Эсфирь Михайловна Эмден

Дом с волшебными окнами. Повести


ПРЕДИСЛОВИЕ. Л. Воронкова

<p>ПРЕДИСЛОВИЕ. Л. Воронкова</p>

Как часто бывает в детстве, что сказка, выдумка, весёлая фантазия вмешиваются в твою жизнь. В замороженном окне ты видишь волшебные леса, куда уходишь по ледяной дорожке. У тебя оживают игрушки, человеческим языком говорят животные, появляются предметы, которых вообще нет на свете, а какая-нибудь полинявшая кукла становится твоим другом.

Эсфирь Михайловна Эмден, автор этой книги, и как писатель, и как один из старейших редакторов много лет работала в детской литературе. Она создавала книги для детей и постоянно помогала добрым словом и советом многим и многим литераторам.

Талантливый писатель, человек необычайно одаренный, она знала дорогу в поэтический мир сказок и необычайных приключений, в волшебную страну живых и забытых игрушек, умела заглянуть в царство музыки, в сверкающее царство настоящего искусства…

Когда Саша Лопахина впервые появилась в книге «Приключения маленького актёра», ей жилось очень тяжело. Игрушечный Петрушка, добрый и вечно жизнерадостный, был её единственным другом, с которым она делила своё одиночество и свои печали. Но повести не было бы, если бы Петрушка так и остался навсегда у Саши в комнате. Сидеть на одном месте было не в его характере, он должен был действовать, ему нужен был театр, представления, публика: ведь Петрушка был прирождённый актёр!

И вот автор, чей голос, тихий и ласковый, ты всё время слышишь в книге, вводит тебя в широкую, разнообразную жизнь наших современников, людей, которые живут и работают рядом с нами, вокруг нас.

Тут мы встретим славных актёров Мусю и Олега, которые приехали с кукольным театром на новостройку. Мы отправимся вместе с кукольным театром в поле, в полевую бригаду, а потом попадём на ситцевый бал, где терпит неудачу нарядная бездельница, а трудолюбивая мастерица Машенька веселится до утра и где, надо сказать, чуть не погиб наш Петрушка…

Но, если Петрушка живёт и действует в реальном мире, то герои повести-сказки «Дом с волшебными окнами» Сережа и Таня попадают в чудесную, полную неожиданных встреч и волшебных событий сказочную страну.

В этой повести-сказке может случиться многое. В один тихий новогодний вечер вдруг откроется в комнату дверь, и вместе с облаком морозного пара войдёт Бабушка-кукла и позовёт тебя в Дом с волшебными окнами. Выйдя из своей комнаты, ты вдруг оказываешься в заснеженном лесу, где разговаривают деревья. Преодолев множество препятствий, попадаешь наконец в страну Игралочку…

Нежные, задумчивые стихи, звуки которых сопровождают сказку, придают ей особое очарование. Сказка эта уводит тебя в страну, которой нет на карте. Однако она научит тебя многому: и мужеству, и отваге, и умению достигать цели, когда цель эта благородна.

Но вот ты становишься старше, тебя уже интересуют дела твоих сверстников, школа, тебя волнуют мысли о том, что такое настоящая дружба, и о том, как должен человек вести себя в жизни.

В повести «Школьный год Марины Петровой» мы встречаемся с весёлой, немного беспечной, иногда упрямой, но всегда талантливой Мариной и идём с ней в школу. Но школа, в которой учится Марина, не совсем обыкновенная: кроме обычных занятий, там преподают ещё и музыку, кроме арифметики и географии, там изучают ещё и ноты, разучивают пьесы. В этой повести уже нет сказки. Но зато как увлекателен этот мир музыки, который раскрывается перед тобой, сколько нового узнаёшь ты!

Приходит в музыкальную школу маленький человек, первоклассник, с маленькой скрипкой-четвертушкой, а то и с восьмушкой. Он ещё ничего не знает, он считает, что скрипка со смычком «состоит из палки, палочки и вертелки». Марина давится от смеха, слыша это, но и сама она недавно была такою же. А теперь у неё уже большие заботы — этюды, пьесы, увертюры, концерты…

Сколько придётся поволноваться тебе, читатель, вместе с Мариной, сколько придётся и огорчаться и радоваться, пока скрипка наконец запоёт по-настоящему своим чудным голосом!

И, может быть, прочитав эту повесть, ты научишься ещё больше ценить музыку, научишься понимать, какого большого таланта, вдохновения и труда требует от человека настоящее, большое искусство, то искусство, которое так обогащает, украшает и облагораживает мир.


Л. Воронкова


ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАЛЕНЬКОГО АКТЁРА ИЛИ ПОВЕСТЬ О КУКЛЕ ПЕТРУШКЕ И ДЕВОЧКЕ САШЕ, ОБ ИХ ДРУЗЬЯХ И НЕДРУГАХ

Глава первая

ЧИТАТЕЛЬНИЦА ПРИШЛА В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

Глава вторая

АННА ПЕТРОВНА И РОЗА

Глава третья

САША ЛОПАХИНА

Глава четвёртая

ОБ ОДНОМ ОБЩЕСТВЕННОМ ДЕЛЕ, ВЫПОЛНЕННОМ РОЗОЙ

Глава пятая

ПЕТРУШКА ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ДАЛЬНИЕ КРАЯ

Глава шестая

ДОРОЖНЫЕ ВСТРЕЧИ

Глава седьмая

НА НОВОМ МЕСТЕ

Глава восьмая

У ПЕТРУШКИ ПОЯВЛЯЕТСЯ НОВЫЙ ПРИЯТЕЛЬ

Глава девятая

ПРИКЛЮЧЕНИЕ В ЛОДКЕ

Глава десятая

САША И ПЕТРУШКА ЗНАКОМЯТСЯ С НАТАЛКОЙ. ПЕРВОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Глава одиннадцатая

В ПОСЁЛКЕ ПОЯВИЛИСЬ ОЛЕГ И МУСЯ

Глава двенадцатая

ГРАЖДАНИН МОСГОСЭСТРАДА И ЕГО РАБОТНИКИ

Глава тринадцатая

ПЕТРУШКА ПОПАДАЕТ В НАСТОЯЩИЙ ТЕАТР

Глава четырнадцатая

КЛАВДИЯ ГРИГОРЬЕВНА СОСТАВЛЯЕТ РАСПИСАНИЕ

Глава пятнадцатая

СЛУЧАЙ В ПОЛЕ

Глава шестнадцатая

УЧЁНЫЙ ПЕТРУШКА, ИЛИ НОЧЬ РАЗМЫШЛЕНИИ

Глава семнадцатая

НЕПОХОЖИЕ ДВОЙНИКИ

Глава восемнадцатая

АКТЁРЫ ПРИНИМАЮТ ПЕТРУШКУ В СВОЮ СЕМЬЮ

Глава девятнадцатая

ПОЛЕВАЯ ДОРОГА

Глава двадцатая

ПЕТРУШКА ПОЛУЧАЕТ ПИСЬМО

Глава двадцать первая

СОПЕРНИКИ

Глава двадцать вторая

БРЕХУН ПИШЕТ ДОНОС

Глава двадцать третья

ПЕТРУШКА ПОМОГАЕТ ПО ХОЗЯЙСТВУ

Глава двадцать четвёртая

КЛАВДИЯ ГРИГОРЬЕВНА ВОСПИТЫВАЕТ

Глава двадцать пятая

ПОЯВЛЯЕТСЯ ВИКА. ПЕТРУШКЕ ОБЕЩАН НОВЫЙ КОСТЮМ

Глава двадцать шестая

ВИКИНА МАМА И ЕЁ ЗАКАЗЧИЦЫ

Глава двадцать седьмая

У МАШЕНЬКИ

Глава двадцать восьмая

ВСЕ ГОТОВЯТСЯ К СИТЦЕВОМУ БАЛУ

Глава двадцать девятая

МУРА ПУЗИКОВА

Глава тридцатая

ЗОЛУШКА И ПРИНЦ. МУРИНА НЕУДАЧА

Глава тридцать первая

КЛАВДИЯ ГРИГОРЬЕВНА НЕГОДУЕТ

Глава тридцать вторая

СНОВА В ДЕТСКОЙ БИБЛИОТЕКЕ. РОЗА ПОЛУЧАЕТ ПИСЬМО

Глава тридцать третья

ПОСЛЕ БАЛА, ИЛИ НОЧЬ В КЛУБЕ

Глава тридцать четвёртая

У ТЁТИ ЛИЗЫ

Глава тридцать пятая

ВЕСЁЛЫЙ, ГЛАВНЫЙ, ДЕТСКИЙ

Глава тридцать шестая

В СТАРОЙ БАШНЕ

Глава тридцать седьмая

РАЗГОВОРЫ ОБ ИСКУССТВЕ

Глава тридцать восьмая

ХРАНИТЕЛЬ МУЗЕЯ

Глава тридцать девятая

ОДИН, БЕЗ ДРУЗЕЙ

Глава сороковая

ПОСЫЛКА ИЗ МОСКВЫ

Глава сорок первая

ВСТРЕЧА

Глава сорок вторая

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ

<p>ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАЛЕНЬКОГО АКТЁРА ИЛИ ПОВЕСТЬ О КУКЛЕ ПЕТРУШКЕ И ДЕВОЧКЕ САШЕ, ОБ ИХ ДРУЗЬЯХ И НЕДРУГАХ</p>
рис. Б. Калаушина
<p><emphasis>Глава первая</emphasis></p> <p>ЧИТАТЕЛЬНИЦА ПРИШЛА В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ</p>

— Каталог на столе, — сказала Анна Петровна. — Выбери книгу и назови.

Но читательница всё ещё стояла у двери и молча теребила край своего школьного передника.

Анна Петровна подняла на лоб очки и взглянула на неё. Читательница была знакомая, она посещала библиотеку уже третий год и всегда аккуратно возвращала книги.

Правда, о прочитанных книгах она говорила мало. Это была очень тихая девочка. «Пожалуй, чересчур тихая, — подумала Анна Петровна. — Но хорошая читательница, очень хорошая…»

— Лопахина, — сказала Анна Петровна помягче, — что с тобой?

Девочка подняла голову и посмотрела на библиотекаршу. И тогда даже близорукая Анна Петровна увидела, что глаза у неё полны слёз.

— Ты потеряла книгу?

— Нет-нет, Анна Петровна, книжку я принесла, — торопливо сказала девочка и подошла к столу выдачи. — Но мне больше не нужно книг… Я больше не буду у вас брать книги.

— Почему же, дружочек? — тревожно спросила старая библиотекарша, выходя из-за своего стола. — В чём дело, Сашенька? — ещё ласковей спросила она и обняла девочку.

Саша прижалась к её плечу и хотела что-то сказать. Но в это время открылась дверь и впустила ещё трёх читателей. Это уж был народ совсем другого рода — горластый, вихрастый, неугомонный! В маленькой библиотеке сразу стало тесно и шумно.

— Новые путешествия есть? — спрашивал один. — На Южный полюс, в Антарктиду?

— Мне тайну рыжей собаки! — требовал другой.

— Как построить ракету на Луну? — допытывался третий.

И Анне Петровне пришлось отойти от Саши и заняться мальчиками. А когда она отпустила «Южный полюс», и «Рыжую собаку», и «Ракету на Луну» и оглянулась — Саши Лопахиной уже не было. А на столе лежала возвращённая ею книжка «Тимур и его команда». Анна Петровна машинально перелистала книгу и положила её в стопку для разбора.

На Сашиной карточке не числилось больше ни одной книги.

Почему же она не взяла ничего? И почему плакала? С девочкой что-то случилось, а она, Анна Петровна, даже не узнала, что с ней.

— Роза! — позвала Анна Петровна. — Роза!..

Но никто не откликнулся.

<p><emphasis>Глава вторая</emphasis></p> <p>АННА ПЕТРОВНА И РОЗА</p>

В старой детской библиотеке, где работала Анна Петровна, было всегда очень уютно и иногда тихо. Там всегда хорошо пахло книгами — немножко пылью, немножко клеем и ещё чем-то неопределённым, но очень приятным.

Анна Петровна любила этот запах, любила старые коричневые полки, любила книги, которые стояли на них, — пёстрые, пухлые, побывавшие в сотнях детских рук.

Любила Анна Петровна и Розу. А Роза рядом со старенькой Анной Петровной казалась самой настоящей дикой розой. У неё были такие румяные щёки, что о них можно было бы зажигать спички. Но спичек в старой детской библиотеке никто не зажигал. Это было строжайше запрещено, и даже самые буйные и озорные читатели — мальчишки — не посмели бы нарушить этот запрет.

Роза с такими румяными щеками была помощницей Анны Петровны.

Роза недавно окончила библиотечный техникум и, несмотря на свои восемнадцать лет и очень румяные щёки, была сурова, важна и преисполнена чувства собственного достоинства.

Анна Петровна с читателями разговаривала порой сердито или ласково, а Роза — всегда ровно и сурово.

Анна Петровна расспрашивала их, а Роза только принимала и выдавала книги.

Но почему-то о читателях своей библиотеки Роза знала обычно что-то такое, о чём почти никогда не догадывалась Анна Петровна.

— Вовка Дурылин вчера опять подрался на письменном уроке, — неожиданно сообщала она Анне Петровне, стоя на самом верху лестницы-стремянки и расставляя на верхней полке возвращённые книги.

— Откуда ты знаешь? — недоумевала Анна Петровна.

— Вот, пожалуйста, чернильное пятно с брызгами на сто восемнадцатой странице «Детей капитана Гранта». Это он на уроке арифметики толкнул своего соседа, а тот — его.

— Постой, постой, — ещё больше удивлялась Анна Петровна. — Но какое отношение к арифметике имеют наши «Дети капитана Гранта»?

— А Вовка всегда читает на уроках, даже на письменных. Напишет две цифры и заглянет в парту, а там у него книжка, — объяснила Роза, не прерывая своей работы.

— Да ты у меня просто Шерлок Холмс какой-то! — удивлялась Анна Петровна.

Так вот, Анна Петровна позвала Розу, но строгой обладательницы румяных щёк на месте не оказалось. А на её столике лежала записка:

«Ушла по обществ. делу. Скоро приду».

«Опять общественные дела», — вздохнула Анна Петровна. Роза была активной комсомолкой, членом комсомольского бюро, членом спортивной секции и ещё каких-то кружков.

«При такой нагрузке — и такое цветущее здоровье! — удивлялась Анна Петровна. — Но всё-таки у меня-то надо было спросить. По общественному делу пошла бы позже, а сейчас помогла бы лучше узнать что-нибудь о Саше».

<p><emphasis>Глава третья</emphasis></p> <p>САША ЛОПАХИНА</p>

Сашина мать умерла три недели назад. Она долго болела, и Саша уже начала привыкать к тому, что мамы нет дома, что мамины худые милые руки не хлопочут беспрерывно то у плиты, то у стола, а неподвижно лежат на одеяле; что видеться с мамой можно только раз в неделю, по воскресеньям, когда кругом столько народа и когда даже нельзя плакать, чтобы не огорчить маму.

Об этом ей напоминала каждый раз старшая сестра отделения — высокая, худая Мария Николаевна, когда Саша в белом большом, не по росту, халате с длинными, свисающими рукавами проходила мимо её поста по скользкому, до блеска натёртому полу коридора.

Больных было много; они лежали и в коридорах, у неуютных, холодных стен с большими казенными окнами, и у дверей в палаты. Мама лежала в палате; там было немного веселее, и больные уже все перезнакомились. Они подолгу разговаривали и всё знали друг о друге. Конечно, они хорошо уже знали Сашу и очень ласково её встречали.

Сначала Саша всё ждала, что мама скоро поправится и вернётся домой. А потом она ждала только воскресений и спешила в больницу, чтобы скорее увидеть маму. И, когда на пороге маминой палаты её встретила знакомая больная и сказала, что мамы тут нет, что она в другой палате — в изоляторе, — у Саши больно сжалось сердце.

А потом мама умерла. Главный врач увёл Сашу к себе в кабинет и что-то ласково говорил ей, и Мария Николаевна была тут же, но Саша не слышала того, что они ей говорили.

Соседка по квартире, которая кормила Сашу обедами, пока мама болела, хлопотала о ней. Приходили из школы, с маминой работы… Но разве они могли что-нибудь сделать! Ведь мамы больше не было.

А потом пришло письмо от тётки Клавдии Григорьевны, папиной сестры. Она писала, что скоро приедет в Москву за новым назначением на работу и одновременно за племянницей. Пусть Саша терпеливо ждёт её. В жизни бывают тяжёлые испытания, и надо уметь стойко переносить их. Она сама, Клавдия Григорьевна, никогда не предаётся отчаянию и думает, что Саша поступит так же. Ей надо учиться, становиться на ноги и трудиться. Мама была всё равно безнадёжно больна, и Саша должна понять это.

Письмо было справедливое — Саша понимала это, но такое холодное и чужое, как будто это не папина сестра писала ей, а какая-то совсем чужая женщина. И Саша с невольным страхом стала ждать её приезда.

Приехала Клавдия Григорьевна поздно вечером, когда Саша уже спала. И, когда она услышала, что кто-то открывает дверь, ей спросонок показалось, что это мама, и она вскрикнула и вскочила. Но возле неё стояла не мама, а чужая женщина, плечистая и рослая, в блестящем кожаном пальто, с большим портфелем в руках.

— Ну, здравствуй, Александра! — сказала она, оглядывая комнату, и прикоснулась холодными губами к Сашиному лбу. — Постарайся получше выспаться — мы завтра вечером уезжаем. Я уже была сегодня в министерстве и получила назначение. Надо ехать.

Вероятно, тётка считала правильной такую встречу с племянницей, хотя в душе, может быть, и жалела её.

Во всяком случае, когда назавтра она увидела, как соседка по квартире помогает Саше укладывать чемодан, она была очень недовольна.

— Оставьте, пожалуйста, — сухо сказала она соседке. — В детях надо с самого раннего возраста воспитывать самостоятельность, а Саша уже большая девочка. В её возрасте я никому уже не доставляла хлопот. Поторопись, Александра! Надо быть организованной и мужественной.

Саше нравилось её полное имя, и она знала (мама не раз рассказывала ей об этом), что так назвали её в честь дедушки, маминого отца — Александра Васильевича, самого замечательного человека на свете, моряка, капитана ледокола. Ему, конечно, надо было быть очень мужественным во время его ледовых рейсов. Но вот как было набраться мужества маленькой Саше, у которой так недавно умерла мама и у которой никого на свете теперь не было ближе старенькой библиотекарши Анны Петровны и её молодой помощницы Розы.

Анны Петровны Саша, конечно, стеснялась, хотя и считала её очень хорошей, а вот с Розой можно было обо всём поговорить.

Но и с ними теперь надо было расставаться.

<p><emphasis>Глава четвёртая</emphasis></p> <p>ОБ ОДНОМ ОБЩЕСТВЕННОМ ДЕЛЕ, ВЫПОЛНЕННОМ РОЗОЙ</p>

Анна Петровна позвонила у двери Сашиной квартиры в восемь часов вечера. После работы она побывала дома, наскоро пообедала и, захватив с собой одну очень хорошую детскую книгу, пошла к Саше.

«Девочка так любит читать, — думала она, — что, конечно, обрадуется этой книге. Я хорошо помню, что она ещё её не читала. И я всё узнаю о Саше, поговорю и с ней и с её матерью».

Анна Петровна не знала, что у Саши умерла мать. Роза не рассказала об этом Анне Петровне; она и вообще-то была немногословна, но особенно не любила передавать такие печальные новости.

Она знала, что старенькую Анну Петровну это надолго выбьет из колеи, что у Анны Петровны у самой больное сердце.

Поэтому Анна Петровна пришла к Саше, ничего не зная о её тяжёлом горе. Ничего не знала она и о Сашином отъезде.

— Уехали, уже уехали! — сообщила ей словоохотливая соседка, открывшая дверь. — Так жалко было с Сашенькой расставаться, я так привыкла к ней! И тётка у неё, знаете, какая-то чёрствая женщина. У ребёнка недавно умерла мать… Как, вы разве этого не знали? Да, умерла, бедняжка, уже почти месяц назад. А тётка хоть бы словечко с лаской! А ещё учёная — плановик!

— Куда же она увезла Сашу? — грустно спросила Анна Петровна, присаживаясь на стул, стоявший в передней, и глядя на толстую книгу, которая лежала у неё на коленях.

— Уехали они как будто на большое строительство, под городом Сомском. Сашину тётку туда послали на работу. Говорила, комнату ей там дадут хорошую и все условия обеспечат. И школа там есть для Саши. Кто его знает, — прибавила соседка задумчиво, — может, и неплохо Саше будет у неё… Женщина она одинокая, бездетная. Только уж очень строгая!

— Что же, и не провожал никто Сашеньку? — грустно допытывалась Анна Петровна.

— Нет, почему же, провожали! — немного обиженно ответила соседка. — Я провожала, из школы девочки приходили — немного их было, правда, ещё не съехались. И ваша Роза была, — с улыбкой добавила соседка, — и игрушку принесла.

— Как — Роза? — удивлённо воскликнула Анна Петровна. — Ну что за человек скрытный!

— Ничего, ничего, она хорошая, ваша Роза, — улыбаясь, повторила соседка. — И такую хорошую вещь принесла Сашеньке на прощанье! Знаете, такую куклу, только живую, ну, говорящую, и руками-ногами он двигает, и смеяться может, — оживлённо и совсем по-детски рассказывала она.

— Постойте, постойте! Если это кукла, то почему «он»? Кто — он? И как это игрушка может смеяться? Вы что-то, верно, путаете.

— И ничего я не путаю, — обиделась соседка. — Это такая игрушка: наденешь его на руку, а он начинает двигаться. Почему «он»? Да он, как его, — Петрушка! И говорит так смешно! Роза Сашеньке показывала. Только Саша и не улыбнулась даже, — со вздохом прибавила соседка.

<p><emphasis>Глава пятая</emphasis></p> <p>ПЕТРУШКА ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ДАЛЬНИЕ КРАЯ</p>

Петрушка был уже не очень молод — во всяком случае, лишь на несколько лет моложе восемнадцатилетней Розы. Когда она была девятилетней, только что принятой в отряд пионеркой и впервые в своей жизни пришла с товарищами в городской Дом пионеров, Петрушка лишь недавно появился на свет в театральной мастерской этого дома.

Он был сделан старшими ребятами — членами театрально-производственного кружка — под руководством старого мастера-кукольника Якова Сергеича.

Так как ребята мастерили его довольно долго, я не могу сказать, что он появился на свет так же интересно и неожиданно, как деревянный человечек Буратино из старой сказки.

Нет, Петрушку давно дожидались и долго снаряжали.

И всё-таки какое это было событие, когда он окончательно появился на свет!

Ребята удивлялись и радовались — ведь это была их первая самостоятельно сделанная театральная кукла.

Доволен был и старый мастер Яков Сергеич, что помог ребятам смастерить такую отличную игрушку.

И в самом деле, это была отличная игрушка! Когда Костик Петросян высоко поднял готового и уже одетого Петрушку, чтобы показать его всем ребятам, Петрушка сейчас же весело закивал им своей длинноносой головой в остроконечном колпачке и завертелся во все стороны. Конечно, ему хотелось получше и поскорей разглядеть всё. Он сразу же увидел кучу глины и много масок на столе, но не заинтересовался ими. Это было его туманное доисторическое прошлое, и такое серое, сырое — оно ему не понравилось.

А вот ярко-красные галстуки на шее у ребят ему очень понравились, и понравились пёстрые лоскутки, и стрекотанье швейной машинки, и весёлый шум, и звук трубы за дверью. Жизнь начиналась яркая, шумная и, видно, очень интересная.

Так и оказалось. И даже ещё лучше! Лучше самого лучшего! Потому что он стал артистом, как только появился на свет! Он был действительно прирождённым артистом. И таким, которого сразу же признала и полюбила публика.

Когда под грохот и звон тарелок раздвигался пёстрый занавес и Петрушка выскакивал на ширму, у него даже дух захватывало от восторга. Огни, свет, музыка, хохот ребят! Плясать бы и кувыркаться без конца!

Одного только он не любил — это когда невидимая, но властная сила стаскивала его со сцены и уносила за кулисы. «Хватит, побаловался», — говорил звонкий, но строгий голос, и Петрушке сразу делалось скучно. Виси себе на гвоздике за ширмой и поглядывай на соседей — на вислоухого плюшевого зайца и сонного медведя. Когда-то ещё выпустят! Им-то ничего — хоть целый день виси, — а ему каково!

Ведь характер у него был совсем не такой, как у них. Они были просто куклы, а он актёр! Не с его характером было висеть без дела на гвоздике.

Но и у Розы, его хозяйки, характер тоже был твёрдый.

— Петрушка, не приставай, — говорила она спокойно, когда Петрушка тыкался носом в её руку, чтоб скорей выпускали на сцену. — Не твой выход. Сейчас Зайкина очередь.

Вы подумайте, Зайкина! А что он умел, этот лопоухий Зайка? Только кланяться, да подскакивать, да лопотать что-то Розиным голосом.

А ведь он, Петрушка, только притворялся, что слушает Розу. Он играл сам, конечно, сам! Разве кто-нибудь другой сумел бы так кувыркаться и плясать в Розиных неопытных ещё руках? Разве кто-нибудь другой сумел бы так смешно раскланиваться и так отчаянно верещать?

Недаром зрители стучали ногами и хлопали, когда кончалось его представленье, и кричали: «Петрушку! Петрушку!»

И вдруг всё это кончилось. Он перестал быть артистом. Он больше не играл, не представлял, он не выскакивал на ширму под звон и грохот музыки, он не видел больше радостных, смеющихся ребячьих лиц, он не слышал таких сладостных для него аплодисментов.

Он лежал в тёмном и тесном шкафу, задыхаясь от нафталина и скуки, лежал долго — годами. Не с кем было даже поговорить, некому было пожаловаться. Рядом лежали старые Розины башмаки. Они тоже лежали без дела, но они только отдыхали и спали. «Уж и набегались мы на своём веку — все косточки ломит!» — кряхтели они, когда Роза перевёртывала их, разыскивая что-то в стенном шкафу.

А Петрушке она сказала, один только раз сказала — ведь она была не очень разговорчива, эта Роза: «Подожди, Петрушка, не до тебя. Мне очень некогда».

Да, ей было очень некогда: она кончала семилетку, она поступала в техникум, она училась, делала доклады, сдавала экзамены…

Ну зачем, зачем ей подарили Петрушку, когда она расставалась с Домом пионеров, подарили в благодарность «За отличную работу в театральном кружке». Так было написано на красивой, с золотой каёмкой грамоте, которую старший вожатый вручил Розе на прощанье. И вместе с грамотой вручил его, Петрушку, заслуженного актёра этой сцены.

Но ведь он не хотел уходить из театра! И ведь Роза так безжалостно забывала о нём! Забывала неделями, месяцами, годами…

Ему даже начинало казаться порой, что он стареет, что жизнь кончилась. Он много спал, дремал целыми днями. На носу его лежали шерстяные носки, на спине — старые калоши. Правда, они были завёрнуты и он тоже, но всё-таки…

И вдруг о нём вспомнили! Роза вытащила его на свет, встряхнула и своим забытым, но милым — да, конечно же, милым! — голосом сказала:

— Встряхнись, Петрушка, начинается новая жизнь!

И она началась. Немножко странная жизнь, непонятная, не похожая на прежнюю, но всё же очень интересная.

Сначала его чистили, приводили в порядок, переодевали.

«Ого, сейчас выпустят на сцену!» — думал Петрушка.

Но на сцену его не выпустили.

Потом его куда-то несли в кожаном чемоданчике вместе с книжками и бутербродами.

«Ого, несут в театр!» — думал Петрушка.

Но его принесли не в театр, а в какую-то другую квартиру, вынули из чемоданчика и передали какой-то незнакомой девочке. Может быть, его новой хозяйке за сценой?

Но новая хозяйка, тихо сказав: «Спасибо, Роза, большое вам спасибо», — сейчас же снова уложила его в чемодан, на этот раз в большой, полный разных вещей — к счастью, уже не таких скучных, как в стенном шкафу.

Тут были книжки — довольно интересные, с яркими переплётами, на которых были нарисованы разные картинки; тут были и другие книжки — в скучных, серых переплётах без картинок; были тетрадки и ящичек с постукивавшими карандашами; была круглая красивая коробка, от которой очень вкусно пахло шоколадными конфетами; было коричневое платье и мягкий тёмный передник… Но всего не разглядишь.

И вдруг большой чемодан подняли, понесли и кто-то Розиным голосом сказал: «До свиданья, Саша! Напиши обязательно».

Большой чемодан куда-то несли, везли, потом втащили в какой-то ещё новый дом. Этот дом был, вероятно, очень тесен и полон народу, потому что о Сашин чемодан всё время стукались какие-то другие вещи и было очень шумно.

А потом чемодан вдруг сильно качнулся, и дом, в котором он находился, сдвинулся с места! И поехал-поехал — всё быстрей и быстрей, постукивая и поскрипывая на ходу… Или это показалось Петрушке?

Нет, не показалось, потому что чей-то мужской басовитый голос сказал почти над самым его ухом:

— Ну, поехали! В дальние края.

<p><emphasis>Глава шестая</emphasis></p> <p>ДОРОЖНЫЕ ВСТРЕЧИ</p>

Почти весь день Саша стояла у окна в коридоре вагона. Она не отрываясь смотрела на крутогорье, бежавшее у самых путей, на холодноватую дымку леса на горизонте.

Уже проехали больше половины пути, и незнакомый край стучался в окна еловыми лапами высоких раскидистых елей, врывался непривычным немного говором на станциях.

Когда Саша входила в купе, тётка, читавшая газету или разговаривавшая с соседями, неизменно предлагала ей то поесть, то заняться чем-нибудь.

Иногда Саша присаживалась на край скамьи и слушала, о чём шёл разговор.

Соседей в купе было двое. Почти половину скамьи занимал высокий, грузный, с басовитым голосом инженер; его звали Леонид Леонидович. Он много и громко разговаривал, и скоро все узнали, что он работал в Сомске, в том самом управлении, которое ведало новым строительством. Конечно, Леонид Леонидович бывал на строительстве, в том посёлке, где помещалась контора и куда ехала Сашина тётка, и рассказывал о тамошних, как он выразился, «условиях» работы: о начальстве, весьма придирчивом, но справедливом; об условиях жилищных (неплохо, вполне можно жить); о питании (столовая есть, кормят недурно)…

Все эти «условия» в его речи выглядели скучно и неодушевлённо, как условия задачи в Сашином учебнике, в котором действовали какие-то почти бестелесные колхозники и продавцы магазинов.

Второй попутчик был гораздо молчаливее и значительно моложе басовитого инженера. Второго попутчика звали Светланой Коваленко. Инженер-гидролог Светлана Коваленко в этом году окончила институт и тоже ехала на новое строительство под Сомском.

Это была небольшая, почти кругленькая, очень крепкая девушка, с очень загорелым («на практике», как она пояснила) лицом, с немного раскосыми и тоже небольшими карими глазами, с русой косой, аккуратно пришпиленной на затылке. Она была одета чистенько, но очень скромно; аккуратно и вовремя ела, постелив на столике белую салфеточку; сдержанно улыбалась громоздким шуткам инженера и всё больше помалкивала.

— Вот вы, Светлана Игнатьевна, молодой специалист, — басил инженер, — вы всё видите в розовом свете, а мы, практики, понимаем всю важность бытовых условий. Не правда ли, Клавдия Григорьевна?

Тётка соглашалась, кивая головой, и пробовала вставить слово, но инженер продолжал гудеть.

А Светлана молча улыбалась Саше.

К концу второго дня они незаметно подружились. Светлана предложила Саше прочитанный уже ею номер «Юности», а потом они вместе решали кроссворд из Сашиного «Пионера».

Когда сломался карандаш и Светлана захотела отточить его, Саша сказала:

— У меня в пенале есть хороший ножик, мне ребята подарили перед отъездом. И знаете, что мне ещё подарили?

Она поглядела на Светлану, так удивлённо подняв брови над своими светлыми, ясными глазами, что Светлана подумала: «Какая милая девочка! И совсем не похожа на свою тётю».

Саша открыла чемодан и, передав Светлане ножик, потянула за руку Петрушку, лежавшего под горкой мягких вещей. И до чего же быстро он выскочил из-под них!

Саша посмотрела на его лукавое лицо, которое не успела хорошенько разглядеть перед отъездом, расправила примятый колпачок и надела Петрушку на руку, как показывала Роза.

Это, видно, была нехитрая наука, потому что при первом же робком движении Сашиной руки лукавая голова покивала ей, а маленькие руки сделали быстрое движение, как будто хотели поздороваться.

К концу второго дня они незаметно подружились.

— Вот ты какой! — удивлённо и немного недоверчиво сказала Саша.

Она сказала это очень тихо, почти про себя, но Петрушка услышал! Он ткнулся носом в её щёку и потёрся головой об её ухо.

— Какой смешной! — сказала Светлана. — Правда, Саша?

— Правда, — сказала Саша, серьёзно, без улыбки глядя в лукавые Петрушкины глаза. — Очень хороший.

<p><emphasis>Глава седьмая</emphasis></p> <p>НА НОВОМ МЕСТЕ</p>

— Так вот что, Александра, давай условимся: ты уже девочка большая и можешь быть вполне самостоятельной. Я, как ты понимаешь, целые дни буду проводить на работе, и нянчиться с тобой тут совершенно некому. Через два месяца тебе идти в школу, а пока что готовься к занятиям и хозяйничай. Обедать будешь в столовой, — вот тебе деньги: на неделю. А вот на хлеб — тоже на неделю: будешь покупать в продуктовом магазине. Надеюсь, ты уже освоилась с местностью?

Так говорила Саше Клавдия Григорьевна в первый же день после их приезда. Саша молча слушала её, перебирая, по привычке, бахрому скатерти.

— Да, и отучись, пожалуйста, от этой дурной привычки!.. Кстати, почему ты накрыла стол скатертью? Это совершенно ни к чему. У нас есть отличная клеёнка — её только нужно ежедневно протирать чистой влажной тряпкой.

Вероятно, всё, что говорила тётка, было справедливо. Мама тоже, бывало, журила Сашу за дурную привычку — перебирать бахрому скатерти и заплетать из неё косички. У них дома тоже была блестящая, чистая клеёнка, на которой они обедали, когда оставались одни. Ведь Саша была очень рассеянна и не раз проливала чай или кофе, торопясь передать матери чашку.

Но после обеда они всегда покрывали стол весёлой, яркой скатертью, которую мама сама вышила, и в комнате сразу делалось красивей и уютней. А потом они садились на диван…

— О чём ты так задумалась, Александра? Я тебя спрашиваю, Саша…

В голосе тётки Саша неожиданно услышала мягкую ноту. Она с робкой надеждой взглянула на Клавдию Григорьевну, и ей показалось, что та смотрит на неё с каким-то новым, почти участливым выражением. И Саше захотелось подойти к ней, прижаться.

Ведь это была её тётя, папина сестра, самый близкий сейчас для неё человек.

Но Клавдия Григорьевна уже укладывала свой портфель.

— Я ухожу, — сказала она спокойно. — Пока нет второго ключа, посиди дома.

— Я хотела к Светлане Игнатьевне, — робко сказала Саша.

Клавдия Григорьевна недовольно поморщилась:

— Ну, какая это тебе подруга, подумай сама! И ведь она не гулять сюда приехала, а работать. Не надоедай ей, пожалуйста, и не навязывайся со своим знакомством. Каждый человек, даже ребёнок, должен всегда соблюдать чувство собственного достоинства.

И Клавдия Григорьевна удалилась, оставив Сашу взаперти, — совершенно одну в новом и чужом для неё доме.

Саша подошла к окну, посмотрела на широкую немощёную улицу посёлка. Ещё не все дома на этой улице были построены, и как раз напротив их окон стояли недавно сложенные стены нового дома. Сейчас там никто не работал — вероятно, потому, что было воскресенье, и оттого недостроенный дом, да и всё вокруг него показалось Саше очень грустным. Соседей по квартире, у которых, как знала Саша, был маленький ребёнок, дома не было — они уехали на несколько дней в город.

Она была одна, совсем одна.

Саша воткнула в штепсель вилку репродуктора. Передавали «легкую музыку», как её называли обычно в программе, — какую-то сценку из оперетты, и два голоса, мужской и женский, пели, перебивая и заглушая друг друга, что-то очень бурное — нельзя было разобрать почти ни одного слова.

Но эта бурная музыка показалась Саше бестолковой и даже грустной. Она выключила репродуктор и молча посидела у стола, с которого Клавдия Григорьевна сняла, уходя, нарядную скатерть, — посидела просто так, без дела, подперев руками голову.

Вероятно, тётка не похвалила бы её за такое занятие. Саша подумала об этом с невольным смущением и решила разобрать свои вещи.

Вчера она вынула из чемодана лишь самое необходимое — ночную рабашку, полотенце, мыло.

Она подняла крышку и вынула стопку книг. Надо их сейчас же расставить на полке, иначе Клавдия Григорьевна опять скажет про беспорядок… Но по руке, достававшей последнюю книгу, мягко скользнула шёлковая кисточка яркого колпачка…

— Петрушка. Миленький, — шёпотом сказала Саша и стала на колени около чемодана.

Дома никого не было, её никто не слышал, и она могла теперь говорить какие угодно ласковые слова этой так полюбившейся ей в дороге кукле. Ведь сейчас никто не назовёт их сентиментальными и наивными «в устах такой большой девочки».

— Петрушка, хороший мой, — повторила она. И ясно, очень ясно услышала ответ:

— Са-ша!..

<p><emphasis>Глава восьмая</emphasis></p> <p>У ПЕТРУШКИ ПОЯВЛЯЕТСЯ НОВЫЙ ПРИЯТЕЛЬ</p>

Вы слыхали когда-нибудь таких ораторов, которым нечего сказать, а они всё-таки говорят?

Например, на классном собрании. Слыхали, да?

К таким ораторам принадлежал и петух Крикун.

Уверяю вас, что ему действительно нечего было сказать, когда он среди дня взлетал на забор и начинал свою речь, обращённую к курам и другим обитателям маленького двора.

В этот день Крикун начал свою речь так:

— С точки зрения! Здоровой критики!..

Он посмотрел вокруг своими круглыми глазами — что бы ему такое сегодня покритиковать? — и начал с первого, что попалось в его петушиное поле зрения:

— Я критикую ку-ур!..

Куры сейчас же сбежались, кудахча и сбивая с ног друг друга. Они восхищались петухом и готовы были часами слушать его. Но так как петуху совершенно нечего было сказать, кроме того, что он уже сказал, то он повторил полюбившуюся ему фразу ещё раз пять, и куры снова разбрелись по двору.

Но был один слушатель, который никуда не ушёл, а продолжал внимательно слушать Крикуна и даже подбадривал его криками, вертелся, плясал от восторга и наконец звонко захлопал. Петух к таким овациям, по правде говоря, не привык и, косясь на благодарного слушателя круглым глазом, так оглушительно крикнул «кукареку», что даже сам удивился.

И слушатель был поражён таким великолепным концом речи. Он всплеснул руками и вывалился бы от восторга из окна, в которое высовывалась его радостно улыбавшаяся физиономия, если бы Саша не удержала его за подол рубашонки.

— Какой ты ещё глупенький, Петрушка! — сказала она. — Ну чем тебе понравился этот болтун? Только кричит без толку и крыльями хлопает.

Но Петрушка не мог на этот раз согласиться с Сашей. Солнце так ярко светило в этот день, и так ослепительно сверкали петушиные зеленовато-синие перья!

Это было как в театре, но, пожалуй, ещё лучше, потому что петух бродил по ярко-зелёной траве и вокруг так одуряюще-заманчиво пахло мёдом и мятой!

Петрушка ужасно завидовал петуху и искренне им восхищался.

— Хорошо, если он тебе так нравится, я познакомлю вас, — сказала Саша. — Ведь тебе тоже скучно здесь, я знаю.

И она высыпала за окно горсточку хлебных крошек.

Крикун сейчас же склонил набок голову и важно подошёл к окну. Он склюнул одну крошку и, став в нестерпимо прекрасную позу, оглушительно захлопал крыльями и снова закричал, призывая кур к этому неожиданному угощению.

Петрушка был просто ослеплён: он бесповоротно влюбился в этого горластого красавца.

В общем, знакомство состоялось, и Крикун, гордясь произведённым им впечатлением, по нескольку раз в день подходил к окну, на котором сидел немножко скучающий и в то же время очень всем заинтересованный Петрушка.

Петуху, конечно, совершенно нечего было сказать Петрушке. Он, по правде говоря, ничего не понимал в окружающем и на все жадные Петрушкины расспросы болтал такую чепуху, что Саша сразу высмеяла бы его.

Но Саше некогда было слушать разговоры новых приятелей — у неё теперь было много хлопот по дому. Ведь она была исполнительная и аккуратная девочка и к тому же побаивалась своей строгой и справедливой тёти. Да и не могла она так хорошо понимать болтовню петуха, как её понимал Петрушка.

— Здр-равствуй! — орал Крикун, подходя к окну (он здоровался с Петрушкой не меньше десяти раз на день).

— Драсьте, драсьте! — радовался Петрушка. — Где ты был? На улице? Там интересно? Что там делают?

— Ничего интересного! — важничал петух. — Таскают зачем-то палки, меня чуть не зашибли и ещё обозвали!

— Как, как тебя обозвали? — волновался Петрушка.

Но Крикун не хотел повторять обидное слово. Рабочие, строившие дом, обозвали его дураком. Это была такая несправедливость! Ведь он-то был занят важным делом — искал за границей своего двора самые вкусные крошки, а эти глупцы таскали зачем-то брёвна и чуть не сшибли его с ног.

Петрушка тоже негодовал — сочувствовал своему новому приятелю.

Ему хотелось заступиться за друга, хотелось отплатить обидчикам, но, главное, очень хотелось побывать в этом большом, шумном мире, начинавшемся за дворовой калиткой.

Саша всё обещала Петрушке взять его с собой на улицу, но под самыми разными предлогами не выполняла своего обещания.

— Разве ты не видишь, Петрушка, у меня руки заняты. Я иду за молоком, — говорила она, размахивая бидоном и сумкой.

Или:

— Разве ты не видишь, Петрушка, я иду к Светлане Игнатьевне за книгами. Она такая хорошая и, пока не открылась клубная библиотека, даёт мне свои книжки…

Петрушка обижался и сердился на Сашу и потом целыми часами не разговаривал с ней. Но молчать весь день было тоже очень скучно.

Приходилось довольствоваться обществом одного Крикуна, а он уже порядком надоел Петрушке.

Но вот однажды Саша сказала:

— Ну, довольно кукситься! Собирайся скорей, Петрушка. Мы с тобой сейчас пойдём… ой, ты даже не догадываешься, куда мы сейчас пойдём!

<p><emphasis>Глава девятая</emphasis></p> <p>ПРИКЛЮЧЕНИЕ В ЛОДКЕ</p>

Лодка медленно плыла по реке, и Светлана внимательно смотрела вдаль, то и дело заглядывая в лежавшую на её коленях карту.

Она была совсем ещё молодым инженером-гидрологом, Светлана, — она получила это звание всего лишь два месяца назад. И хотя и раньше она бывала на практике и часами ездила по маленьким, извилистым сибирским речкам, в сопровождении двух здоровых, беспрекословно подчинявшихся ей дядек, и брала пробы воды, и измеряла глубину и температуру воды, но то ведь была ещё практика.

А это была её первая настоящая работа — и на таком большом строительстве! Да, очень большом, хотя и начиналось оно в этом маленьком, немного похожем на деревушку посёлке.

Только бы ей сейчас не ошибиться, как это случилось вчера, когда она работала вместе с Клавдией Григорьевной в конторе и спуталась при вычислениях. Клавдия Григорьевна так кисло поморщилась тогда! Но ещё неприятнее было бы ошибиться перед самоуверенным Леонидом Леонидовичем, инженером из управления, тем самым, что ехал с ними в поезде.

А может быть, ещё обиднее было бы ошибиться на глазах у Кости — вот этого славного, но довольно ехидного парня, который должен помогать ей, инженеру Светлане Коваленко, и гребёт сейчас, сильно взмахивая вёслами и мурлыкая какую-то песенку; и перед Сашей, которая тихонько сидит на скамейке, держась одной рукой за борт лодки, а другой придерживая своего любимца Петрушку. Даже Петрушка, как кажется Светлане, наблюдает за ней: «Ну-ка, как ты справишься со своим делом?»

А кругом — ослепительно сверкающая под полуденным солнцем синь реки, и тёмная кромка леса на том берегу, и белеющие новые строения — на этом.

— А не пора ли, Светлана Игнатьевна? — слышится как будто почтительный, но словно и насмешливый Костин голос.

И Светлана вся вспыхивает: опять задумалась! Ну когда она избавится от этой детской привычки!

— Нет-нет, ещё не доехали, — говорит она твёрдо.

И Костя молча подчиняется.

Но вот они остановились.

Теперь в чуть покачивающейся лодке начинается научная работа: за борт опускается шест — всё глубже, глубже, глубже… Есть! Стоп!.. Все очень заинтересованы и глядят в глубь тёмной, колышущейся воды… И вдруг — шлёп! Что это молниеносно сверкнуло над самым бортом — красное, зелёное, голубое — и шлёпнулось в воду?

Крик вырывается у всех одновременно, но Петрушка уже пойман — его поймали за ноги и втащили обратно в лодку. Ноги его почти сухи, но всё туловище и колпачок мокры так, что хоть выжимай! Его никто не бранит, все взволнованы случившимся, даже посмеивающийся Костя. Но Петрушке стыдно, ужасно стыдно. Ох, взяли с собой в научную экспедицию, а он так осрамился!

Он молча сидит на руках у взволнованной Саши и сохнет, сохнет на солнце, так что пар идёт от его шёлкового колпачка и рубашки.

Он пострадал из-за своей научной любознательности, — никто этого не понимает, все думают, что он просто неосторожный и любопытный дурачок. И никто никогда не узнает, что он увидел, когда свалился в воду: он увидел… нет, это невозможно рассказать! Оно было такое длинное, серое, зубастое, оно плыло под водой около самой лодки и шевелило хвостом… Оно чуть не утащило Петрушку под воду; оно могло бы испортить всю их научную работу, изгрызть шест, укусить Сашу, но он спугнул его своим падением, и никому об этом не скажет. Не надо зря беспокоить друзей.

<p><emphasis>Глава десятая</emphasis></p> <p>САША И ПЕТРУШКА ЗНАКОМЯТСЯ С НАТАЛКОЙ. ПЕРВОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ</p>

— Петрушка, слышишь? — сказала Саша. — Соседи приехали.

Петрушка ещё крепко спал после вчерашнего приключения. Но когда Саша его разбудила, он тоже услышал, как в соседней комнате ходят, как разговаривают два молодых голоса — мужской и женский. И вдруг закричал детский звонкий голосок, потом что-то упало, разбилось. Потом послышался смех, потом шлепок, потом детский плач.

Петрушку поймали и, втащили в лодку.

Саша и Петрушка молча слушали всё это. Саша улыбалась, а Петрушка хлопал руками, показывал, как баюкают, потом засмеялся, а когда ребёнок заплакал — очень рассердился и стал дёргать Сашу за руку.

Но в этот момент в дверь их комнаты постучали, и сейчас же в неё заглянула очень молодая женщина в платочке, с бидоном в руке.

— Здравствуйте! — сказала она приветливо. — Вы наша новая соседка? Вас, кажется, зовут Саша? А меня Ирина. Саша, вы не посидите полчасика с моей Наталкой? Муж ушёл на работу, а мне бы только за молоком…

— Ой, пожалуйста! — воскликнула Саша. — Конечно, посижу.

Саша побежала за Ириной в соседнюю комнату, и на минуту там наступила тишина — вероятно, Наталка, примолкшая от удивления, разглядывала новое лицо. Но вот хлопнула входная дверь — Наталкина мама ушла, — и сейчас же раздался рёв. Да какой!

Саша что-то быстро говорила, Саша пела песенку (оказывается, она умела петь, и голос у неё был нежный и чистый), но плач не умолкал.

Петрушка ёрзал на месте. И вдруг Саша вбежала в комнату, схватила его и побежала с ним в комнату соседей.

В кроватке с сеткой стояла маленькая девочка и размазывала по лицу слёзы.

— Наталочка, смотри, смотри! — торопливо сказала Саша. — Смотри, какой Петрушка!

И Петрушка сразу понял, что от него требовалось.

Как только Саша подняла его и показала Наталке, он пустился в пляс.

Он и вертелся, и руками махал, и ногами притопывал!

Наталка, вытаращив огромные синие глаза и открыв рот, с минуту молча смотрела на него.

Неизвестно ещё было, что последует за этой минутой молчания.

Но вот Наталка заулыбалась, потянулась к Петрушке и, схватив его за руку, залилась счастливым смехом.

Так и застала их мама Ирина.

Наталка не хотела сначала отпускать Петрушку, но у мамы Ирины в руках скоро появилась другая привлекательная вещь — тарелка с бело-кремовой горячей кашей, от которой шёл вкусный пар, — и Петрушку с Сашей отпустили.

Но назавтра они сами пришли в гости к Наталке и скоро стали у неё своими людьми.

А однажды, когда в отсутствие мамы Ирины Петрушка отчаянно плясал в Сашиных руках, за открытым окном послышался громкий смех.

Саша и Петрушка разом обернулись к окну. И кого там только не было!

Там стояли почти все ребята из соседних домов, там вилял хвостом, поднявшись на задние лапы, соседский пёс, а позади всех виднелся гордый за друга Крикун.

Это были зрители.

— Ещё! — кричали они. — Ещё!

— Ну, Петрушка, давай! — шепнула Саша.

Но Петрушку не надо было об этом просить. Он подпрыгнул в Сашиных руках, раскланялся — и заплясал ещё веселей, ещё быстрей. Зрители смеялись, хлопали в ладоши, а когда танец кончился, одна маленькая девочка сказала:

— А что он ещё умеет, ваш Петрушка? Только плясать, да?

И Саша услышала в её голосе лёгкое разочарование.

— Приходите сюда завтра, в это же время, — решительно сказала она ребятам. — Будет настоящее представление.

В этот день не узнать было прежнюю молчаливую, тихую Сашу. Энергичная, деловитая, она быстро закончила все хозяйственные дела и, как только Клавдия Григорьевна ушла, принялась репетировать с Петрушкой представление.

Оно было совсем незатейливое. Ведь не было ни декораций, ни других актёров. Но Саша придумала!

И, когда мама Ирина ушла, как всегда, в магазин, а Наталка, уже не плакавшая теперь при этом, весело кинулась навстречу Петрушке и Саше, она вдруг испугалась и отпрянула назад.

На Саше были надеты очки и длинное тёткино платье, а в руке она держала толстую книгу.

Это были зрители.

Но Саша сняла на минутку очки, улыбнулась Наталке, и та сразу успокоилась.

А под окошком уже собирались зрители.

И начался спектакль. Саша была учительницей, Петрушка — учеником. Саша учила его читать, а он никак не мог научиться.

Саша ему показывала большую букву «О», нарисованную на картонке, а Петрушка думал, что это бублик, и хотел его съесть.

Саша учила его писать и давала ему в руку перо, а он тыкался носом в чернильницу!

Зрители хохотали, хлопали в ладоши, Петрушка раскланивался, а в заключение опять сплясал им. Да как! Наверно, и в театре у Розы он так никогда не плясал. Ему, так же как и Саше, ужасно хотелось сыграть как можно лучше для этих ребят, у которых в посёлке ещё не было настоящего театра. Саша раскраснелась, сняла очки; глаза её блестели.

— Приходите опять, ребята, — говорила она возбуждённо. — Через два дня приходите! Мы покажем вам новое представление.

Но через два дня новое Сашино представление не состоялось. Потому что через два дня…

<p><emphasis>Глава одиннадцатая</emphasis></p> <p>В ПОСЁЛКЕ ПОЯВИЛИСЬ ОЛЕГ И МУСЯ</p>

Первой заметила их Саша. Она стояла у калитки, когда они появились в самом конце улицы: она — высокая, он — немного поменьше, с большим мешком за плечами и каким-то странным, треугольным ящиком в руках.

Он немного прихрамывал, а лицо у него было круглое, загорелое и очень оживлённое: он, видно, был рад, что добрался наконец до места.

А она была худенькая и чем-то недовольная и несла свой маленький заплечный мешок как будто нехотя. Идя по улице, она не смотрела вперёд, как её спутник, а всё оглядывалась по сторонам, как будто оберегая себя и его от каких-то возможных опасностей. А любопытный и остренький её носик, немного похожий на Петрушкин, так и принюхивался к окружающему.

И сразу же, как только Саша увидела этот нос и круглые, любопытные глаза худенькой женщины и весёлую физиономию её коренастого спутника, она почувствовала, что очень рада этим людям, что они ей почему-то очень нравятся и что они сразу же напомнили ей кого-то. Но кого?

Спутники приближались к Саше. Они были одеты довольно пестро и как-то необычно для здешних мест: на мужчине была мягкая зелёная шляпа, коричневый бархатный костюм, и ярко-красный галстук, и ярко-жёлтые ботинки на толстых зубчатых подошвах.

А на женщине — шляпка с лихо закрученным голубым перышком, и красная жакетка, и синие брюки вместо юбки, и башмаки чуть поменьше, чем у её спутника, но на таких же толстых подмётках.

— Девочка, вы не знаете, где тут новый клуб? — весело и ещё издали закричал мужчина в зелёной шляпе.

— Не кричи, Олег! — строго остановила его спутница. — Ну что за манера!

— Ах, Мусенька, какая там манера, когда я так смертельно устал и так жажду отдыха!..

Но на жизнерадостном лице Олега было такое выражение, как будто он не отдыхать собирался после своей «смертельной усталости», а, сняв с плеч свой тяжёлый мешок, пуститься в пляс.

— Вот новый клуб, он уже готов, но только там ещё нет никого, — робко сказала Саша, показывая на новый белый дом по другую сторону улицы.

— Ура! — закричал Олег, подбрасывая вверх свою шляпу. — Ура, Мусенька, мы на месте!

— И давно были бы на месте, если бы ты не вздумал зачем-то идти пешком, — ворчливо ответила Муся, останавливаясь и быстро, как птица, оглядываясь вокруг.

— Как это — зачем? Мусенька! Для жизненных впечатлений! — И Олег так весело и громко захохотал, что Саша засмеялась вместе с ним, и нехотя улыбнулась Муся, заботливо глядевшая на своего спутника.

И, услышав со своего подоконника этот смех, Петрушка понял, что начинается какая-то новая, удивительная жизнь.

<p><emphasis>Глава двенадцатая</emphasis></p> <p>ГРАЖДАНИН МОСГОСЭСТРАДА И ЕГО РАБОТНИКИ</p>

Петрушка уверяет, что он сразу догадался бы, кто такие Олег и Муся, если бы Саша взяла его с собой в клуб. Но Саша и не вспомнила о нём, когда приезжие позвали её с собой «помочь распаковаться, устроиться».

— Нам всегда и везде помогают дети! — радостно сообщил Олег временному коменданту клуба тёте Паше, которая с некоторым опозданием прибыла к месту действия.

И действительно, Саша с радостью помогала этим интересным людям распаковываться и устраиваться на новом месте. А как ей завидовали другие поселковые ребята!

Их носы, прижатые к стёклам клубных окон, буквально расплющивались, а уши горели от любопытства и предвкушения чего-то необычного.

Незнакомцы вынимали из своих мешков какие-то пёстрые ширмы, какие-то пищащие (честное слово, пищащие!) свёртки… Но разворачивать их они не стали.

— Всё равно клуб ещё закрыт и сцена не готова, — сказал Олег, который быстро обошёл всё помещение.

— Придётся отложить спектакли, — поддержала Муся. — Кстати, отдохнём и хорошенько подготовимся.

— Что ты, Мусенька! — закричал Олег. — Как можно? Ты только посмотри! — И он показал Мусе на прижавшиеся к стёклам носы.

— Подождут! — отрезала Муся.

— Мусенька, не притворяйся такой жестокой! — завопил Олег, обнимая Мусю и подмигивая Саше. — Ты ведь горишь нетерпением начать спектакли!

И он закружил Мусю среди разбросанных вещей.

— Инвентарь! Олег, ты с ума сошёл! — кричала Муся. — Отпусти меня сейчас же!.. Неужели ты не понимаешь… — ворчливо начала она, когда Олег отпустил её и уселся на какой-то узел. — Олег, встань сейчас же с реквизита!.. Неужели ты не понимаешь, что играть в таком ответственном спектакле, у здешних строителей, надо хорошенько подготовившись!.. Ведь смотреть нас придут не только дети…

— А хотя бы и дети! — весело откликнулся Олег. — Вот в этом ты абсолютно права, Мусенька. Я складываю оружие! Нам, работникам Мосгосэстрады, осрамиться в таком спектакле? Ну нет! Клянусь своей бородой!..

И Олег опять захохотал и подмигнул Саше, потирая свой бритый подбородок. И вдруг вытащил из мешка густую чёрную бороду, приложил её к подбородку, и — раз! — борода будто приросла к нему.

Саша сначала растерялась, а потом захлопала в ладоши, как в настоящем театре. Но Олег тут же отцепил бороду, а Муся сказала:

— Девочка, будь добра, проводи нас в столовую. А послезавтра приходи на первый спектакль нашего театра.

— А какой у вас театр? — живо спросила Саша. (Хоть она и была вежливая и неназойливая девочка, но такая же любопытная, как и все девочки её возраста.)

— Театр кукол Мосгосэстрады! — провозгласил Олег. — Запомни, девочка Саша, и передай всем: театр гражданина Мосгосэстрады! А мы его покорные слуги и верные работники. С двадцатилетним стажем, — учти это, Саша!

Чему так радовался Олег, объявляя это, Саша не поняла, но ушла из неоткрытого ещё клуба очень заинтересованная: гражданин Мосгосэстрада — кто бы это мог быть такой?

Саша читала уже исторические повести и подумала, что у человека с такой фамилией была, вероятно, бородка клинышком, по-старому эспаньолка, и был он, конечно, иностранцем — вероятно, испанцем.

Но человек он был, видно, неплохой, если такие замечательные работники, как Олег и Муся, прослужили у него целых двадцать лет.

<p><emphasis>Глава тринадцатая</emphasis></p> <p>ПЕТРУШКА ПОПАДАЕТ В НАСТОЯЩИЙ ТЕАТР</p>

Первое представление кукольного театра должно было состояться в среду, 17 июля.

Театр обещал показать «любимый спектакль нашей детворы — забытую и возобновлённую после длительного перерыва пьесу „Петрушка-иностранец“».

Так было написано на пёстрой большой афише, висевшей на дверях клуба.

Эту афишу Олег сам разрисовывал и расписывал красками накануне, и все поселковые ребята толпились у окна, а сбоку безуспешно старался протиснуться Крикун, но его всё время отгоняли.

В самом низу афиши было приписано, что первое представление состоится в обеденный перерыв на строительной площадке.

Вот это было здорово! На строительной площадке! Значит, для всех и совершенно бесплатно. Потому что трудно было себе представить, как можно огородить абсолютно открытую и вольную стройплощадку.

Эта маленькая приписка в конце мигом облетела весь посёлок.

Для всех! Без билетов!

Даже Крикун собирался на первое представление.

А Петрушка?

Представьте себе, Петрушка ещё ничего не знал.

Крикун болтал ему что-то такое невразумительное о новых соседях, что Петрушка его и слушать не стал, а Саша молчала. Почему — это был её секрет, и мы не можем его выдать. Может быть, она просто забыла о Петрушке? Может быть, хотела сделать ему сюрприз?

Во всяком случае, когда она в горячий полуденный час уселась с ним в самом первом ряду расставленных на стройплощадке скамеек — в большой шляпе из лопуха, чтобы защитить от солнца себя и Петрушку (это посоветовала всем зрителям задолго до начала представления Муся), — словом, когда она уселась с ним в первом ряду перед какой-то серой холстинной стенкой, Петрушка ещё ничего не подозревал.

И вдруг ударили медные тарелки, зазвенела музыка. И какая знакомая музыка!

Петрушка так и рванулся вперёд, но Саша крепко держала его.

А серая холстинная стенка неожиданно раздвинулась, и за нею оказалась цветастая, как Сашин сарафан, ширма.

Нет, она была ещё веселей, чем Сашин сарафан. Она была как трава, заросшая одуванчиками во дворе нового Петрушкиного дома, но только ещё ярче!

И сразу же за ширмой зазвучал до невозможности знакомый голос. Чей? Да его же, его собственный — пронзительный, верещащий, стрекочущий голос, — и Петрушка, настоящий Петрушка, но не он, а его двойник, ослепительно прекрасный, выскочил на ширму.

Ах, как он играл! Как он играл, этот превосходно обученный Петрушка!

Сколько замечательных стихов он знал на память!

Как искусно и ловко двигался по сцене! Сразу видно было, что он прошёл настоящую театральную школу, получил, без сомнения, не только среднее, но и самое высшее театрально-кукольное образование.

Да, это был отлично обученный актёр.

Но к середине спектакля он почему-то перестал нравиться Петрушке.

Только, пожалуйста, не думайте, что наш Петрушка завидовал. Просто в середине спектакля ему стало казаться, что он сыграл бы по-другому. Веселее! Лучше!

«Эх, ну что он тянет? — с досадой думал Петрушка, подпрыгивая на своём месте. — И чего он задаётся?» — сердито думал он, когда театральный Петрушка важно раскланивался после первого действия, снисходительными кивками отвечая на оглушительные восторги зрителей.

Нет, он, Петрушка, вёл бы себя иначе. Он искоса поглядел на Сашу: ей нравилось!

Петрушка очень огорчился и попытался даже повернуть её голову: не смотри!

Но Саша его совершенно не поняла.

— Что ты, Петрушка! — сказала она удивлённо. И потом прибавила с огорчением: — Нехорошо так завидовать!

И Петрушке стало ещё обидней.

<p><emphasis>Глава четырнадцатая</emphasis></p> <p>КЛАВДИЯ ГРИГОРЬЕВНА СОСТАВЛЯЕТ РАСПИСАНИЕ</p>

— Мне не нравится твоё поведение, Александра, — сухо сказала Клавдия Григорьевна. — Пора бы уже тебе начать заниматься, готовиться к учебному году. Для прогулок и всяких развлечений надо отвести определённое время. Надо распланировать свой день и расписание повесить над столом. Дай-ка лист бумаги.

Саша поспешно подала тётке лист бумаги и сейчас же закусила губу. Ох, что же это она сделала!

А Клавдия Григорьевна, высоко подняв брови, рассматривала то, что было нарисовано на листе.

— Догадываюсь, кажется, — сказала она, откладывая лист и пристально глядя на Сашу. — Это приезжий театр тебе вскружил голову… Однако ты недурно рисуешь. В особенности сцена начерчена довольно верно. Но я прошу тебя, Саша, помнить, что всякие увлечения подобного рода могут помешать твоим занятиям. И давай договоримся: с сегодняшнего дня ты будешь заниматься и гулять по моему расписанию. И больше никаких театров! Дай-ка, пожалуйста, другой лист бумаги. Значит, так: в семь часов ты встаёшь…

И тётка углубилась в планирование Сашиного дня.

А Саша с отчаянием смотрела в окно. Сегодня Олег и Муся ждали её к одиннадцати часам: надо было, как всегда, помочь им собрать кукол, немножко помочь и за сценой.

Спектакль будет в поле, для трактористов. Олег и Муся приготовили новую сценку: «Петрушка-тракторист», — такую смешную! Саша была на репетиции — они теперь её всегда пускали, потому что Саша не мешала и даже помогала немного.

В этой пьесе Петрушка сначала ничего не умел, а притворялся, что умеет. Что было! Над ним даже суслики смеялись. Сидят у своих норок, закрываются лапками и смеются… А потом Петрушка научился. И его все хвалили. А когда у него не хватило горючего, он подрался с кладовщиком-медведем! А как этот колос в конце пьески вырастал из-за ширмы — огромный, весь золотой! И Олег выходил в костюме комбайнера и пел песню про урожай.

Саша всю эту сцену разыгрывала дома со своим Петрушкой. Ей очень хотелось увидеть сегодня, как настоящие, живые трактористы будут смотреть на маленького смешного Петрушку в синем комбинезоне.

— О чём ты задумалась? — вдруг раздался над Сашиным ухом голос Клавдии Григорьевны. — Александра, очнись! Мне очень не нравится эта твоя привычка — задумываться! Вот твоё расписание. И, будь добра, следуй ему совершенно точно.

Клавдия Григорьевна надела шляпу — она считала, что и в деревне надо быть подтянутой и не изменять своим городским привычкам, — и ушла.

А Саша, пригорюнившись, продолжала сидеть у окна. Рядом с нею, над столиком, висело красиво вычерченное Клавдией Григорьевной расписание.

<p><emphasis>Глава пятнадцатая</emphasis></p> <p>СЛУЧАЙ В ПОЛЕ</p>

Олег и Муся проработали в театре гражданина Мосгосэстрады больше двадцати лет — об этом Олег любил сообщать всем.

Сообщал он это с большим удовольствием, шумно и жизнерадостно. Муся же при этом всегда сердилась.

Она дорожила своим стажем не меньше Олега, но кому это, в конце концов, нужно знать, сколько лет и стажу и ей…

На службе у гражданина Мосгосэстрады они с Олегом познакомились. На службе у этого черноглазого гражданина они полюбили друг друга и поженились.

И судьба их была так тесно связана — и любовью и общей работой, что жизнь врозь была бы для обоих совершенно немыслимой.

Они любили и друг друга и свой маленький театр, который весь мог уместиться за плечами, любили свою полубродячую жизнь, спектакли под открытым небом… И всё-таки (этого никак нельзя скрыть) они очень часто ссорились. Причины бывали самые разнообразные, но одна была самая главная: рассеянность Олега.

Казалось, можно было приучиться за двадцать лет вешать куклу на строго определённое место за ширмой. Нет, Муся просто из себя выходила и шипела, как раскалённая сковородка, когда, протянув руку во время спектакля, не находила на нужном месте куклы: это, конечно, снова напутал её партнёр!

В этот день Олег и Муся немного запаздывали. Они поджидали Сашу, но она почему-то не пришла, и это было удивительно, так как она оказалась на редкость аккуратной и хорошей помощницей. Уж не заболела ли она?

Решено было зайти к ней после спектакля, проведать, но сейчас надо было торопиться. Реквизит был поспешно собран, и Олег бодро зашагал по пыльной немощёной улице, а Муся почти бежала за ним, на ходу продолжая ворчать и напоминать слова его роли.

Дело в том, что, несмотря на всю Мусину муштру на репетициях, Олег не очень твёрдо знал слова своих ролей, в особенности кладовщика-медведя, и Мусю это очень беспокоило.

— Ах, оставь, Мусенька, всё прекрасно обойдётся! — отмахивался на ходу Олег.

Но Муся, как всегда, очень волновалась. И, вероятно, это было причиной того, что случилось…

Когда ширмы уже были расставлены и нетерпеливые зрители стали хлопать в ладоши и стучать ногами, оказалось, что спектакль нельзя начать, потому что пропал главный герой — Петрушка.

Это было немыслимо, но это было так.

А зрители шумно выражали своё нетерпение. Вы думаете, это были ребятишки? Как бы не так! Это были трактористы и учётчики, бригадиры и кладовщики, люди вполне солидные — в возрасте от семнадцати до сорока семи лет и выше. Но ведь все зрители петрушечного театра одинаковы.

Стоит им увидеть яркую, цветастую ширму и услышать верещащий, пронзительный голосок Петрушки, как все они превращаются в детей.

И вот они топают, хлопают, торопят артистов!

А Петрушка исчез, пропал, как будто провалился куда-то…

Олег уже в третий раз проигрывает на своём маленьком аккордеоне бравурный вступительный марш, стараясь не слышать Мусиного шипения и заискивающим шёпотом подавая ей ненужные советы — ещё раз посмотреть там-то и там-то.

Но Петрушка пропал бесследно.

В это время за ширмой появилась Саша. Она не смогла усидеть дома и нарушила прямое распоряжение Клавдии Григорьевны. Правда, она постаралась пораньше выполнить почти всё, что было написано в расписании: и убрала комнату, и за хлебом сходила. Но вместо того чтобы сесть заниматься, схватила Петрушку и побежала на спектакль. Хоть второе действие посмотреть!

Но оказалось, что спектакль ещё не начинался. Саша сразу поняла, что за ширмой что-то случилось, и поспешила на помощь.

— Саша, беги скорей к нам домой — мы, кажется, забыли там Петрушку! — свистящим, трагическим шёпотом взмолилась Муся.

— Хорошо, — торопливо согласилась Саша. — А своего я оставлю тут. Можно ему пока побыть у вас?

— Мусенька! — И голова Олега показалась за ширмой. — Мусенька! Идея!

Но Муся уже поняла его. Она схватила Сашиного Петрушку и быстро оглядела его своими круглыми глазами.

— А сумеет? — шёпотом спросила она у Саши.

— Он сумеет, сумеет! — торопливо зашептала сразу всё понявшая Саша. — Я ему показывала! Мы играли всю вашу пьесу!

У Петрушки даже дух захватило от волнения… Но вот уже на нём костюм тракториста. И Мусина рука ставит его на ширму…

— Здр-расьте! — кричит Петрушка. — Вы не видели мой тр-рактор-р?

Его встречает хохот зрителей, и сразу же несколько голосов предлагают ему взаймы своего «коня». И Петрушка отвечает им, острит, каламбурит, и скачет, и юлит, и рулит, и спорит с сусликами, и дерётся с медведем. Вот это жизнь!

А Саша с замирающим сердцем стоит за ширмой, в глубине её, чтобы не мешать Мусе. Туда, в публику, она не может сейчас пойти: она слишком волнуется за Петрушку.

Но всё идёт прекрасно. Зрители в полном восторге.

И даже Муся, строгая Муся, довольна.

— Молодец! — говорит она Петрушке после окончания спектакля. — Я бы тебя взяла в наш театр, да, боюсь, Саша не отдаст.

— Берите, — грустно говорит Саша. — Пока не найдётся ваш Петрушка… — тихонько добавляет она.

<p><emphasis>Глава шестнадцатая</emphasis></p> <p>УЧЁНЫЙ ПЕТРУШКА, ИЛИ НОЧЬ РАЗМЫШЛЕНИИ</p>

Сначала было совершенно темно. Попискивала какая-то птаха. Осторожно шуршали ветки. Петрушка, лежавший под кустом, на холодной земле, вздыхал и тосковал.

В этот момент холодная лягушка прыгнула Петрушке на руку.

Его так небрежно и неуважительно потеряли. То, что они торопились, не могло послужить им оправданием. Торопливость хороша только при ловле мышей, а не в искусстве. Конечно, искусство требует жертв, и он готов принести их. Но нужна ли эта жертва, целесообразна ли она?

Так размышлял Петрушка, лёжа под кустом, на холодной земле.

Все эти и другие давно известные изречения приходили в его голову не случайно. Дело в том, что Петрушка этот был не простой, а учёный. В течение долгих лет его работы в театре он сопровождал Олега и Мусю во всех их странствиях, бывал вместе с ними на всех диспутах и конференциях и набрался там такой учёности, что сам себе удивлялся.

Лёжа сейчас в холодной тени куста, Учёный Петрушка размышлял о судьбах кукольного театра и о том, нужен ли сегодня театр Петрушки.

«Я устарел! — думал он с гордостью, упиваясь этими печальными словами. — Я уже никому не нужен».

В этот момент холодная лягушка прыгнула на его руку, но Петрушка даже не заметил этого. Когда он думал о себе, он больше ничего не замечал.

«Однако истинное искусство не стареет, — продолжал он размышлять. — Стало быть, я ещё не устарел. Искусство вечно. Они не понимают этого…»

«Они» — это были Олег и Муся, которых Учёный Петрушка презирал. Они почти никогда не участвовали в диспутах. Они только молча слушали, иногда робко вставляя словечко, а потом брали на плечи свои мешки и снова отправлялись в поход.

И его, учёного, умудрённого артиста, не выносившего громких голосов и резких движений, — его тащили, как какую-то кладь, иногда даже вниз головой, трясли в вагонах, а потом выпускали на сцену и заставляли потешать невежественных зрителей. Что понимали они в искусстве?

Так размышлял Учёный Петрушка.

А на небе появилась луна. Она вышла из-за облака, огромная, рыжая, почти театральная в своей немыслимой, фантастической красоте.

И в тот же миг лунная дорожка пересекла дорогу, засветились капли росы на кусте, и ещё чернее стало тёмное, холодное ложе Петрушки.

— Искусство требует жертв, — шептал он. — Судьба истинного актёра всегда такова… Да, такова…

— Ква! — ответила ему обрадованная знакомыми звуками лягушка. — Ква!

Из всех рассуждений Учёного Петрушки она поняла и усвоила только это.

«Да, истинное искусство всегда остаётся непонятым! — горестно и удовлетворённо подумал Учёный Петрушка. — Такова судьба искусства. Да, такова!»

— Ква! — подтвердила лягушка.

<p><emphasis>Глава семнадцатая</emphasis></p> <p>НЕПОХОЖИЕ ДВОЙНИКИ</p>

Саша долго не могла уснуть в эту ночь. Вечером Клавдия Григорьевна отчитывала её за самовольную отлучку из дому, за нарушение расписания…

Но как ни боялась Саша тётки, она её почти не слушала.

Другое занимало и огорчало её: Петрушки не было дома! Он вместе с другими актёрами передвижного театра Мосэстрады был упакован и приготовлен к отъезду. Завтра рано утром Олег и Муся уезжают в другой посёлок — в трёх километрах отсюда. По плану своей работы, утверждённому в самой Москве, они не должны задерживаться долго на одном месте. Они должны обслужить за время своей поездки как можно больше строительных и полевых бригад.

