/ Language: Русский / Genre:prose_history

Шпион императора

Эдмон Лепеллетье

Как изменчива судьба! Всемогущий император, влюбленный в молодую жену, рождение желанного наследника – казалось бы, что еще нужно для счастья? Оказалось, нужно завоевать Россию – и с этого момента фортуна изменяет Наполеону. Он терпит поражение в войне, Мария Луиза оставляет мужа, сенат лишает его трона… По дороге в изгнание на остров Эльба враги Наполеона хотели убить его, но любовь и преданность фаворитки спасли жизнь императора. Во время 100-дневного возвращения Наполеона была сделана неудачная попытка выкрасть Марию Луизу, чтобы доставить ее к мужу. Но… судьба неумолима.

Эдмон Лепеллетье «Тайна Наполеона», т. 3 Дайджест Москва 1992 5-7685-0008-1

Эдмон Лепеллетье

Шпион императора

I

Наполеон, полулежа на козетке, углубился в мысли в тиши своего кабинета в Елисейском дворце, как вдруг дверь осторожно открылась и дежурный офицер доложил:

– Генерал Анрио!

Наполеон приказал ввести генерала, а затем снова погрузился в свои мысли. Анрио вошел и, почтительно поклонившись, остановился, не смея нарушить размышления императора. Наполеон казался сильно постаревшим, утомленным» и как бы подавленным каким-то внутренним беспокойством. Чудесное возвращение, завоевание всей страны без единого выстрела, поспешное оставление трона королем Людовиком XVIII и удивительное вступление в Тюильри, который он уже не надеялся когда-либо увидеть в своей жизни, – вся эта феерия оставила после себя какой-то осадок горечи и беспокойства в душе императора.

Конечно, он испытал сладкое чувство реванша и удовлетворения, когда, выйдя из кареты у подъезда Тюильри, был подхвачен и на руках внесен в первый этаж офицерами, которые выбежали ему навстречу. Но он очень быстро понял, какая непоправимая перемена произошла в нем самом и во Франции. Он уже не был, как прежде, неограниченным владыкой; он чувствовал, что отныне он может править не иначе как на основании конституции. Однако для того, чтобы стать либеральным монархом, ему нужно было не только сменить своих министров, но изменить также и свой характер, приспособиться к тем новым веяниям, которые охватили Францию. Он своим великим умом понимал слабость и непрочность своего положения, а также хрупкость трона, на который он взошел почти чудом.

Со всех сторон ему выражали преданность и обожание; но он знал людей, которые клялись снова в верности ему: они уже раз клялись умереть за него, а теперь их клятвы являлись в то же время изменой Людовику XVIII. Таким образом он был окружен вероломными людьми, которые в любое время могли изменить ему. За исключением нескольких действительно преданных ему лиц, Наполеон ни на кого не мог положиться. Армия, без сомнения, осталась верной ему; император был уверен в ней, но был ли он также уверен и в победе? Он хотел бы жить в мире, но Европа вынуждала его возобновить войну, и он был уверен, что населению это будет неприятно, а армия останется верна ему лишь до первого поражения.

Кроме этого Наполеона еще терзала мысль о жене и ребенке.

Их отсутствие мучило его. Страдания, причиняемые ему тем, что его маленький сын, носивший теперь немецкое имя Франц, воспитывался в ненависти к своему отцу, а также к Франции, и жил теперь в Шенбруннском дворце, увеличивались тем, что его жена, его обожаемая Луиза, открыто жила в Вене с Ненппергом.

Наполеон, благодаря сообщениям графини Валевской, знал, почему Мария Луиза не возвращалась к нему. Ее удерживала в Вене не коалиция, не ее отец, император, а Нейпперг, роковой человек, враг и соперник, который даже в этот час, когда трон снова был завоеван Наполеоном, имел преимущество, так как находился рядом с Марией Луизой, за что Наполеон в минуты уныния и отчаяния готов был бы отдать свое царство.

Он по-прежнему любил вероломную женщину. Хотя он и забыл ее ненадолго во время пьянящей радости возвращения, а также во время политических и военных занятий, тем не менее мысль о ней скоро вернулась к нему и захватила целиком.

Наполеон не мог оставаться в Тюильри. Этот дворец вызывал в нем воспоминания о счастливых днях, и он на каждом шагу встречал следы императрицы. Избегая этих воспоминаний, он переехал в Елисейский дворец и старался найти под его тенистыми деревьями мир, покой и забвение. Но мысль о жене и сыне не покидала его, и тут он строил планы, которые привели бы к их возвращению.

Анрио отправился в Елисейский дворец без большого энтузиазма. По прибытии в Париж он находился в глубоком унынии. Ни неожиданное торжество его дела, ни спасение от смерти, ни повышение в генералы, которым император вознаградил его за преданность, – ничто не могло рассеять его печаль и тоску. Все время он вспоминал ужасную сцену в кабинете у следователя, где королевский прокурор неожиданно раскрыл ему глаза на измену жены.

Анрио мучился бесконечно, тем более что любовь к Алисе не умерла, а была лишь отравлена ядом ревности.

С тех пор как прокурор сообщил ему об отношениях его жены с Мобрейлем, бедный Анрио почти не жил. Он точно тень бродил по дому, едва прикасаясь к пище, но стараясь казаться равнодушным и даже веселым, когда Алиса поднимала на него печальный взор и как бы спрашивала его, не страдает ли он еще. Анрио знал, что Алиса все еще любит его; он видел, что она тоже страдала и что ее раскаяние было вполне искренним, но все же мысль о том, что она изменила, не оставляла его.

– Может быть, она никого другого никогда и не любила, – повторял он себе по двадцать раз в день, – но тогда зачем же она отдалась этому человеку?

Эта неотвязная мысль преследовала и мучила его. Все напоминало ему об измене жены, он с болезненным удовольствием мысленно восстанавливал все любовные сцены изменников, представлял свою жену в объятиях Мобрейля, воображал все позы и положения, приводившие его в ярость.

От этой муки он нигде не находил покоя и чуть не сходил с ума. Его мучения увеличивались еще тем, что он старался скрыть все от Алисы и окружающих.

Бедная женщина видела, какие страдания переживает ее муж; она видела, как эта болезнь все прогрессирует, и прилагала усилия, чтобы кротостью, покорным поведением и веселостью успокоить его сердце и направить ход его мыслей в другую сторону.

Мадам Сан-Жень, которой Алиса рассказала о страданиях, переживаемых ее мужем, посоветовала ей продолжать действовать в том же духе и по-прежнему бороться против дурных мыслей Анрио. Она утверждала, что время в конце концов заглушит все страдания, что Анрио постепенно забудет все, так как нет вечных страданий, и тогда простит.

Это заставило Алису снова надеяться на лучшее будущее, и она снова начала стараться любовью и нежностью стереть воспоминания о когда-то совершенной ею ошибке.

Анрио с душевной болью следил за стараниями Алисы. Он говорил себе, что не прав, не желая удовлетвориться настоящим, принадлежащим исключительно ему, и что глупо погружаться в прошлое, которое уже никогда не возвратится вновь. Он сознавал деликатность и нежность, которыми Алиса старалась заставить его забыть о том, что Мобрейль держал ее в своих объятиях. Но мысль эта приводила его в невыразимое бешенство и делала напрасными все усилия и все тонкое кокетство Алисы, стремившейся возвратить любовь мужа.

Эта вечная кровоточащая рана, эта вечная лихорадка ревности, вызванная прокурором, делала жизнь Анрио невозможной. Хорошо было бы, если бы началась война и в ее неожиданных приключениях, среди опасностей он мог бы найти забвение, хотя бы даже временное. Но как раз теперь был мирный период, и это заставляло Анрио страдать еще сильнее.

Император уже несколько раз говорил о том, что хочет дать Анрио пост при дворе. До сих пор Анрио удавалось как-то избегать прямого ответа на вопросы императора, какая служба была бы ему желательна при дворе; ему вовсе не хотелось очутиться опять при дворе, где Алиса встречалась с Мобрейлем и дала себя соблазнить. Он чувствовал, что не будет иметь ни одной спокойной минуты в то время; когда служба будет удерживать его во дворце, так как его жена будет окружена блестящими офицерами, намерения которых ему были всегда хорошо известны. Если она уже раз не удержалась и пала, почему не может быть того же и вторично?

Теперь, войдя по вызову Наполеона в его комнату, он почтительно дожидался приказаний.

Император несколько минут оставался в задумчивости? наконец он поднял голову и проговорил, обращаясь к Анрио:

– Генерал, я хочу дать вам важное поручение. Можете ли вы немедленно отправиться в путь?

Анрио вздрогнул, и его лицо вдруг стало пурпурным. Эта миссия являлась спасением от обуревавших его мыслей и давала возможность забыть на время его несчастье.

– Я готов, ваше величество! – твердо ответил он. – Куда угодно вам послать меня?

– В Вену, – ответил император глухим голосом. – Вы возобновите то дело, которое я поручил вам еще на Эльбе.

– Значит, я должен увидеться в Вене с господином де Меневалем?

– Да! Этот верный человек проведет вас во дворец и поможет вам. Кроме того, вам нужно постараться увидеться еще с другой особой и постараться переговорить с ней наедине. Вы догадались, о ком я говорю?

– Это ее величество императрица?! Но буду ли я принят, государь? В прошлый раз мне не удалось исполнить ваше поручение и проникнуть к императрице, несмотря на все мое старание.

– Я знаю. Вход к ней охраняется. Я не могу ни обнять моего сына, ни даже послать простое письмо к моей жене! – с горечью проговорил император. – Когда я посылал вас в первый раз в Вену, я был пленником на острове, который считался в насмешку моим государством. Тогда меня считали величиной, с которой нечего считаться; тогда про меня говорили: «Он сидит в тюрьме, из которой никогда не выйдет, или если выйдет, то только для того, чтобы отправиться куда-нибудь еще дальше или умереть». Теперь положение изменилось. Императрица под влиянием дурных советов думала точно так же и не могла рассчитывать на меня; ей приходилось заботиться о самой себе, о том, чтобы умиротворить своего отца и получить Пармское герцогство для себя и богемские земли для моего сына. Она должна была подчиниться приговору коалиционных государей и забыть меня! О, я отлично понимаю ее положение и затруднения! – присовокупил Наполеон, подыскивая извинения для своей супруги, которую он по-прежнему обожал.

Анрио молча поклонился в знак согласия.

