остывать. Пульс станет неровным, сонливость превратится в полубессознательное состояние, которое окончится полным забытьем. Единственная надежда заключается в том, чтобы получить дополнительное тепло от внешнего источника – костра, горячего напитка, другого тела. На самом деле один из лучших способов согреть жертву переохлаждения заключается в том, чтобы поместить ее в один спальный мешок с человеком, чья температура все еще остается нормальной.

Я чувствовал себя в относительной безопасности, что было глупо, потому что наше положение никак нельзя было назвать безопасным. Мы находились посреди голой пустыни, занимая одно из двух очевидных мест укрытия в радиусе нескольких миль. Я радовался тому, что мы остановились, так как мы получили возможность отдохнуть, но огорчался, поскольку нам требовалось непрерывно двигаться, чтобы согреваться.

Однако мы ничего не могли с этим поделать. Оставалось только лежать, обмениваясь теплом наших тел, и ждать наступления темноты.

Плотный песок напоминал засохшую грязь. Раньше он выглядел чужеродным; теперь, покрытый слоем снега, он превратился в лунную поверхность. Снегопад перешел в настоящий буран. Я постарался найти в этом хоть какуюто светлую сторону: по крайней мере видимость сократилась до пятидесяти метров.

Весь день мимо нас проезжали машины, направляясь на восток и на запад вдоль линии электропередачи, – гражданские грузовики, водовозы, джипы и колесные бронетранспортеры. Был момент, когда два бронетранспортера заставили нас поволноваться, потому что они проехали метрах в двухстах от нашего укрытия. Неужели нас обнаружили? Впрочем, выбора у нас все равно никакого не было; не могли же мы выскочить и побежать, потому что бежать было некуда.

Машин оказалось гораздо больше, чем мы ожидали, причем в основном военных, однако теперь это уже было не главным. Лежа в снегу, терзаемые злобным ледяным ветром, мы думали только о том, как бы сохранить тепло и остаться в живых. Мы были физически истощены и полностью открыты ветру. Все предпосылки для серьезных неприятностей. И без того холодный воздух в сочетании с сильным ветром может создать эквивалент убийственного мороза. При скорости ветра тридцать миль в час открытые участки тела замерзают за какихнибудь шестьдесят секунд и даже быстрее при температуре всего –9 °C. Лишь гораздо позднее мы узнали, что в этих краях то были худшие погодные условия за последние тридцать лет. В бензобаках дизельных грузовиков замерзала солярка.

От чувства безопасности я перешел к серьезному беспокойству. Мне приходилось видеть людей, погибших от холода. Ну и смерть для разведчиков! Это во много раз хуже, чем погибнуть от вражеских пуль. Мне казалось, я не вынесу насмешек.

Сесть мы не могли, потому что в этом случае наши силуэты вырисовались бы на фоне неба. Вся суть нашего укрытия заключалась в том, что оно находилось выше уровня зрения. Приходилось надеяться на то, что невысокая стенка укроет нас, если только мы будем лежать неподвижно и не высовываться.

К одиннадцати часам дня ситуация начала выходить изпод контроля. Мы лежали, сбившись в кучку, обнимая друг друга, сотрясаемые конвульсивной дрожью, бормоча слова поддержки, отпуская глупые шутки. Мои замерзшие руки онемели и очень болели. Над нами возвышались холмики снега. Пришла пора послать к черту тактические соображения и подумать о том, как остаться в живых. Выбор стоял между тем, чтобы нарушить маскировку и тем самым, возможно, выдать себя, и просто замерзнуть до смерти. Я принял решение нарушить маскировку и приготовить горячий напиток.

Я выцарапал в твердом песке ямку и зажег кубик сухого спирта. Наполнив кружку водой, я подержал ее над огнем. Тепло, которое я ощущал лицом и руками, было просто восхитительным. Я непрерывно помахивал ладонью, чтобы рассеять поднимающийся над водой пар. Когда вода согрелась, я бросил в нее гранулированный растворимый кофе, сахар и молоко. Кружка пошла по кругу. Я тотчас же приготовил еще одну кружку с горячим шоколадом.

– Вы только посмотрите на этот треклятый пар, – пробормотал Динджер. – С таким же успехом я мог бы закурить.

Невозможно было смотреть на то, как он зажигает сигарету. Руки у него тряслись так сильно, что ему никак не удавалось засунуть сигарету в рот, а когда она наконец туда попала, оказалось, что она отсырела, потому что руки у него были мокрые. Однако Динджер проявил настойчивость, и пять минут спустя он уже счастливо затягивался, выпуская дым за пазуху, чтобы его не было видно.

К тому времени как подоспел горячий шоколад, все уже снова дрожали и болтали без умолку. Горячие напитки не продвинули нас слишком высоко по температурной шкале, и все же это было лучше, чем удар ногой по яйцам. Несомненно, для нас это был вопрос жизни и смерти.

Наступил полдень, а мимо нас попрежнему продолжали ездить машины. Мы не всегда их видели, но это не имело значения. Если одна из них остановится, мы это услышим. Мы попытались поменяться местами, чтобы те из нас, кто находился с краю и больше других страдал от ветра и снега, получили возможность попасть в окружение товарищей и хоть немного согреться. По мере того как температура жизненно важных органов моего тела понижалась, я ловил себя на том, что моя речь становится заплетающейся, а в мыслях появляется неестественная легкость. Я понял, что у меня начинается первая стадия переохлаждения.

Часа в два дня Марк понял, что его дела плохи.

– Нам нужно сию же минуту трогаться, – пробормотал он. – Я начинаю проваливаться.

Одежды на нем было меньше, чем на остальных. Он был лишь в куртке, нательной рубашке и свитере, промокших насквозь. Мы сгрудились вокруг него, стараясь согреть теплом своих тел. Необходимо было принять решение, причем участвовать в этом должны были все, поскольку касалось оно всех нас. Трогаться ли нам в путь при свете дня, чтобы помочь Марку, но тем самым рискуя выдать себя? До темноты оставалось еще несколько часов, и мы не знали, что ждет нас ночью. Или же ждать до самой последней минуты, когда Марк поймет, что просто не сможет терпеть больше?

Я постарался подбодрить его.

– Если нам выступать через полчаса – значит, выступим через полчаса, но давай все же попробуем оставаться здесь как можно дольше.

Если бы Марк покачал головой и сказал, что нам нужно двигаться, я бы подчинился без звука, но он кивнул, соглашаясь со мной.

Прошло еще два часа, и теперь помощь была уже нужна не одному только Марку. Все мы находились в отчаянном состоянии. Если мы останемся без движения, к вечеру все будем мертвы.

Я осторожно выглянул через стенку. До темноты оставалось часа полтора; низкая облачность и снегопад еще больше ускорят ее приход. Снег валил не переставая. Я ничего не увидел и не услышал, кроме обычного пейзажа засушливой пустыни, укрытой толстым слоем снега.

– Пошли, – сказал я.

Мы предприняли обманный маневр, потому что на снегу за нами оставался след. Хотелось надеяться, что снег или дождь будет идти всю ночь, и к утру наш след будет полностью уничтожен. Мы направились сначала на восток, затем сделали петлю и наконец повернули на северозапад. Как вскоре выяснилось, обманный маневр был совершен не зря, потому что не успели мы отойти от нашего лагеря на километр, как позади раздались громкие крики и ругань. Обернувшись, мы увидели сквозь пелену снега огни. Вокруг брошенного лагеря ездили машины.

– Проклятие! – выругался Быстроногий. – Теперь «тюрбанам» достаточно будет лишь пойти по следу.

Однако уже начинало темнеть, и следы самих иракцев, смешавшись с нашими, окончательно сбили их с толку.

Мой план заключался в том, чтобы пересечь грунтовую дорогу, пойти на северозапад, после чего двигаться кратчайшим путем к сирийской границе. Если бы мы направились на северозапад сразу же, не пересекая дорогу, была высока вероятность того, что нас обнаружат, поскольку на протяжении всего дня мы наблюдали вокруг повышенную активность.

Однако вскоре в план пришлось вносить коррективы. В самом ближайшем времени у нас должны были начаться проблемы с водой. Мы наполнили фляги снегом, но даже в оптимальных условиях таять он будет долго, а воды получится совсем немного. А в нашем случае снег вообще не таял. Есть снег нельзя. При этом не только теряется драгоценное тепло тела на то, чтобы растопить снег во рту; тело начинает остывать изнутри, охлаждая жизненно важные органы ядра. Мы не знали, где и когда сможем снова запастись водой. Нам нужно было как можно скорее добраться до границы.

Вторым, и более важным соображением, стоявшим за переменой в планах, была погода. Мы находились на возвышенности, на высоте примерно девятьсот футов над уровнем моря, и к северозападу местность продолжала подниматься. В этих условиях фактор пронизывающего ледяного ветра становился просто ужасным. Температура воздуха в любом случае оставалась низкой, однако ветер многократно усиливал мороз. Нам нужно было уйти от ветра, и нам нужно было уйти от снега. Однако надежда уйти от ветра была минимальной, поскольку местность не предлагала никакой защиты.

Подобно всем рекам, Евфрат течет в низине. Река протекала футов на четырестапятьсот ниже того места, где мы находились, так что если мы направимся на север, мы не только опустимся ниже зоны снега, но и, хотелось надеяться, найдем защиту от ветра.

Мы повернули на север. О западе можно будет подумать позже; сейчас главным было уйти с возвышенности, иначе нас ждала верная смерть.

Отойдя от нашего БЛ за каменной грудой километра на три, мы достигли конца снежного покрова. Я был страшно зол на себя. Если бы сегодня ночью мы прошли еще совсем чутьчуть, нам бы не пришлось целый день лежать под снегом. Нас попрежнему продолжал терзать пронизывающий ледяной ветер. Обмотав голову платком, я шел первым, сжимая в руке компас. Мы двигались по азимуту. Левая рука у меня, скрюченная вокруг компаса, онемела; я старался как мог прикрывать ее курткой, защищая от холода. Винтовку я нес, положив на согнутую в локте правую руку. Опустив взгляд вниз, я вдруг заметил, что моя мокрая куртка замерзла и покрылась коркой льда. Платок, закрывающий лицо, также промерз насквозь. Я попробовал было его поправить, но он оказался твердым, словно доска.

Я не смел пошевелить руками, опасаясь впустить под одежду холод. Мы вынуждены были двигаться быстро, чтобы наши тела вырабатывали как можно больше тепла. Вокруг простиралась унылая местность. Практически полная темнота оглашалась лишь завыванием ветра. Казалось, мы находились на другой планете, причем были на ней единственными живыми существами.

Мы упорно шли на север, опустив головы, с посиневшими от холода лицами. Время от времени вдалеке появлялся свет фар проезжающей машины, что указывало на грунтовую дорогу. Местность снова начала меняться; плотный песок опять уступил место скальным основаниям и глинистым сланцам. То и дело встречались окопы, вырытые бульдозерами для танков, которые могли, спрятавшись «по брюхо», вести из них огонь. Все они, заполненные водой со льдом, были старыми.

Мы спустились вниз футов на двести. Всем нам приходилось очень плохо. Выглядывая изпод платка, я думал, что если погода вскоре не улучшится, нас ждет верная смерть.

Мы пересекли дорогу и прошли еще километра три, когда я решил возвращаться назад. Ледяной ветер должен был нас убить. Мы спотыкались, нас била дрожь, мы начинали «отключаться», терять чувство реальности. Если прямо сейчас ничего не предпринять, это будут последние наши ощущения. Следующей стадией станет кома. Мы решили снова пересечь грунтовую дорогу и вернуться еще километра на два до пересохшего русла реки, которое, насколько я запомнил, проходило параллельно дороге. За всю ночь мы встретили только одно это место, которое могло дать хоть какуюто защиту от ветра. Если мы в самое ближайшее время не вернемся туда и не устроимся, от нас ничего не останется.

Мы повернули назад, выбрасывая соображения тактики в буквальном смысле на ветер. Скрытность теперь отступила на задний план. Сейчас мы думали только о том, как бы спастись. Дотащившись до рва, мы свалились на землю и сбились в кучку. Хуже всех дела были у Марка, но помощь требовалась всем. Мы с Бобом навалились на него, согревая его теплом своих тел. Динджер и Быстроногий попытались согреть друг друга. Мы решили вскипятить воду. Это вопиющее нарушение всех правил – кипятить воду ночью, но и что с того? Если ты умер, тебе уже все равно. Так что лучше рискнуть и дожить до следующего дня. Если нас не обнаружат, можно надеяться, мы пойдем на поправку. Если обнаружат, мы или прорвемся, или погибнем. Ну а если мы не рискнем, то нас можно будет считать покойниками.

Мы приготовили две кружки чая, одну за другой, и пустили их по кругу. Нам удалось влить горячий напиток Марку в рот. Он бормотал чтото бессвязное, определенно теряя сознание. Я всерьез испугался, что нам всем суждено умереть.

Мы провели во рву пару часов, просто пытаясь согреться, сбившись в большую кучу. Нам стало немного лучше. Мне не хотелось трогаться в путь, потому что мы замерзли и промокли. Но все понимали, что надо идти дальше, иначе мы ничего не добьемся. В конце концов наша задача состояла в том, чтобы не попасть в плен.

Нам приходилось беспокоиться о трех факторах: погоде, нашем физическом состоянии и неприятеле. Характер местности не позволял укрыться от ветра, который доставлял нам столько неприятностей. В какую бы сторону мы ни направлялись, чем бы ни занимались, ветер был всегда. Наше физическое состояние могло бы быть еще хуже, но ненамного. Мы собирались оставаться в пересохшем русле, укрываясь от ветра, до тех пор пока он не прекратится и погода не улучшится. Но как долго это продлится? Рано или поздно также обязательно встанет проблема воды. И чем дольше мы будем терпеть, тем более серьезной будет проблема.

Неприятельских войск в данном районе оказалось значительно больше, чем нас заверяли. Если нас обнаружат, ответные действия будут предприняты очень быстро, потому что иракские войска здесь, совсем рядом. Поймут ли они, обнаружив наш БЛ, что мы скрываемся гдето здесь?

Нам нужно было двигаться, но в каком направлении? Сначала на север, затем на запад, – в пользу этого говорило то, что мы будем оставаться вне зоны снежного покрова. Против – то, что в этом случае нам придется дольше находиться на ветру, притом мы будем ближе к реке, ближе к обжитым местам, и, следовательно, нам будет труднее сохранять скрытность. Если направиться прямо на северозапад, мы снова вернемся в снег, но в этом случае наш путь получится короче, а шансы сохранить скрытность повысятся. Нам придется подняться на высоту приблизительно 1100–1200 футов, но затем мы спустимся до высоты футов 600, и так будет продолжаться до самой границы. Кроме того, если наше физическое состояние не станет хуже, мы сможем проделать этот путь за одну ночь.

Однако в какую бы сторону мы ни направились, от ветра нам пощады не будет. Поэтому лучше не терять время. Если у нас ничего не получится, можно будет просто вернуться и обдумать все заново. Мы достигли такой стадии, что если не начнем двигаться немедленно, нам просто не хватит времени. Чем дольше мы будем тянуть, тем меньше ночной темноты у нас останется на то, чтобы перевалить через возвышенность. Нам предстояло протопать добрых километров двадцатьдвадцать пять, так что нужно было собираться и трогаться в путь.

Пересохшее русло тянулось на северозапад, и мы решили воспользоваться им по двум причинам. Вопервых, оно обеспечивало определенную скрытность; вовторых, оно хоть както защищало от ветра. Единственный недостаток заключался в том, что русло могло вывести нас на какойнибудь военный объект. Поскольку канава – отличный способ приблизиться незаметно, она в этом случае наверняка окажется надежно защищена наблюдением и огнем. Однако мы были готовы рискнуть.

Времени было около полуночи, и мы находились в пути примерно два часа. Нам приходилось двигаться в боевом порядке, так как мы видели в этом районе большое количество машин. Двигаться так медленно – плохо, потому что в этом случае никак не удается согреться; однако зато не забредешь туда, откуда нельзя будет выбраться.

Первым шел Быстроногий. Следом за ним шел я, потом Боб, Марк и Динджер. Мы двигались по пересохшему руслу, но я все время ориентировался по компасу, проверяя, что оно ведет нас в более или менее правильном направлении. Остальные ребята прикрывали сектора наблюдения. Холод попрежнему стоял жуткий, но поскольку мы двигались боевым дозором, наши головы были заняты другими мыслями.

Почва снова сменилась на глинистые сланцы. Это создало дополнительную головную боль, так как шаги наши теперь звучали громко, но в които веки завывающий ветер был нам на руку. Небо прояснилось, на западе появилась луна в три четверти, плюс для ориентирования на местности, но минус для скрытности. Тучи унесло, но стало еще холоднее.

Характер местности начинал меняться. Вокруг попрежнему простиралась равнина, но теперь время от времени поверхность плавно поднималась, образуя холмы, тянувшиеся метров на тристачетыреста. Пересеченная местность хороша для обеспечения скрытности, и наше настроение несколько улучшилось. Наконец унылый плоский стол начал меняться в нашу пользу, уступая место возвышенности.

Расстояние между разведчиками определяется условиями освещения. В идеале оно должно быть как можно большим, чтобы, если неожиданно попасть под неприятельский огонь, не все были бы скошены одной очередью. Однако на самом деле нужно искать компромисс между этим соображением, а также тем, что необходимо видеть впередиидущего человека. Мы двигались на расстоянии метра четыре друг от друга.

Мы не говорили. Вся связь поддерживалась сигналами рук, а также повторением движений головного разведчика. Если тот останавливается, идущий следом тоже останавливается, и это волной распространяется по всей цепочке. Если головной разведчик опускается на колено, все остальные также опускаются на колено. Каждое действие выполняется очень медленно и очень осторожно, ибо быстрое движение может вызвать шум.

Быстроногий внезапно застыл на месте.

Все остальные тоже тотчас же остановились. Мы прикрывали свои сектора наблюдения, пытаясь увидеть то, что увидел Быстроногий. Справа от нас был оазис – в темноте можно было рассмотреть верхушки деревьев. Ни света, ни движения. Слева от нас, меньше чем в ста метрах, начиналась возвышенность. На вершине показались силуэты двух человек. У обоих в руках были «длинные» – оружие с длинным стволом.

Быстроногий начал очень медленно опускаться на колено, на дно русла. На нашей стороне был ветер, дующий в нашу сторону, а также то, что двое незнакомцев издавали много шума. Однако из того, что мы увидели только двоих, вовсе не следовало, что рядом не скрываются еще двести. Определенно ничего нельзя было сказать. Медленно и осторожно мы укрылись в пересохшем русле.

Могут ли это быть двое потерявшихся членов нашей группы? Ветер приносил обрывки разговора; я напряг слух, пытаясь разобрать знакомый голос или какието слова. Однако Винс, Стэн или Крис ни за что на свете не допустили бы, чтобы их силуэты вырисовывались на фоне звездного неба, и уж тем более они не стали бы разгуливать, разговаривая вслух, ведь так? Я не находил себе места от отчаяния. Мне очень хотелось верить, что это наши товарищи и мы сможем какимнибудь образом с ними соединиться.

Неизвестные остановились и огляделись вокруг. Хотелось надеяться, что у них нет приборов ночного видения. В противном случае нам оставалось только полагаться на то, что они не заметят нас на таком удалении. Вдруг у меня мелькнула бредовая мысль: у Криса есть ОНВ, если мы сейчас покажем себя, он сможет нас увидеть. Нет, на самом деле я не собирался этого делать. Даже в очки ночного видения Крис увидит только силуэты; он не сможет нас узнать. На самом деле шансы на воссоединение были крохотные.

Неизвестные попрежнему находились слишком далеко, чтобы можно было их опознать. Они снова тронулись в путь, и мы проследили взглядом, как эти двое спустились с возвышенности и направились нам наперерез. Мы опустились на землю, очень медленно, очень осторожно. Даже если ктолибо из ребят, шедших в хвосте, и не заметил два силуэта на фоне неба, он все равно понял, что надвигается какаято драма. Предупреждать его о случившемся голосом было бы крайне неразумно, так как в этом случае мы могли бы выдать себя движением и речью.

Казалось, так прошла целая вечность. Мы лежали неподвижно и смотрели на двух незнакомцев, пытаясь разглядеть, нет ли рядом когонибудь еще. Дойдя до пересохшего русла, они пошли по краю, направляясь в нашу сторону. Надвигалась серьезная драма. Эти уроды нас непременно обнаружат. Мы будем оставаться в засаде до самого последнего мгновения, но когда нас увидят, настанет пора действовать. Все пришли к такому же выводу. Я заметил, что Быстроногий осторожно положил «двести третью» на землю и медленно, очень медленно достал из кожаных ножен нож. Ножны делаются кожаными как раз для того, чтобы нож можно было достать из них совершенно беззвучно. Движения Быстроногого были очень медленными, очень осторожными. Боб, оказавшийся у меня за спиной, очень медленно снял с плеча ремень «Миними». Ножа у него не было. Вместо этого он захватил штатный штыкнож от «М16» в пластмассовых ножнах. При извлечении из ножен штыкнож производит скрежет, поэтому Боб лишь взялся за рукоятку и чуть стронул его с места. Полностью он достанет штыкнож в самую последнюю минуту.

Мы не могли рисковать тем, что один из неизвестных закричит, предупреждая другого. Надо будет одновременно расправиться с обоими, как только они окажутся достаточно близко. В кино нападающий зажимает жертве рот, после чего одним изящным движением вонзает нож ей в сердце или перерезает горло, и обмякшее тело падает на землю. К несчастью, в реальной жизни все происходит не совсем так. Вероятность одним изящным ударом попасть в сердце ничтожно мала, так что лучше даже не пробовать. Твой противник может быть одет в шинель, у него на груди могут висеть подсумки. Ты изящно вонзаешь ему нож в сердце, а он просто оборачивается и просит, чтобы ты так больше не делал. Если в тебе всего пять футов десять дюймов роста, а твой противник при шести футах пяти дюймах роста весит семнадцать стоунов,[11] ты окажешься в глубокой заднице. Даже если перерезать человеку сонную артерию, он еще целую минуту будет истошно кричать и вопить. На самом деле нужно схватить противника за голову, откинуть ее назад, как это делается с овцами, и резать шею до тех пор, пока не будет полностью перерезано дыхательное горло, а голова не очутится у тебя в руках. Только так он больше не сделает ни одного вдоха и не будет иметь возможности крикнуть.

Быстроногий и Боб были готовы. Остальные тоже примут участие в расправе, зажимая жертвам рты, чтобы те не закричали. Нам надо будет очень быстро выскочить из канавы, наброситься на двоих неизвестных, убедиться, что это не наши товарищи, и сделать дело. Конечно, в идеале было бы установить, с кем мы имеем дело, заранее, до того как нас увидят, однако в нашем случае все должно было произойти одновременно. Если это наши товарищи, существовала вероятность, что они примут нас, внезапно напавших на них, за иракцев, и в этом случае не исключена мерзкая ситуация «синее на синем». Подобное случилось на Фолклендах, когда разведотряд нашего полка, случайно наткнувшись на группу морских десантников, вступил с ней в бой.

Неизвестные были уже метрах в двадцати от нас. Прижимаясь к берегу пересохшей реки, я поднял взгляд. По моим прикидкам, еще десятьпятнадцать шагов, и произойдет взрыв движения впереди и позади меня, ну а потом – или счастливое воссоединение с нашими ребятами, или еще два трупа, новые жертвы войны.

Я затаил дыхание. От мыслей о ледяной стуже и о том, что нас могут обнаружить, не осталось и следа. Мое сознание на все сто процентов было сконцентрировано на том, что должно было сейчас произойти. А эта несчастная парочка даже не догадывалась, что им вотвот перережут горло.

Они остановились.

Неужели они чтото заметили? Теперь они находились настолько близко, что я смог разглядеть, что их «длинные» – это автоматы Калашникова. Спрыгнув на дно реки метрах в шестивосьми перед нами, они перешли через русло, вскарабкались на противоположный берег и направились к оазису – двое самых счастливых людей во всем Ираке. Я готов был рассмеяться. Мне доставило бы огромное удовольствие посмотреть на то, как коротышка Боб выскочит из рва словно чертик из табакерки и займется делом.

Мы оставались на месте еще гдето с четверть часа, прокручивая случившееся. У нас все хорошо, мы достаточно надежно укрыты, мы действуем совершенно бесшумно. Нам надо было лишь не торопиться и следить за тем, чтобы случайно никуда не забрести.

Мы «сомкнули ряды».

Мы не знали, что находится на противоположном склоне возвышенности, с которой спустились двое иракцев. Быть может, это просто два парня, живущие в оазисе, а может быть, нас впереди ждет чтото серьезное. Лучше остановиться, воспользовавшись естественным укрытием, и обсудить, как быть дальше.

– Повернем на юг и обойдем стороной, – прошептал я Бобу на ухо, и он передал это по цепочке.

Мы двинулись в том же порядке, что и раньше; первым шел Быстроногий. Пройдя километра два, мы увидели впереди невысокий холм. Мы решили перейти через него напрямую. Однако только мы двинулись вперед, как Быстроногий остановился. Опустился на корточки, распластался на земле. Мы находились на совершенно открытом месте.

Я улегся рядом с Быстроногим, медленно и осторожно. Он указал вверх. Там метрах в пятидесяти над гребнем холма вырисовывался силуэт головы. Некоторое время мы следили за движениями этого человека, однако больше никого не увидели. Обернувшись к остальным, я указал на восток, показывая, что нам надо будет обойти холм. Мы обогнули возвышенность, держась от нее на расстоянии метров четыреста, затем направились на запад.

На противоположном склоне холма виднелся свет в кабине стоящей машины. Мы наткнулись на целую стоянку машин, остановившихся на ночь. И снова нам пришлось отступить назад, на юг, затем опять попытаться направиться на запад. Повсюду мы встречали палатки и солдат. Повернув на юг, мы прошли около километра и снова направились на запад, и на этот раз наконец путь вперед был свободен. На эти блуждания мы потеряли добрых два часа, а времени в запасе у нас практически не оставалось.

Мы двинулись в сторону Сирии, оставаясь на возвышенности. К этому времени мы поднялись больше чем на тысячу футов над уровнем моря, и здесь оказалось гораздо холоднее, чем мы предполагали. Местность вокруг напоминала фотографии лунной поверхности, сделанные НАСА: унылая и белесая, с редкими вкраплениями холмов. Холмы аэродинамической трубой направляли ветер на нас. Нам приходилось идти, наклоняясь вперед. Наконец мы дошли до обширного пространства выжженной земли, изрытой воронками и противотанковыми рвами. Наверное, это было место запуска ракеты, а может быть, тут проходило сражение. Воронки, наполненные водой, смешанной со снегом и льдом, напомнили мне фотографии полей под Соммой.[12]

Мы договорились, что если комуто из нас станет невмоготу, он не будет строить из себя героя и сразу же предупредит остальных. Как только ктонибудь обратится с подобной просьбой, мы как можно быстрее спустимся вниз или постараемся найти укрытие от ветра. Если нам придется провести здесь весь следующий день, мы неминуемо погибнем. Мы попрежнему оставались промокшими и замерзшими.

Незадолго перед рассветом Марк начал отставать.

– Нам нужно спуститься вниз, потому что мне здесь ужасно хреново.

Мы остановились, и я постарался собраться с мыслями. Сделать это было нелегко. Ледяные струи дождя хлестали горизонтально прямо в лицо. Рассудок мой заполнило сплошное мокрое и холодное пятно. Идти ли нам вперед, на запад, в надежде пересечь возвышенность и, если повезет, найти какоенибудь укрытие? Или же возвращаться назад, туда, где, как нам уже известно, мы сможем защититься от ветра? Я решил, что если мы хотим дать Марку хоть какуюто надежду выжить, нам нужно спуститься вниз.