С этим планом нельзя было не согласиться, нельзя было не подчиниться ему. Но Саше так грустно было расставаться с Петрушкой! Правда, Олег и Муся обещали вернуть его, как только они найдут своего премьера. Но как они могли найти его теперь — ведь они уезжали!

Надо было во что бы то ни стало помочь им и разыскать пропавшего актёра.

Саша не хотела больше нарушать расписание Клавдии Григорьевны. Поэтому она утром рассказала тётке обо всём и попросила разрешения пойти на поиски.

— Вот видишь, Александра, к чему ведут твои нелепые увлечения! — сказала Клавдия Григорьевна, укладывая в портфель бумаги. — Теперь ты столько полезного времени потеряешь зря.

И Клавдия Григорьевна ушла, очень недовольная. Но разрешение всё же было дано, и Саша отправилась на поиски. Она всё утро бродила по посёлку, заглядывала во все канавки и вдруг увидела Крикуна, который, удивлённо скосив круглые глаза, рассматривал что-то под кустом.

«Вот куда забрёл! Хорошо, что я увидела», — подумала Саша и подошла к петуху. И тут она заметила под кустом Учёного Петрушку.

— Молодец, Крикун! — обрадованно сказала Саша. — Всё-таки и ты бываешь молодцом, — похвалила она ещё раз петуха, и Крикун оглушительно кукарекнул в ответ и шагнул к Петрушке.

А тот лежал под кустом весь мокрый от росы, и вид у него был обиженный и недовольный.

Саша принесла его домой и посадила на крыльцо — сушиться. И тотчас же около крыльца появился Крикун.

Петух не очень-то разбирался в науке и принял сначала Учёного Петрушку за простого.

Но, когда он подошёл к Учёному Петрушке и дружески приветствовал его, тот ничего не ответил.

Крикун удивился и тут только заметил, что это был другой Петрушка.

— Крикун! — представился он.

Но Учёный Петрушка опять ничего не ответил.

Крикуну стало не по себе, и он смущённо отошёл.

— Как нехорошо! — сказала Саша, видевшая из окна всю эту сцену. — Ведь он нашёл вас…

Она сказала Учёному Петрушке «вы» и, заметив это, очень удивилась. Но сказать ему «ты» она почему-то не могла.

А Учёный Петрушка и ей ничего не ответил, и больше с ним никто не разговаривал.

Особенно неприятно было Саше то, что это двойник её милого Петрушки. «Странно как, — думала она. — Ведь этот Петрушка очень похож на моего. И голова такая же, и рот до ушей. Но мой смеётся весело, а этот как-то неприятно. Отчего это? Нет, этот совсем другой, — утешала она себя, поглядывая искоса на сохнувшего Петрушку. — Я с ним больше никогда и двух слов не скажу».

И она действительно совсем не разговаривала больше с Учёным Петрушкой и решила, как только он высохнет, отнести его Олегу и Мусе.

Но Клавдия Григорьевна, которая пришла в это время домой, категорически запретила это.

— Ни в коем случае не пущу тебя, — сказала она. — Конечно, дети должны быть самостоятельными, и я в твоём возрасте легко совершила бы такое путешествие. Но ты можешь заблудиться, и мне придётся потратить много времени на поиски. Шутка ли сказать: три километра туда и три обратно! Нет, я тебя не пущу. В этот посёлок должен пойти Константин, помощник Светланы Игнатьевны, и я попрошу его отнести эту куклу.

— А я? — взволнованно спросила Саша. — Ведь я должна взять у них своего Петрушку!

— Нет, тебе незачем терять время. Константин скоро вернётся и принесёт тебе твою игрушку… Ах, Саша, Саша, какая ты ещё маленькая! — прибавила тётка укоризненно.

<p><emphasis>Глава восемнадцатая</emphasis></p> <p>АКТЁРЫ ПРИНИМАЮТ ПЕТРУШКУ В СВОЮ СЕМЬЮ</p>

Товарищам по сцене новый Петрушка понравился.

— Конечно, малокультурная личность, — сказала, охорашиваясь, лиса Люся, — но сразу видно — не интриган.

— Он, возможно, не так уж талантлив, — пробасил Мишка, — но усидчив, весьма усидчив, этим и берёт.

— Душка! — прошептала молоденькая крольчиха Пушечка.

Словом, каждый, в простоте душевной, наградил Петрушку своими свойствами. И уверяю вас, что это ещё не так плохо. Гораздо хуже было бы, если б они приписали ему и то, в чём сами не были повинны.

Собачка Кудлатка, у которой всегда было опущено одно ухо и поднято другое, сразу же полюбила Петрушку всем своим маленьким собачьим сердцем и не отходила от него ни на шаг. Кукла Школьница взяла над ним шефство и решила обучить его грамоте.

Были в труппе и другие актёры: пёс Брехун, свинья Хризалида и кот Мартын.

Пёс Брехун приветственно лаял, Хризалида по всякому поводу хрюкала. А кот Мартын…

Пожалуй, это был единственный актёр, который встретил появление нового Петрушки совершенно равнодушно.

Возможно, конечно, что он притворялся. Притворство было основным свойством его кошачьей артистической натуры.

Об Учёном Петрушке не пожалел никто. Он давно уже всем надоел своим скучающим видом и бесконечными рассуждениями.

А наш Петрушка сразу всех полюбил и добродушно тыкал всех в спину своим длинным носом.

— Малокультурен, но симпатичен, — повторяла Люся.

Однако на первом же спектакле все оценили хорошие качества нашего Петрушки.

Спектакль не ладился с самого начала. Муся не могла забыть о потерянном актёре — она волновалась, сердилась на Олега и в результате спутала выходы актёров — вместо Люси выпустила Мартына. А кот и не подумал помочь ей: разлёгся на ширме, свесив в сторону зрителей свой пышный хвост, — и всё…

И вот тут-то всех выручил Петрушка: он неожиданно пустился в пляс!

Не беда, что по ходу действия он должен был плакать, — зрителям это всё равно понравилось. А пока он плясал, Муся восстановила на ширме порядок, и спектакль пошёл своим чередом.

— Настоящий товарищ! — решили актёры и дружно приняли нового Петрушку в свою шумливую, бестолковую и весёлую семью.

Только кот Мартын… Хотя именно его выручил в спектакле Петрушка, кот Мартын помалкивал. О чём он думал, было неизвестно.

В самом деле, вы знаете, о чём думает кот, когда глядит на вас прищуренными зелёными глазами?

Не знаете? И я тоже.

<p><emphasis>Глава девятнадцатая</emphasis></p> <p>ПОЛЕВАЯ ДОРОГА</p>

Костя неторопливо шагал по дороге и насвистывал песню. Если бы в этой песне были слова, они звучали бы примерно так:

Дорога, длинная, прямая, Веди меня, веди вперёд. Вот облака на небе тают, Вот иволга в кустах поёт. Там, может быть, сейчас лисица За мной внимательно следит. А поле — поле колосится, Пшеница спелая шумит.

Такую совсем простую и незатейливую песню можно было бы услышать, если перевести язык свиста на язык слов. А может быть, и не совсем такую. Ведь всякий, даже самый лучший, перевод бывает всегда немного неточным.

Но в чём можно не сомневаться, так это в том, что Костя с великим наслаждением шагал по горячей полевой дороге.

Слева от него было поле, справа — невысокий кустарник. И вполне возможно, что из-за кустов за ним наблюдала осторожная лисица. И совершенно несомненно, что в небе таяли лёгкие облака, и воздух был напоён горячим ароматом, и густо колосилась пшеница.

«Вот это урожай! — думал Костя, шагая по дороге и машинально насвистывая. — Если б не Светлана, бросил бы я эту свою подсобную „научную“ работу и пошёл бы на курсы комбайнеров… Эх!» — Костя сокрушённо махнул рукой и полез в карман за папиросами. Но вместо папирос он вытащил Учёного Петрушку.

— Тю! — удивился Костя, разглядывая Петрушку. — А я, брат, про тебя и забыл совсем. Да ты что такой невесёлый? Запарился в кармане? Ну, подыши теперь.

И Костя снова сунул Учёного Петрушку в карман, но так, что теперь в кармане находились только его ноги, а голова торчала наружу.

Ответа от Петрушки Костя не дожидался. Он и не подозревал, что тот был такой умный и только презрительно усмехался, слушая его незатейливую песню. Глядя из Костиного кармана на всё то, что так радовало Костю, Учёный Петрушка продолжал лишь криво усмехаться. Его не радовала ни густая зелень кустов, ни горячая пыль на дороге, ни золотая стена хлеба.

«Всё это слишком просто, — думал Учёный Петрушка. — И вообще, какое это имеет ко мне отношение?»

Так и шли они по дороге — Костя и Учёный Петрушка.

А за ними бежали две тени: одна большая, широкоплечая, — Костина, и другая совсем маленькая, с украшенной острым кривым колпачком головкой.

<p><emphasis>Глава двадцатая</emphasis></p> <p>ПЕТРУШКА ПОЛУЧАЕТ ПИСЬМО</p>

— Ну, вот и ваш Петрушка! Небось соскучились? — весело сказал Костя, вытаскивая из кармана Учёного Петрушку и передавая его Мусе. — Не стоит благодарности. Я пошёл… Да, ещё вам привет от девочки Саши. Постойте, постойте, и письмецо есть от неё.

И Костя вытащил из другого кармана — а на его куртке их было множество — маленький конверт.

— Олег, иди-ка сюда, — скомандовала Муся. — Ты подумай, нашёлся наш Петрушка! И Саша прислала письмо.

Олег, конечно, сейчас же поспешил на зов — ещё не было случая, чтобы он ослушался Муси.

— А, здоров, дружище! — радостно закричал он Учёному Петрушке. И, почти совсем как Костя, прибавил: — Чего нахохлился? Или не рад, что вернулся в родную семью?

«Родная семья» тоже вся была здесь: в руках у Олега было штук семь артистов, так как в это время он как раз собирался их упаковать. Маленький театр снова отправлялся в путь.

То ли от неудобного положения (некоторые артисты висели вниз головой, болтая в воздухе ногами), то ли от чего другого, но артисты особенной радости не выразили.

Однако письмо от Саши, несмотря на такое неудобное положение, все они слушали внимательно.

А в письме своём Саша писала, что очень радуется тому, что нашёлся настоящий актёр их театра. Что она его высушила, почистила и посылает им. И благодарить за это надо Крикуна, их дворового петуха. Ей очень хочется знать, как проходят спектакли и как чувствуют себя Олег и Муся — здоровы ли они, не устали ли? Тёти Клавдии Григорьевны сейчас нет дома, не то она, наверно, послала бы им привет.

«И ещё большой привет моему Петрушке, — писала Саша в самом конце своего маленького письма. — Я бы ему написала отдельно, если б он умел читать…»

Тут кукла Школьница зашептала что-то Петрушке, но тому было не до неё — он весь превратился в слух.

«И пусть Петрушка сам решит, оставаться ему в театре или ехать домой. А я по нему очень соскучилась».

Закончив чтение Сашиного письма, Муся оглянулась и, поискав глазами Сашиного Петрушку, сунула ему в руки письмо.

— Слыхал? — сказала она улыбаясь. — Тебе привет! (Со своими маленькими актёрами Муся разговаривала обычно гораздо ласковей, чем с большим Олегом.) Ну как, поедешь или останешься? — И Муся, щёлкнув Петрушку в лоб, стала помогать Олегу упаковывать вещи.

— Знаешь, Мусенька, я бы взял этого Петрушку ещё в одну поездку, — сказал Олег. — Он нам очень пригодится.

— Конечно, — согласилась Муся. — Но ведь Саша скучает без него.

— А мы его на обратном пути завезём!.. Завезём, а, Петрушка? — сказал Олег и уложил Петрушку в мешок.

Ух, какая буря поднялась в душе у Петрушки!

Саша скучает: скорей вернуться!

Как, и расстаться навсегда с театром и со своими новыми друзьями?

Но Сашу очень жалко.

Но ведь это не навеки. Временно.

Нет, почему же временно? Он хочет играть всегда!

Так беспорядочно и противоречиво прыгали в голове у Петрушки мысли. Возможно, это происходило оттого, что и мешок, в котором он лежал, подпрыгивал на плечах шагавшего в гору Олега.

А Олег, постукивая палкой и взбираясь на пригорок, пел старую петрушечью песню, песню бродячих актёров-кукольников:

Сумку — на плечи, Ветер навстречу, Ездит Петрушка по всем городам. Далёко-далече, Далёко-далече, По сёлам, по школам, по детским садам…

Эх, неужели же должна будет окончиться эта замечательная бродячая жизнь?

<p><emphasis>Глава двадцать первая</emphasis></p> <p>СОПЕРНИКИ</p>

— Мусенька, какого Петрушку готовить к вечернему спектаклю? — закричал Олег, вытаскивая из мешка обоих Петрушек и поднимая их над головой.

Сашин Петрушка подпрыгивал на его руке и заглядывал Олегу в лицо: «Меня! Меня!» А Учёный Петрушка уныло висел на другой руке Олега: «Не всё ли равно?»

Но стоило только Мусе ответить с другого конца комнаты: «Готовь Сашиного!» — как Учёный Петрушка весь напружинился и, повернув голову к Сашиному Петрушке, прошипел: «Пош-шмотрим!»

Наш маленький неучёный Петрушка прямо обомлел — столько злости слышалось в шипящем голосе его учёного собрата.

И как только Олег и Муся, приготовив актёров, ушли обедать, разыгралось что-то невероятное.

— Не допущ-щу! — возмущался и шипел Учёный Петрушка. — Меня, заслуженного деятеля петруш-шечных ишкуштв, — в отштавку! И кого же, кого же взамен? Неуча! Мальчишку!

— Совершенно правильно, дорогой! Совершенно правильно! — щебетала лиса Люся, оглядываясь на Сашиного Петрушку — не слышит ли он.

— Хр-рю! — хрюкала Хризалида. — В хр-раме искусства такое свинство!

— Гав! Гав! — орал Брехун.

Наш маленький Петрушка ничего не понимал. Неужто его новые друзья так коварны? Правда, из речей Хризалиды и Брехуна ничего нельзя было понять. Но держались они воинственно, и Брехун лаял над его ухом так громко, как будто хотел его оглушить.

Одна только верная Кудлатка прыгала около нашего бедного Петрушки и даже лизнула его в нос. А кукла Школьница сказала:

— Не надо ссориться! Мы все должны дружить.

Тут кот Мартын, дремавший на ручке кресла, приоткрыл один зелёный глаз и лениво взглянул на куклу. Она, как и все девочки, очень любила кошек и стала гладить и чесать его между ушами и совсем забыла о Петрушках. А пёс Брехун гаркнул: «Гав!» — и на этом первый акт закончился. Но драма продолжалась.

Играл-то вечером всё-таки наш Петрушка — Мусе как-то приятнее и удобней было работать с ним. По правде говоря, и Люсе и Брехуну было веселее с ним играть. Но такие уж у них были характеры: ей очень хотелось немножко посплетничать, а ему — поворчать и позлиться.

Но что стало с Учёным Петрушкой! Он на глазах у всех молниеносно превратился из учёного и заслуженного артиста в самого настоящего интригана и завистника. Он дошёл до того, что подговорил Брехуна подставить Петрушке во время представления подножку!

Петрушка растянулся во весь рост, но это было очень смешно, и зрители решили, что так и нужно, и наградили актёра звонкими аплодисментами.

Учёный Петрушка чуть не задохнулся от злости и подговорил Брехуна прогрызть дыру в кармане за ширмой, который предназначался для Петрушки.

И когда Муся, сунув его туда во время действия, через несколько минут хотела снова его достать, чтобы выпустить на ширму, Петрушки там не оказалось: он валялся на полу, в пыли.

Мусе некогда было его разыскивать, она схватила другого — Учёного Петрушку — и с ним продолжала спектакль. Тот торжествовал, но от злости и чванства совсем позабыл свою роль и играл из рук вон плохо.

Зрители, думавшие, что продолжает игру их любимец, недоумевали.

— Наверно, он заболел, — сказала одна сердобольная девочка.

И чтоб утешить Петрушку, все стали дружно аплодировать. Кто-то даже бросил на ширму букетик полевых цветов.

А наш бедный Петрушка лежал на полу и очень огорчался.

Он попробовал утешить себя изречением, которое слышал от Учёного Петрушки: «Искусство требует жертв», но изречение не помогало. Ему всё-таки было очень обидно.

<p><emphasis>Глава двадцать вторая</emphasis></p> <p>БРЕХУН ПИШЕТ ДОНОС</p>

После этого бурного спектакля склока в маленьком закулисном мирке не затихла, а, наоборот, ещё пуще разгорелась.

Вы думаете, если сцена в этом театре была небольшая, а актёры совсем маленькие, то и страсти у них были махонькие?

Уверяю вас — это совсем не так. Чем меньше бывает круг зрения действующих лиц, тем сильнее их маленькие страсти.

С утра уже всё кипело. Лиса Люся бегала от одного Петрушки к другому и каждому говорила «дорогой», и каждому сплетничала и обвиняла другого. Свинья Хризалида противно хрюкала, а Брехун облаивал каждое слово нашего Петрушки.

Кукла Школьница ничего не могла поделать — она всё-таки была только девочкой. Она затыкала уши и повторяла:

— Мальчики, не шумите! Мальчики, не надо ссориться!

Но её никто не слушал.

Спектакли не ладились, так как мысли актёров были заняты совсем не тем, что происходило на сцене. Даже наш маленький жизнерадостный герой кричал зрителям своё «Здр-расьте!» уже не так весело, как раньше.

Замечали ли Олег и Муся, что происходило у них в театре, а если замечали, то на чьей были стороне?

Олег только посмеивался — ему это всё казалось очень забавным — и даже подзадоривал иногда «этих маленьких дурачков», как он называл их.

Муся относилась ко всему гораздо серьёзнее. Её возмущало, что в театре нарушен железный порядок, который она установила, и маленькие актёры вышли из повиновения. В этом отношении она была настоящим режиссёром.

Но действительного положения дел они оба не знали, так как хотя и понимали своих актёров, но не во всём и не всегда.

А к кому же из двух соперников лучше относилась Муся, которая, как вы уже, конечно, заметили, была настоящей главой этого маленького театра?

Право же, трудно сказать. Она охотно играла с нашим весёлым Петрушкой, и ей нравился его молодой, непосредственный талант.

Но с Учёным Петрушкой она работала уже около двадцати лет, очень ценила его и не хотела обижать.

Муся назначала их в очередь: то один играл, то другой. Но чаще всё-таки Сашин Петрушка, так как учёный актёр становился частенько невыносимым не только за кулисами, но и на ширме.

Атмосфера, как говорится, сгущалась.

И вот однажды пёс Брехун, которого подговорил Учёный Петрушка, решился на гадкое дело.

Стащив из реквизита пьесы «Петрушка-первоклассник» чернильницу-непроливашку, школьную тетрадь и ручку, он уселся однажды в самом тёмном углу перед ящиком и принялся строчить донос.

Донос предназначался «Гражданину Мосгосэстраде в собственные руки», и в нём должна была заключаться жалоба на «бесхозяйственность и бестолковость бездарных режиссёров вашего уважаемого театра, не умеющих ценить подлинных представителей театрально-кукольного искусства и поддерживающих всяких проходимцев». («Проходимцами» Брехун обозвал, как вы сами догадались, нашего бедного Петрушку.)

Но так как писать Брехун умел не так хорошо, как лаять, то вся эта великолепно-гнусная фраза была изложена следующим образом:

«Гав! Гав! Гав!»

Вероятно, гражданин Мосгосэстрада не понял бы этого своеобразного доноса, а если бы и понял, то не дал бы ему ходу, так как славных режиссёров своего маленького кукольного театра высоко ценил и уважал.

Но доносу Брехуна не суждено было дойти до «собственных рук гражданина Мосгосэстрады».

Когда Брехун, удовлетворённо ворча, заклеивал языком конверт, Олег вытащил его из-под самого носа Брехуна и, прочитав, беззлобно обругал пса дураком и велел идти в угол, чтоб на досуге подумать о своей глупости. Что Брехун и исполнил, хотя с недовольным ворчаньем.

Но поздно вечером, после спектакля, Олег и Муся посовещались и решили, что, как это ни грустно, Сашиного Петрушку надо отправить домой.

— Иначе атмосфера в театре никогда не улучшится, — со вздохом сказала Муся.

<p><emphasis>Глава двадцать третья</emphasis></p> <p>ПЕТРУШКА ПОМОГАЕТ ПО ХОЗЯЙСТВУ</p>

Итак, он снова был дома. Саша ему так обрадовалась! Она не могла на него наглядеться и называла разными ласковыми именами.

Даже Крикун обрадовался, сконфуженно пробормотал вместо обычных речей: «Пойду обрадую ку-ур!» — и удалился, чтобы не мешать встрече друзей. Иногда и петухи бывают тактичными.

Только Клавдия Григорьевна недовольно поморщилась: «Опять этот Петрушка!» Но и она ничего не сказала.

А сам Петрушка? Ну конечно, он был рад.

Когда Клавдия Григорьевна ушла на работу, он вместе с Сашей обежал все углы своего немножко забытого дома, ткнулся носом в букет желтоватых листьев. («Скоро осень, Петрушка!» — сказала Саша.)

Потом они прошли вместе мимо закрытой двери в Наталкину комнату. («Не тянись туда, Петрушка! У Ирины кончился отпуск, и Наталку опять отвезли к бабушке».)

Потом вышли во двор.

Петрушка увидел знакомую, привядшую уже немного траву, и немного потускневшее солнце, и Крикуна, важно разгуливавшего в глубине двора, — тоже уже не такого нарядного, как прежде.

Отчего это всё как будто немного потускнело? Может быть, оттого, что уже близилась осень, такая ранняя в этом краю. А может быть, и оттого, что сам он стал немного старше, а главное, жил это время такой яркой, такой театральной жизнью!

Увы, всё казалось ему теперь немного поблёкшим. Только там, в театре, была его настоящая жизнь…

Саша сразу это заметила и сначала очень огорчилась.

— Ты совсем забыл меня, Петрушка! — сказала она укоризненно.

— Не забыл! Не забыл! — заторопился Петрушка.

— Ты хороший, Петрушка! — обрадованно сказала Саша.

— Уж-жасно хо-роший! — подтвердил Петрушка.

И всё-таки он скучал.

— Знаешь что, Петрушка? — сказала ему однажды Саша. — Давай будем опять с тобой представлять!

— А Наталка? — удивился Петрушка.

— Наталка уехала, да ведь другие ребята остались. Помнишь, они приходили смотреть на нас? Устроим теперь настоящий театр! Такой, как у Олега и Муси. Хорошо?

— Ура! — закричал Петрушка. — Замечательная мысль!

С некоторых пор он иногда произносил такие громкие слова. Сам этого не подозревая, он перенял их у Учёного Петрушки.

И вот они начали готовить свой собственный настоящий театр.

Саша торопилась поскорей закончить все домашние дела, чтобы пораньше приняться за театральные. И Петрушка решил помогать ей.

— Я у Розы научился! — уверял он Сашу.

Петрушке было стыдно признаться, что у Розы он ничем не занимался, а лежал в нафталине, в стенном шкафу. И Саша ему поверила.

— Что ж, хорошо, Петрушка, — сказала она. — Выбери, что ты хочешь делать: чистить картошку или заваривать чай.

— Картошку! Картошку!

— Хорошо. Вот тебе ножик, вот две картофелины, вот вода. А я пойду в магазин за хлебом.

И Саша ушла.

Картофелины были пузатые, светло-коричневые, неприступные.

Петрушка тюкнул одну из них носом — и вдруг на ней появилось маленькое белое пятнышко. Тюкнул ещё раз — образовалась дырочка.

— Хо-хо! Вот я какой! — обрадовался Петрушка и стал тыкать в картофелину носом.

«Я придумал, как чистить без ножика! — ликовал он. — Вот обрадуется Саша!» Но Саша совсем не обрадовалась.

— Ой! — сказала она испуганно и подбежала к Петрушке. — У тебя весь нос грязный!

— А зато картофелина какая! — восхищался Петрушка. — Как ё-ёжик!

— Да-да, совсем как ёжик. Или как тёрка, — сказала Саша. — Знаешь что, завари-ка лучше чай. Хорошо?

— Хорошо, хорошо! — согласился Петрушка. Он начал входить во вкус хозяйственных дел.

— А ты сумеешь? — забеспокоилась Саша. — Чай надо сыпать в чайничек. И совсем немного.

— Знаю! — закричал Петрушка. И он начал хозяйничать.

Но когда Саша увидела, что он сделал, она даже руками всплеснула:

— Куда же ты всыпал чай, Петрушка?

— В чайничек. Ты же сама сказала — в чайничек!

— Да разве это чайничек? Ведь это большой чайник! А где же чай?

— Высыпал!

— Как, ты высыпал всю пачку? Ведь я же тебе сказала — немножко!

— Я и всыпал немножко. Она была с-совсем маленькая… — обиделся Петрушка.

— Ой, что я скажу тёте? — огорчилась Саша. — Она всё говорит: надо экономить… Ну ладно, Петрушка, не горюй! Посмотри лучше в окошко, а я побегу куплю ещё чаю. А потом мы с тобой начнём делать декорации. Хорошо?

— Хор-рошо, хорошо, — немного обиженно согласился Петрушка.

<p><emphasis>Глава двадцать четвёртая</emphasis></p> <p>КЛАВДИЯ ГРИГОРЬЕВНА ВОСПИТЫВАЕТ</p>

— Смотри, Петрушка, как красиво! — И Саша поставила на стол готовую декорацию.

Это был густой зелёный лес, с большими дубами. В дупле самого большого дуба сидела игрушечная деревянная сова. Раз! — дёрнула её за верёвочку Саша, и сова захлопала крыльями и страшно выпучила на Петрушку свои круглые глаза.

Петрушка чуть со стула не свалился:

— Ой! Страшно!

— Ах ты, трусишка! — укорила его Саша. — А ведь тебе придётся в этом лесу играть. Ты встретишь там серого волка и скажешь ему…

Что должен будет сказать Петрушка страшному волку, осталось неизвестным, потому что в этот момент открылась дверь и вошла Клавдия Григорьевна, которую оба они боялись не меньше, чем серого волка.

Саша примолкла, а Петрушка сунул голову ей под руку и притаился.

— Сейчас я заходила в школу, — сказала Клавдия Григорьевна, снимая свой гремящий негнущийся плащ. — Тебя, конечно, записали. Класс будет сильный, — тебе надо усердно готовиться, чтобы не осрамить меня. Ведь я знаю, ты в прошлом году много пропустила. А там будут учиться дети приезжих инженеров и… Постой, постой, что это у тебя такое?

Клавдия Григорьевна быстрыми шагами подошла к столу и взяла в руки декорацию леса. Она нечаянно дёрнула за верёвочку, и сова сейчас же страшно захлопала крыльями и завертела головой, но Клавдия Григорьевна не испугалась — она была не из трусливых. Она перевернула раскрашенную декорацию, так что страшная сова повисла вниз головой, и рассматривала изнанку леса.

— Да ты что, Александра, с ума сошла, что ли? — вдруг закричала она. — Ты изрезала мой отчёт, понимаешь это?

Действительно, Сашин лес с изнанки был весь испещрён мелкими-мелкими и ровными-ровными цифирками.

— Тётя, я не знала! — взмолилась Саша. — Я думала, это ненужные бумаги, — вы на них масло ставили… и всё…

— Да, ставила! — отрезала тётя. — Потому что это черновик, а беловик я уже сдала. Но как ты посмела взять без разрешения мои бумаги, хотя бы и черновые?

Вот так черновые! Они были белей и чище самых лучших Сашиных классных работ. Саша была просто подавлена: она действительно провинилась, и Петрушка, несмотря на весь свой страх, решил её защитить. Он высунул голову из-под Сашиной руки и больно ткнул своим острым носом руку Клавдии Григорьевны.

— Да ты ещё дерёшься! — ахнула та. — Я вижу, ты совсем распустилась! И всё этот дурацкий театр и глупые детские забавы! Нет, нужно всерьёз взяться за твоё воспитание.

И Клавдия Григорьевна принялась ожесточённо разрывать на мелкие кусочки Сашину декорацию.

Аккуратно собрав затем все клочки, она открыла дверцу холодной печки и бросила их туда.

Вслед за обрывками декорации туда же полетела сова, и тёткина рука ухватила Петрушку…

— Ой, тётечка, не надо, прошу вас! — взмолилась Саша. — Я больше не буду устраивать театр, я буду учиться целый день!..

— Ты говоришь правду? — строго спросила тётка. — Да, пожалуй, правду, — подумав, сказала она. — Я хорошо знаю детей и вижу, что ты не умеешь лгать. Но всё же ты очень запущена, твоим воспитанием надо всерьёз заняться!

Клавдия Григорьевна величественно удалилась на кухню — разогревать обед, а Саша обняла Петрушку и прошептала ему на ухо:

— Потерпим, Петрушка, хорошо?

Петрушка потёрся об её щёку головой. Для Саши он готов был ещё не то вытерпеть.

<p><emphasis>Глава двадцать пятая</emphasis></p> <p>ПОЯВЛЯЕТСЯ ВИКА. ПЕТРУШКЕ ОБЕЩАН НОВЫЙ КОСТЮМ</p>

Петрушка готов был ещё и ещё защищать Сашу, но его защита больше не была нужна. Саша действительно никогда не лгала и, пообещав тётке оставить театр и приняться за учебники, так и сделала.

Целыми днями Петрушка видел только её спину и склонённую над тетрадками и учебниками голову. Скучно ему было до колик. Хоть с Крикуном разговаривай! Но и тот что-то стал неразговорчив — видно, и на него подействовала приближающаяся осень.

Словом, Петрушке не с кем было и слово молвить.

А осень надвигалась. Всё чаще и чаще шли дожди, всё темней и холодней становились туманные утра… Петрушке часто даже и просыпаться не хотелось.

В один такой холодный предосенний день Саша разбудила его (он, как всегда, дремал в своём углу) и сказала:

— Проснись, Петрушка! Сейчас мы пойдём с тобой в гости. Тётя велела. К нам в посёлок приехал инженер из города. И с ним его дочка. Её зовут Вика.

И они отправились в гости.

Инженера Петрушка тотчас узнал: это был тот самый басовитый Леонид Леонидович, который ехал с ними в поезде и рассказывал Сашиной тётке о разных материальных условиях.

А вот девочка была незнакомая. В первый момент она Петрушке очень понравилась. На ней было синее шёлковое платье, такое яркое, как декорация неба в кукольном театре. И глаза у неё были такие же ярко-синие. А волосы чёрные-пречёрные. Что и говорить — красивая девочка.

У Саши не было ни одного такого яркого платья, и глаза у неё были светлые, и волосы светлые, мягкие и пушистые, как одуванчики. «Не волосы, а пух какой-то!» — недовольно говорила Клавдия Григорьевна, пробуя заплести Сашины волосы в косу. Да уж какая там коса!

А у Вики были две твёрдые чёрные косы ниже пояса и ослепительное платье.

Мне тяжело признаваться в этом, но Петрушка на минутку пожалел, что его Саша не так красива и что у неё нет таких тяжёлых чёрных кос, и яркого платья, и блестящих лакированных туфель.

Вика и Саша сначала молча поглядывали друг на друга. Саша — робко и с надеждой: ей, видно, хотелось подружиться с новой девочкой, а Вика — немного свысока. Она и вправду была выше Саши, хотя и не старше её.

А потом они заговорили. Вернее, Вика заговорила. Вот голос её Петрушке не очень понравился — он был слишком низкий для такой красивой девочки и, может быть, даже немного резковатый.

— Твоё полное имя Александра? — спросила Вика, почему-то прищуривая глаза. Похоже было, что она кому-то подражает. — А меня зовут Виктория. Это значит «победа», «победительница».

И она засмеялась.

Смех её тоже не очень понравился Петрушке. Нет, его Саша смеялась лучше. Но Саша, видно, не разделяла его мнения: она не сводила глаз со своей новой подруги. И вот они принялись без умолку болтать, не обращая на него никакого внимания.

Из их разговора (а говорила всё больше Вика-Виктория) Петрушка узнал, что Вика приехала в их посёлок не навсегда, а только на один день. Что её взял с собой папа-инженер, чтобы развлечься и познакомиться с Сашей, о которой папа ей сказал, что она очень хорошая девочка. (После этих слов Вика снова понравилась Петрушке.) Что особенно её папа хвалил Сашину тётю (Петрушка весь вздрогнул от возмущения), но Вике она ничуть не понравилась — такая злюка!

— Нет, тётя очень справедливая, — тихо сказала Саша, изумив этими словами Петрушку.

Потом Вика с гордостью рассказала о том, что её мама ещё лучше папы, Леонида Леонидовича, что её мама самая знаменитая в городе портниха.

— Ты понимаешь, она и не портниха даже, а художница. Самая лучшая модельерша города! — говорила Вика, с удовольствием произнося странное слово «модельерша». — Не понимаешь? Она придумывает модели платьев и на булавках — понимаешь, на одних булавках! — накалывает их на знакомых дамах.

— А потом шьёт? — спросила Саша, вспоминая с удовольствием, как она когда-то обшивала своих кукол.

— Ну что ты! Конечно, нет. Шьёт её помощница Машенька — из ателье. Она по вечерам помогает маме.

— Значит, твоя мама тоже работает в ателье?

— Ах, нет же! Какая ты бестолковая! Моя мама — частная портниха, и очень дорогая. Она берёт в три раза больше, чем в ателье, но все лучшие дамы добиваются того, чтоб она им шила. Ведь она шьёт в тысячу раз лучше!

— Но ведь ты же сказала, что не она шьёт, а эта… Машенька…

— Ой, да ты совсем ничего не понимаешь! Ведь это только так говорится — «шьёт», а на самом деле она только фантазирует, — понимаешь, на булавках!..

Нет, Саша всё-таки чего-то не понимала и решила переменить тему.

— У твоей мамы остаются, наверно, лоскутки? — с интересом спросила она.

— О да! И какие замечательные! — тоже оживилась Вика. — И крепжоржетовые, и панбархатные, и арганди…

— И ты шьёшь из них своим куклам?

— Вот глупышка! Каким куклам? Я давно уже в них не играю. Это у тебя вот этот смешной — Пётр… — И она кинула снисходительный взгляд на Петрушку. — А мама мне и не даёт эти лоскутки — они нужны ей для отделки. Понимаешь, одна дама шьёт себе панбархатное платье, а для другой обрезки идут на шерстяное. Они очень это ценят… — протянула Вика.

И опять похоже было, что она кому-то подражает.

— И тебе совсем-совсем не даёт? — разочарованно спросила Саша.

— Нет, почему же… Если на воротничок или платочек, я всегда могу взять у Машеньки.

— Знаешь что, Вика! А ты не смогла бы сшить моему Петрушке новый театральный костюм вот из таких нарядных лоскутков? Мне очень хочется сделать ему подарок — он так скучает…

Вика с минуту молча смотрела на Сашу, а потом расхохоталась так, что у неё слёзы выступили на глазах.

— Скучает? Твоя кукла?.. Да ты ещё совсем глупая! И я — я буду ему шить!

— Да не ты, — смутилась Саша. — Попроси маму помочь…

— Ой, маму! Мама будет шить твоему Петрушке! Ой, уморила!

И она снова расхохоталась — да так, что с ней вместе засмеялась и Саша, хотя в Викином смехе было для неё что-то обидное.

— Я вижу, вам тут очень весело, — сказал, солидно входя и снисходительно улыбаясь, важный Леонид Леонидович. — Я очень рад. А чему вы так смеётесь?

— Ой, папа, ты подумай, она просит, чтобы мама — наша мама! — сшила её Петрушке костюм!

— Да, забавно, — снисходительно улыбнулся инженер. — Но ведь ты можешь попросить об этом Машеньку.

— Да, правда, — согласилась Вика. — Машенька сделает. А как же с примеркой? Она ни за что не будет шить без примерки.

— А ты возьми куклу с собой, — посоветовал Леонид Леонидович.

— Ну, вот ещё… — недовольно протянула Вика.

Но Леонид Леонидович нахмурился.

— Вика! Так надо! — подчёркнуто сказал он. — Я бы очень хотел услужить Сашиной тёте — это чрезвычайно достойный и полезный человек.

— Хорошо, — сейчас же согласилась Вика. — Давай, Саша, твоего Петрушку. Я его привезу тебе в таком костюме, что все девочки позавидуют!

— Спасибо, — неуверенно ответила Саша.

Ей уже не хотелось расставаться с Петрушкой и поручать его Вике.

Но и отказываться было неудобно.

<p><emphasis>Глава двадцать шестая</emphasis></p> <p>ВИКИНА МАМА И ЕЁ ЗАКАЗЧИЦЫ</p>

— А, Теодора Ивановна! Пожалуйста, входите. Я попрошу вас посидеть немного — кое-что ещё не готово.

И Викина мама принялась разворачивать кусок фиолетового бархата.

Похоже было, что она и не прикасалась ещё к этой материи. Но заказчица — толстая дама с коротко стриженными волосами под маленькой шляпкой — благоговейно глядела на руки Викиной мамы, на её довольно простенький халатик, на стол, заваленный заграничными журналами мод и обрезками материи.

— Садитесь, пожалуйста. Сейчас придёт Машенька, и мы начнём примерку.

— Я в головном уборе — ничего? — спросила Теодора Ивановна, усаживаясь на диван, тоже заваленный журналами. — Ах, что это у вас тут? Кукла? И какая смешная! Это сейчас модно? Да-да, конечно, у моей приятельницы — знаете, у Раисы Адамовны, вы ещё ей шили вечернее апельсиновое — на диване всегда сидит кукла. Знаете, такая подушка, кукла-подушка: глаза стеклянные и настоящие волосы, а платье всё в оборках и набито ватой!..

— Так это же кукла на чайник! — насмешливо сказала Вика.

Она стояла перед зеркальным шкафом и заплетала свои блестящие косы.

— Вика! — строго остановила её мать. — Иди, пожалуйста, к себе. И забери свою куклу.

— Купишь мне такое зеркало — буду у себя причёсываться, — хладнокровно ответила Вика. — А Петрушку не возьму. Ему Машенька костюм будет шить.

— Больше Машеньке делать нечего!

— Папа сказал — так надо.

И Вика, гордо вскинув голову, вышла из комнаты.

— Какая красавица ваша дочь! — восхищённо пропела Теодора Ивановна. — Ах, Машенька, здравствуйте!

— Здравствуйте! — весело ответила молоденькая румяная девушка, быстро подходя к столу. — Дайте, дайте я сейчас всё сделаю! — И она быстро принялась прикидывать и кроить материю. — А я так спешила! Сегодня у нас собрание было, и в библиотеку ещё надо было забежать.

— Уж в библиотеку-то можно было бы и завтра, — сухо сказала Викина мама.

— Ой, нет, повесть такая интересная! В этом номере продолжение. Вы читали? — И она кивнула на толстый журнал, который принесла с собой.

Викина мама сделала вид, что не расслышала вопроса.

— Поторопись, Маша, Теодора Ивановна ждёт уже полчаса.

— Что вы, что вы! — защебетала толстая дама. — Мне сидеть у вас просто наслаждение!

Машенька весело засмеялась:

— Ну, тогда посидите. Скоро примерим… А это и есть Викин Петрушка? Славный какой!

Петрушка, которого толстая заказчица затиснула в самый угол дивана, так что и вздохнуть ему было трудно, очень обрадовался, услышав, как Машенька похвалила его.

Машенька была немножко похожа на Розу, только веселей и живее, чем Роза, и голос у неё был звонкий-звонкий.

Петрушка даже немножко повеселел, услышав этот голос, потому что беспорядок в комнате у Викиной мамы был ужасно скучный. Это был совсем не такой интересный беспорядок, как у Олега и Муси перед спектаклем. Вика Петрушкой совсем не занималась. Вообще было скучно и хотелось домой.

«И на что этот новый костюм! Глупости!» — сердито думал Петрушка.

А Теодора Ивановна между тем сняла с себя цветастое платье, её обернули в фиолетовый бархат, и Викина мама стала закалывать этот бархат булавками — то здесь, то там. Толстая дама стала похожа на ширму роскошного театра. Можно было подумать, что сейчас начнётся представление. Но толстая дама только поахала и повертелась перед зеркалом, и бархат с неё сняли.

Она стала просить, чтобы платье сшили поскорей, «ей очень, очень нужно».

Викина мама посмотрела на Машеньку, а Машенька подумала и сказала, что раньше чем через неделю вторую примерку назначать нельзя, так как у неё учёба и ещё что-то.

Когда Теодора Ивановна ушла, Викина мама сказала очень недовольно:

— Не понимаю, почему надо посвящать заказчиц во все твои дела!

— Ой, простите, совсем забыла! — смутилась Машенька. — Ну, я побегу. Бархат беру с собой. А шёлковое принесу послезавтра. Да, Вика просила Петрушку обшить. Какой славный! — снова сказала она, беря Петрушку на руки. — И какой смешной! Прямо как живой.

— Да ну его! — сказала Вика, входя в комнату. — Какой-то глупый у него вид. Всё время ухмыляется.

— Ну что ты, Вика, он такой славный, — ласково повторила Машенька. — А из чего же ты хочешь шить ему костюм?

— Да вот из этого панбархата.

— Вика, не выдумывай! — недовольно проговорила её мама. — Эта материя мне пригодится на отделку.

— А тут довольно много останется, — сказала Машенька. — Но только, Вика, знаешь, у твоего Петрушки старый костюм лучше. Из этого бархата будет грубо.

— Во-первых, он вовсе не мой, этот Петрушка, — протянула Вика. — А во-вторых, пусть будет пошикарней. Папа так сказал.

— Ну что ж, сделаем пошикарней!.. Ладно, Петрушка?

И Машенька, весело улыбнувшись Петрушке, завернула его в яркую материю.

<p><emphasis>Глава двадцать седьмая</emphasis></p> <p>У МАШЕНЬКИ</p>

Комната у Машеньки была очень маленькая — ну, чуть побольше стенного шкафа у Розы, в котором Петрушка пролежал столько лет. Но в стенном шкафу было тесно, темно и скучно. А в комнате у Машеньки — весело, светло и свободно, потому что мебели у неё почти не было, и всё блестело — так было чисто.

На окне висели пёстрые ситцевые занавески, на подоконнике были расставлены горшки с цветами, — это Петрушке очень понравилось. Понравилась и полочка, на которой стояли книжки и красно-синий глиняный петух. Он напомнил Петрушке Крикуна, и у него немножко защемило сердце.

А Машенька вдруг подошла к глиняному петуху, сняла с него голову и вынула из его туловища блестящий напёрсток и катушку ниток.

— Ну, Петрушка, — весело сказала она, — толстуха Теодора может и подождать, а тебе костюм я сошью сегодня. Ведь это для меня настоящее удовольствие!

И она быстро сняла с него мерку блестящим длинным сантиметром, потом повертела в руках фиолетовый бархат и отложила в сторону.

— Нет, Петрушка, это тебе не пойдёт, — сказала она. — Твой старый костюм гораздо лучше, только он потёрся немного. И где ты его так сносил?

Машенька не знала, что актёры кукольного театра очень быстро снашивают своё платье — ещё быстрей, чем дети. Не знала она и того, что её маленький заказчик был актёром.

Но когда-то, в детстве, она видела представления Петрушки, и ей на всю жизнь запомнился яркий, весёлый и в то же время простой русский костюм маленького народного любимца.

Она достала с полки большую коробку и вынула из неё разноцветные лоскутки — ситцевые, сатиновые, атласные.

— Этот жёлтый пойдёт тебе на рубашку, — говорила она, показывая Петрушке лоскуток ярко-жёлтого гладкого сатина. — Она будет длинная, с высоким косым воротом, — понимаешь? И я разошью её по вороту красными крестиками. Вот этот синий сатин пойдёт тебе на штаны, — хорошо? А из этого красного шёлка — посмотри, Петрушка, до чего ж он хорош! — я сделаю тебе колпачок с кисточкой. А вот этот красный шёлковый шнурок будет твоим пояском. Согласен?

Ещё бы не согласиться!

Петрушка готов был плясать от радости. Но он боялся помешать Машеньке.

А Машенька уже кроила звонкими ножницами ярко-жёлтый весёлый лоскут.

Тук-тук! — застучала через несколько минут швейная машинка. И через час Петрушка уже был наряжен в новый костюм.

Машенька весело оглядела его и подбросила кверху так, что у него дух захватило. Потом она посадила Петрушку на стул и, усевшись рядом с ним за маленьким столом, раскрыла книжку:

— А теперь почитаю!

И она погрузилась в чтение вся целиком, забыв обо всём на свете. Но Петрушке не было скучно. Машенька читала, и на лице её всё время отражалось то, о чём она читала: то она сжимала губы и сердилась, то удивлённо поднимала брови, то смеялась, а один раз смахнула слезу, навернувшуюся на её глаза, и тихонько сидела, опершись головой на руку.

Потом вдруг взглянула на Петрушку и очень ему обрадовалась:

— Петрушка! А я и забыла про тебя… Знаешь, тебе очень идёт твой новый костюм! Или, может, тебе больше нравился старый? Ну ничего, не горюй, — и этот хорош.

А Петрушка и не думал горевать. Ему очень нравилось у Машеньки. И новый костюм ему нравился. Он представлял себе, как в этом новом костюме появится на ширме, как Саша и другие зрители будут хлопать ему и как Саше понравится его костюм и его игра.

— А теперь спать, — сказала Машенька и погасила свет. — Завтра отнесу тебя к Вике.

Ох, к Вике! Петрушка даже испугался. Он почему-то уже забыл о Вике с её красивыми блестящими косами и недобрыми словами, о её маме, о толстой заказчице, о беспорядке в их комнатах.

Дело в том, что неприятные вещи мы всегда стараемся поскорей забыть. Но, к сожалению, они сами о себе напоминают.

<p><emphasis>Глава двадцать восьмая</emphasis></p> <p>ВСЕ ГОТОВЯТСЯ К СИТЦЕВОМУ БАЛУ</p>

Беспорядок в комнате Викиной мамы, казалось, ещё увеличился. Новым было то, что вместо панбархата и шёлка на спинках стульев, на диване, на столе лежали хрустящие дешёвенькие ситцы — пёстрые и гладкие, в горошек и в клеточку. Но больше всего было пёстрых — таких ярких, что рябило в глазах.

Дело в том, что в городе Сомске, в городском клубе, готовился ситцевый бал. Бал этот устраивали в подражание столичному, а кому подражали в столице — нам неизвестно. Во всяком случае, все модницы города посходили с ума. Самым роскошным считалось сшить ситцевое платье у самой дорогой портнихи — то есть у Викиной мамы. Поэтому с раннего утра уже приходили заказчицы. Бедная Теодора Ивановна в отчаянии умоляла, чтобы Викина мама, взамен её панбархатного, только что заказанного платья, срочно сделала ей «самое простенькое ситцевенькое».

Но как могла ей это обещать Викина мама? Ведь Машенька и так сбилась с ног. У неё даже покраснели глаза, и вот уже прошла неделя, как она не прочитала ни одной книжки, ни одной страницы.

А что делал в это время Петрушка?

Подождите, нам не до него. Ведь это очень интересно: ситцевый бал и подготовка к нему. Надо же обо всём хорошенько узнать!

Не могу сказать, что Машенька и её подружки из городского ателье не интересовались балом. Нет, они очень хотели попасть на него и повеселиться вволю. Ведь наряд для этого бала мог стоить им так дёшево!

И они сшили себе самые прелестные и милые ситцевые платья — с оборками и без оборок — и, как Золушка из старой сказки, мечтали о бале.

Только Золушке её чудесный наряд подарила за трудолюбие и скромность фея, а наши милые девушки сделали свои наряды сами.

И уверяю вас, что эти платья были ничуть не хуже феиных, тем более если вспомнить, что подарок феи был сделан из старых лохмотьев (путём прикосновения к ним волшебной палочки) и годился только до двенадцати часов ночи, а наряды наших Золушек были сшиты из прочнейших и красивейших ситцев Трёхгорной мануфактуры и в них можно было плясать всю ночь, до утра, ничем не рискуя.

Одна только девушка, и притом самая милая, самая трудолюбивая и хорошенькая, не имела ещё бального платья. И это была, конечно, Машенька.

Ей приходилось труднее, чем всем, — ведь она работала ещё по вечерам у Викиной мамы.

Машенька не была жадной, и Викина мама платила ей совсем немного за её нелёгкий труд. Машенька была просто очень благодарная и добрая девушка и не могла забыть того, что, когда её мать умерла в эвакуации, а отец погиб на фронте, Викина мама, их соседка по квартире, о ней позаботилась: устроила в детский дом и иногда навещала её там и угощала конфетами.

Машенька была тогда ещё такая маленькая, ей и в голову не приходило, что красивая чашка, подаренная ей Леонидом Леонидовичем и его женой в день её рождения, была уже когда-то подарена ей маминой подругой — в тот день, когда ей исполнилось три года. Но и эту вторичную подаренную ей чашку, и другие пустяковые знаки внимания Машенька помнила, была благодарна за них и старалась чем могла услужить Викиной маме.

Так вот, у Машеньки ещё не было ситцевого бального платья. А бал должен был состояться через два дня. И Викину маму всё ещё одолевали заказчицы, и Машенька всё ещё работала и работала на них.

А Петрушка?

Да, теперь можно вспомнить и о Петрушке. Но куда же он девался? Дома у Машеньки его нет — она отнесла его Вике на следующий же день после того, как сшила ему новый костюм.

Но и в Викиной комнате его нет. И в комнате её мамы тоже. Хотя, впрочем, погодите… Что это там виднеется, ярко-жёлтое и синее, под грудами накрахмаленного ситца? Вот и нога в большом красном башмаке, вот и острый колпачок…

Бедный Петрушка, опять о нём забыли! Но он, кажется, не унывает. Вот он как-то извернулся, когда Викина мама потянула с дивана очередной ситцевый отрез, и, свалившись на пол, спрятался за хрустящей яркой юбкой, которая самостоятельно стоит на полу. Петрушке там нравится. Во-первых, оттуда ему не так слышны до смерти надоевшие разговоры о фасонах и бале; во-вторых, эта цветастая юбка напомнила ему ширму из театра Олега и Муси, и ему кажется, что сейчас придёт Муся и завернёт его вместе с ширмой и понесёт к ребятам…

И вдруг — его мечта сбывается! Его завёртывают вместе с яркой гремящей юбкой, и голос Викиной мамы говорит:

— Ну, Мурочка, поздравляю вас! Заранее поздравляю! Вы наверняка получите первый приз.

Видно, Викина мама почему-то назвала Мусю Мурой.

Петрушка ехал в пёстрой юбке-ширме и думал, как удивится и обрадуется Муся, когда увидит его внутри. Он уже приготовился к её радостному восклицанию и с самым довольным видом — ушки на макушке — выскочил из юбки-ширмы, как только юбку-ширму развернули и поставили на пол.

И крик действительно раздался. Но какой! Это был вопль, крик ужаса.

— Ай-яй! — визжал женский голос. — Тут какой-то чёртик! Ай-яй! Помогите!

<p><emphasis>Глава двадцать девятая</emphasis></p> <p>МУРА ПУЗИКОВА</p>

Мура Пузикова не просто собиралась на ситцевый бал. Мура хотела получить первую премию за лучший ситцевый наряд. Первую премию! И во что бы то ни стало!

В самом деле — все прежние школьные Мурины подруги уже давно чем-то отличились, уже давно нашли своё жизненное призвание: одна вышла замуж и нянчила прелестных ребятишек-близнецов, фотография которых была даже помещена в журнале «Работница». Другая работала где-то на целине и — представьте! — тоже попала в газету и прославилась. Третья уже четвёртый год преподавала в самой лучшей районной школе, и ежегодно 1 сентября десятки мальчиков и девочек, нарядных, чистеньких, несли ей в школу букеты цветов. И — кто бы мог подумать — эта подружка тоже попала в газету как «лучшая учительница района».

Одна только бедная Мура ещё не прославилась.

— Конечно, — говорила она матери, — я не лезу вперёд, вот меня и не замечают!

— Да-да, Мурочка, — поддакивала мать. — Но, может быть, ты зря отказалась пойти на курсы машинописи и стенографии при папином учреждении? Вот Лизочка окончила их и уже на городской конференции стенографировала…

— Вот видишь! — кричала Мура. — А меня всегда оттирают!..

Нет, Мура должна была получить первый приз. Она хорошо обдумала свой наряд: юбка колоколом, как носили в старину, но из самого дешёвого ситца, на голове — чалма из того же ситчика, а на шее — мамин настоящий жемчуг, на руке — золотые часы, на ногах — серебряные туфли. Шикарно будет! Первый приз будет! Ведь платье шьётся не в каком-нибудь ателье, а у самой мадам Втридорога, то есть у Викиной мамы.

И вот она привезла домой это призовое платье — и вдруг…

— Мурочка, не кричи, не кричи! — успокаивала её мать, прибежавшая на Мурины вопли из кухни. — Какой же это чёрт — это просто кукла такая. Мы ещё таких в театре видели, когда ты была маленькая. Это Петрушка.

— Никаких кукол я не видела! — вопила Мура. — Никаких Петрушек! Как он сюда попал? Зачем?

— Успокойся, Мурочка, успокойся, — уговаривала мать. — Ведь это, наверно, тебе мадам на счастье положила — как украшение к твоему платью. Гляди, какой он забавный!

И Мурина мать, надев Петрушку на руку, заставила его поклониться Муре, что тот исполнил с большой неохотой.

— Фу, чёрт какой-то! — кривилась Мура.

Она сердито глядела на Петрушку и вдруг хлопнула себя рукой по лбу:

— Придумала! Будет шикарно! Я пойду на бал с этим — как его — Петрушкой, как будто это театр. И он будет со всеми раскланиваться! А? Здорово? И получу первый приз!

— Вот видишь, как хорошо, Мурочка, а ты огорчалась! Конечно, получишь первый приз. И платье у тебя шикарное, и сама хороша, и Петрушка этот, смотри, как одет! Прямо под цвет твоего лица!

— Как! — снова завизжала Мура. — Что ж у меня, лицо синее, что ли?

— Да ну что ты, Мурочка, я оговорилась — я хотела сказать: под цвет твоих глаз.

<p><emphasis>Глава тридцатая</emphasis></p> <p>ЗОЛУШКА И ПРИНЦ. МУРИНА НЕУДАЧА</p>

Ах, как ярко горели люстры, как переливалось в их свете разноцветное конфетти, как весело гремела с подмостков музыка, когда Мура — в накрахмаленном ситцевом платье колоколом, с жемчугами на шее и золотыми часами на руке, в серебряных туфлях на ногах и с Петрушкой в руках — входила в зал.

Ей казалось, что она в своём наряде похожа на принцессу на балу и её сразу же заметят.

Как ни мало читала в своей жизни Мура, особенно после окончания школы, но сказку о Золушке и прекрасном принце она знала. И, оглядываясь вокруг, она ждала и принца и восторгов. Но вокруг было так много других и куда более привлекательных Золушек!

Все они пришли вовремя, к самому началу бала, потому что не хотели упускать ни одной весёлой минутки.

А Мура считала, что приходить вовремя — не по правилам хорошего тона. И она пришла на бал очень поздно и вошла в зал с таким видом, как будто всё это — и цветы, и наряды, и музыка — ей давно наскучило.

Она считала, что такой поздний её приезд будет особенно эффектным.

Но никакого эффекта не получилось.

Вокруг, как мы уже сказали, было много других Золушек. Все Машенькины подруги, в славных, собственноручно сшитых ситцевых платьях, танцевали и веселились от души. Веселились или делали вид, что веселятся, и девушки, похожие на Муру (а таких было, по правде говоря, тоже немало). И все они танцевали, и ситцевые их платья развевались по залу, и зал был похож на большой цветник, когда по нему пробегает тёплый ветер.

Но вот музыка замолчала, и Мура решила действовать: она пробралась поближе к эстраде и остановилась там, на виду у всех в самой красивой позе. И её сразу заметили! Вернее, заметили Петрушку, которого она держала в руках. На это и рассчитывала Мура.

— Кукольный театр! Сейчас будет кукольный театр! — послышались голоса.

Весёлые Золушки и танцевавшие с ними принцы густой толпой придвинулись к эстраде. Одни стали хлопать в ладоши, другие — останавливать их, и наконец наступила тишина: все ждали начала представления.

А Мура, сначала очень обрадованная этим вниманием, совершенно растерялась: от неё ждали какого-то кукольного представления!

Она неуверенно подняла Петрушку, и тот сейчас же, по своей давней театральной привычке, раскланялся с публикой. Раздался одобрительный смех и весёлые аплодисменты.

Но что делать дальше, Мура решительно не знала.

— Петрушечка, — сказала она своим неприятным голосом, — поклонись ещё раз публике!

Но Петрушка больше не хотел кланяться. Он упирался и вертел головой.

Снова раздался смех и послышались аплодисменты. Но впервые в его театральной жизни они были неприятны Петрушке.

— Товарищи, пропустите, пожалуйста! — раздался вдруг из задних рядов чей-то звонкий голос. — Пропустите меня вперёд!

Голос был такой звонкий и вместе с тем такой требовательный, что все стоявшие позади расступились, и прямо к Муре стала пробираться… кто бы вы думали? Машенька!

Наступила тишина: все ждали начала представления.

Оказывается, Машенька пришла на бал ещё позже Муры. Но сделала она это не по правилам Муриного «хорошего тона», а просто потому, что только что смогла закончить своё бальное платье. И какое же это было милое платье!

Оно походило на самый скромный и застенчивый и поэтому самый милый лесной букет. Сшито оно было так просто, что фасон его совсем не был заметен, а заметна была только его скромная и весёлая расцветка.

По светло-зелёному ситцевому полю, похожему на молодую весеннюю травку, рассыпались белоснежные головки ландышей и веточки первых синеватых фиалок. Сама молодость, свежесть, весна вместе с Машенькой вошли в зал, и все это сразу почувствовали. Все головы повернулись к Машеньке, и про Муру с Петрушкой все сразу забыли. Но Машенька пробиралась именно к ним.

— Это Петрушка моей знакомой девочки — как он сюда попал? — звонко и горячо говорила она окружающим. — Это тот самый Петрушка. Я сама ему недавно сшила костюм!

— И прекрасно сшили, — подхватил чей-то приятный мужской голос, и юноша в спортивной куртке с молниями, с фотоаппаратом через плечо появился возле Машеньки. — Вы, может быть, и своё платье шили сами?

— Ну конечно, сама, — засмеялась Машенька.

— В таком случае, я должен вас сфотографировать для нашей газеты. Извините, я прошу вас об этом! — поправился юноша, и нахмурившаяся было Машенька опять засмеялась и пошла за принцем… то есть, извините, за фотографом в спортивной куртке.

— Ой, подождите, — вдруг вспомнила она. — Тут Петрушка!

— Хорошо, снимем и Петрушку, но только сначала вас, — сказал юноша и увлёк Машеньку в другой конец зала.

И все Золушки и принцы хлынули вслед за ними. Все надеялись, что, может быть, их тоже снимут. И Мура осталась одна.

Она поспешила сначала за всеми, — ведь это была её самая страстная мечта — появиться на страницах газеты! Но ей и поворачиваться было трудно в стоявшем колоколом платье… А фотограф уже снимал Машеньку. И снимал её подружек. И опять Машеньку.

— Всё, — сказал он, щёлкнув ещё несколько раз. — Теперь и я имею право потанцевать.

Он склонил перед Машенькой голову, и она сейчас же положила ему на плечо руку…

А с эстрады полились увлекательные мерные звуки вальса, и Золушка, то есть Машенька, умчалась с принцем в спортивной куртке, и вслед за ними закружились другие пары.

И Мура опять осталась одна. Или, вернее, вдвоём с Петрушкой. И на него первого обрушился её гнев.

— У, чёрт противный! — прошипела Мура и со злостью швырнула Петрушку в первый попавшийся угол, побежала вниз по лестнице, в раздевалку.

Когда она бежала вниз, с её ноги упала серебряная туфля, и старые часы, висевшие в гардеробной, начали отбивать двенадцать часов.

— Гражданочка, башмачок потеряли, — сказал старый клубный швейцар Непейвода.

Он хотел подать Муре туфлю, но она сама схватила её, замахнулась ею на швейцара и, вырвав из его рук пальто, выбежала на улицу.

Когда за ней с грохотом захлопнулась входная дверь, старый швейцар покачал головой и почесал в затылке. Вид у него был недоумевающий, — казалось, он силился что-то вспомнить или решить какую-то задачу.

Может быть, и он читал в детстве сказку про Золушку и сейчас вспомнил её?

Как ни трогательно подобное предположение, но надо сознаться, что старый швейцар размышлял о чём-то совершенно другом. И мы с вами должны без его помощи решить, какая девушка в этот вечер больше походила на Золушку из старой сказки: та ли, которой сшила платье добрая и весьма дорогая фея, — платье, в котором эта девушка убежала, уронив туфельку, около двенадцати часов ночи. Или та, которая сшила себе платье сама, без всякой помощи фей, и танцевала сейчас в зале с милым юношей из местной газеты, очень мало, в сущности, похожим на принца.

Для меня-то этот вопрос уже решён, и поэтому, пока вы будете его обдумывать, я могу заняться иными героями этой книги: немного уже позабытой нами девочкой Сашей и окружающими её людьми.

<p><emphasis>Глава тридцать первая</emphasis></p> <p>КЛАВДИЯ ГРИГОРЬЕВНА НЕГОДУЕТ</p>

Клавдия Григорьевна вошла в комнату и со стуком поставила на стул туго набитый портфель.

Саша кинулась ей навстречу.

— Ну как, здорова? Всё в порядке? — отрывисто спрашивала тётка, переодеваясь в своё домашнее клетчатое платье. (Вид у этого платья был, надо сказать, скорее официальный, чем домашний.) — Всё в порядке?.. Ну, очень хорошо, я рада. И моя командировка прошла неплохо. Я привезла тебе кое-что из города… Погоди, погоди, успеешь, сначала поужинаем.

И Клавдия Григорьевна, словно не замечая Сашиного волнения, принялась собирать ужин. Когда стол был накрыт, она вынула из портфеля кулёчек с городскими конфетами и высыпала их в вазочку. Саша, не сводившая с портфеля глаз, огорчённо вздохнула. Но тётка не обратила на это внимания.

И только после ужина, убрав и вымыв с помощью Саши посуду, она сказала:

— Ну, Александра, наделала ты мне хлопот с твоим Петрушкой! И даже не хлопот, а неприятностей!

И она взялась за газету.

— Тётя! — не выдержала Саша. — Тётя! Вы привезли его? Он в портфеле? Петрушка в портфеле? — повторила она, так как Клавдия Григорьевна не отвечала.

— Никакого Петрушки в портфеле нет! — отрезала тётка. — Я же сказала тебе, что он доставил мне много хлопот и даже неприятностей.

— Но что же случилось? Тётя!

— А случилось то, что некоторые люди думают, будто им всё позволено, — неожиданно изрекла Клавдия Григорьевна и снова погрузилась в чтение газеты.

Нет, это было совершенно нестерпимо, и Саша, отчаявшись, отошла к своему диванчику и, уткнувшись в подушку, тихонько заплакала. Ей не хотелось, чтобы тётка услышала её — Клавдия Григорьевна не выносила слёз, — но та сейчас же опустила газету и строго взглянула на Сашу. Саша почувствовала её взгляд, но уже не могла остановиться и продолжала горько плакать.

— Это ты о кукле? О Петрушке своём? — сердито спросила тётка. — Саша, немедленно перестань реветь! Найдётся твой Петрушка! Уж будь уверена, что я добьюсь этого. И добьюсь того, что некоторые люди перестанут думать, будто они имеют право так обращаться с чужими вещами. Подумать только, — с гневом продолжала она, — потерять чужую вещь и сделать вид, что в этом нет ничего особенного! Да ведь вещь эта стоит денег, труда! И она принадлежит другому человеку! Принадлежит ребёнку!

Высказавшись так, Клавдия Григорьевна снова — и уже окончательно — погрузилась в свою газету.

Но Саша уже поняла всё: её Петрушка был потерян!

Ведь после её усиленных просьб тётка, отправляясь в командировку в город, пообещала забрать Петрушку у Вики («Всё равно — хоть в старом костюме», — просила Саша) и привезти домой.

И, оказывается, Вика не вернула его. Потеряла!

Не с кем было даже поделиться своим горем. Саша так привыкла все свои горести и надежды поверять маленькому другу, но его больше не было с ней.

Олег и Муся уже уехали обратно в Москву, отчитываться перед таинственным Мосгосэстрадой в проделанной ими (и немалой) работе.

Светлана? Она по-прежнему приветливо улыбалась, встречая Сашу. Но при этих встречах она никогда не бывала одна: рядом обязательно находился Костя. Не рассказывать же при Косте о Петрушке!

С местными ребятами диковатая Саша так и не подружилась до сих пор. Она надеялась, что, когда начнутся занятия в школе, у неё появятся среди этих ребят друзья. Но сейчас некому даже рассказать о том, что случилось.

Хотя как это некому? Есть человек, которому рассказать об этом просто необходимо, — человек, подаривший ей маленького актёра, которого она не уберегла.

<p><emphasis>Глава тридцать вторая</emphasis></p> <p>СНОВА В ДЕТСКОЙ БИБЛИОТЕКЕ. РОЗА ПОЛУЧАЕТ ПИСЬМО</p>

Вы, конечно, догадались, кому собралась рассказать Саша о том, что Петрушка потерян. И так как рассказать это устно она не могла, то на следующее же утро написала маленькое, очень грустное письмецо и отправила его в Москву — Розе.

В этом письме она просила у Розы прощения за то, что так давно не писала ей, и, главное, за то, что потеряла её хорошего, милого Петрушку. И посылала привет «дорогой Анне Петровне». И в конце посылала поклон от тёти (как когда-то в письме к Олегу и Мусе) — от тёти, которая, по правде говоря, никому не кланялась ни в тот, ни в этот раз. Но Саша решилась вторично на эту маленькую ложь, потому что ей очень не хотелось, чтобы люди жалели её и думали, что тётка её такая сердитая и неприветливая женщина, какой она казалась всем.

А самой Саше? Какой Клавдия Григорьевна казалась ей?

Вероятно, Саша сама не смогла бы ответить на этот вопрос.

Клавдия Григорьевна никогда почти не была с ней ласкова, — а маленькая Саша привыкла к заботе и ласке и очень тосковала без них.

Клавдия Григорьевна мало разговаривала с Сашей, а всё больше читала ей нравоучения.

Клавдия Григорьевна не поощряла её самого главного увлечения — кукольным театром, Петрушкой.

И всё-таки Саша, сама не сознавая этого, начала уже привязываться к суровой и методичной Клавдии Григорьевне.

Поэтому простим ей её маленькую ложь.

Так вот и было опущено в почтовый синий ящик маленькое письмо с приветом от Клавдии Григорьевны. И, проехав длинный, знакомый Саше путь, письмо это было принесено московским почтальоном в районную детскую библиотеку и передано румяной Розе.

— Анна Петровна, посмотрите, письмо от Саши!.. Как, вы забыли? От Саши Лопахиной, нашей бывшей читательницы.

— Как же, как же, Роза, я хорошо помню Сашу! — взволнованно сказала Анна Петровна. — Что же она пишет?

— Анна Петровна, она потеряла Петрушку! — сурово сказала Роза, быстро про себя прочитавшая письмо.

— Какого Петрушку?.. Ах да, ты ей, кажется, подарила свою театральную куклу! Как странно — такая аккуратная девочка… Насколько я помню, она никогда не теряла книг… Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь, — снова отчеканила Роза. — И это меня тем более удивляет.

И Роза принялась энергично переставлять книги, о чём-то сосредоточенно размышляя.

— Роза! — окликнула её через несколько минут старая библиотекарша.

— Что, Анна Петровна?

— Ты что-нибудь придумала?

— Что же я могу придумать? — невозмутимо ответила румяная Роза, и на этом их разговор прекратился, потому что открылась дверь и явился очередной настойчивый и требовательный читатель.

Но, конечно, Анна Петровна не ошиблась. В этот день Роза снова отпросилась на часок «по общественному делу», и Анна Петровна сразу догадалась, что дело это было связано с Сашей.

<p><emphasis>Глава тридцать третья</emphasis></p> <p>ПОСЛЕ БАЛА, ИЛИ НОЧЬ В КЛУБЕ</p>

Петрушка не знал, что из-за него поссорилась с городским инженером сама грозная Клавдия Григорьевна.

Он не знал, что весть о его пропаже спешит в далёкую Москву, к его старой хозяйке Розе.

Он лежал на куче пёстрого конфетти. Конфетти, ещё недавно такое разноцветное и яркое, казалось теперь тусклым и серым.

В углу коридора, где лежал Петрушка, было почти совсем темно, и только узкая полоска света пробивалась из двери зала, где последние замешкавшиеся музыканты укладывали свои инструменты.

Петрушка не размышлял, как его учёный собрат (помните, в поле, под кустом), о судьбе кукольного театра и о своей ненужности. Нет, он только жадно прислушивался ко всяким звукам и изо всех сил хотел, чтобы его поскорей нашли и унесли отсюда. Только, конечно, не к Муре. Но о ней он даже и не вспоминал. Как вы уже знаете, он не любил вспоминать о неприятном.

Когда окончился бал и публика начала расходиться, все проходили мимо него, и Петрушка всё время надеялся, что его увидят. Но никто не замечал его. Все были очень возбуждены и полны событиями только что закончившегося бала.

Из разговоров уходивших Петрушка узнал, что главным событием вечера было какое-то жюри, которое должно было состояться и не состоялось.

Это жюри должно было присудить премии за лучшие ситцевые костюмы, но какой-то главный член жюри, которого называли Главным художником, не пришёл, и жюри не состоялось.

Похоже было, однако, что об этом никто не жалеет.

Премии не были присуждены, никто никому не завидовал, никто не огорчался, и все шумно переговаривались и утверждали, что было очень весело.

О Муре и Петрушке никто и не вспоминал. Но Петрушку это не огорчало — он не был тщеславен. Он даже порадовался, что все забыли о таком неудачном его выступлении, почти провале.

Когда уже много щебечущих Золушек пробежало мимо него, Петрушка услышал Машенькин голос.

— Меня совсем не надо провожать, — весело говорила она кому-то. — Я живу совсем близко и никогда ничего не боюсь.

Петрушка изо всех сил крикнул: «Ма-ашень-ка!» — и она остановилась.

— Постойте, — сказала она, — меня кто-то позвал. Кто-то сказал «Машенька».

В ответ послышался мужской смех, и Машенька засмеялась тоже:

— Ах, это вы сказали, а я и не догадалась!

И они ушли.

Они уходили последними — видно, ситцевый бал этим двоим понравился больше, чем всем остальным. И по коридору больше никто не проходил. Только в зале ещё слышались приглушённые голоса, и вскоре из его двери вышли два человека с тёмными футлярами в руках. У одного футляр был совсем маленький, а у другого — очень большой.

Это были два музыканта из клубного оркестра, два неразлучных друга: флейтист Носик и трубач Хвостик.

Некоторые почему-то считают, что оркестранты различаются не только по группам музыкальных инструментов (струнных, духовых и т. д.), но и по уму. Что будто бы альтисты умнее трубачей, а трубачи умнее флейтистов. Не знаю, откуда это взялось. Носик был ничуть не глупее Хвостика, а оба они вместе были очень хорошие ребята.

Уложив свои инструменты, они вышли из зала в коридор и услышали голос Петрушки, звавшего на помощь. Вернее, услышал его один только Носик — слух у него был, понятно, тоньше, чем у его друга-трубача.

— Какая-то удивительная флейта, — ты слышишь, Хвостик? — сказал Носик, остановившись и прислушиваясь. — Только я не могу понять, откуда она звучит.

— Отсюда! — закричал что было силы Петрушка. — Я здесь!

Но от усталости и волнения голос, видимо, изменил ему. А может быть, его заглушало конфетти, в груде которого он лежал.

— Ничего не слышу, — ленивым басом возразил Хвостик. — Твоя флейта мерещится тебе во сне и наяву. Пойдём-ка, друг, домой!

И они ушли. А жаль! Сердца у них были добрые, и, если б они нагнулись и увидели Петрушку, они непременно взяли бы его с собой.

Ведь музыканты — те же артисты, — бродячий, беспокойный и беззаботный, как дети, народ: сегодня здесь, а завтра там, всегда в походе.

Но Носик и Хвостик ушли, вдали затихли их голоса, и снова Петрушка остался один. Ох, эта ночь, бесконечная ночь на холодном, усыпанном загрязнившимся конфетти полу!

Но вот раздались ещё чьи-то шаги — шаркающие, старческие… Это сторож клуба — он же по совместительству швейцар, старик со странной, но, честное слово, существующей фамилией Непейвода, — обходил свои владения.

Дойдя до конца коридора, до двери, ведущей в зал, он услышал, что в тёмном углу, у двери, кто-то тихонько, хотя довольно пискливо, плачет и жалуется на свою судьбу.

Как вы уже знаете, у старого сторожа была удивительная фамилия Непейвода. Может быть, из-за своей странной фамилии, а может быть, из-за чего-нибудь другого сторож себе ни в чём и никогда не доверял. Даже нагнувшись и увидев Петрушку, он не поверил своим собственным глазам и решил позвать для проверки уборщицу тётю Лизу.

Нельзя сказать, чтобы у тёти Лизы был ангельский характер. Тётю Лизу боялись все, вплоть до директора клуба. Дело в том, что она очень любила чистоту и порядок и не выносила беспорядка. А нужно сознаться, что последнего было в клубе больше, чем первого.

Если всякий сдвинутый с места стул или брошенный мимо урны окурок заставлял тётю Лизу ворчать часа два, то можете себе представить, в каком состоянии она находилась после клубного бала, когда все стулья были сдвинуты, а весь пол замусорен конфетти!

Ей бы давно уже надо было уйти домой, но тётя Лиза не могла оставить вверенное ей помещение в таком виде. И в тот самый момент, когда старый швейцар Непейвода увидел плачущего Петрушку, она, подвязав фартук, с большой щёткой в руке, яростно размахивая ею, принялась за уборку.