Наполеон пришел в возбуждение при одном упоминании имени Луизы и, встав с козетки, заговорил с еще большим оживлением:

– Теперь же ваша миссия будет носить совсем другой характер. Я – уже больше не какой-нибудь пленник; мое возвращение является доказательством того, как крепко держу я тот скипетр, который хотели отнять у меня. Население встретило меня с восторгом, армия предана мне; у меня еще хватит пушек и храбрых, как вы, солдат, чтобы держать в страхе всю Европу, если она вздумает противодействовать мне. Я стал тем, кем был раньше. Теперь моя супруга может не унижаться перед своими родственниками и вести с коронованными особами беседу, как равная с равными, она – императрица Франции. Я думаю, что ее чувства изменились благодаря перемене обстоятельств, – Наполеон остановился, подумал минуту и, устремив взгляд на Анрио, добавил: – Но женщины часто бывают капризны и упрямы. Может быть, императрица не верит в прочность случившегося переворота, который привел в изумление всю Европу; дурные советы могут еще оказывать влияние на ее слабый, легко поддающийся чужому влиянию ум… Что вы думаете об этом, генерал?

И Наполеон пристально взглянул на Анрио, стараясь найти подтверждение своим надеждам. Ведь он все-таки продолжал сомневаться. Он хотел уверить себя, что изменение его положения вызовет перемену и в чувствах его супруги. Он ждал теперь подтверждения своим мыслям, своим надеждам.

Анрио ответил, что, по всей вероятности, императрица будет счастлива вернуться во Францию и занять опять престол, который покрыт славой ее великого супруга.

Наполеон задумчиво покачал головой, и его ясный, сообразительный ум тотчас же стал рассматривать возможность неудачи его посольства.

– Нужно, – сказал он, – предвидеть также и противодействие со стороны австрийского двора. Ведь в случае необходимости императрицу могут даже силой удержать при австрийском дворе. Тогда, генерал, вам придется прибегнуть к хитрости. Вы должны будете проникнуть к императрице и к моему сыну и похитить их тайно.

– Я постараюсь выполнить свою миссию. Клянусь вам, что или привезу сюда императрицу с сыном, или погибну.

– Отлично, генерал, я рассчитываю на вас! Отправляйтесь с Богом! Да, в соседней комнате вы найдете помощника, которого я назначил сопровождать вас. Вы знаете его: его зовут Монтрон. Это необыкновенный человек; он силен, ловок и довольно хорошо знает венский двор. Он известен как ученый, как опытный ботаник. Вы, конечно, знаете, что к людям, за спиной у которых висит зеленая коробка для собирания трав, нельзя относиться подозрительно, а потому, я думаю, Монтрон легко проникнет куда будет нужно и окажет вам большую помощь в случае, если вам придется тайно похищать императрицу.

– Государь, я счастлив, что вы назначаете мне помощника, которому придаете такое большое значение. Но кроме того, я думал взять еще одного верного человека, который уже не раз сопровождал меня в опасных предприятиях, который долго служил вам, ваше величество, и еще недавно в Провансе… Это ла Виолетт.

– Мой храбрый тамбурмажор? Да, вы можете взять его с собой. Ла Виолетт силен, отважен и предан. Моя жена и сын под вашей защитой будут в полной безопасности. Итак, в путь, генерал! Нельзя терять ни одной минуты. Коалиция может снова взяться за оружие; нужно отнять у тех, кто дают советы императрице, всякую возможность противодействовать мне, а потому спешите! Только не говорите никому, что услышали здесь от меня.

– Слушаюсь, ваше величество! – произнес Анрио и направился к выходу из кабинета императора.

Когда он был уже на пороге, Наполеон добродушно обратился к нему:

– А чтобы скрасить путь, побеседуйте с Монтроном, его приключения очень забавны. Он когда-то покаялся мне, и я отпустил ему все его грехи. Он очень охотно рассказывает свою историю, чтобы облегчить совесть и в то же время добиться одобрения людей! – И дружеским жестом Наполеон отпустил Анрио.

Тот немедленно пошел познакомиться с Монтроном. Ботаник в ожидании его прихода сидел на канапе с развернутой на коленях газетой. Он читал статью, посвященную флоре Бразилии, и в то же время думал, что для французских ботаников большое горе, что император до сих пор не завоевал этой дивной страны.

II

Познакомившись с ботаником, Анрио тотчас начал готовиться к отъезду. Он сообщил о нем ла Виолетту, и тот, узнав, что сам император назначил его в эту опасную экспедицию, не раздумывая согласился и с радостной улыбкой спросил:

– Когда мы едем?

– Сегодня вечером!

Действительно в тот же самый вечер Анрио, Монтрон п ла Виолетт выехали на парижскую заставу и с отвагой в душе пустились в опасный путь.

Похищение Марии Луизы с сыном из-под носа австрийского двора и стражи было предприятием не только рискованным, но также смелым и великим. Все трое отлично понимали, что рискуют своими головами или сгниют в какой-нибудь австрийской тюрьме, если будет открыто их инкогнито, но эта опасность придавала известную прелесть их путешествию. Первые дни пути прошли очень приятно. Анрио, казалось, меньше мучился воспоминаниями, связанными с изменой Алисы, ла Виолетт описывал своей палкой разные круги и петли, доказывая тем глубокую радость, что ему еще раз приходится отправляться в путешествие по поручению императора, Монтрон же скромно улыбался и одобрял все предложения своих спутников. Иногда он останавливал свою лошадь и извиняясь слезал, чтобы сорвать в каком-нибудь овраге тот или другой цветок; последний немедленно исчезал в зеленом ящике, висевшем за спиной у ботаника. Однако в этом зеленом ящике находилась и пара пистолетов, которые хозяин каждый вечер тщательно осматривал.

В Лионе путешественники оставили лошадей и пересели в почтовую карету, в которой было, конечно, много удобнее, чем верхом, и поехали как богатые иностранцы, путешествующие ради своего удовольствия. Вместе с тем в таком виде они должны были обратить на себя меньше внимания, когда вступят на германскую землю.

Монтрон очень сожалел о своей лошади, которая давала ему возможность собирать гербарий, но зато он стал теперь рассказывать разные анекдоты из жизни австрийского двора И мелких германских дворов, которые были, по-видимому, очень хорошо известны ему.

Постепенно он рассказывал также и о своей жизни, и о том случае, который имел решающее влияние на всю его жизнь и о котором он до сих пор не забыл.

Монтрон был сыном армейского офицера в эпоху королей; когда в Америке началась освободительная война, его отец вместе с Лафайеттом отправился туда, а затем при первой вспышке революции возвратился во Францию и предложил свою шпагу нации. В эпоху террора ему удалось отправить свою жену в маленькое имение, которым он владел в Бурбоннэ. Там госпожа Монтрон вместе со своим сыном жила в полной безопасности.

Атенаис де Монтрон была красивая женщина, несмотря на то, что во время египетского похода Наполеона ей уже шел тридцать восьмой год. Монтрон в битве при Абукире попал в плен к англичанам, и те отправили его вместе с другими на галеры; он попытался бежать, и это послужило причиной того, что его не отпустили на свободу при происшедшем вскоре размене пленными.

Живя в полном одиночестве в Бурбоннэ, госпожа Монтрон не имела других развлечений, кроме прогулок с учителем ее сына, молодым аббатом, и эти прогулки кончились тем, что она вскоре почувствовала непреодолимую страсть к этому воспитателю и полностью подчинилась его влиянию. Но мальчик в это время уже вырос, и его ум жадно ловил и впитывал все внешние впечатления мира. Он видел, что, в то время как отец находился в плену, молодой аббат занял его место; это действительно было так, потому что из-за слабости характера матери аббат Сегюзак распоряжался как полновластный хозяин и господин.

Молодой человек чувствовал глубокое отвращение к измене матери, но, не смея восстать против этого и желая чем-либо заглушить это чувство, со страстью отдался ботанике. Поднимаясь каждый день с зарей, он брал ящик для гербария и уходил в лес; оттуда он возвращался только поздно вечером, но не заходя в парадные комнаты, поднимался к себе и там, разложив свою добычу, печально любовался закатом. Он непрерывно думал о матери, об аббате, и в нем все больше и больше росла неприязнь к последнему.

Тем не менее за обедом он старался казаться веселым и беспечным. Он громко смеялся, а затем, становясь серьезным, принимался с большим аппетитом уничтожать приносимые блюда.

Но вот однажды жизнь, которую вели обитатели маленького поместья, внезапно нарушило известие, появившееся в официальном «Вестнике» и гласившее, что благодаря обмену пленными Монтрон выпущен на свободу в числе товарищей по несчастью.

В то время как юноша с радостью ждал прибытия отца, который должен был положить предел самовластью аббата, его мать и ее возлюбленный не находили места от страха перед предстоящим свиданием. И вот, чтобы остаться свободными, они придумали адскую махинацию.

Юноша, предвидя скорое расставание с аббатом, стал с ним очень любезен и готов был простить ему все.

Наконец настал день, когда пришлось ехать навстречу пленнику. Почтовый дилижанс должен был привезти его в Мулен, а оттуда карета, высланная ему навстречу, должна была доставить его в его замок. Приказано было запрячь две кареты. В одной должны были поместиться Монтрон с женой, в другой – аббат с учеником.

Пленника, еще бледного и изнуренного работами на галерах, перенесли в карету, куда села одна госпожа Монтрон.

Ехали медленно, но вдруг, не доезжая немного до замка, кареты разом остановились, а госпожа Монтрон, высунувшись из дверцы, делала какие-то отчаянные жесты. Аббат и ученик поспешили к ней. Красавица Атенаис стояла, наклонившись над мужем, а он лежал с широко раскрытыми от ужаса глазами, и было ясно, что эти глаза уже не видели ничего земного. Напрасно госпожа Монтрон пыталась привести в чувство мужа, ничто не могло помочь ему: он Умер, и усилия жены не могли вернуть его к жизни.

Вдова, искусно скрывая свою радость, жалобно кричала, но тем не менее глаза у нее оставались совершенно сухими, так как при всем желании она не могла заплакать при виде смерти того, который был уж давно мертвецом в ее глазах; наоборот, в ее глазах было такое выражение удовлетворения, какое появляется у охотника, убившего опасного зверя, неожиданно вышедшего из логова.

Этот торжествующий взгляд случайно подметил и молодой человек, все время стоявший тут же. Он склонился у кареты и горячо молился об отлетевшей душе отца, но, подняв случайно голову, поймал взгляд матери, устремленный на труп отца. Этот взгляд поразил его; ему показалось, что жена, после долгой разлуки вдруг приобретшая мужа и затем опять внезапно навсегда потерявшая его, не может смотреть такими глазами. И у него вдруг зародилось тяжелое подозрение. Ему показалось, что он даже заметил радость в глазах матери. Это было ясно, но тем не менее он с отвращением отверг подозрение, которое казалось ему уж слишком чудовищным.

Он снова склонил голову и стал молиться за того, кто был отважным солдатом, долгое время находился в тяжелом плену и погиб на пороге своего дома.

Но страшное подозрение не покидало юношу; он снова прервал молитву и взглянул на мать.

Атенаис отвела взор от трупа, смотрела на аббата и улыбалась ему… Юноша успел уловить эту улыбку, и холодная дрожь пробежала у него по спине. Он поднялся и громким голосом приказал кучеру:

– Отвезите тело отца в дом!