Единственное известное нам место, способное предоставить защиту от ветра, осталось далеко позади, – пересохшее русло реки неподалеку от грунтовой дороги. Спустившись вниз, мы направились вдоль дороги, держась от нее на удалении метров двухсот, чтобы нас не выхватил свет фар случайной машины. Возиться с установлением местонахождения у нас не было времени: нам нужно было как можно скорее вернуться назад, чтобы отдохнуть и прийти в себя. И мы не могли рисковать тем, что рассвет застанет нас на открытом месте. Два часа, потраченные на дорогу вниз, дались нам очень тяжело. Мы двигались так быстро, как только могли физически, и перед самым рассветом нашли укрытие, впадину в земле. Нельзя сказать, что здесь мы будем полностью защищены от посторонних взглядов; с другой стороны, мы всетаки не будем у всех на виду. Завтра мы предпримем следующую попытку.

Яма имела в глубину не больше трех футов. Забравшись в нее, мы сгрудились в кучу. Настроение у всех было отвратительное. Мы протопали за ночь несчетное количество километров, лишь для того чтобы сместиться на северозапад меньше чем на десять километров. Однако лучше потерять лишние сутки, чем потерять товарища. Километрах в двух к северу виднелась грунтовая дорога. Углубление было развернуто вдоль направления, в котором дул ветер, и все же определенную защиту оно обеспечивало. Мы сбились в кучку, держа глаза открытыми.

Утром 26 января с первым светом мы убедились в том, что не устроились прямо посреди неприятельских позиций. Нас можно было увидеть только с одной возвышенности неподалеку, но поскольку мы распластались вдоль края ямы, шансы быть обнаруженными еще уменьшались.

Погода переменилась. На небе не было ни облачка, и взошедшее солнце принесло некоторый уют, хотя попрежнему было очень холодно. Пронизывающий ветер дул не переставая, и мы промокли насквозь.

У меня с собой был небольшой бинокль, замечательный оптический прибор, купленный в ювелирном магазине в Херефорде. Я посмотрел в сторону севера, на дорогу, поднимающуюся к заправочной станции. Движение было достаточно интенсивное, машины проезжали каждые несколько минут: колонны бензозаправщиков, цистерны с водой, гражданские «Лендкрузеры», за рулем муж, а жена во всем черном сзади. Как правило, машины проезжали группами по тричетыре. Кроме того, встречались и военные колонны, состоящие из бронетранспортеров и грузовиков.

Посмотрев на юг, я в паре километров от нас увидел опоры линии электропередачи, идущей с юговостока на северозапад, параллельно дороге. Тричетыре машины проехали на юговосток вдоль высоковольтной линии, используя ее в качестве ориентира. Мы были зажаты с двух сторон.

Мы прижимались друг к другу, чтобы сохранить тепло своих тел, стараясь держать глаза открытыми. Однако время от времени ктонибудь проваливался в дрему и тотчас же просыпался, вздрагивая. Нам удалось пережить эту ночь, и хотелось надеяться, что мы снова продержимся до наступления темноты.

Мы распределили, в каком порядке давать отдых ногам. Делается это, для того чтобы в каждый конкретный момент разутым был только один из нас. Все мы имели за плечами опыт долгих переходов в суровых условиях, однако события последней ночи переполнили чашу. Мы двигались непрерывно в течение двенадцати часов и прошли за это время свыше пятидесяти километров в самых отвратительных условиях, с какими мы только сталкивались за обозримое прошлое. На наши ноги выпала страшная нагрузка.

Динджер вспомнил, что Крис был обут в специальные утепленные туристические ботинки, за которые ему в свое время пришлось выложить сотню фунтов.

– Если он до сих пор бегает, готов поспорить, его ноги чувствуют себя превосходно в этих штиблетах от «Гуччи», – проворчал он, растирая распухшие пальцы ног.

Мы перекусили. Вся еда была холодной. Готовить было нельзя, потому что местность была слишком открытая. У нас еще оставалась достаточно пакетиков с сухими пайками, однако с водой скоро должны были начаться проблемы.

Мы отдыхали и строили планы. Основная мысль сводилась к тому, чтобы сегодня ночью подняться на возвышенность, пересечь ее и снова спуститься в низину, которая, согласно карте, представляла собой плоскую каменистую равнину, простирающуюся до самой границы. Теоретически мы могли, если очень постараться, за одну ночь дойти до самой границы. Для этого нам потребуется лишь непрерывно топать в течение двенадцати часов. Положительная сторона заключалась в том, что нам не придется тащить много тяжестей, потому что у нас оставались лишь подсумки и оружие. И у нас была побудительная причина: поскорее убраться из Ирака в Сирию. Мы понятия не имели, что представляет из себя граница; нам предстояло выяснить это на месте.

Мы снова изучили карту, убеждаясь в том, что всем известно, где мы находимся, куда мы пойдем и что, по всей видимости, мы увидим по пути. В целом информация была очень скудная, потому что нам приходилось работать с картой, полученной по материалам аэрофотосъемки. На таких картах расположение линий электропередачи и других объектов показано достаточно приблизительно, но все же мы установили, что примерно в трех часах пути к северу от нас находится довольно крупный населенный пункт. Пожалуй, это был единственный четкий ориентир.

Все более или менее пришли в себя. Убивая время, мы шепотом рассказывали друг другу похабные анекдоты, стараясь поддержать боевой дух. У нас снова возникало ощущение, что все будет хорошо. Мы попрежнему мерзли, но теперь этот процесс находился под контролем. По крайней мере нам больше не приходилось мокнуть ни под снегом, ни под дождем. Лично я был уверен, что мы сможем совершить это одно последнее большое усилие.

Эти звуки мы услышали в половине четвертого.

Дзиньдзинь, мее, мее.

«Только этого нам сейчас не хватало», – мысленно выругался я.

Быстро оглядевшись вокруг, я ничего не увидел.

Мы плотнее вжались в землю. На этот раз не было тех громких криков, которыми сопровождалось наше прошлое обнаружение, – лишь бормотание себе под нос и позвякивание одинокого колокольчика. Звуки все приближались. Подняв голову, я увидел козла с колокольчиком на шее, вожака стада. Судя по всему, остальные козы покорно следовали за ним, потому что тотчас же к нему присоединилась вся свита. Вскоре уже десять коз стояли на краю ямы, заглядывая вниз. Они смотрели на нас, мы смотрели на них. Я осторожно швырнул в вожака пару маленьких камешков, пытаясь его отогнать.

В ответ козел лишь подошел еще ближе, и козы последовали за ним. Опустив головы, они принялись щипать траву, и воздух огласился пятью вздохами облегчения. Как оказалось, они были несколько преждевременными. Через несколько мгновений показался старикпастух. Ему было лет семьдесят, не меньше. Он был одет в просторный шерстяной халат, поверх которого было накинуто старое мешковатое пальто. Голова старика была замотана платком. На плече висела потрепанная кожаная сумка. В руках он держал четки. Перебирая их высохшими, узловатыми пальцами, старик бормотал себе под нос: «Аллах!»

Он посмотрел на нас, и у него на лице не отразилось никаких чувств. Ни удивления, ни страха, абсолютно ничего.

Я приветливо улыбнулся.

Совершенно непринужденно, словно ему каждый день приходится встречать пятерых чужестранцев, забившихся в яму в безлюдной пустыне у черта на рогах, старик опустился на корточки рядом с нами и принялся чтото оживленно рассказывать. Я понятия не имел, о чем он говорит.

Мы поздоровались:

– Салам алейкум!

– Ваалейкум ассалам, – ответил старик.

Мы пожали друг другу руки. Это было совершенно необъяснимо. Старик встретил нас очень дружелюбно. У меня даже мелькнула мысль, знает ли он о том, что идет война. Через пару минут мы уже стали лучшими друзьями.

Мне хотелось поддержать разговор, однако наших познаний в арабском для этого было явно недостаточно. Начав говорить, я сам не мог поверить своим собственным ушам.

– Вайн эльсук? – спросил я.

Вот мы здесь, в абсолютной глуши у черта на рогах, а я спрашиваю, как пройти на базар!

Не моргнув глазом, старик молча указал на запад.

– Вот и отлично, – заметил Динджер. – По крайней мере, когда мы попадем сюда в следующий раз, мы будем знать дорогу до ближайшего супермаркета.

Боб увидел в сумке старика бутылку.

– Халиб? – спросил он.

Пастух закивал – да, это молоко. Он пустил бутылку по кругу. Затем достал из сумки ароматных, свежих фиников и ломоть черствого хлеба. Мы уселись и разыграли из себя белых людей.

Один Марк оставался стоять, время от времени украдкой оглядываясь по сторонам.

– Он здесь совершенно один, – сказал он, широко улыбаясь.

Снова указав на юг, пастух махнул рукой.

– Джайш, – сказал он. – Джайш.

Я вопросительно посмотрел на Боба.

– Армия, – перевел он. – Солдаты.

Боб спросил:

– Вайн? Вайн джайш?

Старик указал в ту сторону, откуда мы пришли.

Мы не могли понять, что он имеет в виду: то ли то, что там полно солдат, то ли то, что там полно солдат и они нас ищут, то ли то, что мы пришли вместе с теми солдатами. Никто из нас не смог вспомнить, как поарабски будет расстояние. Мы попытались изобразить знаками: далеко и близко.

В целом это выглядело довольно забавно. Мы сидели, уютно устроившись на пикник посреди пустыни, а погода еще совсем недавно была такой мерзкой, что мы едва не замерзли до смерти.

Все это продолжалось гдето с полчаса, но наконец настало время принимать какоето решение. Как нам быть со стариком? Убить его? Связать его и оставить здесь, а самим уходить? Или просто дать ему спокойно заниматься своим делом? Единственное преимущество в расправе над стариком будет заключаться в том, что больше ни одна живая душа не узнает о случившемся. Однако если район будет усеян трупами пожилых представителей местного населения, а нас схватят – что мы должны были рассматривать как весьма правдоподобный исход, – в этом случае нам вряд ли можно будет рассчитывать на то, что иракцы встретят нас с распростертыми объятиями. Если мы свяжем старика и выведем его из игры, вполне вероятно, к рассвету он уже скончается от холода. Можно не сомневаться в том, что его тело будет обнаружено. Похоже, каждый квадратный метр этой страны патрулируется козами и пастухами.

Если мы позволим старику идти своей дорогой, кому он сможет рассказать про встречу с нами, какой вред сможет нам причинить? У него не было никакого транспорта, и, насколько определил Марк, здесь он находился совсем один. Сейчас уже около четырех часов дня, и скоро зайдет солнце. Даже если пастух поднимет тревогу, к тому времени как иракцы спохватятся, уже стемнеет, а мы будем полным ходом двигаться в сторону границы. Так что можно отпустить старика на все четыре стороны. В конце концов мы служим в SAS, а не в СС.

Мы решили, что когда старик надумает тронуться в путь, мы проследим за ним до тех пор, пока он не скроется из виду, затем направимся на юг, совершая обманный маневр.

Пять минут спустя старик начал прощаться. Шаркая ногами, он беззаботно пошел прочь в окружении своих коз. Мы провожали его взглядом до тех пор, пока он не скрылся вдали, отойдя от нас на километр. Затем мы сразу же выступили в путь и, пройдя несколько километров на юг, повернули на запад.

Добравшись до небольшой впадины, мы остановились, чтобы оценить обстановку. Необходимо было обсудить несколько факторов. Вопервых, у нас подходили к концу запасы воды. Продовольствия у нас оставалось достаточно, чтобы продержаться еще пару дней, но воды было очень мало. Вовторых, надо было исходить из предположения, что противнику известно местонахождение нашего БЛ, обнаруженного вчера вечером, следовательно, он знает, в каком направлении мы двигаемся. Втретьих, мы только что пошли на компромисс, – я уже начинал думать, что мы напрасно отпустили старика и лучше было бы продержать его с собой до наступления темноты. Наше физическое состояние попрежнему оставляло желать лучшего, а на возвышенности погода быстро ухудшится. Предыдущей ночью мы едва не замерзли до смерти, и я не хотел испытывать судьбу еще раз. Мы напрасно шли в течение целой ночи, и никому не хотелось, чтобы это повторилось опять. По правде сказать, положение наше было не слишком радостное, и, возможно, мы зря позволили старику уйти. Однако сделанного не воротишь.

Мы перебрали все варианты, которые оставались у нас. Вопервых, упорно двигаться на запад, надеясь по пути встретить воду: на возвышенности шансы этого будут высоки благодаря снегу и льду. Вовторых, направиться на север, к реке, а затем повернуть на запад, однако наша группа относительно многочисленная, и сохранить скрытность будет проблематично, поскольку по мере приближения к границе местность становится все более населенной. Втретьих, угнать машину и уже этой ночью доехать до границы. Времени было уже 17.15, начинало смеркаться. Принимая в расчет высокую активность неприятельских войск и наше физическое состояние, мы решили, как только стемнеет, угнать машину. Чем раньше, тем лучше.

Сегодня ночью произойдет серьезная драма, в том или ином виде. Перед тем как двинуться в сторону дороги, мы проверили оружие. Каждый по очереди разобрал механизм, капнул масла, убедился, что все работает исправно.

Я изучил дорогу в бинокль. Нам нужно было отыскать место, где можно было бы устроить засаду, чтобы выскочить неожиданно. Я остановил выбор на небольшой насыпи на возвышенности, тянувшейся вдоль дороги. Придется довольствоваться этим.

План заключался в том, что Боб, изображая раненого, будет опираться мне на плечо, а я разыграю из себя доброго самаритянина. Для того чтобы выглядеть еще более безобидно, мы решили оставить оружие и подсумки у остальных ребят. Они выскочат из засады, захватят машину, и мы тронемся в путь. На протяжении последних шести часов мы видели на дороге одни только грузовики и джипы. В зависимости от типа машины мы сможем двинуться напрямую через пустыню – на юг до линии электропередачи, а затем вдоль нее на запад, – или рискнуть, поехав по дороге.

Идти до дороги было полчаса. Мы добрались до возвышенности уже в сумерках. Быстроногий отыскал справа от дороги ров, и мы спрятались в нем. На юговосток дорога просматривалась на много километров, поскольку она была прямая, а мы находились на возвышении. Однако на северозападе метрах в трехстах поднимался гребень невысокого холма. Если машина покажется с этой стороны, у нас не будет времени на размышления. Нам с Бобом придется попробовать остановить ее прямо напротив рва, чтобы ребята выскочили из засады и порадовали водителя и пассажиров.

Достав бинокль, я смотрел на восток. Два грузовика, проехав по дороге, направились в сторону нашего предыдущего БЛ. Уже стемнело, и я не смог разобрать, вылезли ли из грузовиков люди, но, похоже, по обе стороны от дороги началась какаято деятельность. Несомненно, иракцы чтото искали, и я заключил, что ищут они нас. Через какоето время грузовики выехали обратно на дорогу и направились в нашу сторону.

Твою мать! Неужели нас ждет продолжение кошмара предыдущей ночи? Нам следует или радоваться тому, что мы ушли достаточно далеко, или сокрушаться по поводу того, что мы позволили старику уйти и трепать языком. Впрочем, он ушел совершенно в другом направлении. Эти грузовики появились с противоположной стороны. Тут чтото было не так.

Мы следили за приближающимся светом фар, затем послышался надрывный рев двигателей, поднимающихся в гору. Мы пригнулись, надеясь лишь на то, что из машин, ползущих вверх, ров не будет виден.

Мы ждали. Если мы услышим, что грузовики остановились напротив нас, мы вскочим и откроем огонь. Терять нам было нечего.

Грузовики проехали мимо. У всех на лицах радостные улыбки.

Выбравшись на дорогу, мы с Бобом стали ждать, оглядываясь в обе стороны. Минут через двадцать через гребень холма перевалила машина, направляясь к нам. Убедившись в том, что это не грузовик с солдатами, мы встали. Высветив нас фарами, машина замедлила скорость и остановилась в нескольких метрах от нас. Я опустил голову, чтобы сберечь зрение и спрятать лицо от водителя. Мы с Бобом заковыляли к машине.

– Проклятие! – пробормотал я Бобу на ухо.

Из всех машин, колесивших по Ираку, нам подвернулось желтое ньюйоркское такси пятидесятых годов. Именно на нем нам предстояло мчаться к свободе. Я не мог поверить своим глазам. Хромированные бамперы, покрышки с белыми боками и все остальное.

Однако делать было нечего. Боб, опираясь на меня, притворялся раненым солдатом. Ребята выскочили из рва.

– Твою мать, это еще что такое? – воскликнул Марк. – Просто уму непостижимо! Ну почему, черт побери, это не обыкновенный «Лендкрузер»?

Объятый паникой водитель заглушил двигатель. Он и двое пассажиров, раскрыв от ужаса рты, таращились на дула автоматических винтовок и пулеметов.

Такси, старая ржавая колымага, была украшена в традиционном арабском стиле: повсюду болтались какието кисточки и аляповатые религиозные эмблемы. Сиденья застелены старыми ковриками. Водитель сходил с ума в истерике. Двое пассажиров на заднем сиденье представляли занятную картину: оба в аккуратно наглаженной зеленой форме и беретах, с маленькими чемоданчиками на коленях. Младший из них объяснил, что они отец и сын. Мы быстро перерыли их пожитки, проверяя, есть ли в них чтонибудь стоящее.

Нам нужно было действовать быстро, так как не было никакой гарантии, что на дороге не появятся другие машины. Мы попытались отогнать иракцев с дороги, но отец упал на колени, решив, что его сейчас убьют.

– Христианин! Христианин! – завопил он и, порывшись в кармане, достал связку ключей с брелоком, изображающим мадонну. – Мусульманин! – добавил он, указывая на водителя, пытаясь свалить на него всю вину.

Теперь и водитель повалился на колени, отбивая поклоны и причитая молитвы. Нам пришлось подтолкнуть его дулами винтовок, чтобы поднять с земли.

– Сигареты есть? – поинтересовался Динджер.

Сын послушно протянул ему две пачки.

Отец, поднявшись на ноги, начал было целовать Марка, судя по всему, выражая благодарность за то, что его оставили в живых. Водитель продолжал вопить и читать молитвы. Это был какойто фарс.

– Что он хочет? – спросил я.

– Эта машина – его ремесло, – на довольно приличном английском ответил сын. – Ему нужно кормить своих детей.

К нам подскочил негодующий Боб.

– С меня достаточно, мать вашу! – воскликнул он и, засунув кончик штыка водителю в ноздрю, отвел его в ров.

Мы согнали в ров всех троих. У нас не было времени их связывать, нам просто хотелось как можно скорее тронуться в путь. Нам было нужно оставить позади хотя бы несколько миль.

– Машину поведу я, – сказал я. – Я смотрел фильм «Таксист» с Робертом де Ниро в главной роли.

Рычаг переключения передач на этой допотопной машине находился на рулевой колонке, и у меня не сразу получилось управляться с ним. Под аккомпанемент улюлюканий и насмешек я развернулся в шесть приемов, и мы поехали на запад. Быстроногий сидел впереди, определяя направление по компасу; остальные трое втиснулись на заднее сиденье. Принимая в расчет преследовавшие нас неудачи, я бы нисколько не удивился, если бы и компас тоже спятил и следующим дорожным указателем, который попался бы нам на глаза, стал бы «Добро пожаловать в Багдад».

«Коротких» (пистолетов) у нас не было; все наше вооружение состояло из «длинных», и если нас обнаружат, воспользоваться им будет достаточно сложно. И тем не менее мы были рады до смерти. Приближался решающий час. Мы или сегодня же ночью окажемся в Сирии, или погибнем.

К сожалению, мы были обречены двигаться только по дорогам, однако мы собирались выжать из этого максимум. Бензина в баке было больше половины, более чем достаточно для того расстояния, которое нам предстояло преодолеть. К тому же мы двигались с умеренной скоростью, сберегающей топливо, потому что не хотели привлекать к себе внимание. Меньше всего на свете нам сейчас была нужна авария, хотя бы самая пустяковая. Мы собирались ехать столько, сколько сможем, после чего бросить машину и идти к границе пешком.

Мы попытались проиграть наши действия в том случае, если нас остановят на ТКПП (транспортном контрольнопропускном пункте). Нам так и не удалось ничего придумать. Мчаться прямо на ограждение бесполезно. В кино такое, может быть, и проходит, однако на самом деле это из области фантастики. Постоянный ТКПП оборудован всем необходимым, для того чтобы предотвращать подобное. Каждая проезжающая через него машина находится под прицелом нескольких стволов, и мы добьемся только того, что нас продырявят, как решето. Вероятно, мне придется резко тормозить, после чего мы выскочим из машины и дадим деру.

К несчастью, у нас под рукой были карты, полученные с помощью аэрофотосъемки, а не автомобильный атлас. Сеть дорог очень запутанная. На перекрестках Быстроногий направлял меня так, чтобы мы двигались преимущественно на запад, и я постоянно сверялся со спидометром, определяя, сколько мы проехали.

Первым крупным ориентиром, который встретился нам по пути, оказалась заправочная станция. Там было полно армейских машин, вокруг которых разгуливали солдаты, однако блокпоста не было. Никто не обратил внимания на проехавшее мимо такси.

Нам нужно было делать вид, будто мы знаем, куда едем. Если со стороны будет заметно, что мы заблудились, это вызовет подозрение, а может быть, даже ктонибудь вызовется нам помочь.

Вскоре мы подъехали еще к одной развилке. На запад дороги не было, и нам оставалось повернуть на север. Это уже было нормальное двухполосное шоссе, а не те узкие проселочные дороги, по которым мы блуждали до сих пор. В нашем направлении медленно тащилась колонна бензовозов. Мы попытались было ее обогнать, но навстречу двигался поток военных грузовиков. Поскольку никто больше так не поступал, мы вынуждены были смириться и ехать вместе со всеми. По крайней мере мы двигались, и отопитель работал на полную катушку. В салоне царило блаженное тепло.

Колонна остановилась.

Почему, мы не могли определить. Впереди светофор? Дорогу перегородила неисправная машина? Или же это ТКПП?

Выскочив из машины, Быстроногий быстро огляделся по сторонам, но в темноте ничего не смог рассмотреть. Мы снова поползли вперед, затем остановились, и Быстроногий опять выскочил из машины.

– Впереди колонны военные грузовики, – объяснил он. – Один из них или на чтото наехал, или сломался.

Вокруг шатались солдаты, пешие и на «Лендкрузерах»; легковые машины и грузовики вынуждены были лавировать между ними. Мы начали обгонять остановившуюся колонну, и я затаил дыхание. Один из солдат, регулирующих движение, заметил нас и помахал рукой, предлагая проезжать. Марк, Боб и Динджер, сидящие сзади, притворились спящими. Мы с Быстроногим, укутанные платками, глупо улыбаясь, помахали в ответ. Когда все это столпотворение скрылось в зеркале заднего вида, мы расхохотались, словно одержимые.

Мы въехали в населенный пункт. Перед общественными зданиями возвышались статуи Саддама Хусейна, его портреты красовались повсюду. Мы проезжали мимо кафе, вокруг которых толпились люди. Нам попадались гражданские машины, военные грузовики, бронетранспортеры. Никто не обращал на нас внимания.

Дороги и развязки то и дело уводили нас в противоположном направлении. Мы проехали немного на север, затем на восток, после чего на юг, потом на запад, стараясь в целом всетаки двигаться на запад. Сидевший сзади Марк держал на коленях «Магеллан», стараясь определить наше местонахождение, чтобы если дело примет дерьмовый оборот, каждый из нас знал, как добираться до границы.

Динджер курил, словно приговоренный к казни, которому удовлетворили его последнее желание. Я подумал было о том, чтобы присоединиться к нему. Я ни разу в жизни не пробовал курить, и у меня мелькнула мысль: возможно, сегодня ночью мне суждено умереть, так почему бы не попробовать, пока есть такая возможность?

– Слушай, какая фишка в куреве? – спросил я Динджера. – Надо втягивать дым в легкие или что?

– Ну ты же пробовал курить, ведь так?

– Нет, дружище, ни разу в жизни.

– В таком случае, придурок, не вздумай начинать сейчас. Ты забалдеешь и во чтонибудь врежешься. К тому же известно ли тебе, сколько человек в мире ежегодно умирают от рака легких? Я просто не могу подвергать тебя такой опасности. Однако я тебе скажу вот что: ты можешь насладиться пассивным курением.

Он выпустил в мою сторону целое облако дыма. Я был вне себя от ярости, и Динджер прекрасно знал, что так оно и будет. Когда мы с ним вместе служили в контртеррористическом отряде, Динджер водил один из наших «Рейнджроверов». Он знал, что я ненавижу сигареты, поэтому постоянно дымил, как паровоз, не опуская стекла. Я бесился, наконец не выдерживал и опускал их, а Динджер надрывался от хохота. Еще у него была кассета: «Элвис Пресли – первые двадцать лет». Он знал, что я ее терпеть не могу, поэтому включал при первой же возможности. Както мы ехали по магистрали М4, и я опустил стекло, чтобы хоть както проветрить прокуренный салон. Динджер, ухмыляясь, вставил кассету. Я ткнул кнопку выброса, схватил кассету и вышвырнул ее в окно. Тем самым была объявлена война.

У меня были свои кассеты, которые я брал с собой на длительные поездки, но вся разница заключалась в том, что это была хорошая музыка: как правило, тяжелый рок. Однажды, много недель спустя, поздно вечером я включил одну из своих кассет и, закрыв глаза, начал жаловаться по поводу того, что Джинджер вечно курит и громко пердит. Не успел я опомниться, как он выхватил кассету из магнитофона и отправил ее вслед за своим Элвисом.

Я замахал рукой, отгоняя дым иракской сигареты.

– Терпеть не могу, когда ты так делаешь, – сказал я. – Знаешь ли ты, что из каждых девяти сигарет, которые ты выкуриваешь, три достаются мне?

– И нечего тут жаловаться, – возразил Динджер. – Тебе же это ничего не стоит. Плачу ведь я, а не ты.

Дорожные указатели были на арабском и английском языках. Ребята на заднем сиденье расстелили на коленях карту, пытаясь определить, где мы находимся. Однако зацепиться было не за что. Поселения тянулись вдоль Евфрата сплошной лентой, а таблички с их названием отсутствовали.

В общем и целом получалось у нас довольно неплохо. Общее настроение было сдержанноуверенным, но настороженным. К этому времени тех троих, кого мы высадили в ров, забирая машину, уже должны были обнаружить, поэтому все будут искать желтое такси. Однако по сравнению с тем, через что нам пришлось пройти в течение последних нескольких дней, сейчас мы просто нежились в безделье, и к тому же в машине было тепло. Отопитель работал не переставая, и наша одежда начинала просыхать.

Догнав еще одну военную колонну, состоящую грузовиков из двадцати, мы пристроились сзади. Гражданских машин было очень много. Освещение на улицах отсутствовало, что нас полностью устраивало. Мы старались как могли спрятать оружие, однако нужно было найти какойто компромисс между скрытностью и тем, чтобы иметь оружие под рукой, на случай возникновения какихлибо проблем.

Свернув на свободную дорогу, мы вскоре снова застряли в пробке. Сзади нас тотчас же пристроились другие машины, и мы оказались запертыми. На этот раз Быстроногий уже не мог выходить из машины, так как его увидели бы те, кто находился сзади. Нам оставалось только положиться на чистый блеф.

Вдоль вереницы машин с водительской стороны, то есть слева по ходу движения шел солдат с автоматом за плечом. Он задавал водителям грузовиков и легковушек какието вопросы, и те ему отвечали. Справа по ходу движения вдоль автомобильной очереди шли еще двое солдат. Они двигались медленнее своего товарища, закинув автоматы за плечо, куря и болтая друг с другом.

Мы поняли, что нас обязательно обнаружат. Как только этот иракец засунет голову в салон и взглянет на нас, он поймет, что мы белые вороны. Вероятность проскочить была меньше одного процента.

Главный вопрос: что сейчас делать? Просто выскочить из машины и бежать или же ждать?

– Будем ждать, – решил я. – Мало ли что.

Очень медленно мы взяли оружие так, чтобы им можно было воспользоваться. Если разыграется драма, нам нужно будет срочно покинуть машину. На ручки всех дверей легли руки. Все были готовы в любой момент выскакивать из машины.

– Встречаемся в Сирии, – тихо промолвил Марк.

Конечно, мы постараемся по возможности как можно дольше держаться вместе, однако существовала высокая вероятность того, что нам придется разделиться. В этом случае каждый будет отвечать за себя.