Не думайте, пожалуйста, что тётя Лиза была какая-нибудь баба-яга и после уборки улетала куда-то на своей метле.

Нет, совсем нет! После работы тётя Лиза уходила в свой уютный и чистый дом, да и сама была очень миловидной и опрятной женщиной. В этот вечер она пришла в клуб, как и все, в ситцевом платье. Но у тёти Лизы её ситцевое платье не стояло колоколом, как у Муры, а было просто и хорошо сшито, и поверх него не были надеты фальшивые драгоценности.

Тётя Лиза получала в месяц столько же денег, сколько Викина мама брала за шитьё половины платья, но дома у неё было гораздо больше порядка, чем у Викиной мамы, было гораздо чище и уютней.

Тем более раздражал тётю Лизу сегодняшний беспорядок. И, хотя дома её ждали муж и маленький Илюшка, она занялась уборкой. И в самый разгар этого дела её окликнул Непейвода:

— Ли-иза! Поди-ка посмотри, кто это тут плачет!

— Не морочь голову! — откликнулась Лиза, продолжая яростно мести пол.

— Ли-из! Говорят тебе, иди сюда!

— Отстань! — донеслось снова издали.

— Ну что ж, пускай плачет, мне-то что, — как бы про себя пробормотал сторож и побрёл прочь от Петрушки.

Но вот тут-то и появилась тётя Лиза. Наверно, Непейвода за годы совместной работы хорошо изучил её строптивый характер.

— Ну, кто тут плачет? — сердито спросила она и тотчас, разглядев Петрушку, взяла его на руки. — Вот придумал с пьяных глаз, старый, — проворчала она. — «Плачет»! Да он смеётся во весь рот! А хорош! Только извозился весь.

И тётя Лиза принялась сейчас же за своё любимое дело: стала энергично трясти и выколачивать Петрушку. И хотя у него всё переворачивалось внутри от такой чистки, Петрушка был доволен: он сразу почувствовал, что руки, чистившие его, были хотя и чересчур энергичными, но не злыми.

Хорошенько почистив Петрушку, тётя Лиза удовлетворённо его оглядела:

— Ну, вот теперь совсем хорош! Пойду положу его на стол к Василь Василичу. Пусть повесит объявление — хозяин найдётся.

— Да какой там хозяин! — вдруг рассердился Непейвода. — Видал я, какой это хозяин! Девка дура, расфуфыра, сама швырнула беднягу не знаю куда — и удрала.

— Ты видел? — недоверчиво спросила тётя Лиза. — Что ж никому не сказал?

— А к чему говорить? Видал — чего-то швырнула. Думал — ненужное что. А это вот что: игрушка, и какая хорошая! Неси-ка ты её, Лизавета, домой, своему Илюшке. А то очень нужно этой расфуфыре возвращать…

И старый сторож побрёл, кряхтя, дальше.

Тётя Лиза с минутку подумала и решила, что старик неправ: всё равно вещь чужая, и её надо вернуть. Но показать такую интересную вещь Илюшке стоит.

Ведь Лиза была женщина наблюдательная и сразу сообразила, как надо обращаться с Петрушкой. Она надела его на руку, и он стал весело вертеться и кланяться.

— Хорош, хорош! — повторила Лиза. — Отнесу Илюшке. Денёк у нас побудет, пока я выходная, а потом — обратно в клуб.

<p><emphasis>Глава тридцать четвёртая</emphasis></p> <p>У ТЁТИ ЛИЗЫ</p>

Дома у тёти Лизы было так чисто, что людям, приходящим к ней впервые, делалось, по правде говоря, немножко не по себе.

По всему коридору, по комнате и кухне были расстелены разных цветов половики: об одни надо было вытирать ноги, на другие ступать уже вытертыми ногами, по третьим осторожно ходить.

Несмотря на всё это, входить в комнату в уличной обуви запрещалось, и для всех приходящих у входной двери стояли чистые тапочки.

Но Петрушку все эти преграды нисколько не смутили.

Ведь он, как известно, по полу не ходил, а путешествовал на руках у кого-нибудь, и башмаки у него всегда были чистые.

Живя обычно как бы во втором этаже комнат, на уровне невысоких шкафов и буфетов, Петрушка знакомился прежде всего с тем, что находилось на их верхушках. Так, например, у Викиной мамы верхушка шкафа была, как и вся комната, беспорядочно завалена всевозможными картонками и обрезками материи. А у Муры верхушка её модного полированного шкафа была совершенно пустая, но густо припудренная пылью.

У тёти Лизы крышка буфета блестела так же ясно, как и стекло, вставленное в его дверцу. Сияла клеёнка на столе, топорщились белоснежные накрахмаленные занавески.

Замечался, однако, в доме и беспорядок, но какой славный и уютный! В одном из углов комнаты были рассыпаны игрушки, и посреди них важно восседал маленький хозяин — двухлетний Илюшка, сын тёти Лизы.

Если в клубе тётя Лиза была, по правде говоря, самой главной хозяйкой и её слушались и побаивались все, вплоть до самого директора Василь Васильича, то совсем не случайно мы назвали её двухлетнего сына хозяином.

Да, дома у самой тёти Лизы был хозяин, и даже не один. Дома у неё было два хозяина — маленький и большой. И хотя тётя Лиза считала, что она их тоже держит в руках, но мы в этом не уверены.

— Ну, вот и наша мама! — весело сказал хозяин побольше, муж тёти Лизы, поднимая сынишку.

И тётя Лиза, взяв на руки сына, сначала внимательно оглядела его, чисто ли он умыт, а потом отдала ему Петрушку.

— Это Петрушка, сынок, — сказала она. — Поиграй с ним.

И опустила обоих на пол.

— Трушка? — повторил ребёнок и стал его удивлённо разглядывать.

И Петрушка тоже смотрел на него и смеялся во весь рот.

Уж очень хорош был этот маленький хозяин: крепенький, белоголовый, чистенький.

Насмотревшись на Петрушку, Илюшка удовлетворённо засмеялся и затопал по полу, волоча Петрушку за собой. Одна Петрушкина рука была в воздухе, другая ехала по гладко натёртому полу, но Петрушке это, в общем, нравилось.

Они вместе притопали на кухню к тёте Лизе, где на полке так ослепительно сверкали кастрюли, как будто это были не кастрюли, а зеркальные витрины магазинов. И прямо в их сверкающие зеркальные бока гляделись румяные щёки толстой свёклы, которую в это время энергично чистила Лиза.

— А, сынок! — сказала она ласково маленькому хозяину. — Играй, играй!

Но в это время на кухню пришёл и другой хозяин, побольше, тёти Лизин муж.

— А знаешь, Лиза, зря ты это, — сказал он. — Игрушка, видно, дорогая, а наш её в момент испортит. Как ты потом будешь возвращать? Давай-ка лучше я сейчас отнесу обратно в клуб. Мне ведь по дороге.

Тётя Лиза оглянулась и посмотрела на сына. В это время он как раз пытался сунуть Петрушку в ведро с водой.

— Ах ты, баловник! — закричала тётя Лиза. — Правда, Федя, отнеси. А я уж разглядела, как он сшит, и как-нибудь попробую сделать такого же.

— Попробуешь? — усмехнулся муж. — Ты-то попробуешь? Сделаешь, да ещё лучше этого!

И, осторожно вынув из рук сына Петрушку, он унёс из кухни эту замечательную новую игрушку.

Тут раздался такой страшный рёв, что другой отец немедленно прибежал бы назад, но тёти Лизин муж был уже за дверью. Он хорошо знал, что жена сумеет успокоить сына.

<p><emphasis>Глава тридцать пятая</emphasis></p> <p>ВЕСЁЛЫЙ, ГЛАВНЫЙ, ДЕТСКИЙ</p>

Помните, когда Петрушка лежал у дверей клубного зала, проходящие мимо него люди говорили о том, что жюри конкурса на лучшее ситцевое платье не состоялось потому, что не пришёл Главный художник клуба. Вспомнили?

Так вот, этот Главный художник был ещё и детским, так как рисовал картинки к детским книжкам, и был также весёлым, так как картинки он любил рисовать смешные. И поэтому некоторые называли его весёлым художником, а некоторые — детским.

В сущности, это одно и то же, потому что всякий настоящий детский художник — ещё и непременно весёлый.

И за все эти качества Главного художника очень любили и уважали многие люди, особенно дети.

Но была у него ещё одна черта, которая причиняла и ему и всем окружающим массу хлопот. Дело в том, что главный, весёлый и детский художник был по совместительству ещё и самым забывчивым и рассеянным человеком на свете.

Чтобы не забыть нужных дел, он записывал их на различных необходимых вещах — например, на папиросных коробках или на трамвайных билетах, но всегда забывал вовремя посмотреть на них.

Он завязывал узелки на платках и галстуках, и это очень огорчало его жену, хотя она и была самой доброй и приветливой на свете женщиной. Но всё равно он никогда не мог вспомнить, почему завязан узелок на его носовом платке.

Он забывал сдать работу в срок, и детские книжки из-за этого не выходили вовремя. Он забывал приходить на заседания, и поэтому никто не мог узнать его мнения о рисунках других художников.

Одного только никогда не забывал весёлый художник — того, что он рисовал в данное время.

Вот и сейчас, подходя к клубу, в котором он уже много лет состоял главным художником, он бормотал:

— Нет, хвост у него я загну крючком, это будет смешнее… Да-да, смешнее! А в зубы ему дам… Что я дам ему в зубы?.. А, да, трамвайный билет! — сказал он весело, так как в это время ему в руку, которую он держал в кармане, попался старый трамвайный билет.

«Вот-вот, именно такой билет. И с ним он войдёт в трамвай… Да-да, вот именно с таким…»

И весёлый художник поднёс к самым глазам обыкновенный трамвайный билет, чтобы получше его запомнить и потом правильно нарисовать: ведь он всё и всегда рисовал с натуры.

Но на обыкновенном трамвайном билете было что-то написано красным карандашом. Весёлый художник на мгновение замер, потом хлопнул себя по лбу и ринулся в клуб.

На трамвайном билете было написано: «Жюри», и художник спешил попасть на это жюри.

Он совсем забыл, что оно должно было состояться вчера: весёлый пёс, герой его новой детской книжки, прочно завладел его памятью.

Но тут неожиданно чья-то рука ухватила руку весёлого художника.

— Извините, я тороплюсь! — закричал художник и рванулся к двери, но рука крепко держала его.

Ведь это была рука тёти Лизиного мужа, а он работал на заводе, и руки у него были достаточно крепкие.

— Я не задержу вас, товарищ художник, — весело сказал тёти Лизин муж. — Я только попрошу вас передать эту игрушку директору клуба. Потому что я тоже тороплюсь.

И, передав художнику Петрушку, тёти Лизин муж торопливо пошёл дальше.

А весёлый художник крикнул: «Непременно!» — и побежал в клуб. Он пробежал мимо дремлющего Непейводы прямо на второй этаж и рванул дверь зала. Но зал был пуст. Стулья были чинно расставлены у стен и пол чисто выметен — недаром здесь побывала недавно тётя Лиза.

Художник устало опустился на один из стульев у стены и вытер платком лоб.

— Странно! — сказал он, сунув платок в карман. — Жена дала мне сегодня какой-то особенный платок — весь разноцветный, толстый и мягкий. А не дать ли такой платок в зубы моему псу? И пусть он с этим платком бежит по улице…

И весёлый художник торопливо вышел из зала и, сбежав вниз по лестнице, так же быстро направился к себе домой, чтобы скорей нарисовать то, что ему только что пришло в голову.

<p><emphasis>Глава тридцать шестая</emphasis></p> <p>В СТАРОЙ БАШНЕ</p>

Весёлый художник забывал не только о заседаниях и сроках сдачи своих работ. Он забывал и о многом другом, о чём люди более практические не забывают никогда.

В городе, где жил весёлый художник, всё время строились большие новые дома, и многие люди переезжали в новые квартиры. В этих квартирах у них прибавлялись семьи — рождались маленькие дети, женились взрослые, — и самые настойчивые и нуждающиеся хозяева этих квартир покидали их, чтобы переехать в новые, более просторные. А в старые, освобождённые ими квартиры, въезжали другие семьи.

Но главный, весёлый и детский художник не въезжал ещё ни разу в новую квартиру. Он просто забывал о том, что она ему совсем не помешала бы, и по-прежнему жил и работал в старой башне.

Вы думаете, это оговорка? Какие могут быть башни, да ещё старые, в новом, так быстро растущем и шумном городе?

Однако башня такая существовала, и возвышалась она над зданием очень старого монастыря, который был построен в то давнее-давнее время, когда города окружали крепостные стены и дозорные глядели из узеньких, стрельчатых окошек крепостных башен, высматривая, не виден ли вдали неприятель.

Такое окошко было и в башне у весёлого художника. Оно было заделано снаружи решёткой, и свет сквозь него пробивался неяркий. Поэтому внутри круглой башни всегда было темновато, и весёлый художник работал у самого окна.

У этого окна он придумывал для ребят разные истории и потом рисовал к ним картинки.

Честно говоря, он любил свою старую башню, потому что очень привык к ней. Но когда садился рисовать, то всегда ворчал и жаловался, что в ней мало света.

— Когда же ты подашь заявление о новой квартире? — спрашивала его жена каждый раз, услышав знакомую воркотню.

И каждый раз он отвечал:

— Завтра, обязательно завтра подам…

И переставал ворчать, потому что начинал работать.

В этот день, придя домой, художник тоже сразу поспешил к своему окну, но его остановила жена. Она стала спрашивать, где он был и почему так рано ушёл и так скоро вернулся. А об ноги его стали тереться две кошки: одна — светло-рыжая, большая, а другая — маленькая, чёрная.

Петрушка сразу вспомнил кота Мартына из Кукольного театра и высунулся подальше из кармана художника, чтобы посмотреть на кошек. А они смотрели на него и ничуть не удивлялись: в башне у весёлого художника они привыкли ко всяким чудесам.

— Дорогой мой, что это у тебя в кармане? — спросила жена, хотя весёлый художник забыл ответить на её прежние вопросы.

— Как — что? Носовой платок, который ты сама мне положила.

— Правда? — спросила жена и, смеясь, вытащила из его кармана Петрушку.

Жена смеялась; кошки, подняв хвосты трубой, смотрели на Петрушку, но не удивлялись; зато сам художник был удивлён больше всех.

— Вот так фокус! — сказал он. — Откуда ты, Петрушка?

Петрушка ничего не ответил, хотя художник ему понравился. Он считал неудобным для себя пускаться в разговоры с незнакомыми людьми.

— Он-то тебе ничего не расскажет, — сказала жена, — а ты попробуй припомнить сам.

Но как ни старался художник, он ничего не мог вспомнить.

В голове его прочно засел бегущий к трамваю пёс из его новой книжки. Пёс этот должен был потом встретиться и подраться с двумя кошками — это были непременные герои всех его историй… При чём же тут Петрушка?

А Петрушка и сам не понимал, при чём он тут. Его посадили на диван, и кошки сейчас же начали тереться о его бока и что-то ему втолковывать, но Петрушка не очень слушал их. Он с любопытством оглядывался, и то, что он видел, ему нравилось.

Посреди круглой комнаты стоял круглый стол, и на нём — красивый круглый пирог. Около стен разместились шкафы, в которых было очень много пёстрых детских книжек и разных забавных человечков из глины и фарфора.

А у окна сидел художник, и то, что он делал, понравилось Петрушке больше всего.

Представьте себе, что он увидел: перед художником был кусок картона — белый, совершенно белый. И вдруг на нём появилась голова с мохнатыми ушами, потом туловище, потом пушистый собачий хвост! Хвост этот закрутился колечком — и пёс глянул на Петрушку такими озорными глазами, что тот поплотнее прижался к диванной подушке… Это было чудо, настоящее чудо! Откуда взялся пёс?

Петрушка посмотрел на кошек, но эти тёртые особы привыкли ко всему и ничему не удивлялись.

Потом художник нарисовал другую голову — с острыми ушками, и морду с усами, и выгнутую рыжую спину, и толстый, пушистый хвост…

Батюшки, да ведь это он рисовал ближайшую Петрушкину соседку — рыжую кошку! Но рыжая и тут не удивилась, а, зевнув, свернулась калачиком и притворилась спящей.

Петрушка готов был смотреть и смотреть на удивительный картон.

Искусство её очень мало интересовало. Другое дело, если б ей предложили сейчас блюдце сметаны!

Маленькая чёрная тоже свернулась калачиком и, прикрыв голову чёрной лапкой с белой подушечкой на конце, посмотрела на Петрушку: «А ты что ж не спишь?»

Но уж какой мог быть сон, когда на картоне, стоявшем перед художником, происходили такие чудеса!

Петрушка готов был смотреть и смотреть на удивительный картон, но тут к художнику подошла его жена и сказала:

— А не довольно ли, дорогой? Пора обедать.

Да, и она, видно, тоже предпочитала искусству блюдце сметаны.

Стол был накрыт. Кошки сейчас же проснулись и стали требовать свои порции — и, конечно, получили их. Петрушке тоже было предложено угощение, но обедать в чужих домах он так же не умел, как и разговаривать с незнакомыми людьми.

<p><emphasis>Глава тридцать седьмая</emphasis></p> <p>РАЗГОВОРЫ ОБ ИСКУССТВЕ</p>

После обеда чудеса на картоне больше не продолжались, а начались разговоры.

Художник сказал, что уже темнеет и трудно работать. Жена художника сказала, что нужно же наконец подать заявление о новой квартире. А художник ответил ей, что он завтра же непременно сделает это.

Кошки мурлыкали — может быть, тоже о новой квартире, хотя она была им совершенно не нужна. Как известно, кошки еще больше, чем люди, привыкают к месту и не любят менять квартиры.

А потом пришёл гость. Это был худой, длинный человек, не очень молодой и не очень старый, не очень весёлый, но и не очень грустный, и очень молчаливый.

Ему налили чаю, и он стал молча пить его с вкусным круглым пирогом.

Потом пришёл другой гость. Этот был очень молодой и очень сердитый. Ему тоже налили чаю, но он не стал его пить, а подбежал к окну и стал смотреть то, что было нарисовано на картоне, и стал махать руками и кричать, что это надоело уже, что это скучно — рисовать всё одних и тех же кошек, что это, наконец, несовременно!

— Вы бы хоть что-нибудь другое нарисовали, да хотя бы вот его! — И он ткнул пальцем в Петрушку.

— Нет, нет и нет! — закричал художник. — Меня и так обвиняют в том, что я кукольный художник. Надо рисовать живую жизнь. А мои кошки живые! И я рисую их на фоне заводских труб, которые видны из моего окошка.

Петрушке стало очень обидно. «Я самый живой! — тоже закричал он. — Я умею говорить! И плясать! Я был в поле! Я катался на лодке! Я участвовал в научной экспедиции!»

Прокричав всё это, Петрушка устыдился своего хвастовства и очень смутился, но оказалось, что его никто не слышал, так как споры об искусстве продолжались.

Петрушка уже не слушал их. Ведь он не был похож на Учёного Петрушку и плохо разбирался в таких разговорах. Может быть, это происходило и оттого, что он слышал их впервые. Но, главное, его грызла обида: как, ему предпочитают кошек! И зачем только их рисовать?

Петрушка не знал, что весёлый художник рисовал кошек и собак так хорошо и смешно, что дети всего мира смеялись и радовались, глядя на них. Значит, и кошки бывают полезными.

Но Петрушка этого не понимал. Он недолюбливал кошек и, главное, был обижен.

Петрушка не знал и того, что художник только говорил о том, что не хочет его рисовать, а на самом деле уже поглядывал на него исподтишка и придумывал новую книжку — «Приключения Петрушки». Он даже обложку уже представлял себе: весёлую Петрушкину голову — во всю страницу, в ярко-жёлтом колпачке с красной кисточкой.

И попал бы Петрушка в книжку знаменитого детского художника, и прославился бы на весь мир… но тут случилось одно не предвиденное никем обстоятельство.

<p><emphasis>Глава тридцать восьмая</emphasis></p> <p>ХРАНИТЕЛЬ МУЗЕЯ</p>

Неожиданно заговорил первый гость. Тот, что пришёл первым и всё время молчал. Такой — ни грустный, ни весёлый, ни молодой, ни старый.

— Послушайте, — сказал он вдруг, — отдайте мне вашего Петрушку. В моей экспозиции как раз не хватает такого экземпляра.

Сказав это, он снова замолчал и продолжал пить чай.

Художник, и его жена, и их сердитый молодой гость тоже все сразу замолчали и поглядели друг на друга, а потом на Петрушку.

— Право, не знаю, — нерешительно сказал художник. — Он мне, по правде говоря, самому нравится.

— Но вы только что сказали, что ни за что не будете его рисовать, — невозмутимо произнёс молчаливый человек.

— Да, конечно, — смутился художник. — Но я, понимаете, сам не знаю, как он ко мне попал!..

— Тем более, — сказал молчаливый человек.

Он, видимо, уже наговорился и стал отвечать всё короче и короче.

— Ну что ж, берите, — ещё нерешительнее сказал художник.

И молчаливый гость на этот раз только кивнул головой.

Молча подойдя к дивану, он сунул Петрушку под мышку и, молча поклонившись, вышел из комнаты.

Все снова переглянулись.

— Кто это такой? — воскликнул сердитый юноша.

— Это работник Городского музея, — объяснила жена художника. — Он иногда заходит к нам на огонёк.

— Очень любит своё дело, — подхватил художник, — и прекрасно поставил его. У него отдел старой русской игрушки.

— Да? — удивился сердитый юноша. — Где это?

— Да рядом же. У нас во дворе.

— Вот как! — ещё больше удивился юноша. — Ни разу не был.

А Петрушка в это время сидел на столе в очень странной и тихой комнате. Молчаливый человек только что принёс его сюда. Он сам отпер дверь большим ключом, и замок резко щёлкнул в царившей кругом тишине.

Петрушке стало страшно. Отчего?

Ведь кругом было довольно интересно и красиво. За блестящими зеркальными стёклами стояли и висели нарядные, хотя немного поблёкшие куклы и другие игрушки.

Но никто из них даже не шелохнулся, когда в комнате появился Петрушка.

И сердце нашего маленького весёлого героя невольно сжалось от предчувствия какой-то новой большой беды.

<p><emphasis>Глава тридцать девятая</emphasis></p> <p>ОДИН, БЕЗ ДРУЗЕЙ</p>

Маленький глупый Петрушка не очень хорошо понимал людей. Да ведь и многие другие — постарше и поопытней его — иногда совсем неважно разбираются в окружающем: угодливых считают добрыми, а правдивых — злыми; болтливых — умными, а сдержанных — холодными. И так далее.

И маленькому нашему Петрушке человек, который принёс его в музей, показался злодеем. Правильно ли это было? Как будто да…

Он запер живого, весёлого Петрушку на замок, он повесил его — его, Петрушку! — на гвоздик за стеклянной витриной, он обрёк его на бесконечную тишину и молчание. А что могло быть мучительней и хуже для нашего отчаянно весёлого и подвижного героя?

Но Петрушка не видел того, как серьёзно, почти любовно глядел на него молчаливый хранитель музея, когда принёс его сюда в первый раз. Петрушка был слишком испуган тогда и подавлен и не заметил этого. Он не ценил того, с какой гордостью показывал его посетителям молчаливый хранитель. Не ценил того, каким красноречивым делался его невольный тюремщик, когда рассказывал посетителям музея об истории кукольного — Петрушкиного театра и его самого — Петрушки.

Из его слов получалось, что Петрушка был уже каким-то древним стариком, что он представлял ещё тогда, когда не было на свете ни Саши, ни Розы, ни Сашиной тётки, — так давно, когда ещё и города этого почти что не было, а если и было что, так только этот старый монастырь, в одной из башен которого жил теперь весёлый художник.

Ах, как хотел бы Петрушка снова попасть к нему и ещё раз увидеть чудо на белом картоне!

Как он хотел размяться, попрыгать, сплясать!

Он не чувствовал себя стариком, он не хотел, чтоб на него глядели с уважением и тайной скукой.

Нет, он хотел, чтобы, глядя на него, смеялись, хохотали, веселились от души! Чтобы хлопали, топали, кричали во всё горло: «Петрушку!» — а он бы кланялся, и плясал, и снова кланялся, и кричал в ответ: «Пр-риходите завтр-ра!»

Нет, этим посетителям так не закричишь.

Петрушка отлично знал, что завтра они не придут, — с такими серьёзными и скучными лицами стояли они у его витрины.

Они все — даже дети — входили в музей тихонько, слушали вежливо и уходили, чтобы больше никогда не вернуться. Они уходили веселее, чем входили, — туда, на воздух, на свежий осенний воздух, и за окнами слышались их оживлённые голоса.

А он оставался здесь, взаперти.

От горя и обиды он не замечал, что некоторые из посетителей глядят на него с живым интересом, а молчат только из приличия — ведь музей не театр!

И он всё висел и висел за стеклом — под надписью «Старинный русский Петрушка». Это было почётно, но скучно. Скучно!

Приходили экскурсии — дети, школьники.

Сначала Петрушка рвался к ним: поплясать бы, попрыгать! Но и руки и ноги его были крепко привязаны.

А потом он и рваться перестал. Стал вялым, сонным. Почти таким же, как все окружающие его старые-престарые игрушки.

А весёлый художник? А его добрая жена?

Ведь они жили так близко.

Почему же они не навещали его? Почему не пришли хоть раз и не освободили Петрушку из его почётного, но такого скучного плена?

Дело в том, дорогие мои читатели, что в музеи, находящиеся рядом, люди почти никогда не ходят.

А посещают они обычно те музеи, которые находятся далеко от них.

Не ходили в соседний музей и весёлый художник и его добрая жена.

Возможно, если б они пришли туда и увидели накрепко привязанного Петрушку, они пожалели бы его и освободили.

Но они и думать о нём давно перестали. Характер у обоих был лёгкий и забывчивый. Недаром же прожили они в старой башне столько лет, забывая похлопотать о новой квартире.

А другие? Другие, настоящие Петрушкины друзья. Где были они, что произошло с ними с тех пор, как они потеряли из виду Петрушку?

Вспоминают ли они его? Думают ли о нём? Тоскуют ли?

<p><emphasis>Глава сороковая</emphasis></p> <p>ПОСЫЛКА ИЗ МОСКВЫ</p>

Сентябрь в посёлке под Сомском был холодный, но ясный. Когда Саша по утрам спешила в школу, она дышала полной грудью, вдыхая свежий, холодный воздух.

Листья на кустах по сторонам дороги стали золотисто-бурыми и красными. Саша вместе с другими девочками приносила букеты этих листьев в школу.

С товарищами из своего класса она скоро подружилась. Некоторых она знала и раньше, летом. Но тогда ей ещё ни с кем не хотелось видеться.

В классе Сашу полюбили — она была хорошим товарищем — и охотно прощали ей её нелюбовь к шумным играм. На сборе отряда её выбрали классным библиотекарем.

В школе был организован драматический кружок, и некоторые ребята из Сашиного класса записались в него. Но Саша не пошла в драмкружок.

Всё, что было связано с театром, напоминало ей пропавшего маленького друга, и воспоминание это было горьким.

О Петрушке ничего не было слышно. Пропал — как в воду канул.

Светлана Игнатьевна, узнав об этой пропаже, как-то приехала из города с подарком для Саши. Она привезла ей из магазина театральную игрушку — зайца, надевавшегося на руку.

Саша надела зайца на руку, он похлопал ей байковыми ушами; она улыбнулась, поблагодарила Светлану и, как только та ушла, убрала зайца в свой чемодан. Там он лежал с тех пор.

Клавдия Григорьевна была довольна тем, что Саша хорошо учится и занята книгами, и требовала только, чтобы Саша строго соблюдала заново составленное ею расписание и в свободное время побольше гуляла.

«Всякое развитие должно быть пропорциональным, — говорила она: — и физическим и умственным».

Разыскивать Петрушку Клавдия Григорьевна, конечно, и не пыталась. Достаточно было того, что она из-за этой пустяковой игрушки поссорилась в своё время с влиятельным и солидным Леонидом Леонидовичем. Да и Саша, по мнению тётки, о Петрушке уже забыла.

Клавдия Григорьевна не подозревала, как часто вспоминает о нём Саша и как скучает по своему маленькому другу. Она и не подозревала, что Саша всё ещё надеется найти его.

Однажды, придя из школы после сбора отряда, Саша увидела на столе довольно большую, аккуратно упакованную посылку.

Клавдия Григорьевна поглядывала и на посылку и на Сашу довольными глазами.

— Посмотри-ка, Александра, как о тебе помнят в Москве, — с удовлетворением сказала она. — Даже посылку прислали. Я, разумеется, не распечатывала без тебя. Чужие письма и посылки открывать не полагается.

Саша так вспыхнула и кинулась к посылке, что Клавдия Григорьевна с удивлением взглянула на неё.

«Какой это ещё ребёнок!» — подумала она.

Что надеялась найти в этой посылке Саша? Кто знает… Но, вероятно, она надеялась на что-то очень важное для себя, потому что, распаковав посылку и увидев там большую пачку книг, она посмотрела на них с глубоким разочарованием. (Это Саша, так любившая читать!)

Но это продолжалось недолго.

— Тётя, посылка от Анны Петровны и Розы, — сказала она радостно. — Вы посмотрите, сколько книг!

И Саша принялась разбирать книги, с удовольствием и интересом разглядывая их обложки, прочитывая названия.

Но вдруг лицо её снова вспыхнуло: среди толстых, нарядных книг в коленкоровых и блестящих картонных переплётах ей попалась одна совсем тоненькая, без переплёта брошюрка. Это была очередная книжечка из школьной серии «Сделай сам». В этой брошюрке рассказывалось о том, как самому устроить кукольный театр.

Саша открыла эту книжку, посмотрела на незатейливый чертёж кукольной ширмы, на аккуратно нарисованные слепки кукольных голов — и глубоко задумалась.

Где-то был сейчас её маленький актёр, её весёлый и насмешливый, правдивый и добрый Петрушка?..

<p><emphasis>Глава сорок первая</emphasis></p> <p>ВСТРЕЧА</p>

Прошли уже два месяца новой школьной жизни. В начале ноября выпал густой снег, и в пустоватом до сих пор, недавно выстроенном посёлке стало празднично и бело.

Кусты на дороге, провожавшие Сашу в школу, были теперь похожи на сказочных седобородых гномов. Иногда они бывали синевато-серыми и немного угрюмыми, но, когда солнце сверкало в их бородах и мохнатых шапках, они казались золотыми.

В один из таких морозных и солнечных дней школьники Сашиного класса поехали на экскурсию в город.

В пригородном поезде Саша вспомнила свою поездку из Москвы. Поехала бы она сейчас обратно? Нет, она уже привыкла к новым товарищам, к новой школе. И потом — как останется теперь без неё Клавдия Григорьевна?

Сегодня она сказала Саше:

— Смотри не замёрзни в дороге! Надо одеться потеплее. Конечно, детей нельзя кутать, и я сама, как ты знаешь, никогда не кутаюсь. Но ты ведь такая слабенькая!

И она принесла Саше свой тёплый шарф.

В городе улицы были полны народу, пестрели витрины магазинов. Саша почувствовала, что ей всё это нравится, нравится даже шум и очереди у троллейбусных остановок. Ведь она была городской девочкой и соскучилась уже, оказывается, немного по городской жизни.

А этот город был весь какой-то особенный — разделённый на две половины. Половины эти даже назывались по-разному: Старый город и Новый город.

В Новом городе, который был ещё совсем недавно застроен, дома были высокие, с балконами, улицы — широкие и шумный.

Но этих широких улиц было всего три. И весь Новый город можно было пройти за полчаса.

Школьники сначала захотели пойти в новый Городской клуб. Там можно было посмотреть на детском сеансе картину «Судьба барабанщика» — по Сашиной любимой книге.

Потом решили, что не стоит: кино есть и у них в посёлке. И классная руководительница предложила пойти в старую часть города — в Городской музей.

— Я ведь и привезла вас в музей, — сказала она, — но хотела, чтобы вы раньше посмотрели Новый город.

В Старом городе улицы были узкие, а дома — маленькие, деревянные, и возле них — садики, утонувшие в снегу.

Музей помещался рядом со старым монастырём. Учительница истории рассказывала об этом монастыре, и все с любопытством глядели на его башню и очень удивились, увидев за её решётчатым окном пёструю ситцевую занавеску.

В раздевалке музея шёпотом разговаривали, тихонько пересмеивались, надевая поверх своих валенок и ботинок большие матерчатые тапочки.

Саша возилась с неуклюжими тапочками дольше всех: завязки запутались, и огромные шлёпанцы всё никак не хотели держаться на её маленьких ногах.

Она торопилась, чтобы не отстать от ребят, но, когда вошла в зал, они уже плотной толпой стояли у одной из витрин.

И Саша не сразу пошла к ним — её заинтересовали старинные народные изделия из дерева: тёмные, удивительные по мастерству и красоте резной отделки ларцы; ковши, изогнутые, будто плавные лебеди; уютные и таинственные шкафчики, на дверцах которых рука народного мастера вырезала причудливые по сочетанию и строгие по форме цветы.

Но потом она услышала, что ребята зовут её:

— Саша, иди скорей сюда!

Она пробралась к ним, но увидела только возвышавшуюся у самой витрины голову высокого, худого человека.

— А здесь вы видите, — говорил он, — один из лучших экспонатов нашего музея — старинного русского Петрушку.

Саша поднялась на цыпочки, но по-прежнему ничего не было видно.

— Саша, иди вперёд, — тихонько позвали подруги. — Посмотри, какой смешной!

И Саша пробралась между расступившимися ребятами к самой витрине.

Прежде всего она увидела деревянную указку, которой водил по стеклу высокий, худой экскурсовод. Указка в это время спускалась с ярко-красного колпачка к длинному носу и грустно улыбающемуся рту.

— Петрушка! — сказала Саша, не веря своим глазам. — Это мой Петрушка!

— То есть как это, девочка, ваш? — с неудовольствием сказал экскурсовод, постукивая палочкой по витрине.

Но в этот момент за стеклом витрины что-то произошло. То ли ослабели тесёмки, державшие Петрушку, то ли слишком сильно стукнул по стеклу экскурсовод, но руки Петрушки вдруг вывернулись из державших его лямок, а нос прижался к стеклу.

— Прошу вас немного отойти, товарищи, — сухо сказал экскурсовод. — Мне нужно навести порядок в моей экспозиции.

И он стал открывать застеклённую раму витрины. Ребята поспешно отодвинулись, но Саша — послушная, вежливая Саша — осталась на месте и, кинувшись прямо в открывшуюся витрину, схватила упавшего к ней на руки Петрушку.

— Позвольте, кто вам разрешил? — возмущённо сказал экскурсовод. — Позвольте…

Но Саша его не слушала. Она крепко держала своего маленького друга, и смеялась, и плакала от радости, а он тёрся головой об её щёку и ничего не говорил, хотя, наверно, мог бы сказать очень много.

А старый хранитель музея тоже молчал и, почему-то отвернувшись, постукивал об пол своей палочкой.

Видимо, лекция его была уже закончена.

<p><emphasis>Глава сорок вторая</emphasis></p> <p>ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ</p>

Что же, здесь можно поставить точку. За окнами падает мягкий белый снег. Друзья встретились снова. Сейчас они выйдут из музея и пойдут под этим мягким снегом. И он заметёт их следы…

Но, прежде чем закрыть эту книгу, я хочу ответить на несколько вопросов читателей. Откуда я их знаю? Догадываюсь.

Что стало с Петрушкой и Сашей? И где теперь Олег и Муся?

Получил ли наконец квартиру весёлый художник? И шьёт ли ещё платья Викина мама?

А кто-то вспомнил о маленьких актёрах из театра Мосгосэстрады и спрашивает, где теперь Мартын, и Брехун, и Кудлатка…

Что ж, попытаюсь ответить.

Викина мама всё ещё шьёт платья, но уже не втридорога, как раньше, а в два или даже, говорят, в полтора дорога, но у неё шьют редко, потому что Машенька, которая заведует теперь самой лучшей мастерской города, шьёт гораздо лучше. И заказать ей платье может всякий, кто любит хорошо одеваться. А хорошо одеваться в новом, красивом, большом городе, каким стал теперь Сомск, любят очень многие.

Получил ли квартиру весёлый художник? Да, получил.

Она в новом двадцатиэтажном доме, с газом, ванной, телевизором и теплопроводом, с холодильными и горячильными стенами и ветродвигателем для жаркой погоды. А главное, с великолепной застеклённой мастерской.

Весёлый художник всё так же весел, и жена его всё так же добра, но люди говорят, что оба они немножко постарели.

И хотя старость вдвоём — это не горькая, а ясная старость, их уже не так радуют электрохолодильники и ветрокипятильники, как они думали об этом раньше.

Зато есть в их новой квартире одна комната, которую оба они очень любят. Весёлый художник говорит даже, что он молодеет в этой комнате. Это его мастерская, в которой он работает.

В этой светлой, весёлой мастерской, увешанной смешными рисунками, стоит большой шкаф, доверху заполненный книжками весёлого художника, изданными на всех языках мира.

Есть среди этих книг и весёлые приключения, и сказки, и умные, хорошие басни в картинках, рассказывающие всем детям мира о том, что такое хорошо и что такое плохо.

Есть среди этих книг и сказка о старой башне, в которой художник и его жена жили когда-то.

Может быть, для того, чтобы получше вспомнить старую башню, а может быть, и не поэтому, но художник и его жена иногда берут друг друга за руки и отправляются к старой башне и стоят там долго и вспоминают молодость.

Иногда они даже заходят в соседний музей (ведь они теперь живут далеко от него) и с интересом рассматривают витрины.

А что теперь там на витринах?

Сашиного Петрушки на витрине, конечно, нет. А висит там другой Петрушка — его дальний сородич.

Постойте, постойте, кто это?

Да ведь это наш старый знакомый — Учёный Петрушка!

У него очень важный вид — видимо, он вполне доволен своей судьбой.

Ведь о нём ежедневно читаются научные лекции, которые со вниманием и почтением слушают сотни посетителей музея.

Среди этих посетителей часто можно увидеть Олега и Мусю. Они больше не играют, поселились в этом городе, который им когда-то очень понравился, и сдали в местный музей самых заслуженных и почтенных кукол.

Но не всех кукол они сдали.

В огромном новом городе, каким стал теперь Сомск, есть пятнадцать детских кинотеатров, два ТЮЗа и три кукольных театра.

В одном из них, среди многих других новых актёров, играют ещё любимые детьми ветераны кукольной сцены, актёры прежде Муси-Олегова Мосгосэстрадного театра.

Гражданин Мосгосэстрада то ли умер, то ли нет, но на афишах этого театра он уже не значится. Зато все могут прочитать имя и фамилию молодого режиссёра этого театра Александры Лопахиной — нашей старой знакомой Саши.

Она давно уже выросла, окончила школу, а потом Театральное училище и стала режиссёром так полюбившегося ей в детстве Театра кукол.

А Петрушка? Наш старый знакомый, любимый Петрушка?

Наконец-то мы добрались и до него.

Ну что ж Петрушка? Он всё такой же.

Когда звонок возвещает начало представления и зрители усаживаются на свои места, он так весело выскакивает на сцену и так задорно пляшет, как будто он не прожил уже долгую-долгую жизнь, как будто он ничуть не постарел.

Постарел?.. Но ведь настоящее искусство никогда не стареет, — об этом не раз слышали мы в своё время от Учёного Петрушки.

А всякий учёный, даже не самый умный, хоть раз в жизни да говорит правду.


рис. Б. Калаушина

Глава первая

ЧИТАТЕЛЬНИЦА ПРИШЛА В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

<p><emphasis>Глава первая</emphasis></p> <p>ЧИТАТЕЛЬНИЦА ПРИШЛА В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ</p>

— Каталог на столе, — сказала Анна Петровна. — Выбери книгу и назови.

Но читательница всё ещё стояла у двери и молча теребила край своего школьного передника.

Анна Петровна подняла на лоб очки и взглянула на неё. Читательница была знакомая, она посещала библиотеку уже третий год и всегда аккуратно возвращала книги.

Правда, о прочитанных книгах она говорила мало. Это была очень тихая девочка. «Пожалуй, чересчур тихая, — подумала Анна Петровна. — Но хорошая читательница, очень хорошая…»

— Лопахина, — сказала Анна Петровна помягче, — что с тобой?

Девочка подняла голову и посмотрела на библиотекаршу. И тогда даже близорукая Анна Петровна увидела, что глаза у неё полны слёз.

— Ты потеряла книгу?

— Нет-нет, Анна Петровна, книжку я принесла, — торопливо сказала девочка и подошла к столу выдачи. — Но мне больше не нужно книг… Я больше не буду у вас брать книги.

— Почему же, дружочек? — тревожно спросила старая библиотекарша, выходя из-за своего стола. — В чём дело, Сашенька? — ещё ласковей спросила она и обняла девочку.

Саша прижалась к её плечу и хотела что-то сказать. Но в это время открылась дверь и впустила ещё трёх читателей. Это уж был народ совсем другого рода — горластый, вихрастый, неугомонный! В маленькой библиотеке сразу стало тесно и шумно.

— Новые путешествия есть? — спрашивал один. — На Южный полюс, в Антарктиду?

— Мне тайну рыжей собаки! — требовал другой.

— Как построить ракету на Луну? — допытывался третий.

И Анне Петровне пришлось отойти от Саши и заняться мальчиками. А когда она отпустила «Южный полюс», и «Рыжую собаку», и «Ракету на Луну» и оглянулась — Саши Лопахиной уже не было. А на столе лежала возвращённая ею книжка «Тимур и его команда». Анна Петровна машинально перелистала книгу и положила её в стопку для разбора.

На Сашиной карточке не числилось больше ни одной книги.

Почему же она не взяла ничего? И почему плакала? С девочкой что-то случилось, а она, Анна Петровна, даже не узнала, что с ней.

— Роза! — позвала Анна Петровна. — Роза!..

Но никто не откликнулся.


Глава вторая

АННА ПЕТРОВНА И РОЗА

<p><emphasis>Глава вторая</emphasis></p> <p>АННА ПЕТРОВНА И РОЗА</p>

В старой детской библиотеке, где работала Анна Петровна, было всегда очень уютно и иногда тихо. Там всегда хорошо пахло книгами — немножко пылью, немножко клеем и ещё чем-то неопределённым, но очень приятным.

Анна Петровна любила этот запах, любила старые коричневые полки, любила книги, которые стояли на них, — пёстрые, пухлые, побывавшие в сотнях детских рук.

Любила Анна Петровна и Розу. А Роза рядом со старенькой Анной Петровной казалась самой настоящей дикой розой. У неё были такие румяные щёки, что о них можно было бы зажигать спички. Но спичек в старой детской библиотеке никто не зажигал. Это было строжайше запрещено, и даже самые буйные и озорные читатели — мальчишки — не посмели бы нарушить этот запрет.

Роза с такими румяными щеками была помощницей Анны Петровны.

Роза недавно окончила библиотечный техникум и, несмотря на свои восемнадцать лет и очень румяные щёки, была сурова, важна и преисполнена чувства собственного достоинства.

Анна Петровна с читателями разговаривала порой сердито или ласково, а Роза — всегда ровно и сурово.

Анна Петровна расспрашивала их, а Роза только принимала и выдавала книги.

Но почему-то о читателях своей библиотеки Роза знала обычно что-то такое, о чём почти никогда не догадывалась Анна Петровна.

— Вовка Дурылин вчера опять подрался на письменном уроке, — неожиданно сообщала она Анне Петровне, стоя на самом верху лестницы-стремянки и расставляя на верхней полке возвращённые книги.

— Откуда ты знаешь? — недоумевала Анна Петровна.

— Вот, пожалуйста, чернильное пятно с брызгами на сто восемнадцатой странице «Детей капитана Гранта». Это он на уроке арифметики толкнул своего соседа, а тот — его.

— Постой, постой, — ещё больше удивлялась Анна Петровна. — Но какое отношение к арифметике имеют наши «Дети капитана Гранта»?

— А Вовка всегда читает на уроках, даже на письменных. Напишет две цифры и заглянет в парту, а там у него книжка, — объяснила Роза, не прерывая своей работы.

— Да ты у меня просто Шерлок Холмс какой-то! — удивлялась Анна Петровна.

Так вот, Анна Петровна позвала Розу, но строгой обладательницы румяных щёк на месте не оказалось. А на её столике лежала записка:

«Ушла по обществ. делу. Скоро приду».

«Опять общественные дела», — вздохнула Анна Петровна. Роза была активной комсомолкой, членом комсомольского бюро, членом спортивной секции и ещё каких-то кружков.

«При такой нагрузке — и такое цветущее здоровье! — удивлялась Анна Петровна. — Но всё-таки у меня-то надо было спросить. По общественному делу пошла бы позже, а сейчас помогла бы лучше узнать что-нибудь о Саше».


Глава третья

САША ЛОПАХИНА

<p><emphasis>Глава третья</emphasis></p> <p>САША ЛОПАХИНА</p>

Сашина мать умерла три недели назад. Она долго болела, и Саша уже начала привыкать к тому, что мамы нет дома, что мамины худые милые руки не хлопочут беспрерывно то у плиты, то у стола, а неподвижно лежат на одеяле; что видеться с мамой можно только раз в неделю, по воскресеньям, когда кругом столько народа и когда даже нельзя плакать, чтобы не огорчить маму.

Об этом ей напоминала каждый раз старшая сестра отделения — высокая, худая Мария Николаевна, когда Саша в белом большом, не по росту, халате с длинными, свисающими рукавами проходила мимо её поста по скользкому, до блеска натёртому полу коридора.

Больных было много; они лежали и в коридорах, у неуютных, холодных стен с большими казенными окнами, и у дверей в палаты. Мама лежала в палате; там было немного веселее, и больные уже все перезнакомились. Они подолгу разговаривали и всё знали друг о друге. Конечно, они хорошо уже знали Сашу и очень ласково её встречали.

Сначала Саша всё ждала, что мама скоро поправится и вернётся домой. А потом она ждала только воскресений и спешила в больницу, чтобы скорее увидеть маму. И, когда на пороге маминой палаты её встретила знакомая больная и сказала, что мамы тут нет, что она в другой палате — в изоляторе, — у Саши больно сжалось сердце.

А потом мама умерла. Главный врач увёл Сашу к себе в кабинет и что-то ласково говорил ей, и Мария Николаевна была тут же, но Саша не слышала того, что они ей говорили.

Соседка по квартире, которая кормила Сашу обедами, пока мама болела, хлопотала о ней. Приходили из школы, с маминой работы… Но разве они могли что-нибудь сделать! Ведь мамы больше не было.

А потом пришло письмо от тётки Клавдии Григорьевны, папиной сестры. Она писала, что скоро приедет в Москву за новым назначением на работу и одновременно за племянницей. Пусть Саша терпеливо ждёт её. В жизни бывают тяжёлые испытания, и надо уметь стойко переносить их. Она сама, Клавдия Григорьевна, никогда не предаётся отчаянию и думает, что Саша поступит так же. Ей надо учиться, становиться на ноги и трудиться. Мама была всё равно безнадёжно больна, и Саша должна понять это.

Письмо было справедливое — Саша понимала это, но такое холодное и чужое, как будто это не папина сестра писала ей, а какая-то совсем чужая женщина. И Саша с невольным страхом стала ждать её приезда.

Приехала Клавдия Григорьевна поздно вечером, когда Саша уже спала. И, когда она услышала, что кто-то открывает дверь, ей спросонок показалось, что это мама, и она вскрикнула и вскочила. Но возле неё стояла не мама, а чужая женщина, плечистая и рослая, в блестящем кожаном пальто, с большим портфелем в руках.

— Ну, здравствуй, Александра! — сказала она, оглядывая комнату, и прикоснулась холодными губами к Сашиному лбу. — Постарайся получше выспаться — мы завтра вечером уезжаем. Я уже была сегодня в министерстве и получила назначение. Надо ехать.

Вероятно, тётка считала правильной такую встречу с племянницей, хотя в душе, может быть, и жалела её.

Во всяком случае, когда назавтра она увидела, как соседка по квартире помогает Саше укладывать чемодан, она была очень недовольна.

— Оставьте, пожалуйста, — сухо сказала она соседке. — В детях надо с самого раннего возраста воспитывать самостоятельность, а Саша уже большая девочка. В её возрасте я никому уже не доставляла хлопот. Поторопись, Александра! Надо быть организованной и мужественной.

Саше нравилось её полное имя, и она знала (мама не раз рассказывала ей об этом), что так назвали её в честь дедушки, маминого отца — Александра Васильевича, самого замечательного человека на свете, моряка, капитана ледокола. Ему, конечно, надо было быть очень мужественным во время его ледовых рейсов. Но вот как было набраться мужества маленькой Саше, у которой так недавно умерла мама и у которой никого на свете теперь не было ближе старенькой библиотекарши Анны Петровны и её молодой помощницы Розы.

Анны Петровны Саша, конечно, стеснялась, хотя и считала её очень хорошей, а вот с Розой можно было обо всём поговорить.

Но и с ними теперь надо было расставаться.


Глава четвёртая

ОБ ОДНОМ ОБЩЕСТВЕННОМ ДЕЛЕ, ВЫПОЛНЕННОМ РОЗОЙ

<p><emphasis>Глава четвёртая</emphasis></p> <p>ОБ ОДНОМ ОБЩЕСТВЕННОМ ДЕЛЕ, ВЫПОЛНЕННОМ РОЗОЙ</p>

Анна Петровна позвонила у двери Сашиной квартиры в восемь часов вечера. После работы она побывала дома, наскоро пообедала и, захватив с собой одну очень хорошую детскую книгу, пошла к Саше.

«Девочка так любит читать, — думала она, — что, конечно, обрадуется этой книге. Я хорошо помню, что она ещё её не читала. И я всё узнаю о Саше, поговорю и с ней и с её матерью».

Анна Петровна не знала, что у Саши умерла мать. Роза не рассказала об этом Анне Петровне; она и вообще-то была немногословна, но особенно не любила передавать такие печальные новости.

Она знала, что старенькую Анну Петровну это надолго выбьет из колеи, что у Анны Петровны у самой больное сердце.

Поэтому Анна Петровна пришла к Саше, ничего не зная о её тяжёлом горе. Ничего не знала она и о Сашином отъезде.

— Уехали, уже уехали! — сообщила ей словоохотливая соседка, открывшая дверь. — Так жалко было с Сашенькой расставаться, я так привыкла к ней! И тётка у неё, знаете, какая-то чёрствая женщина. У ребёнка недавно умерла мать… Как, вы разве этого не знали? Да, умерла, бедняжка, уже почти месяц назад. А тётка хоть бы словечко с лаской! А ещё учёная — плановик!

— Куда же она увезла Сашу? — грустно спросила Анна Петровна, присаживаясь на стул, стоявший в передней, и глядя на толстую книгу, которая лежала у неё на коленях.

— Уехали они как будто на большое строительство, под городом Сомском. Сашину тётку туда послали на работу. Говорила, комнату ей там дадут хорошую и все условия обеспечат. И школа там есть для Саши. Кто его знает, — прибавила соседка задумчиво, — может, и неплохо Саше будет у неё… Женщина она одинокая, бездетная. Только уж очень строгая!

— Что же, и не провожал никто Сашеньку? — грустно допытывалась Анна Петровна.

— Нет, почему же, провожали! — немного обиженно ответила соседка. — Я провожала, из школы девочки приходили — немного их было, правда, ещё не съехались. И ваша Роза была, — с улыбкой добавила соседка, — и игрушку принесла.

— Как — Роза? — удивлённо воскликнула Анна Петровна. — Ну что за человек скрытный!

— Ничего, ничего, она хорошая, ваша Роза, — улыбаясь, повторила соседка. — И такую хорошую вещь принесла Сашеньке на прощанье! Знаете, такую куклу, только живую, ну, говорящую, и руками-ногами он двигает, и смеяться может, — оживлённо и совсем по-детски рассказывала она.

— Постойте, постойте! Если это кукла, то почему «он»? Кто — он? И как это игрушка может смеяться? Вы что-то, верно, путаете.

— И ничего я не путаю, — обиделась соседка. — Это такая игрушка: наденешь его на руку, а он начинает двигаться. Почему «он»? Да он, как его, — Петрушка! И говорит так смешно! Роза Сашеньке показывала. Только Саша и не улыбнулась даже, — со вздохом прибавила соседка.


Глава пятая

ПЕТРУШКА ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ДАЛЬНИЕ КРАЯ

<p><emphasis>Глава пятая</emphasis></p> <p>ПЕТРУШКА ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ДАЛЬНИЕ КРАЯ</p>

Петрушка был уже не очень молод — во всяком случае, лишь на несколько лет моложе восемнадцатилетней Розы. Когда она была девятилетней, только что принятой в отряд пионеркой и впервые в своей жизни пришла с товарищами в городской Дом пионеров, Петрушка лишь недавно появился на свет в театральной мастерской этого дома.

Он был сделан старшими ребятами — членами театрально-производственного кружка — под руководством старого мастера-кукольника Якова Сергеича.

Так как ребята мастерили его довольно долго, я не могу сказать, что он появился на свет так же интересно и неожиданно, как деревянный человечек Буратино из старой сказки.

Нет, Петрушку давно дожидались и долго снаряжали.

И всё-таки какое это было событие, когда он окончательно появился на свет!

Ребята удивлялись и радовались — ведь это была их первая самостоятельно сделанная театральная кукла.

Доволен был и старый мастер Яков Сергеич, что помог ребятам смастерить такую отличную игрушку.

И в самом деле, это была отличная игрушка! Когда Костик Петросян высоко поднял готового и уже одетого Петрушку, чтобы показать его всем ребятам, Петрушка сейчас же весело закивал им своей длинноносой головой в остроконечном колпачке и завертелся во все стороны. Конечно, ему хотелось получше и поскорей разглядеть всё. Он сразу же увидел кучу глины и много масок на столе, но не заинтересовался ими. Это было его туманное доисторическое прошлое, и такое серое, сырое — оно ему не понравилось.

А вот ярко-красные галстуки на шее у ребят ему очень понравились, и понравились пёстрые лоскутки, и стрекотанье швейной машинки, и весёлый шум, и звук трубы за дверью. Жизнь начиналась яркая, шумная и, видно, очень интересная.

Так и оказалось. И даже ещё лучше! Лучше самого лучшего! Потому что он стал артистом, как только появился на свет! Он был действительно прирождённым артистом. И таким, которого сразу же признала и полюбила публика.

Когда под грохот и звон тарелок раздвигался пёстрый занавес и Петрушка выскакивал на ширму, у него даже дух захватывало от восторга. Огни, свет, музыка, хохот ребят! Плясать бы и кувыркаться без конца!

Одного только он не любил — это когда невидимая, но властная сила стаскивала его со сцены и уносила за кулисы. «Хватит, побаловался», — говорил звонкий, но строгий голос, и Петрушке сразу делалось скучно. Виси себе на гвоздике за ширмой и поглядывай на соседей — на вислоухого плюшевого зайца и сонного медведя. Когда-то ещё выпустят! Им-то ничего — хоть целый день виси, — а ему каково!

Ведь характер у него был совсем не такой, как у них. Они были просто куклы, а он актёр! Не с его характером было висеть без дела на гвоздике.

Но и у Розы, его хозяйки, характер тоже был твёрдый.

— Петрушка, не приставай, — говорила она спокойно, когда Петрушка тыкался носом в её руку, чтоб скорей выпускали на сцену. — Не твой выход. Сейчас Зайкина очередь.

Вы подумайте, Зайкина! А что он умел, этот лопоухий Зайка? Только кланяться, да подскакивать, да лопотать что-то Розиным голосом.

А ведь он, Петрушка, только притворялся, что слушает Розу. Он играл сам, конечно, сам! Разве кто-нибудь другой сумел бы так кувыркаться и плясать в Розиных неопытных ещё руках? Разве кто-нибудь другой сумел бы так смешно раскланиваться и так отчаянно верещать?

Недаром зрители стучали ногами и хлопали, когда кончалось его представленье, и кричали: «Петрушку! Петрушку!»

И вдруг всё это кончилось. Он перестал быть артистом. Он больше не играл, не представлял, он не выскакивал на ширму под звон и грохот музыки, он не видел больше радостных, смеющихся ребячьих лиц, он не слышал таких сладостных для него аплодисментов.

Он лежал в тёмном и тесном шкафу, задыхаясь от нафталина и скуки, лежал долго — годами. Не с кем было даже поговорить, некому было пожаловаться. Рядом лежали старые Розины башмаки. Они тоже лежали без дела, но они только отдыхали и спали. «Уж и набегались мы на своём веку — все косточки ломит!» — кряхтели они, когда Роза перевёртывала их, разыскивая что-то в стенном шкафу.

А Петрушке она сказала, один только раз сказала — ведь она была не очень разговорчива, эта Роза: «Подожди, Петрушка, не до тебя. Мне очень некогда».

Да, ей было очень некогда: она кончала семилетку, она поступала в техникум, она училась, делала доклады, сдавала экзамены…

Ну зачем, зачем ей подарили Петрушку, когда она расставалась с Домом пионеров, подарили в благодарность «За отличную работу в театральном кружке». Так было написано на красивой, с золотой каёмкой грамоте, которую старший вожатый вручил Розе на прощанье. И вместе с грамотой вручил его, Петрушку, заслуженного актёра этой сцены.

Но ведь он не хотел уходить из театра! И ведь Роза так безжалостно забывала о нём! Забывала неделями, месяцами, годами…

Ему даже начинало казаться порой, что он стареет, что жизнь кончилась. Он много спал, дремал целыми днями. На носу его лежали шерстяные носки, на спине — старые калоши. Правда, они были завёрнуты и он тоже, но всё-таки…

И вдруг о нём вспомнили! Роза вытащила его на свет, встряхнула и своим забытым, но милым — да, конечно же, милым! — голосом сказала:

— Встряхнись, Петрушка, начинается новая жизнь!

И она началась. Немножко странная жизнь, непонятная, не похожая на прежнюю, но всё же очень интересная.

Сначала его чистили, приводили в порядок, переодевали.

«Ого, сейчас выпустят на сцену!» — думал Петрушка.

Но на сцену его не выпустили.

Потом его куда-то несли в кожаном чемоданчике вместе с книжками и бутербродами.

«Ого, несут в театр!» — думал Петрушка.

Но его принесли не в театр, а в какую-то другую квартиру, вынули из чемоданчика и передали какой-то незнакомой девочке. Может быть, его новой хозяйке за сценой?

Но новая хозяйка, тихо сказав: «Спасибо, Роза, большое вам спасибо», — сейчас же снова уложила его в чемодан, на этот раз в большой, полный разных вещей — к счастью, уже не таких скучных, как в стенном шкафу.

Тут были книжки — довольно интересные, с яркими переплётами, на которых были нарисованы разные картинки; тут были и другие книжки — в скучных, серых переплётах без картинок; были тетрадки и ящичек с постукивавшими карандашами; была круглая красивая коробка, от которой очень вкусно пахло шоколадными конфетами; было коричневое платье и мягкий тёмный передник… Но всего не разглядишь.

И вдруг большой чемодан подняли, понесли и кто-то Розиным голосом сказал: «До свиданья, Саша! Напиши обязательно».

Большой чемодан куда-то несли, везли, потом втащили в какой-то ещё новый дом. Этот дом был, вероятно, очень тесен и полон народу, потому что о Сашин чемодан всё время стукались какие-то другие вещи и было очень шумно.

А потом чемодан вдруг сильно качнулся, и дом, в котором он находился, сдвинулся с места! И поехал-поехал — всё быстрей и быстрей, постукивая и поскрипывая на ходу… Или это показалось Петрушке?

Нет, не показалось, потому что чей-то мужской басовитый голос сказал почти над самым его ухом:

— Ну, поехали! В дальние края.


Глава шестая

ДОРОЖНЫЕ ВСТРЕЧИ

<p><emphasis>Глава шестая</emphasis></p> <p>ДОРОЖНЫЕ ВСТРЕЧИ</p>

Почти весь день Саша стояла у окна в коридоре вагона. Она не отрываясь смотрела на крутогорье, бежавшее у самых путей, на холодноватую дымку леса на горизонте.

Уже проехали больше половины пути, и незнакомый край стучался в окна еловыми лапами высоких раскидистых елей, врывался непривычным немного говором на станциях.

Когда Саша входила в купе, тётка, читавшая газету или разговаривавшая с соседями, неизменно предлагала ей то поесть, то заняться чем-нибудь.

Иногда Саша присаживалась на край скамьи и слушала, о чём шёл разговор.

Соседей в купе было двое. Почти половину скамьи занимал высокий, грузный, с басовитым голосом инженер; его звали Леонид Леонидович. Он много и громко разговаривал, и скоро все узнали, что он работал в Сомске, в том самом управлении, которое ведало новым строительством. Конечно, Леонид Леонидович бывал на строительстве, в том посёлке, где помещалась контора и куда ехала Сашина тётка, и рассказывал о тамошних, как он выразился, «условиях» работы: о начальстве, весьма придирчивом, но справедливом; об условиях жилищных (неплохо, вполне можно жить); о питании (столовая есть, кормят недурно)…

Все эти «условия» в его речи выглядели скучно и неодушевлённо, как условия задачи в Сашином учебнике, в котором действовали какие-то почти бестелесные колхозники и продавцы магазинов.

Второй попутчик был гораздо молчаливее и значительно моложе басовитого инженера. Второго попутчика звали Светланой Коваленко. Инженер-гидролог Светлана Коваленко в этом году окончила институт и тоже ехала на новое строительство под Сомском.

Это была небольшая, почти кругленькая, очень крепкая девушка, с очень загорелым («на практике», как она пояснила) лицом, с немного раскосыми и тоже небольшими карими глазами, с русой косой, аккуратно пришпиленной на затылке. Она была одета чистенько, но очень скромно; аккуратно и вовремя ела, постелив на столике белую салфеточку; сдержанно улыбалась громоздким шуткам инженера и всё больше помалкивала.

— Вот вы, Светлана Игнатьевна, молодой специалист, — басил инженер, — вы всё видите в розовом свете, а мы, практики, понимаем всю важность бытовых условий. Не правда ли, Клавдия Григорьевна?

Тётка соглашалась, кивая головой, и пробовала вставить слово, но инженер продолжал гудеть.

А Светлана молча улыбалась Саше.

К концу второго дня они незаметно подружились. Светлана предложила Саше прочитанный уже ею номер «Юности», а потом они вместе решали кроссворд из Сашиного «Пионера».

Когда сломался карандаш и Светлана захотела отточить его, Саша сказала:

— У меня в пенале есть хороший ножик, мне ребята подарили перед отъездом. И знаете, что мне ещё подарили?

Она поглядела на Светлану, так удивлённо подняв брови над своими светлыми, ясными глазами, что Светлана подумала: «Какая милая девочка! И совсем не похожа на свою тётю».

Саша открыла чемодан и, передав Светлане ножик, потянула за руку Петрушку, лежавшего под горкой мягких вещей. И до чего же быстро он выскочил из-под них!

Саша посмотрела на его лукавое лицо, которое не успела хорошенько разглядеть перед отъездом, расправила примятый колпачок и надела Петрушку на руку, как показывала Роза.

Это, видно, была нехитрая наука, потому что при первом же робком движении Сашиной руки лукавая голова покивала ей, а маленькие руки сделали быстрое движение, как будто хотели поздороваться.

К концу второго дня они незаметно подружились.

— Вот ты какой! — удивлённо и немного недоверчиво сказала Саша.

Она сказала это очень тихо, почти про себя, но Петрушка услышал! Он ткнулся носом в её щёку и потёрся головой об её ухо.

— Какой смешной! — сказала Светлана. — Правда, Саша?

— Правда, — сказала Саша, серьёзно, без улыбки глядя в лукавые Петрушкины глаза. — Очень хороший.


Глава седьмая

НА НОВОМ МЕСТЕ

<p><emphasis>Глава седьмая</emphasis></p> <p>НА НОВОМ МЕСТЕ</p>

— Так вот что, Александра, давай условимся: ты уже девочка большая и можешь быть вполне самостоятельной. Я, как ты понимаешь, целые дни буду проводить на работе, и нянчиться с тобой тут совершенно некому. Через два месяца тебе идти в школу, а пока что готовься к занятиям и хозяйничай. Обедать будешь в столовой, — вот тебе деньги: на неделю. А вот на хлеб — тоже на неделю: будешь покупать в продуктовом магазине. Надеюсь, ты уже освоилась с местностью?

Так говорила Саше Клавдия Григорьевна в первый же день после их приезда. Саша молча слушала её, перебирая, по привычке, бахрому скатерти.

— Да, и отучись, пожалуйста, от этой дурной привычки!.. Кстати, почему ты накрыла стол скатертью? Это совершенно ни к чему. У нас есть отличная клеёнка — её только нужно ежедневно протирать чистой влажной тряпкой.

Вероятно, всё, что говорила тётка, было справедливо. Мама тоже, бывало, журила Сашу за дурную привычку — перебирать бахрому скатерти и заплетать из неё косички. У них дома тоже была блестящая, чистая клеёнка, на которой они обедали, когда оставались одни. Ведь Саша была очень рассеянна и не раз проливала чай или кофе, торопясь передать матери чашку.

Но после обеда они всегда покрывали стол весёлой, яркой скатертью, которую мама сама вышила, и в комнате сразу делалось красивей и уютней. А потом они садились на диван…

— О чём ты так задумалась, Александра? Я тебя спрашиваю, Саша…

В голосе тётки Саша неожиданно услышала мягкую ноту. Она с робкой надеждой взглянула на Клавдию Григорьевну, и ей показалось, что та смотрит на неё с каким-то новым, почти участливым выражением. И Саше захотелось подойти к ней, прижаться.

Ведь это была её тётя, папина сестра, самый близкий сейчас для неё человек.

Но Клавдия Григорьевна уже укладывала свой портфель.

— Я ухожу, — сказала она спокойно. — Пока нет второго ключа, посиди дома.

— Я хотела к Светлане Игнатьевне, — робко сказала Саша.

Клавдия Григорьевна недовольно поморщилась:

— Ну, какая это тебе подруга, подумай сама! И ведь она не гулять сюда приехала, а работать. Не надоедай ей, пожалуйста, и не навязывайся со своим знакомством. Каждый человек, даже ребёнок, должен всегда соблюдать чувство собственного достоинства.

И Клавдия Григорьевна удалилась, оставив Сашу взаперти, — совершенно одну в новом и чужом для неё доме.

Саша подошла к окну, посмотрела на широкую немощёную улицу посёлка. Ещё не все дома на этой улице были построены, и как раз напротив их окон стояли недавно сложенные стены нового дома. Сейчас там никто не работал — вероятно, потому, что было воскресенье, и оттого недостроенный дом, да и всё вокруг него показалось Саше очень грустным. Соседей по квартире, у которых, как знала Саша, был маленький ребёнок, дома не было — они уехали на несколько дней в город.

Она была одна, совсем одна.

Саша воткнула в штепсель вилку репродуктора. Передавали «легкую музыку», как её называли обычно в программе, — какую-то сценку из оперетты, и два голоса, мужской и женский, пели, перебивая и заглушая друг друга, что-то очень бурное — нельзя было разобрать почти ни одного слова.

Но эта бурная музыка показалась Саше бестолковой и даже грустной. Она выключила репродуктор и молча посидела у стола, с которого Клавдия Григорьевна сняла, уходя, нарядную скатерть, — посидела просто так, без дела, подперев руками голову.

Вероятно, тётка не похвалила бы её за такое занятие. Саша подумала об этом с невольным смущением и решила разобрать свои вещи.

Вчера она вынула из чемодана лишь самое необходимое — ночную рабашку, полотенце, мыло.

Она подняла крышку и вынула стопку книг. Надо их сейчас же расставить на полке, иначе Клавдия Григорьевна опять скажет про беспорядок… Но по руке, достававшей последнюю книгу, мягко скользнула шёлковая кисточка яркого колпачка…

— Петрушка. Миленький, — шёпотом сказала Саша и стала на колени около чемодана.

Дома никого не было, её никто не слышал, и она могла теперь говорить какие угодно ласковые слова этой так полюбившейся ей в дороге кукле. Ведь сейчас никто не назовёт их сентиментальными и наивными «в устах такой большой девочки».

— Петрушка, хороший мой, — повторила она. И ясно, очень ясно услышала ответ:

— Са-ша!..


Глава восьмая

У ПЕТРУШКИ ПОЯВЛЯЕТСЯ НОВЫЙ ПРИЯТЕЛЬ

<p><emphasis>Глава восьмая</emphasis></p> <p>У ПЕТРУШКИ ПОЯВЛЯЕТСЯ НОВЫЙ ПРИЯТЕЛЬ</p>

Вы слыхали когда-нибудь таких ораторов, которым нечего сказать, а они всё-таки говорят?

Например, на классном собрании. Слыхали, да?

К таким ораторам принадлежал и петух Крикун.

Уверяю вас, что ему действительно нечего было сказать, когда он среди дня взлетал на забор и начинал свою речь, обращённую к курам и другим обитателям маленького двора.

В этот день Крикун начал свою речь так:

— С точки зрения! Здоровой критики!..

Он посмотрел вокруг своими круглыми глазами — что бы ему такое сегодня покритиковать? — и начал с первого, что попалось в его петушиное поле зрения:

— Я критикую ку-ур!..

Куры сейчас же сбежались, кудахча и сбивая с ног друг друга. Они восхищались петухом и готовы были часами слушать его. Но так как петуху совершенно нечего было сказать, кроме того, что он уже сказал, то он повторил полюбившуюся ему фразу ещё раз пять, и куры снова разбрелись по двору.

Но был один слушатель, который никуда не ушёл, а продолжал внимательно слушать Крикуна и даже подбадривал его криками, вертелся, плясал от восторга и наконец звонко захлопал. Петух к таким овациям, по правде говоря, не привык и, косясь на благодарного слушателя круглым глазом, так оглушительно крикнул «кукареку», что даже сам удивился.

И слушатель был поражён таким великолепным концом речи. Он всплеснул руками и вывалился бы от восторга из окна, в которое высовывалась его радостно улыбавшаяся физиономия, если бы Саша не удержала его за подол рубашонки.

— Какой ты ещё глупенький, Петрушка! — сказала она. — Ну чем тебе понравился этот болтун? Только кричит без толку и крыльями хлопает.

Но Петрушка не мог на этот раз согласиться с Сашей. Солнце так ярко светило в этот день, и так ослепительно сверкали петушиные зеленовато-синие перья!

Это было как в театре, но, пожалуй, ещё лучше, потому что петух бродил по ярко-зелёной траве и вокруг так одуряюще-заманчиво пахло мёдом и мятой!

Петрушка ужасно завидовал петуху и искренне им восхищался.

— Хорошо, если он тебе так нравится, я познакомлю вас, — сказала Саша. — Ведь тебе тоже скучно здесь, я знаю.

И она высыпала за окно горсточку хлебных крошек.

Крикун сейчас же склонил набок голову и важно подошёл к окну. Он склюнул одну крошку и, став в нестерпимо прекрасную позу, оглушительно захлопал крыльями и снова закричал, призывая кур к этому неожиданному угощению.

Петрушка был просто ослеплён: он бесповоротно влюбился в этого горластого красавца.

В общем, знакомство состоялось, и Крикун, гордясь произведённым им впечатлением, по нескольку раз в день подходил к окну, на котором сидел немножко скучающий и в то же время очень всем заинтересованный Петрушка.

Петуху, конечно, совершенно нечего было сказать Петрушке. Он, по правде говоря, ничего не понимал в окружающем и на все жадные Петрушкины расспросы болтал такую чепуху, что Саша сразу высмеяла бы его.

Но Саше некогда было слушать разговоры новых приятелей — у неё теперь было много хлопот по дому. Ведь она была исполнительная и аккуратная девочка и к тому же побаивалась своей строгой и справедливой тёти. Да и не могла она так хорошо понимать болтовню петуха, как её понимал Петрушка.

— Здр-равствуй! — орал Крикун, подходя к окну (он здоровался с Петрушкой не меньше десяти раз на день).

— Драсьте, драсьте! — радовался Петрушка. — Где ты был? На улице? Там интересно? Что там делают?

— Ничего интересного! — важничал петух. — Таскают зачем-то палки, меня чуть не зашибли и ещё обозвали!

— Как, как тебя обозвали? — волновался Петрушка.

Но Крикун не хотел повторять обидное слово. Рабочие, строившие дом, обозвали его дураком. Это была такая несправедливость! Ведь он-то был занят важным делом — искал за границей своего двора самые вкусные крошки, а эти глупцы таскали зачем-то брёвна и чуть не сшибли его с ног.

Петрушка тоже негодовал — сочувствовал своему новому приятелю.

Ему хотелось заступиться за друга, хотелось отплатить обидчикам, но, главное, очень хотелось побывать в этом большом, шумном мире, начинавшемся за дворовой калиткой.

Саша всё обещала Петрушке взять его с собой на улицу, но под самыми разными предлогами не выполняла своего обещания.

— Разве ты не видишь, Петрушка, у меня руки заняты. Я иду за молоком, — говорила она, размахивая бидоном и сумкой.

Или:

— Разве ты не видишь, Петрушка, я иду к Светлане Игнатьевне за книгами. Она такая хорошая и, пока не открылась клубная библиотека, даёт мне свои книжки…

Петрушка обижался и сердился на Сашу и потом целыми часами не разговаривал с ней. Но молчать весь день было тоже очень скучно.

Приходилось довольствоваться обществом одного Крикуна, а он уже порядком надоел Петрушке.

Но вот однажды Саша сказала:

— Ну, довольно кукситься! Собирайся скорей, Петрушка. Мы с тобой сейчас пойдём… ой, ты даже не догадываешься, куда мы сейчас пойдём!