Это было первое приказание, которое он дал в своей жизни.

После этого он сел в карету, где лежал покойник и вместе с ним въехал в ворота замка, хозяином которого становился теперь. Мать и аббат последовали за ним. Они шли рядом друг с другом веселые, улыбающиеся, составляя планы на будущее и совершенно забыв о том, кто только что умер и прибыл в свой дом безжизненным трупом.

Возвращение в замок обошлось без всяких приключений. Ради проформы был вызван соседний врач. Однако наскоро осмотрев покойного, а главное, опираясь на симптомы, сообщенные ему аббатом де Сегюзаком, он заключил, что де Монтрон скончался от аневризма, вследствие старческого истощения, вызванного тяжелыми условиями жизни в плену. Он высказал соображение, что сильное волнение от свидания с женой и сыном после долгих лет разлуки, вид родного замка и дорогих ему мест вызвали слишком сильный шок в измученном, утомленном организме, последний не выдержал впечатлений, и смерть наступила внезапно, но вполне естественно.

Прах де Монтрона похоронили в ограде маленькой деревенской церкви. Во время заупокойной службы сын покойного все время наблюдал за матерью и аббатом. Первая порядком-таки плакала, скрыв лицо под вдовьей вуалью, что же касается аббата, то он вдумчиво, внимательно и вполне спокойно совершал отпевание.

Однако это нисколько не разубедило молодого Монтрона в его подозрениях: его мозг жгла мысль о том, что смерть отца – результат преступления его матери и аббата.

По окончании печальной церемонии молодой де Монтрон убежал в поле, где далекий ветерок немного освежил его воспаленный лоб. У него было такое ощущение, точно тысячи муравьев бегают по его телу. Ему не сиделось на месте; его била нервная лихорадка, и в то же время леденящее душу спокойствие сжимало сердце.

Он с тоской мысленно задавал себе вопрос: «В своем ли я уме?», старался заглянуть в тайники своей души, проанализировать доводы рассудка и мысленно упрекал себя в том, что он – нравственный выродок, раз способен подозревать подобные чудовищные преступления. Не представляет ли это морального уродства? Или у него совершенно испорченная, извращенная натура, худшая среди худших? Быть может, он – нравственный убийца ближайшего в мире существа – матери, достойной жесточайшей кары, уготованной в будущей жизни преступникам, избегнувшим своего наказания на земле? Ведь что он делал? Он осквернял свою мысль подозрением относительно родной матери!

Да, он обвинял мать! Как он ни старался подавить ужасное подозрение, оно вопреки всему упорно возникало в его мозгу, юноша тщетно старался усыпить свою совесть; у него все время возникала мысль, что мать убила отца по наущению аббата де Сегюзака, который распоряжался ее душой, как командовал всем домом.

Молодой Монтрон приходил в ужас от своего обвинения, но ничего не мог с собой сделать.

Казалось, что само божественное Провидение осеняло его свыше.

А между тем у него не было никаких доказательств; он повиновался исключительно внутреннему чувству, а может быть, даже и предубеждению, и из-за чего? Из-за того, что аббат де Сегюзак был антипатичен ему, из-за подозрения, что тот в интимной жизни матери занял место отсутствующего отца, до супружеского ложа включительно. Все это так, но дает ли это повод думать, что аббат внушил матери мысль убить мужа? Если даже предположить, что аббат действительно посоветовал совершить это преступление, то все же какие имеются доказательства тому, что она последовала совету? То, что он случайно перехватил улыбку и мимолетный взгляд? Но достаточно ли этого для столь тяжкого обвинения? И не преступен ли тот, кто способен заподозрить подобное, или вернее – не безумен ли он?

Юноша упал на камень и обхватил голову руками.

Наступил вечер, и сумерки, окутавшие долины, леса и холмы, казалось, усугубили мглу, царившую в душе Монтрона. Он вернулся в замок измученный, еле держась на ногах, с пустой головой и разбитыми нервами, не ужиная бросился на кровать, и вскоре тяжелый сон сковал его.

Вдруг он проснулся среди ночи, и ему в голову пришла чудовищная мысль. Он вскочил и замер на месте, охваченный ужасом.

Он не смел шагнуть, а между тем ему хотелось немедленно проверить свое подозрение.

Он говорил себе, что ему стоит лишь протянуть руку к стенной полочке, которую он ясно различал при ярком лунном свете, чтобы подтвердить ужасное подозрение, – но тем не менее ноги не повиновались ему, и он по-прежнему продолжал неподвижно стоять у кровати.

Но его взгляд не отрывался от полочки, висевшей над бюро, на котором были разбросаны исписанные листы и сухие растения, ожидавшие обработки.

Там стояли легкие и, сильные яды, которыми он пользовался для предохранения своих растений от насекомых.

Монтрон долго переводил взор с одного опасного флакончика на другой, не решаясь наткнуться взглядом на тот, который мог послужить неопровержимой уликой подозреваемого им преступления. В конце концов он не выдержал, кинулся к ряду флаконов и, низко нагнувшись, не прикасаясь к ним, стал тщательно рассматривать один из них.

В этом маленьком стеклянном сосуде хранился один из сильнейших ядов: цианистый калий, служивший Монтрону для охраны редких растений от моли. Этикетка, наклеенная на флакон, гласила о ядовитых свойствах содержимого.

При ярком лунном свете Монтрон с первого же взгляда увидел, что этого флакона касалась посторонняя рука: этикетка была повернута в другую сторону!

Молодой человек больше не дрожал, не колебался и не сомневался. С этого мгновения действительность встала перед ним в своей неприглядной наготе. Теперь он уже больше не испытывал ни прежних терзаний, ни прежнего, раскаяния: он видел и знал. Ему оставалось получить неопровержимые доказательства.

Он зажег свечу, спокойно и решительно, словно дело касалось химических опытов, взял флакон с цианистым калием и, тщательно оглядев его, прошептал:

– Этот флакон открывали недавно. Прекрасно! Я не ошибся!

После этого Монтрон стал ходить по комнате, с пересохшим горлом, тяжело дыша.

На камине стоял портрет его отца в молодости, относившийся к той эпохе, когда он отправился вместе с Лафайеттом на освобождение Америки. Монтрон торжественно протянул руку к портрету и прошептал:

– Клянусь тебе, отец, что я отомщу за тебя! Клянусь!

После этого он сбежал вниз и вошел в зал, где сидели мать и аббат де Сегюзак и разговаривали словно муж и жена, рассматривая деловые бумаги, счета, денежные бумаги и контракты фермеров. Они оба были так заняты определением суммы доходов покойного, оставшихся после него, что не обратили внимания на приход юноши.

Прошло несколько недель после смерти де Монтрона. Время текло тихо и монотонно. Аббат де Сегюзак был по обыкновению иронично-флегматичен. Впрочем, это было понятно: в его положении не произошло никаких перемен; он по-прежнему руководил госпожой де Монтрон и с обычным спокойствием и апломбом управлял жизнью дома.

Атенаис же в своих мрачных, траурных одеждах испытывала с каждым днем все большее беспокойство. В ее смятении проглядывали не только угрызения совести и раскаяние; нет, в ее взгляде ясно отражался ужас, когда она за столом встречалась взглядом с сыном.

Она всеми силами старалась владеть собой и казаться спокойной, когда ее сын настойчиво возвращался к вопросу о причинах внезапной смерти де Монтрона, приписанной доктором разрыву сердца. Он каждый день возвращался к этой теме, комментируя на все лады причины, могущие вызвать подобный финал, высказывая предположение, что вблизи замка должно расти ядовитое растение, способное вызвать подобный финал благодаря одному лишь воздуху, насыщенному его вредным, смертоносным запахом. Кроме того, он говорил, что этого растения нет в его гербарии, но что он приложит все усилия, чтобы его найти, тщательно изучить его свойства и в точности узнать причины смерти отца.

– Его ботаника сводит его с ума! – говорил аббат, презрительно пожимая плечами.

– Смерть отца помутила его рассудок, – говорила Атенаис и с тщательно сдерживаемой дрожью в голосе добавляла: – Что он, собственно, хочет сказать этой «смертоносной травой»? Вы верите тому, что он действительно целые дни разыскивает это гибельное растение среди скал, канав и пещер?

Аббат на эти слова пожимал плечами и говорил:

– Шевалье слишком много занимается. У него слабые нервы. Вся его рабочая комната увешана растениями, запах которых расстраивает его разум. Необходимо отобрать у него книги, растения и флаконы. Шевалье скоро минет двадцать лет, может быть, для него было бы лучше, если бы он поступил на службу. Его, например, можно было бы устроить при одном из правительственных учреждений.

Хотя госпожа де Монтрон и очень любила сына, но это предложение аббата пришлось ей как нельзя более по душе. Мысль хоть на время избавиться от присутствия сына казалась ей большим облегчением. Она в его присутствии чувствовала себя страшно подавленной и смущенной. Когда же шевалье возвращался к своей излюбленной теме: существованию таинственного, смертоносного растения, аромат которого способен убить человека, давая картину полной иллюзии естественной смерти от разрыва сердца, с госпожой де Монтрон делался нервный припадок. Она, задыхаясь, откидывалась на спинку кресла и долго, иногда часами, не могла прийти в себя и оправиться.

Аббат тоже стал улыбаться все реже и реже. Предполагаемое им расстройство умственных способностей его ученика начинало беспокоить его, и он также стал испытывать в его присутствии неловкость и стеснение.

Таким образом предполагаемый отъезд молодого человека являлся сущим избавлением как для его матери, так и для наставника.

Не откладывая дела в долгий ящик, аббат со своей обычной решительностью отправился в Париж и вернулся в скором времени обратно, заручившись обещанием военного министра принять молодого Монтрона в интендантские части.

Шевалье отнесся вполне безразлично и беспечно к перемене, которая могла произойти в его дальнейшей судьбе, и не высказал ни радости, ни грусти при мысли о разлуке с родными местами. Аббат сообщил, что ему дано две недели срока до явки в Париж, а оттуда ему предстояло догнать тот корпус, к которому он будет прикомандирован и который, по всей вероятности, расположился в Германии. Молодой человек казался довольным и ни о чем не спрашивал. Аббат не без удовольствия воспринял спокойствие, с которым будущий интендантский чиновник принял это известие, и стал укладывать книги, прятать бумаги и собирать свои коллекции растений.

Несколько успокоенная, госпожа де Монтрон старалась уделить сыну некоторое внимание, но последний принимал его с оскорбительным равнодушием.

Наступил день отъезда. За прощальным обедом шевалье был удивительно оживленным и любезным собеседником. Он должен был выехать в четыре часа утра для того, чтобы успеть захватить дилижанс, проходящий около шести часов через Мулен. Обед прошел вполне мирно и закончился взаимными приветствиями и тостами. Было распито несколько бутылок крепкого вина, и, когда настало время расходиться по своим комнатам, у всех несколько кружилась голова.