Мы сидели и ждали, наблюдая за тем, как трое солдат медленно движутся вдоль вереницы машин. Судя по всему, они не были на взводе, а просто убивали время. Марк попытался настроить «Магеллан», чтобы определить, как далеко еще до границы, однако ему не хватило времени.

– Просто отходим на юг, а затем идем на запад, – сказал я.

Это означало, что нам придется выскочить на левую сторону дороги, сделать несколько выстрелов, чтобы все залегли, а потом уносить ноги, сломя голову. По моей оценке, приближалось самое опасное мгновение с тех пор, как мы покинули Саудовскую Аравию.

Ребята на заднем сиденье приготовили оружие. Быстроногий положил свою «двести третью» на колени, дулом мне на ногу.

– «Тюрбан» подходит и засовывает свою голову, и как только он нас увидит, я его «мочу», – сказал он.

Мне нужно было только следить за тем, чтобы моя голова не оказалась на пути пули. Быстроногий просто поднимет ствол и сделает дело.

– Мы берем на себя остальных двоих, – объявил Боб.

Я подался вперед, прикрывая собой винтовку Быстроногого.

Иракский солдат подошел к машине, стоявшей перед нами. Наклонившись к водителю, он чтото ему говорил, беззаботно смеясь и улыбаясь. Говоря, солдат размахивал руками, словно жалуясь на погоду. С нашими познаниями в арабском нам с ним говорить будет особенно не о чем. Конечно, я мог бы снова спросить, как пройти к базару, но и только.

Попрощавшись с водителем стоявшей впереди машины, солдат неспешной походкой направился к нам. Я нагнулся вперед, делая вид, будто вожусь с приборной панелью.

Солдат постучал в стекло. Я резко откинул голову назад, в то же самое мгновение выставляя ноги вперед и вжимаясь в спинку сиденья. Солдат выжидательно прижался лицом к стеклу. Быстроногий поднял дуло «двести третьей». Одного выстрела оказалось достаточно. С грохотом разлетелось выбитое стекло, и тотчас же распахнулись все двери. Не успело тело упасть на землю, как мы уже выскочили из машины и пустились бежать.

Двое других солдат попытались было укрыться, но очереди из «Миними» скосили их, не дав пробежать и дюжины шагов. Все гражданские попадали на пол своих машин, и совершенно не зря.

Мы бежали от дороги под прямым углом до тех пор, пока нас не выхватил луч прожектора с ТКПП. По нам открыли огонь, и мы ответили, выпустив целый поток пуль. Судя по всему, иракцы никак не могли взять в толк, что происходит. Они услышали лишь сначала одиночный выстрел, затем пару коротких очередей, после чего увидели пятерых придурков с головами, обмотанными шарфами, удирающих в пустыню.

Тот, кто первым добрался до противоположной обочины, открыл огонь по ТКПП, прикрывая остальных. Как только все перебежали через дорогу, мы двинулись дальше. Все боевое столкновение продолжалось не больше тридцати секунд.

Еще несколько минут мы бежали на юг. Наконец я остановился и крикнул:

– Ко мне! Ко мне! Ко мне!

Мимо меня мелькали головы, а я, протянув руку, считал: один, два, три, четыре.

– Все здесь. Отлично, пошли!

Мы бежали и бежали, стараясь выжать максимум из посеянного нами смятения. Бежавший справа от меня Динджер расхохотался, и тотчас же к нему присоединились остальные. Нас охватило бесконечное облегчение. Мы не могли поверить в то, что нам удалось выбраться.

Мы повернули на запад. Судя по последним данным, которые успел получить со своего «Магеллана» Марк, до границы, по нашим прикидкам, оставалось около тринадцати километров. Тринадцать километров за девять с лишним часов темноты – детская забава. Нам нужно было лишь не спешить, не забывая о том, что до рассвета мы должны уже быть по ту сторону. Не было и речи о том, чтобы такой большой группой переждать еще один день.

Мы вышли на какойто населенный пункт. Столбы с проводами, старые машины, кучи мусора, собачий лай, огни в окнах домов. Коегде нам приходилось перелезать через заборы. На дорогах мелькал свет фар проезжающих мимо машин. С той стороны, где остался ТКПП, попрежнему доносился страшный шум. Ктото истошно кричал, время от времени трещали автоматные очереди. По шоссе с лязгом проезжали туда и обратно гусеничные бронемашины. Сейчас шла гонка: вопрос стоял в том, чтобы зайцы оставались впереди гончих.

Над горизонтом поднялась луна. Полная луна, на западе. Ничего хуже нельзя было себе представить. Единственным плюсом в этом было то, что и нам тоже стало видно лучше, и мы смогли двигаться быстрее.

В конце концов мы вышли на другую дорогу и направились вдоль нее. Избежать этого было нельзя. Слева от нас находился какойто поселок, справа тянулась дорога. У нас не было времени на то, чтобы оглядываться по сторонам. Мы решительно шагали вперед. Нам нужно было дойти до границы до того, как уляжется первое смятение и к иракцам подоспеют подкрепления.

Всякий раз, когда на дороге появлялась машина, в какую бы сторону она ни направлялась, нам приходилось искать укрытие. Мы перелезали через заборы, обходили стороной собак, обходили стороной постройки. Теперь дома были повсюду; горел свет, работали генераторы. Мы без происшествий продвигались вперед.

На дороге показались машины с выключенными фарами. Вероятно, это иракцы надеялись застигнуть нас врасплох. Издалека попрежнему доносилась стрельба. Одетые в камуфляжную форму пустынной раскраски, на фоне чуть ли не европейских плодородных полей и ухоженных садов, в свете полной луны мы сияли, словно призраки.

Нас заметили с дороги. Три или четыре грузовика затормозили, визжа тормозами, и из кузовов стали выпрыгивать солдаты, паля на ходу. У нас к этому времени осталось всего по нескольку магазинов на брата, и не вызывало сомнений, что приключения будут продолжаться до самого рассвета. Нам оставалось только бежать. Укрыться было негде. Иракцы стреляли, а мы бежали. Пули с визгом пролетали мимо нас в сторону жилых домов.

Пробежав метров четыреста, мы пробрались между стоявших кучкой домов, ожидая, что на нас в любой момент набросятся, однако местные жители, благослови господь их шерстяные носки, предпочитали ни во что не вмешиваться. Потеряв несколько ведер пота, я задыхался. Накачанный адреналином, человек может побить олимпийский рекорд, но надолго этого не хватит. Потом искорка вспыхивает вновь, и появляется еще немного сил.

Поднявшись на вершину холма, мы увидели внизу огни АбуКемаля и ЭльКаима, двух крупных населенных пунктов, разделенных границей. Нашему взгляду открылось целое море света, словно мы случайно попали на съемки научнофантастического фильма «Близкие контакты третьего рода». И повсюду торчали мачты, причем с иракской стороны они были выше. Ребята, преследовавшие нас, продолжали палить нам вслед.

– Твою мать, – крикнул Боб, – вы только посмотрите, это же здорово! Мы уже почти на месте!

– Заткнись, твою мать! – раздраженно одернул его я, словно непослушного школьника.

И тотчас же пожалел об этом. Я сам подумал то же самое: эти огни АбуКемаля, вон та башня – это уже не Ирак, это Сирия. Мысленно я был уже там. Боб заразил нас всех.

Мы перевалили через вершину. Однако в тот самый момент, когда мы побежали вниз, наши силуэты стали видны на фоне лунного неба иракцам, расположившимся в долине. Как оказалось, это была зенитная батарея. Сначала нас встретили огнем из стрелкового оружия, затем заговорили зенитные орудия.

Мы резко свернули на север, намереваясь пересечь дорогу. В этом случае нам предстояло пробираться по застроенному жилыми домами району, протянувшемуся вдоль реки. Гдето рядом с зенитной батареей взревели двигатели машин, а в довершение ко всему над нами появились реактивные самолеты. Судя по всему, самолеты эти были нашими, потому что «С60» тотчас же перенесли свой огонь на них. В общем хаосе нам удалось ускользнуть.

Слева, справа от нас и за спиной грохотали выстрелы, а мы упорно шли вперед, опустив головы. Крупнокалиберные трассирующие пули уходили то вертикально вверх, то горизонтально, вдоль земли. Иракцы палили без разбора по всему, что двигалось. С их стороны это было просто возмутительно, потому что повсюду стояли жилые дома. Оглушительно грохотали зенитные орудия. Нам приходилось надрывать связки, общаясь друг с другом.

Добравшись до дороги, мы быстро осмотрелись по сторонам и перебежали на противоположную сторону. Там мы остановились, чтобы отдышаться и определиться с тем, что делать дальше. Находиться в самом сердце крупного населенного пункта – это уже совершенно другая игра; этого нужно избегать любой ценой, однако сейчас у нас не было выбора. Справа тянулись какието сады, но они были огорожены высоким забором.

Нам предстояло преодолеть по населенному пункту метров тристачетыреста: большое скопление домов, окруженных стенами. От домов к садам по земле тянулись двухдюймовые пластмассовые трубы системы орошения. Мы шли пригнувшись, стараясь по возможности оставаться в тени, выставив вперед оружие со снятым предохранителем, положив палец на спусковой крючок. Мы двигались на север, а луна светила на западе. Я шел первым. Если нам ктото встретится, я угощу его из своей «двести третьей», а затем Марк, сделав дватри шага и поравнявшись со мной, даст очередь из «Миними». После чего мы нырнем за ближайший угол и оценим, что делать дальше, или же продолжим идти вперед, в зависимости от того, что нам встретилось.

В домах истошно вопили люди, повсюду гаснул свет, хлопали двери. Мы двигались шагом; ничто не могло заставить нас бежать. Если этому суждено произойти, мы все равно ничего не добьемся, бегая.

От последних домов вниз к Евфрату, до которого было метров сто пятьдесят, уходили тропинки и большие трубы. Пыхтели дизельные насосы, качавшие воду для орошения. Повсюду была смешанная с навозом грязь, покрытая коркой льда. Дойдя до угла садов, предоставивших хоть какоето укрытие, мы остановились.

Первоочередная задача заключалась в том, чтобы наполнить водой фляги. Двое ребят спустились к реке, а Марк тем временем настроил «Магеллан».

– До границы ровно десять километров, – шепотом объявил он.

Весь хаос остался на противоположной стороне дороги. Там разъезжали гусеничные бронемашины, паля во все стороны; вдалеке все еще грохотали зенитные орудия. Тут и там раздавались автоматные очереди. Наверное, иракцы стреляли по собакам и вообще по всему, что двигалось, – в том числе, и друг в друга. Нам было на это наплевать. Впереди еще десять километров, и нам предстоит сражаться за каждый метр.

Мы сидели, прислонившись к деревьям, и наблюдали за тем, как ребята наполняют фляги.

– Десять километров, – пробормотал Динджер. – Твою мать, да такое расстояние можно пробежать за полчаса.

– Вот только полная луна мешает, – заметил Боб.

– И наша форма, – согласился Динджер. – А также то, что нас разыскивают все кому не лень.

Когда Марк и Быстроногий вернулись с полными флягами, мы обсудили все варианты. Получилось, что их четыре. Можно переправиться через реку; можно отойти на восток, в противоположную сторону от границы, и попытаться пересечь ее на следующую ночь; можно идти дальше на запад; можно разделиться, и тогда пусть каждый пробует любой из трех вариантов.

Река имела устрашающий вид. Шириной метров пятьсот, она после проливных дождей разлилась и бурлила. Течение было стремительным. Вода в ней, наверное, ледяная. Мы ослаблены долгими переходами, а также недостатком сна, пищи и воды. На этом берегу не было видно ни одного суденышка. Если бы лодка нашлась, этот вариант можно было бы рассматривать. А так оставалось только переправляться вплавь. Я сомневался, что мы сможем продержаться на воде больше десяти минут. И кто может поручиться, что на противоположном берегу нас не встретят иракские солдаты?

От предложения идти на восток мы отказались, потому что местность была слишком плотно населена, и мы не смогли бы прятаться в течение светлого времени суток. Получалось, лучше всего идти на запад; противнику известно о том, что мы здесь, так почему бы просто не идти вперед? Но только как, всем вместе или поодиночке? Конечно, если каждый пойдет по отдельности, нашим преследователям придется иметь дело с пятью оставленными следами хаоса; но в конце концов мы единая группа.

– Мы пойдем на запад все вместе и пересечем границу сегодня ночью, – объявил я. – Завтра неизбежно какоенибудь продолжение.

Времени уже было десять часов вечера; становилось жутко холодно. Все дрожали. Мы здорово вспотели, адреналин струился по телу. В таких условиях при малейшей передышке организм начинает сдавать.

Взглянув вдоль Евфрата, мы увидели на западе, в нескольких километрах выше по течению, свет фар машин, пересекающих реку по мосту. Однако делать было нечего. У нас не оставалось времени, чтобы обходить дорогу стороной. Для таких мудреных маневров было уже слишком поздно. Нам предстояло рискнуть.

– Будем двигаться медленно и осторожно, – сказал Боб. – Времени у нас достаточно.

Все естественные ручейки и речки впадают в Евфрат. В нормальных условиях мы бы двигались по возвышенности. Идти так гораздо легче, это позволяет выиграть время и не производить лишних движений и шума. Однако сейчас нам приходилось пересекать все эти водные преграды, чтобы двигаться параллельно реке. Однако мы не подходили к воде слишком близко, чтобы не оставлять следы в грязи.

Земля представляла собой раскисшую грязь, тронутую коркой льда. Отдельные участки были огорожены колючей проволокой. Мы натыкались на убогие сараи, на небольшие холмики, на отдельно растущие деревья. Мы спотыкались о разбросанные повсюду бутылки, наступали на куски замерзшего пластика, громко хрустевшего под ногами. Местность напоминала заброшенный пустырь в Северной Ирландии.

Ветер утих. Теперь малейший звук разносился на сотни метров. Мы шли навстречу луне; в морозном воздухе наше дыхание образовывало облачка пара. Мы двигались медленно, через каждые пять минут останавливаясь и оглядываясь по сторонам. Лаяли собаки. Если нам встречалось какоенибудь строение, один из нас приближался к нему и осматривался, затем мы обходили его стороной. Если дорогу нам преграждал забор, идущий первым проверял, будет ли шум, после чего клал на него оружие, прижимая проволоку к земле, и держал его так, пока остальные перелезали.

Мы наткнулись на шалаш с тремя стенами. Хозяин громко храпел внутри рядом с углями догорающего костра; он даже не проснулся, когда мы прошли мимо на цыпочках. Впереди нас была дорога. Слева также проходила дорога, ведущая в приграничный городок ЭльКаим. В домах зажигался и гаснул свет. Гдето громыхали гусеницами боевые машины, однако они находились слишком далеко, чтобы нас беспокоить. Позади время от времени раздавались одиночные выстрелы или короткие очереди. Мы прошли около трех километров. Оставалось еще семь. А времени не было и полуночи. Впереди несколько часов темноты. Я пребывал в хорошем настроении.

Пройдя вдоль живой изгороди, мы свернули налево и уперлись в оросительный канал. Канал вел к вади с крутыми, обрывистыми берегами, которое, в свою очередь, похоже, впадало в Евфрат. Вади имело в ширину метров сорокпятьдесят и метров двадцать пять в глубину. Оба берега были более или менее голыми. По практически совершенно плоскому дну струился ручеек. Обойти вади мы не могли, поскольку понятия не имели, насколько далеко оно простирается. Возможно, вади идет на юг, а возвращаться на юг нам совсем не хотелось. Тут я заметил, что вади поворачивает на запад, что было просто замечательно. Можно будет двигаться, укрываясь в нем.

Приблизившись к берегу вади, я переполз через край, чтобы заглянуть вниз. Марк следовал за мной. Я начал спускаться вниз, и при этом мне стало лучше видно то, что находилось на противоположном берегу. И первым, что я увидел, был силуэт часового, вырисовывавшийся на фоне неба.

Он ходил взад и вперед, притоптывая и дуя на руки, чтобы согреться. Всмотревшись в то, что находилось позади него, я не поверил своим глазам. Там раскинулся огромный военный лагерь – палатки, здания, машины, радиоантенны. Когда мои глаза привыкли к темноте, я различил солдат, выходивших из палаток. Услышал обрывки разговоров. Солдаты стояли спиной к луне и смотрели в нашу сторону. Я лежал не шелохнувшись.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем я вернулся к Марку. Я понимал, что он увидел то же самое, что и я, так как не присоединился ко мне. Марк также лежал неподвижно, словно камень. Все это было просто ужасно. Мы были совершенно открыты.

Я поравнялся с Марком.

– Ты видел?

– Да, просто жуть какаято, – подтвердил он. – Нам нужно вернуться назад и хорошенько подумать.

– Ничего страшного.

Мы отползем обратно к остальным ребятам, затем все вместе возвратимся к живой изгороди, разберемся в ситуации и отыщем другую обходную дорогу. Мы отползли от берега вади метров на тридцать и приподнялись на корточки.

Громкие крики и выстрелы прозвучали одновременно. Казалось, разверзлась преисподняя. Припав на колено, Марк принялся поливать из своего «Миними» вдоль живых изгородей, целясь во вспышки выстрелов. Лагерь на противоположном берегу вади ожил. Настроение у меня было отвратительное, потому что по сравнению с нами противник располагался на возвышенности.

Я выпустил последнюю гранату из «двести третьей», затем пришло время изящно дать деру. Я хотел вернуться к берегу реки, поскольку это предоставит нам хоть какоето укрытие. Поднявшись во весь рост, мы припустили что было духу. Повсюду вокруг звучали крики и стрельба. Остальные ребята также вступили в бой. Рядом с живой изгородью царил настоящий хаос. Я предположил, что Боб и ребята вынуждены отбиваться втроем.

Иракцы, находившиеся на противоположном берегу вади, палили во все стороны. Я услышал взрывы гранат, выпущенных из подствольного гранатомета. Значит, это стрелял Быстроногий, потому что Динджер и Боб были вооружены «Миними». Шум поднялся страшный. Каждый оказался в своем собственном обособленном мирке. Со щемящим сердцем я осознал, что нам уже не воссоединиться. Теперь, когда нам оставалось пройти последние несколько километров, наша группа снова раскололась надвое. Какая досада. А мнето уже начинало казаться, что мы прорвемся.

Мы с Марком лежали на берегу Евфрата, пытаясь разобраться в происходящем. Вода находилась метрах в десятипятнадцати ниже вспаханного поля, через которое мы только что прошли. Берег спускался к реке чередой террас, и мы лежали на самой верхней, укрывшись в кустах.

С противоположного берега вади доносился шум погони. Преследователи приближались к нам, освещая местность фонарями и перекрикиваясь друг с другом. На нашей стороне раздавалась нервная, рваная стрельба из «Калашниковых», затем слева от нас в дело вступили «двести третья» и «Миними». Трассирующие пули, летевшие горизонтально, уходили вверх, наткнувшись на камни и стены.

Приподняв головы над землей, словно пара хорьков, мы огляделись вокруг. Мы никак не могли определить, что делать и куда идти: пытаться переправиться через реку или же пойти прямо на расположение иракских войск, рискуя быть убитыми или попасть в плен.

– О реке нечего даже и думать, – шепнул я Марку на ухо.

На такой подвиг я не был способен, поэтому мы решили пойти через иракский лагерь. Но когда? Сейчас кругом царило полное смятение, и трудно было определить, на руку нам это или нет.

– Твою мать, – прошептал Марк, – мы по уши в дерьме, так что какая разница?

Если нам удастся пройти, все хорошо и замечательно, ну а если не удастся, тогда что? Я надеялся лишь на то, что конец будет чистым и быстрым. На все происходящее я смотрел словно со стороны.

Мы проверили боеприпасы. У меня осталось около полутора магазинов, у Марка – лента со ста патронами для «Миними». Ситуация была нелепой до предела. Повсюду вокруг гремят выстрелы, звучат крики, воздух расчерчен трассирующими пулями, а мы сидим в кустах, пытаясь решить, что делать, и время от времени поглядываем на противоположный берег. У меня заледенели руки. Трава и листья от мороза стали хрупкими. Поверхность реки была затянута покрывалом тумана.

Посмотрев на Марка, я едва не рассмеялся вслух. У него на голове был длинный шерстяной шарф, который можно свернуть в некое подобие шапочки бойца спецназа времен Второй мировой войны. Однако Марк не заправил концы шарфа, что придавало ему сходство с Нодди.[13] И сейчас, когда он с самым серьезным выражением выглядывал из кустов, вид у него был очень смешной.

– Если мы не пойдем сейчас, дружище, мы вообще никогда не пойдем, – сказал Марк.

Я кивнул.

Продолжая следить за окружающей местностью, Марк порылся в кармане и, достав жевательную конфету, отправил ее в рот.

– Это последняя, так что лучше я съем ее сейчас, быть может, она станет для меня вообще последней в жизни.

У меня все конфеты кончились. Я с тоской посмотрел на Марка.

– У тебя больше не осталось, да? – ухмыльнулся тот.

– Да, ни хрена.

Я смотрел на него словно щенок.

Достав конфету изо рта, Марк откусил половину и протянул мне.

Какоето время мы лежали, наслаждаясь мгновением и настраивая себя на то, чтобы подняться.

В конце концов решение было принято за нас. Появились четверо иракцев, двигающихся вдоль берега. Судя по всему, эти солдаты знали свое дело и действовали осторожно. Они рассредоточились и не переговаривались друг с другом. Однако они заметно нервничали, что бывает всегда, когда тебе известно, что гдето рядом скрывается враг, готовый в тебя выстрелить. Если мы тронемся с места, иракцы нас заметят. Я подал Марку знак: если они нас не заметят, пусть уходят с богом, если же заметят, то получат по полной программе. Однако солдаты подошли к нам так близко, что надежды остаться незамеченными не осталось. Поэтому нам пришлось их завалить.

Теперь мы вскочили, уже не раздумывая, подходящий ли для этого момент. Мы побежали по вспаханному полю вдоль реки. Чуть дальше справа от нас начинался пологий спуск к реке. Увидев там какоето движение, мы тотчас же залегли.

Вспаханные борозды шли с севера на юг, так что мы оказались как раз в канавках. Мы поползли попластунски в сторону живой изгороди. Ктото выкрикивал приказания, вокруг беспорядочно бегали солдаты. До них было не больше двадцати пяти метров. Мы ползли минут двадцать. Земля была просто ледяной. Нам приходилось подтягиваться, цепляясь за смерзшуюся грязь, и у нас скоро заболели руки. Одежда мгновенно промокла насквозь. Крошечные лужицы замерзли, и мы, проползая по ним, ломали тонкий лед. Этот хруст у меня в голове усиливался тысячекратно. Даже звук собственного дыхания казался пугающе громким. Я думал только о том, как поскорее выбраться из этого дерьма и достичь деревьев, а там уже начнется совершенно другой, замечательный новый мир.

Попрежнему продолжалась беспорядочная стрельба, раздавались громкие крики. Смятение было полным. Я понятия не имел, как мы выберемся из всего этого. В подобных ситуациях нужно просто идти вперед, а там видно будет. Меня так и подмывало вскочить и побежать без оглядки.

Иракские солдаты все еще оставались в самом конце поля. Быть может, надеялся я, они решили, что мы спустились к реке и направились на восток, чтобы соединиться со второй группой. Впрочем, мне было наплевать, что они думают, – лишь бы они занимались этим от нас подальше. У меня в голове осталась однаединственная мысль: сегодня же ночью мы должны перейти границу.

Мы добрались до живой изгороди. Это была основательная лесозащитная полоса, разделяющая поле: небольшие деревца и кусты росли на полосе земли шириной два фута. Первоначальный наш замысел состоял в том, чтобы перелезть через изгородь, проходящую с востока на запад, просто для того, чтобы не пришлось также перелезать через другую, проходящую с юга на север. Справа от нас послышался шум. Марк осторожно выглянул. С противоположной стороны живой изгороди были иракцы. А позади, еще дальше на юге, звучали крики и мелькал свет. Марк подал мне знак оставаться по эту сторону от изгороди и двигаться влево.

Мы поползли вдоль густых зарослей к другой изгороди, проходящей с севера на юг. Добравшись до нее, мы попытались найти место, где можно было бы перебраться через нее без лишнего шума. Я начал протискиваться сквозь кустарник. Только моя голова оказалась с противоположной стороны, меня окликнули.

Не успел иракский солдат докричать свой вопрос до конца, как Марк преподнес ему хорошие новости. Тело бедняги разлетелось на части прямо у меня на глазах. Марк дал длинную очередь вдоль изгороди – от того места, где мы находились, и дальше на запад. Пробравшись сквозь заросли, я продолжил стрельбу, давая Марку возможность проследовать за мной. Отбежав на восток, мы остановились, развернулись, дали короткую очередь, снова побежали, еще раз остановили и дали очередь, а затем уже просто бежали, бежали и бежали.

Впереди показалась возвышенность. За ней стояли дома. Там были свет и движение. Нам не хотелось бежать по открытой местности, поэтому у нас не оставалось выбора, кроме как воспользоваться очевидным прикрытием – канавой. Я не представлял себе, что ждет нас впереди.

Над нами проходила нижняя кромка ограды. Поскольку поля орошались, дороги и здания возводились на искусственных возвышениях, чтобы их не заливала вода. Поднырнув под ограду, мы направились на юг.

Теперь, когда, похоже, непосредственная опасность осталась позади, мы шли медленнее. Наткнувшись на ограду из металлической сетки высотой шесть футов, мы решили, что за ней находится воинская часть. Пройдя немного вдоль нее, мы остановились. Впереди показалась дорога, идущая с востока на запад. По ней в одну и в другую сторону проезжали машины, как с полным наружным освещением, так и с погашенными фарами.

Определенно, впереди была какаято крупная транспортная развязка. Там царило оживление. Все были начеку. Наверное, иракцы решили, что это высадился израильский десант или сирийцы перешли границу. Нам очень хотелось надеяться, что во всей этой суматохе маленькой группке из двух человек и маленькой группе из трех человек удастся проскочить незамеченными.

Перебравшись через ограду, мы оказались напротив большой мечети. Остановившись, мы стали наблюдать за дорогой. Теперь, когда мы подошли ближе, в свете фар проезжающих машин нам стали видны машины, выстроившиеся вдоль обочины. Грузовики, джипы, бронетранспортеры. А там, где есть машины, обязательно должны быть и люди. До нас доносились обрывки разговоров и приглушенный шум радио. Я не смог определить, как далеко на запад и на восток растянулась остановившаяся колонна. От первой стычки на берегу вади дорога сюда заняла три часа. До рассвета оставалось всего два с половиной часа, и меня переполняла тревога. Нам придется рискнуть. Времени на то, чтобы обходить вокруг, у нас нет.

Мы лежали в канаве, промокшие насквозь и замерзшие, пытаясь придумать, где нам преодолевать ограду. Мы обливались потом, нас била дрожь. У нас практически закончились боеприпасы. Дожидаясь света фар проезжающих машин, мы определяли, где стоят машины. Нам нужно будет проскочить там, где между ними самый большой промежуток.

Два грузовика стояли метрах в пятнадцати друг от друга. Если нам удастся пройти так, что нас никто не окликнет, до границы будет рукой подать. Что ж, оставалось только набраться наглости и рискнуть. Мы медленно двинулись через поле. Каждый раз, когда по дороге проезжала машина, мы бросались ничком на землю. Важно было как можно ближе подойти незамеченными к остановившейся колонне, а затем совершить рывок. Наш план заключался лишь в том, чтобы просто пробежать между машинами. Мы не представляли, что ждет нас на противоположной стороне, но нам было все равно – эту проблему мы будем решать тогда, когда до нее дойдет очередь.

Машины стояли на насыпи, которая возвышалась над полем фута на три. Мы обнаружили, что вдоль обочины проходит ограда из трех полос колючей проволоки высотой три фута. Нам нужно будет перебраться через нее до того, как начать рывок между машинами.

Промежуток между двумя грузовиками с крытыми брезентом кузовами. В одном громко шипело радио.

Нам предстоит взобраться на насыпь, и как только мы начнем двигаться, мы окажемся у всех на виду.