Глава девятая

ПРИКЛЮЧЕНИЕ В ЛОДКЕ

<p><emphasis>Глава девятая</emphasis></p> <p>ПРИКЛЮЧЕНИЕ В ЛОДКЕ</p>

Лодка медленно плыла по реке, и Светлана внимательно смотрела вдаль, то и дело заглядывая в лежавшую на её коленях карту.

Она была совсем ещё молодым инженером-гидрологом, Светлана, — она получила это звание всего лишь два месяца назад. И хотя и раньше она бывала на практике и часами ездила по маленьким, извилистым сибирским речкам, в сопровождении двух здоровых, беспрекословно подчинявшихся ей дядек, и брала пробы воды, и измеряла глубину и температуру воды, но то ведь была ещё практика.

А это была её первая настоящая работа — и на таком большом строительстве! Да, очень большом, хотя и начиналось оно в этом маленьком, немного похожем на деревушку посёлке.

Только бы ей сейчас не ошибиться, как это случилось вчера, когда она работала вместе с Клавдией Григорьевной в конторе и спуталась при вычислениях. Клавдия Григорьевна так кисло поморщилась тогда! Но ещё неприятнее было бы ошибиться перед самоуверенным Леонидом Леонидовичем, инженером из управления, тем самым, что ехал с ними в поезде.

А может быть, ещё обиднее было бы ошибиться на глазах у Кости — вот этого славного, но довольно ехидного парня, который должен помогать ей, инженеру Светлане Коваленко, и гребёт сейчас, сильно взмахивая вёслами и мурлыкая какую-то песенку; и перед Сашей, которая тихонько сидит на скамейке, держась одной рукой за борт лодки, а другой придерживая своего любимца Петрушку. Даже Петрушка, как кажется Светлане, наблюдает за ней: «Ну-ка, как ты справишься со своим делом?»

А кругом — ослепительно сверкающая под полуденным солнцем синь реки, и тёмная кромка леса на том берегу, и белеющие новые строения — на этом.

— А не пора ли, Светлана Игнатьевна? — слышится как будто почтительный, но словно и насмешливый Костин голос.

И Светлана вся вспыхивает: опять задумалась! Ну когда она избавится от этой детской привычки!

— Нет-нет, ещё не доехали, — говорит она твёрдо.

И Костя молча подчиняется.

Но вот они остановились.

Теперь в чуть покачивающейся лодке начинается научная работа: за борт опускается шест — всё глубже, глубже, глубже… Есть! Стоп!.. Все очень заинтересованы и глядят в глубь тёмной, колышущейся воды… И вдруг — шлёп! Что это молниеносно сверкнуло над самым бортом — красное, зелёное, голубое — и шлёпнулось в воду?

Крик вырывается у всех одновременно, но Петрушка уже пойман — его поймали за ноги и втащили обратно в лодку. Ноги его почти сухи, но всё туловище и колпачок мокры так, что хоть выжимай! Его никто не бранит, все взволнованы случившимся, даже посмеивающийся Костя. Но Петрушке стыдно, ужасно стыдно. Ох, взяли с собой в научную экспедицию, а он так осрамился!

Он молча сидит на руках у взволнованной Саши и сохнет, сохнет на солнце, так что пар идёт от его шёлкового колпачка и рубашки.

Он пострадал из-за своей научной любознательности, — никто этого не понимает, все думают, что он просто неосторожный и любопытный дурачок. И никто никогда не узнает, что он увидел, когда свалился в воду: он увидел… нет, это невозможно рассказать! Оно было такое длинное, серое, зубастое, оно плыло под водой около самой лодки и шевелило хвостом… Оно чуть не утащило Петрушку под воду; оно могло бы испортить всю их научную работу, изгрызть шест, укусить Сашу, но он спугнул его своим падением, и никому об этом не скажет. Не надо зря беспокоить друзей.


Глава десятая

САША И ПЕТРУШКА ЗНАКОМЯТСЯ С НАТАЛКОЙ. ПЕРВОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

<p><emphasis>Глава десятая</emphasis></p> <p>САША И ПЕТРУШКА ЗНАКОМЯТСЯ С НАТАЛКОЙ. ПЕРВОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ</p>

— Петрушка, слышишь? — сказала Саша. — Соседи приехали.

Петрушка ещё крепко спал после вчерашнего приключения. Но когда Саша его разбудила, он тоже услышал, как в соседней комнате ходят, как разговаривают два молодых голоса — мужской и женский. И вдруг закричал детский звонкий голосок, потом что-то упало, разбилось. Потом послышался смех, потом шлепок, потом детский плач.

Петрушку поймали и, втащили в лодку.

Саша и Петрушка молча слушали всё это. Саша улыбалась, а Петрушка хлопал руками, показывал, как баюкают, потом засмеялся, а когда ребёнок заплакал — очень рассердился и стал дёргать Сашу за руку.

Но в этот момент в дверь их комнаты постучали, и сейчас же в неё заглянула очень молодая женщина в платочке, с бидоном в руке.

— Здравствуйте! — сказала она приветливо. — Вы наша новая соседка? Вас, кажется, зовут Саша? А меня Ирина. Саша, вы не посидите полчасика с моей Наталкой? Муж ушёл на работу, а мне бы только за молоком…

— Ой, пожалуйста! — воскликнула Саша. — Конечно, посижу.

Саша побежала за Ириной в соседнюю комнату, и на минуту там наступила тишина — вероятно, Наталка, примолкшая от удивления, разглядывала новое лицо. Но вот хлопнула входная дверь — Наталкина мама ушла, — и сейчас же раздался рёв. Да какой!

Саша что-то быстро говорила, Саша пела песенку (оказывается, она умела петь, и голос у неё был нежный и чистый), но плач не умолкал.

Петрушка ёрзал на месте. И вдруг Саша вбежала в комнату, схватила его и побежала с ним в комнату соседей.

В кроватке с сеткой стояла маленькая девочка и размазывала по лицу слёзы.

— Наталочка, смотри, смотри! — торопливо сказала Саша. — Смотри, какой Петрушка!

И Петрушка сразу понял, что от него требовалось.

Как только Саша подняла его и показала Наталке, он пустился в пляс.

Он и вертелся, и руками махал, и ногами притопывал!

Наталка, вытаращив огромные синие глаза и открыв рот, с минуту молча смотрела на него.

Неизвестно ещё было, что последует за этой минутой молчания.

Но вот Наталка заулыбалась, потянулась к Петрушке и, схватив его за руку, залилась счастливым смехом.

Так и застала их мама Ирина.

Наталка не хотела сначала отпускать Петрушку, но у мамы Ирины в руках скоро появилась другая привлекательная вещь — тарелка с бело-кремовой горячей кашей, от которой шёл вкусный пар, — и Петрушку с Сашей отпустили.

Но назавтра они сами пришли в гости к Наталке и скоро стали у неё своими людьми.

А однажды, когда в отсутствие мамы Ирины Петрушка отчаянно плясал в Сашиных руках, за открытым окном послышался громкий смех.

Саша и Петрушка разом обернулись к окну. И кого там только не было!

Там стояли почти все ребята из соседних домов, там вилял хвостом, поднявшись на задние лапы, соседский пёс, а позади всех виднелся гордый за друга Крикун.

Это были зрители.

— Ещё! — кричали они. — Ещё!

— Ну, Петрушка, давай! — шепнула Саша.

Но Петрушку не надо было об этом просить. Он подпрыгнул в Сашиных руках, раскланялся — и заплясал ещё веселей, ещё быстрей. Зрители смеялись, хлопали в ладоши, а когда танец кончился, одна маленькая девочка сказала:

— А что он ещё умеет, ваш Петрушка? Только плясать, да?

И Саша услышала в её голосе лёгкое разочарование.

— Приходите сюда завтра, в это же время, — решительно сказала она ребятам. — Будет настоящее представление.

В этот день не узнать было прежнюю молчаливую, тихую Сашу. Энергичная, деловитая, она быстро закончила все хозяйственные дела и, как только Клавдия Григорьевна ушла, принялась репетировать с Петрушкой представление.

Оно было совсем незатейливое. Ведь не было ни декораций, ни других актёров. Но Саша придумала!

И, когда мама Ирина ушла, как всегда, в магазин, а Наталка, уже не плакавшая теперь при этом, весело кинулась навстречу Петрушке и Саше, она вдруг испугалась и отпрянула назад.

На Саше были надеты очки и длинное тёткино платье, а в руке она держала толстую книгу.

Это были зрители.

Но Саша сняла на минутку очки, улыбнулась Наталке, и та сразу успокоилась.

А под окошком уже собирались зрители.

И начался спектакль. Саша была учительницей, Петрушка — учеником. Саша учила его читать, а он никак не мог научиться.

Саша ему показывала большую букву «О», нарисованную на картонке, а Петрушка думал, что это бублик, и хотел его съесть.

Саша учила его писать и давала ему в руку перо, а он тыкался носом в чернильницу!

Зрители хохотали, хлопали в ладоши, Петрушка раскланивался, а в заключение опять сплясал им. Да как! Наверно, и в театре у Розы он так никогда не плясал. Ему, так же как и Саше, ужасно хотелось сыграть как можно лучше для этих ребят, у которых в посёлке ещё не было настоящего театра. Саша раскраснелась, сняла очки; глаза её блестели.

— Приходите опять, ребята, — говорила она возбуждённо. — Через два дня приходите! Мы покажем вам новое представление.

Но через два дня новое Сашино представление не состоялось. Потому что через два дня…


Глава одиннадцатая

В ПОСЁЛКЕ ПОЯВИЛИСЬ ОЛЕГ И МУСЯ

<p><emphasis>Глава одиннадцатая</emphasis></p> <p>В ПОСЁЛКЕ ПОЯВИЛИСЬ ОЛЕГ И МУСЯ</p>

Первой заметила их Саша. Она стояла у калитки, когда они появились в самом конце улицы: она — высокая, он — немного поменьше, с большим мешком за плечами и каким-то странным, треугольным ящиком в руках.

Он немного прихрамывал, а лицо у него было круглое, загорелое и очень оживлённое: он, видно, был рад, что добрался наконец до места.

А она была худенькая и чем-то недовольная и несла свой маленький заплечный мешок как будто нехотя. Идя по улице, она не смотрела вперёд, как её спутник, а всё оглядывалась по сторонам, как будто оберегая себя и его от каких-то возможных опасностей. А любопытный и остренький её носик, немного похожий на Петрушкин, так и принюхивался к окружающему.

И сразу же, как только Саша увидела этот нос и круглые, любопытные глаза худенькой женщины и весёлую физиономию её коренастого спутника, она почувствовала, что очень рада этим людям, что они ей почему-то очень нравятся и что они сразу же напомнили ей кого-то. Но кого?

Спутники приближались к Саше. Они были одеты довольно пестро и как-то необычно для здешних мест: на мужчине была мягкая зелёная шляпа, коричневый бархатный костюм, и ярко-красный галстук, и ярко-жёлтые ботинки на толстых зубчатых подошвах.

А на женщине — шляпка с лихо закрученным голубым перышком, и красная жакетка, и синие брюки вместо юбки, и башмаки чуть поменьше, чем у её спутника, но на таких же толстых подмётках.

— Девочка, вы не знаете, где тут новый клуб? — весело и ещё издали закричал мужчина в зелёной шляпе.

— Не кричи, Олег! — строго остановила его спутница. — Ну что за манера!

— Ах, Мусенька, какая там манера, когда я так смертельно устал и так жажду отдыха!..

Но на жизнерадостном лице Олега было такое выражение, как будто он не отдыхать собирался после своей «смертельной усталости», а, сняв с плеч свой тяжёлый мешок, пуститься в пляс.

— Вот новый клуб, он уже готов, но только там ещё нет никого, — робко сказала Саша, показывая на новый белый дом по другую сторону улицы.

— Ура! — закричал Олег, подбрасывая вверх свою шляпу. — Ура, Мусенька, мы на месте!

— И давно были бы на месте, если бы ты не вздумал зачем-то идти пешком, — ворчливо ответила Муся, останавливаясь и быстро, как птица, оглядываясь вокруг.

— Как это — зачем? Мусенька! Для жизненных впечатлений! — И Олег так весело и громко захохотал, что Саша засмеялась вместе с ним, и нехотя улыбнулась Муся, заботливо глядевшая на своего спутника.

И, услышав со своего подоконника этот смех, Петрушка понял, что начинается какая-то новая, удивительная жизнь.


Глава двенадцатая

ГРАЖДАНИН МОСГОСЭСТРАДА И ЕГО РАБОТНИКИ

<p><emphasis>Глава двенадцатая</emphasis></p> <p>ГРАЖДАНИН МОСГОСЭСТРАДА И ЕГО РАБОТНИКИ</p>

Петрушка уверяет, что он сразу догадался бы, кто такие Олег и Муся, если бы Саша взяла его с собой в клуб. Но Саша и не вспомнила о нём, когда приезжие позвали её с собой «помочь распаковаться, устроиться».

— Нам всегда и везде помогают дети! — радостно сообщил Олег временному коменданту клуба тёте Паше, которая с некоторым опозданием прибыла к месту действия.

И действительно, Саша с радостью помогала этим интересным людям распаковываться и устраиваться на новом месте. А как ей завидовали другие поселковые ребята!

Их носы, прижатые к стёклам клубных окон, буквально расплющивались, а уши горели от любопытства и предвкушения чего-то необычного.

Незнакомцы вынимали из своих мешков какие-то пёстрые ширмы, какие-то пищащие (честное слово, пищащие!) свёртки… Но разворачивать их они не стали.

— Всё равно клуб ещё закрыт и сцена не готова, — сказал Олег, который быстро обошёл всё помещение.

— Придётся отложить спектакли, — поддержала Муся. — Кстати, отдохнём и хорошенько подготовимся.

— Что ты, Мусенька! — закричал Олег. — Как можно? Ты только посмотри! — И он показал Мусе на прижавшиеся к стёклам носы.

— Подождут! — отрезала Муся.

— Мусенька, не притворяйся такой жестокой! — завопил Олег, обнимая Мусю и подмигивая Саше. — Ты ведь горишь нетерпением начать спектакли!

И он закружил Мусю среди разбросанных вещей.

— Инвентарь! Олег, ты с ума сошёл! — кричала Муся. — Отпусти меня сейчас же!.. Неужели ты не понимаешь… — ворчливо начала она, когда Олег отпустил её и уселся на какой-то узел. — Олег, встань сейчас же с реквизита!.. Неужели ты не понимаешь, что играть в таком ответственном спектакле, у здешних строителей, надо хорошенько подготовившись!.. Ведь смотреть нас придут не только дети…

— А хотя бы и дети! — весело откликнулся Олег. — Вот в этом ты абсолютно права, Мусенька. Я складываю оружие! Нам, работникам Мосгосэстрады, осрамиться в таком спектакле? Ну нет! Клянусь своей бородой!..

И Олег опять захохотал и подмигнул Саше, потирая свой бритый подбородок. И вдруг вытащил из мешка густую чёрную бороду, приложил её к подбородку, и — раз! — борода будто приросла к нему.

Саша сначала растерялась, а потом захлопала в ладоши, как в настоящем театре. Но Олег тут же отцепил бороду, а Муся сказала:

— Девочка, будь добра, проводи нас в столовую. А послезавтра приходи на первый спектакль нашего театра.

— А какой у вас театр? — живо спросила Саша. (Хоть она и была вежливая и неназойливая девочка, но такая же любопытная, как и все девочки её возраста.)

— Театр кукол Мосгосэстрады! — провозгласил Олег. — Запомни, девочка Саша, и передай всем: театр гражданина Мосгосэстрады! А мы его покорные слуги и верные работники. С двадцатилетним стажем, — учти это, Саша!

Чему так радовался Олег, объявляя это, Саша не поняла, но ушла из неоткрытого ещё клуба очень заинтересованная: гражданин Мосгосэстрада — кто бы это мог быть такой?

Саша читала уже исторические повести и подумала, что у человека с такой фамилией была, вероятно, бородка клинышком, по-старому эспаньолка, и был он, конечно, иностранцем — вероятно, испанцем.

Но человек он был, видно, неплохой, если такие замечательные работники, как Олег и Муся, прослужили у него целых двадцать лет.


Глава тринадцатая

ПЕТРУШКА ПОПАДАЕТ В НАСТОЯЩИЙ ТЕАТР

<p><emphasis>Глава тринадцатая</emphasis></p> <p>ПЕТРУШКА ПОПАДАЕТ В НАСТОЯЩИЙ ТЕАТР</p>

Первое представление кукольного театра должно было состояться в среду, 17 июля.

Театр обещал показать «любимый спектакль нашей детворы — забытую и возобновлённую после длительного перерыва пьесу „Петрушка-иностранец“».

Так было написано на пёстрой большой афише, висевшей на дверях клуба.

Эту афишу Олег сам разрисовывал и расписывал красками накануне, и все поселковые ребята толпились у окна, а сбоку безуспешно старался протиснуться Крикун, но его всё время отгоняли.

В самом низу афиши было приписано, что первое представление состоится в обеденный перерыв на строительной площадке.

Вот это было здорово! На строительной площадке! Значит, для всех и совершенно бесплатно. Потому что трудно было себе представить, как можно огородить абсолютно открытую и вольную стройплощадку.

Эта маленькая приписка в конце мигом облетела весь посёлок.

Для всех! Без билетов!

Даже Крикун собирался на первое представление.

А Петрушка?

Представьте себе, Петрушка ещё ничего не знал.

Крикун болтал ему что-то такое невразумительное о новых соседях, что Петрушка его и слушать не стал, а Саша молчала. Почему — это был её секрет, и мы не можем его выдать. Может быть, она просто забыла о Петрушке? Может быть, хотела сделать ему сюрприз?

Во всяком случае, когда она в горячий полуденный час уселась с ним в самом первом ряду расставленных на стройплощадке скамеек — в большой шляпе из лопуха, чтобы защитить от солнца себя и Петрушку (это посоветовала всем зрителям задолго до начала представления Муся), — словом, когда она уселась с ним в первом ряду перед какой-то серой холстинной стенкой, Петрушка ещё ничего не подозревал.

И вдруг ударили медные тарелки, зазвенела музыка. И какая знакомая музыка!

Петрушка так и рванулся вперёд, но Саша крепко держала его.

А серая холстинная стенка неожиданно раздвинулась, и за нею оказалась цветастая, как Сашин сарафан, ширма.

Нет, она была ещё веселей, чем Сашин сарафан. Она была как трава, заросшая одуванчиками во дворе нового Петрушкиного дома, но только ещё ярче!

И сразу же за ширмой зазвучал до невозможности знакомый голос. Чей? Да его же, его собственный — пронзительный, верещащий, стрекочущий голос, — и Петрушка, настоящий Петрушка, но не он, а его двойник, ослепительно прекрасный, выскочил на ширму.

Ах, как он играл! Как он играл, этот превосходно обученный Петрушка!

Сколько замечательных стихов он знал на память!

Как искусно и ловко двигался по сцене! Сразу видно было, что он прошёл настоящую театральную школу, получил, без сомнения, не только среднее, но и самое высшее театрально-кукольное образование.

Да, это был отлично обученный актёр.

Но к середине спектакля он почему-то перестал нравиться Петрушке.

Только, пожалуйста, не думайте, что наш Петрушка завидовал. Просто в середине спектакля ему стало казаться, что он сыграл бы по-другому. Веселее! Лучше!

«Эх, ну что он тянет? — с досадой думал Петрушка, подпрыгивая на своём месте. — И чего он задаётся?» — сердито думал он, когда театральный Петрушка важно раскланивался после первого действия, снисходительными кивками отвечая на оглушительные восторги зрителей.

Нет, он, Петрушка, вёл бы себя иначе. Он искоса поглядел на Сашу: ей нравилось!

Петрушка очень огорчился и попытался даже повернуть её голову: не смотри!

Но Саша его совершенно не поняла.

— Что ты, Петрушка! — сказала она удивлённо. И потом прибавила с огорчением: — Нехорошо так завидовать!

И Петрушке стало ещё обидней.


Глава четырнадцатая

КЛАВДИЯ ГРИГОРЬЕВНА СОСТАВЛЯЕТ РАСПИСАНИЕ

<p><emphasis>Глава четырнадцатая</emphasis></p> <p>КЛАВДИЯ ГРИГОРЬЕВНА СОСТАВЛЯЕТ РАСПИСАНИЕ</p>

— Мне не нравится твоё поведение, Александра, — сухо сказала Клавдия Григорьевна. — Пора бы уже тебе начать заниматься, готовиться к учебному году. Для прогулок и всяких развлечений надо отвести определённое время. Надо распланировать свой день и расписание повесить над столом. Дай-ка лист бумаги.

Саша поспешно подала тётке лист бумаги и сейчас же закусила губу. Ох, что же это она сделала!

А Клавдия Григорьевна, высоко подняв брови, рассматривала то, что было нарисовано на листе.

— Догадываюсь, кажется, — сказала она, откладывая лист и пристально глядя на Сашу. — Это приезжий театр тебе вскружил голову… Однако ты недурно рисуешь. В особенности сцена начерчена довольно верно. Но я прошу тебя, Саша, помнить, что всякие увлечения подобного рода могут помешать твоим занятиям. И давай договоримся: с сегодняшнего дня ты будешь заниматься и гулять по моему расписанию. И больше никаких театров! Дай-ка, пожалуйста, другой лист бумаги. Значит, так: в семь часов ты встаёшь…

И тётка углубилась в планирование Сашиного дня.

А Саша с отчаянием смотрела в окно. Сегодня Олег и Муся ждали её к одиннадцати часам: надо было, как всегда, помочь им собрать кукол, немножко помочь и за сценой.

Спектакль будет в поле, для трактористов. Олег и Муся приготовили новую сценку: «Петрушка-тракторист», — такую смешную! Саша была на репетиции — они теперь её всегда пускали, потому что Саша не мешала и даже помогала немного.

В этой пьесе Петрушка сначала ничего не умел, а притворялся, что умеет. Что было! Над ним даже суслики смеялись. Сидят у своих норок, закрываются лапками и смеются… А потом Петрушка научился. И его все хвалили. А когда у него не хватило горючего, он подрался с кладовщиком-медведем! А как этот колос в конце пьески вырастал из-за ширмы — огромный, весь золотой! И Олег выходил в костюме комбайнера и пел песню про урожай.

Саша всю эту сцену разыгрывала дома со своим Петрушкой. Ей очень хотелось увидеть сегодня, как настоящие, живые трактористы будут смотреть на маленького смешного Петрушку в синем комбинезоне.

— О чём ты задумалась? — вдруг раздался над Сашиным ухом голос Клавдии Григорьевны. — Александра, очнись! Мне очень не нравится эта твоя привычка — задумываться! Вот твоё расписание. И, будь добра, следуй ему совершенно точно.

Клавдия Григорьевна надела шляпу — она считала, что и в деревне надо быть подтянутой и не изменять своим городским привычкам, — и ушла.

А Саша, пригорюнившись, продолжала сидеть у окна. Рядом с нею, над столиком, висело красиво вычерченное Клавдией Григорьевной расписание.


Глава пятнадцатая

СЛУЧАЙ В ПОЛЕ

<p><emphasis>Глава пятнадцатая</emphasis></p> <p>СЛУЧАЙ В ПОЛЕ</p>

Олег и Муся проработали в театре гражданина Мосгосэстрады больше двадцати лет — об этом Олег любил сообщать всем.

Сообщал он это с большим удовольствием, шумно и жизнерадостно. Муся же при этом всегда сердилась.

Она дорожила своим стажем не меньше Олега, но кому это, в конце концов, нужно знать, сколько лет и стажу и ей…

На службе у гражданина Мосгосэстрады они с Олегом познакомились. На службе у этого черноглазого гражданина они полюбили друг друга и поженились.

И судьба их была так тесно связана — и любовью и общей работой, что жизнь врозь была бы для обоих совершенно немыслимой.

Они любили и друг друга и свой маленький театр, который весь мог уместиться за плечами, любили свою полубродячую жизнь, спектакли под открытым небом… И всё-таки (этого никак нельзя скрыть) они очень часто ссорились. Причины бывали самые разнообразные, но одна была самая главная: рассеянность Олега.

Казалось, можно было приучиться за двадцать лет вешать куклу на строго определённое место за ширмой. Нет, Муся просто из себя выходила и шипела, как раскалённая сковородка, когда, протянув руку во время спектакля, не находила на нужном месте куклы: это, конечно, снова напутал её партнёр!

В этот день Олег и Муся немного запаздывали. Они поджидали Сашу, но она почему-то не пришла, и это было удивительно, так как она оказалась на редкость аккуратной и хорошей помощницей. Уж не заболела ли она?

Решено было зайти к ней после спектакля, проведать, но сейчас надо было торопиться. Реквизит был поспешно собран, и Олег бодро зашагал по пыльной немощёной улице, а Муся почти бежала за ним, на ходу продолжая ворчать и напоминать слова его роли.

Дело в том, что, несмотря на всю Мусину муштру на репетициях, Олег не очень твёрдо знал слова своих ролей, в особенности кладовщика-медведя, и Мусю это очень беспокоило.

— Ах, оставь, Мусенька, всё прекрасно обойдётся! — отмахивался на ходу Олег.

Но Муся, как всегда, очень волновалась. И, вероятно, это было причиной того, что случилось…

Когда ширмы уже были расставлены и нетерпеливые зрители стали хлопать в ладоши и стучать ногами, оказалось, что спектакль нельзя начать, потому что пропал главный герой — Петрушка.

Это было немыслимо, но это было так.

А зрители шумно выражали своё нетерпение. Вы думаете, это были ребятишки? Как бы не так! Это были трактористы и учётчики, бригадиры и кладовщики, люди вполне солидные — в возрасте от семнадцати до сорока семи лет и выше. Но ведь все зрители петрушечного театра одинаковы.

Стоит им увидеть яркую, цветастую ширму и услышать верещащий, пронзительный голосок Петрушки, как все они превращаются в детей.

И вот они топают, хлопают, торопят артистов!

А Петрушка исчез, пропал, как будто провалился куда-то…

Олег уже в третий раз проигрывает на своём маленьком аккордеоне бравурный вступительный марш, стараясь не слышать Мусиного шипения и заискивающим шёпотом подавая ей ненужные советы — ещё раз посмотреть там-то и там-то.

Но Петрушка пропал бесследно.

В это время за ширмой появилась Саша. Она не смогла усидеть дома и нарушила прямое распоряжение Клавдии Григорьевны. Правда, она постаралась пораньше выполнить почти всё, что было написано в расписании: и убрала комнату, и за хлебом сходила. Но вместо того чтобы сесть заниматься, схватила Петрушку и побежала на спектакль. Хоть второе действие посмотреть!

Но оказалось, что спектакль ещё не начинался. Саша сразу поняла, что за ширмой что-то случилось, и поспешила на помощь.

— Саша, беги скорей к нам домой — мы, кажется, забыли там Петрушку! — свистящим, трагическим шёпотом взмолилась Муся.

— Хорошо, — торопливо согласилась Саша. — А своего я оставлю тут. Можно ему пока побыть у вас?

— Мусенька! — И голова Олега показалась за ширмой. — Мусенька! Идея!

Но Муся уже поняла его. Она схватила Сашиного Петрушку и быстро оглядела его своими круглыми глазами.

— А сумеет? — шёпотом спросила она у Саши.

— Он сумеет, сумеет! — торопливо зашептала сразу всё понявшая Саша. — Я ему показывала! Мы играли всю вашу пьесу!

У Петрушки даже дух захватило от волнения… Но вот уже на нём костюм тракториста. И Мусина рука ставит его на ширму…

— Здр-расьте! — кричит Петрушка. — Вы не видели мой тр-рактор-р?

Его встречает хохот зрителей, и сразу же несколько голосов предлагают ему взаймы своего «коня». И Петрушка отвечает им, острит, каламбурит, и скачет, и юлит, и рулит, и спорит с сусликами, и дерётся с медведем. Вот это жизнь!

А Саша с замирающим сердцем стоит за ширмой, в глубине её, чтобы не мешать Мусе. Туда, в публику, она не может сейчас пойти: она слишком волнуется за Петрушку.

Но всё идёт прекрасно. Зрители в полном восторге.

И даже Муся, строгая Муся, довольна.

— Молодец! — говорит она Петрушке после окончания спектакля. — Я бы тебя взяла в наш театр, да, боюсь, Саша не отдаст.

— Берите, — грустно говорит Саша. — Пока не найдётся ваш Петрушка… — тихонько добавляет она.


Глава шестнадцатая

УЧЁНЫЙ ПЕТРУШКА, ИЛИ НОЧЬ РАЗМЫШЛЕНИИ

<p><emphasis>Глава шестнадцатая</emphasis></p> <p>УЧЁНЫЙ ПЕТРУШКА, ИЛИ НОЧЬ РАЗМЫШЛЕНИИ</p>

Сначала было совершенно темно. Попискивала какая-то птаха. Осторожно шуршали ветки. Петрушка, лежавший под кустом, на холодной земле, вздыхал и тосковал.

В этот момент холодная лягушка прыгнула Петрушке на руку.

Его так небрежно и неуважительно потеряли. То, что они торопились, не могло послужить им оправданием. Торопливость хороша только при ловле мышей, а не в искусстве. Конечно, искусство требует жертв, и он готов принести их. Но нужна ли эта жертва, целесообразна ли она?

Так размышлял Петрушка, лёжа под кустом, на холодной земле.

Все эти и другие давно известные изречения приходили в его голову не случайно. Дело в том, что Петрушка этот был не простой, а учёный. В течение долгих лет его работы в театре он сопровождал Олега и Мусю во всех их странствиях, бывал вместе с ними на всех диспутах и конференциях и набрался там такой учёности, что сам себе удивлялся.

Лёжа сейчас в холодной тени куста, Учёный Петрушка размышлял о судьбах кукольного театра и о том, нужен ли сегодня театр Петрушки.

«Я устарел! — думал он с гордостью, упиваясь этими печальными словами. — Я уже никому не нужен».

В этот момент холодная лягушка прыгнула на его руку, но Петрушка даже не заметил этого. Когда он думал о себе, он больше ничего не замечал.

«Однако истинное искусство не стареет, — продолжал он размышлять. — Стало быть, я ещё не устарел. Искусство вечно. Они не понимают этого…»

«Они» — это были Олег и Муся, которых Учёный Петрушка презирал. Они почти никогда не участвовали в диспутах. Они только молча слушали, иногда робко вставляя словечко, а потом брали на плечи свои мешки и снова отправлялись в поход.

И его, учёного, умудрённого артиста, не выносившего громких голосов и резких движений, — его тащили, как какую-то кладь, иногда даже вниз головой, трясли в вагонах, а потом выпускали на сцену и заставляли потешать невежественных зрителей. Что понимали они в искусстве?

Так размышлял Учёный Петрушка.

А на небе появилась луна. Она вышла из-за облака, огромная, рыжая, почти театральная в своей немыслимой, фантастической красоте.

И в тот же миг лунная дорожка пересекла дорогу, засветились капли росы на кусте, и ещё чернее стало тёмное, холодное ложе Петрушки.

— Искусство требует жертв, — шептал он. — Судьба истинного актёра всегда такова… Да, такова…

— Ква! — ответила ему обрадованная знакомыми звуками лягушка. — Ква!

Из всех рассуждений Учёного Петрушки она поняла и усвоила только это.

«Да, истинное искусство всегда остаётся непонятым! — горестно и удовлетворённо подумал Учёный Петрушка. — Такова судьба искусства. Да, такова!»

— Ква! — подтвердила лягушка.


Глава семнадцатая

НЕПОХОЖИЕ ДВОЙНИКИ

<p><emphasis>Глава семнадцатая</emphasis></p> <p>НЕПОХОЖИЕ ДВОЙНИКИ</p>

Саша долго не могла уснуть в эту ночь. Вечером Клавдия Григорьевна отчитывала её за самовольную отлучку из дому, за нарушение расписания…

Но как ни боялась Саша тётки, она её почти не слушала.

Другое занимало и огорчало её: Петрушки не было дома! Он вместе с другими актёрами передвижного театра Мосэстрады был упакован и приготовлен к отъезду. Завтра рано утром Олег и Муся уезжают в другой посёлок — в трёх километрах отсюда. По плану своей работы, утверждённому в самой Москве, они не должны задерживаться долго на одном месте. Они должны обслужить за время своей поездки как можно больше строительных и полевых бригад.

С этим планом нельзя было не согласиться, нельзя было не подчиниться ему. Но Саше так грустно было расставаться с Петрушкой! Правда, Олег и Муся обещали вернуть его, как только они найдут своего премьера. Но как они могли найти его теперь — ведь они уезжали!

Надо было во что бы то ни стало помочь им и разыскать пропавшего актёра.

Саша не хотела больше нарушать расписание Клавдии Григорьевны. Поэтому она утром рассказала тётке обо всём и попросила разрешения пойти на поиски.

— Вот видишь, Александра, к чему ведут твои нелепые увлечения! — сказала Клавдия Григорьевна, укладывая в портфель бумаги. — Теперь ты столько полезного времени потеряешь зря.

И Клавдия Григорьевна ушла, очень недовольная. Но разрешение всё же было дано, и Саша отправилась на поиски. Она всё утро бродила по посёлку, заглядывала во все канавки и вдруг увидела Крикуна, который, удивлённо скосив круглые глаза, рассматривал что-то под кустом.

«Вот куда забрёл! Хорошо, что я увидела», — подумала Саша и подошла к петуху. И тут она заметила под кустом Учёного Петрушку.

— Молодец, Крикун! — обрадованно сказала Саша. — Всё-таки и ты бываешь молодцом, — похвалила она ещё раз петуха, и Крикун оглушительно кукарекнул в ответ и шагнул к Петрушке.

А тот лежал под кустом весь мокрый от росы, и вид у него был обиженный и недовольный.

Саша принесла его домой и посадила на крыльцо — сушиться. И тотчас же около крыльца появился Крикун.

Петух не очень-то разбирался в науке и принял сначала Учёного Петрушку за простого.

Но, когда он подошёл к Учёному Петрушке и дружески приветствовал его, тот ничего не ответил.

Крикун удивился и тут только заметил, что это был другой Петрушка.

— Крикун! — представился он.

Но Учёный Петрушка опять ничего не ответил.

Крикуну стало не по себе, и он смущённо отошёл.

— Как нехорошо! — сказала Саша, видевшая из окна всю эту сцену. — Ведь он нашёл вас…

Она сказала Учёному Петрушке «вы» и, заметив это, очень удивилась. Но сказать ему «ты» она почему-то не могла.

А Учёный Петрушка и ей ничего не ответил, и больше с ним никто не разговаривал.

Особенно неприятно было Саше то, что это двойник её милого Петрушки. «Странно как, — думала она. — Ведь этот Петрушка очень похож на моего. И голова такая же, и рот до ушей. Но мой смеётся весело, а этот как-то неприятно. Отчего это? Нет, этот совсем другой, — утешала она себя, поглядывая искоса на сохнувшего Петрушку. — Я с ним больше никогда и двух слов не скажу».

И она действительно совсем не разговаривала больше с Учёным Петрушкой и решила, как только он высохнет, отнести его Олегу и Мусе.

Но Клавдия Григорьевна, которая пришла в это время домой, категорически запретила это.

— Ни в коем случае не пущу тебя, — сказала она. — Конечно, дети должны быть самостоятельными, и я в твоём возрасте легко совершила бы такое путешествие. Но ты можешь заблудиться, и мне придётся потратить много времени на поиски. Шутка ли сказать: три километра туда и три обратно! Нет, я тебя не пущу. В этот посёлок должен пойти Константин, помощник Светланы Игнатьевны, и я попрошу его отнести эту куклу.

— А я? — взволнованно спросила Саша. — Ведь я должна взять у них своего Петрушку!

— Нет, тебе незачем терять время. Константин скоро вернётся и принесёт тебе твою игрушку… Ах, Саша, Саша, какая ты ещё маленькая! — прибавила тётка укоризненно.


Глава восемнадцатая

АКТЁРЫ ПРИНИМАЮТ ПЕТРУШКУ В СВОЮ СЕМЬЮ

<p><emphasis>Глава восемнадцатая</emphasis></p> <p>АКТЁРЫ ПРИНИМАЮТ ПЕТРУШКУ В СВОЮ СЕМЬЮ</p>

Товарищам по сцене новый Петрушка понравился.

— Конечно, малокультурная личность, — сказала, охорашиваясь, лиса Люся, — но сразу видно — не интриган.

— Он, возможно, не так уж талантлив, — пробасил Мишка, — но усидчив, весьма усидчив, этим и берёт.

— Душка! — прошептала молоденькая крольчиха Пушечка.

Словом, каждый, в простоте душевной, наградил Петрушку своими свойствами. И уверяю вас, что это ещё не так плохо. Гораздо хуже было бы, если б они приписали ему и то, в чём сами не были повинны.

Собачка Кудлатка, у которой всегда было опущено одно ухо и поднято другое, сразу же полюбила Петрушку всем своим маленьким собачьим сердцем и не отходила от него ни на шаг. Кукла Школьница взяла над ним шефство и решила обучить его грамоте.

Были в труппе и другие актёры: пёс Брехун, свинья Хризалида и кот Мартын.

Пёс Брехун приветственно лаял, Хризалида по всякому поводу хрюкала. А кот Мартын…

Пожалуй, это был единственный актёр, который встретил появление нового Петрушки совершенно равнодушно.

Возможно, конечно, что он притворялся. Притворство было основным свойством его кошачьей артистической натуры.

Об Учёном Петрушке не пожалел никто. Он давно уже всем надоел своим скучающим видом и бесконечными рассуждениями.

А наш Петрушка сразу всех полюбил и добродушно тыкал всех в спину своим длинным носом.

— Малокультурен, но симпатичен, — повторяла Люся.

Однако на первом же спектакле все оценили хорошие качества нашего Петрушки.

Спектакль не ладился с самого начала. Муся не могла забыть о потерянном актёре — она волновалась, сердилась на Олега и в результате спутала выходы актёров — вместо Люси выпустила Мартына. А кот и не подумал помочь ей: разлёгся на ширме, свесив в сторону зрителей свой пышный хвост, — и всё…

И вот тут-то всех выручил Петрушка: он неожиданно пустился в пляс!

Не беда, что по ходу действия он должен был плакать, — зрителям это всё равно понравилось. А пока он плясал, Муся восстановила на ширме порядок, и спектакль пошёл своим чередом.

— Настоящий товарищ! — решили актёры и дружно приняли нового Петрушку в свою шумливую, бестолковую и весёлую семью.

Только кот Мартын… Хотя именно его выручил в спектакле Петрушка, кот Мартын помалкивал. О чём он думал, было неизвестно.

В самом деле, вы знаете, о чём думает кот, когда глядит на вас прищуренными зелёными глазами?

Не знаете? И я тоже.


Глава девятнадцатая

ПОЛЕВАЯ ДОРОГА

<p><emphasis>Глава девятнадцатая</emphasis></p> <p>ПОЛЕВАЯ ДОРОГА</p>

Костя неторопливо шагал по дороге и насвистывал песню. Если бы в этой песне были слова, они звучали бы примерно так:

Дорога, длинная, прямая, Веди меня, веди вперёд. Вот облака на небе тают, Вот иволга в кустах поёт. Там, может быть, сейчас лисица За мной внимательно следит. А поле — поле колосится, Пшеница спелая шумит.

Такую совсем простую и незатейливую песню можно было бы услышать, если перевести язык свиста на язык слов. А может быть, и не совсем такую. Ведь всякий, даже самый лучший, перевод бывает всегда немного неточным.

Но в чём можно не сомневаться, так это в том, что Костя с великим наслаждением шагал по горячей полевой дороге.

Слева от него было поле, справа — невысокий кустарник. И вполне возможно, что из-за кустов за ним наблюдала осторожная лисица. И совершенно несомненно, что в небе таяли лёгкие облака, и воздух был напоён горячим ароматом, и густо колосилась пшеница.

«Вот это урожай! — думал Костя, шагая по дороге и машинально насвистывая. — Если б не Светлана, бросил бы я эту свою подсобную „научную“ работу и пошёл бы на курсы комбайнеров… Эх!» — Костя сокрушённо махнул рукой и полез в карман за папиросами. Но вместо папирос он вытащил Учёного Петрушку.

— Тю! — удивился Костя, разглядывая Петрушку. — А я, брат, про тебя и забыл совсем. Да ты что такой невесёлый? Запарился в кармане? Ну, подыши теперь.

И Костя снова сунул Учёного Петрушку в карман, но так, что теперь в кармане находились только его ноги, а голова торчала наружу.

Ответа от Петрушки Костя не дожидался. Он и не подозревал, что тот был такой умный и только презрительно усмехался, слушая его незатейливую песню. Глядя из Костиного кармана на всё то, что так радовало Костю, Учёный Петрушка продолжал лишь криво усмехаться. Его не радовала ни густая зелень кустов, ни горячая пыль на дороге, ни золотая стена хлеба.

«Всё это слишком просто, — думал Учёный Петрушка. — И вообще, какое это имеет ко мне отношение?»

Так и шли они по дороге — Костя и Учёный Петрушка.

А за ними бежали две тени: одна большая, широкоплечая, — Костина, и другая совсем маленькая, с украшенной острым кривым колпачком головкой.


Глава двадцатая

ПЕТРУШКА ПОЛУЧАЕТ ПИСЬМО

<p><emphasis>Глава двадцатая</emphasis></p> <p>ПЕТРУШКА ПОЛУЧАЕТ ПИСЬМО</p>

— Ну, вот и ваш Петрушка! Небось соскучились? — весело сказал Костя, вытаскивая из кармана Учёного Петрушку и передавая его Мусе. — Не стоит благодарности. Я пошёл… Да, ещё вам привет от девочки Саши. Постойте, постойте, и письмецо есть от неё.

И Костя вытащил из другого кармана — а на его куртке их было множество — маленький конверт.

— Олег, иди-ка сюда, — скомандовала Муся. — Ты подумай, нашёлся наш Петрушка! И Саша прислала письмо.

Олег, конечно, сейчас же поспешил на зов — ещё не было случая, чтобы он ослушался Муси.

— А, здоров, дружище! — радостно закричал он Учёному Петрушке. И, почти совсем как Костя, прибавил: — Чего нахохлился? Или не рад, что вернулся в родную семью?

«Родная семья» тоже вся была здесь: в руках у Олега было штук семь артистов, так как в это время он как раз собирался их упаковать. Маленький театр снова отправлялся в путь.

То ли от неудобного положения (некоторые артисты висели вниз головой, болтая в воздухе ногами), то ли от чего другого, но артисты особенной радости не выразили.

Однако письмо от Саши, несмотря на такое неудобное положение, все они слушали внимательно.

А в письме своём Саша писала, что очень радуется тому, что нашёлся настоящий актёр их театра. Что она его высушила, почистила и посылает им. И благодарить за это надо Крикуна, их дворового петуха. Ей очень хочется знать, как проходят спектакли и как чувствуют себя Олег и Муся — здоровы ли они, не устали ли? Тёти Клавдии Григорьевны сейчас нет дома, не то она, наверно, послала бы им привет.

«И ещё большой привет моему Петрушке, — писала Саша в самом конце своего маленького письма. — Я бы ему написала отдельно, если б он умел читать…»

Тут кукла Школьница зашептала что-то Петрушке, но тому было не до неё — он весь превратился в слух.

«И пусть Петрушка сам решит, оставаться ему в театре или ехать домой. А я по нему очень соскучилась».

Закончив чтение Сашиного письма, Муся оглянулась и, поискав глазами Сашиного Петрушку, сунула ему в руки письмо.

— Слыхал? — сказала она улыбаясь. — Тебе привет! (Со своими маленькими актёрами Муся разговаривала обычно гораздо ласковей, чем с большим Олегом.) Ну как, поедешь или останешься? — И Муся, щёлкнув Петрушку в лоб, стала помогать Олегу упаковывать вещи.

— Знаешь, Мусенька, я бы взял этого Петрушку ещё в одну поездку, — сказал Олег. — Он нам очень пригодится.

— Конечно, — согласилась Муся. — Но ведь Саша скучает без него.

— А мы его на обратном пути завезём!.. Завезём, а, Петрушка? — сказал Олег и уложил Петрушку в мешок.

Ух, какая буря поднялась в душе у Петрушки!

Саша скучает: скорей вернуться!

Как, и расстаться навсегда с театром и со своими новыми друзьями?

Но Сашу очень жалко.

Но ведь это не навеки. Временно.

Нет, почему же временно? Он хочет играть всегда!

Так беспорядочно и противоречиво прыгали в голове у Петрушки мысли. Возможно, это происходило оттого, что и мешок, в котором он лежал, подпрыгивал на плечах шагавшего в гору Олега.

А Олег, постукивая палкой и взбираясь на пригорок, пел старую петрушечью песню, песню бродячих актёров-кукольников:

Сумку — на плечи, Ветер навстречу, Ездит Петрушка по всем городам. Далёко-далече, Далёко-далече, По сёлам, по школам, по детским садам…

Эх, неужели же должна будет окончиться эта замечательная бродячая жизнь?


Глава двадцать первая

СОПЕРНИКИ

<p><emphasis>Глава двадцать первая</emphasis></p> <p>СОПЕРНИКИ</p>

— Мусенька, какого Петрушку готовить к вечернему спектаклю? — закричал Олег, вытаскивая из мешка обоих Петрушек и поднимая их над головой.

Сашин Петрушка подпрыгивал на его руке и заглядывал Олегу в лицо: «Меня! Меня!» А Учёный Петрушка уныло висел на другой руке Олега: «Не всё ли равно?»

Но стоило только Мусе ответить с другого конца комнаты: «Готовь Сашиного!» — как Учёный Петрушка весь напружинился и, повернув голову к Сашиному Петрушке, прошипел: «Пош-шмотрим!»

Наш маленький неучёный Петрушка прямо обомлел — столько злости слышалось в шипящем голосе его учёного собрата.

И как только Олег и Муся, приготовив актёров, ушли обедать, разыгралось что-то невероятное.

— Не допущ-щу! — возмущался и шипел Учёный Петрушка. — Меня, заслуженного деятеля петруш-шечных ишкуштв, — в отштавку! И кого же, кого же взамен? Неуча! Мальчишку!

— Совершенно правильно, дорогой! Совершенно правильно! — щебетала лиса Люся, оглядываясь на Сашиного Петрушку — не слышит ли он.

— Хр-рю! — хрюкала Хризалида. — В хр-раме искусства такое свинство!

— Гав! Гав! — орал Брехун.

Наш маленький Петрушка ничего не понимал. Неужто его новые друзья так коварны? Правда, из речей Хризалиды и Брехуна ничего нельзя было понять. Но держались они воинственно, и Брехун лаял над его ухом так громко, как будто хотел его оглушить.

Одна только верная Кудлатка прыгала около нашего бедного Петрушки и даже лизнула его в нос. А кукла Школьница сказала:

— Не надо ссориться! Мы все должны дружить.

Тут кот Мартын, дремавший на ручке кресла, приоткрыл один зелёный глаз и лениво взглянул на куклу. Она, как и все девочки, очень любила кошек и стала гладить и чесать его между ушами и совсем забыла о Петрушках. А пёс Брехун гаркнул: «Гав!» — и на этом первый акт закончился. Но драма продолжалась.

Играл-то вечером всё-таки наш Петрушка — Мусе как-то приятнее и удобней было работать с ним. По правде говоря, и Люсе и Брехуну было веселее с ним играть. Но такие уж у них были характеры: ей очень хотелось немножко посплетничать, а ему — поворчать и позлиться.

Но что стало с Учёным Петрушкой! Он на глазах у всех молниеносно превратился из учёного и заслуженного артиста в самого настоящего интригана и завистника. Он дошёл до того, что подговорил Брехуна подставить Петрушке во время представления подножку!

Петрушка растянулся во весь рост, но это было очень смешно, и зрители решили, что так и нужно, и наградили актёра звонкими аплодисментами.

Учёный Петрушка чуть не задохнулся от злости и подговорил Брехуна прогрызть дыру в кармане за ширмой, который предназначался для Петрушки.

И когда Муся, сунув его туда во время действия, через несколько минут хотела снова его достать, чтобы выпустить на ширму, Петрушки там не оказалось: он валялся на полу, в пыли.

Мусе некогда было его разыскивать, она схватила другого — Учёного Петрушку — и с ним продолжала спектакль. Тот торжествовал, но от злости и чванства совсем позабыл свою роль и играл из рук вон плохо.

Зрители, думавшие, что продолжает игру их любимец, недоумевали.

— Наверно, он заболел, — сказала одна сердобольная девочка.

И чтоб утешить Петрушку, все стали дружно аплодировать. Кто-то даже бросил на ширму букетик полевых цветов.

А наш бедный Петрушка лежал на полу и очень огорчался.

Он попробовал утешить себя изречением, которое слышал от Учёного Петрушки: «Искусство требует жертв», но изречение не помогало. Ему всё-таки было очень обидно.


Глава двадцать вторая

БРЕХУН ПИШЕТ ДОНОС

<p><emphasis>Глава двадцать вторая</emphasis></p> <p>БРЕХУН ПИШЕТ ДОНОС</p>

После этого бурного спектакля склока в маленьком закулисном мирке не затихла, а, наоборот, ещё пуще разгорелась.

Вы думаете, если сцена в этом театре была небольшая, а актёры совсем маленькие, то и страсти у них были махонькие?

Уверяю вас — это совсем не так. Чем меньше бывает круг зрения действующих лиц, тем сильнее их маленькие страсти.

С утра уже всё кипело. Лиса Люся бегала от одного Петрушки к другому и каждому говорила «дорогой», и каждому сплетничала и обвиняла другого. Свинья Хризалида противно хрюкала, а Брехун облаивал каждое слово нашего Петрушки.

Кукла Школьница ничего не могла поделать — она всё-таки была только девочкой. Она затыкала уши и повторяла:

— Мальчики, не шумите! Мальчики, не надо ссориться!

Но её никто не слушал.

Спектакли не ладились, так как мысли актёров были заняты совсем не тем, что происходило на сцене. Даже наш маленький жизнерадостный герой кричал зрителям своё «Здр-расьте!» уже не так весело, как раньше.

Замечали ли Олег и Муся, что происходило у них в театре, а если замечали, то на чьей были стороне?

Олег только посмеивался — ему это всё казалось очень забавным — и даже подзадоривал иногда «этих маленьких дурачков», как он называл их.

Муся относилась ко всему гораздо серьёзнее. Её возмущало, что в театре нарушен железный порядок, который она установила, и маленькие актёры вышли из повиновения. В этом отношении она была настоящим режиссёром.

Но действительного положения дел они оба не знали, так как хотя и понимали своих актёров, но не во всём и не всегда.

А к кому же из двух соперников лучше относилась Муся, которая, как вы уже, конечно, заметили, была настоящей главой этого маленького театра?

Право же, трудно сказать. Она охотно играла с нашим весёлым Петрушкой, и ей нравился его молодой, непосредственный талант.

Но с Учёным Петрушкой она работала уже около двадцати лет, очень ценила его и не хотела обижать.

Муся назначала их в очередь: то один играл, то другой. Но чаще всё-таки Сашин Петрушка, так как учёный актёр становился частенько невыносимым не только за кулисами, но и на ширме.

Атмосфера, как говорится, сгущалась.

И вот однажды пёс Брехун, которого подговорил Учёный Петрушка, решился на гадкое дело.

Стащив из реквизита пьесы «Петрушка-первоклассник» чернильницу-непроливашку, школьную тетрадь и ручку, он уселся однажды в самом тёмном углу перед ящиком и принялся строчить донос.

Донос предназначался «Гражданину Мосгосэстраде в собственные руки», и в нём должна была заключаться жалоба на «бесхозяйственность и бестолковость бездарных режиссёров вашего уважаемого театра, не умеющих ценить подлинных представителей театрально-кукольного искусства и поддерживающих всяких проходимцев». («Проходимцами» Брехун обозвал, как вы сами догадались, нашего бедного Петрушку.)

Но так как писать Брехун умел не так хорошо, как лаять, то вся эта великолепно-гнусная фраза была изложена следующим образом:

«Гав! Гав! Гав!»

Вероятно, гражданин Мосгосэстрада не понял бы этого своеобразного доноса, а если бы и понял, то не дал бы ему ходу, так как славных режиссёров своего маленького кукольного театра высоко ценил и уважал.

Но доносу Брехуна не суждено было дойти до «собственных рук гражданина Мосгосэстрады».

Когда Брехун, удовлетворённо ворча, заклеивал языком конверт, Олег вытащил его из-под самого носа Брехуна и, прочитав, беззлобно обругал пса дураком и велел идти в угол, чтоб на досуге подумать о своей глупости. Что Брехун и исполнил, хотя с недовольным ворчаньем.

Но поздно вечером, после спектакля, Олег и Муся посовещались и решили, что, как это ни грустно, Сашиного Петрушку надо отправить домой.

— Иначе атмосфера в театре никогда не улучшится, — со вздохом сказала Муся.


Глава двадцать третья

ПЕТРУШКА ПОМОГАЕТ ПО ХОЗЯЙСТВУ

<p><emphasis>Глава двадцать третья</emphasis></p> <p>ПЕТРУШКА ПОМОГАЕТ ПО ХОЗЯЙСТВУ</p>

Итак, он снова был дома. Саша ему так обрадовалась! Она не могла на него наглядеться и называла разными ласковыми именами.

Даже Крикун обрадовался, сконфуженно пробормотал вместо обычных речей: «Пойду обрадую ку-ур!» — и удалился, чтобы не мешать встрече друзей. Иногда и петухи бывают тактичными.

Только Клавдия Григорьевна недовольно поморщилась: «Опять этот Петрушка!» Но и она ничего не сказала.

А сам Петрушка? Ну конечно, он был рад.

Когда Клавдия Григорьевна ушла на работу, он вместе с Сашей обежал все углы своего немножко забытого дома, ткнулся носом в букет желтоватых листьев. («Скоро осень, Петрушка!» — сказала Саша.)

Потом они прошли вместе мимо закрытой двери в Наталкину комнату. («Не тянись туда, Петрушка! У Ирины кончился отпуск, и Наталку опять отвезли к бабушке».)

Потом вышли во двор.

Петрушка увидел знакомую, привядшую уже немного траву, и немного потускневшее солнце, и Крикуна, важно разгуливавшего в глубине двора, — тоже уже не такого нарядного, как прежде.

Отчего это всё как будто немного потускнело? Может быть, оттого, что уже близилась осень, такая ранняя в этом краю. А может быть, и оттого, что сам он стал немного старше, а главное, жил это время такой яркой, такой театральной жизнью!

Увы, всё казалось ему теперь немного поблёкшим. Только там, в театре, была его настоящая жизнь…

Саша сразу это заметила и сначала очень огорчилась.

— Ты совсем забыл меня, Петрушка! — сказала она укоризненно.

— Не забыл! Не забыл! — заторопился Петрушка.

— Ты хороший, Петрушка! — обрадованно сказала Саша.

— Уж-жасно хо-роший! — подтвердил Петрушка.

И всё-таки он скучал.

— Знаешь что, Петрушка? — сказала ему однажды Саша. — Давай будем опять с тобой представлять!

— А Наталка? — удивился Петрушка.

— Наталка уехала, да ведь другие ребята остались. Помнишь, они приходили смотреть на нас? Устроим теперь настоящий театр! Такой, как у Олега и Муси. Хорошо?

— Ура! — закричал Петрушка. — Замечательная мысль!

С некоторых пор он иногда произносил такие громкие слова. Сам этого не подозревая, он перенял их у Учёного Петрушки.

И вот они начали готовить свой собственный настоящий театр.

Саша торопилась поскорей закончить все домашние дела, чтобы пораньше приняться за театральные. И Петрушка решил помогать ей.

— Я у Розы научился! — уверял он Сашу.

Петрушке было стыдно признаться, что у Розы он ничем не занимался, а лежал в нафталине, в стенном шкафу. И Саша ему поверила.

— Что ж, хорошо, Петрушка, — сказала она. — Выбери, что ты хочешь делать: чистить картошку или заваривать чай.

— Картошку! Картошку!

— Хорошо. Вот тебе ножик, вот две картофелины, вот вода. А я пойду в магазин за хлебом.

И Саша ушла.

Картофелины были пузатые, светло-коричневые, неприступные.

Петрушка тюкнул одну из них носом — и вдруг на ней появилось маленькое белое пятнышко. Тюкнул ещё раз — образовалась дырочка.

— Хо-хо! Вот я какой! — обрадовался Петрушка и стал тыкать в картофелину носом.

«Я придумал, как чистить без ножика! — ликовал он. — Вот обрадуется Саша!» Но Саша совсем не обрадовалась.

— Ой! — сказала она испуганно и подбежала к Петрушке. — У тебя весь нос грязный!

— А зато картофелина какая! — восхищался Петрушка. — Как ё-ёжик!

— Да-да, совсем как ёжик. Или как тёрка, — сказала Саша. — Знаешь что, завари-ка лучше чай. Хорошо?

— Хорошо, хорошо! — согласился Петрушка. Он начал входить во вкус хозяйственных дел.

— А ты сумеешь? — забеспокоилась Саша. — Чай надо сыпать в чайничек. И совсем немного.

— Знаю! — закричал Петрушка. И он начал хозяйничать.

Но когда Саша увидела, что он сделал, она даже руками всплеснула:

— Куда же ты всыпал чай, Петрушка?

— В чайничек. Ты же сама сказала — в чайничек!

— Да разве это чайничек? Ведь это большой чайник! А где же чай?

— Высыпал!

— Как, ты высыпал всю пачку? Ведь я же тебе сказала — немножко!

— Я и всыпал немножко. Она была с-совсем маленькая… — обиделся Петрушка.

— Ой, что я скажу тёте? — огорчилась Саша. — Она всё говорит: надо экономить… Ну ладно, Петрушка, не горюй! Посмотри лучше в окошко, а я побегу куплю ещё чаю. А потом мы с тобой начнём делать декорации. Хорошо?

— Хор-рошо, хорошо, — немного обиженно согласился Петрушка.


Глава двадцать четвёртая

КЛАВДИЯ ГРИГОРЬЕВНА ВОСПИТЫВАЕТ

<p><emphasis>Глава двадцать четвёртая</emphasis></p> <p>КЛАВДИЯ ГРИГОРЬЕВНА ВОСПИТЫВАЕТ</p>

— Смотри, Петрушка, как красиво! — И Саша поставила на стол готовую декорацию.

Это был густой зелёный лес, с большими дубами. В дупле самого большого дуба сидела игрушечная деревянная сова. Раз! — дёрнула её за верёвочку Саша, и сова захлопала крыльями и страшно выпучила на Петрушку свои круглые глаза.

Петрушка чуть со стула не свалился:

— Ой! Страшно!

— Ах ты, трусишка! — укорила его Саша. — А ведь тебе придётся в этом лесу играть. Ты встретишь там серого волка и скажешь ему…

Что должен будет сказать Петрушка страшному волку, осталось неизвестным, потому что в этот момент открылась дверь и вошла Клавдия Григорьевна, которую оба они боялись не меньше, чем серого волка.

Саша примолкла, а Петрушка сунул голову ей под руку и притаился.

— Сейчас я заходила в школу, — сказала Клавдия Григорьевна, снимая свой гремящий негнущийся плащ. — Тебя, конечно, записали. Класс будет сильный, — тебе надо усердно готовиться, чтобы не осрамить меня. Ведь я знаю, ты в прошлом году много пропустила. А там будут учиться дети приезжих инженеров и… Постой, постой, что это у тебя такое?

Клавдия Григорьевна быстрыми шагами подошла к столу и взяла в руки декорацию леса. Она нечаянно дёрнула за верёвочку, и сова сейчас же страшно захлопала крыльями и завертела головой, но Клавдия Григорьевна не испугалась — она была не из трусливых. Она перевернула раскрашенную декорацию, так что страшная сова повисла вниз головой, и рассматривала изнанку леса.

— Да ты что, Александра, с ума сошла, что ли? — вдруг закричала она. — Ты изрезала мой отчёт, понимаешь это?

Действительно, Сашин лес с изнанки был весь испещрён мелкими-мелкими и ровными-ровными цифирками.

— Тётя, я не знала! — взмолилась Саша. — Я думала, это ненужные бумаги, — вы на них масло ставили… и всё…

— Да, ставила! — отрезала тётя. — Потому что это черновик, а беловик я уже сдала. Но как ты посмела взять без разрешения мои бумаги, хотя бы и черновые?

Вот так черновые! Они были белей и чище самых лучших Сашиных классных работ. Саша была просто подавлена: она действительно провинилась, и Петрушка, несмотря на весь свой страх, решил её защитить. Он высунул голову из-под Сашиной руки и больно ткнул своим острым носом руку Клавдии Григорьевны.

— Да ты ещё дерёшься! — ахнула та. — Я вижу, ты совсем распустилась! И всё этот дурацкий театр и глупые детские забавы! Нет, нужно всерьёз взяться за твоё воспитание.

И Клавдия Григорьевна принялась ожесточённо разрывать на мелкие кусочки Сашину декорацию.

Аккуратно собрав затем все клочки, она открыла дверцу холодной печки и бросила их туда.

Вслед за обрывками декорации туда же полетела сова, и тёткина рука ухватила Петрушку…

— Ой, тётечка, не надо, прошу вас! — взмолилась Саша. — Я больше не буду устраивать театр, я буду учиться целый день!..

— Ты говоришь правду? — строго спросила тётка. — Да, пожалуй, правду, — подумав, сказала она. — Я хорошо знаю детей и вижу, что ты не умеешь лгать. Но всё же ты очень запущена, твоим воспитанием надо всерьёз заняться!

Клавдия Григорьевна величественно удалилась на кухню — разогревать обед, а Саша обняла Петрушку и прошептала ему на ухо:

— Потерпим, Петрушка, хорошо?

Петрушка потёрся об её щёку головой. Для Саши он готов был ещё не то вытерпеть.


Глава двадцать пятая

ПОЯВЛЯЕТСЯ ВИКА. ПЕТРУШКЕ ОБЕЩАН НОВЫЙ КОСТЮМ

<p><emphasis>Глава двадцать пятая</emphasis></p> <p>ПОЯВЛЯЕТСЯ ВИКА. ПЕТРУШКЕ ОБЕЩАН НОВЫЙ КОСТЮМ</p>

Петрушка готов был ещё и ещё защищать Сашу, но его защита больше не была нужна. Саша действительно никогда не лгала и, пообещав тётке оставить театр и приняться за учебники, так и сделала.

Целыми днями Петрушка видел только её спину и склонённую над тетрадками и учебниками голову. Скучно ему было до колик. Хоть с Крикуном разговаривай! Но и тот что-то стал неразговорчив — видно, и на него подействовала приближающаяся осень.

Словом, Петрушке не с кем было и слово молвить.

А осень надвигалась. Всё чаще и чаще шли дожди, всё темней и холодней становились туманные утра… Петрушке часто даже и просыпаться не хотелось.

В один такой холодный предосенний день Саша разбудила его (он, как всегда, дремал в своём углу) и сказала:

— Проснись, Петрушка! Сейчас мы пойдём с тобой в гости. Тётя велела. К нам в посёлок приехал инженер из города. И с ним его дочка. Её зовут Вика.

И они отправились в гости.

Инженера Петрушка тотчас узнал: это был тот самый басовитый Леонид Леонидович, который ехал с ними в поезде и рассказывал Сашиной тётке о разных материальных условиях.

А вот девочка была незнакомая. В первый момент она Петрушке очень понравилась. На ней было синее шёлковое платье, такое яркое, как декорация неба в кукольном театре. И глаза у неё были такие же ярко-синие. А волосы чёрные-пречёрные. Что и говорить — красивая девочка.

У Саши не было ни одного такого яркого платья, и глаза у неё были светлые, и волосы светлые, мягкие и пушистые, как одуванчики. «Не волосы, а пух какой-то!» — недовольно говорила Клавдия Григорьевна, пробуя заплести Сашины волосы в косу. Да уж какая там коса!

А у Вики были две твёрдые чёрные косы ниже пояса и ослепительное платье.

Мне тяжело признаваться в этом, но Петрушка на минутку пожалел, что его Саша не так красива и что у неё нет таких тяжёлых чёрных кос, и яркого платья, и блестящих лакированных туфель.

Вика и Саша сначала молча поглядывали друг на друга. Саша — робко и с надеждой: ей, видно, хотелось подружиться с новой девочкой, а Вика — немного свысока. Она и вправду была выше Саши, хотя и не старше её.

А потом они заговорили. Вернее, Вика заговорила. Вот голос её Петрушке не очень понравился — он был слишком низкий для такой красивой девочки и, может быть, даже немного резковатый.

— Твоё полное имя Александра? — спросила Вика, почему-то прищуривая глаза. Похоже было, что она кому-то подражает. — А меня зовут Виктория. Это значит «победа», «победительница».

И она засмеялась.

Смех её тоже не очень понравился Петрушке. Нет, его Саша смеялась лучше. Но Саша, видно, не разделяла его мнения: она не сводила глаз со своей новой подруги. И вот они принялись без умолку болтать, не обращая на него никакого внимания.

Из их разговора (а говорила всё больше Вика-Виктория) Петрушка узнал, что Вика приехала в их посёлок не навсегда, а только на один день. Что её взял с собой папа-инженер, чтобы развлечься и познакомиться с Сашей, о которой папа ей сказал, что она очень хорошая девочка. (После этих слов Вика снова понравилась Петрушке.) Что особенно её папа хвалил Сашину тётю (Петрушка весь вздрогнул от возмущения), но Вике она ничуть не понравилась — такая злюка!

— Нет, тётя очень справедливая, — тихо сказала Саша, изумив этими словами Петрушку.

Потом Вика с гордостью рассказала о том, что её мама ещё лучше папы, Леонида Леонидовича, что её мама самая знаменитая в городе портниха.

— Ты понимаешь, она и не портниха даже, а художница. Самая лучшая модельерша города! — говорила Вика, с удовольствием произнося странное слово «модельерша». — Не понимаешь? Она придумывает модели платьев и на булавках — понимаешь, на одних булавках! — накалывает их на знакомых дамах.

— А потом шьёт? — спросила Саша, вспоминая с удовольствием, как она когда-то обшивала своих кукол.

— Ну что ты! Конечно, нет. Шьёт её помощница Машенька — из ателье. Она по вечерам помогает маме.

— Значит, твоя мама тоже работает в ателье?

— Ах, нет же! Какая ты бестолковая! Моя мама — частная портниха, и очень дорогая. Она берёт в три раза больше, чем в ателье, но все лучшие дамы добиваются того, чтоб она им шила. Ведь она шьёт в тысячу раз лучше!

— Но ведь ты же сказала, что не она шьёт, а эта… Машенька…

— Ой, да ты совсем ничего не понимаешь! Ведь это только так говорится — «шьёт», а на самом деле она только фантазирует, — понимаешь, на булавках!..

Нет, Саша всё-таки чего-то не понимала и решила переменить тему.

— У твоей мамы остаются, наверно, лоскутки? — с интересом спросила она.

— О да! И какие замечательные! — тоже оживилась Вика. — И крепжоржетовые, и панбархатные, и арганди…

— И ты шьёшь из них своим куклам?

— Вот глупышка! Каким куклам? Я давно уже в них не играю. Это у тебя вот этот смешной — Пётр… — И она кинула снисходительный взгляд на Петрушку. — А мама мне и не даёт эти лоскутки — они нужны ей для отделки. Понимаешь, одна дама шьёт себе панбархатное платье, а для другой обрезки идут на шерстяное. Они очень это ценят… — протянула Вика.

И опять похоже было, что она кому-то подражает.

— И тебе совсем-совсем не даёт? — разочарованно спросила Саша.

— Нет, почему же… Если на воротничок или платочек, я всегда могу взять у Машеньки.

— Знаешь что, Вика! А ты не смогла бы сшить моему Петрушке новый театральный костюм вот из таких нарядных лоскутков? Мне очень хочется сделать ему подарок — он так скучает…

Вика с минуту молча смотрела на Сашу, а потом расхохоталась так, что у неё слёзы выступили на глазах.

— Скучает? Твоя кукла?.. Да ты ещё совсем глупая! И я — я буду ему шить!

— Да не ты, — смутилась Саша. — Попроси маму помочь…

— Ой, маму! Мама будет шить твоему Петрушке! Ой, уморила!

И она снова расхохоталась — да так, что с ней вместе засмеялась и Саша, хотя в Викином смехе было для неё что-то обидное.

— Я вижу, вам тут очень весело, — сказал, солидно входя и снисходительно улыбаясь, важный Леонид Леонидович. — Я очень рад. А чему вы так смеётесь?

— Ой, папа, ты подумай, она просит, чтобы мама — наша мама! — сшила её Петрушке костюм!

— Да, забавно, — снисходительно улыбнулся инженер. — Но ведь ты можешь попросить об этом Машеньку.

— Да, правда, — согласилась Вика. — Машенька сделает. А как же с примеркой? Она ни за что не будет шить без примерки.

— А ты возьми куклу с собой, — посоветовал Леонид Леонидович.

— Ну, вот ещё… — недовольно протянула Вика.

Но Леонид Леонидович нахмурился.

— Вика! Так надо! — подчёркнуто сказал он. — Я бы очень хотел услужить Сашиной тёте — это чрезвычайно достойный и полезный человек.

— Хорошо, — сейчас же согласилась Вика. — Давай, Саша, твоего Петрушку. Я его привезу тебе в таком костюме, что все девочки позавидуют!

— Спасибо, — неуверенно ответила Саша.

Ей уже не хотелось расставаться с Петрушкой и поручать его Вике.

Но и отказываться было неудобно.


Глава двадцать шестая

ВИКИНА МАМА И ЕЁ ЗАКАЗЧИЦЫ

<p><emphasis>Глава двадцать шестая</emphasis></p> <p>ВИКИНА МАМА И ЕЁ ЗАКАЗЧИЦЫ</p>

— А, Теодора Ивановна! Пожалуйста, входите. Я попрошу вас посидеть немного — кое-что ещё не готово.

И Викина мама принялась разворачивать кусок фиолетового бархата.

Похоже было, что она и не прикасалась ещё к этой материи. Но заказчица — толстая дама с коротко стриженными волосами под маленькой шляпкой — благоговейно глядела на руки Викиной мамы, на её довольно простенький халатик, на стол, заваленный заграничными журналами мод и обрезками материи.

— Садитесь, пожалуйста. Сейчас придёт Машенька, и мы начнём примерку.

— Я в головном уборе — ничего? — спросила Теодора Ивановна, усаживаясь на диван, тоже заваленный журналами. — Ах, что это у вас тут? Кукла? И какая смешная! Это сейчас модно? Да-да, конечно, у моей приятельницы — знаете, у Раисы Адамовны, вы ещё ей шили вечернее апельсиновое — на диване всегда сидит кукла. Знаете, такая подушка, кукла-подушка: глаза стеклянные и настоящие волосы, а платье всё в оборках и набито ватой!..

— Так это же кукла на чайник! — насмешливо сказала Вика.

Она стояла перед зеркальным шкафом и заплетала свои блестящие косы.

— Вика! — строго остановила её мать. — Иди, пожалуйста, к себе. И забери свою куклу.

— Купишь мне такое зеркало — буду у себя причёсываться, — хладнокровно ответила Вика. — А Петрушку не возьму. Ему Машенька костюм будет шить.

— Больше Машеньке делать нечего!

— Папа сказал — так надо.

И Вика, гордо вскинув голову, вышла из комнаты.

— Какая красавица ваша дочь! — восхищённо пропела Теодора Ивановна. — Ах, Машенька, здравствуйте!

— Здравствуйте! — весело ответила молоденькая румяная девушка, быстро подходя к столу. — Дайте, дайте я сейчас всё сделаю! — И она быстро принялась прикидывать и кроить материю. — А я так спешила! Сегодня у нас собрание было, и в библиотеку ещё надо было забежать.

— Уж в библиотеку-то можно было бы и завтра, — сухо сказала Викина мама.

— Ой, нет, повесть такая интересная! В этом номере продолжение. Вы читали? — И она кивнула на толстый журнал, который принесла с собой.

Викина мама сделала вид, что не расслышала вопроса.

— Поторопись, Маша, Теодора Ивановна ждёт уже полчаса.

— Что вы, что вы! — защебетала толстая дама. — Мне сидеть у вас просто наслаждение!

Машенька весело засмеялась:

— Ну, тогда посидите. Скоро примерим… А это и есть Викин Петрушка? Славный какой!

Петрушка, которого толстая заказчица затиснула в самый угол дивана, так что и вздохнуть ему было трудно, очень обрадовался, услышав, как Машенька похвалила его.

Машенька была немножко похожа на Розу, только веселей и живее, чем Роза, и голос у неё был звонкий-звонкий.

Петрушка даже немножко повеселел, услышав этот голос, потому что беспорядок в комнате у Викиной мамы был ужасно скучный. Это был совсем не такой интересный беспорядок, как у Олега и Муси перед спектаклем. Вика Петрушкой совсем не занималась. Вообще было скучно и хотелось домой.

«И на что этот новый костюм! Глупости!» — сердито думал Петрушка.

А Теодора Ивановна между тем сняла с себя цветастое платье, её обернули в фиолетовый бархат, и Викина мама стала закалывать этот бархат булавками — то здесь, то там. Толстая дама стала похожа на ширму роскошного театра. Можно было подумать, что сейчас начнётся представление. Но толстая дама только поахала и повертелась перед зеркалом, и бархат с неё сняли.

Она стала просить, чтобы платье сшили поскорей, «ей очень, очень нужно».

Викина мама посмотрела на Машеньку, а Машенька подумала и сказала, что раньше чем через неделю вторую примерку назначать нельзя, так как у неё учёба и ещё что-то.

Когда Теодора Ивановна ушла, Викина мама сказала очень недовольно:

— Не понимаю, почему надо посвящать заказчиц во все твои дела!

— Ой, простите, совсем забыла! — смутилась Машенька. — Ну, я побегу. Бархат беру с собой. А шёлковое принесу послезавтра. Да, Вика просила Петрушку обшить. Какой славный! — снова сказала она, беря Петрушку на руки. — И какой смешной! Прямо как живой.