Прощаясь с матерью, шевалье загадочно взглянул на нее и промолвил: «Спите хорошо, матушка!» – когда же аббат, смеясь, ответил ему на это: «А вы, шевалье, не спите слишком долго, а то пропустите дилижанс!» – он вынул из кармана флакон и сказал:

– У меня есть кое-что, что способно удержать меня от сна.

– Что же это такое? – поинтересовался аббат.

– Цианистый калий. Средство, которое, усыпляя одних, заставляет других воздержаться от сна, – отчетливо и звучно ответил Монтрон, уходя и оставляя мать и аббата в самом подавленном настроении.

Госпожа де Монтрон проснулась среди ночи в каком-то смутном состоянии страха. Она слегка толкнула локтем аббата, лежавшего рядом с ней, и промолвила вполголоса:

– Адриан, мне страшно!

Какое-то дуновение коснулось ее. Аббат же остался недвижим.

Госпожа де Монтрон приподнялась, пристально вгляделась в окружавшую тьму и вдруг откинулась назад, в ужасе шепча задыхающимся голосом:

– Мой сын!

Монтрон поутру уехал в Париж и явился в назначенный срок к начальнику интендантского ведомства Дарго, а в то же самое утро перепуганные слуги нашли в спальне своей барыни бездыханные трупы аббата и красавицы Атенаис.

Тот же самый врач, засвидетельствовавший внезапную смерть де Монтрона и приписавший ее разрыву сердца, теперь засвидетельствовал и эту двойную смерть и объяснил ее происхождение сильным приливом крови к мозгу вследствие позднего, обильного и неудобоваримого ужина. Но слуги, слышавшие предположение шевалье, упорно стояли на том, что в окрестностях замка действительно растет неведомое ядовитое растение, запах которого способен вызвать внезапную смерть, и все как один человек покинули опасные места, не дождавшись даже приезда сельского нотариуса и поверенного владельца, которые должны были рассчитать их и выдать причитавшееся им жалованье.

Администрация Мулена назначила следствие по этому загадочному делу, но из Парижа пришло предписание это дело замять и следствие прекратить.

Молодой шевалье де Монтрон с изумительной скоростью явился к первому консулу и рассказал ему свою драму. Консул, поразмыслив хорошенько, оправдал шевалье, как потом узнал Анрио. Смерть аббата и его любовницы была приписана двойному самоубийству, и это дело было предано забвению.

Шевалье де Монтрон сохранил к Бонапарту глубочайшую признательность и неоднократно оказывал ему услуги как в военной службе, так и в штатской, при дипломатическом корпусе, где он не раз отличался своей находчивостью и ловкостью.

Наполеон запомнил его и, когда задумал план похищения короля Римского и императрицы, тотчас же подумал о том, чтобы прибегнуть к помощи его ловкости, смелости и проворства. Шевалье де Монтрон вполне заслуживал этого доверия. У этого завзятого ботаника был лишь один недостаток, а именно тот, что он всем, направо и налево, рассказывал драматический эпизод своей юности и неизменно требовал одобрения слушателей, словно он, получив помилование императора, добивался получить всеобщее оправдание своему неумолимому самосуду,

III

Нейпперг в Шенбруннском дворце уже не думал о том, чтобы играть на флейте. Правда, известие, что Наполеон высадился в заливе Жуан, обеспокоило его, но не ужаснуло. Это был энергичный человек, и каковы бы ни были обстоятельства, он все же не терял головы.

Он был уверен в Марии Луизе, хорошо зная власть, приобретенную им над нею, знал, что та, которую он держал – и крепко держал – в своих любовных объятиях, не так-то легко вырвется из них. Действительно, хотя объятия слишком сильно напоминали тиски хищной птицы, голубка не желала менять свое гнездо.

Беспокойство Нейпперга было связано с австрийским двором, оно шло от королей и от дипломатов.

Возвращение Наполеона сильно меняло суть дела. Он уже не был побежденным при Фонтенбло, предводителем, преданным своими приближенными, монархом, вынужденным к отречению, против которого восстало общественное мнение, сосланным – на незначительный остров – с прерогативами монарха. Он торжественно шествовал через всю францию не как авантюрист, идущий на авось во главе небольшой группы храбрых партизан, а как бесспорный властелин, встречаемый общим поклонением и восторгом при возвращении в свои владения после кратковременной заграничной кампании.

Это вторичное завоевание симпатий Франции, исчезновение монархии Бурбонов, единодушное и добровольное отступничество маршалов, Ней, присягнувший в верности Людовику XVIII, энтузиазм черни и постоянство войска, осыпанного милостями того, кто так часто вел его к победе, все это в совокупности – и реальные факты, и моральная сторона – могло свободно изменить настроение монархов и смягчить отношение австрийского императора к Наполеону.

Франц Иосиф делал вид, будто игнорирует тот факт, что его дочь была императрицей, и не соглашался давать ей другой титул, как эрцгерцогини. Ее брак с Наполеоном он считал вполне и окончательно расторгнутым, так как он согласился на него скрепя сердце и лишь при том условии, чтобы ее супруг был императором, прочно сидящим на своем троне и всегда одерживающим победы. Но с того дня, как трон был потерян им, как ряд неудач превратил императора в простого смертного, повелителя лишь острова Эльба, брачный контракт, с точки зрения австрийского императора, был бесповоротно уничтожен.

Но если властитель острова Эльба превратится снова в императора, если трон, покинутый Людовиком XVIII, будет снова занят Наполеоном, если победа снова превратит пленника Фонтенбло в центр Европы и в короля из королей – что весьма возможно при наличии такой неустрашимой армии, наводящей ужас на всю Европу, и при таких маршалах, как Ней, Сульт, Даву и Лефевр, – то, как знать, не войдет ли снова в свою законную силу этот временно расторгнутый брак? Раз Наполеон все еще продолжал считаться императором, то не должна ли и Мария Луиза считаться императрицей?

Таким образом все опасения Нейпперга нашли логическое обоснование, а непостоянство и малодушие австрийского императора давали ему повод к всевозможным предположениям.

Согласится ли коалиция, жаждущая мира, взяться снова за оружие с единственной целью победить Наполеона и восстановить трон Людовика XVIII, не сумевшего сохранить его?

Нейпперг не заблуждался относительно того, как близок был от Станислава трон Франции, которым так властно распорядился император Александр. Одно время он склонялся к идее об отречении Наполеона и о назначении регентства Марии Луизы от имени Наполеона II. Император австрийский тоже соглашался на это. Его внук при таких условиях вступил бы в свои права по истечении многих лет, а до совершеннолетия внука он успел бы извлечь массу вы год для австрийского царствующего дома, что дало бы возможность Габсбургскому дому закончить с блеском свое двухвековое соперничество с Францией, уничтожить плоды деятельности Ришелье и Людовика XIV и отомстить за унизительный брак с Наполеоном.

Единственным тормозом этого плана, приглянувшегося всей Европе, являлась высочайшая воля русского царя, и в данном случае Нейпперг снова явился фатальной личностью, гибельным противником Наполеона.

До совещания с императором Александром он явился к Марии Луизе.

Она сильно пополнела с того времени, как стала жить жизнью частного лица, поскольку обладала завидным аппетитом. Спокойствие, правильная жизнь, отсутствие забот об этикете, приятная и привольная жизнь королевы без трона – все это способствовало ее ожирению. Не проходило дня, чтобы она не порадовалась своему благополучию, тем более что одно сознание того, что она навсегда разлучена с Наполеоном, наполняло ее блаженством. Она испытывала чувство птицы, вырвавшейся из цепких кошачьих когтей, путешественника, выбравшегося из леса, переполненного ядовитыми гадами и хищными животными, бессрочно осужденного каторжника, которому вдруг объявили неожиданное освобождение.

Каково было бы Наполеону, если бы он знал истинные чувства своей супруги!

После этого, спрашивается, стоит ли быть великим человеком, ненавидимым, осужденным, выданным, оклеветанным, но внутренне несокрушимым; изощряться в том, чтобы выказать военный гений, равный гению Ганнибала, Александра Македонского, Цезаря; быть таким же великим организатором, как Карл Великий, папа Григорий, Людовик Святой, Людовик XI, Ришелье и Кромвель; быть таким выдающимся светилом в политике и дипломатии, как Мазарини, Меттерних и Талейран; иметь стиль и красноречие, равные Тациту, Боссюэ и Монтескье, а вместе с тем добродетели и качества отца, супруга и любовника, не считая власти славы и бессмертия в перспективе? Стоит ли обладать всем этим и в результате прийти к тому, чтобы быть покинутым ради пожилого любовника с повязкой на глазу и кем же? – пассивной и массивной женщиной с душой трактирной служанки под осыпанным бриллиантами нарядом эрцгерцогини?

А все это случилось как раз с Наполеоном.

В его судьбе вообще все необычайно и чудесно, все, кроме его увлечений. Он бывал обманут, как последний сапожник. В Милане, куда он вступил с огромным торжеством, где он был крайне обаятелен и великолепен, – он был нагло обманут истомленной потаскушкой Жозефиной, к которой и историки, и анекдотисты выказали какую-то удивительную нежность и бережливость. Правда, она была очень наказана, и грустная история ее развода и изгнания из Мальмезона во многом делают ее подкупающе симпатичной. Но не следует забывать, что она полюбила своего мужа, который буквально обожал ее, лишь с того времени, когда стала слишком стара, чтобы иметь любовников. Наполеон попользовался лишь объедками от красавца Шарля. Но тот, кто читал страстные письма двадцативосьмилетнего героя, властно и победоносно попиравшего почву Италии, тот, кто знает о том тоскливом отвращении, с которым эта креолка покидала своего возлюбленного для того, чтобы перейти в объятия своего прославленного слепца-супруга, тот никогда не оправдает Жозефины, как не оправдает и Марии Луизы. Обе они заставили бедного Наполеона жестоко страдать. Мария Луиза выказала более низости, сойдясь с врагом Франции, а Жозефина – более виновности; она не была эрцгерцогиней, Наполеон же был молод, обаятелен и страстен. Эти две самки заслуживают презрения всех последующих поколений наравне с гнусным Хадсоном Лоу, своими притеснениями окончательно доконавшим Наполеона на острове Снятой Елены. Весьма возможно, что они терзали свою великую жертву сильнее, чем английский надсмотрщик.

Нейпперг без всякой подготовки объявил Марии Луизе о бегстве ее супруга из места ссылки.

– Вам известна новость? – развязно спросил он. – Наполеон бежал с острова Эльба.

Занимавшаяся в это время своим туалетом Мария Луиза подскочила от ужаса и, отстранив рукой камеристку, одевавшую ее, спросила полузадушенным шепотом:

– Он явится сюда?

Нейпперг победоносно улыбнулся и, фамильярно нагнувшись к ней, словно собираясь поцеловать, шепнул:

– Да нет же, толстенькая дурочка! Если бы он явился сюда, то его посадили бы в тюрьму с кандалами на руках и на ногах. Он направляется в Париж.