Перебравшись через ограду, я опустился на колено, прикрывая Марка. Он тоже перелез через ограду, но когда убрал свой вес с колючей проволоки, та громко загудела. Из кабины грузовика высунулся солдат и начал чтото говорить. Он получил от меня по полной. Я обежал машину сзади. Задний борт был поднят, но на уровне пола в нем были две щели, служившие ступенями, когда его опускали. Засунув в одну из них дуло винтовки, я выпустил длинную очередь. Марк, перебежав через дорогу, залег на обочине и открыл огонь по хвосту колонны, оказавшемуся справа от него. Я не знал, есть ли ктонибудь в кузове второго грузовика, поэтому бросил туда гранату и поспешил через дорогу к Марку. Мы стреляли до тех пор, пока у нас не закончились патроны, то есть в течение пяти секунд. После этого мы бросили оружие и побежали налегке. От нашего оружия теперь нам не было никакого толка. Иракцы используют промежуточные патроны калибра 7,62 мм, а нам были нужны патроны 5,56 мм стандарта НАТО. Отныне нашим единственным оружием была темнота.

Должно быть, своей стрельбой мы вселили в иракцев ужас, потому что они не сразу бросились в погоню. Мы успели отбежать метров на триста. Ночь огласилась громкими криками.

Мы остановились у водонапорной башни. Теперь до рассвета оставалось совсем немного. Прямо впереди была видна дорога, которую мы только что пересекли, высокая мачта на иракской стороне и еще одна дорога, которую нам предстояло пересечь, направляясь на запад.

Мы переглянулись, и я сказал:

– Что ж, пошли.

Мы побежали через поле, затем остановились, увидев перед собой большую яму. На противоположной стороне стояли жилые дома, погруженные в темноту. Справа, в конце поселка, была дорожная развязка.

Судя по всему, яма использовалась для сбора мусора. В темноте тлели огоньки. Мы спустились вниз, то и дело спотыкаясь о пустые консервные банки и старые покрышки. Зловоние гниющих отходов было невыносимым. Мы начали подниматься на противоположную сторону. Когда мы добрались гдето до половины, по нам открыли огонь два «Калашникова», практически в упор. Мы повалились на землю, затем я метнулся вправо.

Я бежал прямо до тех пор, пока не оказался, по своим прикидкам, на одном уровне с дорожной развязкой, после чего повернул влево. Я хотел пересечь дорогу и бежать дальше. Добежав до обочины, я свалился в большое водохранилище. Два резервуара, наполненных маслянистой и грязной водой. Я был в отчаянии. Я метался, подобно затравленной крысе, пытаясь найти выход. Края были гладкими и скользкими. Мне никак не удавалось выбраться. Пришлось возвращаться назад. Теперь я даже не смотрел по сторонам, а просто бежал. Если за мной гонятся, мне незачем об этом знать – это все равно ничего не изменит.

Отбежав от водохранилища, я остановился у дороги, судорожно пытаясь отдышаться. «Твою мать, – приказал я себе, – осталось совсем немного».

Я прошел мимо домов. Меня охватил душевный подъем. Я чувствовал себя так, словно мне уже удалось прорваться. Теперь только перейти границу. О Марке я не думал. Я видел, как он упал. После этого я больше ничего не слышал. Следом за мной он не побежал. Значит, он убит. По крайней мере все произошло быстро и чисто.

ГЛАВА 8

У меня было такое ощущение, будто все осталось позади. А впереди меня ждал лишь короткий переход до границы.

Мои ботинки облипли грязью. Идти стало тяжело. Ноги горели. Я был на грани полного физического истощения. Остановившись, я спустил в желудок немного жратвы. Это принесло облегчение. Глотнув воды, я заставил себя успокоиться и оценить ситуацию. Ориентирование на местности не представляло никаких проблем. Мачта виднелась прямо впереди. Идя в ту сторону, я пытался разобраться в том, что же произошло. Однако все случилось настолько стремительно, что я так и не смог ничего понять. Гдето позади попрежнему звучали выстрелы.

Наступило утро 27 января, а мне оставалось преодолеть около четырех километров. В обычных условиях я бы пробежал такое расстояние меньше чем за двадцать минут, с полной выкладкой. Но сейчас не было смысла бежать вслепую в сторону Сирии, так как до рассвета оставалось меньше часа. Я не знал, что будет представлять собой переход границы: что там, колючая проволока, ров, обороняется ли она. И даже если мне удастся попасть в Сирию при свете дня, какой прием будет меня там ожидать?

Я находился примерно в километре к югу от Евфрата и в километре к северу от Крабилы. Поля орошались дизельными насосами, расставленными через равные промежутки вдоль реки. Всходы поднялись уже дюймов на восемнадцать. Сойдя с тропинки, я направился в глубь поля, стараясь наступать на твердую почву вокруг корней. И все равно я понимал, что оставляю за собой следы. Оставалось только надеяться на то, что днем никто не придет в поле ухаживать за, судя по виду, здоровыми молодыми всходами, правда, чуть тронутыми морозом.

Настроение у меня было приподнятое. Я вышел живым из столкновения с противником, а это, как мне казалось, было главным. Последняя стычка была большим барьером, и вот я его преодолел и теперь на свободе, вольный делать все, что хочется.

Во многих отношениях это был самый опасный момент. Наверное, еще со времен пещерного человека люди осторожны, обдумывая какоето действие, агрессивны, осуществляя его, а затем, когда все осталось позади и они возвращаются прямиком домой, они расслабляются. Тутто и случаются катастрофы. «Все еще не кончено, – твердил я себе, – конец всем опасностям очень близок, но при этом страшно далек».

Поток адреналина, выплескивавшегося во время боевых стычек и непрерывной сумасшедшей карусели прошедшей ночи, притупил сигналы боли, не позволяя им достичь мозга. Во время Первой мировой войны один солдат из Черной бригады получил четыре пулевых ранения и продолжал идти в атаку. Когда, наконец, вражеские позиции были заняты и у него появилась возможность оценить свои раны, он свалился в обморок. Человек не чувствует, что происходит с его телом, потому что мозг отключил все чувства. И вот теперь, когда я несколько успокоился и будущее представилось мне в розовых тонах, я начал осознавать, в каком же разбитом физическом состоянии нахожусь. Внезапно дали о себе знать все шишки и болячки, полученные за последние два дня. Я был весь покрыт порезами и ссадинами. В бою человек постоянно вскакивает и снова падает, и его телу все время достается. Однако в тот момент он ничего не замечает. Только сейчас я обнаружил, что на руках, коленях и локтях у меня глубокие порезы, а на обеих лодыжках ноющие ссадины. Все тело мое было исцарапано острыми шипами растительности и колючей проволокой; жжение от этих царапин накладывалось на общую боль. Мы прошли по каменистой почве и сланцам почти двести километров, и у моих ботинок были начисто сбиты каблуки. Ноги находились в плачевном состоянии. Затянутые в промокшие насквозь носки, они казались двумя ледяными глыбами. Пальцы на ногах едва сохраняли чувствительность. Вся одежда была порвана, а руки покрывал толстый слой грязи и машинного масла, как будто последние пару дней я только и делал, что копался в автомобильных двигателях. Все мое тело было покрыто липкой грязью, которая сейчас, по мере того как я шел, медленно высыхала. Пот тоненькими струйками стекал по спине, образуя большие липкие пятна в паху и под мышками. Конечности мои промерзли насквозь, но внутри по крайней мере я чувствовал тепло, потому что двигался.

Мне попрежнему было очень холодно. Жидкая грязь затянулась тонкой ледяной корочкой. Вода во всех больших лужах замерзла на фут от краев. Ночь стояла чудесная, хрустальнопрозрачная. В небе сверкали мириады звезд, и если бы это происходило в любом другом месте на земле, я бы получил огромное наслаждение от ночной прогулки. Однако сейчас для меня ясное небо означало только то, что на нем нет облаков, которые скрыли бы сияющую на западе полную луну, и нет ветра, который рассеивал бы шум.

Тут и там мне встречались маленькие сараи; в некоторых из них горел свет, в других работал генератор. Вдалеке на юге виднелись огни города. Лаяли собаки; я обходил жилые дома стороной, надеясь, что никто не обратит на собак внимание.

Увидев вдали свет фар, я вздрогнул. Неужели преследователи меня настигают? Будут ли они прочесывать поле? Я находился не в самом лучшем месте. В запасе у меня оставалось всего с полчаса темноты – явно недостаточно для того, чтобы обойти город или даже хотя бы пересечь его напрямую и укрыться в полях за ним.

На востоке забрезжил рассвет. Я быстро оценил ситуацию. Что мне делать? Как поется в одной старой песне, уходить или остаться? Спрятаться или направиться к границе и попытаться перейти ее до того, как станет светло? Какова вероятность того, что иракцы будут искать меня при свете дня? Сейчас меня определенно никто не преследует. Быть может, иракцы решили, что я уже перешел границу и оказался вне досягаемости.

Дома казались такими гостеприимными. Быть может, стоит зайти в один из этих уютных домиков, где, вероятно, лишь один старик сидит у огня, и провести в нем весь день? Я получу кров, а также, возможно, еду и питье, – и, теоретически, вероятность остаться незамеченным до наступления темноты повысится. Однако пользоваться изолированными или очевидными укрытиями нельзя ни в коем случае. Преследователи проверяют такие места в первую очередь. В кино показывают героев, прячущихся в сараях с сеном. Это чистейшей воды вымысел. Если спрятаться в таком месте, тебя обязательно найдут. Нечего и думать о том, чтобы укрываться в копне сена, уворачиваясь от штыков, которыми его ворошат преследователи.

Лучшие шансы у меня будут в том случае, если я останусь в открытом поле, но спрячусь, причем предпочтительно так, чтобы меня нельзя было обнаружить не только с земли, но и с воздуха. Я вынужден был исходить из худшего сценария, заключающегося в том, что иракцы поднимут в воздух разведывательный самолет. Я отыскал оросительную канаву шириной фута три и глубиной дюймов восемнадцать, вода по которой текла за счет естественного уклона. Спустившись в нее, я пошел вперед, радуясь тому, что не оставляю в мутной воде следов. Вода текла с востока на запад, как раз туда, куда я направлялся.

Я постоянно смотрел на часы, проверяя, сколько минут остается до рассвета. Через каждые несколько метров я останавливался и оглядывался по сторонам, прислушивался, обдумывал следующее движение, обдумывал дальнейшие действия: а что, если неприятель покажется впереди? А что, если меня обойдут слева? Я старался запоминать характер местности, по которой двигался, и готовить на каждый вариант развития событий свой лучший путь отступления.

Пройдя по канаве метров тристачетыреста, я увидел впереди темный силуэт. Это была или небольшая плотина, или насыпь. Подойдя ближе, я разглядел, что дорога, ведущая с севера на юг от Евфрата к жилым районам, пересекала канаву по листу толстого железа – самодельному мостику, какие используются при проведении дорожных работ в Великобритании. Уже начинало светать. Мне нужно было принимать решение. Можно идти дальше в надежде найти чтонибудь получше, а можно остаться здесь. Взвесив все за и против, я решил остаться здесь.

Единственная проблема заключалась в том, что когда смотришь на потенциальное укрытие в темноте, в напряжении, оно может показаться весьма неплохим, однако при свете дня картина станет совершенно другой. Выбирать место для БЛ ночью в незнакомой местности следует очень осторожно. Однажды, когда наш батальон был расквартирован в Тидворте, «Зеленые куртки» и рота легкой пехоты размещались в совершенно одинаковых казармах. Както раз ночью я вернулся из города с пакетиком картофельных чипсов и бутылкой острого соуса, пьяный в стельку. Ввалившись в свою комнату, я скинул брюки и плюхнулся на кровать. Включив ночник, я сидел, жуя чипсы и дожидаясь, когда перестанет кружиться голова, и вдруг ктото меня окликнул: «Джорди, выключи свет!» Подняв взгляд, я увидел на стене плакат с певицей Дебби Харри, а я ее терпеть не могу. «Это еще кто тут, твою мать?» – продолжал голос, но к этому моменту я уже понял свою ошибку. Оставив пакетик с чипсами на кровати, я схватил брюки и пулей выскочил из казармы легкой пехоты.

Я лег на живот и заполз под железный лист. Здесь канаву не чистили, поэтому на дне скопился толстый слой грязи. Однако возможность дать отдохнуть своим конечностям значительно перевешивала чувство дискомфорта от лежания в холодной грязи.

Достав из кармана на штанине обложку от карты, я попытался использовать ее в качестве защиты от сырости, но тщетно. Мои мысли постоянно возвращались к еде. Возможно, она мне понадобится позже, но, с другой стороны, возможно, меня возьмут в плен. Уж пусть лучше она провалится мне в горло, чем ее у меня отнимут. Достав из подсумка последний пакетик – мясо с луком – я его вскрыл. Я поел, доставая еду руками, а затем вылизал пакетик изнутри, собирая языком остатки холодного, клейкого желе. На десерт я опустил рот к воде и сделал несколько глотков. Положив карту себе на грудь, чтобы взглянуть на нее, как только станет достаточно светло, я опустился на спину и стал ждать.

Светало. Вдалеке слышался шум грузовиков и разрозненные крики, но все это было слишком далеко, чтобы причинять беспокойство. Меня охватило безмятежное настроение. Набрав в грудь побольше воздуха, я напряг все мышцы. Так я пролежал больше двух часов.

Я держал нож в руке, а часы лежали у меня на груди, чтобы не шевелить лишний раз руками. Мне предстояло совершить последний бросок до границы, и я хотел знать, что, когда я выберусь изпод моста, слева от меня будут жилые районы, справа – Евфрат, а до границы надо будет пробежать столькото километров. Я должен был заложить в память как можно больше информации.

Я мысленно прокручивал различные сценарии, на самом деле, по большей части совершенно фантастические. А что, если я уже нахожусь в Сирии? Я твердо знал, что не пересекал границу, что два государства находятся друг с другом в состоянии войны, что их должна разделять какаято физическая преграда, но все же не мог не мечтать.

Приблизительно часов в восемь утра со стороны города послышались шаркающие звуки козьих копыт. Я напрягся. В этом путешествии козы хронически приносили нам одни неприятности.

Шаги пастуха я услышал только тогда, когда он ступил на железный лист. Я сделал глубокий вдох, очень глубокий. Вытянув шею, я увидел большие, вывернутые внутрь ноги в стоптанных сандалиях. Одна нога опустилась в грязь. Я стиснул нож. Я не собирался ничего делать до тех пор, пока пастух не нагнется и не увидит меня, но и в этом случае я точно не знал, что мне делать. Просто выбросить левую руку и ударить его кулаком в лицо? Ну а если он побежит, что тогда? По большим, грязным, косолапым ногам было очевидно, что это не военный, так что, можно надеяться, оружия у него нет.

Наклонившись, пастух выловил в канаве маленькую картонную коробочку, которую я не заметил. Это была пустая коробочка изпод патронов калибра 7,62 мм к автомату Калашникова. Пастух выпрямился. Коробочка снова упала в воду. Судя по всему, он ее исследовал и пришел к выводу, что в хозяйстве она не пригодится.

Две козы остановились на самом краю канавы. Я старался не дышать, не моргать. Пастух поднялся обратно на мостик и встал так, что мыски его сандалий торчали изза листа железа. Отхаркнув из глубины горла большой комок слизи, он сплюнул его в воду. Комок скользкой зеленой медузой поплыл ко мне и прилип к волосам. Я был в таком жутком виде, что это не должно было бы меня трогать, однако почемуто это меня задело.

Я не сомневался, что одна из коз вотвот свалится в воду, и старику придется вытаскивать ее из канавы, однако ничего такого не произошло. Топая копытами, козы прошли дальше, и пастух последовал за ними. Только после этого я очистил волосы от плевка.

Я лежал, вслушиваясь в разные звуки. Выглядывая из своей гробницы, я видел, что утро выдалось ясное, морозное. На небе не было ни облачка. Вокруг простиралось чтото похожее на сельскую местность, а не та голая пустыня, которую нам приходилось видеть все предыдущие дни. Не хватало только коров, а так точно можно было принять это за поля под Херефордом. Есть там одна тропинка, идущая вдоль берега реки Уай, и из определенной точки с нее видна молочная ферма на противоположном берегу. Кэти очень любила, когда ее водили туда. Тот милый пасторальный пейзаж ничем не напоминал то, что было у меня перед глазами сейчас, но я представлял себе мычание коров и радостный смех Кэти. Солнце поднялось уже довольно высоко, но железный лист скрывал меня от его согревающих лучей. Я чувствовал себя ящерицей, забившейся под камень. А как было бы хорошо выбраться на открытое место, согреть промерзшие насквозь кости!

Я слышал вдалеке шум проезжающих машин – скрежет и грохот старого металла. Время от времени доносились крики – кричали дети, а также взрослые. Мне отчаянно хотелось узнать, что там происходит. Эти люди ищут меня? Или просто занимаются своими каждодневными делами? С одной стороны, меня сильно беспокоило то, что гдето неподалеку находятся люди; с другой стороны, мне было приятно слышать человеческие голоса, поскольку это означало, что я не одинок. Я замерз и устал, и я был рад получить хоть какиенибудь подтверждения того, что все еще нахожусь на земле, а не попал на Занусси.

Иногда какаянибудь машина подъезжала все ближе и ближе, и сердце замирало у меня в груди.

А что, если она остановится?

Не будь дураком, ничего страшного нет – она просто едет к реке.

Тебя ищут.

Но не слишком усердно – граница чересчур близко.

Звуки были устрашающими. Когда они достигали моего слуха, мой мозг усиливал их стократно. Я боялся любопытных ребятишек. Дети любят играть. Будут ли они играть в воде? Будут ли они играть с козами? Что они будут делать? Рост у ребенка меньше, чем у взрослого, и ребенку будет проще заглянуть под мостик. Вместо солнечного света он увидит мои ноги или голову, и ему не нужно будет иметь одиннадцать классов образования, чтобы сообразить, в чем дело, и поднять тревогу.

Мне страстно хотелось, чтобы меня не поймали. Только не сейчас. Только не после всего того, через что мне пришлось пройти.

Я то и дело смотрел на часы, лежащие у меня на груди. Посмотрев один раз, я увидел, что времени час дня. Посмотрев через полчаса, я обнаружил, что на самом деле всего пять минут второго. Время тянулось невыносимо медленно, но настроение у меня постепенно начинало повышаться. Да, вокруг машины, козы и пастухи, но мне удастся прорваться. Я попрежнему старался запечатлеть в памяти карту, мысленно повторяя пути к границе. Я ждал, когда стемнеет.

С оглушительным грохотом железа по мостику проехала очередная группа машин. На этот раз они остановились.

«Тебя обнаружили, чего иначе им останавливаться? Ты в дерьме».

Ничего страшного, они просто когото подбирают. Лежи неподвижно и дыши ровно.

Я изо всех сил старался думать только о хорошем, как будто это могло помешать иракцам меня найти.

Пуля калибра 7,62 мм – большая и тяжелая. Грохот целой сотни таких пуль по железному листу в какихто миллиметрах от моего носа явился самым страшным звуком, какой мне только когдалибо доводилось слышать. Сжавшись в комок, я мысленно закричал:

«Твою мать, твою мать, твою мать, твою мать!»

Послышались надрывные крики людей, не жалеющих свои голосовые связки. Пули впивались в дно канавы, поднимая фонтанчики грязи. Я ощущал дрожь почвы. Сжавшись в еще более плотный комок, я молился, чтобы меня не зацепили. Казалось, крикам, грохоту, ударам никогда не будет конца.

Выстрелы прекратились, но крики продолжались. Что сделают иракцы теперь – просто засунут автомат под мост и разнесут меня ко всем чертям, или что?

Я был в отчаянии. Я понятия не имел, чего от меня хотят. Я не понимал ни слова из того, что мне кричали. Меня собираются взять в плен? Меня собираются убить? Вотвот под мосток швырнут гранату? «Твою мать, – подумал я, – если эти ублюдки хотят, чтобы я выбрался к ним, им придется меня вытаскивать силой».

Мне предстояло умереть в оросительном канале в четырех километрах от границы – в этом я нисколько не сомневался. Мой нос прижимался к нижней стороне железного листа. Я выкручивал шею, но не мог разглядеть почти ничего изза угла зрения.

Показалось дуло автомата. Затем голова. Когда парень меня увидел, у него на лице отобразилось полное и бесконечное удивление. Отпрыгнув назад, он испуганно вскрикнул.

Следующим, что я увидел, было множество ботинок, топающих по краю канавы и спрыгивающих вниз. Несколько человек встали по обе стороны от мостика, нещадно вопя и показывая знаками, что я должен вылезать.

А вот ни хрена, мать вашу!

Они хотели видеть мои руки. Я лег на спину, вытягивая руки и ноги. Двое иракцев схватили меня каждый за ботинок и потащили.

Выехав на спине изпод мостика, я впервые увидел Сирию при свете дня. Она показалась мне самой прекрасной страной на свете. Я увидел мачту на возвышенности, завораживающе близко. Казалось, я мог до нее дотянуться. Я ощущал себя обворованным, оглушенным. Я не мог поверить в то, что это действительно происходит со мной, и к этому примешивалась ярость человека, у которого украли чтото принадлежащее ему по праву.

«Ну почему это случилось со мной? Всю жизнь мне везло. Я попадал в переделки, когда от меня ничего не зависело, и сталкивался с проблемами, которые создавал себе сам. Но мне всегда везло, и я выходил из всех передряг практически без единой царапины».

Попинав меня ногами, иракцы приказали подниматься на ноги. Я встал и поднял руки вверх, глядя прямо перед собой. Какое же сегодня прекрасное голубое небо, просто восхитительное. Развернувшись спиной к Сирии, я смотрел на вспаханные поля и зеленую растительность, на дома и дороги, которые так старательно обходил ночью.

Столько трудов потрачено впустую. До захода солнца осталось так мало.

Судорожно сжимая в руках оружие, иракцы возбужденно прыгали вокруг меня, щебеча, словно индейцы. Похоже, они были перепуганы не меньше меня. То и дело ктонибудь выпускал в воздух длинную очередь, и у меня мелькнула мысль: «Ну вот, не хватает еще, чтобы одна из этих пуль свалилась мне прямо на голову».

На правом берегу канавы стояли два армейских джипа. Три типа расхаживали по железному листу; еще человек восемьдевять столпились по краям канавы.

Окружающий пейзаж оказался европейским в еще большей степени, чем я предполагал. Я был бесконечно зол на себя. Плохо было бы попасть в плен посреди безжизненной пустыни, но здесь, среди полей, чемто напоминающих северозапад Европы, это было просто кощунственно.

Иракцы суетились вокруг меня, чтото выкрикивая, попрежнему не решаясь ко мне приблизиться. Казалось, теперь, когда я был у них в руках, они не знали, что со мной делать дальше. Скорее это были не простые индейцы, а вожди: каждый стремился отдавать приказы. Должно быть, за мою поимку их ожидала награда. Я стоял в канаве, совершенно неподвижный, грязный, мокрый насквозь. Я смотрел прямо перед собой, не улыбаясь заискивающе, не ухмыляясь с вызовом, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Вступила в действие моя подготовка. Я уже пытался быть серым человечком.

Иракцы снова начали палить, в землю. Они просто с ума сходили. Я почемуто подумал, как же это будет несправедливо, если я погибну от случайной пули, а не в бою, с оружием в руках. В такой смерти нет ничего героического. У меня не было никакого желания отправляться на тот свет только потому, что у какогото придурка зачесался палец на спусковом крючке. Однако в подобной ситуации ни за что нельзя показывать врагам, что ты напуган. Надо просто стоять неподвижно, закрыть глаза, сделать полный вдох и ждать, когда приступ сумасшествия пройдет.

Стрельба прекратилась секунд через пятнадцать. Один из солдат, спрыгнув в канаву, обыскал меня. Его улов состоял из карты без отметок, подсумков и ножа. Помахав ножом у меня перед лицом, солдат сделал вид, будто перерезает мне горло. Я подумал, что все только начинается.

Другой солдат ткнул меня в спину дулом автомата, приказывая опуститься на колени.

«Сейчас он меня убьет? Пришло время умереть?»

Я не мог придумать никакого другого объяснения, зачем меня понадобилось ставить на колени. Если бы меня собирались кудато отвезти, меня бы потащили или заставили идти.

«Так что же, я подчинюсь и буду ждать, когда меня пристрелят, или попытаюсь убежать?»

Далеко я не убегу. Меня пристрелят, не успею я сделать и пять шагов. Я опустился на колени в мутную воду и густую грязь.

Дно оросительной канавы находилось дюймах в восемнадцати ниже уровня окружающих полей, так что когда я опустился на колени, мои глаза оказались приблизительно на одном уровне с железным листом. Я поднял взгляд.

Карающий удар ногой, который один из парней обрушил мне в подбородок, опрокинул меня навзничь в канаву. В уши мне затекла вода, перед глазами заплясали ослепительные белые пятна. Я открыл глаза. Сквозь вспышки протуберанцев я разглядел смыкающееся надо мной кольцо лиц и чистое голубое небо, готовое обрушиться на меня градом ударов прикладами.

Даже когда человек находится в полубессознательном состоянии, инстинкт самосохранения заставляет его перевернуться на живот. Плюхнувшись лицом в грязь, я свернулся в клубок. У парашютистов есть одна старая присказка: «Если сильный ветер и приземление обещает получиться жестким, надо соединить ступни и колени и принимать то, что будет». Я вынужден был принимать то, что было, поскольку ничем не мог этому помешать. По сравнению с тем, что меня могли расстрелять, избиение стало чуть ли не приятной неожиданностью.

Иракцы вели себя, как дикие звери: пнув меня ногой, они отскакивали назад и тотчас же налетали снова. Постепенно они начинали обретать уверенность. Меня схватили за волосы, приподнимая голову. Исступленно колотя и топча меня, они кричали: «ТельАвив! ТельАвив!»

Они забирались на мосток и спрыгивали с него мне на ноги и на спину. Я ощущал каждый удар, но не чувствовал боль. Мой организм был переполнен адреналином. Я напряг брюшной пресс, стиснул зубы, напряг по возможности все мышцы и молился о том, чтобы иракцы не принялись за меня всерьез.

– ТельАвив! ТельАвив! – снова и снова вопили иракцы.

До меня наконец дошло, за кого они меня приняли. Определенно, день для меня выдался неудачным.

Продолжалось все не больше пяти минут, но и этого оказалось достаточно. Когда иракцы наконец угомонились, я перевернулся на спину и посмотрел на них. Мне хотелось показать им, какой я испуганный и жалкий, – несчастный собратсолдат, объятый ужасом, заслуживающий сострадания.

У меня ничего не получилось.

Поняв, что сейчас последует продолжение, я свернулся в клубок, теперь постаравшись спрятать руки под себя. Мой мозг онемел, однако я до самого конца оставался более или менее в сознании. Страшные удары каблуком по голове и спине подчеркивались прицельными тычками мыском по почкам, ушам и рту.

Наконец через несколько минут иракцы успокоились. Они подняли меня на ноги. Я с трудом держался на ногах. Я стоял, полупригнувшись, опустив голову, пошатываясь, зажимая руками живот, отплевывая кровь.

Качнувшись, я не устоял на ногах и повалился на колени. Ко мне подошли двое. Грубо обыскав меня – лишь убеждаясь, что у меня нет оружия, – они пнули меня в спину, и я упал лицом в грязь. Руки мне завели за спину и связали. Я попытался было приподнять голову, чтобы сделать вдох, но мне наступили на спину. Я захлебнулся, вдыхая жидкую грязь и кровь. Мне показалось, я задохнусь. Я слышал только безумные вопли и крики, и снова стрельбу в воздух. Все звуки были многократно усилены. Моя голова раскалывалась от боли.

Когда я пришел в себя, меня вели к машинам. Ноги отказывались держать вес моего тела, поэтому иракцам приходилось поддерживать меня под мышки. Они шли быстро, а я откашливался и шмыгал носом, пытаясь набрать в легкие воздух. Мое лицо распухло. Губы были рассечены в нескольких местах. Я не оказывал никакого сопротивления, превратившись в тряпичную куклу, в мешок с дерьмом.