— Да ну его! — сказала Вика, входя в комнату. — Какой-то глупый у него вид. Всё время ухмыляется.

— Ну что ты, Вика, он такой славный, — ласково повторила Машенька. — А из чего же ты хочешь шить ему костюм?

— Да вот из этого панбархата.

— Вика, не выдумывай! — недовольно проговорила её мама. — Эта материя мне пригодится на отделку.

— А тут довольно много останется, — сказала Машенька. — Но только, Вика, знаешь, у твоего Петрушки старый костюм лучше. Из этого бархата будет грубо.

— Во-первых, он вовсе не мой, этот Петрушка, — протянула Вика. — А во-вторых, пусть будет пошикарней. Папа так сказал.

— Ну что ж, сделаем пошикарней!.. Ладно, Петрушка?

И Машенька, весело улыбнувшись Петрушке, завернула его в яркую материю.


Глава двадцать седьмая

У МАШЕНЬКИ

<p><emphasis>Глава двадцать седьмая</emphasis></p> <p>У МАШЕНЬКИ</p>

Комната у Машеньки была очень маленькая — ну, чуть побольше стенного шкафа у Розы, в котором Петрушка пролежал столько лет. Но в стенном шкафу было тесно, темно и скучно. А в комнате у Машеньки — весело, светло и свободно, потому что мебели у неё почти не было, и всё блестело — так было чисто.

На окне висели пёстрые ситцевые занавески, на подоконнике были расставлены горшки с цветами, — это Петрушке очень понравилось. Понравилась и полочка, на которой стояли книжки и красно-синий глиняный петух. Он напомнил Петрушке Крикуна, и у него немножко защемило сердце.

А Машенька вдруг подошла к глиняному петуху, сняла с него голову и вынула из его туловища блестящий напёрсток и катушку ниток.

— Ну, Петрушка, — весело сказала она, — толстуха Теодора может и подождать, а тебе костюм я сошью сегодня. Ведь это для меня настоящее удовольствие!

И она быстро сняла с него мерку блестящим длинным сантиметром, потом повертела в руках фиолетовый бархат и отложила в сторону.

— Нет, Петрушка, это тебе не пойдёт, — сказала она. — Твой старый костюм гораздо лучше, только он потёрся немного. И где ты его так сносил?

Машенька не знала, что актёры кукольного театра очень быстро снашивают своё платье — ещё быстрей, чем дети. Не знала она и того, что её маленький заказчик был актёром.

Но когда-то, в детстве, она видела представления Петрушки, и ей на всю жизнь запомнился яркий, весёлый и в то же время простой русский костюм маленького народного любимца.

Она достала с полки большую коробку и вынула из неё разноцветные лоскутки — ситцевые, сатиновые, атласные.

— Этот жёлтый пойдёт тебе на рубашку, — говорила она, показывая Петрушке лоскуток ярко-жёлтого гладкого сатина. — Она будет длинная, с высоким косым воротом, — понимаешь? И я разошью её по вороту красными крестиками. Вот этот синий сатин пойдёт тебе на штаны, — хорошо? А из этого красного шёлка — посмотри, Петрушка, до чего ж он хорош! — я сделаю тебе колпачок с кисточкой. А вот этот красный шёлковый шнурок будет твоим пояском. Согласен?

Ещё бы не согласиться!

Петрушка готов был плясать от радости. Но он боялся помешать Машеньке.

А Машенька уже кроила звонкими ножницами ярко-жёлтый весёлый лоскут.

Тук-тук! — застучала через несколько минут швейная машинка. И через час Петрушка уже был наряжен в новый костюм.

Машенька весело оглядела его и подбросила кверху так, что у него дух захватило. Потом она посадила Петрушку на стул и, усевшись рядом с ним за маленьким столом, раскрыла книжку:

— А теперь почитаю!

И она погрузилась в чтение вся целиком, забыв обо всём на свете. Но Петрушке не было скучно. Машенька читала, и на лице её всё время отражалось то, о чём она читала: то она сжимала губы и сердилась, то удивлённо поднимала брови, то смеялась, а один раз смахнула слезу, навернувшуюся на её глаза, и тихонько сидела, опершись головой на руку.

Потом вдруг взглянула на Петрушку и очень ему обрадовалась:

— Петрушка! А я и забыла про тебя… Знаешь, тебе очень идёт твой новый костюм! Или, может, тебе больше нравился старый? Ну ничего, не горюй, — и этот хорош.

А Петрушка и не думал горевать. Ему очень нравилось у Машеньки. И новый костюм ему нравился. Он представлял себе, как в этом новом костюме появится на ширме, как Саша и другие зрители будут хлопать ему и как Саше понравится его костюм и его игра.

— А теперь спать, — сказала Машенька и погасила свет. — Завтра отнесу тебя к Вике.

Ох, к Вике! Петрушка даже испугался. Он почему-то уже забыл о Вике с её красивыми блестящими косами и недобрыми словами, о её маме, о толстой заказчице, о беспорядке в их комнатах.

Дело в том, что неприятные вещи мы всегда стараемся поскорей забыть. Но, к сожалению, они сами о себе напоминают.


Глава двадцать восьмая

ВСЕ ГОТОВЯТСЯ К СИТЦЕВОМУ БАЛУ

<p><emphasis>Глава двадцать восьмая</emphasis></p> <p>ВСЕ ГОТОВЯТСЯ К СИТЦЕВОМУ БАЛУ</p>

Беспорядок в комнате Викиной мамы, казалось, ещё увеличился. Новым было то, что вместо панбархата и шёлка на спинках стульев, на диване, на столе лежали хрустящие дешёвенькие ситцы — пёстрые и гладкие, в горошек и в клеточку. Но больше всего было пёстрых — таких ярких, что рябило в глазах.

Дело в том, что в городе Сомске, в городском клубе, готовился ситцевый бал. Бал этот устраивали в подражание столичному, а кому подражали в столице — нам неизвестно. Во всяком случае, все модницы города посходили с ума. Самым роскошным считалось сшить ситцевое платье у самой дорогой портнихи — то есть у Викиной мамы. Поэтому с раннего утра уже приходили заказчицы. Бедная Теодора Ивановна в отчаянии умоляла, чтобы Викина мама, взамен её панбархатного, только что заказанного платья, срочно сделала ей «самое простенькое ситцевенькое».

Но как могла ей это обещать Викина мама? Ведь Машенька и так сбилась с ног. У неё даже покраснели глаза, и вот уже прошла неделя, как она не прочитала ни одной книжки, ни одной страницы.

А что делал в это время Петрушка?

Подождите, нам не до него. Ведь это очень интересно: ситцевый бал и подготовка к нему. Надо же обо всём хорошенько узнать!

Не могу сказать, что Машенька и её подружки из городского ателье не интересовались балом. Нет, они очень хотели попасть на него и повеселиться вволю. Ведь наряд для этого бала мог стоить им так дёшево!

И они сшили себе самые прелестные и милые ситцевые платья — с оборками и без оборок — и, как Золушка из старой сказки, мечтали о бале.

Только Золушке её чудесный наряд подарила за трудолюбие и скромность фея, а наши милые девушки сделали свои наряды сами.

И уверяю вас, что эти платья были ничуть не хуже феиных, тем более если вспомнить, что подарок феи был сделан из старых лохмотьев (путём прикосновения к ним волшебной палочки) и годился только до двенадцати часов ночи, а наряды наших Золушек были сшиты из прочнейших и красивейших ситцев Трёхгорной мануфактуры и в них можно было плясать всю ночь, до утра, ничем не рискуя.

Одна только девушка, и притом самая милая, самая трудолюбивая и хорошенькая, не имела ещё бального платья. И это была, конечно, Машенька.

Ей приходилось труднее, чем всем, — ведь она работала ещё по вечерам у Викиной мамы.

Машенька не была жадной, и Викина мама платила ей совсем немного за её нелёгкий труд. Машенька была просто очень благодарная и добрая девушка и не могла забыть того, что, когда её мать умерла в эвакуации, а отец погиб на фронте, Викина мама, их соседка по квартире, о ней позаботилась: устроила в детский дом и иногда навещала её там и угощала конфетами.

Машенька была тогда ещё такая маленькая, ей и в голову не приходило, что красивая чашка, подаренная ей Леонидом Леонидовичем и его женой в день её рождения, была уже когда-то подарена ей маминой подругой — в тот день, когда ей исполнилось три года. Но и эту вторичную подаренную ей чашку, и другие пустяковые знаки внимания Машенька помнила, была благодарна за них и старалась чем могла услужить Викиной маме.

Так вот, у Машеньки ещё не было ситцевого бального платья. А бал должен был состояться через два дня. И Викину маму всё ещё одолевали заказчицы, и Машенька всё ещё работала и работала на них.

А Петрушка?

Да, теперь можно вспомнить и о Петрушке. Но куда же он девался? Дома у Машеньки его нет — она отнесла его Вике на следующий же день после того, как сшила ему новый костюм.

Но и в Викиной комнате его нет. И в комнате её мамы тоже. Хотя, впрочем, погодите… Что это там виднеется, ярко-жёлтое и синее, под грудами накрахмаленного ситца? Вот и нога в большом красном башмаке, вот и острый колпачок…

Бедный Петрушка, опять о нём забыли! Но он, кажется, не унывает. Вот он как-то извернулся, когда Викина мама потянула с дивана очередной ситцевый отрез, и, свалившись на пол, спрятался за хрустящей яркой юбкой, которая самостоятельно стоит на полу. Петрушке там нравится. Во-первых, оттуда ему не так слышны до смерти надоевшие разговоры о фасонах и бале; во-вторых, эта цветастая юбка напомнила ему ширму из театра Олега и Муси, и ему кажется, что сейчас придёт Муся и завернёт его вместе с ширмой и понесёт к ребятам…

И вдруг — его мечта сбывается! Его завёртывают вместе с яркой гремящей юбкой, и голос Викиной мамы говорит:

— Ну, Мурочка, поздравляю вас! Заранее поздравляю! Вы наверняка получите первый приз.

Видно, Викина мама почему-то назвала Мусю Мурой.

Петрушка ехал в пёстрой юбке-ширме и думал, как удивится и обрадуется Муся, когда увидит его внутри. Он уже приготовился к её радостному восклицанию и с самым довольным видом — ушки на макушке — выскочил из юбки-ширмы, как только юбку-ширму развернули и поставили на пол.

И крик действительно раздался. Но какой! Это был вопль, крик ужаса.

— Ай-яй! — визжал женский голос. — Тут какой-то чёртик! Ай-яй! Помогите!


Глава двадцать девятая

МУРА ПУЗИКОВА

<p><emphasis>Глава двадцать девятая</emphasis></p> <p>МУРА ПУЗИКОВА</p>

Мура Пузикова не просто собиралась на ситцевый бал. Мура хотела получить первую премию за лучший ситцевый наряд. Первую премию! И во что бы то ни стало!

В самом деле — все прежние школьные Мурины подруги уже давно чем-то отличились, уже давно нашли своё жизненное призвание: одна вышла замуж и нянчила прелестных ребятишек-близнецов, фотография которых была даже помещена в журнале «Работница». Другая работала где-то на целине и — представьте! — тоже попала в газету и прославилась. Третья уже четвёртый год преподавала в самой лучшей районной школе, и ежегодно 1 сентября десятки мальчиков и девочек, нарядных, чистеньких, несли ей в школу букеты цветов. И — кто бы мог подумать — эта подружка тоже попала в газету как «лучшая учительница района».

Одна только бедная Мура ещё не прославилась.

— Конечно, — говорила она матери, — я не лезу вперёд, вот меня и не замечают!

— Да-да, Мурочка, — поддакивала мать. — Но, может быть, ты зря отказалась пойти на курсы машинописи и стенографии при папином учреждении? Вот Лизочка окончила их и уже на городской конференции стенографировала…

— Вот видишь! — кричала Мура. — А меня всегда оттирают!..

Нет, Мура должна была получить первый приз. Она хорошо обдумала свой наряд: юбка колоколом, как носили в старину, но из самого дешёвого ситца, на голове — чалма из того же ситчика, а на шее — мамин настоящий жемчуг, на руке — золотые часы, на ногах — серебряные туфли. Шикарно будет! Первый приз будет! Ведь платье шьётся не в каком-нибудь ателье, а у самой мадам Втридорога, то есть у Викиной мамы.

И вот она привезла домой это призовое платье — и вдруг…

— Мурочка, не кричи, не кричи! — успокаивала её мать, прибежавшая на Мурины вопли из кухни. — Какой же это чёрт — это просто кукла такая. Мы ещё таких в театре видели, когда ты была маленькая. Это Петрушка.

— Никаких кукол я не видела! — вопила Мура. — Никаких Петрушек! Как он сюда попал? Зачем?

— Успокойся, Мурочка, успокойся, — уговаривала мать. — Ведь это, наверно, тебе мадам на счастье положила — как украшение к твоему платью. Гляди, какой он забавный!

И Мурина мать, надев Петрушку на руку, заставила его поклониться Муре, что тот исполнил с большой неохотой.

— Фу, чёрт какой-то! — кривилась Мура.

Она сердито глядела на Петрушку и вдруг хлопнула себя рукой по лбу:

— Придумала! Будет шикарно! Я пойду на бал с этим — как его — Петрушкой, как будто это театр. И он будет со всеми раскланиваться! А? Здорово? И получу первый приз!

— Вот видишь, как хорошо, Мурочка, а ты огорчалась! Конечно, получишь первый приз. И платье у тебя шикарное, и сама хороша, и Петрушка этот, смотри, как одет! Прямо под цвет твоего лица!

— Как! — снова завизжала Мура. — Что ж у меня, лицо синее, что ли?

— Да ну что ты, Мурочка, я оговорилась — я хотела сказать: под цвет твоих глаз.


Глава тридцатая

ЗОЛУШКА И ПРИНЦ. МУРИНА НЕУДАЧА

<p><emphasis>Глава тридцатая</emphasis></p> <p>ЗОЛУШКА И ПРИНЦ. МУРИНА НЕУДАЧА</p>

Ах, как ярко горели люстры, как переливалось в их свете разноцветное конфетти, как весело гремела с подмостков музыка, когда Мура — в накрахмаленном ситцевом платье колоколом, с жемчугами на шее и золотыми часами на руке, в серебряных туфлях на ногах и с Петрушкой в руках — входила в зал.

Ей казалось, что она в своём наряде похожа на принцессу на балу и её сразу же заметят.

Как ни мало читала в своей жизни Мура, особенно после окончания школы, но сказку о Золушке и прекрасном принце она знала. И, оглядываясь вокруг, она ждала и принца и восторгов. Но вокруг было так много других и куда более привлекательных Золушек!

Все они пришли вовремя, к самому началу бала, потому что не хотели упускать ни одной весёлой минутки.

А Мура считала, что приходить вовремя — не по правилам хорошего тона. И она пришла на бал очень поздно и вошла в зал с таким видом, как будто всё это — и цветы, и наряды, и музыка — ей давно наскучило.

Она считала, что такой поздний её приезд будет особенно эффектным.

Но никакого эффекта не получилось.

Вокруг, как мы уже сказали, было много других Золушек. Все Машенькины подруги, в славных, собственноручно сшитых ситцевых платьях, танцевали и веселились от души. Веселились или делали вид, что веселятся, и девушки, похожие на Муру (а таких было, по правде говоря, тоже немало). И все они танцевали, и ситцевые их платья развевались по залу, и зал был похож на большой цветник, когда по нему пробегает тёплый ветер.

Но вот музыка замолчала, и Мура решила действовать: она пробралась поближе к эстраде и остановилась там, на виду у всех в самой красивой позе. И её сразу заметили! Вернее, заметили Петрушку, которого она держала в руках. На это и рассчитывала Мура.

— Кукольный театр! Сейчас будет кукольный театр! — послышались голоса.

Весёлые Золушки и танцевавшие с ними принцы густой толпой придвинулись к эстраде. Одни стали хлопать в ладоши, другие — останавливать их, и наконец наступила тишина: все ждали начала представления.

А Мура, сначала очень обрадованная этим вниманием, совершенно растерялась: от неё ждали какого-то кукольного представления!

Она неуверенно подняла Петрушку, и тот сейчас же, по своей давней театральной привычке, раскланялся с публикой. Раздался одобрительный смех и весёлые аплодисменты.

Но что делать дальше, Мура решительно не знала.

— Петрушечка, — сказала она своим неприятным голосом, — поклонись ещё раз публике!

Но Петрушка больше не хотел кланяться. Он упирался и вертел головой.

Снова раздался смех и послышались аплодисменты. Но впервые в его театральной жизни они были неприятны Петрушке.

— Товарищи, пропустите, пожалуйста! — раздался вдруг из задних рядов чей-то звонкий голос. — Пропустите меня вперёд!

Голос был такой звонкий и вместе с тем такой требовательный, что все стоявшие позади расступились, и прямо к Муре стала пробираться… кто бы вы думали? Машенька!

Наступила тишина: все ждали начала представления.

Оказывается, Машенька пришла на бал ещё позже Муры. Но сделала она это не по правилам Муриного «хорошего тона», а просто потому, что только что смогла закончить своё бальное платье. И какое же это было милое платье!

Оно походило на самый скромный и застенчивый и поэтому самый милый лесной букет. Сшито оно было так просто, что фасон его совсем не был заметен, а заметна была только его скромная и весёлая расцветка.

По светло-зелёному ситцевому полю, похожему на молодую весеннюю травку, рассыпались белоснежные головки ландышей и веточки первых синеватых фиалок. Сама молодость, свежесть, весна вместе с Машенькой вошли в зал, и все это сразу почувствовали. Все головы повернулись к Машеньке, и про Муру с Петрушкой все сразу забыли. Но Машенька пробиралась именно к ним.

— Это Петрушка моей знакомой девочки — как он сюда попал? — звонко и горячо говорила она окружающим. — Это тот самый Петрушка. Я сама ему недавно сшила костюм!

— И прекрасно сшили, — подхватил чей-то приятный мужской голос, и юноша в спортивной куртке с молниями, с фотоаппаратом через плечо появился возле Машеньки. — Вы, может быть, и своё платье шили сами?

— Ну конечно, сама, — засмеялась Машенька.

— В таком случае, я должен вас сфотографировать для нашей газеты. Извините, я прошу вас об этом! — поправился юноша, и нахмурившаяся было Машенька опять засмеялась и пошла за принцем… то есть, извините, за фотографом в спортивной куртке.

— Ой, подождите, — вдруг вспомнила она. — Тут Петрушка!

— Хорошо, снимем и Петрушку, но только сначала вас, — сказал юноша и увлёк Машеньку в другой конец зала.

И все Золушки и принцы хлынули вслед за ними. Все надеялись, что, может быть, их тоже снимут. И Мура осталась одна.

Она поспешила сначала за всеми, — ведь это была её самая страстная мечта — появиться на страницах газеты! Но ей и поворачиваться было трудно в стоявшем колоколом платье… А фотограф уже снимал Машеньку. И снимал её подружек. И опять Машеньку.

— Всё, — сказал он, щёлкнув ещё несколько раз. — Теперь и я имею право потанцевать.

Он склонил перед Машенькой голову, и она сейчас же положила ему на плечо руку…

А с эстрады полились увлекательные мерные звуки вальса, и Золушка, то есть Машенька, умчалась с принцем в спортивной куртке, и вслед за ними закружились другие пары.

И Мура опять осталась одна. Или, вернее, вдвоём с Петрушкой. И на него первого обрушился её гнев.

— У, чёрт противный! — прошипела Мура и со злостью швырнула Петрушку в первый попавшийся угол, побежала вниз по лестнице, в раздевалку.

Когда она бежала вниз, с её ноги упала серебряная туфля, и старые часы, висевшие в гардеробной, начали отбивать двенадцать часов.

— Гражданочка, башмачок потеряли, — сказал старый клубный швейцар Непейвода.

Он хотел подать Муре туфлю, но она сама схватила её, замахнулась ею на швейцара и, вырвав из его рук пальто, выбежала на улицу.

Когда за ней с грохотом захлопнулась входная дверь, старый швейцар покачал головой и почесал в затылке. Вид у него был недоумевающий, — казалось, он силился что-то вспомнить или решить какую-то задачу.

Может быть, и он читал в детстве сказку про Золушку и сейчас вспомнил её?

Как ни трогательно подобное предположение, но надо сознаться, что старый швейцар размышлял о чём-то совершенно другом. И мы с вами должны без его помощи решить, какая девушка в этот вечер больше походила на Золушку из старой сказки: та ли, которой сшила платье добрая и весьма дорогая фея, — платье, в котором эта девушка убежала, уронив туфельку, около двенадцати часов ночи. Или та, которая сшила себе платье сама, без всякой помощи фей, и танцевала сейчас в зале с милым юношей из местной газеты, очень мало, в сущности, похожим на принца.

Для меня-то этот вопрос уже решён, и поэтому, пока вы будете его обдумывать, я могу заняться иными героями этой книги: немного уже позабытой нами девочкой Сашей и окружающими её людьми.


Глава тридцать первая

КЛАВДИЯ ГРИГОРЬЕВНА НЕГОДУЕТ

<p><emphasis>Глава тридцать первая</emphasis></p> <p>КЛАВДИЯ ГРИГОРЬЕВНА НЕГОДУЕТ</p>

Клавдия Григорьевна вошла в комнату и со стуком поставила на стул туго набитый портфель.

Саша кинулась ей навстречу.

— Ну как, здорова? Всё в порядке? — отрывисто спрашивала тётка, переодеваясь в своё домашнее клетчатое платье. (Вид у этого платья был, надо сказать, скорее официальный, чем домашний.) — Всё в порядке?.. Ну, очень хорошо, я рада. И моя командировка прошла неплохо. Я привезла тебе кое-что из города… Погоди, погоди, успеешь, сначала поужинаем.

И Клавдия Григорьевна, словно не замечая Сашиного волнения, принялась собирать ужин. Когда стол был накрыт, она вынула из портфеля кулёчек с городскими конфетами и высыпала их в вазочку. Саша, не сводившая с портфеля глаз, огорчённо вздохнула. Но тётка не обратила на это внимания.

И только после ужина, убрав и вымыв с помощью Саши посуду, она сказала:

— Ну, Александра, наделала ты мне хлопот с твоим Петрушкой! И даже не хлопот, а неприятностей!

И она взялась за газету.

— Тётя! — не выдержала Саша. — Тётя! Вы привезли его? Он в портфеле? Петрушка в портфеле? — повторила она, так как Клавдия Григорьевна не отвечала.

— Никакого Петрушки в портфеле нет! — отрезала тётка. — Я же сказала тебе, что он доставил мне много хлопот и даже неприятностей.

— Но что же случилось? Тётя!

— А случилось то, что некоторые люди думают, будто им всё позволено, — неожиданно изрекла Клавдия Григорьевна и снова погрузилась в чтение газеты.

Нет, это было совершенно нестерпимо, и Саша, отчаявшись, отошла к своему диванчику и, уткнувшись в подушку, тихонько заплакала. Ей не хотелось, чтобы тётка услышала её — Клавдия Григорьевна не выносила слёз, — но та сейчас же опустила газету и строго взглянула на Сашу. Саша почувствовала её взгляд, но уже не могла остановиться и продолжала горько плакать.

— Это ты о кукле? О Петрушке своём? — сердито спросила тётка. — Саша, немедленно перестань реветь! Найдётся твой Петрушка! Уж будь уверена, что я добьюсь этого. И добьюсь того, что некоторые люди перестанут думать, будто они имеют право так обращаться с чужими вещами. Подумать только, — с гневом продолжала она, — потерять чужую вещь и сделать вид, что в этом нет ничего особенного! Да ведь вещь эта стоит денег, труда! И она принадлежит другому человеку! Принадлежит ребёнку!

Высказавшись так, Клавдия Григорьевна снова — и уже окончательно — погрузилась в свою газету.

Но Саша уже поняла всё: её Петрушка был потерян!

Ведь после её усиленных просьб тётка, отправляясь в командировку в город, пообещала забрать Петрушку у Вики («Всё равно — хоть в старом костюме», — просила Саша) и привезти домой.

И, оказывается, Вика не вернула его. Потеряла!

Не с кем было даже поделиться своим горем. Саша так привыкла все свои горести и надежды поверять маленькому другу, но его больше не было с ней.

Олег и Муся уже уехали обратно в Москву, отчитываться перед таинственным Мосгосэстрадой в проделанной ими (и немалой) работе.

Светлана? Она по-прежнему приветливо улыбалась, встречая Сашу. Но при этих встречах она никогда не бывала одна: рядом обязательно находился Костя. Не рассказывать же при Косте о Петрушке!

С местными ребятами диковатая Саша так и не подружилась до сих пор. Она надеялась, что, когда начнутся занятия в школе, у неё появятся среди этих ребят друзья. Но сейчас некому даже рассказать о том, что случилось.

Хотя как это некому? Есть человек, которому рассказать об этом просто необходимо, — человек, подаривший ей маленького актёра, которого она не уберегла.


Глава тридцать вторая

СНОВА В ДЕТСКОЙ БИБЛИОТЕКЕ. РОЗА ПОЛУЧАЕТ ПИСЬМО

<p><emphasis>Глава тридцать вторая</emphasis></p> <p>СНОВА В ДЕТСКОЙ БИБЛИОТЕКЕ. РОЗА ПОЛУЧАЕТ ПИСЬМО</p>

Вы, конечно, догадались, кому собралась рассказать Саша о том, что Петрушка потерян. И так как рассказать это устно она не могла, то на следующее же утро написала маленькое, очень грустное письмецо и отправила его в Москву — Розе.

В этом письме она просила у Розы прощения за то, что так давно не писала ей, и, главное, за то, что потеряла её хорошего, милого Петрушку. И посылала привет «дорогой Анне Петровне». И в конце посылала поклон от тёти (как когда-то в письме к Олегу и Мусе) — от тёти, которая, по правде говоря, никому не кланялась ни в тот, ни в этот раз. Но Саша решилась вторично на эту маленькую ложь, потому что ей очень не хотелось, чтобы люди жалели её и думали, что тётка её такая сердитая и неприветливая женщина, какой она казалась всем.

А самой Саше? Какой Клавдия Григорьевна казалась ей?

Вероятно, Саша сама не смогла бы ответить на этот вопрос.

Клавдия Григорьевна никогда почти не была с ней ласкова, — а маленькая Саша привыкла к заботе и ласке и очень тосковала без них.

Клавдия Григорьевна мало разговаривала с Сашей, а всё больше читала ей нравоучения.

Клавдия Григорьевна не поощряла её самого главного увлечения — кукольным театром, Петрушкой.

И всё-таки Саша, сама не сознавая этого, начала уже привязываться к суровой и методичной Клавдии Григорьевне.

Поэтому простим ей её маленькую ложь.

Так вот и было опущено в почтовый синий ящик маленькое письмо с приветом от Клавдии Григорьевны. И, проехав длинный, знакомый Саше путь, письмо это было принесено московским почтальоном в районную детскую библиотеку и передано румяной Розе.

— Анна Петровна, посмотрите, письмо от Саши!.. Как, вы забыли? От Саши Лопахиной, нашей бывшей читательницы.

— Как же, как же, Роза, я хорошо помню Сашу! — взволнованно сказала Анна Петровна. — Что же она пишет?

— Анна Петровна, она потеряла Петрушку! — сурово сказала Роза, быстро про себя прочитавшая письмо.

— Какого Петрушку?.. Ах да, ты ей, кажется, подарила свою театральную куклу! Как странно — такая аккуратная девочка… Насколько я помню, она никогда не теряла книг… Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь, — снова отчеканила Роза. — И это меня тем более удивляет.

И Роза принялась энергично переставлять книги, о чём-то сосредоточенно размышляя.

— Роза! — окликнула её через несколько минут старая библиотекарша.

— Что, Анна Петровна?

— Ты что-нибудь придумала?

— Что же я могу придумать? — невозмутимо ответила румяная Роза, и на этом их разговор прекратился, потому что открылась дверь и явился очередной настойчивый и требовательный читатель.

Но, конечно, Анна Петровна не ошиблась. В этот день Роза снова отпросилась на часок «по общественному делу», и Анна Петровна сразу догадалась, что дело это было связано с Сашей.


Глава тридцать третья

ПОСЛЕ БАЛА, ИЛИ НОЧЬ В КЛУБЕ

<p><emphasis>Глава тридцать третья</emphasis></p> <p>ПОСЛЕ БАЛА, ИЛИ НОЧЬ В КЛУБЕ</p>

Петрушка не знал, что из-за него поссорилась с городским инженером сама грозная Клавдия Григорьевна.

Он не знал, что весть о его пропаже спешит в далёкую Москву, к его старой хозяйке Розе.

Он лежал на куче пёстрого конфетти. Конфетти, ещё недавно такое разноцветное и яркое, казалось теперь тусклым и серым.

В углу коридора, где лежал Петрушка, было почти совсем темно, и только узкая полоска света пробивалась из двери зала, где последние замешкавшиеся музыканты укладывали свои инструменты.

Петрушка не размышлял, как его учёный собрат (помните, в поле, под кустом), о судьбе кукольного театра и о своей ненужности. Нет, он только жадно прислушивался ко всяким звукам и изо всех сил хотел, чтобы его поскорей нашли и унесли отсюда. Только, конечно, не к Муре. Но о ней он даже и не вспоминал. Как вы уже знаете, он не любил вспоминать о неприятном.

Когда окончился бал и публика начала расходиться, все проходили мимо него, и Петрушка всё время надеялся, что его увидят. Но никто не замечал его. Все были очень возбуждены и полны событиями только что закончившегося бала.

Из разговоров уходивших Петрушка узнал, что главным событием вечера было какое-то жюри, которое должно было состояться и не состоялось.

Это жюри должно было присудить премии за лучшие ситцевые костюмы, но какой-то главный член жюри, которого называли Главным художником, не пришёл, и жюри не состоялось.

Похоже было, однако, что об этом никто не жалеет.

Премии не были присуждены, никто никому не завидовал, никто не огорчался, и все шумно переговаривались и утверждали, что было очень весело.

О Муре и Петрушке никто и не вспоминал. Но Петрушку это не огорчало — он не был тщеславен. Он даже порадовался, что все забыли о таком неудачном его выступлении, почти провале.

Когда уже много щебечущих Золушек пробежало мимо него, Петрушка услышал Машенькин голос.

— Меня совсем не надо провожать, — весело говорила она кому-то. — Я живу совсем близко и никогда ничего не боюсь.

Петрушка изо всех сил крикнул: «Ма-ашень-ка!» — и она остановилась.

— Постойте, — сказала она, — меня кто-то позвал. Кто-то сказал «Машенька».

В ответ послышался мужской смех, и Машенька засмеялась тоже:

— Ах, это вы сказали, а я и не догадалась!

И они ушли.

Они уходили последними — видно, ситцевый бал этим двоим понравился больше, чем всем остальным. И по коридору больше никто не проходил. Только в зале ещё слышались приглушённые голоса, и вскоре из его двери вышли два человека с тёмными футлярами в руках. У одного футляр был совсем маленький, а у другого — очень большой.

Это были два музыканта из клубного оркестра, два неразлучных друга: флейтист Носик и трубач Хвостик.

Некоторые почему-то считают, что оркестранты различаются не только по группам музыкальных инструментов (струнных, духовых и т. д.), но и по уму. Что будто бы альтисты умнее трубачей, а трубачи умнее флейтистов. Не знаю, откуда это взялось. Носик был ничуть не глупее Хвостика, а оба они вместе были очень хорошие ребята.

Уложив свои инструменты, они вышли из зала в коридор и услышали голос Петрушки, звавшего на помощь. Вернее, услышал его один только Носик — слух у него был, понятно, тоньше, чем у его друга-трубача.

— Какая-то удивительная флейта, — ты слышишь, Хвостик? — сказал Носик, остановившись и прислушиваясь. — Только я не могу понять, откуда она звучит.

— Отсюда! — закричал что было силы Петрушка. — Я здесь!

Но от усталости и волнения голос, видимо, изменил ему. А может быть, его заглушало конфетти, в груде которого он лежал.

— Ничего не слышу, — ленивым басом возразил Хвостик. — Твоя флейта мерещится тебе во сне и наяву. Пойдём-ка, друг, домой!

И они ушли. А жаль! Сердца у них были добрые, и, если б они нагнулись и увидели Петрушку, они непременно взяли бы его с собой.

Ведь музыканты — те же артисты, — бродячий, беспокойный и беззаботный, как дети, народ: сегодня здесь, а завтра там, всегда в походе.

Но Носик и Хвостик ушли, вдали затихли их голоса, и снова Петрушка остался один. Ох, эта ночь, бесконечная ночь на холодном, усыпанном загрязнившимся конфетти полу!

Но вот раздались ещё чьи-то шаги — шаркающие, старческие… Это сторож клуба — он же по совместительству швейцар, старик со странной, но, честное слово, существующей фамилией Непейвода, — обходил свои владения.

Дойдя до конца коридора, до двери, ведущей в зал, он услышал, что в тёмном углу, у двери, кто-то тихонько, хотя довольно пискливо, плачет и жалуется на свою судьбу.

Как вы уже знаете, у старого сторожа была удивительная фамилия Непейвода. Может быть, из-за своей странной фамилии, а может быть, из-за чего-нибудь другого сторож себе ни в чём и никогда не доверял. Даже нагнувшись и увидев Петрушку, он не поверил своим собственным глазам и решил позвать для проверки уборщицу тётю Лизу.

Нельзя сказать, чтобы у тёти Лизы был ангельский характер. Тётю Лизу боялись все, вплоть до директора клуба. Дело в том, что она очень любила чистоту и порядок и не выносила беспорядка. А нужно сознаться, что последнего было в клубе больше, чем первого.

Если всякий сдвинутый с места стул или брошенный мимо урны окурок заставлял тётю Лизу ворчать часа два, то можете себе представить, в каком состоянии она находилась после клубного бала, когда все стулья были сдвинуты, а весь пол замусорен конфетти!

Ей бы давно уже надо было уйти домой, но тётя Лиза не могла оставить вверенное ей помещение в таком виде. И в тот самый момент, когда старый швейцар Непейвода увидел плачущего Петрушку, она, подвязав фартук, с большой щёткой в руке, яростно размахивая ею, принялась за уборку.

Не думайте, пожалуйста, что тётя Лиза была какая-нибудь баба-яга и после уборки улетала куда-то на своей метле.

Нет, совсем нет! После работы тётя Лиза уходила в свой уютный и чистый дом, да и сама была очень миловидной и опрятной женщиной. В этот вечер она пришла в клуб, как и все, в ситцевом платье. Но у тёти Лизы её ситцевое платье не стояло колоколом, как у Муры, а было просто и хорошо сшито, и поверх него не были надеты фальшивые драгоценности.

Тётя Лиза получала в месяц столько же денег, сколько Викина мама брала за шитьё половины платья, но дома у неё было гораздо больше порядка, чем у Викиной мамы, было гораздо чище и уютней.

Тем более раздражал тётю Лизу сегодняшний беспорядок. И, хотя дома её ждали муж и маленький Илюшка, она занялась уборкой. И в самый разгар этого дела её окликнул Непейвода:

— Ли-иза! Поди-ка посмотри, кто это тут плачет!

— Не морочь голову! — откликнулась Лиза, продолжая яростно мести пол.

— Ли-из! Говорят тебе, иди сюда!

— Отстань! — донеслось снова издали.

— Ну что ж, пускай плачет, мне-то что, — как бы про себя пробормотал сторож и побрёл прочь от Петрушки.

Но вот тут-то и появилась тётя Лиза. Наверно, Непейвода за годы совместной работы хорошо изучил её строптивый характер.

— Ну, кто тут плачет? — сердито спросила она и тотчас, разглядев Петрушку, взяла его на руки. — Вот придумал с пьяных глаз, старый, — проворчала она. — «Плачет»! Да он смеётся во весь рот! А хорош! Только извозился весь.

И тётя Лиза принялась сейчас же за своё любимое дело: стала энергично трясти и выколачивать Петрушку. И хотя у него всё переворачивалось внутри от такой чистки, Петрушка был доволен: он сразу почувствовал, что руки, чистившие его, были хотя и чересчур энергичными, но не злыми.

Хорошенько почистив Петрушку, тётя Лиза удовлетворённо его оглядела:

— Ну, вот теперь совсем хорош! Пойду положу его на стол к Василь Василичу. Пусть повесит объявление — хозяин найдётся.

— Да какой там хозяин! — вдруг рассердился Непейвода. — Видал я, какой это хозяин! Девка дура, расфуфыра, сама швырнула беднягу не знаю куда — и удрала.

— Ты видел? — недоверчиво спросила тётя Лиза. — Что ж никому не сказал?

— А к чему говорить? Видал — чего-то швырнула. Думал — ненужное что. А это вот что: игрушка, и какая хорошая! Неси-ка ты её, Лизавета, домой, своему Илюшке. А то очень нужно этой расфуфыре возвращать…

И старый сторож побрёл, кряхтя, дальше.

Тётя Лиза с минутку подумала и решила, что старик неправ: всё равно вещь чужая, и её надо вернуть. Но показать такую интересную вещь Илюшке стоит.

Ведь Лиза была женщина наблюдательная и сразу сообразила, как надо обращаться с Петрушкой. Она надела его на руку, и он стал весело вертеться и кланяться.

— Хорош, хорош! — повторила Лиза. — Отнесу Илюшке. Денёк у нас побудет, пока я выходная, а потом — обратно в клуб.


Глава тридцать четвёртая

У ТЁТИ ЛИЗЫ

<p><emphasis>Глава тридцать четвёртая</emphasis></p> <p>У ТЁТИ ЛИЗЫ</p>

Дома у тёти Лизы было так чисто, что людям, приходящим к ней впервые, делалось, по правде говоря, немножко не по себе.

По всему коридору, по комнате и кухне были расстелены разных цветов половики: об одни надо было вытирать ноги, на другие ступать уже вытертыми ногами, по третьим осторожно ходить.

Несмотря на всё это, входить в комнату в уличной обуви запрещалось, и для всех приходящих у входной двери стояли чистые тапочки.

Но Петрушку все эти преграды нисколько не смутили.

Ведь он, как известно, по полу не ходил, а путешествовал на руках у кого-нибудь, и башмаки у него всегда были чистые.

Живя обычно как бы во втором этаже комнат, на уровне невысоких шкафов и буфетов, Петрушка знакомился прежде всего с тем, что находилось на их верхушках. Так, например, у Викиной мамы верхушка шкафа была, как и вся комната, беспорядочно завалена всевозможными картонками и обрезками материи. А у Муры верхушка её модного полированного шкафа была совершенно пустая, но густо припудренная пылью.

У тёти Лизы крышка буфета блестела так же ясно, как и стекло, вставленное в его дверцу. Сияла клеёнка на столе, топорщились белоснежные накрахмаленные занавески.

Замечался, однако, в доме и беспорядок, но какой славный и уютный! В одном из углов комнаты были рассыпаны игрушки, и посреди них важно восседал маленький хозяин — двухлетний Илюшка, сын тёти Лизы.

Если в клубе тётя Лиза была, по правде говоря, самой главной хозяйкой и её слушались и побаивались все, вплоть до самого директора Василь Васильича, то совсем не случайно мы назвали её двухлетнего сына хозяином.

Да, дома у самой тёти Лизы был хозяин, и даже не один. Дома у неё было два хозяина — маленький и большой. И хотя тётя Лиза считала, что она их тоже держит в руках, но мы в этом не уверены.

— Ну, вот и наша мама! — весело сказал хозяин побольше, муж тёти Лизы, поднимая сынишку.

И тётя Лиза, взяв на руки сына, сначала внимательно оглядела его, чисто ли он умыт, а потом отдала ему Петрушку.

— Это Петрушка, сынок, — сказала она. — Поиграй с ним.

И опустила обоих на пол.

— Трушка? — повторил ребёнок и стал его удивлённо разглядывать.

И Петрушка тоже смотрел на него и смеялся во весь рот.

Уж очень хорош был этот маленький хозяин: крепенький, белоголовый, чистенький.

Насмотревшись на Петрушку, Илюшка удовлетворённо засмеялся и затопал по полу, волоча Петрушку за собой. Одна Петрушкина рука была в воздухе, другая ехала по гладко натёртому полу, но Петрушке это, в общем, нравилось.

Они вместе притопали на кухню к тёте Лизе, где на полке так ослепительно сверкали кастрюли, как будто это были не кастрюли, а зеркальные витрины магазинов. И прямо в их сверкающие зеркальные бока гляделись румяные щёки толстой свёклы, которую в это время энергично чистила Лиза.

— А, сынок! — сказала она ласково маленькому хозяину. — Играй, играй!

Но в это время на кухню пришёл и другой хозяин, побольше, тёти Лизин муж.

— А знаешь, Лиза, зря ты это, — сказал он. — Игрушка, видно, дорогая, а наш её в момент испортит. Как ты потом будешь возвращать? Давай-ка лучше я сейчас отнесу обратно в клуб. Мне ведь по дороге.

Тётя Лиза оглянулась и посмотрела на сына. В это время он как раз пытался сунуть Петрушку в ведро с водой.

— Ах ты, баловник! — закричала тётя Лиза. — Правда, Федя, отнеси. А я уж разглядела, как он сшит, и как-нибудь попробую сделать такого же.

— Попробуешь? — усмехнулся муж. — Ты-то попробуешь? Сделаешь, да ещё лучше этого!

И, осторожно вынув из рук сына Петрушку, он унёс из кухни эту замечательную новую игрушку.

Тут раздался такой страшный рёв, что другой отец немедленно прибежал бы назад, но тёти Лизин муж был уже за дверью. Он хорошо знал, что жена сумеет успокоить сына.


Глава тридцать пятая

ВЕСЁЛЫЙ, ГЛАВНЫЙ, ДЕТСКИЙ

<p><emphasis>Глава тридцать пятая</emphasis></p> <p>ВЕСЁЛЫЙ, ГЛАВНЫЙ, ДЕТСКИЙ</p>

Помните, когда Петрушка лежал у дверей клубного зала, проходящие мимо него люди говорили о том, что жюри конкурса на лучшее ситцевое платье не состоялось потому, что не пришёл Главный художник клуба. Вспомнили?

Так вот, этот Главный художник был ещё и детским, так как рисовал картинки к детским книжкам, и был также весёлым, так как картинки он любил рисовать смешные. И поэтому некоторые называли его весёлым художником, а некоторые — детским.

В сущности, это одно и то же, потому что всякий настоящий детский художник — ещё и непременно весёлый.

И за все эти качества Главного художника очень любили и уважали многие люди, особенно дети.

Но была у него ещё одна черта, которая причиняла и ему и всем окружающим массу хлопот. Дело в том, что главный, весёлый и детский художник был по совместительству ещё и самым забывчивым и рассеянным человеком на свете.

Чтобы не забыть нужных дел, он записывал их на различных необходимых вещах — например, на папиросных коробках или на трамвайных билетах, но всегда забывал вовремя посмотреть на них.

Он завязывал узелки на платках и галстуках, и это очень огорчало его жену, хотя она и была самой доброй и приветливой на свете женщиной. Но всё равно он никогда не мог вспомнить, почему завязан узелок на его носовом платке.

Он забывал сдать работу в срок, и детские книжки из-за этого не выходили вовремя. Он забывал приходить на заседания, и поэтому никто не мог узнать его мнения о рисунках других художников.

Одного только никогда не забывал весёлый художник — того, что он рисовал в данное время.

Вот и сейчас, подходя к клубу, в котором он уже много лет состоял главным художником, он бормотал:

— Нет, хвост у него я загну крючком, это будет смешнее… Да-да, смешнее! А в зубы ему дам… Что я дам ему в зубы?.. А, да, трамвайный билет! — сказал он весело, так как в это время ему в руку, которую он держал в кармане, попался старый трамвайный билет.

«Вот-вот, именно такой билет. И с ним он войдёт в трамвай… Да-да, вот именно с таким…»

И весёлый художник поднёс к самым глазам обыкновенный трамвайный билет, чтобы получше его запомнить и потом правильно нарисовать: ведь он всё и всегда рисовал с натуры.

Но на обыкновенном трамвайном билете было что-то написано красным карандашом. Весёлый художник на мгновение замер, потом хлопнул себя по лбу и ринулся в клуб.

На трамвайном билете было написано: «Жюри», и художник спешил попасть на это жюри.

Он совсем забыл, что оно должно было состояться вчера: весёлый пёс, герой его новой детской книжки, прочно завладел его памятью.

Но тут неожиданно чья-то рука ухватила руку весёлого художника.

— Извините, я тороплюсь! — закричал художник и рванулся к двери, но рука крепко держала его.

Ведь это была рука тёти Лизиного мужа, а он работал на заводе, и руки у него были достаточно крепкие.

— Я не задержу вас, товарищ художник, — весело сказал тёти Лизин муж. — Я только попрошу вас передать эту игрушку директору клуба. Потому что я тоже тороплюсь.

И, передав художнику Петрушку, тёти Лизин муж торопливо пошёл дальше.

А весёлый художник крикнул: «Непременно!» — и побежал в клуб. Он пробежал мимо дремлющего Непейводы прямо на второй этаж и рванул дверь зала. Но зал был пуст. Стулья были чинно расставлены у стен и пол чисто выметен — недаром здесь побывала недавно тётя Лиза.

Художник устало опустился на один из стульев у стены и вытер платком лоб.

— Странно! — сказал он, сунув платок в карман. — Жена дала мне сегодня какой-то особенный платок — весь разноцветный, толстый и мягкий. А не дать ли такой платок в зубы моему псу? И пусть он с этим платком бежит по улице…

И весёлый художник торопливо вышел из зала и, сбежав вниз по лестнице, так же быстро направился к себе домой, чтобы скорей нарисовать то, что ему только что пришло в голову.


Глава тридцать шестая

В СТАРОЙ БАШНЕ

<p><emphasis>Глава тридцать шестая</emphasis></p> <p>В СТАРОЙ БАШНЕ</p>

Весёлый художник забывал не только о заседаниях и сроках сдачи своих работ. Он забывал и о многом другом, о чём люди более практические не забывают никогда.

В городе, где жил весёлый художник, всё время строились большие новые дома, и многие люди переезжали в новые квартиры. В этих квартирах у них прибавлялись семьи — рождались маленькие дети, женились взрослые, — и самые настойчивые и нуждающиеся хозяева этих квартир покидали их, чтобы переехать в новые, более просторные. А в старые, освобождённые ими квартиры, въезжали другие семьи.

Но главный, весёлый и детский художник не въезжал ещё ни разу в новую квартиру. Он просто забывал о том, что она ему совсем не помешала бы, и по-прежнему жил и работал в старой башне.

Вы думаете, это оговорка? Какие могут быть башни, да ещё старые, в новом, так быстро растущем и шумном городе?

Однако башня такая существовала, и возвышалась она над зданием очень старого монастыря, который был построен в то давнее-давнее время, когда города окружали крепостные стены и дозорные глядели из узеньких, стрельчатых окошек крепостных башен, высматривая, не виден ли вдали неприятель.

Такое окошко было и в башне у весёлого художника. Оно было заделано снаружи решёткой, и свет сквозь него пробивался неяркий. Поэтому внутри круглой башни всегда было темновато, и весёлый художник работал у самого окна.

У этого окна он придумывал для ребят разные истории и потом рисовал к ним картинки.

Честно говоря, он любил свою старую башню, потому что очень привык к ней. Но когда садился рисовать, то всегда ворчал и жаловался, что в ней мало света.

— Когда же ты подашь заявление о новой квартире? — спрашивала его жена каждый раз, услышав знакомую воркотню.

И каждый раз он отвечал:

— Завтра, обязательно завтра подам…

И переставал ворчать, потому что начинал работать.

В этот день, придя домой, художник тоже сразу поспешил к своему окну, но его остановила жена. Она стала спрашивать, где он был и почему так рано ушёл и так скоро вернулся. А об ноги его стали тереться две кошки: одна — светло-рыжая, большая, а другая — маленькая, чёрная.

Петрушка сразу вспомнил кота Мартына из Кукольного театра и высунулся подальше из кармана художника, чтобы посмотреть на кошек. А они смотрели на него и ничуть не удивлялись: в башне у весёлого художника они привыкли ко всяким чудесам.

— Дорогой мой, что это у тебя в кармане? — спросила жена, хотя весёлый художник забыл ответить на её прежние вопросы.

— Как — что? Носовой платок, который ты сама мне положила.

— Правда? — спросила жена и, смеясь, вытащила из его кармана Петрушку.

Жена смеялась; кошки, подняв хвосты трубой, смотрели на Петрушку, но не удивлялись; зато сам художник был удивлён больше всех.

— Вот так фокус! — сказал он. — Откуда ты, Петрушка?

Петрушка ничего не ответил, хотя художник ему понравился. Он считал неудобным для себя пускаться в разговоры с незнакомыми людьми.

— Он-то тебе ничего не расскажет, — сказала жена, — а ты попробуй припомнить сам.

Но как ни старался художник, он ничего не мог вспомнить.

В голове его прочно засел бегущий к трамваю пёс из его новой книжки. Пёс этот должен был потом встретиться и подраться с двумя кошками — это были непременные герои всех его историй… При чём же тут Петрушка?

А Петрушка и сам не понимал, при чём он тут. Его посадили на диван, и кошки сейчас же начали тереться о его бока и что-то ему втолковывать, но Петрушка не очень слушал их. Он с любопытством оглядывался, и то, что он видел, ему нравилось.

Посреди круглой комнаты стоял круглый стол, и на нём — красивый круглый пирог. Около стен разместились шкафы, в которых было очень много пёстрых детских книжек и разных забавных человечков из глины и фарфора.

А у окна сидел художник, и то, что он делал, понравилось Петрушке больше всего.

Представьте себе, что он увидел: перед художником был кусок картона — белый, совершенно белый. И вдруг на нём появилась голова с мохнатыми ушами, потом туловище, потом пушистый собачий хвост! Хвост этот закрутился колечком — и пёс глянул на Петрушку такими озорными глазами, что тот поплотнее прижался к диванной подушке… Это было чудо, настоящее чудо! Откуда взялся пёс?

Петрушка посмотрел на кошек, но эти тёртые особы привыкли ко всему и ничему не удивлялись.

Потом художник нарисовал другую голову — с острыми ушками, и морду с усами, и выгнутую рыжую спину, и толстый, пушистый хвост…

Батюшки, да ведь это он рисовал ближайшую Петрушкину соседку — рыжую кошку! Но рыжая и тут не удивилась, а, зевнув, свернулась калачиком и притворилась спящей.

Петрушка готов был смотреть и смотреть на удивительный картон.

Искусство её очень мало интересовало. Другое дело, если б ей предложили сейчас блюдце сметаны!

Маленькая чёрная тоже свернулась калачиком и, прикрыв голову чёрной лапкой с белой подушечкой на конце, посмотрела на Петрушку: «А ты что ж не спишь?»

Но уж какой мог быть сон, когда на картоне, стоявшем перед художником, происходили такие чудеса!

Петрушка готов был смотреть и смотреть на удивительный картон, но тут к художнику подошла его жена и сказала:

— А не довольно ли, дорогой? Пора обедать.

Да, и она, видно, тоже предпочитала искусству блюдце сметаны.

Стол был накрыт. Кошки сейчас же проснулись и стали требовать свои порции — и, конечно, получили их. Петрушке тоже было предложено угощение, но обедать в чужих домах он так же не умел, как и разговаривать с незнакомыми людьми.


Глава тридцать седьмая

РАЗГОВОРЫ ОБ ИСКУССТВЕ

<p><emphasis>Глава тридцать седьмая</emphasis></p> <p>РАЗГОВОРЫ ОБ ИСКУССТВЕ</p>

После обеда чудеса на картоне больше не продолжались, а начались разговоры.

Художник сказал, что уже темнеет и трудно работать. Жена художника сказала, что нужно же наконец подать заявление о новой квартире. А художник ответил ей, что он завтра же непременно сделает это.

Кошки мурлыкали — может быть, тоже о новой квартире, хотя она была им совершенно не нужна. Как известно, кошки еще больше, чем люди, привыкают к месту и не любят менять квартиры.

А потом пришёл гость. Это был худой, длинный человек, не очень молодой и не очень старый, не очень весёлый, но и не очень грустный, и очень молчаливый.

Ему налили чаю, и он стал молча пить его с вкусным круглым пирогом.

Потом пришёл другой гость. Этот был очень молодой и очень сердитый. Ему тоже налили чаю, но он не стал его пить, а подбежал к окну и стал смотреть то, что было нарисовано на картоне, и стал махать руками и кричать, что это надоело уже, что это скучно — рисовать всё одних и тех же кошек, что это, наконец, несовременно!

— Вы бы хоть что-нибудь другое нарисовали, да хотя бы вот его! — И он ткнул пальцем в Петрушку.

— Нет, нет и нет! — закричал художник. — Меня и так обвиняют в том, что я кукольный художник. Надо рисовать живую жизнь. А мои кошки живые! И я рисую их на фоне заводских труб, которые видны из моего окошка.

Петрушке стало очень обидно. «Я самый живой! — тоже закричал он. — Я умею говорить! И плясать! Я был в поле! Я катался на лодке! Я участвовал в научной экспедиции!»

Прокричав всё это, Петрушка устыдился своего хвастовства и очень смутился, но оказалось, что его никто не слышал, так как споры об искусстве продолжались.

Петрушка уже не слушал их. Ведь он не был похож на Учёного Петрушку и плохо разбирался в таких разговорах. Может быть, это происходило и оттого, что он слышал их впервые. Но, главное, его грызла обида: как, ему предпочитают кошек! И зачем только их рисовать?

Петрушка не знал, что весёлый художник рисовал кошек и собак так хорошо и смешно, что дети всего мира смеялись и радовались, глядя на них. Значит, и кошки бывают полезными.

Но Петрушка этого не понимал. Он недолюбливал кошек и, главное, был обижен.

Петрушка не знал и того, что художник только говорил о том, что не хочет его рисовать, а на самом деле уже поглядывал на него исподтишка и придумывал новую книжку — «Приключения Петрушки». Он даже обложку уже представлял себе: весёлую Петрушкину голову — во всю страницу, в ярко-жёлтом колпачке с красной кисточкой.

И попал бы Петрушка в книжку знаменитого детского художника, и прославился бы на весь мир… но тут случилось одно не предвиденное никем обстоятельство.


Глава тридцать восьмая

ХРАНИТЕЛЬ МУЗЕЯ

<p><emphasis>Глава тридцать восьмая</emphasis></p> <p>ХРАНИТЕЛЬ МУЗЕЯ</p>

Неожиданно заговорил первый гость. Тот, что пришёл первым и всё время молчал. Такой — ни грустный, ни весёлый, ни молодой, ни старый.

— Послушайте, — сказал он вдруг, — отдайте мне вашего Петрушку. В моей экспозиции как раз не хватает такого экземпляра.

Сказав это, он снова замолчал и продолжал пить чай.

Художник, и его жена, и их сердитый молодой гость тоже все сразу замолчали и поглядели друг на друга, а потом на Петрушку.

— Право, не знаю, — нерешительно сказал художник. — Он мне, по правде говоря, самому нравится.

— Но вы только что сказали, что ни за что не будете его рисовать, — невозмутимо произнёс молчаливый человек.

— Да, конечно, — смутился художник. — Но я, понимаете, сам не знаю, как он ко мне попал!..

— Тем более, — сказал молчаливый человек.

Он, видимо, уже наговорился и стал отвечать всё короче и короче.

— Ну что ж, берите, — ещё нерешительнее сказал художник.

И молчаливый гость на этот раз только кивнул головой.

Молча подойдя к дивану, он сунул Петрушку под мышку и, молча поклонившись, вышел из комнаты.

Все снова переглянулись.

— Кто это такой? — воскликнул сердитый юноша.

— Это работник Городского музея, — объяснила жена художника. — Он иногда заходит к нам на огонёк.

— Очень любит своё дело, — подхватил художник, — и прекрасно поставил его. У него отдел старой русской игрушки.

— Да? — удивился сердитый юноша. — Где это?

— Да рядом же. У нас во дворе.

— Вот как! — ещё больше удивился юноша. — Ни разу не был.

А Петрушка в это время сидел на столе в очень странной и тихой комнате. Молчаливый человек только что принёс его сюда. Он сам отпер дверь большим ключом, и замок резко щёлкнул в царившей кругом тишине.

Петрушке стало страшно. Отчего?

Ведь кругом было довольно интересно и красиво. За блестящими зеркальными стёклами стояли и висели нарядные, хотя немного поблёкшие куклы и другие игрушки.

Но никто из них даже не шелохнулся, когда в комнате появился Петрушка.

И сердце нашего маленького весёлого героя невольно сжалось от предчувствия какой-то новой большой беды.


Глава тридцать девятая

ОДИН, БЕЗ ДРУЗЕЙ

<p><emphasis>Глава тридцать девятая</emphasis></p> <p>ОДИН, БЕЗ ДРУЗЕЙ</p>

Маленький глупый Петрушка не очень хорошо понимал людей. Да ведь и многие другие — постарше и поопытней его — иногда совсем неважно разбираются в окружающем: угодливых считают добрыми, а правдивых — злыми; болтливых — умными, а сдержанных — холодными. И так далее.

И маленькому нашему Петрушке человек, который принёс его в музей, показался злодеем. Правильно ли это было? Как будто да…

Он запер живого, весёлого Петрушку на замок, он повесил его — его, Петрушку! — на гвоздик за стеклянной витриной, он обрёк его на бесконечную тишину и молчание. А что могло быть мучительней и хуже для нашего отчаянно весёлого и подвижного героя?

Но Петрушка не видел того, как серьёзно, почти любовно глядел на него молчаливый хранитель музея, когда принёс его сюда в первый раз. Петрушка был слишком испуган тогда и подавлен и не заметил этого. Он не ценил того, с какой гордостью показывал его посетителям молчаливый хранитель. Не ценил того, каким красноречивым делался его невольный тюремщик, когда рассказывал посетителям музея об истории кукольного — Петрушкиного театра и его самого — Петрушки.

Из его слов получалось, что Петрушка был уже каким-то древним стариком, что он представлял ещё тогда, когда не было на свете ни Саши, ни Розы, ни Сашиной тётки, — так давно, когда ещё и города этого почти что не было, а если и было что, так только этот старый монастырь, в одной из башен которого жил теперь весёлый художник.

Ах, как хотел бы Петрушка снова попасть к нему и ещё раз увидеть чудо на белом картоне!

Как он хотел размяться, попрыгать, сплясать!

Он не чувствовал себя стариком, он не хотел, чтоб на него глядели с уважением и тайной скукой.

Нет, он хотел, чтобы, глядя на него, смеялись, хохотали, веселились от души! Чтобы хлопали, топали, кричали во всё горло: «Петрушку!» — а он бы кланялся, и плясал, и снова кланялся, и кричал в ответ: «Пр-риходите завтр-ра!»

Нет, этим посетителям так не закричишь.

Петрушка отлично знал, что завтра они не придут, — с такими серьёзными и скучными лицами стояли они у его витрины.

Они все — даже дети — входили в музей тихонько, слушали вежливо и уходили, чтобы больше никогда не вернуться. Они уходили веселее, чем входили, — туда, на воздух, на свежий осенний воздух, и за окнами слышались их оживлённые голоса.

А он оставался здесь, взаперти.

От горя и обиды он не замечал, что некоторые из посетителей глядят на него с живым интересом, а молчат только из приличия — ведь музей не театр!

И он всё висел и висел за стеклом — под надписью «Старинный русский Петрушка». Это было почётно, но скучно. Скучно!

Приходили экскурсии — дети, школьники.

Сначала Петрушка рвался к ним: поплясать бы, попрыгать! Но и руки и ноги его были крепко привязаны.

А потом он и рваться перестал. Стал вялым, сонным. Почти таким же, как все окружающие его старые-престарые игрушки.

А весёлый художник? А его добрая жена?

Ведь они жили так близко.

Почему же они не навещали его? Почему не пришли хоть раз и не освободили Петрушку из его почётного, но такого скучного плена?

Дело в том, дорогие мои читатели, что в музеи, находящиеся рядом, люди почти никогда не ходят.

А посещают они обычно те музеи, которые находятся далеко от них.

Не ходили в соседний музей и весёлый художник и его добрая жена.

Возможно, если б они пришли туда и увидели накрепко привязанного Петрушку, они пожалели бы его и освободили.

Но они и думать о нём давно перестали. Характер у обоих был лёгкий и забывчивый. Недаром же прожили они в старой башне столько лет, забывая похлопотать о новой квартире.

А другие? Другие, настоящие Петрушкины друзья. Где были они, что произошло с ними с тех пор, как они потеряли из виду Петрушку?

Вспоминают ли они его? Думают ли о нём? Тоскуют ли?


Глава сороковая

ПОСЫЛКА ИЗ МОСКВЫ

<p><emphasis>Глава сороковая</emphasis></p> <p>ПОСЫЛКА ИЗ МОСКВЫ</p>

Сентябрь в посёлке под Сомском был холодный, но ясный. Когда Саша по утрам спешила в школу, она дышала полной грудью, вдыхая свежий, холодный воздух.

Листья на кустах по сторонам дороги стали золотисто-бурыми и красными. Саша вместе с другими девочками приносила букеты этих листьев в школу.

С товарищами из своего класса она скоро подружилась. Некоторых она знала и раньше, летом. Но тогда ей ещё ни с кем не хотелось видеться.

В классе Сашу полюбили — она была хорошим товарищем — и охотно прощали ей её нелюбовь к шумным играм. На сборе отряда её выбрали классным библиотекарем.

В школе был организован драматический кружок, и некоторые ребята из Сашиного класса записались в него. Но Саша не пошла в драмкружок.

Всё, что было связано с театром, напоминало ей пропавшего маленького друга, и воспоминание это было горьким.

О Петрушке ничего не было слышно. Пропал — как в воду канул.

Светлана Игнатьевна, узнав об этой пропаже, как-то приехала из города с подарком для Саши. Она привезла ей из магазина театральную игрушку — зайца, надевавшегося на руку.

Саша надела зайца на руку, он похлопал ей байковыми ушами; она улыбнулась, поблагодарила Светлану и, как только та ушла, убрала зайца в свой чемодан. Там он лежал с тех пор.

Клавдия Григорьевна была довольна тем, что Саша хорошо учится и занята книгами, и требовала только, чтобы Саша строго соблюдала заново составленное ею расписание и в свободное время побольше гуляла.

«Всякое развитие должно быть пропорциональным, — говорила она: — и физическим и умственным».

Разыскивать Петрушку Клавдия Григорьевна, конечно, и не пыталась. Достаточно было того, что она из-за этой пустяковой игрушки поссорилась в своё время с влиятельным и солидным Леонидом Леонидовичем. Да и Саша, по мнению тётки, о Петрушке уже забыла.

Клавдия Григорьевна не подозревала, как часто вспоминает о нём Саша и как скучает по своему маленькому другу. Она и не подозревала, что Саша всё ещё надеется найти его.

Однажды, придя из школы после сбора отряда, Саша увидела на столе довольно большую, аккуратно упакованную посылку.

Клавдия Григорьевна поглядывала и на посылку и на Сашу довольными глазами.

— Посмотри-ка, Александра, как о тебе помнят в Москве, — с удовлетворением сказала она. — Даже посылку прислали. Я, разумеется, не распечатывала без тебя. Чужие письма и посылки открывать не полагается.

Саша так вспыхнула и кинулась к посылке, что Клавдия Григорьевна с удивлением взглянула на неё.

«Какой это ещё ребёнок!» — подумала она.

Что надеялась найти в этой посылке Саша? Кто знает… Но, вероятно, она надеялась на что-то очень важное для себя, потому что, распаковав посылку и увидев там большую пачку книг, она посмотрела на них с глубоким разочарованием. (Это Саша, так любившая читать!)

Но это продолжалось недолго.

— Тётя, посылка от Анны Петровны и Розы, — сказала она радостно. — Вы посмотрите, сколько книг!

И Саша принялась разбирать книги, с удовольствием и интересом разглядывая их обложки, прочитывая названия.

Но вдруг лицо её снова вспыхнуло: среди толстых, нарядных книг в коленкоровых и блестящих картонных переплётах ей попалась одна совсем тоненькая, без переплёта брошюрка. Это была очередная книжечка из школьной серии «Сделай сам». В этой брошюрке рассказывалось о том, как самому устроить кукольный театр.

Саша открыла эту книжку, посмотрела на незатейливый чертёж кукольной ширмы, на аккуратно нарисованные слепки кукольных голов — и глубоко задумалась.

Где-то был сейчас её маленький актёр, её весёлый и насмешливый, правдивый и добрый Петрушка?..


Глава сорок первая

ВСТРЕЧА

<p><emphasis>Глава сорок первая</emphasis></p> <p>ВСТРЕЧА</p>

Прошли уже два месяца новой школьной жизни. В начале ноября выпал густой снег, и в пустоватом до сих пор, недавно выстроенном посёлке стало празднично и бело.

Кусты на дороге, провожавшие Сашу в школу, были теперь похожи на сказочных седобородых гномов. Иногда они бывали синевато-серыми и немного угрюмыми, но, когда солнце сверкало в их бородах и мохнатых шапках, они казались золотыми.

В один из таких морозных и солнечных дней школьники Сашиного класса поехали на экскурсию в город.

В пригородном поезде Саша вспомнила свою поездку из Москвы. Поехала бы она сейчас обратно? Нет, она уже привыкла к новым товарищам, к новой школе. И потом — как останется теперь без неё Клавдия Григорьевна?

Сегодня она сказала Саше:

— Смотри не замёрзни в дороге! Надо одеться потеплее. Конечно, детей нельзя кутать, и я сама, как ты знаешь, никогда не кутаюсь. Но ты ведь такая слабенькая!

И она принесла Саше свой тёплый шарф.

В городе улицы были полны народу, пестрели витрины магазинов. Саша почувствовала, что ей всё это нравится, нравится даже шум и очереди у троллейбусных остановок. Ведь она была городской девочкой и соскучилась уже, оказывается, немного по городской жизни.

А этот город был весь какой-то особенный — разделённый на две половины. Половины эти даже назывались по-разному: Старый город и Новый город.

В Новом городе, который был ещё совсем недавно застроен, дома были высокие, с балконами, улицы — широкие и шумный.

Но этих широких улиц было всего три. И весь Новый город можно было пройти за полчаса.

Школьники сначала захотели пойти в новый Городской клуб. Там можно было посмотреть на детском сеансе картину «Судьба барабанщика» — по Сашиной любимой книге.

Потом решили, что не стоит: кино есть и у них в посёлке. И классная руководительница предложила пойти в старую часть города — в Городской музей.

— Я ведь и привезла вас в музей, — сказала она, — но хотела, чтобы вы раньше посмотрели Новый город.

В Старом городе улицы были узкие, а дома — маленькие, деревянные, и возле них — садики, утонувшие в снегу.

Музей помещался рядом со старым монастырём. Учительница истории рассказывала об этом монастыре, и все с любопытством глядели на его башню и очень удивились, увидев за её решётчатым окном пёструю ситцевую занавеску.

В раздевалке музея шёпотом разговаривали, тихонько пересмеивались, надевая поверх своих валенок и ботинок большие матерчатые тапочки.

Саша возилась с неуклюжими тапочками дольше всех: завязки запутались, и огромные шлёпанцы всё никак не хотели держаться на её маленьких ногах.

Она торопилась, чтобы не отстать от ребят, но, когда вошла в зал, они уже плотной толпой стояли у одной из витрин.

И Саша не сразу пошла к ним — её заинтересовали старинные народные изделия из дерева: тёмные, удивительные по мастерству и красоте резной отделки ларцы; ковши, изогнутые, будто плавные лебеди; уютные и таинственные шкафчики, на дверцах которых рука народного мастера вырезала причудливые по сочетанию и строгие по форме цветы.

Но потом она услышала, что ребята зовут её:

— Саша, иди скорей сюда!

Она пробралась к ним, но увидела только возвышавшуюся у самой витрины голову высокого, худого человека.

— А здесь вы видите, — говорил он, — один из лучших экспонатов нашего музея — старинного русского Петрушку.

Саша поднялась на цыпочки, но по-прежнему ничего не было видно.

— Саша, иди вперёд, — тихонько позвали подруги. — Посмотри, какой смешной!

И Саша пробралась между расступившимися ребятами к самой витрине.

Прежде всего она увидела деревянную указку, которой водил по стеклу высокий, худой экскурсовод. Указка в это время спускалась с ярко-красного колпачка к длинному носу и грустно улыбающемуся рту.

— Петрушка! — сказала Саша, не веря своим глазам. — Это мой Петрушка!

— То есть как это, девочка, ваш? — с неудовольствием сказал экскурсовод, постукивая палочкой по витрине.

Но в этот момент за стеклом витрины что-то произошло. То ли ослабели тесёмки, державшие Петрушку, то ли слишком сильно стукнул по стеклу экскурсовод, но руки Петрушки вдруг вывернулись из державших его лямок, а нос прижался к стеклу.

— Прошу вас немного отойти, товарищи, — сухо сказал экскурсовод. — Мне нужно навести порядок в моей экспозиции.

И он стал открывать застеклённую раму витрины. Ребята поспешно отодвинулись, но Саша — послушная, вежливая Саша — осталась на месте и, кинувшись прямо в открывшуюся витрину, схватила упавшего к ней на руки Петрушку.

— Позвольте, кто вам разрешил? — возмущённо сказал экскурсовод. — Позвольте…

Но Саша его не слушала. Она крепко держала своего маленького друга, и смеялась, и плакала от радости, а он тёрся головой об её щёку и ничего не говорил, хотя, наверно, мог бы сказать очень много.

А старый хранитель музея тоже молчал и, почему-то отвернувшись, постукивал об пол своей палочкой.

Видимо, лекция его была уже закончена.


Глава сорок вторая

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ

<p><emphasis>Глава сорок вторая</emphasis></p> <p>ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ</p>

Что же, здесь можно поставить точку. За окнами падает мягкий белый снег. Друзья встретились снова. Сейчас они выйдут из музея и пойдут под этим мягким снегом. И он заметёт их следы…

Но, прежде чем закрыть эту книгу, я хочу ответить на несколько вопросов читателей. Откуда я их знаю? Догадываюсь.

Что стало с Петрушкой и Сашей? И где теперь Олег и Муся?

Получил ли наконец квартиру весёлый художник? И шьёт ли ещё платья Викина мама?

А кто-то вспомнил о маленьких актёрах из театра Мосгосэстрады и спрашивает, где теперь Мартын, и Брехун, и Кудлатка…

Что ж, попытаюсь ответить.

Викина мама всё ещё шьёт платья, но уже не втридорога, как раньше, а в два или даже, говорят, в полтора дорога, но у неё шьют редко, потому что Машенька, которая заведует теперь самой лучшей мастерской города, шьёт гораздо лучше. И заказать ей платье может всякий, кто любит хорошо одеваться. А хорошо одеваться в новом, красивом, большом городе, каким стал теперь Сомск, любят очень многие.

Получил ли квартиру весёлый художник? Да, получил.

Она в новом двадцатиэтажном доме, с газом, ванной, телевизором и теплопроводом, с холодильными и горячильными стенами и ветродвигателем для жаркой погоды. А главное, с великолепной застеклённой мастерской.

Весёлый художник всё так же весел, и жена его всё так же добра, но люди говорят, что оба они немножко постарели.

И хотя старость вдвоём — это не горькая, а ясная старость, их уже не так радуют электрохолодильники и ветрокипятильники, как они думали об этом раньше.

Зато есть в их новой квартире одна комната, которую оба они очень любят. Весёлый художник говорит даже, что он молодеет в этой комнате. Это его мастерская, в которой он работает.

В этой светлой, весёлой мастерской, увешанной смешными рисунками, стоит большой шкаф, доверху заполненный книжками весёлого художника, изданными на всех языках мира.

Есть среди этих книг и весёлые приключения, и сказки, и умные, хорошие басни в картинках, рассказывающие всем детям мира о том, что такое хорошо и что такое плохо.

Есть среди этих книг и сказка о старой башне, в которой художник и его жена жили когда-то.

Может быть, для того, чтобы получше вспомнить старую башню, а может быть, и не поэтому, но художник и его жена иногда берут друг друга за руки и отправляются к старой башне и стоят там долго и вспоминают молодость.

Иногда они даже заходят в соседний музей (ведь они теперь живут далеко от него) и с интересом рассматривают витрины.

А что теперь там на витринах?

Сашиного Петрушки на витрине, конечно, нет. А висит там другой Петрушка — его дальний сородич.

Постойте, постойте, кто это?

Да ведь это наш старый знакомый — Учёный Петрушка!

У него очень важный вид — видимо, он вполне доволен своей судьбой.

Ведь о нём ежедневно читаются научные лекции, которые со вниманием и почтением слушают сотни посетителей музея.

Среди этих посетителей часто можно увидеть Олега и Мусю. Они больше не играют, поселились в этом городе, который им когда-то очень понравился, и сдали в местный музей самых заслуженных и почтенных кукол.

Но не всех кукол они сдали.

В огромном новом городе, каким стал теперь Сомск, есть пятнадцать детских кинотеатров, два ТЮЗа и три кукольных театра.

В одном из них, среди многих других новых актёров, играют ещё любимые детьми ветераны кукольной сцены, актёры прежде Муси-Олегова Мосгосэстрадного театра.

Гражданин Мосгосэстрада то ли умер, то ли нет, но на афишах этого театра он уже не значится. Зато все могут прочитать имя и фамилию молодого режиссёра этого театра Александры Лопахиной — нашей старой знакомой Саши.

Она давно уже выросла, окончила школу, а потом Театральное училище и стала режиссёром так полюбившегося ей в детстве Театра кукол.

А Петрушка? Наш старый знакомый, любимый Петрушка?

Наконец-то мы добрались и до него.

Ну что ж Петрушка? Он всё такой же.

Когда звонок возвещает начало представления и зрители усаживаются на свои места, он так весело выскакивает на сцену и так задорно пляшет, как будто он не прожил уже долгую-долгую жизнь, как будто он ничуть не постарел.