– В Париж? А как же король Людовик?

– Этот тяжелодум не в силах противостоять Наполеону. К тому же сведения вполне точны. Вашему мужу все сдается, все покоряется. Завтра он будет ночевать в Тюильри, если его еще нет там сегодня.

– О, Боже мой! Так посоветуйте, что мне делать?

– Ничего! Ждать!

Мария Луиза подумала и сказала с энергией, которую ей придавала ее врожденная настойчивость:

– Ну, пусть он себе ночует в Тюильри, если ему это нравится, что же касается меня, то я не тронусь отсюда. Меня не могут заставить вернуться в Париж. Я нахожусь под сильным покровительством. Я охраняю своего сына.

– О, на этот счет не беспокойтесь. Великие мира сего так же желают вашего присутствия здесь, как и я сам. Они и пальцем не пошевельнут, чтобы уладить ваш отъезд отсюда. Напротив… Одно только могло бы изменить ход событий: это ваше личное желание – перед которым я должен был бы преклониться, – желание быть вместе с супругом.

– Я не могу. Ведь вы прекрасно знаете это!

Нейпперг сделал вид, что не понимает, и произнес:

– Да, конечно, вы не можете. Это само собой разумеется. Ваш батюшка-император никогда не отпустит вас, монархи же, понимая громадное значение в интересах мира сохранить вас с сыном в чудесной Вене, сделают все, от них зависящее, чтобы предотвратить этот отъезд, который очень сильно походил бы на бегство.

– Наполеону эта попытка не может удаться. Вся Европа восстанет против него. Не так ли?

– Я еще ничего не знаю о замыслах монархов. Меня больше всего интересовали ваши намерения.

– О, вы можете положиться на меня: мои чувства неизменны! – ответила Мария Луиза, нежно глядя на Нейпперга.

Последний, вполне уверенный в своей власти, спокойно выжидал последнего слова. Мария Луиза быстро огляделась по сторонам и, словно не будучи в силах сдержаться и желая доказать, как далеко отстоят ее мысли от возможности бегства из Вены и возвращения к мужу, порывисто бросилась к Нейппергу, снисходительно раскрывшему ей свои объятия.

Он ожидал этого нежного доказательства. Недаром он был владыкою Марии Луизы. Он соблаговолил поцеловать ее с некоторой страстностью и увлек ее к кушетке, предусмотрительно стоявшей в глубине уборной.

Мария Луиза трепетала от ласк своего любовника и шептала среди лихорадочных, прерывистых поцелуев:

– Нет! Нет! Я не поеду в Париж! Я хочу остаться в Вене, вместе с тобой! Ведь ты же – мое счастье! Моя жизнь!

– Значит, вы жертвуете троном ради меня? В вашем сердце ничего не осталось для того, кто первый обладал вами, кто пробудил в вас страсть и любовь? – горячо промолвил Нейпперг, все сильнее и сильнее сжимая в своих объятиях трепещущую Марию Луизу.

– Нет! Клянусь тебе. Я никогда не любила этого человека. Я даже и думать не хочу о том, что он был моим мужем.

– И вы никогда не поедете в Париж?

– Никогда! Разве я ездила на остров Эльба? И потом ведь Наполеон – безумец. Его расстреляют, как авантюриста. Я должна оставаться здесь. Хотя бы ради сына…

– Только для принца Пармского? – коварно спросил Нейпперг, держа Марию Луизу на коленях и сопровождая свои слова жгучими поцелуями.

– Для сына и для тебя. Разве ты не знаешь это?

Двойной поцелуй заключил это признание.

Нейпперг, никогда не упускавший случая подчеркнуть свою власть над дочерью австрийского императора, попросил Марию Луизу последовать за ним в рабочий кабинет (он среди страстных объятий не забывал о своих делах).

Он выхлопотал аудиенцию у русского императора и хотел явиться во всеоружии ума и находчивости перед всесильным владыкой, распоряжавшимся по своему усмотрению иностранными тронами.

Он не сомневался в твердости решения Марии Луизы. Она вернулась бы к мужу лишь при самой крайней необходимости: под давлением союзных монархов. Первым делом надо было поставить императора Александра в известность относительно отвращения Марии Луизы к супругу.

Нейпперг подвел ее к письменному столу и заставил написать письмо под его диктовку. Когда она окончила, он внимательно прочел его и взялся передать его императору Александру.

Это письмо было настоящим отречением императрицы и разводом с Наполеоном. Мария Луиза формально заявляла о своем полном недоверии к проекту Наполеона о бегстве и добавляла, что считает это актом, который она, со своей стороны, глубоко порицает. Наконец, она высказывала твердое намерение впредь оставаться в стороне от всех действий и намерений Наполеона и, кроме того, сообщала, что, желая защитить интересы сына и предпочитая закрепить за ним собственность в Германии вместо того, чтобы гоняться за химерической передачей трона Франции, она, отдавая себя под покровительство союзных монархов, обязуется жить безвыездно в Вене вплоть до закрепления за нею Пармского герцогства, клянясь при этом никогда больше не видеться с Наполеоном и беспрекословно вручать Меттерниху все письма, получаемые ею от него.

Написав это письмо и подписавшись под ним, Мария Луиза обернулась к действительному хозяину положения Нейппергу и, улыбаясь, сказала ему:

– Вы довольны? Что касается меня, то я очень счастлива и не жалею ни о чем. Вы знаете, как я не люблю общества. Но я надеюсь, что монархи будут довольны моей покорностью и постараются упрочить как мое собственное положение, так и положение моего сына.

– Я постараюсь в разговоре с русским императором коснуться этого вопроса, – сказал Нейпперг.

– Чем скорее, тем лучше! – заметила Мария Луиза. – О, когда-то мы все трое будем в Парме! Неужели вам не так же сильно хочется, как мне, скорее устроиться тихо и мирно в пармском дворце, удалившись от света, живя исключительно для самих себя в этом чудном краю, где жизнь так же ясна, как ясно лазурное небо?

Нейпперг в виде ответа поцеловал руку Марии Луизы и утвердительно наклонил голову. Заручившись заявлением императрицы, он отправился к императору Александру.

Молодой монарх не любил ни Бурбонов, ни Наполеона. Он чувствовал себя призванным к служению высокому долгу. Известная ясновидящая, баронесса Крюднер, имела большое влияние на его воображение и, пользуясь этим, сильно восстанавливала его против Наполеона. Эта фантазерка разыгрывала из себя пророчицу. Носились слухи, что она сделала несколько важных предсказаний, и император Александр неожиданно подпал под ее влияние. Она подстрекала его к борьбе и к покорению Наполеона, которого она называла демоном тьмы, тогда как самого императора Александра окрестила светлым ангелом.

Хотя он был и очень раздражен тайным тройственным союзом, заключенным против него Англией, Австрией и Францией, но тем не менее искренне желал умиротворить Францию, возвратив ей снова монархический образ правления. В момент, когда шло описываемое здесь дело, его симпатиями пользовался герцог Орлеанский, впоследствии король Луи Филипп.

Однако восстановление престола Франции оказалось делом нешуточным и способным вызвать сильнейшее волнение и переворот. Весьма вероятно, что император Александр утвердил бы регентство Марии Луизы и вообще предпочел бы любой образ правления воцарению Бурбонов, к которым он питал глубочайшую антипатию.

Но он не мог сделать Марию Луизу регентшей против ее воли.

Ознакомив императора с настроением Марии Луизы, Нейпперг передал ему написанное под его диктовку письмо.

Император Александр был очень смущен всем этим и долго молчал в нерешительности. Наконец он воскликнул:

– Это действительно доказательство большого здравого смысла. Я вполне разделяю мнение эрцгерцогини: выходка Бонапарта более чем безрассудна, и мне думается, что недалеко то время, когда он жестоко поплатится за свою дерзость. Может быть, Европа и согласилась бы на Утверждение регентства. Но раз эрцгерцогиня довольствуется для своего сына владением в Австрии и ни за что не Желает возвращаться во Францию, предоставим ход событий своему течению. Будущее покрыто мраком неизвестности. Быть может, Господь и просветлит его!

Но Нейппергу было далеко недостаточно подобного неясного объяснения. Выраженное Марией Луизой решение не возвращаться к мужу и ее желание оставаться с сыном в Парме были уже большой победой; дело шло уже не о предложении ей регентства; нет, неумолимый враг Бонапарта шел гораздо дальше.

Во что бы то ни стало надо было помешать Наполеону утвердиться на вновь завоеванном им троне. Если ему дать время, то он сплотит народ Франции в одну прочную, грозную и неодолимую силу. Он вернет сторицей утраченный престиж, и если бы ему пришла фантазия вернуть жену, то Европа единодушно поспешила бы возвратить ему Марию Луизу. Все ее красивые решения разлетелись бы в прах, если бы такова была воля ее отца. А на какие только низости, на какое низкопоклонство не окажется способен этот монарх, чтобы снова войти в милость к своему зятю, вновь приобретшему силу и власть! Следовательно, для того чтобы сохранить Марию Луизу, первым делом требовалось уничтожить Наполеона.

Император Александр ненавидел Наполеона; но достаточно ли сильна была эта ненависть, чтобы заставить его вооружиться и снова начать военные действия?

Нейпперг прибегнул тогда к другому способу: к вопросу о революции, что всегда глубоко возмущало русского монарха. Он нарисовал картину Франции, подпавшей под влияние якобинцев и террора. Каково было первое действие Наполеона при восстановлении его власти? Передача полномочий революционной власти бывшему участнику конвента, цареубийце Карно, назначенному в тот же день министром внутренних дел и одновременно с назначением получившему титул графа де Фелена. Он учредил восемь полицейских округов, начальники которых должны были исполнять обязанности бывших комиссаров конвента, выдавать и выслеживать роялистов и предавать их своеобразному, более чем странному суду. Наконец, Наполеон бросил призыв ко всем революционным силам нации, образуя из них грозные федеративные батальоны.

Император Александр, крайне пораженный всем тем, что ему пришлось услышать от Нейпперга, особенно заинтересовался и внимательно расспрашивал именно о настроении умов и направлении этих федеративных батальонов, рассеявшихся по всей Франции. Нейпперг уверял его, что это – не более как дикие банды санкюлотов, этих отчаянных врагов монархической власти, которые снова всплыли на поверхность общественной жизни, вдохновленные идеей равенства эпохи 1792 года.

Кстати, и новости из Парижа, привезенные курьером, подтвердили важность этого нового массового восстания в революционно настроенной Франции. В газетах, привезенных им, были напечатаны обращения к народу федералистов, восхвалявших Наполеона и осыпавших остальных государей Европы ругательствами и угрозами.