Меня зашвырнули в кабину джипа, на пол за задними сиденьями. Оказавшись в машине, я сразу же попытался устроиться поудобнее и оценить ситуацию. На удивление я чувствовал себя уютно в такой тесноте. По крайней мере меня перестали бить, и я наконец снова мог дышать. Я чувствовал теплый воздух из отопителя, ощущал запахи табачного дыма и дешевого лосьона после бритья.

Я получил по голове удар прикладом. Боль была жуткая, я повалился на пол. Я не собирался подниматься, даже если бы у меня возникло такое желание. Я превратился в мешок с навозом. У меня страшно ныл затылок, перед глазами все кружилось. Делая неглубокие, быстрые вдохи и выдохи, я твердил себе, что могло быть и хуже. Секундудве казалось, что тут я прав. Меня больше не пинали ногами, и я находил это очень даже приятным. Но тут на заднее сиденье запрыгнули двое парней, с силой опустивших ноги на мое тело. Машина затряслась на ухабистой дороге, и они принялись выбивать этот ритм своими каблуками.

Я не мог видеть, куда мы едем, потому что вынужден был лежать, опустив голову, чтобы защититься от неумолимых ботинок. Впрочем, толку от этого все равно никакого не было бы. Насколько я понимал, меня везут на расстрел. Поскольку от меня ничего не зависело, я хотел только поскорее со всем покончить. Я пережил первый шок плена, затем мельком увидел сирийскую границу, что явилось деморализующим ударом. И наконец все это дошло до моего сознания. Я добрался почти до самой Сирии и попался в плен. У меня было такое ощущение, будто я пробежал марафон с олимпийским рекордом, но был дисквалифицирован в одном шаге от финишной ленточки. У меня снова мелькнула мысль: когда же меня расстреляют.

Машина металась из стороны в сторону, объезжая невидимые мне препятствия. В конце концов она остановилась, и я услышал радостные крики. Все были в восторге; наконец и на их улице наступил праздник.

Солдаты, сидевшие в джипе, сделали несколько выстрелов в воздух. «АК47» имеет достаточно крупный калибр, и при стрельбе в замкнутом помещении ощущается увеличение давления воздуха. Грохот был оглушительный, но, как это ни странно, знакомый кисловатый запах бездымного пороха меня несколько успокоил. Я начинал ощущать во рту кровь и грязь. Мой нос был забит сгустками кровавой слизи.

Снова тронувшись, машина затряслась на ухабах. Подвеска стонала и скрежетала. Мне хотелось лишь забиться в угол, подальше от всего этого. Какаято часть рассудка подсказывала мне закрыть глаза и сделать глубокий вдох, и тогда, может быть, все пройдет. Но в подсознании всегда теплится искорка инстинкта самосохранения: давай подождем и посмотрим, мало ли что может быть, надежда остается всегда…

Солдаты продолжали улюлюкать в духе американских индейцев. Они торжествовали по поводу того, что им удалось захватить пленника, но я не мог определить, являются их вопли салютом победы или предвестником чегото худшего. Пока мы неслись через поле, я пытался сосредоточить внимание на том, чтобы по форме и знакам различия определить род войск захвативших меня в плен солдат. Они были в мундирах камуфляжной раскраски британского образца, с пятью нагрудными карманами, в которых лежали запасные магазины к «Калашниковым», и в высоких ботинках на шнуровке. У всех на груди красовались «крылышки» десантников, а на плече висели красные аксельбанты, из чего следовало, что это бойцы элитной части специального назначения. Лишь гораздо позднее я узнал, что аксельбанты являются знаком победы в какойто битве Второй мировой войны, когда эта часть сражалась под командованием Монтгомери, чем они очень гордятся.

Мы выехали на грунтовую дорогу, и тряска прекратилась. На данном этапе меня не слишком беспокоило, куда мы направляемся, – мне хотелось лишь попасть туда как можно скорее, чтобы больше не общаться с тяжелыми ботинками этих ребят. Время от времени солдаты чтото кричали мне, быстро и злобно.

Машина остановилась. Похоже, мы въехали в поселок. Вокруг поднялся страшный гвалт. Я услышал голоса, голоса многих людей, и по интонациям понял, что нас окружила разъяренная толпа. Омерзительные звуки ненависти интернациональны и не требуют перевода. Приподняв голову, я увидел море лиц, военных и гражданских, искаженных злостью, выкрикивающих оскорбительные ругательства. Я почувствовал себя грудным младенцем в коляске, в которую заглядывает целая толпа взрослых. Мне стало страшно. Все эти люди меня ненавидели.

Какойто старик, нырнув в глубь пораженных туберкулезом легких, выстрелил мне в лицо комком зеленой слизи. Тотчас же на меня обрушился град новых прицельных залпов. Затем последовали удары. Началось все с тычка в ребра – дегустации нового товара, появившегося в городе. За тычком последовал толчок, затем затрещина, потом полновесный удар, и тут же мне вцепились в волосы. Я решил, меня отдадут на растерзание толпе. Я не сомневался, что меня сейчас в лучшем случае линчуют.

Люди начали залезать в машину. Ярость вырвалась изпод контроля. Наверное, эти дикари впервые в жизни видели европейца. Быть может, они считали меня лично ответственным за раненых и убитых знакомых и родственников. Они надвигались на меня, отвешивая удары и затрещины, дергая меня за усы и за волосы. Я ощутил удушливое зловоние немытых тел. Казалось, это была сцена из фильма ужасов про зомби. Мне полностью перекрыли белый свет, и я решил, что умру от удушья.

Снова прогремели выстрелы в воздух, и меня охватило беспокойство, что скоро солдатам надоест целиться в облака. У меня мелькнула совершенно бестолковая мысль, что стрельба в густо населенных кварталах неизбежно должна привести к человеческим жертвам. Пуля, падая вниз, теряет энергию, но всетаки сохраняет убойную силу. Несомненно, и этих убитых тоже постараются свалить на меня.

Я гадал: как намереваются поступить солдаты? Просто отдать меня на растерзание толпе? «Ребята, лучше убейте меня прямо сейчас», – мысленно обратился к ним я. По мне было бы лучше, чтобы это сделали солдаты, а не толпа. Наконец солдаты начали разгонять толпу. Я испытал огромное облегчение. Всего несколько минут назад эти парни меня били, а теперь они были моими спасителями. Уж лучше тот дьявол, которого знаешь…

Я лежал на животе на полу джипа, со связанными за спиной руками, и меня стали вытаскивать из машины за ноги. Крики и вопли стали громче. Я полностью сосредоточился на том, чтобы выглядеть сломленным и покалеченным, пытаясь сообразить, как мне защитить лицо, когда я упаду с высоты двух футов на щебенку. Решение заключалось в том, чтобы исхитриться перевернуться на спину, поскольку в этом случае я смогу держать голову приподнятой. Я едва успел это осуществить. Я приподнял голову, и всю силу удара от падения принял затылок, сдетонировав взрывом боли внутри черепной коробки. У меня перехватило дыхание. Солдаты строили из себя суперменов, махая руками и торжествующе потрясая в воздухе «Калашниковыми» в духе Че Гевары. Они изо всех сил красовались перед девчонками, эти местные пижоны, и я решил, что сегодня вечером их будет ждать заслуженное вознаграждение.

Как оказалось, машина остановилась метрах в пятнадцати от больших ворот в стене высотой метра три. Я предположил, что за стеной размещается какаято воинская часть. Меня поволокли за ноги на спине к воротам. Я выгнул спину, стараясь не ободрать руки о щебенку. Вокруг попрежнему царила всеобщая истерия. Мне было страшно: я боялся неизвестности. Похоже, эти люди совершенно не владели собой.

Наконец меня втащили внутрь, и ворота с грохотом захлопнулись за нами. Я увидел просторный двор, окруженный зданиями. Игра в героев тотчас же закончилась; солдаты рывком подняли меня на ноги и потащили вперед. Мне нужно было какоето время, чтобы оглядеться вокруг, подстроиться. Если строить из себя крутого, выпячивать грудь и посылать всех куда подальше, меня снова изобьют, а это будет только во вред. Если же притвориться подавленным и сломленным, это произведет тот самый эффект, которого и добивались иракцы. Настала пора оценить полученные травмы. Мне нужно было выглядеть слабым и беспомощным, полностью растерянным и не имеющим понятия, как себя вести. Помимо всего прочего, такое поведение позволяет сберечь остатки сил, которые понадобятся для побега – а именно он и является первоочередной задачей.

Мне показалось, что я благополучно сдал первый экзамен. Я оказался в новом мире, еще одна драма осталась позади. Странно, но теперь, когда местные жители не могли больше ничего мне сделать, я чувствовал себя чуть ли не в полной безопасности. Перспектива остаться в руках разъяренной толпы казалась мне гораздо более страшной, чем все то, что могли сделать со мной собратьясолдаты. Преувеличенно прихрамывая, ежась и кашляя, я громко стонал всякий раз, когда ко мне прикасались. Наверное, со стороны должно было казаться удивительным, что я вообще до сих пор жив. Мое физическое состояние действительно было ужасным, однако рассудок попрежнему продолжал четко функционировать, а это как раз то, что нужно скрыть от врага в первую очередь.

В течение нескольких минут я стоял, окруженный кольцом солдат. Прямо передо мной была заасфальтированная дорога, ведущая к зданию, до которого было метров сто. Справа стояли углом здания казарм, а перед ними росли редкие деревья.

Затем я увидел какогото беднягу, лежавшего на траве на животе, со связанными вместе руками и ногами, словно цыпленок. Несчастный старался как мог поднимать ноги, чтобы ослабить нагрузку на голову. Несомненно, его хорошенько избили. Его голова распухла до размеров футбольного мяча, а порванная одежда была перепачкана в крови. Я не мог разглядеть ни цвет его волос, ни даже то, какой расцветки его форма. На мгновение пленник приподнял голову, мы с ним встретились взглядами, и я понял, что это Динджер.

Глаза человека так красноречивы. Они могут сказать о том, что он пьян, что он блефует, что он насторожен или счастлив. Глаза являются окном, через которое можно заглянуть в рассудок. Глаза Динджера сказали мне: все будет хорошо. Он даже слабо улыбнулся мне. Я как мог улыбнулся в ответ. Мне было жутко страшно за Динджера, потому что он находился в таком ужасном состоянии, однако я был бесконечно рад видеть его, сознавать, что он разделит со мной обрушившиеся на нас невзгоды. Чисто эгоистически я злорадствовал по поводу того, что не меня одного взяли в плен. В противном случае насмешки по возвращении в Херефорд были бы просто невыносимыми.

Обратная сторона радости видеть Динджера заключалась в осознании того факта, что следующим буду я. Ему действительно очень здорово досталось, однако физически он гораздо крепче меня. Я вдруг подумал о том, что, возможно, мне не суждено дожить до сегодняшнего вечера. Если так, я хотел побыстрее покончить со всем.

У дерева, под которым лежал Динджер, курили двое ребят с автоматами. Они не бросили сигареты, даже когда из штаба появились два офицера со свитой и направились к нам. Я стоял на месте, подчеркивая свои травмы, действуя по принципу, что ты ничего не знаешь до тех пор, пока тебя не заставят вспомнить. Мысленно я приготовился к новому раунду побоев. Когда офицеры приблизились ко мне, я стиснул зубы и сжал колени вместе, защищая пах.

Местные части понесли большие потери, и не вызывало сомнений, что эти хорошо одетые офицеры, одни в полевой камуфляжной форме, другие в оливковых мундирах со звездами на погонах, были не в восторге от этого. Мне подняли голову, и один из офицеров ткнул меня кулаком в подбородок. Закрыв глаза, я приготовился к удару, которого так и не последовало.

Другой офицер начал чтото говорить, и я приоткрыл один глаз, чтобы разобраться, в чем дело. Тот офицер, который меня ударил, теперь приближался ко мне с ножом в руке. Ну вот, подумал я, сейчас он продемонстрирует рядовым свою крутость. Засунув лезвие снизу под мою куртку, офицер дернул его вверх. Куртка распахнулась.

Рядовым было приказано меня обыскать, но они понятия не имели, как это делать. Должно быть, они наслушались какихто бредовых историй про взрывные устройства, которые позволяют в случае захвата в плен покончить с собой, убив при этом максимальное количество врагов. Обнаружив у меня в карманах два карандаша, солдаты долго изучали их так, словно те содержали мышьяк или ракетное топливо. Один из них срезал с меня идентификационные бирки. Без них я сразу же почувствовал себя голым. Что хуже, я стал безликим, человеком без имени и фамилии. Забрав мои бирки, солдат словно отнял мою личность.

Двое других солдат сняли шприцтюбики с морфием, висящие у меня на шее, и показали жестами, как вкалывают их себе в вены. Они были рады до смерти. Я заключил, что сегодня вечером они точно «наширяются». В специальном карманчике на рукаве куртки у меня лежала зубная щетка, но ее солдаты не тронули. Вероятно, они не поняли, что она там делает. А может быть, если принять в расчет вонь, исходившую от толпы на улице, они просто не знали, что такое зубная щетка. Так или иначе, солдаты предпочли не рисковать. Они заставили меня достать щетку самому.

Обыскивали меня начиная сверху и вниз, но делалось это плохо. Меня даже не заставили раздеться. С меня стащили ботинки, а затем отобрали все содержимое карманов. Солдаты вели себя, как старушки на распродаже. Мы всегда пользуемся не ручками, а карандашами, потому что карандаш пишет в любых условиях, даже под дождем. У меня было с собой два трехдюймовых огрызка, очиненных с обеих сторон, чтобы, если с одной стороны грифель сломается, можно было просто перевернуть карандаш и продолжать писать. Карандаши забрали у меня в качестве сувениров. То же самое произошло с швейцарским перочинным ножом армейского образца и компасом «Сильва», которые я носил в кармане, привязанными за шнурок. Каждый предмет должен быть надежно прикреплен, чтобы не потеряться. Еще у меня был блокнот, но абсолютно чистый. Все содержимое я уничтожил еще в первом БЛ. Была у меня еще белая пластмассовая «гоночная ложка» из американского сухого пайка, которая также лежала в кармане, привязанная за шнурок. Часы я носил на шнурке на шее, чтобы не выдать себя фосфоресцирующим свечением циферблата, а также ни за что не зацепиться. У меня отобрали даже пустой полиэтиленовый пакет, который я держал на тот случай, если мне придется облегчиться в разведке.

Однако главный приз был у меня на талии: узкий матерчатый поясок с 1700 фунтами стерлингов в форме двадцати золотых соверенов, которые вручили каждому из нас в качестве денег для выкупа. Я закрепил монеты на поясе с помощью скотча, и это явилось крупной драмой. Солдаты дружно отскочили назад, выкрикивая то, что, как я предположил, поарабски должно было означать: «Отойдите от него подальше! Сейчас он взорвется!»

Ко мне приблизился капитан. В нем было не больше пяти футов двух дюймов роста, однако весил он при этом никак не меньше тринадцати стоунов. В целом он напоминал яйцо, сваренное вкрутую. Капитан сразу же набросился на меня, говоря на быстром и довольно приличном английском:

– Итак, как тебя зовут?

– Энди.

– Итак, Энди, я хочу, чтобы ты сообщил мне сведения, которые нас интересуют. Если ты этого не сделаешь, эти солдаты тебя немедленно расстреляют.

Я оглянулся вокруг. Солдаты стояли плотным кольцом; если они начнут стрелять, то перебьют друг друга.

– Что это за оборудование? – спросил капитан, указывая на пояс со скотчем.

– Это золото.

Наверное, это слово является таким же интернациональным, как слова «джинсы» и «пепсикола». Во всех армиях мира солдаты не прочь немного подзаработать. У всех зажглись глаза – даже у рядовых. Им подвернулся шанс одним ударом заработать больше, чем, вероятно, они получают за целый год. Я буквально увидел, как все они уже планируют свой отпуск и покупку новой машины. Вдруг мне вспомнился рассказ об одном американском солдате, бывшем в составе частей, осуществивших вторжение в Панаму. В кабинете свергнутого президента Норьеги он обнаружил три миллиона долларов наличными – и у болвана хватило ума связаться по рации со своим начальством и доложить о находке. Парень, рассказавший мне об этом, признался, что он не смог заснуть несколько ночей подряд, размышляя о такой упущенной возможности.

Офицеры не собирались рисковать. Затащив меня в свой кабинет, они приказали снять пояс и положить его на стол.

– Зачем тебе нужно золото?! – рявкнул толстяк.

– Для того чтобы расплачиваться с местными жителями, если у нас закончится продовольствие, – ответил я. – Красть плохо.

– Открывай!

Офицеры оставили со мной двух рядовых, а сами ушли, на тот случай, если я солгал и на самом деле здесь сейчас взорвется зажигательная бомба. Оторвав скотч, я достал первый соверен, и солдаты тотчас же позвали офицеров. Те, выставив рядовых за дверь, разделили золотые между собой. При этом они старались сохранить строгий, официальный вид, однако их намерения не вызывали никаких сомнений.

Вероятно, благодаря жадности офицеров во время обыска у меня не обнаружили тонкую шелковую карту, предназначенную для ориентирования на местности во время отхода, и крошечный компас. И то, и другое было спрятано в форме, и при тщательном обыске их бы обязательно нашли. Я был рад тому, что карта и компас остались у меня. Это было восхитительное чувство: «Ты об этом не догадываешься, ублюдок, но у меня есть карта и компас, так что еще посмотрим, кто кого». Бежать лучше всего как можно раньше, сразу же после взятия в плен. Чем дальше по цепочке тебя передадут, тем сложнее станет побег, потому что за пленником будут присматривать все строже и строже. У передовых частей и своих забот хватает, но чем дальше от линии боевых действий, тем жестче меры безопасности, и, вполне вероятно, у меня вообще отнимут мою форму. С того самого момента, как меня схватили, я пытался сориентироваться на местности, чтобы в любой момент знать, в какой стороне находится запад. Если мне подвернется шанс бежать, карта и компас станут мне жизненно необходимы.

Мне завязали глаза и отвели в другое помещение. Я почувствовал, что оно более просторное, поскольку дышалось в нем легче. В нем находилось много человек, которые переговаривались между собой вполголоса. В целом атмосфера была натянутая. Я рассудил, что это кабинет главного шишки. Мне стало удивительно спокойно. Казалось, все опасности остались гдето далеко, вместе с бушующей толпой, хотя я и подозревал, что сейчас произойдет. Вдруг до меня дошло, что хотя эти люди, похоже, и ведут себя сдержанно, если они начнут меня бить, делать они это будут более профессионально.

В воздухе стоял сильный аромат кофе, французских сигарет «Житан» и дешевого лосьона после бритья. Меня усадили на стул с мягким сиденьем и высокой спинкой. Какойто части моего сознания казалось, что меня здесь нет. Мой рассудок пытался укрыться в фантастических грезах, отгородившись от реальности. Я никогда даже подумать не мог о том, что подобное произойдет со мной. У меня было такое чувство, будто я ехал на машине и сбил ребенка: я просто категорически, абсолютно не мог поверить в то, что подобное случилось. Я отчетливо слышал все, что происходило вокруг, но при этом оставался отгорожен от окружающего, замкнут в своем собственном мирке. Вырвавшись из него, я подумал о том, чтобы вызвать у иракцев сострадание, заставить их предложить чашку кофе или поесть. Однако я не собирался ни хрена у них просить. Если они сами чемлибо меня угостят – хорошо и отлично, но умолять я не буду.

Я напряг все мышцы, опустил голову, сдвинул ноги вместе. Несомненно, перед тем как приступить собственно к допросу, иракцы выместят на мне свою злобу. Они о чемто переговаривались между собой.

«Так что же это будет? – гадал я. – Мучительная пытка? Или меня оттрахают?»

Вокруг меня ходили люди, перешептываясь друг с другом. Самый слабый звук усиливается многократно, если слух напряжен до предела. Скрипнул стул. Ктото встал и направился ко мне.

Я попытался собраться. «Ну, вот оно». Я притворился, будто дрожу. Мне очень хотелось вызвать у этих людей чувство жалости.

Две секунды показались мне двумя минутами. Невозможно себе представить, какая же это невыносимая мука – не видеть, что происходит вокруг. Я снова поежился – жалкое, избитое существо, человек, который ничего не знает, на которого не имеет смысла тратить время. Но я понимал, что цепляюсь за соломинку. Опустив голову, я ждал приближающегося человека, стараясь скрыть свои чувства.

Мне в нос пахнуло ароматом кофе, и я вдруг до смерти захотел оказаться в кафе Росса в Пекхэме, с большой чашкой пенистого кофе передо мной. По субботам мы, еще мальчишки, отправлялись туда и получали по две сосиски с горкой картошки, посыпанной солью и политой уксусом, и по чашке пенистого кофе. Грек Росс позволял нам просиживать в своем заведении все утро. Нам тогда было лет по восемьдевять, не больше. Мама всегда давала мне деньги, чтобы пообедать у Росса; она знала, что кормят там сытно и дешево. Зимой по запотевшим стеклам стекали струйки, а в воздухе стоял сильныйпресильный аромат кофе. Нам было так тепло и уютно. Воспоминания, нахлынувшие на меня, были такими живыми, что на короткое мгновение я снова почувствовал себя маленьким ребенком, который больно ударился, упав, и плачет, зовя маму.

Не могло быть и речи о том, чтобы Динджер уже успел рассказать нашу «легенду». Фамилия, номер, звание, дата рождения – «большая четверка» ответов, это все, что он сообщил иракцам. Я подумал: «Сейчас меня здорово отдубасят, потому что им нужно знать гораздо больше». Мне почемуто хотелось надеяться, что прямо сейчас меня допрашивать не будут, отложив это на потом. Быть может, им просто хочется дать выход своей злости. Мои мысли носились с неистовой скоростью, пока этот тип приближался ко мне. Он остановился в какихто дюймах от меня.

Откинув мою голову, он с силой ударил меня в лицо. От этого удара я повалился назад и вбок, но поскольку я был окружен плотным кольцом иракцев, меня подхватили, не дав упасть, и снова усадили прямо. Даже если ожидаешь получить удар, как это было со мной сейчас, все равно он становится шоком. Я жалел о том, что мне не позволили упасть на пол и полежать так какоето время, потому что это дало бы мне время отдохнуть перед следующим ударом, дало бы время подумать.

На меня разом накинулись все, со смехом стараясь перещеголять друг друга. Я чувствовал себя, словно пьяный. Я осознавал, что происходит вокруг, понимал, что будет дальше, но был не в силах чтолибо изменить. Я отрешенно наблюдал за происходящим со стороны. Да, это происходит со мной, но рассудок вступает в действие и говорит: «Все, хватит, твою мать, с меня достаточно». Я начал проваливаться в небытие, теряя сознание. Я чувствовал это, но мой рассудок постоянно уплывал от меня. Меня избили до полубесчувственного ступора.

Я сполз на пол, потому что так по крайней мере можно было защитить лицо. Я подобрал колени, сжимая их вместе, опустил голову, держа мышцы в постоянном напряжении. Под градом обрушившихся на меня ударов я стонал и кричал. Отчасти это было игрой. Но в основном – нет.

Внезапно, словно по команде, избиение прекратилось.

– Бедный Энди, бедный Энди, – услышал я причитания фальшивого сочувствия.

Поднявшись на колени, я повернулся к говорящему и покачал головой. Я прислонился к его ногам, дыша тяжело и хрипло, поскольку мой нос был забит кровью и грязью. Я снова начал сползать на пол. Мне было нужно, чтобы тип мне помог. «Это позволит выиграть время, – думал я, – это даст передышку». Быть может, эти люди наконец одумаются и увидят, что перед ними несчастный, бесполезный кретин, на которого они лишь напрасно теряют время, и оставят меня в покое.

Мне помогли подняться на стул, и тотчас же ктото ударил меня чуть выше колена, по четырехглавой мышце. Я пронзительно вскрикнул. Еще в школе я терпеть не мог таких ударов, а тогда это были лишь детские шалости, которые наносились коленом. Сейчас же я получил полноценный удар ботинком. На меня снова со всех сторон обрушились удары руками и ногами. Я опять повалился на пол.

Умом я понимал, что самое разумное сейчас – притвориться слабым и попросить пощады, однако чтото меня пересилило. Переполненный злостью, я снова принял сознательное решение не молить о снисхождении. Ни за что на свете я не уроню честь перед этими людьми. Они все равно не успокоятся до тех пор, пока полностью не дадут выход своей ярости. Я понимал, что сопротивлением лишь наврежу себе, но не мог перебороть чувство гордости и самоуважения. Если я начну стонать, это лишь доставит ублюдкам еще большее наслаждение. Победу над ними я мог одержать только за счет твердости духа, а я был полон решимости победить. Храня молчание, я одерживал победу в этом первом бою. Даже малейшая победа раздувается воображением во много раз. «Я побеждаю», – мысленно твердил я себе. Как это ни парадоксально, мой моральный дух только крепчал. Твою мать, я не доставлю этим ублюдкам удовольствие похвалиться, вернувшись домой, перед своими родными: «Да, он умолял нас остановиться».

Они не унимались. Мыски ботинок вгрызались мне в ребра и в голову, тяжелые каблуки с железными подковами обрушивались на беззащитные голени. В этих побоях не было никакого смысла; иракцы просто демонстрировали друг другу свою крутость. Мне оставалось только надеяться на то, что им скоро надоест.

Двоетрое, перейдя на английский, принялись поносить Буша, Тэтчер и всех, кто только приходил им в голову. Мое тело начинало сдавать. Я чувствовал себя обмякшим и истощенным. Мне было трудно дышать. Я уже был лишен возможности видеть; теперь, когда все распухло и ныло от боли, остальные чувства также притупились. Сердце колотилось с такой силой, что создавало в груди очаг боли.

Я слышал крики и пронизанные болью стоны. Должно быть, они исходили от меня.

Ктото крикнул мне прямо в лицо на расстоянии нескольких дюймов, затем истерически расхохотался: «Ха! Ха! Ха! Ха!» и отпрянул назад.

У меня должно было бы хватить ума превратиться в дрожащую развалину, чтобы мои мучители посмеялись надо мной и сказали: «Ах, благослови, господи, его дырявые носки, оставим этого болвана в покое».

Но я молчал и получал по полной.

– Энди, ты орудие в руках Буша, – сообщил мне один из иракцев, – но долго так продолжаться не будет, потому что мы тебя убьем.

Я отнесся к этой угрозе серьезно. Ублюдок просто подтвердил мои худшие опасения. Нас с Динджером хорошенько изобьют, после чего отвезут куданибудь подальше и прикончат.

«Отлично, – подумал я, – в таком случае пусть все произойдет побыстрее».

Меня снова подняли на ноги. Из ран на голове по всему моему лицу струилась кровь. Она затекала в глаза и в рот. Губы онемели, словно я побывал у зубного врача. Я не мог пошевелить ими, чтобы сдуть кровь. Мне пришлось наклонить голову, чтобы направить струйку крови в обход рта. Больше всего мне не хотелось, чтобы эти ублюдки прочитали мои мысли.

На протяжении последующих минут пятнадцати иракцы продолжали поочередно тыкать меня кулаками и отвешивать затрещины, нередко даже не утруждая себя тем, чтобы усаживать меня обратно на стул. Я старался сжиматься в комок. Меня схватили за ноги и поволокли по полу, чтобы каждый получил возможность без помех меня лягнуть. У меня мелькнула мысль, что дело начинает заходить слишком далеко. Еще немного, и я выйду из игры.

В суматохе повязка свалилась с моих глаз. Я не стал терять время, оглядываясь по сторонам. Я видел лишь собственные колени, прижатые к самому лицу, и светлокремовый линолеум на полу, когдато натертый до блеска, но сейчас перепачканный грязью и кровью. Мне становилось все труднее и труднее сделать вдох. Меня даже охватило беспокойство по поводу долгосрочных последствий побоев. Мне казалось, мое тело развалилось на части. Я готов был умереть прямо здесь – и единственным светлым пятном во всем этом было только то, что я загадил чистый пол.