Постарел?.. Но ведь настоящее искусство никогда не стареет, — об этом не раз слышали мы в своё время от Учёного Петрушки.

А всякий учёный, даже не самый умный, хоть раз в жизни да говорит правду.


ДОМ С ВОЛШЕБНЫМИ ОКНАМИ

Глава первая

НОВЫЙ ГОД

Глава вторая

ГОСТЬЯ

Глава третья

ДОМ С ВОЛШЕБНЫМИ ОКНАМИ

Глава четвёртая

В ЛЕСУ

Глава пятая

ГОСПОДИН ЛЕДЯНОЙ ВЕТЕР

Глава шестая

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С МИХАИЛОМ ИВАНЫЧЕМ

Глава седьмая

ПЛЮШЕВЫЙ ПРИЁМЫШ

Глава восьмая

У ВОРОТ ИГРАЛОЧКИ

Глава девятая

ДВА МЕДВЕДЯ

Глава десятая

ДЕДУШКА МЯЧ И БАБУШКА КУКЛА

Глава одиннадцатая

ДЕДУШКА МЯЧ ДАЁТ ДЕТЯМ НАСТАВЛЕНИЯ

Глава двенадцатая

ПЕРВЫЕ СЛУХИ ОБ ОЛОВЯННОМ ГЕНЕРАЛЕ

Глава тринадцатая

КУДА ИСЧЕЗ РЕЗИНОВЫЙ КРОКОДИЛ?

Глава четырнадцатая

В ЦИРКЕ

Глава пятнадцатая

СТАРЫЙ ФОНАРЩИК

Глава шестнадцатая

В ПОИСКАХ ПРЕВРАЩАЛКИ

Глава семнадцатая

ГОРОД ЗАБЫТЫХ ИГРУШЕК

Глава восемнадцатая

ФАРФОРОВЫЙ ПРИНЦ

Глава девятнадцатая

ОЛОВЯННЫЙ ГЕНЕРАЛ

Глава двадцатая

МУДРЕЦЫ С КАЧАЮЩИМИСЯ ГОЛОВАМИ

Глава двадцать первая

БОЙ

Глава двадцать вторая

ПОБЕДА

Глава двадцать третья

ВОТ И СКАЗКЕ КОНЕЦ

Глава двадцать четвёртая

ДОМА

<p>ДОМ С ВОЛШЕБНЫМИ ОКНАМИ</p>
рис. Н. Радлова
<p><emphasis>Глава первая</emphasis></p> <p>НОВЫЙ ГОД</p> Снег на улице хрустит, Сон на саночках катит.

На стекле была нарисована морозная ёлочка, и смутно виднелась сквозь её мохнатые серебряные ветви широкая вечерняя улица.

В высоких домах зажигались окна — одно за другим, как гирлянды лампочек на ёлке.

Кто-то забыл у ворот саночки. Два человека торопливо шли по мостовой и размахивали руками.

В самом конце улицы, там, где начинался бульвар, всё сливалось в мохнатое, белое, пушистое… Шёл снег.

В комнате пахло хвоей. Большая ёлка стояла в углу, и стеклянные шары тускло поблёскивали на ней.

Давно уже пора было зажигать ёлку, но мама ещё не вернулась с работы. Её вызвали в больницу в пять часов, а теперь… Таня посмотрела на часы — маленькая стрелка приближалась к девяти.

Опять весь вечер без мамы! А сегодня Новый год. Правда, мама сказала, что она постарается прийти пораньше и они вместе зажгут ёлку и чтоб Серёжа никуда не уходил. Он и не уходит никуда, сидит дома. Да ведь молчит всё время, не разговаривает! Только спросил один раз: «Кушать не хочешь? Ну, посмотри картинки, мама скоро придёт»…

Нет, не идёт мама, и Серёжа не разговаривает, и картинки все уже старые, знакомые. Скучно. Таня прислонилась к спинке дивана и задумалась.

Какой хороший Новый год был в прошлый раз! Мама и папа были дома. Пришли знакомые ребята и принесли волшебный фонарь. А в фонаре были картинки про медведя, и про лису, и про дедову избушку…

Отчего это в комнате вдруг посветлело?..

— Серёжа, посмотри, у нас окошко светится! Отчего это, Серёжа?

— Это от фонаря, — сказал Серёжа не оборачиваясь.

Он барабанил пальцами по замёрзшему стеклу и тихонько насвистывал какой-то марш. В другой вечер он давно нашёл бы себе занятие и уж непременно между делом не раз подразнил сестру, но сегодня даже ссориться не хотелось. И правда, что за неудачный Новый год! Мама весь вечер на работе, а его оставила дома, с Танюшкой. И отца нет — он со своим начальником уехал прокатывать по зимнему пути новую машину.

Серёжа представил себе на минуту, как вспыхивают и снова гаснут фары и вихрем разлетается впереди машины снег. Хорошо! У отца хорошая профессия. Быть шофёром хорошо! «Быть шофёром хорошо, а лётчиком лучше…» Откуда это? Ах да, из Маяковского, из Танюшкиной книжки «Кем быть?»: «Лётчику хорошо, а матросу лучше…» Вот в том-то и дело, что выбрать себе одну профессию почти невозможно. А если б существовала такая машина, которая и летала бы, и ездила, и плавала? Ведь тогда её водителю можно было бы стать сразу и лётчиком, и шофёром, и моряком! Стой-ка! Это можно попробовать.

Серёжа оглянулся на сестру и тихонько направился в свой угол, где было его хозяйство: рейки, планки, гайки, старый футбольный мяч с заплатой на боку… У Танюшки свой угол — там живут всякие девчоночьи игрушки: молчаливые, неподвижные куклы (а одна уже такая старая, ватная, что даже Таня с ней не играет), неуклюжие байковые медведи, мячики, запрятанные в сетки…

Но манёвр не удался: Таня, задумчиво сидевшая на диване и как будто даже задремавшая, живо вскочила и подбежала к брату:

— Ты что будешь делать, а, Серёжа?

— Да ничего особенного, — скучным голосом сказал Серёжа, пряча за спину руки с молотком и гвоздями.

— Я посмотрю, хорошо?

— Да ты всё сто раз видела! Ну шла бы к своим куклам… Ладно, ладно, только не хнычь, пожалуйста! Садись вот сюда и не мешай, хорошо?

— Хорошо, хорошо, не буду мешать. Ты это что, ты машину будешь делать, да?

— Я сказал — сиди тихонько…

Поблёскивают на ёлке шары. За окном падает снег. В углу, за перевёрнутым стулом, строится необыкновенная машина.

У нее кузов автомобиля и пропеллер самолёта. У неё горделивая труба красавца парохода и капитанский мостик. «Право на борт! — командует капитан. — Отплываем! Улетаем! Поехали!»

<p><emphasis>Глава вторая</emphasis></p> <p>ГОСТЬЯ</p> Это снилось всем ребятам, Даже бабушке когда-то.

Снег падал и падал не переставая. Может быть, он уже спрятал весь дом от чужих любопытных глаз. Может быть, он тихонько раскачивал дом направо — налево, направо — налево… Потому что лампа тоже раскачивалась и нельзя было не мигая смотреть на неё.

И, наверно, потому стук услышали не сразу. Он доносился как будто издалека, как будто в дверь стучали молоточком, обёрнутым в вату.

— Кто там? — спросила Таня и на цыпочках подбежала к двери.

За дверью что-то шуршало, и ответ нельзя было разобрать. Таня отперла замок, и тепло обитая дверь мягко приоткрылась. Никого!

Таня выглянула — дверь подъезда была открыта. И она ясно увидела, как вереница маленьких белых мышей промчалась мимо подъезда. Или это был снег?

Но в эту минуту прямо в дверь влетело целое облако густого морозного пара.

— Приехали, — сказал тихий голос, и в этом облаке прямо в дверь квартиры вошла старушка гостья.

Она топала валенками, отряхивала снежинки, густо облепившие шубу, и сердито поглядывала из-под белого заснеженного платка.

— Здравствуйте! — робко сказала Таня.

— Ну, здравствуй, здравствуй, — проворчала гостья. — Я уж думала, ты не узнаешь меня.

— А разве вы у нас бывали? — удивилась Таня.

Гостья сердито на неё посмотрела и пробормотала:

Не играют — забывают, Забывают — не играют.

Таня широко открытыми глазами смотрела на гостью.

— Как вы сказали?

— Не надо спать, — проворчала гостья, — тогда всё услышишь.

— А я не сплю, я жду маму.

— Ах, ты ждёшь маму? — смягчилась гостья. — Так имей в виду, что мама тоже ждёт вас! Тебя и твоего брата. Она сама не может прийти.

— Почему? — огорчилась Таня.

Гостья опять рассердилась.

— Вот сидят они и ждут, будто ноги не идут! — пробормотала она. — Как будто сами ходить не могут! А мама устала, а мама весь день на ногах, а мама ждёт их после работы!

— Так мы пойдём к ней, бабушка! Где она?

Но старушка, не отвечая, забегала по комнате. Она семенила мелкими шажками, заглядывала во все углы и бормотала:

Недалёко, недалечко — Там на улицу крылечко, И на улицу окно, Да волшебное оно!

— Волшебное окно? — повторила с восторгом Таня. — А почему?

Старушка три раза обернулась вокруг себя и опять очень быстро забормотала:

— Так блестит и так сверкает, все дороги освещает, освещает все пути и домой велит идти. Там такие разговоры, там лежат игрушек горы. Ваша мама у окна, ждёт детей своих она.

— Ой, бабушка, где это окошко? — закричала Таня. — Где этот дом?

А старушка продолжала бормотать, но уже не так быстро:

Там волшебное окно, И, по правде, не одно. Этот дом найти сумейте, В этот дом войти посмейте!

— Да как его найти? Бабушка!

А старушка своё:

Не бояться, не бежать, Только, чур, не опоздать!

И, мягко пробежав по комнате, она открыла входную дверь.

Серёжа вздрогнул от холода и, потягиваясь, с удивлением посмотрел на старушку гостью.

А та сейчас же обернулась:

— Эй, мальчик, ты слышал меня?

Не бояться, не бежать, Только, чур, не опоздать!

Серёжа молча кивнул головой. Он не мог понять, откуда взялась эта странная гостья.

— Мы не будем бояться, — горячо сказала Таня. — Правда, Серёжа?.. Только вдруг мы опоздаем и не найдём маму?

— А вы поезжайте на машине! — быстро сказала гостья и показала рукой на Серёжин угол.

Серёжа вскочил со стула.

— Она ещё не готова, — сказал он. — Откуда вы про неё знаете?

Старушка погрозила ему:

— Это что ещё такое? Он машину не достроил, а теперь пора идти. Может, выстроишь в пути?

И она выбежала из двери. А в комнату снова ворвалось белое облако морозного пара, и дети услышали, как сквозь сон, слова уходящей гостьи:

— Торопитесь, торопитесь, не опоздайте… Берегитесь Ледяного Ветра. Он захочет оставить вас в Старом году…

— Серёжа, ты слышал? — сказала Таня шёпотом. — «Берегитесь Ледяного Ветра!..»

— Одевайся потеплее, — сказал Серёжа сурово. — Нам надо торопиться, уже скоро десять часов.

<p><emphasis>Глава третья</emphasis></p> <p>ДОМ С ВОЛШЕБНЫМИ ОКНАМИ</p> Мы из дому ушли вдвоём, А на дворе метель метёт. Как нам найти желанный дом? Куда дорога приведёт?

Только три часа назад дети шли по этой улице с последними ёлочными покупками, но узнать её теперь было почти невозможно.

Что стало с улицей? Что стало с домами, с воротами? Что стало со знакомым, как собственные саночки, бульваром?

Снег плясал вокруг фонарей, и длинные фонари смешно отмахивались от него и прижимались к домам, а дома неслись прямо к незнакомому белому лесу, неизвестно откуда появившемуся в конце улицы.

Серёжа и Таня шли, крепко взявшись за руки, чтобы не потерять друг друга в этом снежном вихре.

На секунду ветер утих, и они ясно увидели у самого фонаря блестящие, сияющие окна большого дома. Они так ярко освещали улицу, что Таня закричала:

— Дом с волшебными окнами! Серёжа, скорей! — и потянула брата за руку.

С трудом им удалось пробиться сквозь снег, но они увидели самый обыкновенный дом — шестиэтажный, новый. Все окошки одинаковые, и за всеми окошками — ёлки.

— Ой, Серёжа, он не волшебный! — грустно сказала Таня. — Он самый обыкновенный. И мамы в окошке нет.

— Идём дальше, — решительно сказал Серёжа.

Ребята пробивались сквозь снег то вправо, то влево, но дома с волшебными окнами не было, а снег валил всё гуще и гуще, и за его густой сеткой скоро уже нельзя было разглядеть ничего, кроме очертаний незнакомого леса вдали.

И вдруг дети увидели впереди себя мчащиеся вихрем саночки. Их везла вереница белых мышей, а в саночках сидела и, обернувшись, махала рукой старушка в заснеженной шубе и в большом пуховом платке.

— Бабушка! — крикнула Таня. — Это та самая бабушка, что к нам приходила!

Таня побежала за саночками, но споткнулась о какой-то сучок и упала, не выпуская Серёжиной руки. И оба они покатились по снегу куда-то вниз.

— Держись за меня! — успел только крикнуть Серёжа.

Но Таня уже вскочила на ноги и с изумлением оглядывалась.

<p><emphasis>Глава четвёртая</emphasis></p> <p>В ЛЕСУ</p> На серебряных дорожках Рассыпает месяц крошки. Если клюнет крошку птица, Станет птица серебриться. Месяц, месяц, посвети, Нам вперёд пора идти!

Они стояли в лесу, в совершенно белом и тихом лесу.

Прямо вперёд уходила освещённая месяцем дорожка. Нельзя было не ступить на неё.

Снежные великаны-деревья сторожили дорожку. Они молча пропустили детей, но чуть только Танины ботинки захрустели по дорожке, как первое же дерево сказало немного надтреснутым голосом:

— Не хрустите по хворосту!

— А как же нам идти? — сказала Таня и сделала ещё один шаг вперёд.

— Не хрустите по хворосту! — повторило второе дерево. — Поднимите сучок.

Таня сейчас же наклонилась и нашла на дорожке два заиндевелых сучка. И Серёжа нашёл два таких же, только немного побольше. Но не успел он их взять в руки, как сучки превратились в блестящие коньки! И Танины — тоже.

Серёжа быстро надел свою пару. До чего ж удобны, до чего легки!

На таких коньках не трудно взять первый школьный приз!

Но что делать с Танюшкой? Ведь она же ещё не умеет кататься.

А Таня уже скользит на своих коньках — и как хорошо! Да ещё кричит:

— Эй, Серёжа, догоняй!

И вот они побежали вдвоём по гладкой ледяной дорожке. Они легко и быстро скользили по ней, а в ушах у них звучала совсем не знакомая им песенка:

Унесут коньки чудесные Прямо в страны неизвестные, В страны ёлочных чудес — В новогодний зимний лес.

А в лесу кто-то рубил дрова. И Таня первая заметила за деревьями маленького старичка в тулупе и подшитых валенках.

Старичок работал и мурлыкал себе под нос:

Нарублю-ка я дровишек Для девчонок и мальчишек, Чтобы стало им теплей, Чтобы стало веселей.

Таня, на удивление Серёже, ловко затормозила.

— Дедушка, — закричала она, — как нам выйти из лесу?

Старичок медленно выпрямился и посмотрел на детей.

— Я бы вас провёл, милые, да ведь я на работе, с работы не уйдёшь.

— А какая у вас работа, дедушка? — спросила Таня.

Старичок медленно выпрямился и посмотрел на детей.

— Да вот дров нарублю, а потом замораживать пойду. Окна вот сегодня уже все заморозил, да ещё работа задана… — И старичок вздохнул.

— Ой, дедушка, вы умеете окошки замораживать? — с восхищением сказала Таня. — А какая ещё у вас работа?

Но Серёжа недоверчиво смотрел на старичка.

— Дед смеётся над тобой, а ты веришь, — сказал он негромко.

Старичок, нахмурив косматые брови, разглядывал Серёжу.

— Ишь ты, какой недоверчивый! — спокойно сказал он. — У меня, девушка, вот ещё какая работа: двое ребятишек тут должны, говорят, пройти, так мне велено их заморозить.

— Почему, дедушка? — испуганно шепнула Таня.

— А потому, милая, что они ищут чего не надо! — И старичок зашептал, тревожно оглядываясь по сторонам: — Дом с волшебными окнами ищут! А хозяин мой их туда не пустит, нет… Мой хозяин не любит, чтобы дети туда ходили.

— Да почему же, дедушка?

— А потому, что туда Новый год приходит, детям счастье приносит. А мой хозяин не любит счастливых детей, нет, не любит.

Старичок ещё раз боязливо посмотрел по сторонам и снова зашептал:

— Он уже сколько детей изловил на своём веку! Как увидит весёлого мальчишку или девчонку, так сейчас поймает. А уж куда он их потом девает, не знаю.

Серёжа крепко взял сестрёнку за руку. Он слушал теперь деда внимательно и насторожённо.

— А кто ваш хозяин, дедушка? — насупившись, спросил он.

— Мой хозяин, милые, господин Ледяной Ветер.

— Господин Ледяной Ветер… — повторила Таня. — Как странно… А тебя как зовут, дедушка?

— А я Морозкой зовусь, милые, Морозкой.

— Морозкой? — обрадовалась Таня. — Так ведь ты совсем не страшный, дедушка Морозко! За что же ты хочешь тех ребят заморозить?

— А вы уж не те ли дети будете? — подозрительно спросил Морозко. — Сказано было: мальчик в шапке-ушанке и девочка в белой шубке. Так и есть — те самые. Стойте, я вас сейчас заморожу!

— Дедушка, не дурите, — твёрдо сказал Серёжа. — Вы лучше нам покажите дорогу. И что это у вас за хозяин, не пойму! Зря вы его слушаетесь.

— Ох, милые, дурной хозяин, — вздохнул Морозко. — И тулуп у меня прохудился, и валенки дырявые, а новых не допросишься никак. Всё говорит — не полагается, не отслужил ещё. А мне уж, милые, да-авно на пенсию пора…

— Каррр! — закричала сидевшая на дереве ворона. — Карр! Рразболтался, старый дуррак!

— Заморожу! — крикнул Морозко и замахнулся на ворону.

А дети побежали дальше.

— Эй, милые, — крикнул им вдогонку Морозко, — погодите, дорогу покажу!..

Но только дети обернулись к Морозке, как вдруг струя ледяного ветра пронеслась по лесу.

<p><emphasis>Глава пятая</emphasis></p> <p>ГОСПОДИН ЛЕДЯНОЙ ВЕТЕР</p> Он холоднее всех на свете, Он — ледяной, жестокий ветер.

Стало так холодно, что сердце готово было остановиться. Пальцы оледенели и перестали слушаться.

Морозко исчез, и дети остались совсем одни в лесу. Даже вороны куда-то попрятались.

— Куда же нам идти? — сказала Таня, задыхаясь и закрывая лицо руками.

Она ступила разок и споткнулась.

— Что, опять разучилась кататься? — сказал Серёжа. — Снимай скорей коньки, тут на них не проедешь.

— Это дедка набросал тут своих ледяшек. Вот ещё глупый-то! — сказала Таня, снимая коньки. — Куда же нам теперь идти? Сережа, ты найдёшь дорогу?

— Конечно, найду, — сказал Серёжа прислушиваясь. — Подожди, кто-то идёт. Сейчас всё узнаем.

Из-за деревьев вышел очень высокий, худой человек в длинном бесцветном плаще. Он шёл так быстро, что полы его длинного плаща разлетались по сторонам.

Когда он проходил мимо детей, эти длинные, разлетающиеся полы задели их, и Таня тихо охнула и зябко поёжилась. Но высокий человек быстро прошёл дальше и даже не оглянулся.

— Послушайте! — крикнул ему вдогонку Серёжа. — Вы толкнули мою сестру!

— Это ничего, Серёжа, — испуганно шепнула Таня. — Ты спроси у него лучше дорогу.

— Сам найду, — сказал Серёжа.

Высокий человек неожиданно остановился.

— Вот как? — сказал он насмешливо.

— Мы, кажется, заблудились, — дрогнувшим голосом сказала Таня.

— Мне это совершенно безразлично, — процедил человек в бесцветном плаще.

— Можно мы пойдём за вами?

— Это не моё дело.

— Таня, не ходи за ним! — И Серёжа схватил сестру за руку.

Но Таня умоляюще взглянула на него:

— Ой, Серёжа, я боюсь! Ведь мы заблудились. Мы не найдём маму! А он всё-таки взрослый.

Делать было нечего, и Серёжа, нахмурившись, пошёл по следам незнакомца в бесцветном плаще.

Почему этот человек ему так не нравился, Серёжа сам не понимал. Человек как человек, только странный какой-то. Идёт впереди, а сквозь него всё видно. И холодно как за ним идти!

Таня крепко держалась за Серёжину руку, поспевала за ним изо всех сил. Но человек в бесцветном плаще шёл так быстро, как будто летел!

Когда становилось особенно скользко, он взмахивал длинными руками. Тане показалось, что от этого становилось ещё холодней.

Морозко набросал тут, наверно, много ледяшек, потому что Таня всё время спотыкалась, и, если б не Серёжа, она, наверно, не раз упала бы. Но человек в бесцветном плаще ни разу не обернулся.

Впереди был овраг и через него мостик. Незнакомец быстро прошёл по мостику и остановился.

Дети тоже остановились. Пройти вдвоём по узенькому скользкому мостику было невозможно.

— Серёжа, иди, — сказала Таня, — а потом ты поможешь мне.

Но Серёжа крепко держал сестрёнку за руку.

— Я боюсь оставить тебя тут одну, — сказал он.

И вдруг порыв ледяного ветра снова налетел на детей. Они прижались друг к другу, но ветер хлестал в лицо, сбивал с ног, а человек в бесцветном плаще махал им издали руками и что-то выкрикивал. Слова его сливались с завыванием ветра, и их нельзя было разобрать.

— Он хочет помочь нам, — сказала Таня. — Серёжа, иди ты первый! — И она выпустила руку брата.

Сразу утих ветер, и человек в бесцветном плаще перестал махать руками.

На уроках физкультуры Серёжа был всегда одним из первых. Он осторожно и ловко прошёл по скользкому мостику.

Теперь надо было найти хорошую палку и протянуть её Тане.

Но вдруг человек в бесцветном плаще взмахнул руками. Сразу подул резкий ветер, и мостик обрушился вниз!

— Что же вы сделали? — задохнувшись, крикнул Серёжа. — Моя сестра там осталась!

Человек в бесцветном плаще обернулся и посмотрел на Серёжу. Ух, каким ледяным взглядом он смерил его с ног до головы!

— А не всё ли тебе равно? — сказал он наконец.

— Как вы можете так говорить! Ведь она там одна осталась!

— Думай только о себе, — холодно отчеканил человек в бесцветном плаще и зашагал дальше. — Дом с волшебными окнами уже близко, — глухо сказал он не оборачиваясь.

И тут Серёжа увидел, как за деревьями что-то засияло, заискрилось, заблестело. Какой дворец стоял там! Весь в хрустальных узорах, весь в переливах звёзд!

За окнами сверкала ёлка, и Серёже показалось даже, что мама стоит на крыльце в своей тёплой серой шубке и машет ему рукой…

— Мама! — Серёжа так и кинулся к ней.

Но вдруг в ушах у него зазвенело. С треском, с хрустом, со звоном рассыпался на кусочки дворец. И вот уже нет ничего, а всё ещё что-то дребезжит и скрипит — это издевается, хохочет незнакомец.

От этого смеха Серёже стало так страшно, что он даже зажмурился и закричал:

— Таня, где ты? Я иду за тобой!

А когда он открыл глаза, человека в бесцветном плаще уже не было и только почему-то раскачивались верхушки великанов-елей.

А Таня прыгала на той стороне, похлопывая варежками.

— Танюшка, это ты? — радостно закричал Серёжа. — Никуда не уходи, я сейчас переведу тебя!

— Только скорей, — крикнула Таня, — холодно!

— А мне почему-то стало теплее, — сказал Серёжа.

<p><emphasis>Глава шестая</emphasis></p> <p>ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С МИХАИЛОМ ИВАНЫЧЕМ</p> Вот кончается дорожка, Вот и дом на крепких ножках. Ладно скроен, Крепко сбит. Что за дом В лесу стоит?

Тут дети услышали знакомый стук топора, и им сразу стало веселее.

— Дедушка Морозко, ау! — крикнула Таня.

А Морозко уже шёл по лесу, топоча своими подшитыми валенками, и вёз за собой санки, полные блестящих, покрытых инеем дровишек. А на дровишках лежали две длинные тонкие жёрдочки.

— Дедушка Морозко! — снова крикнула Таня. — Смотри, у нас мостик провалился!

— А я-то что ж, — ворчливо отозвался Морозко, — а я тут при чём?

— Дедушка, постыдитесь! — сказал Серёжа. — Что вам стоит! Дайте мне эти жёрдочки!

— Ну, а я что ж, не даю? — покряхтев, сказал Морозко.

Серёжа быстро перекинул жёрдочки через овраг, а Морозко подул на них, и жёрдочки сразу превратились в крепкий ледяной мостик.

— Что, хороша работка? — похвалился Морозко.

Серёжа молча кивнул головой, и оба они протянули Тане руки.

— Ишь ты, как замёрзла! — посочувствовал Морозко, когда Таня с их помощью перешла мостик. — Садись-ка теперь в мои санки, а ты, милый, помоги сестрёнку везти.

Таня забралась в санки. Серёжа и Морозко взялись за верёвку, и санки понеслись по ледяной дорожке.

— Карр! Карр! — закричала, свесив голову, ворона. — Харроший старрикан! Харроший!..

— Заморожу! — крикнул Морозко замахиваясь.

И ворона с испуганным карканьем улетела.

А в конце дорожки, меж высоких снежных елей, показался бревенчатый приземистый дом.

Вот санки остановились у крыльца, и большой бурый медведь показался на пороге.

— Добро пожаловать, гости! — сказал он грубым голосом.

А из-за медведя осторожно выглядывала остренькая рыжая мордочка.

— Здравствуйте, миленькая девочка! — сказала лисичка. — Входите, входите, пожалуйста. Ой, мои бедненькие, как вы озябли! А у нас тепло-тепло. Входите, мои золотые!

Санки оставили у крыльца, и Морозко, Серёжа и Таня вошли в медвежий дом.

А у медведя в доме и правда было очень тепло. В большой печке потрескивали дрова, и отсветы огня плясали на тёмных бревенчатых стенах. А по стенам был развешан всякий нужный в хозяйстве бобыля инструмент: пила-одноручка, топор, рубанок. Серёжа сразу заметил их и с интересом смотрел на медведя. На нём большой рабочий фартук. Что же он мастерит?

А Михайло Иваныч как только впустил гостей, так сейчас же ушёл в угол и принялся за работу. Он подчищал рубанком длинные белые палки с загнутыми концами. От палок хорошо пахло свежим деревом.

— Лыжи! — сказал Серёжа. — Вот здорово! Михайло Иваныч лыжи делает!

Серёжа с уважением смотрел на медведя и так и не отходил от него. И Таня примостилась тут же на лавочке.

— Михаиле Иваныч, а вы только лыжи делаете? — спросил Серёжа.

Медведь помолчал, подумал.

— А что ж ещё?

— А можно такие большие лыжи сделать, с санками, чтобы впереди — лыжник, а сзади, в санях, пассажир?

— Это какой же, например, пассажир?

— Да вот она, например. — И Серёжа показал на сестру.

— Такие санки с умом надо делать, — сказал медведь подумав, — а то тяжелы будут, не свезёшь. А сам не пробовал сделать?

Серёжа замялся.

— Он пробовал! — воскликнула Таня. — Он знаете какую машину делает: она и летает и плавает… Ой, Серёжа, ты что толкаешься?

— А ты не болтай!

— Что ж за машина такая? — заинтересовался медведь. — В лесу проедет или как?

— Она ещё не готова, Михайло Иваныч, — вздохнул Серёжа, — а нам очень нужно спешить, мы очень торопимся!

— Это куда же? — осведомился медведь.

— К маме! — сказала Таня. — В дом с волшебными окнами!.. Ой, Серёжа, ты что это сегодня толкаешься?

— А ты не болтай!

Но медведь сделал вид, что ничего не слышал. Он продолжал строгать, и дети не спуская глаз смотрели на его работу.

— Сколько стружек! — тихонько сказала Таня. — И какие они хорошенькие, жёлтые!

— А хотите, миленькая девочка, я вам этих стружек в корзиночку насыплю? — засуетилась лисичка.

Санки остановились у крыльца, и большой бурый медведь показался на пороге.

Таня вопросительно посмотрела на Серёжу.

— Ерунда! — засмеялся Серёжа. — Зачем нам стружки?

— Ну, тогда яблочков покушайте! Вкусненьких! Мороженых! — И лисичка побежала в погреб.

А Серёжа попросил не без робости:

— Михайло Иваныч, можно мне построгать немножко эти лыжи?

— Отчего же, — помолчав, согласился медведь. — Построгай малость. Быстрей справимся.

Михайло Иваныч оставил работу, отошёл к печке и стал раскуривать от уголька свою чёрную трубку. Сидит у печки, раскуривает трубочку, а сам одним глазом смотрит на Серёжу.

А Серёжа с увлечением принялся строгать.

Чши! Чши! — запел рубанок в Серёжинах руках.

Потрескивают дрова в печке, медведь трубочку покуривает, Серёжа строгает лыжи, а Таня на лавочке сидит и то на огонь смотрит, то на Серёжу. Хорошо бы он поскорей лыжи сделал! Очень к маме хочется!

А Морозко согрел у печки руки и стал большой иглой зашивать дыру в валенке.

— «Не полагается»! — ворчал он, разглядывая валенок. — Ишь ты, «не полагается»… Сколько служу, а новых валенок не выслужил…

Михайле Иванычу, видно, давно надоела Морозкина воркотня, и он громко запел:

Я лыжи детям делаю, Прочней вам не сыскать. Секрет таков: лишь смелые Их могут надевать. Трусишка в яму упадёт, А смелый на гору взойдёт!

— А куда на них можно дойти? — тихонько спросила Таня.

— А это смотря по тому, кто наденет, — подумав, пробасил медведь.

— Да куда хочешь, милая, — сказал Морозко.

— А если я надену? — сказала Таня. — Я ведь ещё плохо езжу. — Она посмотрела на брата и вздохнула.

— Не беда — дорога научит, — пробурчал медведь.

— Научит, научит, — подтвердил Морозко, откусывая нитку.

— Нам ведь торопиться надо, дедушка, — сказала Таня. — Мы очень торопимся! Нас мама ждёт, — прошептала она, оглядываясь на Серёжу, который продолжал строгать.

Морозко повертел в руках валенок — ох, и старый же! — и, словно нехотя, словно ни к кому не обращаясь, посоветовал:

— А вы Михайла Иваныча попросите, он вам самые быстрые лыжи даст!

— Даст, миленькая девочка, даст, — пропела лисичка.

Она вернулась из погреба с лукошком, полным белых, подёрнутых морозцем антоновских яблок, с деревянной чашкой, в которой краснела клюква.

— Кушайте, миленькие, кушайте! — угощала она детей.

Таня попробовала: до чего же вкусно! Клюква пересыпана не то снежком, не то сахаром — так и хрустит на зубах! А яблоки с кислинкой и такие холодные, что сразу заболели зубы. Но всё равно вкусно!

— Таня, простудишься! — строго сказал Серёжа. — Мама тебе не разрешает есть холодное!

А сам с удовольствием ел яблоко. Ой, какое холодное — в руке и то долго не удержишь!

— Кушайте, миленькие, кушайте! — суетилась лисичка. — У нас яблок много! Михайло Иваныч у нас такой запасливый хозяин, такой хороший!

— Да не юли ты! — прикрикнул на неё медведь. — Пойди лучше малого побуди — что он всё спит да спит!

— Иду, иду! — засуетилась лисичка и юркнула за пёстрый ситцевый полог.

<p><emphasis>Глава седьмая</emphasis></p> <p>ПЛЮШЕВЫЙ ПРИЁМЫШ</p> Мишка, спи, Не сопи. Лапа Мишкина, усни, Лапа будет трогать сны. По мху сту- пать, По- хру- сты- вать… Ухо Мишкино, усни, Ухо будет слушать сны. Будут сниться Мишке Шор- шур- шишки…

Лисичка юркнула за полог и не возвращается. А Тане так хочется посмотреть, что там!

Она и заглянула в щёлочку.

А там стоит колыбелька! Вся резная, деревянная.

Таня немножко раздвинула полог:

— Можно мне маленького посмотреть?

— Можно, миленькая девочка, можно, — разрешила лисичка и впустила Таню.

А за пологом в деревянной колыбельке сладко спал плюшевый медвежонок.

— Ой, какой хорошенький! — умилилась Таня. — А как его зовут?

— Мишуткой зовут, миленькая девочка, — сказала лисичка. — Маленький ещё, вот и спит всё.

— И что за малый! — проворчал за занавеской Морозко. — Всё спит да спит, хоть бы разок проснулся!

— Ой, ну какой хороший! — восхищалась Таня. — А откуда он у вас, дедушка Морозко?

— На дороге нашёл, милая. — И Морозко понизил голос. — Я ведь тут не живу, только погреться захожу. В обед да в свой выходной, если хозяин отпустит. Мне малого и девать-то некуда. А Михайло Иваныч сказал: «Я возьму!» А он мужик серьёзный, мастер хороший, я его и уважил. Да что толку? Вот и няньку нашли, юлу такую, а дитя всё спит да спит!

— А можно, я попробую его разбудить? — сказала Таня.

Она вынула медвежонка из колыбельки и прижала его к себе.

Медвежонок был тёплый, плюшевый, сонный… Когда Таня прижалась к нему щекой, ей показалось, что он вздохнул… Нет, не просыпается. И глаза закрыты!

Серёжа просунул голову за занавеску.

— Таня, — сказал он, — нам надо идти! Вот заигралась и всё забыла! Как маленькая! А я уже кончил работу!

— Ой, не забыла, Серёженька, что ты! Только мне медвежонка жалко… А ты лыжи сделал? Правда?

— Помог немного. А теперь идти надо. Ты смотри, уж ночь совсем!

— Сейчас пойдём, вот сейчас!.. Ну ещё минутку подожди!

Лисичка подпёрла лапкой щёку, смотрит на Таню и вздыхает:

— Ой, погостили бы у нас ещё немножко! Мы бы с вами, миленькая девочка, вместе малыша нянчили, вместе хозяйничали. И в «дурачка» бы с вами играли вечерком, и на саночках катались днём…

Таня слушает сладкие Лисичкины речи и прижимает к себе медвежонка. А Серёже становится жалко сестру — на дворе такой мороз, а здесь хорошо, тепло…

— Знаешь что, Таня, — говорит он, — я пойду один, а потом мы с мамой придём за тобой.

Таня сразу вскакивает с места. Тёплой, сонной дрёмы как не бывало.

— Ой, что ты, Серёжа, разве можно? Ведь мама ждёт нас! Пойдём скорей!

— Да куда вы пойдёте, миленькая девочка? — запричитала лисичка. — На дворе снегу сколько навалило!

— Замолчи, юла! — прикрикнул на неё Морозко. — Михайло Иваныч им лыжи даст, живо доедут.

— Готовы! — рявкнул медведь, кладя на стол две пары отличных лыж. — Вдвоём делали… А то не управиться бы. — И он кивнул на Серёжу.

Таня положила медвежонка в колыбель. И снова вынула. Она никак не могла с ним расстаться.

А Морозко о чём-то шептался с Михайлом Иванычем.

— Ладно. Пускай берёт! — вдруг пробасил медведь и снова взялся за работу.

И больше он ни на кого не смотрел и словно забыл о детях.

Но Таня уже всё поняла: ей разрешили взять медвежонка с собой!

— Малому свежий воздух полезен, — сказал Морозко. — На обратном пути занесёшь.

— Занесу, дедушка Морозко! — радостно согласилась Таня, прижимая к себе медвежонка.

— А вот ему игрушка на дорожку. Возьмите, миленькая девочка, — прошептала лисичка вздыхая.

И подала Тане тугой красно-синий мячик. И откуда она его взяла? Может, тоже нашла на дороге?

Морозко, насупив седые брови, сердито посмотрел на лисичку, и та сейчас же юркнула к себе за полог.

— До свиданья! — сказала ей вслед Таня.

Пёстрый полог, усыпанный ягодками клюквы, заколебался, плутовская рыжая мордочка высунулась оттуда и сейчас же исчезла. До свиданья, лисичка, кто знает, встретишься ли ты ещё нам на пути.

Дети взяли лыжи, простились с хозяевами и вышли на крыльцо.

Морозко, покряхтев, надел тулуп и тоже вышел — проводить их да заодно посмотреть, всё ли в порядке в лесу.

А на краю крыши сидел, свесив ножки, месяц и щёлкал подсолнушки.

Увидев Морозка, месяц испугался и, быстро перебирая ножками, полез на трубу.

<p><emphasis>Глава восьмая</emphasis></p> <p>У ВОРОТ ИГРАЛОЧКИ</p> Мы звонкие ворота Игрушечной страны, Скажи скорей нам, кто ты, Какие видишь сны.

Хороший был, видно, мастер Михайло Иваныч.

А может, и не мастер тут был причиной, а дорога. Но только не успели дети опомниться, как взлетели на высокую гору.

Далеко позади остался бревенчатый медвежий дом и старый лес вокруг него. А впереди виднелся незнакомый город.

На городских воротах сидел месяц. Он кивнул детям своей остроконечной шапочкой, как знакомым, и блестящим пальцем показал на ворота.

Дети приподнялись на цыпочки и увидели дом с волшебными окнами!

Они быстро скатились с горы и подошли к воротам.

— Давай снимем лыжи, — сказал Серёжа, — а то они унесут нас сразу на другой конец города.

Дети начали снимать лыжи, а когда выпрямились, месяца на воротах уже не было — опять ускакал куда-то.

Серёжа постучался в ворота, но никто не откликнулся.

Ворота были заперты, и столько снега лежало наверху, как будто их не открывали уже очень давно.

Серёжа постучал сильней. Снег посыпался с ворот, закружился в воздухе, и вдруг ворота качнулись, заскрипели и стали раздвигаться и сдвигаться, как большая гармоника.

Они раздвигались и скрипели:

Мы ворота, мы не спим, Мы скрипим, скрипим, скрипим!

— Серёжа, ты слышишь? — шёпотом сказала Таня. — Ворота поют!

— Не поют, а скрипят, — сказал Серёжа. — А про что скрипят, непонятно.

— А я понимаю, — сказала Таня. — Ты слушай, слушай хорошенько!

Тут ворота опять заскрипели, и теперь даже Серёжа услышал песенку, которую они пели. А пели они вот какую скрипучую песенку:

Скрипеть нам не велели, Но скрыть невмоготу: Скрипучие качели Скрипят у нас в саду. Скрипят на ветках груши, - Послушай, как скрипят! В саду Страна игрушек, Но нет в саду ребят! Скрипеть нам не велели, А петь мы не хотим. Скрипеть нам не велели, А мы скрипим, скрипим!

— Вот видишь! — сказал Серёжа. — Какая же это песня? Один скрип!

— А мне всё-таки нравится! — сказала Таня. — Ведь они приглашают нас войти!

Она попробовала заглянуть в сад в то время, как ворота раздвинулись. Ей показалось, что она увидела деревья и на деревьях — груши, о которых пели ворота.

А за деревьями был дом — Таня снова его увидела! Чудесный дом с блестящими окнами!

И только она его увидела, как услышала знакомые быстрые слова:

Там такие разговоры, Там лежат игрушек горы, Этот дом найти сумейте, В этот дом войти посмейте!

— Дом с волшебными окнами! — закричала Таня. — Он за этими воротами, посмотри, Серёжа!

Но ворота, словно дразнясь, захлопнулись перед самым Серёжиным носом! Они ещё разок проскрипели:

Мы ворота, мы не спим, Мы скрипим, скрипим, скрипим! -

и больше уже не раздвигались.

— Что же нам теперь делать? Серёжа, придумай что-нибудь!

— «Придумай»! Тут надо действовать, а не придумывать!

И Серёжа попробовал открыть задвижку, но ворота только поскрипели в ответ.

— Дай-ка я, — сказала Таня.

Одной рукой она держала медвежонка, в другой был зажат мячик.

И Таня недолго думая кинула мячик в ворота.

Мячик стукнулся в самую середину, в самую задвижку! И вдруг ворота начали открываться!

Мячик быстро отскочил обратно, в Танины руки. А ворота открывались всё шире и шире, и скрипели, и пели открываясь. Они пели свою песенку совсем громко, во весь голос, но песенка у них теперь была другая. И вот что они пели:

Направо и налево — Везде лежит она, Игралочка, Игралочка, Чудесная страна. Возьмёшь игрушку в руки — Откроется она, Игралочка, Игралочка, Чудесная страна.

И на словах «чудесная страна» за широко распахнувшимися воротами открылась странная, волшебно освещённая улица.

<p><emphasis>Глава девятая</emphasis></p> <p>ДВА МЕДВЕДЯ</p> И дети будут песни петь, Рассказывать спросонок О том, как был суров медведь И ласков медвежонок.

Снег был голубой, и розовый, и зелёный — это освещали улицу маленькие смешные фонарики, похожие на погремушки.

Улица была чистенькая, блестящая, совсем новая, а дома на ней были похожи почему-то на аккуратные картонные коробки, расставленные и разложенные вдоль мостовой.

Но дома с волшебными окнами не было.

А ведь только что Таня так ясно видела этот дом! И думала, что вот сейчас встретится с мамой!

Надо было снова отправляться на поиски. А улица была совсем тихая. Улица спала.

Дети шли, взявшись за руки, и попадали то в зелёные, то в красные, то в жёлтые лужи яркого света, разлитого по мостовой. Танины ботики становились то зелёными, то жёлтыми — Таня даже потрогала их рукой, чтоб узнать, не пристала ли к ним краска.

Дети дошли до конца улицы и остановились. Всё было тихо, все окна и двери были закрыты.

— Как тут крепко спят! — сказала Таня. — Мы простоим всю ночь на улице.

— Ерунда! — сказал Серёжа. — Разбудим!

Они стояли возле домика с остроконечной крышей. Таня часто рисовала такие дома в своих тетрадках.

— Постучи, Серёжа! — сказала она.

Серёжа тихонько стукнул в маленькое неосвещённое окно.

— Постой тихо, — сказал он. — Я что-то слышу. В этом доме кто-то живёт!

Но Таня ничего не слышала.

— Отоприте, пожалуйста! — сказала она, соскучившись, и тоже стукнула в окошко. — Нам очень нужно у вас что-то спросить.

Тут и она услышала какие-то звуки. Похоже было, что в домике кто-то сладко храпит.

— Мишутка, маленький, — сказала Таня, прижимая к себе медвежонка, — почему это нас не пускают? Ты озябнешь тут на улице.

Она не могла понять, как это случилось, но медвежонок в ответ потёрся своей тёплой плюшевой щекой о её щёку и толкнул лапой окошко!

Храп прекратился, послышалось сонное ворчание, и густой бас спросил:

— Кто там?

Зачем пожаловали?

— Мы, — ответила Таня. — Серёжа и я.

— «Серёжа и я»!.. — проворчал бас. — Почему же это «Серёжа и я» должны по ночам будить честных людей?

В ту же минуту крыша отделилась от домика и стала подниматься. А под нею поднималась большая байковая медвежья голова.

— Зачем пожаловали? — грозно спросила она у ребят. — Молчат! Да вы что, игрушечные, что ли? Вы что молчите?

— Не кричите на маленьких, — сказал вдруг чей-то мягкий, бархатный голосок.

Нет, это был не Серёжин голос. Таня тревожно оглянулась.

— Они немножко вас испугались, — продолжал тот же голосок, и медвежонок мягко спрыгнул с Таниных рук и подошёл вперевалочку к домику.

— Ну, наконец-то я услышал разумную человеческую речь! — проворчал медведь. — Что же вам нужно, малыш?

— Мы ищем дом с волшебными окнами, — сказал медвежонок и очень вежливо попросил: — Покажите нам, пожалуйста, где он!

— Серёжа, ты слышал? — шепнула Таня. — Мишутка разговаривает! Такой маленький и так хорошо говорит!

— Ну прямо примерный ребёнок! — недовольно поморщившись, сказал Серёжа. — Уж будто мы сами не можем спросить дорогу!

Да, плюшевый медвежонок Серёже, очевидно, не очень нравился… Да и какой мальчик Серёжиного возраста стал бы водить компанию с таким существом!

Но надо сказать, что и байковый медведь уже недовольно косился на медвежонка.

— На нашей улице нет такого дома, — проворчал он. — И вообще, я не желаю с вами разговаривать, малыш. Вы, видно, стали уже совсем ручным.

И тут громко захлопнулась крыша, закрыв дом и медвежью голову.

— Это совсем ещё дикий медведь, — извиняющимся тоном сказал медвежонок. — Придётся нам пойти дальше.

Но в этот момент крыша снова приподнялась, и байковый медведь сердито закричал:

— Ищите — и найдёте! Понятно?

И крыша с шумом захлопнулась снова.

<p><emphasis>Глава десятая</emphasis></p> <p>ДЕДУШКА МЯЧ И БАБУШКА КУКЛА</p> Там окошки голубые, Дым над маленькой трубой. В этот дом вошли впервые В раннем детстве мы с тобой.

— Серёжа! — воскликнула Таня. — Серёжа, смотри!

Дети только что свернули в переулок, и что за странный это был городок — на улице Большого Медведя ещё была зима, а тут начиналось лето!

Зелёные липы росли вдоль переулка — такие зелёные и плоские, словно лопатки, воткнутые ручками в землю.

А среди лип стоял дом. Когда это дети бывали в нём? Может быть, давно-давно, когда были ещё совсем маленькими… Или он приснился им когда-то?..

У ворот стояли саночки, запряжённые белыми мышами. Наверно, они приехали издалека, потому что на полозьях был настоящий снег.

Саночки стояли, и белые мыши спали. Наверно, они быстро мчались из далёкой страны и очень устали.

Ограда вокруг дома была сделана из цветных очинённых карандашей — зелёных, красных, синих.

Не колышками ли этой ограды раскрашивали дом — так он был ярок и цветист!

А может быть, его построили сразу из разноцветных кубиков.

Башенка на доме походила на пёструю пирамидку. Когда Таня была совсем маленькой, она называла такую пирамиду «так-так», потому что, складывая её для Тани, мама всегда приговаривала: «Так… так…»

Может быть, и эту башенку сложила мама? Может быть, она где-то здесь, поблизости?

На открытом окне висела клетка с птицами. Птицы спали. Но в домике, видно, не спали. Там, наверно, топили печь, потому что дым из трубы так и валил и улетал прямо в небо цветными прозрачными шариками.

— Вот бы мне такой шар! — вздохнула Таня.

— Хочешь, поймаю? — спросил Серёжа.

И домик и шары ему, видно, нравились.

— Подожди, давай посмотрим сначала… Ой, Серёжа, ты погляди, — сказала Таня, — у всех шариков на боку нарисованы петухи! Наверно, в печке жарят петуха. Да, Серёжа?

— Может быть, — согласился Серёжа. — Хотелось бы мне знать, для чего это из клетки висит такая длинная нитка?

Тут он ловко дёрнул нитку, и птицы сейчас же проснулись и застучали носами.

— Кто там? — спросил мягкий голос, и в окошке показалась аккуратная ватная старушка. — Входите, детки, входите, — ласково сказала она. — Дедушка, гляди-ка, кто пришёл!..

И в другом окне сейчас же показалась совершенно круглая, белая как лунь голова.

Голова выглянула так стремительно, что чуть не выпрыгнула в окно вместе с дедушкой.

— Дедушка Мяч! — крикнул Серёжа и подпрыгнул от восторга.

— Бабушка Кукла!.. — засмеялась Таня.

<p><emphasis>Глава одиннадцатая</emphasis></p> <p>ДЕДУШКА МЯЧ ДАЁТ ДЕТЯМ НАСТАВЛЕНИЯ</p>

Я к бою был всегда готов,

Я прыгал выше облаков!

Не успела открыться дверь, как прямо в объятия дедушки Мяча прыгнул Мишуткин красно-синий мячик.

Какие тут начались прыжки и восклицания! Да и как же было не обрадоваться красно-синему мячику — ведь он попал в свой родной дом, к собственным бабушке и дедушке.

И тут сразу оказалось, что его зовут Булька и что он прыгает по полу на коротеньких, толстеньких ножках и энергично размахивает толстенькими ручками. И как это они у него появились?

А хохотал он так громко, что в домике всё звенело и рюмки так и подскакивали в буфете, так и подпрыгивали вместе с чашками.

— Хо-хо-хо! — кричал Булька. — Я очень доволен! Я очень доволен! Ой, сейчас лопну! — и прыгал на шею к дедушке Мячу и бабушке Кукле.

А Таня прижималась к бабушке Кукле и заглядывала ей в глаза:

— Бабушка Кукла, ведь это вы приезжали к нам на саночках? Это вас везли белые мыши?

— Может быть, девочка, может быть… Ведь я побывала в гостях у всех детей на свете…

— Значит, и у нас были?

— Значит, и у вас.

— И мою маму знаете?

— И твою маму знала когда-то. И твою бабушку тоже.

— Ой, даже бабушку знали? Как интересно! А какая она была, моя бабушка? Я её не помню.

— О, она была очень хорошая девочка.

— Бабушка — девочка? — удивилась Таня. — Вы её знали, ещё когда она была девочкой?

— Ну, ведь я только с девочками и дружу. Знаешь, старушкам со мной почему-то неинтересно разговаривать, хоть я сама уже бабушка! — И она засмеялась.

— И мамам неинтересно?

— Да, дружок мой, им со мной скучно.

— Ой, а мне с вами так интересно! — воскликнула Таня. — Почему это, бабушка Кукла?

— Да потому, что ты ещё маленькая, — ласково сказала бабушка Кукла. — Но мне, по правде говоря, казалось, что и ты меня уже начала забывать… Как когда-то твоя мама. — И она пробормотала тихонько:

Не играют — забывают, Забывают — не играют…

Тане эти слова показались очень знакомыми. Право, она уже слышала их однажды! Ей очень хотелось расспросить об этом бабушку Куклу, но Булька не дал им поговорить. Он снова прыгнул на шею к бабушке Кукле, и та наконец рассердилась:

— Вот баловник! Весь в деда — минутки на месте не посидит!.. Садитесь, детки, садитесь, отдохните с дороги.

— Разве можно сидеть на одном месте? — кричал Булька. — Разве можно сидеть на одном месте?

— И можно и должно, — кротко сказал медвежонок. — И дети устали, и я бы поспал.

Он оглянулся, разыскивая тёплое местечко, и направился вперевалочку к печке.

— Вовсе мы не устали, — сказал Серёжа, — это сам ты соня!..

Но бабушка Кукла уже накрывала на стол и вынимала из печки какое-то очень ароматное и, должно быть, вкусное кушанье.

— Кушайте, детки, кушайте, — приговаривала она, усаживая гостей. — Это песочные пирожные, я пеку их всегда из самого свежего песка.

— Молодец, бабушка! — крикнул Булька.

— Хозяюшка! — крикнул дедушка Мяч и так подпрыгнул на стуле, что все пирожные рассыпались и на блюде осталась только горка чистого золотистого песка.

— Вот я вас! — рассердилась бабушка Кукла. — Не дадут детям поесть!..

Но больше всех огорчился медвежонок — уж он-то, видно, любил полакомиться.

Бабушка Кукла дала ему большой кусок сахару, и только тогда он успокоился.

— Вы, может быть, приляжете, детки? — сказала бабушка Кукла.

— Да, я тоже думаю, что детям нужно отдохнуть, — облизываясь, сказал медвежонок.

— Вот ещё паинька какой выискался! — рассердился Серёжа. — Недаром всё время с девчонками водится. Нам, дедушка, надо идти. Мы ищем дом с волшебными окнами, — решительно прибавил он. — Там наша мама ждёт нас!

— Разве можно сидеть на одном месте? — выпалил, подскакивая, Булька.

— Да подожди ты! — прикрикнул на Бульку дедушка Мяч.

Как только Серёжа сказал про дом с волшебными окнами, дедушка Мяч сразу стал серьёзным.

— Дом с волшебными окнами? — сказал он. — Слыхал я о нём! Слыхал! И воевал я из-за него, дети! Воевал!

— Как, дедушка, разве вы были военным? — удивился Серёжа.

— А как же! — подпрыгнул дедушка Мяч. — Я много дрался на своём веку! Я получил не одну рану! Бабушке пришлось-таки повозиться, зашивая их! Она мастерица на такие заплаты!

— Да, — вздохнула бабушка Кукла, — ты был неугомонный драчун, дедушка, ты без толку совал свою голову во всякую драку.

— Ну-ну, — сказал дедушка Мяч, — потише, бабушка!.. Когда я был молодым, вот таким, как Булька, я и правда любил подраться! Но и тогда, дети, — запомните это! — я дрался только на стороне ребят! Я всегда был ребячьим другом! Я любил движение! Любил детский смех! Я любил справедливые игры! Если кто-нибудь в игре обижал слабого, если какой-нибудь трус исподтишка подставлял на поле игры подножку, я обрушивался ему прямо на голову! Я бил его без пощады!

И дедушка Мяч так стукнул по столу своей сильной рукой, что даже бабушка Кукла подпрыгнула на месте.

— А ты не шуми, не шуми, — заворчала она, — тут тебе не враги.

— Тут не враги, а врагов они скоро встретят! — строго сказал дедушка Мяч и посмотрел на ребят.

А Серёжа так и впился в него глазами и даже вскочил со стула.

— Какие враги? — закричал он, сжимая кулаки. — Где они?

— Эге! А ты, кажется, уже готов подраться, — сказал дедушка Мяч. — Ну что ж, правильно! Молодец!

И дедушка Мяч так стукнул кулаком по столу, что задремавший медвежонок чуть не свалился со стула. Хорошо, что бабушка Кукла вовремя подхватила его. А Булька от восторга так подпрыгнул, что перелетел через стол. Бабушка Кукла шлёпнула его, отчего он ещё разок подпрыгнул, и усадила на место.

— У-у, опять развоевался, старый! — заворчала она на деда. — И внука сбиваешь, и мальчику зачем-то голову морочишь. Да какие тут враги, да где они?

Дедушка Мяч подмигнул Серёже — не обращай, мол, на неё внимания — и сказал серьёзно:

— Эх, бабка, бабка, и когда ты уму-разуму научишься? Ведь уже не маленькая, кажется. Ты слушай, мальчик: дом с волшебными окнами здесь! У нас! В Стране игрушек! Но дорога к нему заколдована. И стережёт её наш самый страшный враг — Оловянный Генерал!

<p><emphasis>Глава двенадцатая</emphasis></p> <p>ПЕРВЫЕ СЛУХИ ОБ ОЛОВЯННОМ ГЕНЕРАЛЕ</p> Он ненавидел Шум и смех, Он ненавидел Всё и всех.

Странные вещи рассказал детям дедушка Мяч. Он рассказал им, что Оловянный Генерал ненавидит всякое веселье, шутки и смех.

Говорят, что за всю свою жизнь он ни разу не улыбнулся! От чужих улыбок у него начинается сердцебиение. А если кто-нибудь громко засмеётся, то у Оловянного Генерала начинается припадок бешенства.

А ведь самые весёлые на свете люди — это дети!

И вот Оловянный Генерал ворвался в Страну игрушек. Он хотел её всю уничтожить! Чтобы не было больше весёлых игрушек у детей, чтобы выросли из них злые и мрачные люди.

— Но нет! — Дедушка Мяч стукнул по столу кулаком. — Не удалось ему это! Не вышло! Мы отстояли свою страну. Да не всю… Оловянному Генералу удалось захватить у нас Город забытых игрушек. Что и говорить, невесёлый это город — ведь в него никогда не заглядывают дети. Да мы-то с бабушкой нет-нет, а заходили туда — на старину поглядеть-подивиться, а чему-нибудь и поучиться. И наших мастеров туда водили. А теперь в этом городе Оловянный Генерал. Теперь там его порядки…

И дедушка Мяч мрачно покачал головой. Серёжа, насупившись, слушал деда.

— Какие же у него порядки, дедушка Мяч?

— А вот какие.

И дедушка Мяч рассказал ребятам об этом странном городе Оловянного Генерала.

Говорят, что Оловянного Генерала раздражает даже тиканье часов, которое напоминает ему о том, что идёт время, что в мире что-то движется, и поэтому он приказал остановить все часы в своём городе.

В его городе совсем не движется время, в его городе никогда не наступает Новый год, и беда тому, кто попадёт к Оловянному Генералу: он навсегда останется в Старом году.

Но тот, кто сумеет выбраться из Города забытых игрушек, тот непременно найдёт дом с волшебными окнами, потому что на самом пути к нему стоит печальный город Оловянного Генерала.

Ходят слухи, что пробраться через Город забытых игрушек могут только дети — настоящие живые дети, которые не побоятся Оловянного Генерала и его хитрых слуг.

Нелегко придётся этим детям: Оловянный Генерал жесток и коварен, а слуги его хитры; говорят, что на службе у него состоит сам разбойник Ветер.

Когда-то он бродяжил по большим дорогам и пел вольные разбойничьи песни, но Оловянный Генерал заманил его к себе, посулил ему несметные богатства и поселил в его сердце жадность. С тех пор стал разбойник Ветер ледяным и коварным.

Говорят даже, что Оловянный Генерал научил его принимать человеческий облик!

И беда тем детям, которые встретят его на пути.

— Мы уже встретили его, дедушка Мяч, — сказала Таня. — Нам было так холодно в лесу, и он чуть не увёл от меня Серёжу!..

— Мальчик, ты слышишь, что говорит твоя сестра? — подскочил дедушка Мяч. — Она не ошиблась?

— Нет, она правду говорит, — решительно сказал Серёжа. — Это был Ледяной Ветер!

— И вы не испугались? Молодцы, ребята! — закричал дедушка Мяч. — Ну что, старая, видишь теперь, кто ребятам не даёт идти вперёд, кто хочет разлучить их с матерью! Да они не испугались. Молодцы!

И дедушка Мяч подскочил к ребятам:

— Так вы, может, и Оловянного Генерала не побоитесь? И через Город забытых игрушек пойдёте?

— Ну конечно, пойдём, — сказал Серёжа и сердито посмотрел на разбушевавшегося деда. — Что мы, трусишки, что ли?

— Э, нет, не трусишки, — сказал дедушка Мяч. — Храбрые ребята! Молодцы! И ты и твоя сестра. Но вот ведь какая штука: у Оловянного-то Генерала войско! У Оловянного Генерала пушки! Машины! А у тебя что есть, мальчик?

Серёжа сжал кулаки:

— Мы всё равно пойдём! Эх, если б тут была моя машина!

Дедушка Мяч подпрыгнул.

— Машина? А какая? — живо спросил он.

Но Серёжа покачал головой:

— Она ещё не достроена.

— Так, так, — сказал дедушка Мяч и вдруг обернулся к бабушке Кукле. — Ты что это там шепчешь, старая?.. Как — ничего? Я слышал, ты сказала: «А теперь пора идти, может, выстроишь в пути!»

— Да послышалось тебе, послышалось, — сказала бабушка Кукла. — А вы, ребятки, собирайтесь в путь. Мой совет вам — не бояться, не бежать…

— Только, чур, не опоздать, — тихонько подхватила Таня. — Мишутка, дай мне лапу. Булька, не скачи так! Ты устанешь, а нам надо далеко идти… — И она оглянулась на брата. — Серёжа, а вдруг мы будем очень долго искать этот дом, — грустно сказала она, — и опоздаем на встречу… и никогда не увидим маму…

— Пустяки! — закричал дедушка Мяч — В нашей стране время летит быстрей, чем везде!

— Старые люди говорят, — прибавила бабушка Кукла, — что за игрой не замечаешь времени.

<p><emphasis>Глава тринадцатая</emphasis></p> <p>КУДА ИСЧЕЗ РЕЗИНОВЫЙ КРОКОДИЛ?</p> Скользкий, гладкий и зелёный, Раздражённый, обозлённый, Он в шкафу у вас живёт. Если вы его надули И оставили на стуле — Он со стула уползёт. Поскорей его найдите, Поскорей его заприте!

Было уже совсем светло, когда дети вышли из дома дедушки Мяча и бабушки Куклы. Жизнь так и кипела на ровных улицах и в блестящих коробках-домиках.

Куда идти? Направо? Налево? Вперёд?

Дети остановились — надо было перейти улицу. А по мостовой катились без остановки большие деревянные грузовики, нагружённые пёстрым строительным материалом. Они везли его на большую площадку, где блестящий новенький экскаватор загребал свежий жёлтый песок и опрокидывал его в грузовик. А рядом с экскаватором было сложено очень много разноцветных кирпичиков — видно, тут собирались строить большой новый дом. Немного подальше лежали аккуратные, чистенькие стены и крыши складных домиков. И на месте стройки развевался красный флажок — совсем такой же, какой остался у Тани дома!

Маленькие лёгкие автомашины с пронзительным криком «би-би» мчались вперёд и назад. Таня с трудом удерживала рвавшегося им навстречу Бульку.

Неторопливой трусцой бежали ослики, навьюченные пачками леденцов и печенья. Медвежонок только сладко облизывался, глядя на них.

И вдруг посреди улицы грузно прошёл, покачивая головой, большой серый слон. Вероятно, поблизости был зверинец. А может быть, цирк.

И действительно, очень скоро дети услышали о цирке.

Как только они перешли мостовую, из подворотни прямо им под ноги выскочил весёлый лохматый щенок с пачкой газет в зубах.

— Необычайная ав-вария! — звонко протявкал он. — Сбежал крокодил! Из циркового бассейна удрал Резиновый Крокодил! Что смотрит зав? Ав! Ав!

Дети невольно остановились.

— Вот это да! — сказал Серёжа. — Таня, ты слышала? Вот уж не думал, что резиновые крокодилы умеют бегать!

— Ой, они, наверно, очень хитрые! — сказала Таня и опасливо посмотрела по сторонам. — Серёжа, а как ты думаешь, куда это мог сбежать Резиновый Крокодил?

— А вы не знаете? — крикнул, пробегая мимо, маленький, совершенно розовый мальчик в блестящей зелёной кепке. — Все наши мальчики и девочки знают, куда убежал Резиновый Крокодил, а вы не знаете!.. Э-э, не знаете!..

Он показал ребятам блестящий розовый язычок и побежал дальше.

— Стой! — крикнул Серёжа. — Подожди! — И он схватил малыша за руку.

— Ты что хватаешься? — обиженно пропищал розовый мальчик. — Отпусти меня, слышишь?

— Слышу, — сказал Серёжа, — сейчас отпущу. Только сначала покажи нам дорогу в Город забытых игрушек.

Розовый мальчик испуганно завертел головой:

— Вот ещё! Стану я туда показывать дорогу!

И он снова попытался вырваться из Серёжиных рук.

— У кого бы это спросить? — сказал Сережа, оглядываясь и не выпуская малыша.

— И никто вам не скажет! — пискнул тот. — Все наши девочки и мальчики сегодня в цирке!

В цирке? Таня и Серёжа переглянулись. Вот интересно!

— А что там сегодня, в цирке? — живо спросила Таня.

— А вы не знаете? Э-э, не знаете! — подразнился совсем уже осмелевший малыш. — Там сегодня Весёлый Фокусник! Отпустите меня сейчас же, а то я опоздаю!

— Ой, как интересно! — обрадовалась Таня. — Сережа, отпусти его скорей!

Но только Серёжа отпустил руку розового малыша и тот припустился бежать по улице, как из Таниных рук вырвался Булька и вприпрыжку помчался за розовым малышом.

— В цирк! — кричал он. — В цирк!

В несколько прыжков он догнал розового малыша, перепрыгнул через него и боднул головой проходившую мимо толстую даму в пышном платье.

— Караул! — закричала толстая дама. — Здесь дерутся!

Дети бросились догонять Бульку, и Тане удалось поймать его, но в этот момент возле них появился милиционер и козырнул им туго затянутой в белую перчатку рукой.

— Гражданин, — строго сказал он Бульке, — если вы будете баловаться на улице, мы будем вынуждены посадить вас в сетку.

Услышав страшное слово «сетка», Булька мгновенно затих и спрятался за Серёжину спину.

— Он больше не будет, извините его, пожалуйста! — горячо заступилась Таня.

А Серёжа молча, хоть и сердито, загородил Бульку.

— То-то! — сказал милиционер и поднял руку в белой перчатке.

Сейчас же помчались блестящие бесшумные автомобили и стрекочущие мотоциклетки. И вдруг по улице побежала целая толпа розовых мальчиков и девочек. Они увлекли детей за собой, и вскоре Серёжа и Таня с Булькой и медвежонком уже стояли у входа… Серёжа готов был поклясться, что у входа в шляпу!

<p><emphasis>Глава четырнадцатая</emphasis></p> <p>В ЦИРКЕ</p> Смотри, какая круглая арена. Учёный слон сюда сейчас придёт. Слона увидит каждый непременно, А тигра — кто не трусит, только тот.

Это была самая настоящая большая соломенная шляпа, лежавшая на земле донышком книзу, полями кверху.

Конечно, на донышке была арена, а на полях сидели зрители.

И как ни торопились дети, они решили «самую чуточку» посмотреть представление. Будет что рассказать потом маме!

Подумать только — цирк в шляпе!

Дети устроились в одной из лож на полях и стали с любопытством осматриваться.

Что тут было! Обезьянки в белых передничках бегали по рядам и раздавали мороженое. Весёлый и пёстрый народ шумел на скамьях: тут были и краснощёкие девочки с косичками, в накрахмаленных платьицах — наверно, школьницы, — и слонята, и утята, и Кот в сапогах! На нём была зелёная бархатная шляпа с пером, и он очень важничал, но Таня заметила, что он кивнул ей, и даже покраснела от удовольствия.

Ещё тут были очень весёлые пёстрые Матрёшки, и поросята, и мохнатый белый щенок, и рыжая лисичка с пушистым хвостом, и даже розовые грудные младенцы в колясочках, и маленькие медвежата в нагрудничках, — они ели мороженое и толкали друг друга лапами.

На самой верхней скамейке толкался и щёлкал подсолнушки какой-то парнишка в разноцветных штанах, и это очень сердило толстую белую зайчиху в ситцевом сарафане.

Булька так прыгал на своём месте, что несколько раз сваливался на головы сидевших впереди, но народ тут был добродушный, никто не обижался, и десятки рук подбрасывали Бульку обратно на его место.

И вдруг заиграл оркестр!

Это был настоящий оркестр — с настоящим дирижёром и настоящими музыкантами, но куда веселее тех оркестров, которые приходилось слышать детям.

Дирижёр так подскакивал на своём месте, что можно было подумать, будто он на резинке.

Он дирижировал не только руками, но и длинным носом, которым тут же стукал по голове сфальшививших музыкантов.

Да ведь это был Петрушка! Таня его сразу узнала.

А музыканты? Они играли на тех самых инструментах, на которых умеют играть самые маленькие дети. Обезьянка вертела ручку органчика, паяц звенел тарелками, заяц барабанил, кукла-мальчик дудел в жестяную трубу, кукла-девочка стучала деревянным молоточком по ксилофону.

А большой байковый медведь, их старый нелюбезный знакомый, играл на гармони.

Вот это была музыка!

Когда они начинали все вместе, некоторые слушатели зажимали уши и Серёжа морщился, но Таня смеялась и хлопала в ладоши.

Он дирижировал не только руками, но и длинным носом.

Но вот оркестр заиграл какой-то удивительно весёлый марш, и на арену выбежали лошадки на колесиках. Они очень быстро мчались на одном месте, и зрители держали пари, кто из них быстрее останется на месте.

Двое рыжих утащили лошадок за хвосты, и ловкие гимнасты стали кувыркаться на трапециях: вверх — вниз, вверх — вниз!

И только они кончили, как сверху стал спускаться на арену большой серебряный шар.

Булька так и подскочил от восторга, а медвежонок тихонько толкнул Таню лапой.

— Не правда ли, это шоколадный шар? — вежливо спросил он. — Надеюсь, нам дадут по кусочку после представления?

Но Таня не успела ответить. Шоколадный шар, спустившись, сам раскрылся на две половинки, из него выпрыгнул лётчик и весело кивнул детям. Он щёлкнул пальцем по одной половинке шара, потом по другой, и они сейчас же разлетелись шоколадками прямо в восхищённо открытые рты зрителей.

— Весёлый Фокусник! — закричали зрители.

Не кричал только медвежонок — ему было не до этого: он подбирал шоколадки, а заодно и обёртки от мороженого.

А Весёлый Фокусник поднял руку, чтобы зрители утихли, и неожиданно спросил:

— Смотреть умеете?

— Умеем! — закричали на скамейках.

— Сейчас проверю, — сказал Весёлый Фокусник и вытащил из кармана юлу. — Какого цвета эта юла, мальчик? — спросил он, обращаясь прямо к Серёже, так что тот даже смутился от неожиданности.

— Двух цветов! — крикнул Булька, всегда выскакивавший вперёд. — Двух цветов! Как я!

Серёжа тихонько толкнул Бульку в бок, но всё-таки повторил за ним:

— Двух цветов — жёлтого и синего.

— А сумеешь ты превратить её в зелёную? — важно спросил Весёлый Фокусник.

Серёжа подумал и честно признался:

— Нет, пожалуй, не сумею.

— Ты не умеешь смотреть, мальчик, — строго сказал Весёлый Фокусник и запустил юлу.

И что же — жёлто-синяя юла, как только начала вертеться, сейчас же превратилась в зелёную!

Ну конечно, Серёжа не раз держал в руках такую юлу и запускал её! И как только он не замечал до сих пор, что она меняет цвет?

А Весёлый Фокусник вертел юлу и не то приговаривал, не то напевал:

Погляди хорошенько, мой маленький друг, Погляди поскорее вокруг! Для того, кто внимательно смотрит, поверь, Чудеса совершаются вдруг! Только утром ты встанешь — открой свою дверь И взгляни хорошенько кругом. Это кто там рогатый? Какой это зверь? Познакомься, дружок мой, с жуком. Что ещё разглядел? Золотую пчелу? А куда улетела пчела? Ну, а здесь ты увидел на гладком полу, Как танцует простая юла.

Пока Весёлый Фокусник пел, юла как-то увернулась от него и побежала по арене. Пробегая мимо Тани, она весело улыбнулась ей.

— Ну и вертушка! — сказал Серёжа пренебрежительно. — Ещё вертлявей, чем ты!

— А я вовсе не вертушка, — обиделась Таня. — Смотри-ка, она вертится к нам! И как ловко! Я ни за что так не сумею!

Серёжа снова посмотрел на маленькую балерину. А ведь правда, она очень ловко кружится!

А юла повертелась ещё немного и уселась совсем близко от ребят, расправляя жёлто-синие складки своей деревянной юбочки.

Серёжа засмотрелся на неё и вздрогнул от неожиданности, когда Весёлый Фокусник крикнул ему:

— Эй, мальчик, брось мне парашют!

— У меня нет никакого парашюта! — удивлённо сказал Серёжа.

Но Весёлый Фокусник уже вытаскивал у него из кармана носовой платок. Таня только ахнуть успела, а уж Весёлый Фокусник ловко завязал по углам платка узелки, сложил его и подбросил вверх.

И вдруг платок раскрылся и плавно, как настоящий парашют, опустился на землю.

— Смотрите лучше! Смотрите лучше! — весело крикнул фокусник. — В каждой вещи — игра! В каждой игре — фокус!

Тут, конечно, и Таня вынула из кармашка свой носовой платок и попробовала сделать то же самое, и, представьте, получилось!

А Серёжа поймал свой платок, расправил его и снова подбросил в воздух. И у него платок, как парашют, опустился вниз. Но на этот раз парашют опустился с пассажиром! На Серёжином платке спустился — кто бы вы думали? — Мишутка!

Таня, удивляясь и смеясь, подхватила его, и он тотчас же заснул у неё на руках. Да и как было не заснуть медвежонку, который съел столько сладкого!

Серёжа стряхнул со своего платка сладкие крошки и спрятал его в карман.

А Весёлый Фокусник продолжал проделывать чудеса с самыми простыми вещами.

Он снимала шеи шарф, складывал его, и шарф неожиданно превращался в куклу, которая кивала ребятам, как знакомым.

Он привязывал к бумажке кусок резинки, и неожиданно то и другое вместе превращалось в вертолёт, и маленький быстрый вертолёт щёлкал по носу зазевавшихся зрителей.

Конечно, Бульке досталось несколько раз, потому что от любопытства и нетерпения он не переставал подпрыгивать; но даже Мишук высунул пушистый сонный нос из-под Таниной руки и мигом сунул его обратно, увидев крошечные вертолёты над самой своей головой.

Один такой вертолёт на резинке щёлкнул Серёжу по лбу, и когда тот взял его в руки, чтобы получше рассмотреть, то увидел, что бумажка сложена конвертом, а на конверте написано:

АДРЕС ДОМА С ВОЛШЕБНЫМИ ОКНАМИ

Серёжа быстро вскрыл конверт и прочёл адрес:

Ехать на превращалке.

Остерегаться Резинового Крокодила.

Превращалка? Что это такое? Если на ней ездят — значит, это машина? А не похожа ли она… Не похожа ли она на его машину? На ту, что он строил? Ведь его машина тоже должна была превращаться и в самолёт и в пароход. Но ведь она ещё не достроена. И она осталась дома.

Серёжа так задумался, что вздрогнул от неожиданности, когда Булька закричал:

— Довольно вам сидеть на одном месте! Все уже уходят!

И действительно, цирк опустел: они одни ещё сидели в своей ложе.