«Наглецы! – восклицали бургундские федералисты, обращаясь к коалиционным монархам, – мы свободны, как наши отцы, и сознаем себя достойными быть таковыми! И в качестве людей, имеющих право свободного выбора, мы избрали того, кого вы осудили. Не пытайтесь грозить ему! У нас еще имеется достаточное количество солдат, привыкших побеждать; эти солдаты образовали собою железную заставу, через которую вы будете тщетно пытаться пробиться. Мы идем на помощь их самоотверженным усилиям, и вскоре два миллиона вооруженных людей посмеются над вашими угрозами и заставят вас на коленях молить у них пощады!»

Федералисты Руана доводили этот призыв до требований войны, до открытого желания затопить всю монархическую Европу кровью и дымом пожарищ.

«Император, – писали они, – двигается во главе всей вооруженной Франции, по-прежнему наводя ужас на враждебных царей и разбивая по пути цепи рабства народов!»

Кроме того, Нейпперг показал императору Александру, считавшему себя защитником монархического принципа в Европе, воззвание работников предместья Сент-Антуан и Сен-Марсо, тон которого явно изобличал в них краснокол-пачников времен сентябрьских убийств.

Одна из английских газет, приведшая текст этого воззвания, прибавила:

«Никогда еще Бонапарт не являлся в более правильном свете, чем теперь, когда сразу видно, кто он такой: отъявленный враг всех государей и законных тронов, коронованный предводитель республиканцев, вооруженный наследник Робеспьера, окружающий себя его сподвижниками; наконец это – креатура и венец революции, которой он поклонялся во всех ее проявлениях, которую выставлял иностранцам в качестве своего непреодолимого оплота, а Франции выдавал за свою покровительницу и ангела-хранителя».

Внимательно прочитав эти строки, император Александр пробормотал:

– Надо раздавить революционную гидру! Нет! Я не потерплю, чтобы Франция снова стала очагом цареубийств и богохульства. Я обезоружу нового Робеспьера и укрощу безбожный народ, который укрывается под сенью знамени сатаны!

Он схватил руку Нейпперга, крепко пожал ее, потом ушел в свои апартаменты, и туда вскоре были вызваны Талейран и другие полномочные члены Венского конгресса.

На следующий день появилась прокламация союзных государей:

«Государи, подписавшие Парижский договор и ныне собравшиеся на Венском конгрессе, получив известие о бегстве Наполеона Бонапарта, а также о том, что последний с вооруженными силами ворвался в пределы Франции, считают долгом собственного достоинства и в интересах общественного порядка торжественно изъявить те чувства, каковые овладели ими при получении сего известия.

Нарушив условия конвенции, установившей его безотлучным местопребыванием остров Эльба, Бонапарт этим поступком сам лишил себя единственного законного положения, с которым еще могло быть связано его существование.

Вновь появившись в пределах Франции и неся с собою планы смут и переговоров, он этим сам лишил себя покровительства законов и показал пред лицом всей вселенной, что с ним немыслимы ни мир, ни перемирие.

Вследствие сего союзные государи объявляют, что Наполеон Бонапарт становится вне всяких гражданских и общественных условий и в качестве врага и нарушителя мирового спокойствия предается преследованию во имя блага общества.

Кроме того, союзные государи объявляют, что они употребят все средства и соберут все силы, чтобы гарантировать Европу от всякого покушения, способного вновь погрузить народы в ужасы и беспорядки революции».

Этот акт об объявлении Наполеона вне покровительства законов был подписан всеми полномочными комиссарами Венского конгресса. Но среди имен всех этих разбойников-дипломатов не хватало еще одной подписи, самой главной, подписи той, которая толкнула всех остальных на этот шаг, а именно Марии Луизы!

Действительно, фактически она была истинным автором этой ужасной прокламации.

Правда, редактировал это воззвание князь Меттерних; но ведь объявление кого-нибудь вне закона и обращение к общественной мести (вендетте) давало всякому человеку право безнаказанно убивать лишенного покровительства законов, и вся прокламация дышала замаскированным призывом к такому акту; а едва ли министр австрийского императора рискнул бы провоцировать таким способом убийство зятя своего государя и супруга своей эрцгерцогини если бы последняя выразила твердое желание вернуться к мужу и вновь принять на себя ранг и титул французской императрицы!

В действительности сама Мария Луиза лично потребовала составления такой прокламации, которая приравнивала ее мужа к беглому каторжнику; это она сама, заявив, что никогда более не увидит мужа, объявила перед лицом всех этих монархов и их дипломатов окончательное низвержение Наполеона. До тех пор, пока на австрийскую эрцгерцогиню смотрели как на супругу Наполеона, которая могла со дня на день пожелать вернуться к нему, всем этим сберегателям престижа роялизма трудно было приравнять зятя австрийского императора к обыкновенному преступнику. Но, разлучаясь с супругом, отказываясь впредь иметь с ним что-либо общее, Мария Луиза отнимала у Наполеона его ранг равного остальным монархам человека; она обрекла его, словно обыкновенного авантюриста, словно обыкновенного узурпатора, мести всех этих государей «милостью Божьей». И этой новой изменой Мария Луиза открывала Францию для нового иноземного нашествия и обрекла своего великого супруга ссылке на острове Атлантического океана.

Действительно, прочтя эту возмутительную прокламацию, Мария Луиза не испытала ничего, кроме чувства глубокого удовлетворения. По совету Нейпперга она с самого начала обратилась к покровительству союзников и теперь от всего сердца благословляла государей и их министров, которые таким образом выступали на ее защиту и спасали ее от Наполеона. В то же время она чувствовала глубокую признательность к Нейппергу, доброму советчику, который с такой преданностью и ловкостью направлял ее поведение и следил за соблюдением ее интересов.

Таким образом волнение обоих голубков улеглось. Теперь уже ничто не могло обеспокоить их, и оставалось исполнить лишь две ничтожные формальности, чтобы Мария Луиза стала госпожой Нейпперг.

Эти формальности заключались в смерти супруги Нейпперга и в смерти императора Наполеона.

Новость о первом из ожидаемых событий дошла до Вены в тот самый момент, когда дипломаты ставили Наполеона вне покровительства законов. Мария Луиза и Нейпперг надеялись, что прокламация союзников поможет осуществиться и второй надежде. Поэтому окончательно спокойный за будущее, полный и безраздельный владыка над сердцем и телом Марии Луизы, ставший свободным благодаря смерти жены, вознагражденный за ряд ценных услуг роялизму Нейпперг сиял от счастья.

Австрийский император пришел в полный восторг от письма, которое было написано дочерью и побудило конгресс издать вышеприведенную прокламацию. Теперь он мог не опасаться, что в один непрекрасный день его ужасный зять вдруг предстанет перед ним. Очень признательный Нейппергу за его ловкий образ действий, он спросил дочь, чем можно было бы отблагодарить ее любовника.

Мария Луиза поспешила ответить, что его следовало бы назначить обер-гофмаршалом. В этой просьбе заключался тонкий расчет: ведь это звание давало носившему его лицу привилегию садиться в карету эрцгерцогини, а для Нейпперга и Марии Луизы это было самым дорогим подарком. Отныне наши голубки могли находиться рядом друг с другом и в своих комнатах, и на прогулке.

Тем не менее им на короткое время пришлось расстаться. Не удовольствовавшись почетным титулом, которым он вознаградил своего «зятя с левой стороны», австрийский император захотел дать ему фактический военный чин. Поэтому Нейпперга назначили командующим войсками, посланными против Мюрата, который преждевременно и довольно глупо взялся за оружие. Неаполитанский король был единственным союзником Наполеона во всей Европе. Разбив его, Нейпперг разбивал самого Наполеона. Не было поручения, которое оказалось бы ему более по сердцу. Он выехал из Вены 1 апреля 1815 года, напутствуемый всяческими пожеланиями Марии Луизы. Ведь Мюрат, с одной стороны, как союзник и зять Наполеона, а с другой – как противник Нейпперга на поле сражения, был вдвойне ее врагом!

IV

Де Монтрон, генерал Анрио и ла Виолетт решили пробраться в Вену так, чтобы не привлечь к себе внимания и подозрения недоверчивой австрийской полиции. Каждый из них поселился отдельно, и свидания были назначены заранее. Они решили, что до того решительного дня, когда надо будет вручить Марии Луизе собственноручно написанное Наполеоном письмо и убедить ее последовать за ними в Париж, они должны выдавать себя за иностранцев, незнакомых друг с другом.

Обыкновенно ботаников считают самыми безобидными мире людьми, и поведение ученых, занимающихся пополнением своего гербария, не внушает никаких подозрений. Де Монтрон, запасшийся рекомендательными письмами к венским натуралистам и превосходно принятый ими, не пренебрег ни малейшей деталью в костюме, внешнем виде и манерах, которые должны были отвести от него всякие подозрения. Всем своим внешним видом он представлял тип безобидного любителя растений, явившегося в Вену с целью пополнить свои коллекции.

Он придал себе старческий вид, украсил нос громадными очками, надел просторный дорожный плащ, карманы которого были битком набиты книгами и брошюрами, повествующими об австрийской флоре. Его знаменитая зеленая коробка, бывшая безотлучно при нем, внушала большое почтение сторожам Шенбруннского парка, когда он медленным шагом прогуливался по его дорожкам, тщательно и кропотливо осматривая все кусты, цветы, этикетки, привешенные к редким породам растений. Таким образом он совершенно незаметно приближался к отгороженному садику, где Римский король ежедневно прогуливался в обществе своей гувернантки, доброй мамаши Кью.

Монтрон надеялся этим путем добиться встречи с императрицей и думал, что ему будет достаточно одного момента, чтобы незаметно передать ей драгоценное императорское письмо, которое он хранил под пучками травы в коробке, казавшейся каким-то святилищем науки сторожам, поставленным следить за порядком в парке, а под секретом – облеченным миссией наблюдать, чтобы никто не приближался к императрице или к сыну Наполеона.

Анрио, по совету де Монтрона, переоделся в священное одеяние. Он достаточно хорошо говорил по-итальянски и отлично мог сойти за аббата Альфьери, римского священника, уполномоченного священной коллегией произвести расследование относительного возможности канонизации архиепископа сент-этьенского, Ромуальда Моравского, великого евангелизатора и просветителя чехов и мадьяр, в бозе скончавшегося, распространяя вокруг себя райский аромат святости.

Анрио долго не соглашался надеть сутану; он чувствовал себя мешковатым и связанным в этом одеянии, в котором вечно запутывались его ноги, привыкшие к лосинам и высоким сапогам; его руки, несравненно более привыкшие держать саблю, чем кропильницу, никак не хотели складываться для благословения. А кроме того, ему нужно было сбрить усы и коротенькие, доходившие до половины щеки, баки. О, это была слишком большая жертва!

– Но ведь эта жертва приносится вами ради императора! – заметил ему де Монтрон.

– А, если для него, тогда… Чего только не сделаешь для него! Пойдем в огонь и в воду, как перешли Березину; да, да! Но все-таки слишком жестоко с вашей стороны требовать, чтобы я переоделся попом! – ворчал Анрио в то время, как де Монтрон поправлял на нем пояс и обучал, как следует осторожно оправлять на ходу сутану.