У меня першило в горле. Я кашлял кровью. «Еще двадцать минут, – мелькнула у меня мысль, – и начнутся серьезные повреждения внутренних органов». А это существенно уменьшит мои шансы на побег.

Наконец эта игра, судя по всему, иракцам надоела. Я стал мешком дерьма, они превратили меня в то, во что хотели, и продолжать дальше не имело смысла.

Я лежал на полу, купаясь в собственной крови. Раны и ссадины были повсюду. Даже ступни сочились кровью. Мои носки защитного цвета промокли насквозь и стали темнокрасными.

Открыв на мгновение глаза, я увидел коричневые ковбойские сапоги на «молнии» и расклешенные джинсы. Сапоги были дешевые, на отвратительных пластмассовых каблуках, какими заполнены прилавки на субботних распродажах. Джинсы были грязные и линялые и очень расклешенные. Несомненно, у их обладателя под форменным кителем была также футболка с американским певцом Дэвидом Кассиди. Мельком подняв взгляд, я увидел, что вокруг меня стоят одни офицеры, холеные, гладко выбритые. Ни одного волоска не на месте: у всех усы и зализанные назад волосы. Копии Саддама.

Я лежал в углу, прижимаясь к стене, пытаясь защититься. С трех сторон меня обступили иракцы. Их лица склонились надо мной. Один тип стряхнул на меня пепел с сигареты. Я жалобно посмотрел на него. Ответом стало то, что он повторил свою шутку.

В помещение вошли новые люди. Меня подняли и усадили обратно на стул. Мне снова завязали глаза. Я надеялся, что свежая команда пришла не за тем, чтобы продолжить работу своих товарищей.

– Как тебя зовут? – на великолепном английском произнес новый голос.

– Энди.

Полностью я себя не назвал. Я собирался растянуть все как можно дольше. Для того чтобы узнать мою фамилию, придется задавать отдельный вопрос. Вся хитрость заключалась в том, чтобы тянуть время, но притом выглядеть совершенно беспомощным.

– Сколько тебе лет, Энди? Когда ты родился?

Отчетливая дикция, владение грамматикой лучше, чем у меня. Едва уловимый легкий ближневосточный акцент.

Я ответил.

– Каково твое вероисповедание?

Согласно условиям Женевской конвенции он не имел права спрашивать об этом. Правильный ответ должен был быть таким: «Я не могу ответить на этот вопрос».

– Англиканская церковь, – сказал я.

Это записано на моих идентификационных бирках, которые в руках иракцев, так что зачем рисковать, отказываясь сообщить информацию, которая уже и так им известна? Я надеялся, что мой ответ убедит их в том, что я из Англии, а не из ТельАвива, как, судя по всему, была убеждена толпа на улице.

Понятие «англиканская церковь» для этого иракца ничего не значило.

– Ты иудей?

– Нет, я протестант.

– Что такое протестант?

– Христианин. Я христианин.

Для этих людей христианами являются все, за исключением мусульман и иудеев. Под христианством понимаются все – от монаховтраппистов, членов католического Ордена цистерианцев, известного своим строгим уставом, до муннитов.[14]

– Нет, Энди, ты иудей. Мы это скоро установим. Кстати, тебе нравится мой английский?

– Да, он очень хороший.

Я не собирался спорить. По мне, ублюдок говорил поанглийски лучше ведущей Бибиси Кейт Эди.

Уронив голову, я принялся раскачивать ею из стороны в сторону, изображая полное отчаяние. Говорил я, делая долгие паузы, словно собираясь с мыслями. Я шепелявил, играя на травмах, пытаясь потянуть время.

– Разумеется, я хорошо владею английским, – заявил иракец, наклоняясь прямо ко мне. – Я работал в Лондоне. За кого ты меня принимаешь – за идиота? Мы не идиоты.

Первые вопросы он задавал, находясь шагах в десяти от меня, вероятно, сидя за столом. Но затем он встал и принялся расхаживать взад и вперед, пустившись в многословные рассуждения относительно мудрого и великого иракского народа и того, каким ужасно цивилизованным он является. Затем он перешел на крик. Мне в лицо попали брызги слюны, пахнущие табаком и дешевым одеколоном. Под его стремительным и резким словесным натиском я поежился и стиснул зубы. Мне нужно было во что бы то ни стало следить за своей реакцией; я не хотел показать, что на самом деле мое состояние гораздо лучше, чем это выглядело со стороны. Не вызывало сомнений, что все эти люди заведены.

– Мы являемся передовой нацией, – продолжал разглагольствовать офицер. – И вашей стране вскоре предстоит это выяснить.

Я чувствовал себя выслушивающим нагоняй ребенком, который под криками прячет лицо, а тело его начинает бить дрожь.

Когда иракец упомянул Лондон, я подумал, что дело принимает хороший оборот, и теперь мы будем говорить о Лондоне.

– Я люблю Лондон, – сказал я. – Я очень хочу туда вернуться. Я не хочу оставаться здесь. Я не знаю, что я здесь делаю. Я простой солдат.

Мы снова прошли через «большую четверку». Мысленно я пытался забежать вперед и сравнить то, что мне предстоит сказать, с тем, о чем я уже говорил. Я слышал, как усиленно скрипели ручки. Казалось, совсем близко. Зашуршала бумага, зашаркали шаги.

Тот, кто меня допрашивал, отошел и сел. Его голос стал утешительным и вкрадчивым.

– Я знаю, что ты простой солдат, – заговорил он. – Я сам тоже солдат. Так что давай сделаем все цивилизованно. Мы – цивилизованная нация. Энди, нам нужно коечто выяснить. Ответь на наши вопросы. Ты лишь орудие. Тебя бессовестно использовали.

Не вызывало сомнений, что будет дальше. Моя задача теперь заключалась в том, чтобы убедить иракцев, что их методы дают результаты.

– Так точно, сэр, – сказал я. – Я совершенно сбит с толку. Я очень хочу вам помочь. Я не знаю, что происходит. Меня беспокоит судьба моего товарища, который остался на улице.

– Что ж, в таком случае скажи, в какой части ты служишь. Просто отвечай на мои вопросы, и тебе больше не придется терпеть боль. Зачем ты навлекаешь на себя все это?

– Извините, сэр, на этот вопрос я ответить не могу.

Все началось сначала.

Когда в помещение вошли новые люди, один из них, судя по всему, неслышно расположился у меня за спиной. Не успел я отказаться отвечать, как он, вероятно, получив условный сигнал, со всей силы врезал мне по голове прикладом автомата. Я тотчас же растянулся на линолеуме.

В детстве, дерясь в школе, я заранее внутренне настраивался на бой и был готов к ударам. Поэтому, когда я их получал, они оказывались не такими болезненными. Однако если удар неожиданный, боль бывает невыносимой. Вот и сейчас удар прикладом оказался просто жутким. Я отправился в другой мир, и хотя боль была страшная, это оказалось довольно милое местечко.

Лежа на полу, я вдруг обратил внимание на то, что мое дыхание стало поверхностным, что сердце качает кровь очень медленно. Замедлилось все вокруг. Я чувствовал, как постепенно угасаю. Я не мог сглотнуть. Все вокруг было, как в тумане.

Я получил еще один удар прикладом. У меня перед глазами взорвались пузырьки яркого света. Затем наступила темнота.

Когда меня усадили обратно на стул, я только начинал приходить в сознание.

– Послушай, Энди, нам просто обязательно нужно коечто выяснить. Позволь мне заниматься своим делом. Всего этого можно избежать. Мы солдаты. Это почетная профессия, – тихим, мягким, вкрадчивым голосом. Чтото вроде «давай поскорее покончим с этим и станем друзьями».

– Энди, мы могли бы просто бросить тебя в пустыне на съедение диким зверям. И никому не будет до этого никакого дела, кроме твоих родных. Сейчас ты их подводишь. Никакая это не храбрость – ты просто играешь на руку тем, кто тебя сюда послал. Эти люди сейчас приятно проводят время, а таким, как мы с тобой, приходится друг с другом воевать. Нам с тобой, Энди, нам с тобой эта война не нужна.

Я кивал, соглашаясь с каждым его словом, при этом у меня в груди расцветало торжествующее чувство. На самом деле победа осталась за мной; ублюдок видит, как я послушно киваю, при этом не знает, что мысли у меня в голове совершенно другие. Я начинал лучше относиться к своему пленению. До сих пор вокруг был один сплошной негатив. А сейчас я думал: «Он верит во всю эту чушь. Он болтает всякий вздор, а я с ним соглашаюсь». Я не мог поверить в то, что это происходит. В этом споре верх одерживал я, а иракец даже не подозревал об этом. Я одерживал свою первую маленькую победу. Возможно, это станет началом отличных взаимоотношений.

Я побеждал.

– Ответь нам, Энди, и мы тотчас же отпустим тебя домой в Англию. В какой части ты служишь? – Он говорил таким тоном, будто в его силах было заказать частный самолет и прямо сейчас отправить меня на базу БризНортон.

– Извините, я не могу ответить на ваш вопрос.

На этот раз удары ногами обрушились на черепную коробку. В ушах у меня прозвучал свистящий хлопок, и я, стиснув зубы, услышал скрежет костей. Из ушей потекла кровь. Меня охватила тревога. Кровь из ушей – плохой знак. Я испугался, что оглохну до конца жизни. Проклятие, мне всего тридцать с небольшим!

– В какой части ты служишь?

Я отчаянно надеялся, что он спросит о чемто другом, однако он не собирался отступать.

Я молчал.

– Энди, так мы никуда не придем.

Поразительно, но его голос попрежнему звучал мягко и дружелюбно.

– Энди, ты должен понять, что я выполняю свою работу. Мы ведь до сих пор не сдвинулись с места, правда? А ведь никаких проблем быть не должно, просто отвечай нам.

Молчание.

Снова удары ногами. Удары кулаками. Снова крики.

– Знай, что твой товарищ уже все нам рассказал. Просто мы хотим услышать это от тебя.

Это была ложь. Из Динджера он ни хрена не вытащил. Динджер крепче, чем я, он не сказал ни слова. А досталось ему так здорово скорее всего потому, что он вел себя с иракцами так, как привык обращаться со всеми, кто ему не по душе, и послал их ко всем чертям.

– Вы должны понять, я солдат! – воскликнул я. – Вы тоже солдат – и вы должны понять, что я не могу ответить на этот вопрос.

Я пытался добиться хоть какогото сочувствия, причем старался сделать это трогательно, со всхлипываниями. Мне хотелось воззвать к страху потерять свое лицо, свойственному всем восточным народам.

– Моим родственникам придется жить в позоре до конца дней своих! – воскликнул я. – Они будут обесчещены. Я навсегда себя дискредитирую. Я просто не могу ответить на ваш вопрос, не могу!

– В таком случае, Энди, у нас серьезная проблема. Ты не хочешь открыть нам то, что нас очень интересует. Не хочешь помочь нам, не хочешь помочь себе. Вероятно, скоро ты умрешь, причем изза какогото совершенно бессмысленного пустяка. Я хочу тебе помочь, но надо мной есть начальство, которое этого не допустит. Признайся, – продолжал он доверительным тоном, каким дают совет лучшему другу, – ты ведь израильтянин, не так ли? Ну же, признайся.

– Я не израильтянин, – всхлипнул я. – Посмотрите – я одет не как израильтянин. Это британская форма, и вы видели мои личные бирки. Я англичанин, это британская форма. Я не понимаю, что вам от меня нужно. Пожалуйста, пожалуйста! Я хочу вам помочь. Вы сбили меня с толку. Мне страшно!

– Ты ведешь себя глупо.

– У вас мои личные бирки, вы видели, что я англичанин. Вы меня пугаете своими вопросами!

Его тон внезапно переменился.

– Да, твои личные бирки у нас, а у тебя их нет! – гневно взорвался он. – Теперь ты тот, кем мы тебя назовем, а по нашему разумению ты израильтянин. В противном случае, почему ты оказался у самой границы с Сирией? Что ты здесь делал? Говори, говори, что ты здесь делал?

Даже если бы я захотел ответить, он не давал мне времени, засыпая меня нескончаемым потоком вопросов и яростной риторики.

– Нам нет до тебя никакого дела! Ты для нас ничто, ничто!

У меня мелькнула мысль, каково приходится его семье. Наверное, его дети в постоянном ожидании, какой еще фортель может выкинуть папаша.

«Что мне делать теперь?» – спросил я себя.

Надо вернуться к вопросу Израиля.

Вдруг я вспомнил Боба, и мне стало страшно. У Боба жесткие, курчавые черные волосы и большой нос. Если его захватят в плен или если найдут его труп, его можно будет принять за еврея.

– Я англичанин.

– Нет, нет, ты израильтянин. Ты одет так, как одеваются израильские коммандос.

– В британской армии все носят такую форму.

– Ты скоро умрешь, Энди, изза собственной глупости, изза того, что не желаешь отвечать на простые вопросы.

– Я не израильтянин.

Дело дошло до той стадии, что мне уже нужно было запоминать, о чем я говорил и о чем не говорил, потому что я понимал, что если мои ответы записывают – а я постоянно слышал скрип ручек, – я могу оказаться по уши в дерьме.

Делаем упор на вопрос Израиля. Быть может, если этот тип будет и дальше говорить со мной, между нами возникнут какието отношения. Он и я. Он станет моим. Он меня допрашивает. Быть может, он проникнется ко мне состраданием.

– Я христианин, я англичанин, – снова начал я. – Я понятия не имею, в какой части Ирака нахожусь, и ничего не знаю про Сирию. Я не хочу оставаться здесь. Только посмотрите на меня – мне страшно.

– Нам известно, Энди, что ты израильтянин. Мы просто хотим услышать это от тебя самого. Твой товарищ нам уже во всем признался.

Я подумал, что в Динджере с его светлыми, кучерявыми волосами тоже есть чтото еврейское.

– Вы коммандос.

В иракской армии только части спецназа носят камуфляжную форму.

– Нет! Мы простые солдаты!

– Ты умрешь изза собственной глупости. Нам нужны от тебя простые ответы. Я пытаюсь тебе помочь. Эти люди хотят тебя убить. Я пытаюсь тебя спасти. Но разве я смогу тебя спасти, если ты упрямо отказываешься мне помочь? Нам нужно, чтобы ты ответил на эти вопросы. Мы хотим услышать ответы от тебя. Ты ведь хочешь нам помочь, правда?

– Да, я хочу вам помочь. – Я снова принялся всхлипывать. – Но как я могу это сделать, если ничего не знаю?

– Какой же ты глупый. – Голос наполнился агрессивностью, но в нем прозвучала тень сочувствия. – Ну почему ты не хочешь нам помочь? Ну же, я ведь пытаюсь тебе помочь. Мне не больше твоего хочется, чтобы тебе приходилось терпеть все это.

– Я хочу вам помочь, но я не израильтянин.

– Расскажи нам, и мы сразу же оставим тебя в покое. Ну же, ты ведь не настолько глуп, правда? В чем дело? Мы цивилизованные люди. Но мне нужно, чтобы ты признался в том, что ты израильтянин. Если ты не признаешься в этом, как объяснить то, что ты находился так близко к Сирии?

– Я не знаю, где я нахожусь.

– Ты находишься у самой границы с Сирией, не так ли, поэтому говори всю правду. Эти люди хотят тебя убить. С твоим товарищем все в порядке, он нам все рассказал. Он останется жить, а ты умрешь изза такого глупого пустяка. Зачем умирать? Ты сам виноват.

Послышался скрип стула по полу. Я отчаянно пытался разобраться в происходящем, при этом не показывая, что могу сосредоточиться. Физически я представлял полную развалину. Я надеялся пробудить в том офицере, который меня допрашивал, хоть искорку человечности. Проклятие, в детстве мне всегда так просто удавалось повернуть поток вспять, задобрить своих тетушек и выпросить у них пакетик чипсов. Почему же сейчас у меня ничего не получалось?

Определенно, своей игрой я был достоин «Оскара» – однако в значительной степени все это было искренне. Меня действительно мучила боль. Она должна была стать хорошим катализатором той реакции, которую я пытался изобразить. Я не имел ничего против спора про Израиль. Пусть так будет продолжаться и дальше, и, будем надеяться, это спасет меня от других вопросов.

– Я не могу вам помочь, я ничем не могу вам помочь.

Послышался глубокий, скорбный вздох, как будто этот человек был моим лучшим другом, и сейчас он вынужден признать, что ничего не может для меня сделать. Этот вздох означал: «доверься мне, здесь я один сдерживаю остальных, которые в противном случае давно бы тебя растерзали».

– В таком случае, Энди, я ничем не смогу тебе помочь.

Словно по команде, послышались скрип другого отодвигаемого стула и приближающиеся ко мне шаги. Почувствовав аромат лосьона после бритья, я сразу догадался, что это тот тип, который умеет ловко обращаться с прикладом автомата, спешит сообщить мне хорошие новости.

Я не ошибся. Он зачитал мне мой гороскоп.

Должно быть, я привык постоянно быть с завязанными глазами, потому что обоняние и слух у меня стали гораздо острее. Я уже начинал различать тех, кто меня допрашивал, по запаху. На парне, мастерски обращающемся с прикладом, была свежевыстиранная форма. Другой любил фисташки. Он засовывал орешек в рот, разжевывал его, а затем плевал разгрызенной скорлупой мне в лицо. Тот, кто прилично владел английским, непрерывно курил, и от него пахло кофе и затхлыми сигаретами. Когда он пускался в пространные разглагольствования, мне на лицо падали капельки его слюны. Кроме того, от него разило, словно от рекламного тюбика лосьона после бритья.

Скрипел его стул, я ощущал, как он расхаживает вокруг меня. Он то тараторил со скорострельностью пулемета, то превращался в «доброго следователя» и заверял меня, что «все будет хорошо, все будет в порядке».

Говоря тихим и вежливым голосом, он подходил ко мне все ближе и ближе, так, что наконец мы оказывались нос к носу. После чего истошно орал мне в ухо.

– Плохо, Энди, очень плохо, – говорил он. – Нам придется вытаскивать из тебя эти сведения другим способом.

Разве можно было придумать чтолибо хуже? У нас была достоверная информация относительно методов ведения допросов в специальных центрах и о массовых убийствах, и я подумал: «Ну вот, это все были цветочки, а теперь начнутся настоящие зверства». Я мысленно представил концентрационные лагеря и электроды, приставленные к яйцам.

Двое ребят принялись орудовать прикладами.

Один особенно сильный удар пришелся мне в подбородок, прямо по зубам. Лишь тонкая кожа щеки оказалась между прикладом и двумя задними коренными зубами. Я почувствовал, как зубы с треском крошатся, после чего меня пронзила невыносимая боль. Я повалился на пол, истошно вопя. Я попытался было выплюнуть осколки, но губы распухли и онемели. Я не мог сглотнуть. Как только мой язык прикоснулся к острым обломкам, я отключился.

Придя в себя, я обнаружил, что лежу на полу. Повязка слетела с глаз, и я увидел свою кровь, которая, вытекая изо рта, образовала на кремовом линолеуме маленькую лужицу. Я чувствовал себя глупым и бесполезным. Больше всего на свете мне хотелось сбросить с себя наручники, чтобы разобраться с этими типами.

Они продолжали, качественно работая прикладами по моей спине, не забывая голову, ноги и почки.

Я не мог дышать носом. Чтобы закричать, мне пришлось сделать вдох ртом, и поток воздуха коснулся обнажившихся нервных окончаний в сломанных зубах. Я закричал снова и кричал, не останавливаясь.

Все было просто ужасно.

Меня подняли и усадили на стул. Никто не потрудился снова завязать мне глаза, но я все равно сидел опустив голову, не глядя по сторонам. Я старался ни с кем не встречаться взглядом, так как это могло привести к новым побоям. Боли и так было достаточно. Я превратился в один большой бесформенный жалобно стонущий комок, бессильно скорчившийся на стуле. Я начисто лишился способности координировать движения. Мне больше не удавалось держать ноги вместе. Наверное, я стал похож на двойника Динджера.

Наступила длительная тишина.

Все расхаживали вокруг меня, громко шаркая ногами, и я, предоставленный сам себе, размышлял о своей судьбе. Как долго я еще смогу терпеть подобное? Меня прямо здесь забьют ногами до смерти или как?

Опять вздохи и причитания.

– Энди, ну зачем ты так себя ведешь? Ты думаешь, что выполняешь свой долг перед родиной? Твоя родина не желает о тебе знать. В действительности хоть какоето дело до тебя есть только твоим родственникам, твоим родным. Мы не хотим войны. Ее хотят Буш, Миттеран, Тэтчер, Мейджор. Они сидят в своих уютных кабинетах, им хорошо. А ты здесь. Страдаешь ты, а не они. Им же на тебя наплевать.

Нам пришлось воевать на протяжении многих лет. Наши семьи вынуждены были терпеть лишения. Мы не варвары, это вы пришли к нам с войной. А ты попал в неприятное положение. Почему бы тебе не помочь нам? Ну зачем ты навлекаешь на себя все эти мучения? Почему мы должны вести себя так с тобой?

Я ничего не отвечал, лишь сидел, опустив голову.

Мой план состоял в том, чтобы не сразу перейти к «легенде», потому что в этом случае мне не поверят. Я хотел показать, будто полон решимости не выдавать ничего помимо «большой четверки». Королева, родина, долг и все такое. Я потерплю какоето время, а затем якобы сломаюсь и выдам свою «легенду».

Мои мучители переговаривались между собой вполголоса, как я предположил, на образованном арабском. Ктото усердно делал записи.

Если они пишут, это хороший знак, говорящий о том, что никакой лихорадочной спешки нет и ребята не собираются просто выжать из меня все что можно, после чего прикончить. Мне хотелось верить, это свидетельствует о том, что у них есть причина не расстреливать меня. Быть может, существует какойто приказ относительно того, что пленным надо сохранять жизнь? Эти мысли вселяли чувство безопасности, ощущение того, что все подчиняются какомуто большому начальству. «Да, – соглашалась вторая половина моего сознания, – но при этом ты будешь продвигаться по цепочке все дальше и дальше, и чем дольше это будет продолжаться, тем меньше твои шансы на побег». На первом месте всегда должна стоять мысль о побеге. Нельзя знать наперед, когда подвернется удобный случай, поэтому надо постоянно находиться в готовности. Carpe diem![15] Нужно быть готовым воспользоваться моментом, но чем дольше времени проводишь в плену, тем труднее это становится.

Я подумал о Динджере. У меня не было никаких сомнений относительно того, что он решительно отмел весь этот бред о ТельАвиве. Динджер будет терпеть, пока сможет, а когда решит, что с него достаточно и больше он не выдержит, он выдаст рассказ о поисковоспасательной группе.

У меня мелькнула мысль, что мне, наверное, стало бы легче, если бы я смог оглядеться вокруг, впитать обстановку. Подняв голову, я открыл глаза. Жалюзи были опущены, но сквозь них пробивались дватри тонких лучика света. В помещении царил полумрак.

Оно оказалось довольно просторным, футов сорок на двадцать. Я сидел в одном конце этого прямоугольника. Дверь я не видел, следовательно, она находилась позади меня. Офицеры сидели напротив, лицом ко мне. Их было человек восемь или девять, и все курили. Под потолком висело марево табачного дыма, тут и там рассеченное солнечным светом, проникающим сквозь жалюзи.

Приблизительно посреди комнаты справа от меня стоял большой письменный стол. На нем стояли два телефонных аппарата и валялись обычные груды бумаг и папок. Кожаное крутящееся кресло с высокой спинкой было пусто. На стене за столом висел невероятно огромный портрет улыбающегося Саддама Хусейна, в берете и при всех медалях. Я предположил, что это кабинет командира части.

На стенах развешаны какието приказы и плакаты. В середине линолеум застелен большим персидским ковром, заправленным под стол. Слева, лицом к столу, стоял большой диван, от которого веяло домашним уютом. Вдоль остальных стен расставлены пластмассовые стулья, такие, какие бывают в летних кафе. Мне, как особому гостю, выделили стул с мягким сиденьем.

Опять печальное причмокивание и вздохи. Офицеры переговаривались между собой, словно меня здесь не было, а для них это был совершенно обыкновенный день на службе. Я покрутил головой, и по подбородку потекла кровь, смешанная со слизью. Боль во рту была невыносимая; я не знал, как долго смогу ее терпеть.

Я прикинул различные варианты. Если меня снова начнут бить, скорее всего к вечеру я буду трупом. Пришла пора выкладывать «легенду». Я решил дождаться инициативы со стороны иракцев, после чего начать говорить.

Когда я отказывался отвечать на вопросы, дело было вовсе не в храбрости и патриотизме – это пропагандистская чушь, которую показывают в фильмах о войне. Сейчас же мне пришлось столкнуться с реальностью. Я не мог сразу же выложить свою «легенду». Мне нужно было притвориться, будто ее из меня вырвали. И дело было не в праздной браваде, а в самосохранении. Иногда люди совершают героические поступки, потому что этого требует ситуация, однако такого понятия, как «герой», не существует. Люди, которые лезут напролом под пулями, или полные идиоты, или просто не понимают, что происходит. Сейчас мне предстояло выдать врагам минимальный объем информации, чтобы остаться в живых.

– Энди, вот ты сидишь и молчишь. Мы пытаемся подойти к тебе подружески, но нам нужна эта информация. Энди, такое может продолжаться до бесконечности. Вот твой друг – он нам помог, и теперь с ним все в порядке. Он жив, лежит на траве на солнце. А ты здесь, в темноте. В этом нет ничего хорошего ни для тебя, ни для нас. Мы лишь впустую тратим время.

Просто скажи нам то, что мы хотим знать, – и все, на этом настанет конец. С тобой все будет в порядке, мы позаботимся о тебе до самого окончания войны. Быть может, нам даже удастся устроить так, чтобы ты сразу же отправился домой, к родным. Если ты нам поможешь, с этим не возникнет никаких проблем. Выглядишь ты ужасно. У тебя чтото болит? Тебе нужен врач – мы тебе поможем.

Я хотел изобразить то, что я полностью сломлен.

– Хорошо, – хрипло прошептал я, – я больше этого не вынесу. Я вам помогу.

Все присутствующие встрепенулись и посмотрели на меня.

– Я являюсь членом поисковоспасательного группы, которая направлена для розыска летчиков сбитых самолетов.

Обернувшись, офицер, проводивший допрос, переглянулся с остальными. Все подошли ко мне и расселись на крышке стола. Им переводили каждое мое слово.

– Энди, продолжай говорить. Расскажи нам все, что тебе известно о поисковоспасательных группах.

Его голос был приятным и спокойным. Несомненно, он считал, что я раскололся, и это меня полностью устраивало – именно в этом я и хотел его убедить.

– Все мы из различных частей британской армии, – продолжал я, – и нас собрали вместе, потому что у каждого есть медицинский опыт. Никого из группы я не знаю, нас просто собрали вместе. У меня есть медицинское образование, я не солдат. На эту войну я попал случайно, она мне не нужна. Меня полностью устраивало находиться дома, в Великобритании, и работать в военном госпитале. И вдруг меня ни с того ни с сего включили в состав поисковоспасательной группы. Я понятия не имею, что это такое, я медик, вот кто я такой.

Похоже, у меня получалось довольно неплохо. Офицеры начали переговариваться между собой. Очевидно, это совпадало с тем, что они услышали от Динджера.

Вся беда заключается в том, что как только я начал говорить, в моих доспехах появилась трещинка, и теперь я уже должен был говорить и дальше. А если подробностей будет слишком много, я смогу невольно подвести остальных пленных. Распространяться не надо, рассказ должен быть простым и кратким, – в этом случае мне самому будет легче его запомнить. Лучший способ добиться этого – притвориться полным дерьмом. Я ничего не могу вспомнить, потому что я в ужасном состоянии. Мой рассудок не может ни за что ухватиться, я простой тупой солдат, пешка, и даже не могу объяснить, на каком вертолете прилетел. Я лихорадочно размышлял, составляя рассказ и прикидывая, что говорить дальше.

Иракцам и так известно, что я сержант, поэтому я снова кинул им эту информацию. В иракской армии сержант – мелкая сошка, чтото чуть выше простого рядового. У них всем занимаются офицеры, в том числе думают.

– Сколько вас было?