Таня и Сережа уже начали привыкать к тому, что в этой стране всё делалось очень быстро. Удивило их только то, что при выходе из цирка надо было предъявить билеты. А ведь впускали всех свободно, ничего не спрашивали!

Проверял билеты очень длинный худой человек в зелёной ливрее, с очень длинным зеленоватым лицом.

Он сразу кого-то напомнил детям.

— Серёжа, смотри, он похож на того человека в лесу, — шепнула Таня. — На того, который хотел тебя увести!

А зелёный билетёр уже протянул к ним руку за билетами, и Серёжа стал спорить с ним:

— Вы неправильно поступаете! Всех пускали без билетов!

Но зелёный билетёр неожиданно выхватил из Серёжиных рук вертолёт с запиской. Взглянув на него, он блеснул глазами и тут же отправил записку в рот.

— Ой! — вскрикнула Таня. — Что это он проглотил?

— Адрес! — закричал Серёжа. — Адрес дома с волшебными окнами!

И вдруг Булька ринулся головой вперёд на зелёного билетёра.

— Крокодил! — завопил он.

Началась свалка. Раздались свистки милиционера.

— Держи его, держи! — кричали Серёжа и Булька.

Но, когда милиционер явился и толпа раздвинулась, все увидели, что Булька держит в руках одну только зелёную ливрею, а Резиновый Крокодил успел ускользнуть! Со всеми билетами, а главное, с адресом, пусть не совсем понятным, но, наверно, точным адресом дома с волшебными окнами.

<p><emphasis>Глава пятнадцатая</emphasis></p> <p>СТАРЫЙ ФОНАРЩИК</p> Он зажигает фонари Своей волшебной палочкой И освещает до зари Свою страну — Игралочку.

— Ну-ка, ребятки, пойдите сюда на минуту, — сказал чей-то старческий ласковый голос.

И дети увидели старика в мохнатой белой шубе и белой шапке, с длинной белой бородой.

— Мы не можем, мы торопимся, — серьёзно сказал Серёжа.

— Ну, минутка-то у вас найдётся? — сказал старик усмехаясь.

Таня вздохнула:

— Мы правда очень торопимся, дедушка. Но, может, вам нужно что-нибудь? Может, вас через дорогу перевести? Вы скажите!

Старик ласково улыбнулся Тане:

— Да нет, девочка, меня никуда не надо вести — я здешний сторож. А я сам, знаешь, хотел помочь вам. Я ведь видел, как этот плут проглотил ваш билет и как вы испугались! Билет-то нужный был, что ли?

— Очень нужный! — сказала Таня. — Там был адрес дома, который мы ищем. А у нас очень мало времени, нас мама ждёт!

— Ждёт, говоришь? — сказал сторож. — Значит, вам нужно:

Не бояться, не бежать, Только, чур, не опоздать!

— Откуда вы знаете? — удивилась Таня.

Старик усмехнулся:

— Да уж знаю. А вы слушайте, ребятки. Я и правда могу помочь вам! У меня в хозяйстве сколько хочешь свободных минуток, я и поделиться могу с вами. Да ещё кое-что для вас найдётся! Пойдёмте-ка! — И старик, взяв Таню за руку, повёл её по длинному цирковому коридору.

Серёжа неохотно пошёл за ними. Из головы у него не выходила пропавшая записка. Где взять превращалку? Как достроить свою машину и попасть к маме?

А Таня охотно шла с ласковым дедом. Его голос напомнил ей доброго деда Морозку, и это не удивило её: она уже заметила, что в этой стране все кого-то напоминают.

А сам старик был очень похож на ёлочного деда Мороза, и Таня не спуская глаз смотрела на мешок, висевший у него за плечами.

Старик, заметив это, усмехнулся.

— Спички у меня там, доченька, — сказал он, — я фонарщик.

Оказалось, что сторож в ватной шубе ёлочного деда Мороза — ещё и фонарщик в стране бабушки Куклы.

Он кормит и сторожит цирковых зверей, а по вечерам зажигает все красные, зелёные и синие фонарики, которые так красиво горели вчера вечером, когда дети пришли в Игралочку. По этим фонарикам все жители Игралочки, даже те, у которых нет часов, узнают, что наступил вечер и нужно ложиться спать.

А так как время в стране бабушки Куклы летит очень быстро, то у Старого Фонарщика всегда много дела: вот, кажется, совсем недавно он потушил фонари, а скоро уже их надо будет зажигать снова.

Рассказывая об этом, Старый Фонарщик вёл детей по длинному цирковому коридору.

Булька скакал рядом с ним, суетился, баловался и попробовал даже выдернуть клочок из дедовой шубы. Тане пришлось потихоньку шлёпнуть его. Булька ничуть не обиделся, отскочил в сторону и очутился перед клеткой, в которой сидела рыженькая лисичка, такая блестящая, словно моточек шёлковых ниток.

Таня тоже остановилась перед клеткой, и лисичка сейчас же встала на задние лапки и сказала умильным голоском:

— Дедушка Фонарщик, выпусти!..

В соседней клетке вскочил на жёрдочку совершенно золотой петушок.

— Кукареку, дедка, выпусти! — закричал он.

Серенький заяц с бумажной морковкой во рту прыгнул пугливо вбок, а мрачный меховой волк начал грызть прутья клетки.

— Выпусти, дед! — ворчал он.

— Вы что, порядков не знаете? — укоризненно сказал Старый Фонарщик. — Вот настанет вечер, зажгу фонари, тогда и выпущу всех в лес, веселитесь хоть до утра.

— А утром? — спросила Таня.

— А утром опять в клетки — разве можно таким зверям разгуливать днём по лесу?

Дети прошли вслед за Старым Фонарщиком длинный, идущий полукругом коридор и остановились перед низенькой дверкой.

Старый Фонарщик погрозил Бульке, чтоб не шумел, и прислушался. За дверью было тихо.

Старый Фонарщик осторожно постучался, и сейчас же целый хор тоненьких детских голосов нестройно откликнулся:

— Кто тут?

«Сколько их там?» — подумала Таня.

А дверь между тем открылась, и Старый Фонарщик пропустил детей вперёд.

Куда же это они попали?

Комната такая маленькая, тесная, как вагонное купе, и, как вагонное купе или кладовая магазина, вся в полках. А на полках стоят, лежат и сидят, свесив ножки, крошечные девочки и мальчики, все совершенно белые и ватные!

— Дедушка пришёл! — запищали они разом.

— Тише! — сказал Старый Фонарщик. — Это мои внучата, — пояснил он детям, во все глаза глядевшим на малюток.

— Дедушка, выпусти! — запищали внучата хором.

— Сколько раз вам говорил, — ответил Старый Фонарщик, — пока не зажгу фонари, не выпущу.

— В лес хотим! — пищали малютки. — В ёлочный лес!

— Цыц! — рассердился Старый Фонарщик. — Вот сейчас вас всех в шкаф запру!

Малыши испуганно пискнули и замолчали. А Старый Фонарщик осторожно открыл большую коробку. В коробке были фонари. Розовые и красные, голубые и синие, оранжевые и жёлтые… Он осторожно откладывал их в сторону и всё искал что-то в самой глубине коробки.

«Что же он там ищет? — подумала Таня. — Тут столько красивых фонарей!»

А Старый Фонарщик достал из глубины коробки блестящий серебряный фонарик и стал протирать его тряпочкой. Он искоса поглядывал на Бульку, который нетерпеливо подпрыгивал возле Серёжи.

— Эй, молодой человек, тут у меня не прыгать! — внушительно сказал старик. — Тут фонари.

И Булька с необычным для него послушанием сейчас же притих.

Медвежонок о чём-то шушукался с беленькими малышами — они, видно, прекрасно понимали друг друга.

Таня подошла к ним и прислушалась. Малыши сейчас же замолчали.

— Мишук, что тебе говорили малютки? — тихонько спросила Таня.

— Они не малютки, а минутки, — стал шептать медвежонок на ухо Тане. — Они первые минутки Нового года, но это большой секрет! Их никуда не выпускают, пока не пробьёт двенадцать часов. Дедушка Фонарщик боится, что их поймает Оловянный Генерал, если они выбегут раньше времени. Но только это большой секрет.

Мишук очень гордился тем, что он первый узнал такой секрет, и Таня обещала никому не открывать его, но сама призадумалась: а вдруг зелёный билетёр и сюда проберётся и похитит у деда несколько весёлых минуток? Может быть, он тоже служит у Оловянного Генерала, как и Господин Ледяной Ветер?

Старый Фонарщик всё ещё тщательно протирал серебряный фонарик и посматривал на ребят из-под нависших белых бровей.

— Дедушка Фонарщик, — сказала Таня, — а вдруг этот зелёный крокодил проберётся сюда?

— Э, нет, мы его не пустим, — сказал Старый Фонарщик. — Нам тут Резиновый Крокодил ни к чему!

— Ой, так это был тот самый Резиновый Крокодил, который убежал? — воскликнула Таня. — Убежал из цирка, а сам переоделся билетёром и вернулся обратно! Зачем это он?

— Я уверен, что это один из слуг Оловянного Генерала! — сказал Серёжа. — Они охотятся за нами. Правду сказал дедушка Мяч: они хотят разлучить нас с мамой! Но мы ещё посмотрим, кто кого одолеет!

— Вот как? — сказал Старый Фонарщик. — А вы, ребятки, не горюйте. Достаньте только себе превращалку, и всё будет в порядке!

— Превращалку? — повторил Серёжа. — Конечно, превращалку! Так и в письме было написано! Только где её взять?

— А Резинового Крокодила берегитесь, — продолжал Старый Фонарщик, как будто не слыша, что сказал Серёжа. — Берегитесь Оловянного Генерала. И помните, что наш славный дедушка Мяч всегда придёт вам на помощь. А я дам вам в дорогу вот этот серебряный фонарик. Он очень хороший. Смотрите не разбейте его. Когда вам станет темно, поднимите его над головой. А дорогу найдёте сами.

— Спасибо, дедушка Фонарщик! — сказала Таня и бережно взяла в руки серебряный фонарик.

А Серёжа молча, по-мужски, пожал руку старику.

Медвежонок мягко поклонился деду, а Булька чуть не прыгнул ему на шею, но Старый Фонарщик сердито отмахнулся от него, и все поспешно вышли в коридор.

В коридоре было темно, они наткнулись на что-то у самых дверей, и Таня чуть не выронила серебряный фонарик.

Она ухватилась свободной рукой за что-то холодное, скользкое… Зелёные глаза блеснули в темноте…

— Резиновый Крокодил! — вскрикнула Таня и подняла фонарик над головой.

Коридор осветился мерцающим светом, и дети увидели чью-то тень, проскользнувшую по коридору.

Серёжа кинулся вслед, но зелёная тень мгновенно исчезла, как будто растаяла.

Да, очень возможно, что это снова был Резиновый Крокодил.

<p><emphasis>Глава шестнадцатая</emphasis></p> <p>В ПОИСКАХ ПРЕВРАЩАЛКИ</p>

Кружок, брусок и палка —

Готова превращалка.

Бабушка Кукла была права: время в Игралочке летело так быстро, как нигде!

Когда Серёжа и Таня пошли вслед за Старым Фонарщиком, из цирка выходила толпа зрителей, а когда они вышли от Старого Фонарщика, то смешались с этой же самой толпой, по-прежнему выходившей из цирка.

Можно было подумать, что, пока дети отсутствовали, не двигалась и толпа.

А может быть, это было действительно так.

В толпе Серёжа снова заметил розового мальчика в блестящей зелёной кепке, с которым они познакомились по дороге в цирк.

Мальчик опять бежал так быстро, как будто снова спешил в цирк.

— Стой! — крикнул Серёжа. — Я тебя всё-таки поймал! Куда это ты опять бежишь?

— Пусти! — запищал розовый мальчик. — Ясное дело — я бегу в мастерскую превращалок. Все наши мальчики и девочки, наверно, давно уже там!

— Послушай, малыш, — сказал Серёжа серьёзно, — объясни ты мне, пожалуйста, толком, что такое превращалка? Нам это очень важно знать.

Но розовый мальчик недоверчиво посмотрел на него.

— Вы не знаете, что такое превращалка! — насмешливо сказал он. — Да об этом знают все наши мальчики и девочки! Про неё даже в песне поётся!

И действительно, ребята услышали, как целая толпа малышей, бежавших по улице, пела:

Кружок, брусок и палка — Готова превращалка. Хочешь — будет самолёт, Хочешь — будет пароход, Хочешь — будет грузовик. Что ты хочешь — назови!

Ребята пели эту песню на бегу и на бегу размахивали какими-то блестящими белыми чурками, кружками и палочками.

«Как у Серёжи!» — подумала Таня и вместе с Серёжей побежала вслед за толпой маленьких мастеров. Но, хоть и привыкли наши ребята к быстроте этого весёлого города, всё же они никак не могли поспеть за бегущими мальчиками и девочками.

Маленькие мастера, не сделавшие, видно, ни шагу, пока Серёжа и Таня были в гостях у Старого Фонарщика, стали при них настоящими скороходами! А Таню к тому же очень задерживал медвежонок — он всё время на ходу засыпал, валился на землю и лежал там, мирно посапывая.

Вот уже весёлая толпа маленьких мастеров завернула за угол и пропала из виду, а Таня всё ещё пыталась разбудить и поставить на ноги медвежонка, который заснул посреди дороги.

— Таня, я сейчас его отшлёпаю! — нетерпеливо пригрозил Серёжа. — Скорей бежим в мастерскую!

— Ой, сейчас, Серёженька, сейчас! Ты не сердись, ведь он ещё маленький! Вставай, Мишук, вставай! Вы бегите, мы вас сейчас догоним!

— Ну уж нет, пойдём все вместе! — сердито сказал Серёжа.

— Вперёд! — кричал Булька. — Оставьте этого соню! Вперёд! За превращалкой!

— Вам нужна превращалка? — неожиданно спросил чей-то вкрадчивый голос.

— Нужна! — крикнул Булька, прежде чем Серёжа и Таня успели ответить.

— Пожалуйста! — И высокий незнакомец в зелёных очках и низко надвинутой на лоб шляпе протянул Бульке небольшой пакет и сейчас же скрылся за углом.

— Булька, верни! — крикнул Серёжа.

Но Булька уже разорвал пакет, а Таня с любопытством наклонилась над ним.

— Неужели это настоящая превращалка? — с удивлением спросила она. — Кружок? Да, тут кружок…

— Это просто часы, — сказал Серёжа, — только неизвестной марки.

— Да, какие-то странные, — прошептала Таня. — Как тихо они тикают! Совсем не слышно…

— Дай-ка я заведу их! — И Серёжа взял часы. Но, как только он дотронулся до завода, пружинка с еле слышным звуком оборвалась.

— Остановились! — испуганно сказала Таня.

<p><emphasis>Глава семнадцатая</emphasis></p> <p>ГОРОД ЗАБЫТЫХ ИГРУШЕК</p> И окна и двери закрыты, Над городом — серый туман. И в городе этом забытом С друзьями не встретиться нам.

Внезапно всё изменилось. Стало так тихо, как будто приближалась гроза.

Это была не та тишина, которую дети услышали ночью в спящем городе бабушки Куклы.

Та тишина была тёплая, ласковая. Так тихо бывает в детской, когда маленькие дети уже спят и сонное их дыхание смешивается с мурлыканьем кошки.

Нет, эта тишина была тревожной, гнетущей. Всё кругом приняло синеватый, мрачный оттенок.

Никто как будто не сторожил этих ворот, только неподвижная серая сова сидела наверху.

А вдалеке, как в тумане, виднелись очертания серых тяжёлых ворот. И дети медленно направились к ним.

Никто как будто не сторожил этих ворот, только неподвижная серая сова сидела наверху.

Тане показалось, что она моргнула глазами, когда они подошли, но Серёжа ничего не заметил.

Он дёрнул нитку, висевшую у совы на шее, и вдруг серые веки поднялись, серые крылья захлопали, и сова захрипела:

Это Город забытых игрушек, Это Город забытых игрушек. Здесь не любят весёлых гостей. Мы поставим вас всех на колени, Не будите минувшего тени, Уходите отсюда скорей!

— На колени? — с возмущением сказал Серёжа. — Как бы не так!

Он ещё раз сильно дёрнул нитку и отпустил её. Сова резко хлопнула крыльями и замолчала. Глаза её закрылись. Она снова как будто не видела детей.

— Идёмте! — решительно сказал Серёжа и первый вошёл в ворота.

Таня шла за ним следом и вела за руку медвежонка, а другой рукой крепко держала серебряный фонарик. Булька тихонько подпрыгивал позади.

Серая улица глядела на них слепыми окнами серых домов, изъеденными временем седыми каменными стенами.

Дети шли, медленно пробираясь в тумане. Он висел в воздухе пепельной дымкой, и сквозь эту дымку Таня увидела старинный замок с остроконечными башнями. Стрельчатые окна замка тускло поблёскивали.

— Серёжа, может, это дом с волшебными окнами? — неуверенно спросила Таня.

Серёжа внимательно всматривался в туман. Теперь и он разглядел замок.

— Уж очень он мрачный! — сказал Серёжа. — Но окна в нём и правда как будто волшебные.

Дети направились к замку, но он начал отодвигаться от них в туман.

Отошли назад — замок снова стал на своё место.

— Ой! — закричал вдруг Булька.

Он прыгнул вперёд и стукнулся головой обо что-то невидимое. И сейчас же туман стал быстро рассеиваться. Он светлел и светлел, и дети увидели, что у дороги стоит большой ящик, покрытый потускневшим от времени лаком.

Замок как будто растаял в тумане. Но на стенках ящика были нарисованы причудливые окна, лесенки, мосты.

Из окон выглядывали нарядные дамы в старинных напудренных причёсках и завитые мальчики в шёлковых куртках с кружевными воротниками.

— Какой хорошенький ящик! — сказала Таня. — Помнишь, Серёжа, мы видели такой в музее игрушек. Когда его заводили, в нём играла музыка!

— Попробуем, — сказал Серёжа и нажал какую-то пуговку на крышке ящика.

Крышка начала медленно открываться, и в ящике раздалась очень тихая и нежная, похожая на звон серебряных колокольчиков музыка.

<p><emphasis>Глава восемнадцатая</emphasis></p> <p>ФАРФОРОВЫЙ ПРИНЦ</p>

Мы старинные игрушки —

Дамы, принцы и пастушки.

— Какие хорошенькие человечки! — сказала Таня, заглядывая в ящик. — И как славно они танцуют!

Фарфоровые дамы и кавалеры жеманно передвигались под музыку и слащаво улыбались Тане.

— Хорошенькие? — возмутился Серёжа. — А по-моему, они просто кривляки!

— Ну, Серёжа, зачем ты так говоришь! — обиделась Таня. — А сам смотришь на них!

— Конечно, смотрю, — сказал Серёжа. — Мне просто хочется узнать, отчего это они танцуют. Тут, наверно, какой-то механизм.

И Серёжа нагнулся над ящиком. Но только он хотел дотронуться до одного из человечков, как вдруг танец прекратился, фарфоровые человечки разбежались по углам, а музыкальный ящик начал вызванивать песенку:

Мы старинные игрушки — Дамы, принцы и пастушки. Динь-донь! Если тронешь нас — как блюдца, Наши ручки разобьются. Не тронь! Мы фарфоровы, мы тонки. Уходите прочь, девчонки, От нас! Если тронешь нас — как блюдца, Наши ножки разобьются Сейчас! Опустите снова крышку, Отпустите нас, мальчишка! Динь-донь!..

— Ни за что не опущу крышку! — сказал Серёжа. — Я ещё и стенку открою!

— Смотри-ка, Серёжа, в стене ключ! — сказала Таня.

Серёжа повернул ключ — и вдруг крышка захлопнулась, а стена ящика открылась перед ним, как дверь.

И вот Серёжа, Таня, медвежонок и Булька гуськом, осторожно вошли в эту дверь и остановились.

Перед ними была комната, уставленная старинной золочёной мебелью.

В комнате никого не было. Танцующие человечки куда-то исчезли. Только на больших золочёных часах стояли неподвижные фарфоровые фигурки. Но в комнате всё время что-то звенело.

— Интересно, что это звенит? — сказал Серёжа оглядываясь.

Булька снова повеселел и стал прыгать по шёлковым креслам с выгнутыми позолоченными спинками.

От его прыжков звон усилился.

Теперь звенело за самой Серёжиной спиной, и он быстро обернулся.

В углу за буфетом стоял, притаившись, мальчик Серёжиного возраста в голубом шёлковом костюме. Жёлтые волосы, завитые крупными локонами, падали на его плечи.

Нежно-розовое, какого-то фарфорового оттенка лицо было искажено страхом.

Мальчик дрожал всем телом и, как это ни странно, звенел от этой дрожи. К ногам его прижималась крошечная белая собачонка.

— Ай! — завизжал он, увидев Серёжу. — Не трогайте меня, добрый мальчик, умоляю вас, не трогайте меня!

Собачонка завизжала вместе с ним.

— Да я вовсе и не собираюсь вас трогать, — удивлённо сказал Серёжа. — И чего это вы так дрожите? Холодно вам, что ли?

Бум! Это Булька опрокинул стул с золочёной спинкой и подскочил к буфету.

— Ай-ай! — завизжал ещё громче мальчик с фарфоровым лицом. — Уберите его! Уберите его прочь! Мяч разобьёт меня! — И он затопал ногами и зарыдал.

— Да вы просто трусишка! — сказал Серёжа, с любопытством разглядывая дрожавшего от страха мальчика. — Булька, не смей тут прыгать! Таня, подойди сюда, пожалуйста!

Серёжа ещё раз с презрительным сожалением взглянул на рыдавшего мальчика и отошёл в сторону. Таня, наверно, сумеет лучше, чем он, успокоить этого странного мальчишку.

И действительно, при виде Тани фарфоровое лицо мальчика сразу изменилось.

— Какая хорошенькая девочка! — протянул он и церемонно раскланялся перед ней.

Таня никогда ещё не видела таких длинных поклонов. Мальчик с фарфоровым лицом отставил назад ногу и, низко склонившись перед Таней, поднял высоко над головой свою голубую шёлковую шляпу.

— Вы принцесса? — спросил он.

— Нет, что вы! — сказала Таня краснея.

— Значит, вы герцогиня? — спросил мальчик с фарфоровым лицом, поднимая голову.

— Конечно, нет, — ответила, улыбаясь, Таня.

— Графиня? Баронесса? — отрывисто спрашивал мальчик.

— Да нет же, нет! — засмеялась Таня.

Булька опрокинул стул с золочёной спинкой и подскочил к буфету.

Мальчик с фарфоровым лицом выпрямился и, снисходительно глядя на Таню, спросил:

— Но, может быть, вы фрейлина?

— Что это такое — фрейлина? — шепнула Серёже Таня.

— Это, кажется, так называли королевских служанок, — ответил Серёжа. — Как он смеет думать, что ты королевская служанка!

Мальчик с фарфоровым лицом стоял неподвижно, надменно глядя на Серёжу и Таню.

— Откуда вы явились, — сказал он презрительно, — что даже не знаете, кто такие фрейлины? И как вы смели войти без разрешения в мои покои?

— Серёжа, он гонит нас! — с удивлением сказала Таня.

— Пускай попробует! — сказал Серёжа. — А мне с этим типом и разговаривать неохота. Скажи ему, что у нас давно уже нет ни принцев, ни принцесс. Их всех разогнали ещё до нашего рождения.

— Хотелось бы мне посмотреть хоть на одного живого принца! — вздохнув, сказала Таня.

— Смотрите, — снисходительно произнёс мальчик с фарфоровым лицом. — Я последний принц из династии Фарфорового дома. За мою жизнь дрожит всё королевство.

— Ты сам дрожишь больше всех! — неожиданно закричал Булька, всё время злившийся, что дети так церемонятся с этим трусишкой.

— Как вы смеете?! — закричал Фарфоровый Принц. — Уберите прочь этого негодяя! Разбейте его на мелкие кусочки!

— Хо-хо! — захохотал Булька. — Меня-то не разобьёшь, а вот тебя…

И он скакнул прямо к Фарфоровому Принцу.

— Булька, назад! — крикнули одновременно Серёжа и Таня.

— Смотри-ка, Серёжа, он в обмороке!..

— Подведите меня к окну, — прошептал Фарфоровый Принц, вцепившись в Танину руку.

— Вы хотите подышать свежим воздухом? — И Таня, осторожно положив в карман фонарик, подвела принца к окну.

Принц сейчас же высунулся в окно и долго не оборачивался.

— Пойдём, Таня, — сказал Серёжа, — мы всё равно не узнаем ничего путного от этого трусишки.

— Пугнуть бы его напоследок! — захохотал Булька и прыгнул прямо к белой собачонке.

Та завизжала совсем как принц, побежала к окну и, споткнувшись о стул, разлетелась на мелкие кусочки.

— Булька! — крикнул Серёжа.

— Как тебе не стыдно! — огорчённо сказала Таня. — Извините его, пожалуйста! — обратилась она к принцу.

Тот стоял у окна и дрожал. Лицо его было уже не розового, а какого-то зеленоватого цвета.

— Ничего, ничего, не беспокойтесь, — процедил он сквозь зубы и снова обернулся к окну.

— Я думала, он больше огорчится, — удивлённо шепнула Серёже Таня.

— Идём скорей! — вдруг сказал Серёжа, хватая Таню за руку. — Я заметил сейчас, что он подал кому-то в окно знак!

Таня схватила дремавшего на золочёном стуле медвежонка, и дети бросились к дверям.

— Не извольте беспокоиться! — захихикал вдруг Фарфоровый Принц. — Дверь заперлась, как только вы вошли сюда. В моём замке секретные замки.

И он захихикал ещё громче.

— Булька, прыгай в окно, — крикнул Серёжа, — и мчись к нашим! Засада!

— Не пущу! — завизжал Фарфоровый Принц.

Но Булька уже перескочил через его голову.

За окном послышалась суматоха, удары, чьи-то проклятия… Потом всё стихло.

— Ускакал! — сказал Серёжа. — Таня, дай мне руку и ничего не бойся. Сейчас они придут сюда.

<p><emphasis>Глава девятнадцатая</emphasis></p> <p>ОЛОВЯННЫЙ ГЕНЕРАЛ</p> — Вы подумайте, солдаты, Разве дети виноваты? Вы подумайте, солдаты, Сколько горя от войны! — Оловянные солдаты Думать вовсе не должны.

Сейчас же послышался гулкий топот множества ног. Дом окружали со всех сторон.

— Серёжа! — сказала Таня.

Серёжа обернулся.

— Найдено оружие! — доложил оловянный офицер.

— Танечка, — сказал он ласково, — Танюша, милая… (Никогда ещё брат не называл её так.) Танюша, только не унижай себя перед ними, не плачь, они всё равно не сжалятся.

— Серёжа, а мама? Нет, нет, я уже ничего… Только ты крепче держи меня за руку.

Одутловатое лицо с оловянными глазами показалось в дверях.

— Генерал! — восторженно взвизгнул Фарфоровый Принц. — Наконец-то!

— Обыскать! — глухо сказал Оловянный Генерал, не глядя на принца.

И в комнату вошли, стуча сапогами и как-то странно переставляя ноги, оловянные солдаты во главе с оловянным офицером.

Они грубо обшарили Серёжу, Таню и медвежонка.

— Найдено оружие! — щёлкнув шпорами, доложил оловянный офицер и подал Оловянному Генералу Серёжин перочинный ножик.

— Но ведь это простой перочинный нож! — сказал Серёжа.

Он заставил себя взглянуть прямо в лицо Оловянному Генералу, и ему показалось, что сердце его сжали железными тисками. Пустые оловянные глаза смотрели куда-то в пустоту позади Серёжи.

— Взять! — отчеканил глухой голос.

И сейчас же оловянные солдаты окружили Серёжу и Таню.

— Ведь мы же маленькие! Солдаты! Подумайте сами! — сказала Таня, обнимая испуганно прижавшегося к ней Мишутку.

— Оловянные солдаты думать вовсе не должны, — сказал в пустоту глухой голос. — Эти дети виновны. Предать их суду!

<p><emphasis>Глава двадцатая</emphasis></p> <p>МУДРЕЦЫ С КАЧАЮЩИМИСЯ ГОЛОВАМИ</p> За часом час, весь день-деньской Они качают головой. У них на всё один ответ — Они всегда ответят: «Нет!»

Дети ожидали чего угодно, но то, что они увидели в следующую минуту, было так неожиданно, что даже Мишутка вздрогнул и прижался к Тане.

В дверь важно входил маленький человечек с огромной головой. При каждом его шаге голова качалась то вправо, то влево.

За ним шли ещё несколько человечков, но те, очевидно, были не такие важные, так как головы у них раскачивались немножко потише.

— Суд идёт! — провозгласил фарфоровый мопс, сидевший всё время на шкафу, и странные человечки остановились посреди зала.

— Мудрецы! Судите их строже! — взвизгнул Фарфоровый Принц.

— Приведите подсудимых! — тонким голоском откликнулся Главный Мудрец.

Два человечка с раскачивающимися головами сейчас же стали около детей.

— Мы не подсудимые, — сказала Таня, — мы дети.

— Подсудимые дети! — пропищал Главный Мудрец. — У вас головы не раскачиваются, значит вы не имеете права на отрицание. Право отрицать имеем только мы, мудрецы с качающимися головами. Кто мудрее всех на свете? Тот, кто всё отрицает. А наши головы всё время отрицают всё на свете!..

И Главный Мудрец так сильно закачал головой, что Серёжа подумал: «Сейчас она свалится с плеч!»

— Подсудимые дети, — продолжал Главный Мудрец, немного успокоившись, — почему вы стоите, взявшись за руки и прижимаясь друг к другу?

— Потому что нам вместе не страшно, — сказала Таня. — Когда мы вместе, мы не боимся вас. Вместе всегда легче.

Главный Мудрец повернулся к Серёже.

— И ты утверждаешь это? — насмешливо спросил он.

— Конечно, — ответил Серёжа.

— Первое преступление! — провозгласил Главный Мудрец. — Мудрецы! Эти дети утверждают, что на свете есть дружба. Так ли это, мудрецы?

Маленькие человечки сейчас же отрицательно закачали головами.

— Вы видите? — торжествующе взвизгнул Главный Мудрец. — Дружбы на свете нет! И за ваше первое преступление вы понесёте должное наказание.

— Отпустите нас, — сказала Таня, — нас мама ждёт!

— Откуда ты знаешь, что мама ждёт вас? — иронически улыбаясь, спросил второй мудрец.

— Потому что она любит нас, — сказала Таня, с удивлением глядя на мудрецов.

— И ты утверждаешь это? — взвизгнул Главный Мудрец, обращаясь к Серёже.

— Конечно! — ответил Серёжа.

— Второе преступление! — пропищал в восторге Главный Мудрец. — Мудрецы! Эти дети утверждают, что на свете есть любовь. Так ли это, мудрецы?

Маленькие человечки ещё сильнее закачали головами.

— Вы видите? — захихикал Главный Мудрец. — Любви на свете нет! И за своё легкомысленное утверждение вы понесёте должное наказание.

Таня взглянула на Серёжу. Её немного удивляло, что Серёжа молчит и как-то странно смотрит на судей. А Главный Мудрец ещё раз хихикнул и, снова обращаясь к Тане, сказал:

— Ну, что же ты ещё хочешь сказать в своё оправдание?

— Я не знаю, в чём мне оправдываться, — сказала Таня. — Я всегда говорю правду. Я говорю вам, что мама ждёт нас. Она ждёт нас в доме с волшебными окнами.

Мгновенно наступило молчание. Главный Мудрец, надувшись и покраснев, как индюк, силился что-то сказать, но не мог — так он злился. Голова его болталась то вправо, то влево, как маятник, и у Тани даже зарябило в глазах от этого мелькания.

— Подсудимые дети! — пропищал наконец Главный Мудрец. — Милость фарфоровых мудрецов неистощима — мы даём вам право на одно отрицание. Вы имеете право раз в жизни воспользоваться им, но воспользуйтесь им умно. Мы требуем, чтобы вы сказали, что дома с волшебными окнами нет!..

— Он есть! — сказал Серёжа. — И мы в него войдём, хотя бы нам пришлось разбить руки о его двери!

— Довольно! — завизжал неожиданно Фарфоровый Принц. — Я не могу больше их слышать — они разобьют нас! Посадите их немедленно в крепость!

— Серёжа, я боюсь! — шепнула Таня, прижимаясь к брату.

— Не бойся! — сказал Серёжа громко. — Разве ты не видишь, что это просто фарфоровые болванчики?

<p><emphasis>Глава двадцать первая</emphasis></p> <p>БОЙ</p> Трубы громко играют И песню поют. Эта громкая песня Про лошадь мою. Про коня боевого, Лихого коня. У него на подковах Четыре огня! Он летит, словно ветер, Когда я пою. Если недруга встретит — Победит он в бою! 

Серёжу и Таню вели по пустынной улице. Дома глядели по-прежнему — глухими стенами. По-прежнему все окна были закрыты.

А позади детей слышался равномерный, равнодушный топот. Это шли оловянные солдаты.

Как странно передвигались оловянные солдаты, как странно они подёргивали руками и ногами!

Вот дети под конвоем оловянных солдат и офицеров вышли на площадь, и высокая серая башня сразу выросла перед ними.

Вот заскрипел в замочной скважине огромный ключ и заскрежетала железная дверь… Зелёная морда выглянула из дверей и ухмыльнулась…

— Крокодил! — испуганно вскрикнула Таня.

И вдруг — бум! — ухнуло, грохнуло что-то вдали.

— Скорей! — глухо крикнул оловянный офицер.

Конвойные подтолкнули детей к железным дверям крепости. Крокодил уже схватил Таню за руку…

И вдруг выпустил её и покачнулся — что-то стремительное, круглое, красно-синее с силой ударило его по голове и прыгнуло в руки детям.

— Булька, Булька, дорогой! — закричала Таня. — Откуда ты?

— Сверху! С самолёта! — закричал Булька.

Блестящие серебряные самолёты летели над пустынными улицами, и мячи, мячи, мячи соскакивали с них без конца!

А стукнувшись о землю, мячи ничуть не ушибались — им такие прыжки были только полезны!

Дети оглянулись — ни конвойных, ни Крокодила уже не было. Только большая зелёная тряпка валялась на земле. Это было всё, что осталось от Резинового Крокодила.

А мячи мчались вперёд и вперёд, перепрыгивая через заборы, через дома, и впереди всех скакал Булька, а Серёжа и Таня с Мишуткой бежали вслед за ним.

Какой бой кипел на окраине города!

Глухо ухали оловянные пушки. Оловянные ядра летели со страшной быстротой.

Но ядра-мячи летели быстрей!

Они залетали в тыл врагам, они сбивали с ног всех неприятельских артиллеристов, они взвивались в воздух и сбивали на лету несущиеся прямо на детей оловянные ядра!

Оловянное войско двигалось мерным, неживым строем.

И вдруг прямо на оловянные ряды пошла вперевалочку сплочённая сердитая колонна.

— Мишук, медведи! — закричала Таня.

Ну конечно, это были плюшевые медведи, и впереди всех шёл огромный бурый медведь — их старый нелюбезный знакомый.

Ух, как здорово он начал расталкивать лапами оловянных солдат!

— Конница! — закричал Серёжа. — Конница, вперёд!

Боевые деревянные кони помчались по полю навстречу врагам, и оловянные солдаты отступили и побежали, падая и увлекая за собой всё оловянное войско.

И тогда, страшные и черные, как огромные гусеницы, поползли по полю оловянные танки.

И что это? Почему на эти страшные танки двинулись такие нестрашные, такие обыкновенные деревянные зелёные грузовики?

Чёрные танки не боятся этих грузовиков, они надвигаются прямо на них, вот сейчас они раздавят их!

— Ай-ай! — кричит Таня.

И вдруг по полю побежала целая толпа мальчиков и девочек Игрушечного города, тех самых, которые были в цирке, а потом убежали в мастерскую. В руках у ребят из Игрушечного города какие-то кружки, бруски и палки. Серёжа бежит к ним навстречу, и они окружают его и совсем скрывают.

Крокодил схватил Таню за руку.

А чёрные танки надвигаются.

— Серёжа! — кричит Таня. — Я боюсь!

— Иду-у! — отвечает где-то рядом Серёжа. — Не бойся!

Вот чёрные танки подошли уже вплотную к грузовикам, и вдруг шофёры грузовиков нажали на маленькие рычажки, и — трах! — поднялись и захлопнулись над грузовиками крышки, и зелёные броневики идут прямо на врагов!

Впереди — головной броневик, ярко-зелёный, с красной звездой на боку.

И вдруг в него ударяется огромное оловянное ядро и пробивает в его броне брешь. Из броневика выглядывает водитель.

Да ведь это дедушка Мяч! Сам дедушка Мяч — водитель главного броневика! Сейчас враги окружат его, возьмут его в плен!

Но на помощь к нему бежит Серёжа, а за ним маленькие мастера из Игрушечного города. Что это за удивительную машину катят они перед собой? Она похожа и на грузовик, и на пароход, и на самолёт! И над нею развевается маленький красный флажок!

Дедушка Мяч сорвал со своей круглой головы шлем и размахивает им — он увидел чудесную машину!

И враги тоже увидели её: чёрные танки поспешно уползают прочь.

А дедушка Мяч вскакивает в необыкновенную машину, похожую на грузовик, нажимает какой-то рычаг, и машина взлетает вверх, как самый лучший самолёт!

— Превращалка! — кричит Серёжа и прыгает и размахивает руками. — Превращалка! Ура!..

<p><emphasis>Глава двадцать вторая</emphasis></p> <p>ПОБЕДА</p> Со всех домов и вышек Кивают флаги нам. Смотри — весь город вышел Навстречу мастерам!

Чудесный самолёт улетел высоко-высоко, в самое синее небо. И в далёкой-далёкой густой синеве алеют красный флажок и красная звёздочка на его борту.

А кругом загорелись другие звёзды. Как их много, и как заманчиво они мерцают! Теперь и не различишь, какая звезда настоящая, а какая сделана ребячьими руками.

— Серёжа, какие звёзды! — говорит Таня и смотрит в далёкое вечернее небо. — И твой самолёт там, с красным флажком и со звездой. Ты его всё-таки построил, Серёжа! Вот бы наша мама увидела!

— Увидит! — говорит Серёжа. — И папа увидит! Но только ты, пожалуйста, никому не говори, что это я построил превращалку. Ты же сама видела, как мне помогли ребята. И куда это они убежали?

— Наверно, к себе домой, — тихонько говорит Таня. — Послушай, Серёжа, а ведь это, кажется, они поют!

И верно — где-то далеко-далеко послышались звуки песни, которую пели маленькие мастера, но слов нельзя было разобрать. Дети прислушивались затаив дыхание, и песня звучала всё громче и ясней. Вот уже можно было различить, как звонкий голос запевал песню о красном флажке:

Я свой флажок до неба, Нет, выше подниму! С таким флажком победа В бою, в огне, в дыму! Я свой флажок до моря, Нет, дальше протяну! Я буду с ним в дозоре Стеречь свою страну! Смотри — весь город вышел Навстречу мастерам! Со всех домов и вышек Кивают флаги нам.

И сотни тоненьких голосов подхватили:

Смотрите — флаги машут, Кивает каждый дом! А ну, ребята, маршем По городу пройдём!

И Серёжа с Таней услышали далёкий-далёкий топот сотен маленьких ног, и музыку, и радостные крики, и вдруг в небо взлетели разноцветные радужные ракеты! Салют!

Ракеты взлетали и падали, вспыхивали и гасли. Но одна ракета — самая яркая, самая большая — не упала, а полетела высоко-высоко, в самое небо!

— Да ты смотри, Серёжа, — закричала Таня, — на этой ракете тоже красный флажок!

— Это они празднуют победу, — сказал Серёжа. — Молодцы эти маленькие мастера!

— Да-да! — радостно подхватила Таня. — Они прогнали Оловянного Генерала, правда, Серёжа? А теперь они дома… Ох, а мне как хочется домой, Серёжа!..

<p><emphasis>Глава двадцать третья</emphasis></p> <p>ВОТ И СКАЗКЕ КОНЕЦ</p> — Игралочка, да где ж она, Игралочка, твоя страна? Туда не ходят корабли, На свете нет такой земли. Её ты выдумал!.. — Ну что ж, На правду этот сон похож.

Дети стояли, взявшись за руки. Сонные, притихшие, жались к ним Булька и медвежонок.

На улицах было совсем темно, потому что наступила ночь, и пора, давно уже пора было возвращаться домой.

Враг был разбит, разбит в буквальном смысле слова — на мелкие кусочки. Бесславно окончил свои дни Резиновый Крокодил. Чудесная машина превращалка выручила детей. И друзья помогли им в пути.

Но дети знали, что Оловянный Генерал ещё цел, а дом с волшебными окнами не найден.

— Как темно! — сказала Таня.

Она подняла руку, в которой крепко держала палочку с серебряным фонариком, и на осветившейся молочным светом улице дети увидели Старого Фонарщика.

Он шёл в своей белой пушистой шубе и держал в руках простую палочку.

Вот он взмахнул ею, и — красные, зелёные, синие — вспыхнули сразу все фонари и осветили волшебным светом улицу игрушечного города.

И сейчас же тоненький-тоненький хор детских голосов раздался вокруг, и по улице побежала толпа крошечных белых малюток.

— В лес! В ёлочный лес! — кричали они.

А за белыми малютками бежали красные лисички, золотые петушки, мохнатые волки.

— В лес! В ёлочный лес! — кричали они.

— Пора отпустить друзей, — сказал голос Старого Фонарщика над самым Таниным ухом, и Таня сразу вспомнила своё обещание, данное доброму Морозке в старом лесу.

Она нежно поцеловала маленького медвежонка, который уже сладко спал у неё на руках, и передала его Старому Фонарщику.

— Отнесите его, пожалуйста, домой, — сказала она, — и кланяйтесь дедушке Морозке, и Михайлу Иванычу, и лисичке. Мы непременно придём к ним ещё раз!

Булька прыгал то в Серёжины, то в Танины руки и что-то горячо выкрикивал, но так торопился, что понять его было невозможно.

Вот и он ускакал за Старым Фонарщиком, и дети остались совсем одни.

В окошках гасли огни — это игрушки укладывались спать.

Детям видно было, как сидят в креслах дедушка Мяч и бабушка Кукла и старые их белые головы клонятся от сна.

— До свиданья, дедушка Мяч! — сказал Серёжа.

— До свиданья, бабушка Кукла! — сказала Таня.

— Спите спокойно — Оловянный Генерал далеко. А если он опять нападёт на вас, мы придём на помощь!.. И в этот раз мы уже не выпустим его!..

— Прощай, Игралочка! Мы долго будем помнить тебя!

И Таня подняла ещё выше свой серебряный фонарик.

<p><emphasis>Глава двадцать четвёртая</emphasis></p> <p>ДОМА</p>

Кто стреляет громче пушки?

Разноцветные хлопушки.

Ёлочная загадка

— Серёжа! — воскликнула Таня.

Свет серебряного фонарика упал прямо на окна большого дома.

— Дом с волшебными окнами! — сказал Серёжа. — Таня, там ёлка, смотри!

И вдруг всё вспыхнуло сразу и засияло!..

По веткам побежали маленькие поезда из разноцветных лампочек — они мчались в самую гущу ветвей, и там, наверно, было самое интересное.

Золотой петух выскочил из своего домика и захлопал крыльями.

Рыжая лисичка, спрятавшись за веткой, глядела на него. А маленькие лыжники скользили по снежным дорожкам.

Ух, как заскрипели полозья! Это катил с самой верхушки вниз на красных саночках маленький дед Мороз.

Румяные персики были подёрнуты пушком; они раскачивались на ветках рядом с тяжёлыми орехами и прозрачными бабочками…

А под ёлкой! Сколько там стояло подарков рядом с белым дедом Морозом, ухмылявшимся в усы! Всего нельзя было и разглядеть.

Но на самом видном месте лежал большой красно-синий мяч.

А у ствола ёлки сидел, прижавшись, плюшевый медвежонок и смотрел прямо на открытый ящик с какими-то кружками, брусками и палочками.

И вдруг — бум! — ударили тарелки Петрушки, запела музыка, захлопали хлопушки, весёлые ребячьи лица замелькали вокруг ёлки, и тепло обитая дверь распахнулась прямо перед детьми.

— Да ведь это наша дверь! — сказала Таня.

— Да ведь это наш дом! — сказал Серёжа.

А мама уже стояла на пороге и протягивала к ним руки.

КОНЕЦ

рис. Н. Радлова

Глава первая

НОВЫЙ ГОД

<p><emphasis>Глава первая</emphasis></p> <p>НОВЫЙ ГОД</p> Снег на улице хрустит, Сон на саночках катит.

На стекле была нарисована морозная ёлочка, и смутно виднелась сквозь её мохнатые серебряные ветви широкая вечерняя улица.

В высоких домах зажигались окна — одно за другим, как гирлянды лампочек на ёлке.

Кто-то забыл у ворот саночки. Два человека торопливо шли по мостовой и размахивали руками.

В самом конце улицы, там, где начинался бульвар, всё сливалось в мохнатое, белое, пушистое… Шёл снег.

В комнате пахло хвоей. Большая ёлка стояла в углу, и стеклянные шары тускло поблёскивали на ней.

Давно уже пора было зажигать ёлку, но мама ещё не вернулась с работы. Её вызвали в больницу в пять часов, а теперь… Таня посмотрела на часы — маленькая стрелка приближалась к девяти.

Опять весь вечер без мамы! А сегодня Новый год. Правда, мама сказала, что она постарается прийти пораньше и они вместе зажгут ёлку и чтоб Серёжа никуда не уходил. Он и не уходит никуда, сидит дома. Да ведь молчит всё время, не разговаривает! Только спросил один раз: «Кушать не хочешь? Ну, посмотри картинки, мама скоро придёт»…

Нет, не идёт мама, и Серёжа не разговаривает, и картинки все уже старые, знакомые. Скучно. Таня прислонилась к спинке дивана и задумалась.

Какой хороший Новый год был в прошлый раз! Мама и папа были дома. Пришли знакомые ребята и принесли волшебный фонарь. А в фонаре были картинки про медведя, и про лису, и про дедову избушку…

Отчего это в комнате вдруг посветлело?..

— Серёжа, посмотри, у нас окошко светится! Отчего это, Серёжа?

— Это от фонаря, — сказал Серёжа не оборачиваясь.

Он барабанил пальцами по замёрзшему стеклу и тихонько насвистывал какой-то марш. В другой вечер он давно нашёл бы себе занятие и уж непременно между делом не раз подразнил сестру, но сегодня даже ссориться не хотелось. И правда, что за неудачный Новый год! Мама весь вечер на работе, а его оставила дома, с Танюшкой. И отца нет — он со своим начальником уехал прокатывать по зимнему пути новую машину.

Серёжа представил себе на минуту, как вспыхивают и снова гаснут фары и вихрем разлетается впереди машины снег. Хорошо! У отца хорошая профессия. Быть шофёром хорошо! «Быть шофёром хорошо, а лётчиком лучше…» Откуда это? Ах да, из Маяковского, из Танюшкиной книжки «Кем быть?»: «Лётчику хорошо, а матросу лучше…» Вот в том-то и дело, что выбрать себе одну профессию почти невозможно. А если б существовала такая машина, которая и летала бы, и ездила, и плавала? Ведь тогда её водителю можно было бы стать сразу и лётчиком, и шофёром, и моряком! Стой-ка! Это можно попробовать.

Серёжа оглянулся на сестру и тихонько направился в свой угол, где было его хозяйство: рейки, планки, гайки, старый футбольный мяч с заплатой на боку… У Танюшки свой угол — там живут всякие девчоночьи игрушки: молчаливые, неподвижные куклы (а одна уже такая старая, ватная, что даже Таня с ней не играет), неуклюжие байковые медведи, мячики, запрятанные в сетки…

Но манёвр не удался: Таня, задумчиво сидевшая на диване и как будто даже задремавшая, живо вскочила и подбежала к брату:

— Ты что будешь делать, а, Серёжа?

— Да ничего особенного, — скучным голосом сказал Серёжа, пряча за спину руки с молотком и гвоздями.

— Я посмотрю, хорошо?

— Да ты всё сто раз видела! Ну шла бы к своим куклам… Ладно, ладно, только не хнычь, пожалуйста! Садись вот сюда и не мешай, хорошо?

— Хорошо, хорошо, не буду мешать. Ты это что, ты машину будешь делать, да?

— Я сказал — сиди тихонько…

Поблёскивают на ёлке шары. За окном падает снег. В углу, за перевёрнутым стулом, строится необыкновенная машина.

У нее кузов автомобиля и пропеллер самолёта. У неё горделивая труба красавца парохода и капитанский мостик. «Право на борт! — командует капитан. — Отплываем! Улетаем! Поехали!»


Глава вторая

ГОСТЬЯ

<p><emphasis>Глава вторая</emphasis></p> <p>ГОСТЬЯ</p> Это снилось всем ребятам, Даже бабушке когда-то.

Снег падал и падал не переставая. Может быть, он уже спрятал весь дом от чужих любопытных глаз. Может быть, он тихонько раскачивал дом направо — налево, направо — налево… Потому что лампа тоже раскачивалась и нельзя было не мигая смотреть на неё.

И, наверно, потому стук услышали не сразу. Он доносился как будто издалека, как будто в дверь стучали молоточком, обёрнутым в вату.

— Кто там? — спросила Таня и на цыпочках подбежала к двери.

За дверью что-то шуршало, и ответ нельзя было разобрать. Таня отперла замок, и тепло обитая дверь мягко приоткрылась. Никого!

Таня выглянула — дверь подъезда была открыта. И она ясно увидела, как вереница маленьких белых мышей промчалась мимо подъезда. Или это был снег?

Но в эту минуту прямо в дверь влетело целое облако густого морозного пара.

— Приехали, — сказал тихий голос, и в этом облаке прямо в дверь квартиры вошла старушка гостья.

Она топала валенками, отряхивала снежинки, густо облепившие шубу, и сердито поглядывала из-под белого заснеженного платка.

— Здравствуйте! — робко сказала Таня.

— Ну, здравствуй, здравствуй, — проворчала гостья. — Я уж думала, ты не узнаешь меня.

— А разве вы у нас бывали? — удивилась Таня.

Гостья сердито на неё посмотрела и пробормотала:

Не играют — забывают, Забывают — не играют.

Таня широко открытыми глазами смотрела на гостью.

— Как вы сказали?

— Не надо спать, — проворчала гостья, — тогда всё услышишь.

— А я не сплю, я жду маму.

— Ах, ты ждёшь маму? — смягчилась гостья. — Так имей в виду, что мама тоже ждёт вас! Тебя и твоего брата. Она сама не может прийти.

— Почему? — огорчилась Таня.

Гостья опять рассердилась.

— Вот сидят они и ждут, будто ноги не идут! — пробормотала она. — Как будто сами ходить не могут! А мама устала, а мама весь день на ногах, а мама ждёт их после работы!

— Так мы пойдём к ней, бабушка! Где она?

Но старушка, не отвечая, забегала по комнате. Она семенила мелкими шажками, заглядывала во все углы и бормотала:

Недалёко, недалечко — Там на улицу крылечко, И на улицу окно, Да волшебное оно!

— Волшебное окно? — повторила с восторгом Таня. — А почему?

Старушка три раза обернулась вокруг себя и опять очень быстро забормотала:

— Так блестит и так сверкает, все дороги освещает, освещает все пути и домой велит идти. Там такие разговоры, там лежат игрушек горы. Ваша мама у окна, ждёт детей своих она.

— Ой, бабушка, где это окошко? — закричала Таня. — Где этот дом?

А старушка продолжала бормотать, но уже не так быстро:

Там волшебное окно, И, по правде, не одно. Этот дом найти сумейте, В этот дом войти посмейте!

— Да как его найти? Бабушка!

А старушка своё:

Не бояться, не бежать, Только, чур, не опоздать!

И, мягко пробежав по комнате, она открыла входную дверь.

Серёжа вздрогнул от холода и, потягиваясь, с удивлением посмотрел на старушку гостью.

А та сейчас же обернулась:

— Эй, мальчик, ты слышал меня?

Не бояться, не бежать, Только, чур, не опоздать!

Серёжа молча кивнул головой. Он не мог понять, откуда взялась эта странная гостья.

— Мы не будем бояться, — горячо сказала Таня. — Правда, Серёжа?.. Только вдруг мы опоздаем и не найдём маму?

— А вы поезжайте на машине! — быстро сказала гостья и показала рукой на Серёжин угол.

Серёжа вскочил со стула.

— Она ещё не готова, — сказал он. — Откуда вы про неё знаете?

Старушка погрозила ему:

— Это что ещё такое? Он машину не достроил, а теперь пора идти. Может, выстроишь в пути?

И она выбежала из двери. А в комнату снова ворвалось белое облако морозного пара, и дети услышали, как сквозь сон, слова уходящей гостьи:

— Торопитесь, торопитесь, не опоздайте… Берегитесь Ледяного Ветра. Он захочет оставить вас в Старом году…

— Серёжа, ты слышал? — сказала Таня шёпотом. — «Берегитесь Ледяного Ветра!..»

— Одевайся потеплее, — сказал Серёжа сурово. — Нам надо торопиться, уже скоро десять часов.


Глава третья

ДОМ С ВОЛШЕБНЫМИ ОКНАМИ

<p><emphasis>Глава третья</emphasis></p> <p>ДОМ С ВОЛШЕБНЫМИ ОКНАМИ</p> Мы из дому ушли вдвоём, А на дворе метель метёт. Как нам найти желанный дом? Куда дорога приведёт?

Только три часа назад дети шли по этой улице с последними ёлочными покупками, но узнать её теперь было почти невозможно.

Что стало с улицей? Что стало с домами, с воротами? Что стало со знакомым, как собственные саночки, бульваром?

Снег плясал вокруг фонарей, и длинные фонари смешно отмахивались от него и прижимались к домам, а дома неслись прямо к незнакомому белому лесу, неизвестно откуда появившемуся в конце улицы.

Серёжа и Таня шли, крепко взявшись за руки, чтобы не потерять друг друга в этом снежном вихре.

На секунду ветер утих, и они ясно увидели у самого фонаря блестящие, сияющие окна большого дома. Они так ярко освещали улицу, что Таня закричала:

— Дом с волшебными окнами! Серёжа, скорей! — и потянула брата за руку.

С трудом им удалось пробиться сквозь снег, но они увидели самый обыкновенный дом — шестиэтажный, новый. Все окошки одинаковые, и за всеми окошками — ёлки.

— Ой, Серёжа, он не волшебный! — грустно сказала Таня. — Он самый обыкновенный. И мамы в окошке нет.

— Идём дальше, — решительно сказал Серёжа.

Ребята пробивались сквозь снег то вправо, то влево, но дома с волшебными окнами не было, а снег валил всё гуще и гуще, и за его густой сеткой скоро уже нельзя было разглядеть ничего, кроме очертаний незнакомого леса вдали.

И вдруг дети увидели впереди себя мчащиеся вихрем саночки. Их везла вереница белых мышей, а в саночках сидела и, обернувшись, махала рукой старушка в заснеженной шубе и в большом пуховом платке.

— Бабушка! — крикнула Таня. — Это та самая бабушка, что к нам приходила!

Таня побежала за саночками, но споткнулась о какой-то сучок и упала, не выпуская Серёжиной руки. И оба они покатились по снегу куда-то вниз.

— Держись за меня! — успел только крикнуть Серёжа.

Но Таня уже вскочила на ноги и с изумлением оглядывалась.


Глава четвёртая

В ЛЕСУ

<p><emphasis>Глава четвёртая</emphasis></p> <p>В ЛЕСУ</p> На серебряных дорожках Рассыпает месяц крошки. Если клюнет крошку птица, Станет птица серебриться. Месяц, месяц, посвети, Нам вперёд пора идти!

Они стояли в лесу, в совершенно белом и тихом лесу.

Прямо вперёд уходила освещённая месяцем дорожка. Нельзя было не ступить на неё.

Снежные великаны-деревья сторожили дорожку. Они молча пропустили детей, но чуть только Танины ботинки захрустели по дорожке, как первое же дерево сказало немного надтреснутым голосом:

— Не хрустите по хворосту!

— А как же нам идти? — сказала Таня и сделала ещё один шаг вперёд.

— Не хрустите по хворосту! — повторило второе дерево. — Поднимите сучок.

Таня сейчас же наклонилась и нашла на дорожке два заиндевелых сучка. И Серёжа нашёл два таких же, только немного побольше. Но не успел он их взять в руки, как сучки превратились в блестящие коньки! И Танины — тоже.

Серёжа быстро надел свою пару. До чего ж удобны, до чего легки!

На таких коньках не трудно взять первый школьный приз!

Но что делать с Танюшкой? Ведь она же ещё не умеет кататься.

А Таня уже скользит на своих коньках — и как хорошо! Да ещё кричит:

— Эй, Серёжа, догоняй!

И вот они побежали вдвоём по гладкой ледяной дорожке. Они легко и быстро скользили по ней, а в ушах у них звучала совсем не знакомая им песенка:

Унесут коньки чудесные Прямо в страны неизвестные, В страны ёлочных чудес — В новогодний зимний лес.

А в лесу кто-то рубил дрова. И Таня первая заметила за деревьями маленького старичка в тулупе и подшитых валенках.

Старичок работал и мурлыкал себе под нос:

Нарублю-ка я дровишек Для девчонок и мальчишек, Чтобы стало им теплей, Чтобы стало веселей.

Таня, на удивление Серёже, ловко затормозила.

— Дедушка, — закричала она, — как нам выйти из лесу?

Старичок медленно выпрямился и посмотрел на детей.

— Я бы вас провёл, милые, да ведь я на работе, с работы не уйдёшь.

— А какая у вас работа, дедушка? — спросила Таня.

Старичок медленно выпрямился и посмотрел на детей.

— Да вот дров нарублю, а потом замораживать пойду. Окна вот сегодня уже все заморозил, да ещё работа задана… — И старичок вздохнул.

— Ой, дедушка, вы умеете окошки замораживать? — с восхищением сказала Таня. — А какая ещё у вас работа?

Но Серёжа недоверчиво смотрел на старичка.

— Дед смеётся над тобой, а ты веришь, — сказал он негромко.

Старичок, нахмурив косматые брови, разглядывал Серёжу.

— Ишь ты, какой недоверчивый! — спокойно сказал он. — У меня, девушка, вот ещё какая работа: двое ребятишек тут должны, говорят, пройти, так мне велено их заморозить.

— Почему, дедушка? — испуганно шепнула Таня.

— А потому, милая, что они ищут чего не надо! — И старичок зашептал, тревожно оглядываясь по сторонам: — Дом с волшебными окнами ищут! А хозяин мой их туда не пустит, нет… Мой хозяин не любит, чтобы дети туда ходили.

— Да почему же, дедушка?

— А потому, что туда Новый год приходит, детям счастье приносит. А мой хозяин не любит счастливых детей, нет, не любит.

Старичок ещё раз боязливо посмотрел по сторонам и снова зашептал:

— Он уже сколько детей изловил на своём веку! Как увидит весёлого мальчишку или девчонку, так сейчас поймает. А уж куда он их потом девает, не знаю.

Серёжа крепко взял сестрёнку за руку. Он слушал теперь деда внимательно и насторожённо.

— А кто ваш хозяин, дедушка? — насупившись, спросил он.

— Мой хозяин, милые, господин Ледяной Ветер.

— Господин Ледяной Ветер… — повторила Таня. — Как странно… А тебя как зовут, дедушка?

— А я Морозкой зовусь, милые, Морозкой.

— Морозкой? — обрадовалась Таня. — Так ведь ты совсем не страшный, дедушка Морозко! За что же ты хочешь тех ребят заморозить?

— А вы уж не те ли дети будете? — подозрительно спросил Морозко. — Сказано было: мальчик в шапке-ушанке и девочка в белой шубке. Так и есть — те самые. Стойте, я вас сейчас заморожу!

— Дедушка, не дурите, — твёрдо сказал Серёжа. — Вы лучше нам покажите дорогу. И что это у вас за хозяин, не пойму! Зря вы его слушаетесь.

— Ох, милые, дурной хозяин, — вздохнул Морозко. — И тулуп у меня прохудился, и валенки дырявые, а новых не допросишься никак. Всё говорит — не полагается, не отслужил ещё. А мне уж, милые, да-авно на пенсию пора…

— Каррр! — закричала сидевшая на дереве ворона. — Карр! Рразболтался, старый дуррак!

— Заморожу! — крикнул Морозко и замахнулся на ворону.

А дети побежали дальше.

— Эй, милые, — крикнул им вдогонку Морозко, — погодите, дорогу покажу!..

Но только дети обернулись к Морозке, как вдруг струя ледяного ветра пронеслась по лесу.


Глава пятая

ГОСПОДИН ЛЕДЯНОЙ ВЕТЕР

<p><emphasis>Глава пятая</emphasis></p> <p>ГОСПОДИН ЛЕДЯНОЙ ВЕТЕР</p> Он холоднее всех на свете, Он — ледяной, жестокий ветер.

Стало так холодно, что сердце готово было остановиться. Пальцы оледенели и перестали слушаться.

Морозко исчез, и дети остались совсем одни в лесу. Даже вороны куда-то попрятались.

— Куда же нам идти? — сказала Таня, задыхаясь и закрывая лицо руками.

Она ступила разок и споткнулась.

— Что, опять разучилась кататься? — сказал Серёжа. — Снимай скорей коньки, тут на них не проедешь.

— Это дедка набросал тут своих ледяшек. Вот ещё глупый-то! — сказала Таня, снимая коньки. — Куда же нам теперь идти? Сережа, ты найдёшь дорогу?

— Конечно, найду, — сказал Серёжа прислушиваясь. — Подожди, кто-то идёт. Сейчас всё узнаем.

Из-за деревьев вышел очень высокий, худой человек в длинном бесцветном плаще. Он шёл так быстро, что полы его длинного плаща разлетались по сторонам.

Когда он проходил мимо детей, эти длинные, разлетающиеся полы задели их, и Таня тихо охнула и зябко поёжилась. Но высокий человек быстро прошёл дальше и даже не оглянулся.

— Послушайте! — крикнул ему вдогонку Серёжа. — Вы толкнули мою сестру!

— Это ничего, Серёжа, — испуганно шепнула Таня. — Ты спроси у него лучше дорогу.

— Сам найду, — сказал Серёжа.

Высокий человек неожиданно остановился.

— Вот как? — сказал он насмешливо.

— Мы, кажется, заблудились, — дрогнувшим голосом сказала Таня.

— Мне это совершенно безразлично, — процедил человек в бесцветном плаще.

— Можно мы пойдём за вами?

— Это не моё дело.

— Таня, не ходи за ним! — И Серёжа схватил сестру за руку.

Но Таня умоляюще взглянула на него:

— Ой, Серёжа, я боюсь! Ведь мы заблудились. Мы не найдём маму! А он всё-таки взрослый.

Делать было нечего, и Серёжа, нахмурившись, пошёл по следам незнакомца в бесцветном плаще.

Почему этот человек ему так не нравился, Серёжа сам не понимал. Человек как человек, только странный какой-то. Идёт впереди, а сквозь него всё видно. И холодно как за ним идти!

Таня крепко держалась за Серёжину руку, поспевала за ним изо всех сил. Но человек в бесцветном плаще шёл так быстро, как будто летел!

Когда становилось особенно скользко, он взмахивал длинными руками. Тане показалось, что от этого становилось ещё холодней.

Морозко набросал тут, наверно, много ледяшек, потому что Таня всё время спотыкалась, и, если б не Серёжа, она, наверно, не раз упала бы. Но человек в бесцветном плаще ни разу не обернулся.

Впереди был овраг и через него мостик. Незнакомец быстро прошёл по мостику и остановился.

Дети тоже остановились. Пройти вдвоём по узенькому скользкому мостику было невозможно.

— Серёжа, иди, — сказала Таня, — а потом ты поможешь мне.

Но Серёжа крепко держал сестрёнку за руку.

— Я боюсь оставить тебя тут одну, — сказал он.

И вдруг порыв ледяного ветра снова налетел на детей. Они прижались друг к другу, но ветер хлестал в лицо, сбивал с ног, а человек в бесцветном плаще махал им издали руками и что-то выкрикивал. Слова его сливались с завыванием ветра, и их нельзя было разобрать.

— Он хочет помочь нам, — сказала Таня. — Серёжа, иди ты первый! — И она выпустила руку брата.

Сразу утих ветер, и человек в бесцветном плаще перестал махать руками.

На уроках физкультуры Серёжа был всегда одним из первых. Он осторожно и ловко прошёл по скользкому мостику.

Теперь надо было найти хорошую палку и протянуть её Тане.

Но вдруг человек в бесцветном плаще взмахнул руками. Сразу подул резкий ветер, и мостик обрушился вниз!

— Что же вы сделали? — задохнувшись, крикнул Серёжа. — Моя сестра там осталась!

Человек в бесцветном плаще обернулся и посмотрел на Серёжу. Ух, каким ледяным взглядом он смерил его с ног до головы!

— А не всё ли тебе равно? — сказал он наконец.

— Как вы можете так говорить! Ведь она там одна осталась!

— Думай только о себе, — холодно отчеканил человек в бесцветном плаще и зашагал дальше. — Дом с волшебными окнами уже близко, — глухо сказал он не оборачиваясь.

И тут Серёжа увидел, как за деревьями что-то засияло, заискрилось, заблестело. Какой дворец стоял там! Весь в хрустальных узорах, весь в переливах звёзд!

За окнами сверкала ёлка, и Серёже показалось даже, что мама стоит на крыльце в своей тёплой серой шубке и машет ему рукой…

— Мама! — Серёжа так и кинулся к ней.

Но вдруг в ушах у него зазвенело. С треском, с хрустом, со звоном рассыпался на кусочки дворец. И вот уже нет ничего, а всё ещё что-то дребезжит и скрипит — это издевается, хохочет незнакомец.

От этого смеха Серёже стало так страшно, что он даже зажмурился и закричал:

— Таня, где ты? Я иду за тобой!

А когда он открыл глаза, человека в бесцветном плаще уже не было и только почему-то раскачивались верхушки великанов-елей.

А Таня прыгала на той стороне, похлопывая варежками.

— Танюшка, это ты? — радостно закричал Серёжа. — Никуда не уходи, я сейчас переведу тебя!

— Только скорей, — крикнула Таня, — холодно!

— А мне почему-то стало теплее, — сказал Серёжа.


Глава шестая

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С МИХАИЛОМ ИВАНЫЧЕМ

<p><emphasis>Глава шестая</emphasis></p> <p>ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С МИХАИЛОМ ИВАНЫЧЕМ</p> Вот кончается дорожка, Вот и дом на крепких ножках. Ладно скроен, Крепко сбит. Что за дом В лесу стоит?

Тут дети услышали знакомый стук топора, и им сразу стало веселее.

— Дедушка Морозко, ау! — крикнула Таня.

А Морозко уже шёл по лесу, топоча своими подшитыми валенками, и вёз за собой санки, полные блестящих, покрытых инеем дровишек. А на дровишках лежали две длинные тонкие жёрдочки.

— Дедушка Морозко! — снова крикнула Таня. — Смотри, у нас мостик провалился!

— А я-то что ж, — ворчливо отозвался Морозко, — а я тут при чём?

— Дедушка, постыдитесь! — сказал Серёжа. — Что вам стоит! Дайте мне эти жёрдочки!

— Ну, а я что ж, не даю? — покряхтев, сказал Морозко.

Серёжа быстро перекинул жёрдочки через овраг, а Морозко подул на них, и жёрдочки сразу превратились в крепкий ледяной мостик.

— Что, хороша работка? — похвалился Морозко.

Серёжа молча кивнул головой, и оба они протянули Тане руки.

— Ишь ты, как замёрзла! — посочувствовал Морозко, когда Таня с их помощью перешла мостик. — Садись-ка теперь в мои санки, а ты, милый, помоги сестрёнку везти.

Таня забралась в санки. Серёжа и Морозко взялись за верёвку, и санки понеслись по ледяной дорожке.

— Карр! Карр! — закричала, свесив голову, ворона. — Харроший старрикан! Харроший!..

— Заморожу! — крикнул Морозко замахиваясь.

И ворона с испуганным карканьем улетела.

А в конце дорожки, меж высоких снежных елей, показался бревенчатый приземистый дом.

Вот санки остановились у крыльца, и большой бурый медведь показался на пороге.

— Добро пожаловать, гости! — сказал он грубым голосом.

А из-за медведя осторожно выглядывала остренькая рыжая мордочка.

— Здравствуйте, миленькая девочка! — сказала лисичка. — Входите, входите, пожалуйста. Ой, мои бедненькие, как вы озябли! А у нас тепло-тепло. Входите, мои золотые!

Санки оставили у крыльца, и Морозко, Серёжа и Таня вошли в медвежий дом.

А у медведя в доме и правда было очень тепло. В большой печке потрескивали дрова, и отсветы огня плясали на тёмных бревенчатых стенах. А по стенам был развешан всякий нужный в хозяйстве бобыля инструмент: пила-одноручка, топор, рубанок. Серёжа сразу заметил их и с интересом смотрел на медведя. На нём большой рабочий фартук. Что же он мастерит?

А Михайло Иваныч как только впустил гостей, так сейчас же ушёл в угол и принялся за работу. Он подчищал рубанком длинные белые палки с загнутыми концами. От палок хорошо пахло свежим деревом.

— Лыжи! — сказал Серёжа. — Вот здорово! Михайло Иваныч лыжи делает!

Серёжа с уважением смотрел на медведя и так и не отходил от него. И Таня примостилась тут же на лавочке.

— Михаиле Иваныч, а вы только лыжи делаете? — спросил Серёжа.

Медведь помолчал, подумал.

— А что ж ещё?

— А можно такие большие лыжи сделать, с санками, чтобы впереди — лыжник, а сзади, в санях, пассажир?

— Это какой же, например, пассажир?

— Да вот она, например. — И Серёжа показал на сестру.

— Такие санки с умом надо делать, — сказал медведь подумав, — а то тяжелы будут, не свезёшь. А сам не пробовал сделать?

Серёжа замялся.

— Он пробовал! — воскликнула Таня. — Он знаете какую машину делает: она и летает и плавает… Ой, Серёжа, ты что толкаешься?

— А ты не болтай!

— Что ж за машина такая? — заинтересовался медведь. — В лесу проедет или как?

— Она ещё не готова, Михайло Иваныч, — вздохнул Серёжа, — а нам очень нужно спешить, мы очень торопимся!

— Это куда же? — осведомился медведь.

— К маме! — сказала Таня. — В дом с волшебными окнами!.. Ой, Серёжа, ты что это сегодня толкаешься?

— А ты не болтай!

Но медведь сделал вид, что ничего не слышал. Он продолжал строгать, и дети не спуская глаз смотрели на его работу.

— Сколько стружек! — тихонько сказала Таня. — И какие они хорошенькие, жёлтые!

— А хотите, миленькая девочка, я вам этих стружек в корзиночку насыплю? — засуетилась лисичка.

Санки остановились у крыльца, и большой бурый медведь показался на пороге.

Таня вопросительно посмотрела на Серёжу.

— Ерунда! — засмеялся Серёжа. — Зачем нам стружки?

— Ну, тогда яблочков покушайте! Вкусненьких! Мороженых! — И лисичка побежала в погреб.

А Серёжа попросил не без робости:

— Михайло Иваныч, можно мне построгать немножко эти лыжи?

— Отчего же, — помолчав, согласился медведь. — Построгай малость. Быстрей справимся.

Михайло Иваныч оставил работу, отошёл к печке и стал раскуривать от уголька свою чёрную трубку. Сидит у печки, раскуривает трубочку, а сам одним глазом смотрит на Серёжу.

А Серёжа с увлечением принялся строгать.

Чши! Чши! — запел рубанок в Серёжинах руках.

Потрескивают дрова в печке, медведь трубочку покуривает, Серёжа строгает лыжи, а Таня на лавочке сидит и то на огонь смотрит, то на Серёжу. Хорошо бы он поскорей лыжи сделал! Очень к маме хочется!

А Морозко согрел у печки руки и стал большой иглой зашивать дыру в валенке.

— «Не полагается»! — ворчал он, разглядывая валенок. — Ишь ты, «не полагается»… Сколько служу, а новых валенок не выслужил…

Михайле Иванычу, видно, давно надоела Морозкина воркотня, и он громко запел:

Я лыжи детям делаю, Прочней вам не сыскать. Секрет таков: лишь смелые Их могут надевать. Трусишка в яму упадёт, А смелый на гору взойдёт!

— А куда на них можно дойти? — тихонько спросила Таня.

— А это смотря по тому, кто наденет, — подумав, пробасил медведь.

— Да куда хочешь, милая, — сказал Морозко.

— А если я надену? — сказала Таня. — Я ведь ещё плохо езжу. — Она посмотрела на брата и вздохнула.

— Не беда — дорога научит, — пробурчал медведь.

— Научит, научит, — подтвердил Морозко, откусывая нитку.

— Нам ведь торопиться надо, дедушка, — сказала Таня. — Мы очень торопимся! Нас мама ждёт, — прошептала она, оглядываясь на Серёжу, который продолжал строгать.

Морозко повертел в руках валенок — ох, и старый же! — и, словно нехотя, словно ни к кому не обращаясь, посоветовал:

— А вы Михайла Иваныча попросите, он вам самые быстрые лыжи даст!

— Даст, миленькая девочка, даст, — пропела лисичка.

Она вернулась из погреба с лукошком, полным белых, подёрнутых морозцем антоновских яблок, с деревянной чашкой, в которой краснела клюква.

— Кушайте, миленькие, кушайте! — угощала она детей.

Таня попробовала: до чего же вкусно! Клюква пересыпана не то снежком, не то сахаром — так и хрустит на зубах! А яблоки с кислинкой и такие холодные, что сразу заболели зубы. Но всё равно вкусно!

— Таня, простудишься! — строго сказал Серёжа. — Мама тебе не разрешает есть холодное!