– У нас нет иного выбора костюмов для нашего маскарада, – ответил генералу де Монтрон, – по крайней мере священническое платье является самым удобным пропуском куда угодно. К тому же я знаю лично аббата Альфьери, настоящего исследователя святости всеблаженного Ромуальда Моравского. Его задержала подагра в одном из монастырей Анконы, так что он не сможет прибыть в Вену ранее середины лета. Таким образом у нас окажется время выполнить наш долг или оказаться расстрелянными, или заключенными пожизненно в тюрьму еще до его приезда сюда. Самое удобное – это внешность этого аббата! О вашем приезде объявлено повсеместно, и вас примут с распростертыми объятиями во всех общинах.

– Только бы им не пришло в голову заставить меня служить обедню.

– Ну что же из этого? Вы – ученый монах. Правда, вы имеете священнический сан, но обыкновенно не служите обеден. Вы отделаетесь от подобных приглашений тем, что скажете, будто изыскания и сведения, которые необходимо собрать относительно жития всеблаженного Ромуальда Моравского, не оставляют вам свободного времени для совершения богослужения.

– Ну, я все-таки предпочел бы быть подобно вам ботаником! – сказал Анрио, корча невероятные гримасы.

– Натуралисты очень любопытны и ревнивы к своей науке; при первом же обращенном к вам вопросе вы сразу обнаружите свое невежество и заставите заподозрить вас. Ну, а аббату всегда легче отклонить всякие подозрения! Достаточно только напустить на себя лицемерно слащавый вид истинного ханжи.

– Уж попытаюсь изобразить на своем лице этот вид! Но это будет очень трудно! – сказал генерал с глубоким вздохом, стараясь в виде упражнения набожно сложить руки и нашептывать молитвы.

– Знаете, из вас выйдет преотличный римский аббат! – сказал ему де Монтрон. – Ручаюсь, что мы с вами оба собьем с толку полицию Меттерниха. Только вот ла Виолетт отчасти беспокоит меня.

– Где он? – спросил Анрио.

– Он назначил мне свидание на площади Святого Стефана. Он не захотел прийти сюда; благодаря высокому росту, его легко узнать.

– Это очень осторожно с его стороны. Но именно благодаря высокому росту ему будет очень трудно явиться неузнаваемым в каком-либо другом виде.

Де Монтрон, покачав головой, возразил:

– Ну нет, наш бравый ла Виолетт уверял меня вчера, что относительно его беспокоиться совершенно нечего, что он сумеет придать себе такую внешность, которая отлично подойдет к нему. Он клялся, что не далее как сегодня же днем докажет нам на площади Святого Стефана, что ему удастся как нельзя лучше ускользнуть от внимания австрийских шпионов.

– Так пойдем туда. Мы не станем заговаривать с ним, а только посмотрим. Если случится что-нибудь, то решено, что мы не знакомы. Достаточно, чтобы хоть один из нас спасся, чтобы можно было выполнить возложенную на нас священную миссию.

– Ла Виолетт, – продолжал де Монтрон, – прибавил кроме того, что он клянется повидать раньше нас обоих его высочество Римского короля, принца Пармского, как здесь называют сына нашего императора.

– А не сказал он вам, оставил ли он свою палку, которую во что бы то ни стало хотел взять с собой, несмотря на наши справедливые замечания по этому поводу?

– Ла Виолетт заявил, что он расстанется с этой палкой разве только в гробу. Да и то он просил, если окажется возможным, чтобы эту палку положили рядом с ним в месте последнего успокоения.

– Какого черта понадобилась ему здесь эта палка? И что за переодевание придумал он?

– А вот пойдем на площадь, там узнаем!

Они осторожно вышли из маленького изолированного домика, нанятого ботаником, и сейчас же разошлись в разные стороны, направляясь к месту, назначенному ла Виолеттой для их свидания.

Когда они вышли на площадь, они заметили там большую толпу народа, собравшуюся вокруг чего-то, издававшего раздирающие слух звуки дикой музыки.

Посмотрев направо и налево и не обнаружив нигде присутствия ла Виолетта, которого рост должен был выдать еще издалека, они решили, что он еще не успел прибыть на место свидания.

Чтобы занять чем-нибудь минуты ожидания, а также, чтобы не привлекать к себе внимания, они решили, дожидаясь ла Виолетта, замешаться в толпу, собравшуюся на площади.

Окруженный любопытствующими, какой-то человек, одетый в костюм горца-тирольца и бывший на голову выше всех любопытных, обступивших его тесным кольцом, руководил при помощи большой палки, которой он манипулировал с ловкостью искусного престидижитатора комической и хорошо выдрессированной труппой собак.

Рядом с ним стоял молодой тиролец с большим турецким барабаном за спиной, одетый в китайскую шапку, увешанную бубенчиками и колокольчиками. Молодой парень изо всех сил дубасил по ослиной коже, аккомпанируя этому грохоту потряхиванием головы, заставлявшим звенеть и бренчать все колокольчики и бубенцы своего головного убора.

Анрио не мог удержаться от хохота. Пользуясь тем, что толпа была увлечена движением палки и упражнениями дрессированных собак, подошел к де Монтрону и сказал ему:

– Да ведь это ла Виолетт! Вы узнали его?

– Сейчас же. Да и он тоже видел нас, так как благодаря своему высокому росту он может смотреть поверх голов толпы. Но посмотрим, что он здесь выделывает.

В полном молчании оба они принялись наблюдать за импровизированным директором собачьей труппы.

Тамбурмажор уже давно ломал себе голову над вопросом, как бы переодеться и какой бы профессией заняться, чтобы не привлечь внимания и подозрений венской полиции, но не мог придумать ничего удовлетворительного. Ведь имея в вышину добрую сажень, не так легко подыскать то, что требуется в этом отношении!

Он силился придумать что-нибудь, комбинировал в уме возможные и невозможные превращения, поливая кружкой превосходного пива большую порцию розовой ветчины, которую он ел в скромной харчевне, примыкавшей к постоялому двору, где он остановился; вдруг он услыхал, что кто-то тяжело вздыхает, и заметил одетого в причудливый тирольский костюм мальчика, сидевшего на скамейке в глубине зала.

Ла Виолетт достаточно хорошо говорил по-немецки, чтобы суметь объясниться на этом языке, и решился завязать разговор с маленьким тирольцем.

Этот мальчишка, подумал он, не причастен к полиции. Его терзает какое-то горе, он расскажет мне, что его угнетает. Может быть, мне удастся утешить его, а он за это поможет мне ориентироваться в этом городе, который я знаю неважно; может быть, он даже наведет меня на какую-нибудь хорошую идею. Я обещал быть завтра на площади Святого Стефана переодетым до неузнаваемости, а я все еще – прежний ла Виолетт, каким они покинули меня вчера. Ну, так за дело! Прощупаем почву, и раз это – первый субъект, с которым можно поговорить, не рискуя особенно в этой стране шпионов, то я постараюсь извлечь какую-нибудь пользу из этого нытика!

Он подошел к маленькому тирольцу, спросил его, не пожелает ли он выпить с ним кружку пива, и осведомился относительно причин горя мальчика.

Ребенок – маленькому тирольцу могло быть в лучшем случае тринадцать лет – принял угощение и рассказал свою историю. Он три дня тому назад остановился в этом постоялом дворе вместе с хозяином, неким Карлом Брюннером, прибыв из Зальцбурга. Карл Брюннер имел труппу дрессированных собак, а он, Франц Гейльбах, бил в турецкий барабан, звонил китайской шапочкой и собирал у зрителей подаяние. Маленькая труппа благоденствовала, и они уже рассчитывали на отличные дела в Вене, как вдруг полицейские агенты в то же утро явились и арестовали директора. В соседней деревушке, где ночевал Карл Брюннер, случилась кража, в которой его и обвинили. Он, Франц, избежал ареста только потому, что хозяин выслал его вперед, чтобы заблаговременно прописать в Вене паспорта и испросить у властей разрешение на представления; он не ночевал на ферме, где произошло воровство.

Мальчик закончил свой рассказ новыми вздохами и сетованиями. Что-то будет, если его хозяина еще долго продержат в тюрьме? Он сам не сможет ни прокормить собак, являвшихся источником их благосостояния, ни пропитать самого себя. Содержатель постоялого двора, обеспокоенный появлением полицейских, заявил юному тирольцу, что выставит за дверь всю труппу, если мальчик не внесет ему пяти флоринов (около четырех рублей) авансом.

А где же взять такую кучу денег? Карла Брюннера забрали вместе со всей выручкой труппы. Да и он, Гейльбах, не способен один руководить целой труппой и заставить ее проделывать те ловкие штуки, которые вызывают крики «браво» и дождь мелких монеток! Что же ему делать? Если трактирщик, как обещал, выставит его за дверь вместе с собаками, то его, Франца, арестуют как бродягу. Ему придется отправиться в тюрьму к Карлу Брюннеру. Но собаки? Их возьмут да утопят, а то и повесят просто.

Мысль об утопленных или повешенных всех этих славных собачках, которые так мило танцевали под аккомпанемент турецкого барабана и китайской шапки, заставляла мальчика проливать слезы и вздыхать.

Но постаравшись побороть свое волнение, он принялся перечислять ла Виолетту достоинства, добродетели и таланты различных персонажей труппы Карла Брюннера, описывал, какие у них славные рожицы, какие они ловкие и сильные.

На совести ла Виолетта лежало довольно много врагов разных национальностей, которых он уложил на полях сражений, куда его приводили республиканское знамя и орел императорского штандарта. Привыкнув ставить на карту свою жизнь, он относился с равнодушием к злоключениям других, но картины ближайшего будущего труппы Карла Брюннера, возможность утопления или повешения собак вызвали и в нем глубокое сочувствие. Да и судьба юного тирольца тоже показалась ему достойной участия, так что он стал думать, как выручить из беды его и его артистов.

Мальчик, увидав, что на лице иностранца отражается все большая и большая жалость, понимая, что незнакомец, угостивший его кружкой пива и внимательно выслушавший повесть о его злоключениях, должен быть добрым человеком, принялся называть по очереди всех животных труппы, вдаваясь в подробное описание достоинств каждого из них.

Самым главным был Кронпринц, большой пудель, премьер труппы, который великолепно прогуливался на задних лапах в белом костюме и со шляпой с перьями, которую он прижимал к груди передними лапами. Его товарища звали Капельмейстер; он был одет в костюм из черного бархата, отделанного кружевами, и умел извлекать звуки из маленькой скрипочки. Шварц, совершенно черная горная собака, великолепно вращала лапами пустую бочку, забиралась на нее по сигналу, скатывалась и выскакивала по новому сигналу. Ее брат Вейс с белой как снег шерстью, вызывал восторги зрителей, представляя, как он спасает и выносит из пропасти на своей мускулистой спине путника, застигнутого горным обвалом. Затем следовало упомянуть про русскую гончую Мужик, бесподобного прыгуна, и про Вольфа, померанскую овчарку с всклокоченной шерстью, на редкость ловкую в деле поднимания брошенных монет.