– Не знаю. Было очень шумно, потом вертолет совершил вынужденную посадку. Нам сказали, что существует опасность взрыва и надо скорее отбегать в сторону, после чего вертолет сразу же взлетел, и мы остались одни. – Я строил из себя сбитого с толку тупицу, испуганного, растерянного солдата. – Я простой санитар, умею оказывать первую помощь, я не хочу иметь никакого отношения ко всему этому. Я не привык к войне. Я лишь перебинтовывал раненых летчиков.

– Сколько человек вас было на борту вертолета? – предпринял новую попытку офицер.

– Точно не могу сказать. Это происходило ночью, было темно.

– Энди, что происходит? Мы дали тебе шанс. Ты что, принимаешь нас за полных идиотов? За последние несколько дней много наших было убито, и мы хотим разобраться, в чем дело.

Впервые зашла речь о потерях. Я ждал, что рано или поздно дело дойдет до этого, но все равно вздрогнул.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Мы хотим выяснить, кто это сделал. Это сделал ты?

– Нет, не я! Я не знаю, о чем вы говорите.

– Ты должен дать нам шанс. Смотри, сейчас я покажу, что мы действительно хотим тебе помочь: просто назови нам имена своих родителей, и мы напишем им письмо и сообщим, что с тобой все в порядке. А хочешь, напиши им сам, укажи адрес, и мы отправим письмо.

Ситуация была прямо из учебника. Нас учили ни в коем случае ни под чем не подписываться. Это восходит еще ко временам войны во Вьетнаме, когда люди, ни о чем не подозревая, ставили свои подписи на какихто невинных бумагах, а затем в международных средствах массовой информации появлялось их заявление, будто они безжалостно истребили целую деревню, в том числе стариков и детей.

Я понимал, что это чушь собачья. Не могло быть и речи о том, чтобы эти типы отослали письмо в Пекхэм. Это было из области чистой фантастики, но я не мог просто послать их ко всем чертям. Мне надо было выкрутиться както похитрее.

– Мой отец давно умер, – заговорил я. – Мать познакомилась с американцем, работавшим в Лондоне, и переехала к нему. Сейчас она живет гдето в Америке. Больше родных у меня нет, это одна из причин, почему я пошел в армию. У меня нет близких родственников.

– А где именно работал в Лондоне этот американец?

– В Уимблдоне.

Снова классика. Они стремились заставить меня раскрыть душу, тогда все просто потечет рекой. Я проходил через все это на уроках выживания, где нам объясняли, как себя вести в случае попадания в плен.

– И чем он там занимался?

– Не знаю, я тогда не жил дома. У меня были серьезные семейные проблемы.

– У тебя есть братья и сестры?

– Нет.

Я хотел, чтобы моя ложь имела под собой основание из правды. Правду легче запомнить. Кроме того, правду можно проверить, и если выяснится, что ты не солгал, быть может, на этом все и закончится. Я мысленно представил одного знакомого, у которого в семье действительно была похожая ситуация. Его отец умер, когда ему было тринадцать. Мать познакомилась с американцем, разорвала все отношения с сыном и перебралась в Штаты. Мне казалось, мой рассказ звучит весьма правдоподобно.

Я тянул время. Говорил я запинаясь, неразборчиво, время от времени перемежая свою речь жалобными всхлипываниями.

– Энди, тебе больно? Помоги нам, и все будет хорошо. Ты получишь медицинскую помощь. Продолжай, говори все, что знаешь.

– Больше я ничего не знаю.

И опять классика. Казалось, этот офицер учился по тем же самым учебникам, что и я.

– Энди, подпиши вот эту бумагу. Мы только хотим показать твоим родственникам, что ты жив. Мы предпримем попытки разыскать твою мать в Америке. У нас есть там связи. Нам нужна лишь твоя подпись, чтобы она поверила, что с тобой все в порядке. И еще нам нужно доказать Красному Кресту, что ты еще жив, что ты не погиб в пустыне, что тебя не съели дикие звери. Подумай над этим, Энди. Если ты напишешь свои имя и фамилию, чтобы мы смогли обратиться в Красный Крест, тебя не расстреляют.

Я не мог поверить, что он разыгрывает этот дешевый, нелепый сценарий. Я постарался ответить как можно небрежнее:

– Никаких адресов я не знаю, у меня нет семьи.

Конечно, можно назвать вымышленный адрес, а можно и настоящий. Но в этом случае может статься, что какаянибудь миссис Миллз, живущая в доме номер восемь по Акацияавеню, однажды утром откроет свою дверь и взорвется ко всем чертям. Мало ли что взбредет на ум этим ребятам.

– Энди, ну почему ты упрямо чинишь нам препятствия? Зачем ты так с собой поступаешь? Эти люди, мое начальство, они не позволят мне тебе помочь, если только ты не сообщишь им то, что они хотят узнать. Боюсь, я больше не смогу ничем тебе помочь, Энди.

Раз ты мне не помогаешь, я тоже не буду тебе помогать.

С этими словами он просто отошел в сторону. Я не знал, чего ждать теперь. Опустив голову, я услышал приближающиеся шаги. Стиснув зубы, я стал ждать. На этот раз обошлось без прикладов – всего несколько смачных затрещин. Каждый раз, когда удар приходился по сломанным зубам, я кричал.

Лучше бы я этого не делал. Меня схватили за волосы и подняли голову, чтобы целиться точнее. После чего отвесили еще несколько затрещин по болевому центру.

Затем затрещины превратились в удары кулаками, и я слетел со стула, однако это не шло ни в какое сравнение с предыдущими побоями. Вероятно, иракцы были уверены, что я уже раскололся, и лишь хотели чуточку меня подбодрить. Все продолжалось меньше минуты.

Я снова оказался на стуле, учащенно дыша, с окровавленным лицом.

– Пойми, Энди, мы пытаемся тебе помочь. Разве ты не хочешь нам помочь?

– Хочу, но я ничего не знаю. Я помогаю вам, насколько это в моих силах.

– Где твои отец и мать?

Я повторил свой рассказ.

– Но почему ты не знаешь, где живет в Америке твоя мать?

– Я этого не знаю, потому что не поддерживаю с ней никаких отношений. Она бросила меня. Уехала в Америку, а я пошел в армию.

– Когда ты записался в армию?

– В шестнадцать лет.

– Почему?

– Мне всегда хотелось помогать людям, вот почему я стал санитаром. Я не хочу воевать. Я всегда был против войн.

Все эти разговоры о моей семье были призваны сбить меня с толку. Не знаю, может быть, этот офицер считал делом чести расколоть меня до конца.

– Энди, послушай, так у нас ничего не получится.

Снова начались побои. Постепенно тело к ним привыкает, и человек начинает терять сознание быстрее. Рассудок работает в две стороны. Одна половина говорит, что ты отключился, а другая действительно отключается. Это все равно что лежать в кровати после тяжкого похмелья – все кружится, и тоненький голосок твердит: «больше ни капли». На этот раз я полностью вышел из игры. Досталось мне здорово. Теперь я больше не притворялся. Я потерял ощущение реальности. Я отключился, а когда пришел в себя, ощущения реальности попрежнему не было.

Очнулся я от того, что один из парней загасил мне о затылок сигарету.

Я находился во мраке. С завязанными глазами и в наручниках, я лежал лицом вниз на траве. Голова у меня раскалывалась от боли. В ушах звенело и жгло.

Я ощутил лицом тепло солнца. Представил себе, какое оно яркое. У меня в голове был сплошной туман, но я рассудил, что в какойто момент меня выволокли из комнаты и швырнули на улицу. Мне хотелось дать отдых голове, но на одной щеке я не мог лежать изза опухоли, а на другой – изза ссадин.

Рядом со мной послышался голос Динджера. Об него тоже гасили сигареты. Я так обрадовался, услышав его голос, хотя он лишь стонал и кричал. Я не мог его видеть, не мог к нему прикоснуться, потому что лежал лицом в противоположную сторону, но я знал, что он здесь. Мне стало чуточку спокойнее.

Судя по всему, охранников, которые использовали нас в качестве пепельниц, было трое или четверо. За последние несколько дней мы доставили им много неприятностей, и теперь они, несомненно, отрывались по полной.

Подошли другие солдаты, поглазеть на зрелище и принять в нем участие пинком и кулаком. Они смеялись, издеваясь над нами. Один засунул мне за ухо зажженную сигарету и оставил там тлеть. Остальных это привело в восторг.

Даже с завязанными глазами я старался держать лицо опущенным, чтобы выглядеть испуганным и сломленным. Мне очень хотелось увидеть Динджера. Я должен был прикоснуться к нему, прочувствовать физически, что он рядом. Мне была нужна поддержка.

Спасаясь от тлеющей за ухом сигареты, я принялся отчаянно мотать головой, и повязка сползла с глаз на нос. Я наконец увидел солнечный свет. С завязанными глазами человека постоянно терзает страх, потому что он чувствует себя совершенно беспомощным и уязвимым.

«Если это мой последний час, – сказал я себе, – постараемся увидеть как можно больше». Небо было чистым и голубым. Мы лежали под маленьким фруктовым деревцом, на котором сидела птичка. Птичка зачирикала. Метрах в двадцати позади завелся двигатель, машина тронулась с места. Ктото говорил. Все это было так умиротворенно и мило. Изза стены доносился шум города, гудки клаксонов, рев машин и гомон голосов. Я услышал, как метрах в пятидесяти открылись и закрылись главные ворота, выпуская машину. Ее шум быстро затих вдали. Я чувствовал себя так уютно и безопасно, словно лежал в огороженном забором саду, гдето совсем в другой стране.

Я размышлял: «Я сделал все, что было в моих силах. Если этому суждено случиться, пусть лучше это произойдет прямо сейчас». У меня не было почти никаких мыслей о Джилли или Кэти. Я проходил через все это, лежа в канаве под мостиком: еще тогда я решил, что если все равно не в моих силах чтолибо предпринять, сейчас не время об этом беспокоиться. В финансовом плане я постарался обеспечить их как можно лучше. Приготовил все необходимые письма и бумаги. И в конечном счете они знают, что я их люблю, и я знаю, что они меня любят. Так что никаких особых проблем не будет; им сообщат о моей смерти, и на том все закончится.

В настоящий момент я хотел сосредоточиться на другом. В фильме «Преступник Морант», посвященном событиям англобурской войны, когда героев приводят к месту казни, они берут друг друга за руки. Я не знал, хочется ли мне ухватиться за Динджера, хочется ли чтолибо ему сказать. Но мне хотелось, чтобы в эти последние минуты между нами установилась какаянибудь связь.

Подошли еще солдаты, они тоже присоединились к своим товарищам, отвешивая нам тычки и пинки. Глядя на две беспомощные туши, распростертые на земле, они от души веселились, хохотали и хихикали, словно ватага подростков, каковых среди них, наверное, было немало. Однако теперь все было далеко не так хреново, как прежде. Или у солдат уже прошло ощущение новизны, или я просто успел к этому привыкнуть. Я просто лежал, опустив голову и стиснув зубы. И я, и Динджер стонали и вскрикивали после каждого удара от боли – но дело было не в силе удара, а в том, что он накладывался на последствия предыдущих побоев. Иракцы поносили последними словами Миттерана и Буша, а увидев, что у меня с глаз слетела повязка, они принялись знаками показывать, как перерезают мне горло, и размахивать оружием, целясь в нас и изображая «бухбух». Конечно, это можно было считать частью общего замысла, но мне почемуто казалось, что эти придурки просто развлекаются за наш счет.

Заработали двигатели нескольких машин. Из дома позади нас послышались крики и отрывистые приказания, и меня это здорово напугало. У меня в груди возникло жуткое щемящее чувство: ну вот, все начинается сначала. Ну почему нам не дали еще часок полежать на солнце? По большому счету, здесь довольно мило, мы получили передышку.

Мне хотелось надеяться, что этот шум подняли офицеры и он вовсе не означает, что у простых солдат проснулось второе дыхание. В действиях офицеров по крайней мере есть какаято осмысленность; с ними можно побеседовать. А от рядовых можно ждать только ботинок и кулаков.

Захлопали двери машин. Общий гул бурной деятельности нарастал. Определенно, чтото должно было произойти. Я внутренне собрался, потому что это должно было произойти независимо от того, как я к этому отношусь.

Я никак не мог решить, что крикнуть Динджеру. Наверное, «Боже, храни королеву!». Впрочем, может быть, и нет.

Мне развязали ноги, но повязка на глазах и наручники остались. Меня грубо подхватили под руки и поставили на ноги. Мое тело поспешило расквитаться за краткую передышку. Все ссадины заныли с удвоенной силой. Порезы и рваные раны, которые начали было затягиваться, открылись вновь. Ноги отказывались меня держать, поэтому солдатам пришлось тащить меня волоком.

Меня зашвырнули в кузов открытого пикапа и приковали наручниками к кабине. Меня заставили нагнуться, и по обе стороны устроились солдаты. Я решил, меня повезут на расстрел. Неужели это последнее, что я увижу и услышу в этой жизни? Весь мой великий план крикнуть чтонибудь Динджеру полетел ко всем чертям, и я был страшно зол на себя.

С меня сняли повязку, и я прищурился, спасая глаза от яркого солнечного света. Впереди нас ничего не было. Оглянуться мне не позволяли, поэтому я не мог сказать, находится ли Динджер сзади. Солдаты колотили ладонями по крыше, водитель и тот, кто сидел рядом с ним, тоже высунули руки и хлопали по металлу дверей. Повсюду царил счастливый гул.

К нам подошел один из офицеров.

– Мы сейчас будем показывать тебя нашему народу, – сказал он.

Я все еще пытался привыкнуть к свету, очарованный шумом и солнцем. Наша машина заняла место в колонне из пяти или шести совершенно новеньких «Тойот»пикапов и «Лендкрузеров». В некоторых машинах сиденья до сих пор были обтянуты полиэтиленом. Однако все машины были покрыты толстым слоем пустынной пыли, и солдатам пришлось, отодвинув меня в сторону, оттирать ее с заднего стекла, чтобы водитель смог хоть чтонибудь видеть.

Открылись большие двустворчатые ворота, выпуская машины из лагеря, и нас встретил нарастающий рев толпы, словно участники финального кубкового матча выходили на поле стадиона «Уэмбли». Впереди стояла сплошная стена людей – женщины с палками, мужчины с оружием или камнями, все в халатах, размахивающие портретами Саддама Хусейна. Ктото прыгал от радости, другие чтото возбужденно говорили, тыча в нас пальцами и швыряя камни. Солдаты попытались их унять, потому что доставалось и им.

И все это началось, не успели мы выехать за ворота. Я подумал: «Ну вот и все, теперь нас несомненно расстреляют. Нас быстро провезут по городу, заснимут на видео, а потом займутся делом».

Мы свернули направо на центральный бульвар, и вокруг нас сомкнулось бушующее людское море. Нам тотчас же пришлось остановиться. Солдаты пытались заставить толпу расступиться, водитель то и дело яростно тыкал кулаком в клаксон. Мы медленно поползли вперед, стараясь пробраться сквозь толпу. Люди скандировали: «Долой Буша! Долой Буша!», а я стоял, словно президент во главе своего парадного кортежа.

Солдаты растерянно суетились. Все палили в воздух. Даже десятилетние мальчишки сжимали в руках «Калашниковы» и выпускали вверх длинные очереди. Я мог думать только о том, что рано или поздно одна из пуль в меня попадет. А день был такой теплый, такой прелестный.

Мне то и дело доставалось палкой или камнем. Стоявшие по обе стороны от меня солдаты возбужденно скакали на месте. У меня на ногах были только носки, и время от времени один из них приземлялся на меня тяжелым армейским ботинком. Я полностью обессилел, и мне хотелось опереться на кабину, но солдаты всякий раз заставляли меня выпрямиться, чтобы я был виден всем.

Справа от меня появился Динджер. Его тоже везли в кузове «Тойоты»пикапа. Когда наши машины поравнялись, нам удалось встретиться взглядами и обменяться слабыми улыбками. Это было лучшее, что произошло со мной за целый день. Динджер выглядел так, как я себя чувствовал. Он и в лучшие времена был тем еще страшилищем, но сейчас, глядя на него, я думал: «Твою мать, а я даже не догадывался, что он может стать еще уродливее». Несомненно, это был самый счастливый момент с тех самых пор, как я попал в плен. Динджер мне подмигнул и слабо улыбнулся, но большего мне и не нужно было. Этот простой жест придал мне необычайные силы. Все дело заключалось в вере в себя. «Раз Динджер может терпеть все это и ухмыляться, – думал я, – твою мать, я тоже смогу». Меня захлестнула волна теплой признательности к Динджеру, и хотелось надеяться, что он испытывает ко мне такие же чувства. Я был уверен, что вижу своего товарища в последний раз.

Наш караван медленно тащился по главной улице города. Толпа скандировала и потрясала кулаками. Шум стоял невообразимый. Эти люди даже не знали, кто мы такие и что из себя представляем. С таким же успехом мы могли бы быть инопланетянами, но одно не вызывало сомнений: мы были плохими.

Некоторые солдаты скандировали вместе с толпой. Другие метались вокруг машин, пытаясь сдержать толпу. При этом все не забывали уворачиваться от камней и палок, предназначавшихся нам. Повсюду гремели выстрелы; солдаты, сопровождающие нас, также нещадно палили в воздух.

– Долой Буша! Долой Буша!

Люди выскакивали из маленьких арабских магазинчиков, чьи витрины были закрыты защитными жалюзи. «Не укради», – призывает Коран, но повсюду на Ближнем Востоке витрины магазинов закрыты подобными ставнями, защищающими их от собратьевмусульман. Везде красовались портреты Саддама; люди указывали на него, целовали его изображение и кричали, взывая к аллаху.

Мы то ползли с черепашьей скоростью, то останавливались, чтобы расчистить дорогу сквозь толпу. Мои ноги больше меня не держали. Посмотрев на Динджера, я увидел, что он улыбается, растянув рот до ушей. Мне захотелось узнать, чему он радуется, черт побери; у меня мелькнула мысль, что он рехнулся. И вдруг до меня дошло: он насмехается над иракцами! Я подумал: «Какого хрена, нас все равно везут на смерть, так что разницы никакой». Я последовал примеру Динджера. Твою мать! Внезапно для меня главным стало не выглядеть мешком дерьма. Надо постараться сохранить лицо. Чувствуя на себе взгляды толпы, я улыбался. Один из охранников, заметив это, воспользовался поводом показать себя крутым и отвесил мне увесистую затрещину. Я посмотрел на Динджера, и мы оба просияли, словно актер Лесли Грентхэм, открывающий новый супермаркет. Если бы у нас не были связаны руки, мы бы еще царственным жестом помахали толпе.

Наши улыбки вывели иракцев из себя. Ктото воспринял это хорошо, но большинство пришло в ярость. Люди просто обезумели. Мы вели себя совершенно неправильно, действовали себе во вред, но мы не могли ничего с собой поделать. Охранники обрушились на нас с кулаками, заставляя снова принять покорный вид, поскольку это позволяло им покрасоваться перед толпой. Но какого черта, мне стало гораздо лучше. На перекрестке слева показался большой американский седан. Сидящие в нем два офицера, заметив нас, заулыбались, тыча пальцами. Впрочем, они пребывали в хорошем настроении. Я в ответ одарил их широкой президентской улыбкой. Офицерам это понравилось, но солдаты пришли в ярость и снова принялись кулаками добиваться нашей покорности.

Расплата за нашу дерзость наступила, когда мы доехали до конца города. Там нас ждали толпы людей, которые пытались прорваться через оцепление, ругаясь с солдатами, потому что всем хотелось добраться до нас. Они скакали, словно одержимые, и не вызывало сомнений, что рано или поздно оцепление будет или прорвано, или сознательно снято. Но я беспокоился только о том, что нас с Динджером расстреляют по отдельности.

Меня вытащили из машины. Я отчаянно озирался по сторонам, ища Динджера. Он был нужен мне. Он оставался единственной ниточкой, которая связывала меня с действительностью.

Затем я увидел, что с ним происходит то же самое, и подумал: «Значит, все это случится гдето здесь».

Собственно смерть меня не слишком беспокоила. Ее я никогда не боялся; лишь бы только это было так же быстро и аккуратно, как с Марком.

Узнает ли Джилли когданибудь о том, каков был мой конец? Известно ли ей вообще о том, что я числюсь пропавшим без вести? Все материалистические соображения отступили на второй план; я все равно больше не мог ничего для нее сделать. Но осталось еще эмоциональное: как было бы хорошо, если бы нам предоставилась возможность попрощаться.

Какой отвратительный конец.

Твою мать, твою мать, твою мать!

Зловоние города было невыносимым. От этих примитивных пещерных людей пахло стряпней, старой золой и затхлой мочой, и к этому примешивалась вонь гниющего мусора и дизельных выхлопов.

Городок представлял собой странную смесь средневековья и современности. Главный бульвар был недавно вымощен асфальтом; остальные улицы оставались без покрытия. Колонну «Лендкрузеров», только что выехавших из автосалона, и солдат в начищенных до блеска ботинках и чистой форме западного образца окружала толпа в вонючих халатах, обутая в шлепанцы или просто босая. Один раз меня сбили с ног на землю, и прямо у меня перед глазом оказался большой палец чьейто ноги, расплющенный словно разрезанная сосиска, покрытый коркой вековой грязи. Рядом с холеными офицерами и упитанными солдатами стояли местные жители, во рту у каждого из которых оставалось всего по три зуба, да и то черных и гнилых, потомки смешанных браков негров и арабов, с покрытыми шрамами лицами и белыми, шелудивыми коленями и локтями, что объяснялось полным пренебрежением правилами личной гигиены и постоянным недоеданием, и грязными, спутанными волосами.

Все здания были из глины и камня, с плоскими крышами. Наверное, каждое из них имело возраст не меньше пары столетий, а на стенах красовались новенькие рекламные плакаты «пепсиколы». Старые, тощие, паршивые собаки бродили в тени переулков, роясь в отбросах и мочась на стены. Повсюду валялись груды ржавых консервных банок.

Посреди бульвара проходила зона отдыха, и в ней прямо напротив нас располагалась детская площадка, заставленная качелями и другими сооружениями из металлических труб, выкрашенных выцветшей желтой и синей краской. Такую площадку можно встретить в обычном жилом районе гденибудь в Великобритании, но здесь она выглядела совершенно чуждой. Много лет длилась война, и повсюду вокруг были нищета, грязь и дерьмо. Хрен его знает, как будет поарабски «Тидуорт», однако именно это я видел сейчас перед собой: грязную, загаженную дыру.

Мы стояли на обочине, в ожидании смерти. Солдаты нас схватили, но у меня отказали ноги, и я споткнулся. Меня поволокли на глазах у всех. Нас показывали, словно охотничьи трофеи, поднимая нам головы, чтобы всем было хорошо видно.

Теперь я уже не улыбался. Я все время искал глазами Динджера, опасаясь потерять его в толпе. Мне хотелось быть рядом с ним. До меня постоянно доносились его крики, и время от времени мне удавалось мельком его увидеть. Момент был отвратительный.

Толпа была неуправляемой. Когда нас стаскивали с машин, мне было не по себе, но сейчас меня охватил откровенный страх. Вокруг звучали воинственные вопли индейцев. Нас отдадут в руки толпе? На растерзание? Ко мне подбегали старухи, драли меня за волосы и за усы, дубасили кулаками и палками. Мужчины начинали с тычков под ребра, а заканчивали полновесными ударами и затрещинами. Я упал на землю, и толпа сомкнулась надо мной. Мне в лицо совали портреты Саддама, заставляя целовать их.

Помоему, многие из этих людей даже не знали о том, что идет война. Что же касается женщин, забитых столетиями культурных и религиозных обычаев, для них, вероятно, это была единственная возможность ударить взрослого мужчину.

Шло время, и я начинал думать, что, возможно, нас все же не расстреляют. Определенно, нас уже должны были расстрелять, ведь так? Быть может, есть какието правила обращения с пленными. Несомненно, солдаты старались как могли унять толпу. Было очевидно, что они не хотят отдавать нас на растерзание местным жителям, я заметил, что они решительно отгоняют от нас всех, у кого в руках оружие. Быть может, все происходящее было лишь рекламным мероприятием, направленным на то, чтобы повысить дух местных жителей и дать им возможность выплеснуть свою злость.

Женщины царапали мне щеки. В лицо летели грязь и объедки, на раны на голове выплескивалось содержимое ночных горшков. У меня перед глазами промелькнули старые хроники времен войны во Вьетнаме. Я вспомнил фотографии сбитых летчиков, которых, избивая и обливая мочой, таскали по улицам городов, которые они только что бомбили. Именно так я сейчас себя чувствовал.

Больше всего на свете мне сейчас хотелось установить контакт с Динджером – предпочтительно словесный. Я слышал его проникнутые болью крики и страшно переживал по поводу того, что не могу его видеть. Он был единственным звеном, связывающим меня с миром. Я боялся его потерять.

Я больше не мог двигаться. Повалившись на одного из солдат, я обхватил его руками. Подошел второй парень и помог меня поднять. Меня поволокли по земле, и я в кровь содрал кончики пальцев на ногах. Время от времени нам приходилось останавливаться, чтобы какойнибудь шестидесятилетний старик смог подойти и ткнуть меня кулаком в живот. Но я уже полностью потерял контакт с реальностью. Теперь мне было все равно.

Не знаю, как долго все это продолжалось, но мне показалось, что целую вечность. Затем вдалеке раздались выстрелы, к нам подбежали офицеры, которые попробовали унять солдат, а те, в свою очередь, попытались унять толпу. По иронии судьбы сейчас нас защищали те самые ребята, которые всего час назад гасили нам о затылки сигареты. Тогда они были ублюдками, сейчас они были нашими спасителями.

Я услышал, как огрызается Динджер. Я понимал, что мы должны разыгрывать из себя бесполезные создания, которыми даже не нужно забивать себе голову. Но мы уже успели стать полноправными участниками этого спектакля; мы к нему привыкли, и он начинал действовать нам на нервы. Пришла пора чтото делать.

Я бросил злобный взгляд на какуюто старуху, и на меня тотчас же набросились со всех сторон. Под градом ударов я повалился на землю, и два солдата, бросившись ко мне, поспешили поднять меня на ноги. Стоя на коленях, я посмотрел в глаза одной старухе и сказал: «Чтоб ты сдохла, старая карга!» Толпа поняла смысл моих слов; перевод был написан у меня на лице. С моей стороны это было большой глупостью. Солдаты подхватили меня под руки. Отпихнув их, я воскликнул: «Мать вашу!» Теперь мне уже было по барабану, что они со мной сделают; я все равно был полностью уничтожен. Но солдаты не смогли перенести потерю лица, поэтому хорошенько мне всыпали, поправляя свой пошатнувшийся авторитет.

Мне вспомнилась лекция, которую читал нам перед самым отъездом из Херефорда американский летчик, побывавший во вьетнамском плену. Он служил в авиации, затем с началом войны во Вьетнаме был переведен в морскую пехоту. Там ему долго вдалбливали, что в плену, чем ты круче, чем агрессивнее, тем быстрее тебя оставят в покое. И вот он стоял перед нами, закоренелыми циниками, и чуть ли не со слезами в глазах рассказывал о пяти годах, проведенных в плену у вьетконговцев.[16]

– Все это сплошное дерьмо, – говорил он. – Сколько боли, сколько кошмаров мне пришлось пережить, потому что я искренне верил в то, чему меня учили.

И вот сейчас я делал именно то, от чего отговаривал нас тот летчик. Но я не мог ничего с собой поделать. На кон были поставлены гордость и вера в себя. Мне и так пришлось лишиться большей части чувства собственного достоинства, и дальше так продолжаться не могло. Я сознавал, что только наврежу себе, сознавал, что все это бесполезно, но, видит бог, как же мне было хорошо! На долю секунды я оказался наверху, и только это и имело значение. Я больше не был вещью, не был мешком дерьма; я снова стал Энди Макнэбом.