А сам с удовольствием ел яблоко. Ой, какое холодное — в руке и то долго не удержишь!

— Кушайте, миленькие, кушайте! — суетилась лисичка. — У нас яблок много! Михайло Иваныч у нас такой запасливый хозяин, такой хороший!

— Да не юли ты! — прикрикнул на неё медведь. — Пойди лучше малого побуди — что он всё спит да спит!

— Иду, иду! — засуетилась лисичка и юркнула за пёстрый ситцевый полог.


Глава седьмая

ПЛЮШЕВЫЙ ПРИЁМЫШ

<p><emphasis>Глава седьмая</emphasis></p> <p>ПЛЮШЕВЫЙ ПРИЁМЫШ</p> Мишка, спи, Не сопи. Лапа Мишкина, усни, Лапа будет трогать сны. По мху сту- пать, По- хру- сты- вать… Ухо Мишкино, усни, Ухо будет слушать сны. Будут сниться Мишке Шор- шур- шишки…

Лисичка юркнула за полог и не возвращается. А Тане так хочется посмотреть, что там!

Она и заглянула в щёлочку.

А там стоит колыбелька! Вся резная, деревянная.

Таня немножко раздвинула полог:

— Можно мне маленького посмотреть?

— Можно, миленькая девочка, можно, — разрешила лисичка и впустила Таню.

А за пологом в деревянной колыбельке сладко спал плюшевый медвежонок.

— Ой, какой хорошенький! — умилилась Таня. — А как его зовут?

— Мишуткой зовут, миленькая девочка, — сказала лисичка. — Маленький ещё, вот и спит всё.

— И что за малый! — проворчал за занавеской Морозко. — Всё спит да спит, хоть бы разок проснулся!

— Ой, ну какой хороший! — восхищалась Таня. — А откуда он у вас, дедушка Морозко?

— На дороге нашёл, милая. — И Морозко понизил голос. — Я ведь тут не живу, только погреться захожу. В обед да в свой выходной, если хозяин отпустит. Мне малого и девать-то некуда. А Михайло Иваныч сказал: «Я возьму!» А он мужик серьёзный, мастер хороший, я его и уважил. Да что толку? Вот и няньку нашли, юлу такую, а дитя всё спит да спит!

— А можно, я попробую его разбудить? — сказала Таня.

Она вынула медвежонка из колыбельки и прижала его к себе.

Медвежонок был тёплый, плюшевый, сонный… Когда Таня прижалась к нему щекой, ей показалось, что он вздохнул… Нет, не просыпается. И глаза закрыты!

Серёжа просунул голову за занавеску.

— Таня, — сказал он, — нам надо идти! Вот заигралась и всё забыла! Как маленькая! А я уже кончил работу!

— Ой, не забыла, Серёженька, что ты! Только мне медвежонка жалко… А ты лыжи сделал? Правда?

— Помог немного. А теперь идти надо. Ты смотри, уж ночь совсем!

— Сейчас пойдём, вот сейчас!.. Ну ещё минутку подожди!

Лисичка подпёрла лапкой щёку, смотрит на Таню и вздыхает:

— Ой, погостили бы у нас ещё немножко! Мы бы с вами, миленькая девочка, вместе малыша нянчили, вместе хозяйничали. И в «дурачка» бы с вами играли вечерком, и на саночках катались днём…

Таня слушает сладкие Лисичкины речи и прижимает к себе медвежонка. А Серёже становится жалко сестру — на дворе такой мороз, а здесь хорошо, тепло…

— Знаешь что, Таня, — говорит он, — я пойду один, а потом мы с мамой придём за тобой.

Таня сразу вскакивает с места. Тёплой, сонной дрёмы как не бывало.

— Ой, что ты, Серёжа, разве можно? Ведь мама ждёт нас! Пойдём скорей!

— Да куда вы пойдёте, миленькая девочка? — запричитала лисичка. — На дворе снегу сколько навалило!

— Замолчи, юла! — прикрикнул на неё Морозко. — Михайло Иваныч им лыжи даст, живо доедут.

— Готовы! — рявкнул медведь, кладя на стол две пары отличных лыж. — Вдвоём делали… А то не управиться бы. — И он кивнул на Серёжу.

Таня положила медвежонка в колыбель. И снова вынула. Она никак не могла с ним расстаться.

А Морозко о чём-то шептался с Михайлом Иванычем.

— Ладно. Пускай берёт! — вдруг пробасил медведь и снова взялся за работу.

И больше он ни на кого не смотрел и словно забыл о детях.

Но Таня уже всё поняла: ей разрешили взять медвежонка с собой!

— Малому свежий воздух полезен, — сказал Морозко. — На обратном пути занесёшь.

— Занесу, дедушка Морозко! — радостно согласилась Таня, прижимая к себе медвежонка.

— А вот ему игрушка на дорожку. Возьмите, миленькая девочка, — прошептала лисичка вздыхая.

И подала Тане тугой красно-синий мячик. И откуда она его взяла? Может, тоже нашла на дороге?

Морозко, насупив седые брови, сердито посмотрел на лисичку, и та сейчас же юркнула к себе за полог.

— До свиданья! — сказала ей вслед Таня.

Пёстрый полог, усыпанный ягодками клюквы, заколебался, плутовская рыжая мордочка высунулась оттуда и сейчас же исчезла. До свиданья, лисичка, кто знает, встретишься ли ты ещё нам на пути.

Дети взяли лыжи, простились с хозяевами и вышли на крыльцо.

Морозко, покряхтев, надел тулуп и тоже вышел — проводить их да заодно посмотреть, всё ли в порядке в лесу.

А на краю крыши сидел, свесив ножки, месяц и щёлкал подсолнушки.

Увидев Морозка, месяц испугался и, быстро перебирая ножками, полез на трубу.


Глава восьмая

У ВОРОТ ИГРАЛОЧКИ

<p><emphasis>Глава восьмая</emphasis></p> <p>У ВОРОТ ИГРАЛОЧКИ</p> Мы звонкие ворота Игрушечной страны, Скажи скорей нам, кто ты, Какие видишь сны.

Хороший был, видно, мастер Михайло Иваныч.

А может, и не мастер тут был причиной, а дорога. Но только не успели дети опомниться, как взлетели на высокую гору.

Далеко позади остался бревенчатый медвежий дом и старый лес вокруг него. А впереди виднелся незнакомый город.

На городских воротах сидел месяц. Он кивнул детям своей остроконечной шапочкой, как знакомым, и блестящим пальцем показал на ворота.

Дети приподнялись на цыпочки и увидели дом с волшебными окнами!

Они быстро скатились с горы и подошли к воротам.

— Давай снимем лыжи, — сказал Серёжа, — а то они унесут нас сразу на другой конец города.

Дети начали снимать лыжи, а когда выпрямились, месяца на воротах уже не было — опять ускакал куда-то.

Серёжа постучался в ворота, но никто не откликнулся.

Ворота были заперты, и столько снега лежало наверху, как будто их не открывали уже очень давно.

Серёжа постучал сильней. Снег посыпался с ворот, закружился в воздухе, и вдруг ворота качнулись, заскрипели и стали раздвигаться и сдвигаться, как большая гармоника.

Они раздвигались и скрипели:

Мы ворота, мы не спим, Мы скрипим, скрипим, скрипим!

— Серёжа, ты слышишь? — шёпотом сказала Таня. — Ворота поют!

— Не поют, а скрипят, — сказал Серёжа. — А про что скрипят, непонятно.

— А я понимаю, — сказала Таня. — Ты слушай, слушай хорошенько!

Тут ворота опять заскрипели, и теперь даже Серёжа услышал песенку, которую они пели. А пели они вот какую скрипучую песенку:

Скрипеть нам не велели, Но скрыть невмоготу: Скрипучие качели Скрипят у нас в саду. Скрипят на ветках груши, - Послушай, как скрипят! В саду Страна игрушек, Но нет в саду ребят! Скрипеть нам не велели, А петь мы не хотим. Скрипеть нам не велели, А мы скрипим, скрипим!

— Вот видишь! — сказал Серёжа. — Какая же это песня? Один скрип!

— А мне всё-таки нравится! — сказала Таня. — Ведь они приглашают нас войти!

Она попробовала заглянуть в сад в то время, как ворота раздвинулись. Ей показалось, что она увидела деревья и на деревьях — груши, о которых пели ворота.

А за деревьями был дом — Таня снова его увидела! Чудесный дом с блестящими окнами!

И только она его увидела, как услышала знакомые быстрые слова:

Там такие разговоры, Там лежат игрушек горы, Этот дом найти сумейте, В этот дом войти посмейте!

— Дом с волшебными окнами! — закричала Таня. — Он за этими воротами, посмотри, Серёжа!

Но ворота, словно дразнясь, захлопнулись перед самым Серёжиным носом! Они ещё разок проскрипели:

Мы ворота, мы не спим, Мы скрипим, скрипим, скрипим! -

и больше уже не раздвигались.

— Что же нам теперь делать? Серёжа, придумай что-нибудь!

— «Придумай»! Тут надо действовать, а не придумывать!

И Серёжа попробовал открыть задвижку, но ворота только поскрипели в ответ.

— Дай-ка я, — сказала Таня.

Одной рукой она держала медвежонка, в другой был зажат мячик.

И Таня недолго думая кинула мячик в ворота.

Мячик стукнулся в самую середину, в самую задвижку! И вдруг ворота начали открываться!

Мячик быстро отскочил обратно, в Танины руки. А ворота открывались всё шире и шире, и скрипели, и пели открываясь. Они пели свою песенку совсем громко, во весь голос, но песенка у них теперь была другая. И вот что они пели:

Направо и налево — Везде лежит она, Игралочка, Игралочка, Чудесная страна. Возьмёшь игрушку в руки — Откроется она, Игралочка, Игралочка, Чудесная страна.

И на словах «чудесная страна» за широко распахнувшимися воротами открылась странная, волшебно освещённая улица.


Глава девятая

ДВА МЕДВЕДЯ

<p><emphasis>Глава девятая</emphasis></p> <p>ДВА МЕДВЕДЯ</p> И дети будут песни петь, Рассказывать спросонок О том, как был суров медведь И ласков медвежонок.

Снег был голубой, и розовый, и зелёный — это освещали улицу маленькие смешные фонарики, похожие на погремушки.

Улица была чистенькая, блестящая, совсем новая, а дома на ней были похожи почему-то на аккуратные картонные коробки, расставленные и разложенные вдоль мостовой.

Но дома с волшебными окнами не было.

А ведь только что Таня так ясно видела этот дом! И думала, что вот сейчас встретится с мамой!

Надо было снова отправляться на поиски. А улица была совсем тихая. Улица спала.

Дети шли, взявшись за руки, и попадали то в зелёные, то в красные, то в жёлтые лужи яркого света, разлитого по мостовой. Танины ботики становились то зелёными, то жёлтыми — Таня даже потрогала их рукой, чтоб узнать, не пристала ли к ним краска.

Дети дошли до конца улицы и остановились. Всё было тихо, все окна и двери были закрыты.

— Как тут крепко спят! — сказала Таня. — Мы простоим всю ночь на улице.

— Ерунда! — сказал Серёжа. — Разбудим!

Они стояли возле домика с остроконечной крышей. Таня часто рисовала такие дома в своих тетрадках.

— Постучи, Серёжа! — сказала она.

Серёжа тихонько стукнул в маленькое неосвещённое окно.

— Постой тихо, — сказал он. — Я что-то слышу. В этом доме кто-то живёт!

Но Таня ничего не слышала.

— Отоприте, пожалуйста! — сказала она, соскучившись, и тоже стукнула в окошко. — Нам очень нужно у вас что-то спросить.

Тут и она услышала какие-то звуки. Похоже было, что в домике кто-то сладко храпит.

— Мишутка, маленький, — сказала Таня, прижимая к себе медвежонка, — почему это нас не пускают? Ты озябнешь тут на улице.

Она не могла понять, как это случилось, но медвежонок в ответ потёрся своей тёплой плюшевой щекой о её щёку и толкнул лапой окошко!

Храп прекратился, послышалось сонное ворчание, и густой бас спросил:

— Кто там?

Зачем пожаловали?

— Мы, — ответила Таня. — Серёжа и я.

— «Серёжа и я»!.. — проворчал бас. — Почему же это «Серёжа и я» должны по ночам будить честных людей?

В ту же минуту крыша отделилась от домика и стала подниматься. А под нею поднималась большая байковая медвежья голова.

— Зачем пожаловали? — грозно спросила она у ребят. — Молчат! Да вы что, игрушечные, что ли? Вы что молчите?

— Не кричите на маленьких, — сказал вдруг чей-то мягкий, бархатный голосок.

Нет, это был не Серёжин голос. Таня тревожно оглянулась.

— Они немножко вас испугались, — продолжал тот же голосок, и медвежонок мягко спрыгнул с Таниных рук и подошёл вперевалочку к домику.

— Ну, наконец-то я услышал разумную человеческую речь! — проворчал медведь. — Что же вам нужно, малыш?

— Мы ищем дом с волшебными окнами, — сказал медвежонок и очень вежливо попросил: — Покажите нам, пожалуйста, где он!

— Серёжа, ты слышал? — шепнула Таня. — Мишутка разговаривает! Такой маленький и так хорошо говорит!

— Ну прямо примерный ребёнок! — недовольно поморщившись, сказал Серёжа. — Уж будто мы сами не можем спросить дорогу!

Да, плюшевый медвежонок Серёже, очевидно, не очень нравился… Да и какой мальчик Серёжиного возраста стал бы водить компанию с таким существом!

Но надо сказать, что и байковый медведь уже недовольно косился на медвежонка.

— На нашей улице нет такого дома, — проворчал он. — И вообще, я не желаю с вами разговаривать, малыш. Вы, видно, стали уже совсем ручным.

И тут громко захлопнулась крыша, закрыв дом и медвежью голову.

— Это совсем ещё дикий медведь, — извиняющимся тоном сказал медвежонок. — Придётся нам пойти дальше.

Но в этот момент крыша снова приподнялась, и байковый медведь сердито закричал:

— Ищите — и найдёте! Понятно?

И крыша с шумом захлопнулась снова.


Глава десятая

ДЕДУШКА МЯЧ И БАБУШКА КУКЛА

<p><emphasis>Глава десятая</emphasis></p> <p>ДЕДУШКА МЯЧ И БАБУШКА КУКЛА</p> Там окошки голубые, Дым над маленькой трубой. В этот дом вошли впервые В раннем детстве мы с тобой.

— Серёжа! — воскликнула Таня. — Серёжа, смотри!

Дети только что свернули в переулок, и что за странный это был городок — на улице Большого Медведя ещё была зима, а тут начиналось лето!

Зелёные липы росли вдоль переулка — такие зелёные и плоские, словно лопатки, воткнутые ручками в землю.

А среди лип стоял дом. Когда это дети бывали в нём? Может быть, давно-давно, когда были ещё совсем маленькими… Или он приснился им когда-то?..

У ворот стояли саночки, запряжённые белыми мышами. Наверно, они приехали издалека, потому что на полозьях был настоящий снег.

Саночки стояли, и белые мыши спали. Наверно, они быстро мчались из далёкой страны и очень устали.

Ограда вокруг дома была сделана из цветных очинённых карандашей — зелёных, красных, синих.

Не колышками ли этой ограды раскрашивали дом — так он был ярок и цветист!

А может быть, его построили сразу из разноцветных кубиков.

Башенка на доме походила на пёструю пирамидку. Когда Таня была совсем маленькой, она называла такую пирамиду «так-так», потому что, складывая её для Тани, мама всегда приговаривала: «Так… так…»

Может быть, и эту башенку сложила мама? Может быть, она где-то здесь, поблизости?

На открытом окне висела клетка с птицами. Птицы спали. Но в домике, видно, не спали. Там, наверно, топили печь, потому что дым из трубы так и валил и улетал прямо в небо цветными прозрачными шариками.

— Вот бы мне такой шар! — вздохнула Таня.

— Хочешь, поймаю? — спросил Серёжа.

И домик и шары ему, видно, нравились.

— Подожди, давай посмотрим сначала… Ой, Серёжа, ты погляди, — сказала Таня, — у всех шариков на боку нарисованы петухи! Наверно, в печке жарят петуха. Да, Серёжа?

— Может быть, — согласился Серёжа. — Хотелось бы мне знать, для чего это из клетки висит такая длинная нитка?

Тут он ловко дёрнул нитку, и птицы сейчас же проснулись и застучали носами.

— Кто там? — спросил мягкий голос, и в окошке показалась аккуратная ватная старушка. — Входите, детки, входите, — ласково сказала она. — Дедушка, гляди-ка, кто пришёл!..

И в другом окне сейчас же показалась совершенно круглая, белая как лунь голова.

Голова выглянула так стремительно, что чуть не выпрыгнула в окно вместе с дедушкой.

— Дедушка Мяч! — крикнул Серёжа и подпрыгнул от восторга.

— Бабушка Кукла!.. — засмеялась Таня.


Глава одиннадцатая

ДЕДУШКА МЯЧ ДАЁТ ДЕТЯМ НАСТАВЛЕНИЯ

<p><emphasis>Глава одиннадцатая</emphasis></p> <p>ДЕДУШКА МЯЧ ДАЁТ ДЕТЯМ НАСТАВЛЕНИЯ</p>

Я к бою был всегда готов,

Я прыгал выше облаков!

Не успела открыться дверь, как прямо в объятия дедушки Мяча прыгнул Мишуткин красно-синий мячик.

Какие тут начались прыжки и восклицания! Да и как же было не обрадоваться красно-синему мячику — ведь он попал в свой родной дом, к собственным бабушке и дедушке.

И тут сразу оказалось, что его зовут Булька и что он прыгает по полу на коротеньких, толстеньких ножках и энергично размахивает толстенькими ручками. И как это они у него появились?

А хохотал он так громко, что в домике всё звенело и рюмки так и подскакивали в буфете, так и подпрыгивали вместе с чашками.

— Хо-хо-хо! — кричал Булька. — Я очень доволен! Я очень доволен! Ой, сейчас лопну! — и прыгал на шею к дедушке Мячу и бабушке Кукле.

А Таня прижималась к бабушке Кукле и заглядывала ей в глаза:

— Бабушка Кукла, ведь это вы приезжали к нам на саночках? Это вас везли белые мыши?

— Может быть, девочка, может быть… Ведь я побывала в гостях у всех детей на свете…

— Значит, и у нас были?

— Значит, и у вас.

— И мою маму знаете?

— И твою маму знала когда-то. И твою бабушку тоже.

— Ой, даже бабушку знали? Как интересно! А какая она была, моя бабушка? Я её не помню.

— О, она была очень хорошая девочка.

— Бабушка — девочка? — удивилась Таня. — Вы её знали, ещё когда она была девочкой?

— Ну, ведь я только с девочками и дружу. Знаешь, старушкам со мной почему-то неинтересно разговаривать, хоть я сама уже бабушка! — И она засмеялась.

— И мамам неинтересно?

— Да, дружок мой, им со мной скучно.

— Ой, а мне с вами так интересно! — воскликнула Таня. — Почему это, бабушка Кукла?

— Да потому, что ты ещё маленькая, — ласково сказала бабушка Кукла. — Но мне, по правде говоря, казалось, что и ты меня уже начала забывать… Как когда-то твоя мама. — И она пробормотала тихонько:

Не играют — забывают, Забывают — не играют…

Тане эти слова показались очень знакомыми. Право, она уже слышала их однажды! Ей очень хотелось расспросить об этом бабушку Куклу, но Булька не дал им поговорить. Он снова прыгнул на шею к бабушке Кукле, и та наконец рассердилась:

— Вот баловник! Весь в деда — минутки на месте не посидит!.. Садитесь, детки, садитесь, отдохните с дороги.

— Разве можно сидеть на одном месте? — кричал Булька. — Разве можно сидеть на одном месте?

— И можно и должно, — кротко сказал медвежонок. — И дети устали, и я бы поспал.

Он оглянулся, разыскивая тёплое местечко, и направился вперевалочку к печке.

— Вовсе мы не устали, — сказал Серёжа, — это сам ты соня!..

Но бабушка Кукла уже накрывала на стол и вынимала из печки какое-то очень ароматное и, должно быть, вкусное кушанье.

— Кушайте, детки, кушайте, — приговаривала она, усаживая гостей. — Это песочные пирожные, я пеку их всегда из самого свежего песка.

— Молодец, бабушка! — крикнул Булька.

— Хозяюшка! — крикнул дедушка Мяч и так подпрыгнул на стуле, что все пирожные рассыпались и на блюде осталась только горка чистого золотистого песка.

— Вот я вас! — рассердилась бабушка Кукла. — Не дадут детям поесть!..

Но больше всех огорчился медвежонок — уж он-то, видно, любил полакомиться.

Бабушка Кукла дала ему большой кусок сахару, и только тогда он успокоился.

— Вы, может быть, приляжете, детки? — сказала бабушка Кукла.

— Да, я тоже думаю, что детям нужно отдохнуть, — облизываясь, сказал медвежонок.

— Вот ещё паинька какой выискался! — рассердился Серёжа. — Недаром всё время с девчонками водится. Нам, дедушка, надо идти. Мы ищем дом с волшебными окнами, — решительно прибавил он. — Там наша мама ждёт нас!

— Разве можно сидеть на одном месте? — выпалил, подскакивая, Булька.

— Да подожди ты! — прикрикнул на Бульку дедушка Мяч.

Как только Серёжа сказал про дом с волшебными окнами, дедушка Мяч сразу стал серьёзным.

— Дом с волшебными окнами? — сказал он. — Слыхал я о нём! Слыхал! И воевал я из-за него, дети! Воевал!

— Как, дедушка, разве вы были военным? — удивился Серёжа.

— А как же! — подпрыгнул дедушка Мяч. — Я много дрался на своём веку! Я получил не одну рану! Бабушке пришлось-таки повозиться, зашивая их! Она мастерица на такие заплаты!

— Да, — вздохнула бабушка Кукла, — ты был неугомонный драчун, дедушка, ты без толку совал свою голову во всякую драку.

— Ну-ну, — сказал дедушка Мяч, — потише, бабушка!.. Когда я был молодым, вот таким, как Булька, я и правда любил подраться! Но и тогда, дети, — запомните это! — я дрался только на стороне ребят! Я всегда был ребячьим другом! Я любил движение! Любил детский смех! Я любил справедливые игры! Если кто-нибудь в игре обижал слабого, если какой-нибудь трус исподтишка подставлял на поле игры подножку, я обрушивался ему прямо на голову! Я бил его без пощады!

И дедушка Мяч так стукнул по столу своей сильной рукой, что даже бабушка Кукла подпрыгнула на месте.

— А ты не шуми, не шуми, — заворчала она, — тут тебе не враги.

— Тут не враги, а врагов они скоро встретят! — строго сказал дедушка Мяч и посмотрел на ребят.

А Серёжа так и впился в него глазами и даже вскочил со стула.

— Какие враги? — закричал он, сжимая кулаки. — Где они?

— Эге! А ты, кажется, уже готов подраться, — сказал дедушка Мяч. — Ну что ж, правильно! Молодец!

И дедушка Мяч так стукнул кулаком по столу, что задремавший медвежонок чуть не свалился со стула. Хорошо, что бабушка Кукла вовремя подхватила его. А Булька от восторга так подпрыгнул, что перелетел через стол. Бабушка Кукла шлёпнула его, отчего он ещё разок подпрыгнул, и усадила на место.

— У-у, опять развоевался, старый! — заворчала она на деда. — И внука сбиваешь, и мальчику зачем-то голову морочишь. Да какие тут враги, да где они?

Дедушка Мяч подмигнул Серёже — не обращай, мол, на неё внимания — и сказал серьёзно:

— Эх, бабка, бабка, и когда ты уму-разуму научишься? Ведь уже не маленькая, кажется. Ты слушай, мальчик: дом с волшебными окнами здесь! У нас! В Стране игрушек! Но дорога к нему заколдована. И стережёт её наш самый страшный враг — Оловянный Генерал!


Глава двенадцатая

ПЕРВЫЕ СЛУХИ ОБ ОЛОВЯННОМ ГЕНЕРАЛЕ

<p><emphasis>Глава двенадцатая</emphasis></p> <p>ПЕРВЫЕ СЛУХИ ОБ ОЛОВЯННОМ ГЕНЕРАЛЕ</p> Он ненавидел Шум и смех, Он ненавидел Всё и всех.

Странные вещи рассказал детям дедушка Мяч. Он рассказал им, что Оловянный Генерал ненавидит всякое веселье, шутки и смех.

Говорят, что за всю свою жизнь он ни разу не улыбнулся! От чужих улыбок у него начинается сердцебиение. А если кто-нибудь громко засмеётся, то у Оловянного Генерала начинается припадок бешенства.

А ведь самые весёлые на свете люди — это дети!

И вот Оловянный Генерал ворвался в Страну игрушек. Он хотел её всю уничтожить! Чтобы не было больше весёлых игрушек у детей, чтобы выросли из них злые и мрачные люди.

— Но нет! — Дедушка Мяч стукнул по столу кулаком. — Не удалось ему это! Не вышло! Мы отстояли свою страну. Да не всю… Оловянному Генералу удалось захватить у нас Город забытых игрушек. Что и говорить, невесёлый это город — ведь в него никогда не заглядывают дети. Да мы-то с бабушкой нет-нет, а заходили туда — на старину поглядеть-подивиться, а чему-нибудь и поучиться. И наших мастеров туда водили. А теперь в этом городе Оловянный Генерал. Теперь там его порядки…

И дедушка Мяч мрачно покачал головой. Серёжа, насупившись, слушал деда.

— Какие же у него порядки, дедушка Мяч?

— А вот какие.

И дедушка Мяч рассказал ребятам об этом странном городе Оловянного Генерала.

Говорят, что Оловянного Генерала раздражает даже тиканье часов, которое напоминает ему о том, что идёт время, что в мире что-то движется, и поэтому он приказал остановить все часы в своём городе.

В его городе совсем не движется время, в его городе никогда не наступает Новый год, и беда тому, кто попадёт к Оловянному Генералу: он навсегда останется в Старом году.

Но тот, кто сумеет выбраться из Города забытых игрушек, тот непременно найдёт дом с волшебными окнами, потому что на самом пути к нему стоит печальный город Оловянного Генерала.

Ходят слухи, что пробраться через Город забытых игрушек могут только дети — настоящие живые дети, которые не побоятся Оловянного Генерала и его хитрых слуг.

Нелегко придётся этим детям: Оловянный Генерал жесток и коварен, а слуги его хитры; говорят, что на службе у него состоит сам разбойник Ветер.

Когда-то он бродяжил по большим дорогам и пел вольные разбойничьи песни, но Оловянный Генерал заманил его к себе, посулил ему несметные богатства и поселил в его сердце жадность. С тех пор стал разбойник Ветер ледяным и коварным.

Говорят даже, что Оловянный Генерал научил его принимать человеческий облик!

И беда тем детям, которые встретят его на пути.

— Мы уже встретили его, дедушка Мяч, — сказала Таня. — Нам было так холодно в лесу, и он чуть не увёл от меня Серёжу!..

— Мальчик, ты слышишь, что говорит твоя сестра? — подскочил дедушка Мяч. — Она не ошиблась?

— Нет, она правду говорит, — решительно сказал Серёжа. — Это был Ледяной Ветер!

— И вы не испугались? Молодцы, ребята! — закричал дедушка Мяч. — Ну что, старая, видишь теперь, кто ребятам не даёт идти вперёд, кто хочет разлучить их с матерью! Да они не испугались. Молодцы!

И дедушка Мяч подскочил к ребятам:

— Так вы, может, и Оловянного Генерала не побоитесь? И через Город забытых игрушек пойдёте?

— Ну конечно, пойдём, — сказал Серёжа и сердито посмотрел на разбушевавшегося деда. — Что мы, трусишки, что ли?

— Э, нет, не трусишки, — сказал дедушка Мяч. — Храбрые ребята! Молодцы! И ты и твоя сестра. Но вот ведь какая штука: у Оловянного-то Генерала войско! У Оловянного Генерала пушки! Машины! А у тебя что есть, мальчик?

Серёжа сжал кулаки:

— Мы всё равно пойдём! Эх, если б тут была моя машина!

Дедушка Мяч подпрыгнул.

— Машина? А какая? — живо спросил он.

Но Серёжа покачал головой:

— Она ещё не достроена.

— Так, так, — сказал дедушка Мяч и вдруг обернулся к бабушке Кукле. — Ты что это там шепчешь, старая?.. Как — ничего? Я слышал, ты сказала: «А теперь пора идти, может, выстроишь в пути!»

— Да послышалось тебе, послышалось, — сказала бабушка Кукла. — А вы, ребятки, собирайтесь в путь. Мой совет вам — не бояться, не бежать…

— Только, чур, не опоздать, — тихонько подхватила Таня. — Мишутка, дай мне лапу. Булька, не скачи так! Ты устанешь, а нам надо далеко идти… — И она оглянулась на брата. — Серёжа, а вдруг мы будем очень долго искать этот дом, — грустно сказала она, — и опоздаем на встречу… и никогда не увидим маму…

— Пустяки! — закричал дедушка Мяч — В нашей стране время летит быстрей, чем везде!

— Старые люди говорят, — прибавила бабушка Кукла, — что за игрой не замечаешь времени.


Глава тринадцатая

КУДА ИСЧЕЗ РЕЗИНОВЫЙ КРОКОДИЛ?

<p><emphasis>Глава тринадцатая</emphasis></p> <p>КУДА ИСЧЕЗ РЕЗИНОВЫЙ КРОКОДИЛ?</p> Скользкий, гладкий и зелёный, Раздражённый, обозлённый, Он в шкафу у вас живёт. Если вы его надули И оставили на стуле — Он со стула уползёт. Поскорей его найдите, Поскорей его заприте!

Было уже совсем светло, когда дети вышли из дома дедушки Мяча и бабушки Куклы. Жизнь так и кипела на ровных улицах и в блестящих коробках-домиках.

Куда идти? Направо? Налево? Вперёд?

Дети остановились — надо было перейти улицу. А по мостовой катились без остановки большие деревянные грузовики, нагружённые пёстрым строительным материалом. Они везли его на большую площадку, где блестящий новенький экскаватор загребал свежий жёлтый песок и опрокидывал его в грузовик. А рядом с экскаватором было сложено очень много разноцветных кирпичиков — видно, тут собирались строить большой новый дом. Немного подальше лежали аккуратные, чистенькие стены и крыши складных домиков. И на месте стройки развевался красный флажок — совсем такой же, какой остался у Тани дома!

Маленькие лёгкие автомашины с пронзительным криком «би-би» мчались вперёд и назад. Таня с трудом удерживала рвавшегося им навстречу Бульку.

Неторопливой трусцой бежали ослики, навьюченные пачками леденцов и печенья. Медвежонок только сладко облизывался, глядя на них.

И вдруг посреди улицы грузно прошёл, покачивая головой, большой серый слон. Вероятно, поблизости был зверинец. А может быть, цирк.

И действительно, очень скоро дети услышали о цирке.

Как только они перешли мостовую, из подворотни прямо им под ноги выскочил весёлый лохматый щенок с пачкой газет в зубах.

— Необычайная ав-вария! — звонко протявкал он. — Сбежал крокодил! Из циркового бассейна удрал Резиновый Крокодил! Что смотрит зав? Ав! Ав!

Дети невольно остановились.

— Вот это да! — сказал Серёжа. — Таня, ты слышала? Вот уж не думал, что резиновые крокодилы умеют бегать!

— Ой, они, наверно, очень хитрые! — сказала Таня и опасливо посмотрела по сторонам. — Серёжа, а как ты думаешь, куда это мог сбежать Резиновый Крокодил?

— А вы не знаете? — крикнул, пробегая мимо, маленький, совершенно розовый мальчик в блестящей зелёной кепке. — Все наши мальчики и девочки знают, куда убежал Резиновый Крокодил, а вы не знаете!.. Э-э, не знаете!..

Он показал ребятам блестящий розовый язычок и побежал дальше.

— Стой! — крикнул Серёжа. — Подожди! — И он схватил малыша за руку.

— Ты что хватаешься? — обиженно пропищал розовый мальчик. — Отпусти меня, слышишь?

— Слышу, — сказал Серёжа, — сейчас отпущу. Только сначала покажи нам дорогу в Город забытых игрушек.

Розовый мальчик испуганно завертел головой:

— Вот ещё! Стану я туда показывать дорогу!

И он снова попытался вырваться из Серёжиных рук.

— У кого бы это спросить? — сказал Сережа, оглядываясь и не выпуская малыша.

— И никто вам не скажет! — пискнул тот. — Все наши девочки и мальчики сегодня в цирке!

В цирке? Таня и Серёжа переглянулись. Вот интересно!

— А что там сегодня, в цирке? — живо спросила Таня.

— А вы не знаете? Э-э, не знаете! — подразнился совсем уже осмелевший малыш. — Там сегодня Весёлый Фокусник! Отпустите меня сейчас же, а то я опоздаю!

— Ой, как интересно! — обрадовалась Таня. — Сережа, отпусти его скорей!

Но только Серёжа отпустил руку розового малыша и тот припустился бежать по улице, как из Таниных рук вырвался Булька и вприпрыжку помчался за розовым малышом.

— В цирк! — кричал он. — В цирк!

В несколько прыжков он догнал розового малыша, перепрыгнул через него и боднул головой проходившую мимо толстую даму в пышном платье.

— Караул! — закричала толстая дама. — Здесь дерутся!

Дети бросились догонять Бульку, и Тане удалось поймать его, но в этот момент возле них появился милиционер и козырнул им туго затянутой в белую перчатку рукой.

— Гражданин, — строго сказал он Бульке, — если вы будете баловаться на улице, мы будем вынуждены посадить вас в сетку.

Услышав страшное слово «сетка», Булька мгновенно затих и спрятался за Серёжину спину.

— Он больше не будет, извините его, пожалуйста! — горячо заступилась Таня.

А Серёжа молча, хоть и сердито, загородил Бульку.

— То-то! — сказал милиционер и поднял руку в белой перчатке.

Сейчас же помчались блестящие бесшумные автомобили и стрекочущие мотоциклетки. И вдруг по улице побежала целая толпа розовых мальчиков и девочек. Они увлекли детей за собой, и вскоре Серёжа и Таня с Булькой и медвежонком уже стояли у входа… Серёжа готов был поклясться, что у входа в шляпу!


Глава четырнадцатая

В ЦИРКЕ

<p><emphasis>Глава четырнадцатая</emphasis></p> <p>В ЦИРКЕ</p> Смотри, какая круглая арена. Учёный слон сюда сейчас придёт. Слона увидит каждый непременно, А тигра — кто не трусит, только тот.

Это была самая настоящая большая соломенная шляпа, лежавшая на земле донышком книзу, полями кверху.

Конечно, на донышке была арена, а на полях сидели зрители.

И как ни торопились дети, они решили «самую чуточку» посмотреть представление. Будет что рассказать потом маме!

Подумать только — цирк в шляпе!

Дети устроились в одной из лож на полях и стали с любопытством осматриваться.

Что тут было! Обезьянки в белых передничках бегали по рядам и раздавали мороженое. Весёлый и пёстрый народ шумел на скамьях: тут были и краснощёкие девочки с косичками, в накрахмаленных платьицах — наверно, школьницы, — и слонята, и утята, и Кот в сапогах! На нём была зелёная бархатная шляпа с пером, и он очень важничал, но Таня заметила, что он кивнул ей, и даже покраснела от удовольствия.

Ещё тут были очень весёлые пёстрые Матрёшки, и поросята, и мохнатый белый щенок, и рыжая лисичка с пушистым хвостом, и даже розовые грудные младенцы в колясочках, и маленькие медвежата в нагрудничках, — они ели мороженое и толкали друг друга лапами.

На самой верхней скамейке толкался и щёлкал подсолнушки какой-то парнишка в разноцветных штанах, и это очень сердило толстую белую зайчиху в ситцевом сарафане.

Булька так прыгал на своём месте, что несколько раз сваливался на головы сидевших впереди, но народ тут был добродушный, никто не обижался, и десятки рук подбрасывали Бульку обратно на его место.

И вдруг заиграл оркестр!

Это был настоящий оркестр — с настоящим дирижёром и настоящими музыкантами, но куда веселее тех оркестров, которые приходилось слышать детям.

Дирижёр так подскакивал на своём месте, что можно было подумать, будто он на резинке.

Он дирижировал не только руками, но и длинным носом, которым тут же стукал по голове сфальшививших музыкантов.

Да ведь это был Петрушка! Таня его сразу узнала.

А музыканты? Они играли на тех самых инструментах, на которых умеют играть самые маленькие дети. Обезьянка вертела ручку органчика, паяц звенел тарелками, заяц барабанил, кукла-мальчик дудел в жестяную трубу, кукла-девочка стучала деревянным молоточком по ксилофону.

А большой байковый медведь, их старый нелюбезный знакомый, играл на гармони.

Вот это была музыка!

Когда они начинали все вместе, некоторые слушатели зажимали уши и Серёжа морщился, но Таня смеялась и хлопала в ладоши.

Он дирижировал не только руками, но и длинным носом.

Но вот оркестр заиграл какой-то удивительно весёлый марш, и на арену выбежали лошадки на колесиках. Они очень быстро мчались на одном месте, и зрители держали пари, кто из них быстрее останется на месте.

Двое рыжих утащили лошадок за хвосты, и ловкие гимнасты стали кувыркаться на трапециях: вверх — вниз, вверх — вниз!

И только они кончили, как сверху стал спускаться на арену большой серебряный шар.

Булька так и подскочил от восторга, а медвежонок тихонько толкнул Таню лапой.

— Не правда ли, это шоколадный шар? — вежливо спросил он. — Надеюсь, нам дадут по кусочку после представления?

Но Таня не успела ответить. Шоколадный шар, спустившись, сам раскрылся на две половинки, из него выпрыгнул лётчик и весело кивнул детям. Он щёлкнул пальцем по одной половинке шара, потом по другой, и они сейчас же разлетелись шоколадками прямо в восхищённо открытые рты зрителей.

— Весёлый Фокусник! — закричали зрители.

Не кричал только медвежонок — ему было не до этого: он подбирал шоколадки, а заодно и обёртки от мороженого.

А Весёлый Фокусник поднял руку, чтобы зрители утихли, и неожиданно спросил:

— Смотреть умеете?

— Умеем! — закричали на скамейках.

— Сейчас проверю, — сказал Весёлый Фокусник и вытащил из кармана юлу. — Какого цвета эта юла, мальчик? — спросил он, обращаясь прямо к Серёже, так что тот даже смутился от неожиданности.

— Двух цветов! — крикнул Булька, всегда выскакивавший вперёд. — Двух цветов! Как я!

Серёжа тихонько толкнул Бульку в бок, но всё-таки повторил за ним:

— Двух цветов — жёлтого и синего.

— А сумеешь ты превратить её в зелёную? — важно спросил Весёлый Фокусник.

Серёжа подумал и честно признался:

— Нет, пожалуй, не сумею.

— Ты не умеешь смотреть, мальчик, — строго сказал Весёлый Фокусник и запустил юлу.

И что же — жёлто-синяя юла, как только начала вертеться, сейчас же превратилась в зелёную!

Ну конечно, Серёжа не раз держал в руках такую юлу и запускал её! И как только он не замечал до сих пор, что она меняет цвет?

А Весёлый Фокусник вертел юлу и не то приговаривал, не то напевал:

Погляди хорошенько, мой маленький друг, Погляди поскорее вокруг! Для того, кто внимательно смотрит, поверь, Чудеса совершаются вдруг! Только утром ты встанешь — открой свою дверь И взгляни хорошенько кругом. Это кто там рогатый? Какой это зверь? Познакомься, дружок мой, с жуком. Что ещё разглядел? Золотую пчелу? А куда улетела пчела? Ну, а здесь ты увидел на гладком полу, Как танцует простая юла.

Пока Весёлый Фокусник пел, юла как-то увернулась от него и побежала по арене. Пробегая мимо Тани, она весело улыбнулась ей.

— Ну и вертушка! — сказал Серёжа пренебрежительно. — Ещё вертлявей, чем ты!

— А я вовсе не вертушка, — обиделась Таня. — Смотри-ка, она вертится к нам! И как ловко! Я ни за что так не сумею!

Серёжа снова посмотрел на маленькую балерину. А ведь правда, она очень ловко кружится!

А юла повертелась ещё немного и уселась совсем близко от ребят, расправляя жёлто-синие складки своей деревянной юбочки.

Серёжа засмотрелся на неё и вздрогнул от неожиданности, когда Весёлый Фокусник крикнул ему:

— Эй, мальчик, брось мне парашют!

— У меня нет никакого парашюта! — удивлённо сказал Серёжа.

Но Весёлый Фокусник уже вытаскивал у него из кармана носовой платок. Таня только ахнуть успела, а уж Весёлый Фокусник ловко завязал по углам платка узелки, сложил его и подбросил вверх.

И вдруг платок раскрылся и плавно, как настоящий парашют, опустился на землю.

— Смотрите лучше! Смотрите лучше! — весело крикнул фокусник. — В каждой вещи — игра! В каждой игре — фокус!

Тут, конечно, и Таня вынула из кармашка свой носовой платок и попробовала сделать то же самое, и, представьте, получилось!

А Серёжа поймал свой платок, расправил его и снова подбросил в воздух. И у него платок, как парашют, опустился вниз. Но на этот раз парашют опустился с пассажиром! На Серёжином платке спустился — кто бы вы думали? — Мишутка!

Таня, удивляясь и смеясь, подхватила его, и он тотчас же заснул у неё на руках. Да и как было не заснуть медвежонку, который съел столько сладкого!

Серёжа стряхнул со своего платка сладкие крошки и спрятал его в карман.

А Весёлый Фокусник продолжал проделывать чудеса с самыми простыми вещами.

Он снимала шеи шарф, складывал его, и шарф неожиданно превращался в куклу, которая кивала ребятам, как знакомым.

Он привязывал к бумажке кусок резинки, и неожиданно то и другое вместе превращалось в вертолёт, и маленький быстрый вертолёт щёлкал по носу зазевавшихся зрителей.

Конечно, Бульке досталось несколько раз, потому что от любопытства и нетерпения он не переставал подпрыгивать; но даже Мишук высунул пушистый сонный нос из-под Таниной руки и мигом сунул его обратно, увидев крошечные вертолёты над самой своей головой.

Один такой вертолёт на резинке щёлкнул Серёжу по лбу, и когда тот взял его в руки, чтобы получше рассмотреть, то увидел, что бумажка сложена конвертом, а на конверте написано:

АДРЕС ДОМА С ВОЛШЕБНЫМИ ОКНАМИ

Серёжа быстро вскрыл конверт и прочёл адрес:

Ехать на превращалке.

Остерегаться Резинового Крокодила.

Превращалка? Что это такое? Если на ней ездят — значит, это машина? А не похожа ли она… Не похожа ли она на его машину? На ту, что он строил? Ведь его машина тоже должна была превращаться и в самолёт и в пароход. Но ведь она ещё не достроена. И она осталась дома.

Серёжа так задумался, что вздрогнул от неожиданности, когда Булька закричал:

— Довольно вам сидеть на одном месте! Все уже уходят!

И действительно, цирк опустел: они одни ещё сидели в своей ложе.

Таня и Сережа уже начали привыкать к тому, что в этой стране всё делалось очень быстро. Удивило их только то, что при выходе из цирка надо было предъявить билеты. А ведь впускали всех свободно, ничего не спрашивали!

Проверял билеты очень длинный худой человек в зелёной ливрее, с очень длинным зеленоватым лицом.

Он сразу кого-то напомнил детям.

— Серёжа, смотри, он похож на того человека в лесу, — шепнула Таня. — На того, который хотел тебя увести!

А зелёный билетёр уже протянул к ним руку за билетами, и Серёжа стал спорить с ним:

— Вы неправильно поступаете! Всех пускали без билетов!

Но зелёный билетёр неожиданно выхватил из Серёжиных рук вертолёт с запиской. Взглянув на него, он блеснул глазами и тут же отправил записку в рот.

— Ой! — вскрикнула Таня. — Что это он проглотил?

— Адрес! — закричал Серёжа. — Адрес дома с волшебными окнами!

И вдруг Булька ринулся головой вперёд на зелёного билетёра.

— Крокодил! — завопил он.

Началась свалка. Раздались свистки милиционера.

— Держи его, держи! — кричали Серёжа и Булька.

Но, когда милиционер явился и толпа раздвинулась, все увидели, что Булька держит в руках одну только зелёную ливрею, а Резиновый Крокодил успел ускользнуть! Со всеми билетами, а главное, с адресом, пусть не совсем понятным, но, наверно, точным адресом дома с волшебными окнами.


Глава пятнадцатая

СТАРЫЙ ФОНАРЩИК

<p><emphasis>Глава пятнадцатая</emphasis></p> <p>СТАРЫЙ ФОНАРЩИК</p> Он зажигает фонари Своей волшебной палочкой И освещает до зари Свою страну — Игралочку.

— Ну-ка, ребятки, пойдите сюда на минуту, — сказал чей-то старческий ласковый голос.

И дети увидели старика в мохнатой белой шубе и белой шапке, с длинной белой бородой.

— Мы не можем, мы торопимся, — серьёзно сказал Серёжа.

— Ну, минутка-то у вас найдётся? — сказал старик усмехаясь.

Таня вздохнула:

— Мы правда очень торопимся, дедушка. Но, может, вам нужно что-нибудь? Может, вас через дорогу перевести? Вы скажите!

Старик ласково улыбнулся Тане:

— Да нет, девочка, меня никуда не надо вести — я здешний сторож. А я сам, знаешь, хотел помочь вам. Я ведь видел, как этот плут проглотил ваш билет и как вы испугались! Билет-то нужный был, что ли?

— Очень нужный! — сказала Таня. — Там был адрес дома, который мы ищем. А у нас очень мало времени, нас мама ждёт!

— Ждёт, говоришь? — сказал сторож. — Значит, вам нужно:

Не бояться, не бежать, Только, чур, не опоздать!

— Откуда вы знаете? — удивилась Таня.

Старик усмехнулся:

— Да уж знаю. А вы слушайте, ребятки. Я и правда могу помочь вам! У меня в хозяйстве сколько хочешь свободных минуток, я и поделиться могу с вами. Да ещё кое-что для вас найдётся! Пойдёмте-ка! — И старик, взяв Таню за руку, повёл её по длинному цирковому коридору.

Серёжа неохотно пошёл за ними. Из головы у него не выходила пропавшая записка. Где взять превращалку? Как достроить свою машину и попасть к маме?

А Таня охотно шла с ласковым дедом. Его голос напомнил ей доброго деда Морозку, и это не удивило её: она уже заметила, что в этой стране все кого-то напоминают.

А сам старик был очень похож на ёлочного деда Мороза, и Таня не спуская глаз смотрела на мешок, висевший у него за плечами.

Старик, заметив это, усмехнулся.

— Спички у меня там, доченька, — сказал он, — я фонарщик.

Оказалось, что сторож в ватной шубе ёлочного деда Мороза — ещё и фонарщик в стране бабушки Куклы.

Он кормит и сторожит цирковых зверей, а по вечерам зажигает все красные, зелёные и синие фонарики, которые так красиво горели вчера вечером, когда дети пришли в Игралочку. По этим фонарикам все жители Игралочки, даже те, у которых нет часов, узнают, что наступил вечер и нужно ложиться спать.

А так как время в стране бабушки Куклы летит очень быстро, то у Старого Фонарщика всегда много дела: вот, кажется, совсем недавно он потушил фонари, а скоро уже их надо будет зажигать снова.

Рассказывая об этом, Старый Фонарщик вёл детей по длинному цирковому коридору.

Булька скакал рядом с ним, суетился, баловался и попробовал даже выдернуть клочок из дедовой шубы. Тане пришлось потихоньку шлёпнуть его. Булька ничуть не обиделся, отскочил в сторону и очутился перед клеткой, в которой сидела рыженькая лисичка, такая блестящая, словно моточек шёлковых ниток.

Таня тоже остановилась перед клеткой, и лисичка сейчас же встала на задние лапки и сказала умильным голоском:

— Дедушка Фонарщик, выпусти!..

В соседней клетке вскочил на жёрдочку совершенно золотой петушок.

— Кукареку, дедка, выпусти! — закричал он.

Серенький заяц с бумажной морковкой во рту прыгнул пугливо вбок, а мрачный меховой волк начал грызть прутья клетки.

— Выпусти, дед! — ворчал он.

— Вы что, порядков не знаете? — укоризненно сказал Старый Фонарщик. — Вот настанет вечер, зажгу фонари, тогда и выпущу всех в лес, веселитесь хоть до утра.

— А утром? — спросила Таня.

— А утром опять в клетки — разве можно таким зверям разгуливать днём по лесу?

Дети прошли вслед за Старым Фонарщиком длинный, идущий полукругом коридор и остановились перед низенькой дверкой.

Старый Фонарщик погрозил Бульке, чтоб не шумел, и прислушался. За дверью было тихо.

Старый Фонарщик осторожно постучался, и сейчас же целый хор тоненьких детских голосов нестройно откликнулся:

— Кто тут?

«Сколько их там?» — подумала Таня.

А дверь между тем открылась, и Старый Фонарщик пропустил детей вперёд.

Куда же это они попали?

Комната такая маленькая, тесная, как вагонное купе, и, как вагонное купе или кладовая магазина, вся в полках. А на полках стоят, лежат и сидят, свесив ножки, крошечные девочки и мальчики, все совершенно белые и ватные!

— Дедушка пришёл! — запищали они разом.

— Тише! — сказал Старый Фонарщик. — Это мои внучата, — пояснил он детям, во все глаза глядевшим на малюток.

— Дедушка, выпусти! — запищали внучата хором.

— Сколько раз вам говорил, — ответил Старый Фонарщик, — пока не зажгу фонари, не выпущу.

— В лес хотим! — пищали малютки. — В ёлочный лес!

— Цыц! — рассердился Старый Фонарщик. — Вот сейчас вас всех в шкаф запру!

Малыши испуганно пискнули и замолчали. А Старый Фонарщик осторожно открыл большую коробку. В коробке были фонари. Розовые и красные, голубые и синие, оранжевые и жёлтые… Он осторожно откладывал их в сторону и всё искал что-то в самой глубине коробки.

«Что же он там ищет? — подумала Таня. — Тут столько красивых фонарей!»

А Старый Фонарщик достал из глубины коробки блестящий серебряный фонарик и стал протирать его тряпочкой. Он искоса поглядывал на Бульку, который нетерпеливо подпрыгивал возле Серёжи.

— Эй, молодой человек, тут у меня не прыгать! — внушительно сказал старик. — Тут фонари.

И Булька с необычным для него послушанием сейчас же притих.

Медвежонок о чём-то шушукался с беленькими малышами — они, видно, прекрасно понимали друг друга.

Таня подошла к ним и прислушалась. Малыши сейчас же замолчали.

— Мишук, что тебе говорили малютки? — тихонько спросила Таня.

— Они не малютки, а минутки, — стал шептать медвежонок на ухо Тане. — Они первые минутки Нового года, но это большой секрет! Их никуда не выпускают, пока не пробьёт двенадцать часов. Дедушка Фонарщик боится, что их поймает Оловянный Генерал, если они выбегут раньше времени. Но только это большой секрет.

Мишук очень гордился тем, что он первый узнал такой секрет, и Таня обещала никому не открывать его, но сама призадумалась: а вдруг зелёный билетёр и сюда проберётся и похитит у деда несколько весёлых минуток? Может быть, он тоже служит у Оловянного Генерала, как и Господин Ледяной Ветер?

Старый Фонарщик всё ещё тщательно протирал серебряный фонарик и посматривал на ребят из-под нависших белых бровей.

— Дедушка Фонарщик, — сказала Таня, — а вдруг этот зелёный крокодил проберётся сюда?

— Э, нет, мы его не пустим, — сказал Старый Фонарщик. — Нам тут Резиновый Крокодил ни к чему!

— Ой, так это был тот самый Резиновый Крокодил, который убежал? — воскликнула Таня. — Убежал из цирка, а сам переоделся билетёром и вернулся обратно! Зачем это он?

— Я уверен, что это один из слуг Оловянного Генерала! — сказал Серёжа. — Они охотятся за нами. Правду сказал дедушка Мяч: они хотят разлучить нас с мамой! Но мы ещё посмотрим, кто кого одолеет!

— Вот как? — сказал Старый Фонарщик. — А вы, ребятки, не горюйте. Достаньте только себе превращалку, и всё будет в порядке!

— Превращалку? — повторил Серёжа. — Конечно, превращалку! Так и в письме было написано! Только где её взять?

— А Резинового Крокодила берегитесь, — продолжал Старый Фонарщик, как будто не слыша, что сказал Серёжа. — Берегитесь Оловянного Генерала. И помните, что наш славный дедушка Мяч всегда придёт вам на помощь. А я дам вам в дорогу вот этот серебряный фонарик. Он очень хороший. Смотрите не разбейте его. Когда вам станет темно, поднимите его над головой. А дорогу найдёте сами.

— Спасибо, дедушка Фонарщик! — сказала Таня и бережно взяла в руки серебряный фонарик.

А Серёжа молча, по-мужски, пожал руку старику.

Медвежонок мягко поклонился деду, а Булька чуть не прыгнул ему на шею, но Старый Фонарщик сердито отмахнулся от него, и все поспешно вышли в коридор.

В коридоре было темно, они наткнулись на что-то у самых дверей, и Таня чуть не выронила серебряный фонарик.

Она ухватилась свободной рукой за что-то холодное, скользкое… Зелёные глаза блеснули в темноте…

— Резиновый Крокодил! — вскрикнула Таня и подняла фонарик над головой.

Коридор осветился мерцающим светом, и дети увидели чью-то тень, проскользнувшую по коридору.

Серёжа кинулся вслед, но зелёная тень мгновенно исчезла, как будто растаяла.

Да, очень возможно, что это снова был Резиновый Крокодил.


Глава шестнадцатая

В ПОИСКАХ ПРЕВРАЩАЛКИ

<p><emphasis>Глава шестнадцатая</emphasis></p> <p>В ПОИСКАХ ПРЕВРАЩАЛКИ</p>

Кружок, брусок и палка —

Готова превращалка.

Бабушка Кукла была права: время в Игралочке летело так быстро, как нигде!

Когда Серёжа и Таня пошли вслед за Старым Фонарщиком, из цирка выходила толпа зрителей, а когда они вышли от Старого Фонарщика, то смешались с этой же самой толпой, по-прежнему выходившей из цирка.

Можно было подумать, что, пока дети отсутствовали, не двигалась и толпа.

А может быть, это было действительно так.

В толпе Серёжа снова заметил розового мальчика в блестящей зелёной кепке, с которым они познакомились по дороге в цирк.

Мальчик опять бежал так быстро, как будто снова спешил в цирк.

— Стой! — крикнул Серёжа. — Я тебя всё-таки поймал! Куда это ты опять бежишь?

— Пусти! — запищал розовый мальчик. — Ясное дело — я бегу в мастерскую превращалок. Все наши мальчики и девочки, наверно, давно уже там!

— Послушай, малыш, — сказал Серёжа серьёзно, — объясни ты мне, пожалуйста, толком, что такое превращалка? Нам это очень важно знать.

Но розовый мальчик недоверчиво посмотрел на него.

— Вы не знаете, что такое превращалка! — насмешливо сказал он. — Да об этом знают все наши мальчики и девочки! Про неё даже в песне поётся!

И действительно, ребята услышали, как целая толпа малышей, бежавших по улице, пела:

Кружок, брусок и палка — Готова превращалка. Хочешь — будет самолёт, Хочешь — будет пароход, Хочешь — будет грузовик. Что ты хочешь — назови!

Ребята пели эту песню на бегу и на бегу размахивали какими-то блестящими белыми чурками, кружками и палочками.

«Как у Серёжи!» — подумала Таня и вместе с Серёжей побежала вслед за толпой маленьких мастеров. Но, хоть и привыкли наши ребята к быстроте этого весёлого города, всё же они никак не могли поспеть за бегущими мальчиками и девочками.

Маленькие мастера, не сделавшие, видно, ни шагу, пока Серёжа и Таня были в гостях у Старого Фонарщика, стали при них настоящими скороходами! А Таню к тому же очень задерживал медвежонок — он всё время на ходу засыпал, валился на землю и лежал там, мирно посапывая.

Вот уже весёлая толпа маленьких мастеров завернула за угол и пропала из виду, а Таня всё ещё пыталась разбудить и поставить на ноги медвежонка, который заснул посреди дороги.

— Таня, я сейчас его отшлёпаю! — нетерпеливо пригрозил Серёжа. — Скорей бежим в мастерскую!

— Ой, сейчас, Серёженька, сейчас! Ты не сердись, ведь он ещё маленький! Вставай, Мишук, вставай! Вы бегите, мы вас сейчас догоним!

— Ну уж нет, пойдём все вместе! — сердито сказал Серёжа.

— Вперёд! — кричал Булька. — Оставьте этого соню! Вперёд! За превращалкой!

— Вам нужна превращалка? — неожиданно спросил чей-то вкрадчивый голос.

— Нужна! — крикнул Булька, прежде чем Серёжа и Таня успели ответить.

— Пожалуйста! — И высокий незнакомец в зелёных очках и низко надвинутой на лоб шляпе протянул Бульке небольшой пакет и сейчас же скрылся за углом.

— Булька, верни! — крикнул Серёжа.

Но Булька уже разорвал пакет, а Таня с любопытством наклонилась над ним.

— Неужели это настоящая превращалка? — с удивлением спросила она. — Кружок? Да, тут кружок…

— Это просто часы, — сказал Серёжа, — только неизвестной марки.

— Да, какие-то странные, — прошептала Таня. — Как тихо они тикают! Совсем не слышно…

— Дай-ка я заведу их! — И Серёжа взял часы. Но, как только он дотронулся до завода, пружинка с еле слышным звуком оборвалась.

— Остановились! — испуганно сказала Таня.


Глава семнадцатая

ГОРОД ЗАБЫТЫХ ИГРУШЕК

<p><emphasis>Глава семнадцатая</emphasis></p> <p>ГОРОД ЗАБЫТЫХ ИГРУШЕК</p> И окна и двери закрыты, Над городом — серый туман. И в городе этом забытом С друзьями не встретиться нам.

Внезапно всё изменилось. Стало так тихо, как будто приближалась гроза.

Это была не та тишина, которую дети услышали ночью в спящем городе бабушки Куклы.

Та тишина была тёплая, ласковая. Так тихо бывает в детской, когда маленькие дети уже спят и сонное их дыхание смешивается с мурлыканьем кошки.

Нет, эта тишина была тревожной, гнетущей. Всё кругом приняло синеватый, мрачный оттенок.

Никто как будто не сторожил этих ворот, только неподвижная серая сова сидела наверху.

А вдалеке, как в тумане, виднелись очертания серых тяжёлых ворот. И дети медленно направились к ним.

Никто как будто не сторожил этих ворот, только неподвижная серая сова сидела наверху.

Тане показалось, что она моргнула глазами, когда они подошли, но Серёжа ничего не заметил.

Он дёрнул нитку, висевшую у совы на шее, и вдруг серые веки поднялись, серые крылья захлопали, и сова захрипела:

Это Город забытых игрушек, Это Город забытых игрушек. Здесь не любят весёлых гостей. Мы поставим вас всех на колени, Не будите минувшего тени, Уходите отсюда скорей!

— На колени? — с возмущением сказал Серёжа. — Как бы не так!

Он ещё раз сильно дёрнул нитку и отпустил её. Сова резко хлопнула крыльями и замолчала. Глаза её закрылись. Она снова как будто не видела детей.

— Идёмте! — решительно сказал Серёжа и первый вошёл в ворота.

Таня шла за ним следом и вела за руку медвежонка, а другой рукой крепко держала серебряный фонарик. Булька тихонько подпрыгивал позади.

Серая улица глядела на них слепыми окнами серых домов, изъеденными временем седыми каменными стенами.

Дети шли, медленно пробираясь в тумане. Он висел в воздухе пепельной дымкой, и сквозь эту дымку Таня увидела старинный замок с остроконечными башнями. Стрельчатые окна замка тускло поблёскивали.

— Серёжа, может, это дом с волшебными окнами? — неуверенно спросила Таня.

Серёжа внимательно всматривался в туман. Теперь и он разглядел замок.

— Уж очень он мрачный! — сказал Серёжа. — Но окна в нём и правда как будто волшебные.

Дети направились к замку, но он начал отодвигаться от них в туман.

Отошли назад — замок снова стал на своё место.

— Ой! — закричал вдруг Булька.

Он прыгнул вперёд и стукнулся головой обо что-то невидимое. И сейчас же туман стал быстро рассеиваться. Он светлел и светлел, и дети увидели, что у дороги стоит большой ящик, покрытый потускневшим от времени лаком.

Замок как будто растаял в тумане. Но на стенках ящика были нарисованы причудливые окна, лесенки, мосты.

Из окон выглядывали нарядные дамы в старинных напудренных причёсках и завитые мальчики в шёлковых куртках с кружевными воротниками.

— Какой хорошенький ящик! — сказала Таня. — Помнишь, Серёжа, мы видели такой в музее игрушек. Когда его заводили, в нём играла музыка!

— Попробуем, — сказал Серёжа и нажал какую-то пуговку на крышке ящика.

Крышка начала медленно открываться, и в ящике раздалась очень тихая и нежная, похожая на звон серебряных колокольчиков музыка.


Глава восемнадцатая

ФАРФОРОВЫЙ ПРИНЦ

<p><emphasis>Глава восемнадцатая</emphasis></p> <p>ФАРФОРОВЫЙ ПРИНЦ</p>

Мы старинные игрушки —

Дамы, принцы и пастушки.

— Какие хорошенькие человечки! — сказала Таня, заглядывая в ящик. — И как славно они танцуют!

Фарфоровые дамы и кавалеры жеманно передвигались под музыку и слащаво улыбались Тане.

— Хорошенькие? — возмутился Серёжа. — А по-моему, они просто кривляки!

— Ну, Серёжа, зачем ты так говоришь! — обиделась Таня. — А сам смотришь на них!

— Конечно, смотрю, — сказал Серёжа. — Мне просто хочется узнать, отчего это они танцуют. Тут, наверно, какой-то механизм.

И Серёжа нагнулся над ящиком. Но только он хотел дотронуться до одного из человечков, как вдруг танец прекратился, фарфоровые человечки разбежались по углам, а музыкальный ящик начал вызванивать песенку:

Мы старинные игрушки — Дамы, принцы и пастушки. Динь-донь! Если тронешь нас — как блюдца, Наши ручки разобьются. Не тронь! Мы фарфоровы, мы тонки. Уходите прочь, девчонки, От нас! Если тронешь нас — как блюдца, Наши ножки разобьются Сейчас! Опустите снова крышку, Отпустите нас, мальчишка! Динь-донь!..

— Ни за что не опущу крышку! — сказал Серёжа. — Я ещё и стенку открою!

— Смотри-ка, Серёжа, в стене ключ! — сказала Таня.

Серёжа повернул ключ — и вдруг крышка захлопнулась, а стена ящика открылась перед ним, как дверь.

И вот Серёжа, Таня, медвежонок и Булька гуськом, осторожно вошли в эту дверь и остановились.

Перед ними была комната, уставленная старинной золочёной мебелью.

В комнате никого не было. Танцующие человечки куда-то исчезли. Только на больших золочёных часах стояли неподвижные фарфоровые фигурки. Но в комнате всё время что-то звенело.

— Интересно, что это звенит? — сказал Серёжа оглядываясь.

Булька снова повеселел и стал прыгать по шёлковым креслам с выгнутыми позолоченными спинками.

От его прыжков звон усилился.

Теперь звенело за самой Серёжиной спиной, и он быстро обернулся.

В углу за буфетом стоял, притаившись, мальчик Серёжиного возраста в голубом шёлковом костюме. Жёлтые волосы, завитые крупными локонами, падали на его плечи.

Нежно-розовое, какого-то фарфорового оттенка лицо было искажено страхом.

Мальчик дрожал всем телом и, как это ни странно, звенел от этой дрожи. К ногам его прижималась крошечная белая собачонка.

— Ай! — завизжал он, увидев Серёжу. — Не трогайте меня, добрый мальчик, умоляю вас, не трогайте меня!

Собачонка завизжала вместе с ним.

— Да я вовсе и не собираюсь вас трогать, — удивлённо сказал Серёжа. — И чего это вы так дрожите? Холодно вам, что ли?

Бум! Это Булька опрокинул стул с золочёной спинкой и подскочил к буфету.

— Ай-ай! — завизжал ещё громче мальчик с фарфоровым лицом. — Уберите его! Уберите его прочь! Мяч разобьёт меня! — И он затопал ногами и зарыдал.

— Да вы просто трусишка! — сказал Серёжа, с любопытством разглядывая дрожавшего от страха мальчика. — Булька, не смей тут прыгать! Таня, подойди сюда, пожалуйста!

Серёжа ещё раз с презрительным сожалением взглянул на рыдавшего мальчика и отошёл в сторону. Таня, наверно, сумеет лучше, чем он, успокоить этого странного мальчишку.

И действительно, при виде Тани фарфоровое лицо мальчика сразу изменилось.

— Какая хорошенькая девочка! — протянул он и церемонно раскланялся перед ней.

Таня никогда ещё не видела таких длинных поклонов. Мальчик с фарфоровым лицом отставил назад ногу и, низко склонившись перед Таней, поднял высоко над головой свою голубую шёлковую шляпу.

— Вы принцесса? — спросил он.

— Нет, что вы! — сказала Таня краснея.

— Значит, вы герцогиня? — спросил мальчик с фарфоровым лицом, поднимая голову.

— Конечно, нет, — ответила, улыбаясь, Таня.

— Графиня? Баронесса? — отрывисто спрашивал мальчик.

— Да нет же, нет! — засмеялась Таня.

Булька опрокинул стул с золочёной спинкой и подскочил к буфету.

Мальчик с фарфоровым лицом выпрямился и, снисходительно глядя на Таню, спросил:

— Но, может быть, вы фрейлина?

— Что это такое — фрейлина? — шепнула Серёже Таня.

— Это, кажется, так называли королевских служанок, — ответил Серёжа. — Как он смеет думать, что ты королевская служанка!

Мальчик с фарфоровым лицом стоял неподвижно, надменно глядя на Серёжу и Таню.

— Откуда вы явились, — сказал он презрительно, — что даже не знаете, кто такие фрейлины? И как вы смели войти без разрешения в мои покои?

— Серёжа, он гонит нас! — с удивлением сказала Таня.

— Пускай попробует! — сказал Серёжа. — А мне с этим типом и разговаривать неохота. Скажи ему, что у нас давно уже нет ни принцев, ни принцесс. Их всех разогнали ещё до нашего рождения.

— Хотелось бы мне посмотреть хоть на одного живого принца! — вздохнув, сказала Таня.

— Смотрите, — снисходительно произнёс мальчик с фарфоровым лицом. — Я последний принц из династии Фарфорового дома. За мою жизнь дрожит всё королевство.

— Ты сам дрожишь больше всех! — неожиданно закричал Булька, всё время злившийся, что дети так церемонятся с этим трусишкой.

— Как вы смеете?! — закричал Фарфоровый Принц. — Уберите прочь этого негодяя! Разбейте его на мелкие кусочки!

— Хо-хо! — захохотал Булька. — Меня-то не разобьёшь, а вот тебя…

И он скакнул прямо к Фарфоровому Принцу.

— Булька, назад! — крикнули одновременно Серёжа и Таня.

— Смотри-ка, Серёжа, он в обмороке!..

— Подведите меня к окну, — прошептал Фарфоровый Принц, вцепившись в Танину руку.

— Вы хотите подышать свежим воздухом? — И Таня, осторожно положив в карман фонарик, подвела принца к окну.

Принц сейчас же высунулся в окно и долго не оборачивался.

— Пойдём, Таня, — сказал Серёжа, — мы всё равно не узнаем ничего путного от этого трусишки.

— Пугнуть бы его напоследок! — захохотал Булька и прыгнул прямо к белой собачонке.

Та завизжала совсем как принц, побежала к окну и, споткнувшись о стул, разлетелась на мелкие кусочки.

— Булька! — крикнул Серёжа.

— Как тебе не стыдно! — огорчённо сказала Таня. — Извините его, пожалуйста! — обратилась она к принцу.

Тот стоял у окна и дрожал. Лицо его было уже не розового, а какого-то зеленоватого цвета.

— Ничего, ничего, не беспокойтесь, — процедил он сквозь зубы и снова обернулся к окну.

— Я думала, он больше огорчится, — удивлённо шепнула Серёже Таня.

— Идём скорей! — вдруг сказал Серёжа, хватая Таню за руку. — Я заметил сейчас, что он подал кому-то в окно знак!

Таня схватила дремавшего на золочёном стуле медвежонка, и дети бросились к дверям.

— Не извольте беспокоиться! — захихикал вдруг Фарфоровый Принц. — Дверь заперлась, как только вы вошли сюда. В моём замке секретные замки.

И он захихикал ещё громче.

— Булька, прыгай в окно, — крикнул Серёжа, — и мчись к нашим! Засада!

— Не пущу! — завизжал Фарфоровый Принц.

Но Булька уже перескочил через его голову.

За окном послышалась суматоха, удары, чьи-то проклятия… Потом всё стихло.

— Ускакал! — сказал Серёжа. — Таня, дай мне руку и ничего не бойся. Сейчас они придут сюда.


Глава девятнадцатая

ОЛОВЯННЫЙ ГЕНЕРАЛ

<p><emphasis>Глава девятнадцатая</emphasis></p> <p>ОЛОВЯННЫЙ ГЕНЕРАЛ</p> — Вы подумайте, солдаты, Разве дети виноваты? Вы подумайте, солдаты, Сколько горя от войны! — Оловянные солдаты Думать вовсе не должны.

Сейчас же послышался гулкий топот множества ног. Дом окружали со всех сторон.

— Серёжа! — сказала Таня.

Серёжа обернулся.

— Найдено оружие! — доложил оловянный офицер.

— Танечка, — сказал он ласково, — Танюша, милая… (Никогда ещё брат не называл её так.) Танюша, только не унижай себя перед ними, не плачь, они всё равно не сжалятся.

— Серёжа, а мама? Нет, нет, я уже ничего… Только ты крепче держи меня за руку.

Одутловатое лицо с оловянными глазами показалось в дверях.

— Генерал! — восторженно взвизгнул Фарфоровый Принц. — Наконец-то!

— Обыскать! — глухо сказал Оловянный Генерал, не глядя на принца.

И в комнату вошли, стуча сапогами и как-то странно переставляя ноги, оловянные солдаты во главе с оловянным офицером.

Они грубо обшарили Серёжу, Таню и медвежонка.

— Найдено оружие! — щёлкнув шпорами, доложил оловянный офицер и подал Оловянному Генералу Серёжин перочинный ножик.

— Но ведь это простой перочинный нож! — сказал Серёжа.

Он заставил себя взглянуть прямо в лицо Оловянному Генералу, и ему показалось, что сердце его сжали железными тисками. Пустые оловянные глаза смотрели куда-то в пустоту позади Серёжи.

— Взять! — отчеканил глухой голос.

И сейчас же оловянные солдаты окружили Серёжу и Таню.

— Ведь мы же маленькие! Солдаты! Подумайте сами! — сказала Таня, обнимая испуганно прижавшегося к ней Мишутку.

— Оловянные солдаты думать вовсе не должны, — сказал в пустоту глухой голос. — Эти дети виновны. Предать их суду!


Глава двадцатая

МУДРЕЦЫ С КАЧАЮЩИМИСЯ ГОЛОВАМИ

<p><emphasis>Глава двадцатая</emphasis></p> <p>МУДРЕЦЫ С КАЧАЮЩИМИСЯ ГОЛОВАМИ</p> За часом час, весь день-деньской Они качают головой. У них на всё один ответ — Они всегда ответят: «Нет!»

Дети ожидали чего угодно, но то, что они увидели в следующую минуту, было так неожиданно, что даже Мишутка вздрогнул и прижался к Тане.

В дверь важно входил маленький человечек с огромной головой. При каждом его шаге голова качалась то вправо, то влево.

За ним шли ещё несколько человечков, но те, очевидно, были не такие важные, так как головы у них раскачивались немножко потише.

— Суд идёт! — провозгласил фарфоровый мопс, сидевший всё время на шкафу, и странные человечки остановились посреди зала.

— Мудрецы! Судите их строже! — взвизгнул Фарфоровый Принц.

— Приведите подсудимых! — тонким голоском откликнулся Главный Мудрец.

Два человечка с раскачивающимися головами сейчас же стали около детей.

— Мы не подсудимые, — сказала Таня, — мы дети.

— Подсудимые дети! — пропищал Главный Мудрец. — У вас головы не раскачиваются, значит вы не имеете права на отрицание. Право отрицать имеем только мы, мудрецы с качающимися головами. Кто мудрее всех на свете? Тот, кто всё отрицает. А наши головы всё время отрицают всё на свете!..

И Главный Мудрец так сильно закачал головой, что Серёжа подумал: «Сейчас она свалится с плеч!»

— Подсудимые дети, — продолжал Главный Мудрец, немного успокоившись, — почему вы стоите, взявшись за руки и прижимаясь друг к другу?

— Потому что нам вместе не страшно, — сказала Таня. — Когда мы вместе, мы не боимся вас. Вместе всегда легче.

Главный Мудрец повернулся к Серёже.

— И ты утверждаешь это? — насмешливо спросил он.

— Конечно, — ответил Серёжа.

— Первое преступление! — провозгласил Главный Мудрец. — Мудрецы! Эти дети утверждают, что на свете есть дружба. Так ли это, мудрецы?

Маленькие человечки сейчас же отрицательно закачали головами.

— Вы видите? — торжествующе взвизгнул Главный Мудрец. — Дружбы на свете нет! И за ваше первое преступление вы понесёте должное наказание.

— Отпустите нас, — сказала Таня, — нас мама ждёт!

— Откуда ты зн