Всю дорогу обратно в лагерь солдаты хохотали не переставая. Им выдался хороший денек, и они оставили меня в покое. Я стоял на четвереньках в углу кузова, обливаясь кровью и пытаясь отдышаться, а они курили и со смехом обсуждали перипетии сегодняшнего сражения. Я радовался, что все осталось позади и меня не расстреляли.

Когда мы подъехали к воротам, уже стемнело, и мне решили больше не завязывать глаза. Меня отволокли к одноэтажному зданию казарм.

В комнате вдоль стены стояли пять коек. Похоже, у иракских солдат нет тумбочек, в которых можно держать личные вещи. У них есть только койки, застеленные одеялами, – стандартными шерстяными одеялами с изображениями тигров и мудреными, красивыми орнаментами. Поверх одеяла лежали подсумки. Все указывало на то, что это не место постоянной дислокации, а перевалочный пункт.

Единственный свет исходил от парафинового обогревателя посреди комнаты. Мерцающий огонек отбрасывал на стены пляшущие тени. В комнате царило благословенное тепло; то самое тепло, в котором человек сразу же начинает чувствовать усталость и сонливость. Я узнал это тепло. Даже тени на стенах оказались знакомыми. Меня захлестнуло приятное ощущение спокойствия и уюта. Я снова оказался в гостях у тети Нелл в Кэтфорде. В детстве мне очень нравилось бывать там. У нее был большой дом с тремя спальнями, в котором она содержала частную гостиницу. В сравнении с жилищем моих родителей он казался мне роскошным отелем. Вечером тетя Нелл ставила мне в комнату парафиновый обогреватель, чтобы хорошенько ее прогреть. Я лежал в кровати, девятилетний, блаженно счастливый, смотрел на пляшущие на обоях тени и думал о том, что подадут на завтрак. Тетя Нелл варила кашу на молоке, а не на воде, к чему я привык, и еще она пекла для постояльцев булочки с корицей. Если дядя докладывал, что я вел себя хорошо, мне тоже доставалась одна булочка.

Старик Джордж работал садовником. У него был большой сад с сараем в дальнем углу, где я любил играть. Дядя любил подшучивать надо мной. Бывало, он говорил мне: «Нука, копни вот здесь, малыш Энди, и сосчитай, сколько в земле дождевых червей. Нам нужно знать, сколько их в земле, тогда мы определим, сколько нужно сыпать навоза».

Я шел за лопатой, преисполненный важности порученного задания, а дядя попивал чай, сидя на складном стульчике, и смеялся от души. Я так и не понял, в чем дело. Я думал, что это очень здорово – считать червей для дяди Джорджа.

Приковав наручниками за руку к железной скобе в стене, меня минут на двадцать оставили наедине со своими мыслями. Я постарался устроиться поудобнее, но браслет наручников фиксировался храповиком: при каждом движении он затягивался еще туже. В конце концов я устроился в полулежачем положении, а рука повисла под углом сорок пять градусов, бросая вызов земному притяжению.

Я произвел оценку полученных повреждений. Все мое тело ныло, и я испугался, что у меня могут быть переломы. Больше всего меня беспокоили ноги. Они страшно болели, и я понимал, что они не смогут меня держать. Я одну за одной ощупал кости, начиная со ступней, пытаясь найти какието деформации, проверяя, что конечности сохранили способность двигаться. Похоже, все было в порядке. Хотелось надеяться, что все кости остались целы.

Нос у меня был забит спекшейся кровью, грязью и слизью, и каждый раз, когда я высмаркивался, кровотечение начиналось снова. Лицо мое распухло, губы были рассечены, и все открытые участки кожи покрыты ссадинами. Теперь, когда у меня появилась возможность перевести дыхание и задуматься, оказалось, что по всему моему телу разлилось жжение. Царапины причиняли боль сильнее, чем ссадины. Однако каркас остался целым. Все сводилось к ушибам мышечных тканей, ссадинам и синякам. Я ослабел и был полностью измучен, но все же, как только мне представится случай, я смогу встать и побежать.

Я пытался собрать как можно больше информации, чтобы можно было сориентироваться. Сейчас я мысленно повторил все увиденное, пытаясь определить, где именно я нахожусь. Я был недоволен собой: можно было бы потрудиться и лучше. Я слишком много держал голову опущенной, в то время как мне надо было смотреть по сторонам. Если мне удастся бежать и выбраться за ворота, в каком направлении двигаться дальше? Налево, направо или прямо? В какой стороне запад? А если я перелезу через стену в глубине лагеря, что тогда? Как далеко от центра города расположен лагерь? Мне надо будет как можно быстрее покинуть жилые кварталы. Вот за чем я должен был следить, когда нас возили по городу, но я, как последний придурок, думал только о толпе. Я злился на себя за подобную беспечность, свидетельствующую о недостатке профессионализма.

Я прокрутил в голове различные сценарии. Отчасти это была реальность, отчасти – чистая фантазия. Реальностью было то, что я занимался тем, чем должен был заниматься: обдумывал способы побега. Ну а фантазией – я представлял, что мне действительно удалось выбраться отсюда; вот я повернул вправо, и что вижу перед собой, что вижу сзади? Мне невыносимо хотелось бежать.

Я оглядел комнату. Надо мной было окно. Лишь одна его секция была прозрачной, остальные заколочены, закрывая разбитое стекло или, быть может, защищая от солнечных лучей. Мне были слышны голоса солдат на улице, откудато доносились крики. Голоса тихо звучали прямо под окном, невнятное бормотание метрах в пятидесяти, не больше, под навесом, словно солдатам приказали стоять здесь и все время разговаривать, чтобы постоянно вселять в меня чувство страха.

Мне хотелось надеяться, что Динджер удостоился такого же обращения, как и я, потому что сидеть на ковре было довольно приятно. И я был бесконечно рад тому, что меня оставили одного. Я сидел в темноте, довольный и счастливый, наблюдая за теплым свечением парафинового обогревателя и вдыхая знакомые пары. Никакой суеты, лишь полное одиночество. Прикованный к стене, я отдыхал душой и телом.

Затем я стал думать о нашей группе. Что с остальными? Они попали в плен? Убиты? Известно ли Динджеру чтолибо об их судьбе? Будет ли у меня возможность поговорить с ним?

Я старался сидеть совершенно неподвижно. Сердце мое билось медленно, тело гудело и ныло. Малейшее движение причиняло боль, и мне хотелось найти какоенибудь удобное положение и оставаться в нем. В некоторых местах окровавленные ссадины прилипли к ткани одежды; когда я двигался, они открывались. Носки, мокрые насквозь от крови, прилипли к ступням.

Должно быть, я похож на бродягу. Прошла уже неделя с тех пор, как я мылся в последний раз, и моя кожа стала черной от грязи. Волосы, спутанные и нечесаные, покрылись коркой спекшейся крови и грязи. Под слоем крови, грязи и пыли невозможно было различить цвета камуфляжной формы. Мои брюки стали похожи на джинсы мотоциклиста.

Зачем нас привезли обратно в лагерь? Я не имел представления. Очевидно, еще не завершилась первая стадия допросов. Я ждал когото или чтото. Сделав глубокий вдох, я выдохнул и начал обдумывать способы побега. Внезапно я вспомнил, что у меня остались карта и компас. Я смог нащупать их в шве брюк. Это меня очень обрадовало: по крайней мере, у меня есть чтото. Хоть какоето преимущество над врагом.

Я думал обо всем том хорошем, что было у нас с Джилли, обо всех тех бестолковых выходных, которые мы провели вместе, обо всех мороженых, брошенных друг другу в лицо. У меня в памяти всплывали все те глупые мелочи, которые вызывали у нас смех. Я попытался представить себе, чем в настоящий момент занимается Джилли. На меня нахлынули чарующие воспоминания о той субботе, которую мы провели вместе за две недели до моей отправки в Персидский залив. Как обычно, Кэти провела с нами выходные. Мы с ней лежали на полу и смотрели по видео «Робина Гуда». Когда Маленький Джон начал плясать, я вскочил и, увлекая за собой Кэти, тоже пустился в пляс. Мы носились и скакали по всей комнате, высоко вскидывая ноги, и наконец рухнули на ковер, изможденные и счастливые.

Я мысленно вернулся далеко в прошлое, к первому в жизни Кэти Рождеству. В грудном возрасте я ее почти не видел. Она родилась в феврале, когда меня не было в Великобритании, и я вернулся, только когда ей уже исполнилось шесть недель от роду. После этого я видел ее лишь на протяжении трех месяцев, бывая дома наездами. Наконец на Рождество мне дали отпуск, и мы отправились погостить к знакомым на Южном побережье. Кэти никак не могла заснуть, и я был этому очень рад, потому что мы с ней впервые остались вдвоем. Я взял коляску, укутал малышку в теплое одеяло и среди ночи вышел на улицу. Я катал Кэти по тропинке вдоль берега моря до шести часов утра. Через полчаса, проведенных на свежем воздухе, Кэти заснула, и я, гуляя, то и дело смотрел на ее милое личико и кудахтал, словно наседка. Когда мы вернулись домой, Кэти проснулась. Я положил ее в машину на заднее сиденье и поехал кататься. Я то и дело оборачивался, проверяя, все ли с ней в порядке. У нее были жутко огромные голубые глаза, смотревшие на меня из вороха одеял и пеленок. Такого счастья я не испытывал никогда в жизни. Вскоре мне снова пришлось уехать, и в течение следующих двух лет я виделся с Кэти в общей сложности не больше трех месяцев.

Снаружи послышался шум. Ктото собирался вторгнуться в мой мирок сладостных грез. Я пришел в ужас. Неужели меня сейчас снова начнут метелить? После спокойной передышки эта мысль была просто жуткой: я испугался, что сейчас рухнет весь мой мир. Опустив голову, я напряг ноющие от боли мышцы. «Проклятие, – думал я, – эти ублюдки уже получили кучу удовольствия, но почему они не могут просто оставить меня в покое?»

Открылась дверь, и потянуло сквозняком. Подняв голову, я увидел посреди комнаты какогото типа. Ему было лет пятьдесят с лишним, он был маленький, всего пяти футов трех дюймов роста, с солидным брюшком под шерстяным халатом. У него были ухоженные усы и зализанные назад черные как смоль волосы. Над его руками поработали в маникюрном салоне, а золотые зубы сверкали, поймав луч света. Тип принялся ругаться и кричать на меня поарабски. Двое солдат, пришедших вместе с ним, прошли в комнату и, усевшись на кровать, закурили и стали болтать друг с другом, при этом посматривая на типа.

У него на ремне висела кобура с пистолетом. Я не придал этому особого значения, потому что здесь, похоже, оружие есть у каждой собаки. Тип стоял перед парафиновым обогревателем, крича и размахивая руками. Его лицо, подсвеченное снизу оранжевым сиянием обогревателя, казалось маской чудовища с праздника Дня благодарения, но только чудовища с тройным подбородком.

Тип подошел ко мне и схватил меня за лицо. Его пальцы с силой стиснули мне челюсть. Сломанные зубы откликнулись агонизирующей болью. Застонав, я закрыл глаза, не желая знать, что происходит. Тип продолжал стоять рядом со мной. Я ощущал его дыхание, пропитанное ароматом острой пищи. Вдруг тип принялся раскрывать мне глаза большим и указательным пальцами. Твою мать, что он задумал?

Бросив несколько слов солдатам, очень быстро и агрессивно, тип отвесил мне пару затрещин. Я понятия не имел, что у него на уме. Вдруг он пятясь отступил на меня и достал пистолет Макарова. «Все это очень хорошо, – подумал я, – что у нас значится следующим пунктом программы?» Тип направил пистолет на меня, но не стал передергивать затвор.

Это блеф или чтото серьезное?

Когда этот пистолет российского производства взведен – то есть патрон дослан в патронник, – его курок отходит назад. При нажатии на спусковой крючок произойдет выстрел, пистолет автоматически перезарядится, и курок снова отойдет назад. Если по какойто причине стрелять из взведенного пистолета не надо, рычажок предохранителя переводится вниз. Курок при этом поднимается вверх, но не ударяет по бойку, поскольку его останавливает спусковой рычаг, выдвинутый предохранителем. В этом пистолет Макарова отличается от большинства других полуавтоматических пистолетов, у которых, даже если они поставлены на предохранитель, курок остается во взведенном положении.

Я таращился на пистолет, пытаясь рассмотреть, в каком положении находится курок. Если он взведен, это будет означать, что тип не блефует. Судорожное движение пальцем, случайный выстрел – и пуля попадет в меня. Я всмотрелся в лицо типа. Оно было очень серьезным. Вдруг у него в глазах блеснули навернувшиеся слезы. Наши взгляды встретились. Тип заплакал, и пистолет у него в руке начал трястись.

Конечно же, солдаты не позволят ему прикончить меня в этой чистой, опрятной комнате. Однако взгляд мужчины говорил, что он полон решимости нажать на спусковой крючок. Я ничего не мог понять. Несомненно, он здесь посторонний. И что с того? У него в руках оружие, и если ему вздумается меня прикончить, он это сделает. Я почувствовал, что вотвот могу стать жертвой не сознательного решения, а взрыва эмоций, и мне стало страшно. Похоже, тип действительно собирался нажать на спусковой крючок, и я ничем не мог ему помешать.

«В таком случае, козел, не тяни, кончай меня скорее!»

Казалось, солдаты наконец очнулись. Вскочив на ноги, они сердито закричали и, схватив типа за руки, отобрали у него пистолет.

Последнее обстоятельство сообщило мне максимальный объем информации с того самого момента, как я попал в плен. Конечно, быть может, ребята просто не хотели запачкать свою казарму; однако более вероятно, они получили приказ оставить нас в живых.

Один из солдат подошел и стиснул мне щеки.

– Сын, сын, – сказал он. – Бум, бум, бум.

Один из нас убил сына этого мужчины. Что ж, в таком случае его поведение объяснимо. На месте этого бедняги я сам поступил бы так же. К несчастью, отдуваться сейчас приходилось мне.

Я сидел на полу, скрестив ноги. Рука моя висела в воздухе, прикованная наручниками к стене. Мужчина приблизился ко мне и попытался меня избить. Опустив голову и подобрав колени, я сжался в комок, стараясь защитить яйца. При этом я отполз к самой стене. Теперь уязвимой оставалась только моя рука. Странно, тип только что готов был убить меня из пистолета, однако ему оказалось очень непросто расправиться со мной голыми руками. Он пытался пинать меня ногами, но из этого ничего не получалось, потому что он был обут в кожаные сандалии. Он бил меня кулаками, но в его ударах не было силы. Несомненно, его переполняло горе, но он был просто физически неспособен причинить мне серьезное увечье. Ему недоставало агрессивности и силы, и я был только рад этому.

Я преувеличенно громко стонал и кричал, пока мужчина колотил меня коленом по спине, хлестал по лицу и плевался. Если бы убили моего сына и я оказался бы с виновным в одной комнате, от него бы уже давно остались лишь одни воспоминания. В какомто смысле мне было даже жаль этого человека, потому что у него погиб сын, а он слишком мягкий и деликатный, чтобы хоть както отомстить убийце. Возможно, он в конечном счете так и не смог бы нажать на спусковой крючок.

Наконец солдатам все это начало надоедать – а может быть, они испугались, что им придется отмывать кровь с чистых стен и пола. Они коекак успокоили мужчину и вывели его из комнаты. Затем, вернувшись, они снова уселись на кровать и стали курить.

– Буш – плохо, плохо, – сказал один из них.

– Да, Буш – плохо, – кивнув, согласился я.

– Мейджор, – продолжал солдат, хрюкнув.

– Да, Мейджор свинья, – подтвердил я, тоже хрюкая.

Это их очень развеселило.

– Ты, – указав на меня, солдат громко закричал поослиному.

– Я осел. Иа!

Схватившись за бока, солдаты повалились на кровати, покатываясь от хохота.

Немного успокоившись, они подошли ко мне и несильно ткнули в бок кулаком. Не понимая, чего они от меня хотят, я снова громко закричал поослиному. Солдатам это очень понравилось. Мне было ровным счетом наплевать на то, что они надо мной издеваются. Меня это нисколько не трогало. Я тоже находил это весьма забавным. Меня не били, а это было главное. Все происходящее было просто замечательно.

Так продолжалось примерно с четверть часа. Минуты две передышки, затем один из солдат подходил и снова тыкал меня, я выдавал хорошее «иа», и они заливались смехом. Веселые ребята.

Я решил попросить их разобраться с наручниками, пока они в таком хорошем настроении. Мне приходилось держать руку задранной вверх под углом сорок пять градусов. Под действием силы тяжести запястье давило на браслет, поэтому оно здорово распухло. Боль не ослабевала ни на минуту. Я надеялся, мне удастся упросить солдат перестегнуть наручники куданибудь пониже, например, к трубе.

Указав на руку, я сказал:

– Больно. Пожалуйста. Боль. Ааа!

Переглянувшись, солдаты снова ткнули меня и получили еще один ослиный крик. Они снова закатились в истерике, а я попробовал объяснить им, что у меня болит рука. Тщетно. Солдаты продолжали хохотать. Внезапно они стали серьезными. Наверное, решили, что пришло время продемонстрировать свою власть. Они начали задавать мне вопросы, словно пытаясь дать мне понять, что они не простые охранники, а самые настоящие следователи.

– Кто? Кто?

Я не сразу сообразил, что они говорят.

– Что? Я не понимаю.

Я все время показывал на распухшее запястье, но безрезультатно. Солдаты продолжали задавать мне какието вопросы, но я их не понимал. Их лица, подсвеченные снизу сиянием парафинового обогревателя, казались уродливыми масками.

В конце концов один из них вышел и вернулся с еще одним солдатом. Тот, похоже, сносно владел английским. Судя по всему, они объяснили ему, что я никак не могу взять в толк, чего они от меня добиваются.

– Как тебя зовут?

– Энди.

– Коммандос, Энди? ТельАвив?

– Англия.

– Англия. Гаскойн? Раш? Футбол? – Просияв, солдат нанес удар по воображаемому мячу.

Все заулыбались, и я в том числе, хотя мне футбол совершенно безразличен. Мой отец болел за «Миллуол», нашу местную команду. В детстве он раза тричетыре водил меня на стадион. Я сидел на скамейке на трибуне, как дурак, недоумевая, чем вызвана вся эта суета. Поле мне не было видно, потому что я был еще очень маленький. Я знал лишь то, что за билет на стадион приходится выкладывать огромные деньги. Помню, я както пришел на матч в среду вечером и ушел с середины, потому что очень замерз. На этом мои познания в футболе заканчивались, и этим ограничивалось то, что он мне дал: воспоминания о сырых, холодных, продуваемых ветрами трибунах. Футбол меня нисколько не интересовал, однако вот сейчас я, пленный, оказался в обществе иракцев, фанатиков футбола, так что, возможно, именно в этом заключалось мое спасение.

– «Ливерпуль»! – воскликнул солдат, знающий английский язык.

– «Челси»! – подхватил я.

– «Манчестер юнайтед»!

– «Ноттингем форест»!

Солдаты рассмеялись, и я присоединился к ним, пытаясь установить с ними хоть какуюнибудь духовную связь. Все это было хорошо, прямо по учебнику, но только долго я так продолжать не мог. Я уже почти полностью истощил свои скудные познания.

– Сколько времени я здесь? – попробовал я. – Вы знаете, как долго мне предстоит здесь провести? Вы можете дать мне поесть?

– Нет проблем. Бобби Мор!

Я решил попробовать с другой стороны.

– Маи? Маи? – попросил я воды. Сухо закашляв, я бросил на солдат преданный щенячий взор.

Один из них вышел и вернулся со стаканом воды. Осушив его залпом, я попросил еще. Это настолько разозлило солдат, что я лишь поблагодарил их еще раз и решил помолчать какоето время.

Всем троим не было еще и двадцати; у них толькотолько появились на верхней губе первые редкие кустики. Они вели себя, как молодые солдаты любой армии, но меня удивило состояние их мундиров и оружия. Я предполагал, что «тюрбаны» не знакомы с дисциплиной и ходят в грязных лохмотьях. Однако форма этих солдат была свежевыстирана и наглажена, ботинки начищены до блеска. Оружие у них было в полном порядке, ухоженное. И здания тоже в хорошем состоянии, отремонтированные и безукоризненно чистые. Я был этому рад, находя в дисциплине хоть какуюто защиту для себя. Мне было чуточку легче на душе от сознания того, что я попал в руки не к банде головорезов, жаждущих убивать и калечить. Значит, ктото гдето заставляет солдат чистить оружие, ктото гдето следит за тем, чтобы они убирали в казарме и чистили сапоги.

Больше того, с этими ребятами определенно можно было установить отношения – это обстоятельство могло помочь мне в дальнейшем. Для них мир вокруг не был чернобелым, как я ожидал: они хорошие, а я плохой. Нет, оказалось, у нас с ними нашлись общие интересы, которые мы начинали исследовать. Пока что нас объединял футбол. Мы разговаривали, все задавали вопросы и отвечали: я уже не был ведром, в которое выливали бесконечные разглагольствования, ругань и злые вопросы. Взаимоотношения, какими бы хрупкими они ни были, можно установить всегда, и в том положении, в каком я сейчас находился, это было только к лучшему. Я уже смог добиться того, чтобы мне принесли воды, и сейчас в разговоре лидирующая роль принадлежала мне. Что ж, нет ничего плохого в оптимизме.

Меня не покидала мысль, что, возможно, молодые солдаты относятся ко мне дружелюбно, потому что с допросами покончено. Я пытался смотреть на все в оптимистичном ключе, однако на самом деле надо, наоборот, смотреть на все в пессимистичном ключе, рассматривать худшие сценарии, потому что все остальное будет неожиданной премией. В конечном счете эти солдаты – просто молодые ребята. Мы с Динджером – новички у них в городе, новые вещи, к которым нужно присмотреться, новые игрушки, ребятаевропейцы. Не исключено, что они смотрят на нас с Динджером с благоговейным восхищением, как на нечто такое, о чем в старости можно будет рассказывать внукам. И вот они насмотрелись на нас, поговорили с нами, поиздевались над нами, и им стало скучно. У них на лицах появилось выражение усталости, возможно, обусловленное теплом обогревателя и бурными событиями дня. Засунув автоматы под кровати, они стали дружно клевать носами.

У меня в голове снова закружились мысли о побеге. От наручников мне не освободиться, но если это все же произойдет, что мне делать? Передушить всех троих и бежать? Такие вещи просто не происходят. Это чистой воды фантастика, которая бывает только в кино. Как можно убить первого без того, чтобы не услышал третий?

Моя рука была прочно прикована к стене. Освободиться я не мог. Со своего места я не мог ни до чего дотянуться. Мне придется ждать, когда меня переправят дальше по цепочке, – быть может, тогда представится возможность.

Мое положение вселяло в меня все большее спокойствие. Да, меня захватили в плен, мне пришлось пройти через драматичную первую стадию, но вот теперь я сижу в теплой комнате, в обществе тех, кто не лупит меня изо всех сил. Вечно так продолжаться не будет, но если не считать боль в запястье, я устроился довольно удобно. У этих солдат нет никакого желания меня дубасить, они хотят лишь говорить о Бобби Чарльтоне и Газзе. Мне хотелось надеяться – хотя я понимал, что это бесполезно, – что, возможно, вот это и ждет меня впереди: мной насытились, и теперь меня будут просто держать в качестве живого щита.

Наступила ночь. Моя рука болела все сильнее и сильнее. Я пытался прогнать мысли о боли, снова сосредоточившись на различных планах побега, оценивая их плюсы и минусы.

В уголок окна мне был виден кусочек ночного неба, усыпанного звездами. Ночь стояла ясная, чистая. Я снова перевел взгляд на спящих солдат.

Если мне удастся освободиться, смогу ли я добраться до Динджера? Где он? Я полагал, он находится гдето на территории лагеря, но где именно? В соседней комнате? Я не слышал ни звука. Дальше вдоль крытого прохода? Я пришел к заключению, что если мне представится возможность, я ею обязательно воспользуюсь, но перед тем как бежать, обязательно попытаюсь разыскать Динджера. Я был уверен, что он думает то же самое, как настоящий боевой товарищ. Имеет ли смысл ждать, когда мы окажемся вместе? Нет, я ухвачусь за первый подвернувшийся шанс. Итак – что мне делать в первую очередь? Как узнать, где Динджер? Идти вдоль казармы, заглядывая в окна, или позвать его криком? А что если его охранники не спят?

Нужно всегда иметь готовый план с различными вариантами продолжения. Колебание смертельно. Я постараюсь по возможности никому не показываться на глаза – еще один образчик чистого сумасшествия от Голливуда. В кино враги нападают на героя по одному, так, что он чисто и аккуратно расправляется с ними, словно с утками в тире на ярмарочном аттракционе. В реальной жизни все наваливаются одновременно и мгновенно превращают тебя в месиво. Я буду действовать как можно более скрытно: выберусь, раздобуду оружие, освобожу Динджера, найду машину. Все проще простого! И это в обнесенном стеной гарнизоне, полном солдат, при том что у меня в лучшем случае будет магазин с тридцатью патронами.

Оказавшись за пределами гарнизона, нам надо будет просто двигаться на запад. Пешком или на машине? Через город или напрямую через поля? Дорога от мостка через канаву, у которого меня схватили, до гарнизона была очень недолгой: мы попрежнему находились в непосредственной близости от Сирии. После следующего переезда мы обязательно окажемся в более надежном месте, дальше от границы.

Незаметно для себя я задремал и проснулся от боли. У меня раскалывалась голова, ныло все тело. Мне пришлось высморкаться, освобождая нос от спекшейся крови и слизи.

Вдалеке послышались шум подъехавших машин и гудки клаксонов. Большие гофрированные железные ворота распахнулись. Попрежнему было темно. За окном под навесом появились люди, освещающие себе дорогу керосиновыми лампами. Они громко разговаривали. Я ощутил укол тревоги. Что происходит? Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Один из солдат, охранявших меня, проснулся и растолкал остальных. Они вскочили на ноги.

Пять или шесть человек, вошедших в комнату, были мне незнакомы. Я почувствовал себя совершенно беспомощным: маленький мальчишка, которого загнала в угол соперничающая шайка. Пришедшие обступили меня, освещенные мерцающими бликами обогревателя.

Когда мою руку освободили от стены, она уже давно прошла через стадию покалываний. Рука распухла и полностью онемела. Два человека подхватили меня под руки и подняли на ноги. Мне вручили мои ботинки, однако ноги у меня настолько распухли, что я не смог их натянуть. Я взял ботинки так, как держит сумочку старушка, – прижимая их к груди. Я ни за что на свете не хотел больше с ними расставаться: у меня не было никакого желания провести остаток дней босиком.

Меня повели на улицу. Я преувеличенно стонал и охал, показывая, как мне больно. Наверное, я выглядел полным кретином. Солдаты насмешливо цокали языком, глядя на меня. Один с деланной озабоченностью заявил:

– Нас очень беспокоит твое состояние.

Холодный воздух ударил меня упругой стеной. Он был освежающий, бодрящий, но я бы предпочел оставаться в теплой тетушкиной комнате. Меня охватила дрожь. Ночь стояла прекрасная, ясная. Если нам удастся бежать, мы без труда найдем дорогу на запад.

Никто не сказал ни слова относительно того, куда мы направлялись. Меня тащили вперед, а я глупо семенил ногами, потому что они не могли держать вес моего тела. Мы подошли к «Лендкрузеру», и меня запихнули назад, водрузив мне на колени мои ботинки. Меня снова сковали наручниками и болезненно туго завязали глаза.

Я попробовал было наклониться вперед, чтобы положить голову на спинку переднего сиденья и хоть както ослабить давление на руки, однако чьято рука легла мне на лицо, заставляя усесться прямо. Сквозь повязку на глазах пробивался свет в салоне. Я определил, что спереди сидят двое. Дверь с шумом захлопнулась, и я вздрогнул от неожиданности. Я стиснул зубы, готовый получить удар по голове.

Я сидел справа. Слева от меня послышалась какаято возня, затем голос произнес:

– Ну хорошо, дружище, ну хорошо.

Забираясь в машину, Динджер вскрикнул, ударившись головой о потолок. Это была просто великолепная новость. Я тотчас же ощутил прилив счастья – этого восхитительного чувства снова быть вместе.