Со стороны прекрасного пола отличались следующие: Маркиза, французский пудель, кокетливо выступала в шляпе с перьями, в юбочке и шали, открывая и закрывая нежными лапками веер; Ольга, русская гончая, восхитительно танцевала; Гретхен, саксонский гриффон, прогуливалась в соломенной шляпе перед зрителями и моментально указывала самую влюбчивую особу из всех зрительниц, никогда не впадая ни в малейшую ошибку.

Франц, стараясь окончательно завоевать расположение ла Виолетта, умолял его помочь ему.

Тогда тамбурмажор выразил юному тирольцу согласие поручиться за него перед трактирщиком и руководить представлениями четвероногой труппы, но при одном условии: чтобы Франц оставался дирижером оркестра!

Мальчик с признательностью согласился на это условие и повел ла Виолетта в конюшню, где умные животные разразились радостным лаем при виде своего нового директора.

Довольно неожиданная мысль превратиться в импресарио собачьей труппы возникла у ла Виолетта во время рассказа юного тирольца; он вспомнил об одной из своих любимых забав в старые времена, во время службы в первом гренадерском полку.

У полка была собака, знаменитая той ловкостью и отчетливостью, с которой она проделывала различные трюки. Ее звали Мусташ, и это имя стало знаменитым во всей армии и было известно даже самому императору. Воспитателем же этого знаменитого Мусташа был он, ла Виолетт! В то время вся армия рассыпалась в похвалах искусству, с которым он выдрессировал собаку, и теперь ла Виолетт видел, что ему будет нетрудно взять на себя руководство уже выдрессированными собаками.

Кроме того, он решил выучить новым штукам воспитанников Карла Брюннера. Там был Кронпринц, представлявший собой величайшего плута из пуделей. Он переименует его, назовет его Рагуз в честь того негодяя, который погубил Наполеона, сдав союзникам Париж и шестой корпус. Эта маленькая месть улыбалась старому ворчуну.

Решив это, он вспомнил, что ему следовало как можно скорее приобрести какой-нибудь маскарадный костюм, чтобы не огорчить друзей, с которыми он прибыл в Вену для смелого предприятия. А какой костюм мог быть более подходящим, чем одеяние уличного гаера? Ведь это переодевание было хорошо особенно тем, что он выставлял себя открыто напоказ, а последнее обстоятельство, конечно, никак не могло бы вызвать у полицейских подозрение, будто он – заговорщик, явившийся в Австрию с секретным поручением от Наполеона. Конечно, хлопот с полицией не избежать, но все это будет из-за его ремесла дрессировщика животных, а далее дело не пойдет. Карл Брюннер был зарегистрирован, маленький тиролец выхлопотал все разрешения, причем последние были выданы не на имя Карла Брюннера, а прямо антрепренеру собачьей труппы. Ему разрешалось показывать своих животных на улицах Вены, подчиняясь установленным правилам. Это успокоило ла Виолетта: ведь, значит, осмотрев его бумаги как директора собачьей труппы, полицейским придется оставить его в покое.

Кроме того, это переодевание позволит ему бродить в любом месте города, и ему, быть может, будет очень легко подобраться к Шенбрунну и Римскому королю.

Разве не так уже невозможно заинтересовать нескольких слуг упражнениями дрессированных собак и добиться таким образом разрешения дать представление перед сыном Наполеона? Императрица тоже могла явиться туда из любопытства, чтобы полюбоваться трюками, проделываемыми собаками. Тогда уже придется действовать Монтрону и Анрио: пусть тогда они отдадут принесенные письма, пусть убедят императрицу бежать с ними и устроить похищение Римского короля!

Наконец, имелась еще причина, чтобы превратить былого тамбурмажора в директора собачьей труппы. Его страшно заботила возможность сохранить при себе свою палку, так как расстаться с ней было бы для него равносильно ампутации. Между тем мало костюмов и профессий позволило бы сохранить этот жезл тамбурмажора, радость и гордость ла Виолетта, привыкшего выражать им все свои переживания и отражать впечатления, производимые на него поступками, словами и мнениями людей.

Ремесло руководителя труппы дрессированных собак не только терпело, но и требовало употребления палки. Ловкость, с которой он будет маневрировать ею, вызовет у публики только лишний восторг, и это престидижитаторские упражнения с палкой, которые он будет производить время от времени вместе с прыжками и акробатическими штуками собак, доведут до полнейшей иллюзии ею маскарад.

– Гм! А все-таки после того, как я командовал батареей первого гренадерского и украшен орденом собственноручно Наполеоном, несколько странно выдавать себя за уличного скомороха! – пробормотал тамбурмажор с гримасой, примеряя уличный костюм Карла Брюннера, который по его указаниям переделала и надставила жена трактирщика. – Ну, да что там! Когда служишь императору, то всякое ремесло хорошо. А потом ведь сам генерал Анрио не задумываясь переоделся попом! Что же делать! Когда служишь императору, то позорных костюмов не существует.

Он прервал нить своих размышлений, чтобы прикрикнуть на одного из артистов, ставшего уже непочтительным:

– Постой только, Рагуз, ты получишь от меня! – крикнул он, погрозив палкой Кронпринцу, пуделю в придворном костюме, который, разыгравшись, принялся покусывать его sa ноги.

Хотя и с большим трудом, но все-таки в конце концов ла Виолетту удалось надеть мундир посаженного в тюрьму директора собачьей труппы. Затем он направился вместе с Францем и академически образованной сворой по городу, чтобы попасть на место, которое он назначил для свидания с друзьями.

На площади Святого Стефана ла Виолетт отлично разыгрывал взятую им на себя роль и, поддерживаемый Францем, который изо всех сил лупил по барабану и потрясал колокольчиками своей китайской шапочки, собрал пышную жатву медных монет, среди которых попадалось даже серебро. Когда он заметил Монтрона и Анрио, он поспешил заявить, что сейчас будет дан последний номер, так как ему не терпелось поскорее поговорить с товарищами и узнать у них план, который они выработали для удачного выполнения возложенного на них императором поручения.

Закончив представление, ла Виолетт приказал Францу отвести труппу в гостиницу и дал ему часть выручки, а сам направился в мрачную, тесную пивную; он сделал это вполне спокойно: было вполне естественно, если после работы и такого сбора он зашел немножко освежиться.

Анрио благоразумно ушел прочь и, делая вид, будто читает свой молитвенник, принялся прогуливаться взад и вперед перед собором.

Де Монтрон прошел в пивную. Ведь ботаник, особенно в Вене, редко бывает врагом кружки пива. Он уселся около директора собачьей труппы и даже завязал с ним разговор, причем сделал это так естественно, что не мог навлечь на себя никаких подозрений. Все его вопросы и комплименты, сделанные по адресу мохнатых артистов, казались простым любопытством, возникшим после столь блестящего представления. Казалось, что только манипулирование палкой и выходки собак интересовали ученого ботаника, который, чтобы завязать разговор, начал с осмотра палки ла Виолетта, словно видел ее в первый раз.

Они быстро обменялись несколькими словами, причем де Монтрон ввел ла Виолетта в курс того, что они решили вместе с Анрио.

Момент был очень благоприятным. Нейпперг только что отправился в Италию, чтобы сражаться там против Мюрата, благодаря этому Мария Луиза была вне влияния своего обычного советника, а потому и следовало действовать как можно скорее. Искать непосредственного общения с Марией Луизой было бы неблагоразумно; вокруг ее особы было организовано самое строгое наблюдение, потому малейшая неосторожность могла погубить весь задуманный план.

Ла Виолетт вполне одобрил осторожность и сдержанность де Монтрона и согласился, что самым лучшим будет стараться не скомпрометировать себя всем троим сразу и что только одному из них надо попытаться первым пробраться к императрице. Если это удастся, то финальное дело будет проведено ими сообща; если попытка не удастся, то остальные двое все же будут еще иметь некоторый шанс.

Де Монтрон сообщил, что первую попытку сделает Анрио. В качестве аббата Альфиери ему удалось получить рекомендательное письмо к Анатолю де Монтескью, сыну гувернантки Римского короля, который официально прибыл в Вену, и Анрио рассчитывал, что при посредстве этого Монтескью ему удастся вручить Марии Луизе письмо императора и добиться свидания с нею.

Тем временем он, Монтрон, во время этого свидания примется с глубоким вниманием изучать редкие растения Шенбруннского парка, по крайней мере те из них, которые находятся ближе к апартаментам императрицы. Что же касается ла Виолетта, то ему будет легко прогуливаться со своими собаками около дворца и таким образом отвлечь внимание стражи и лакеев.

Если императрица решится последовать за Анрио, ее уведут на лужайку парка, где ее будет ждать карета. Императрицу увезут переодетой; Анрио будет сопровождать ее вплоть до швейцарской границы, где все они съедутся. Что касается де Монтрона, то он смело проберется во дворец, расскажет госпоже де Монтескью о бегстве императрицы и, сообщив ей приказание императора, от его имени велит ей немедленно отвезти царственного ребенка к матери на границу.

Ла Виолетт кивнул головой в знак согласия и потом сердито пробурчал:

– Однако во всем этом деле мне-то особенно и делать нечего, а моим собакам – тем более!

– Успокойтесь, мой храбрец, успокойтесь! – поспешил сказать де Монтрон. – У каждого из нас имеется своя роль, и притом каждая из этих ролей первая в той пьесе, которую мы подготавливаем. Вашим собакам тоже придется принять участие в ней. Вам придется отвлечь внимание лакеев, сторожей, посторонних, которые могут вмешаться. Представление ваших артистов соберет их вокруг себя, заставив позабыть о службе. Ваша роль, милый ла Виолетт, важна, поскольку вполне возможно, что похищение Марии Луизы будет замечено ранее того, как вы будете иметь возможность укрыться в безопасном месте. И тогда… вы понимаете?

– Да, меня расстреляют, – спокойно ответил ла Виолетт. – Но раз я уже принял участие в этом деле, раз моя смерть может быть полезной императору… так что же! О, но мне позволят сначала приласкать, сколько влезет, палкой этих австрияков?

– Можете защищаться как умеете.

– В таком случае я совершенно согласен с вами. Ваш план превосходен. Ну, а когда начнем мы представление нашей пьесы? Я вполне овладел порученной мне ролью!

– Завтра. В данный момент постараемся избавиться от шпионства, от неосторожности, способной выдать нас шпионам. Сейчас мы – актеры за кулисами. Давайте повторять свои роли, дожидаясь, пока поднимут занавес. До завтра во дворце Шенбрунна!

И де Монтрон тихонько отошел от ла Виолетта, медленно опорожнил свою кружку и легким, спокойным шагом вышел из харчевни.

V

В те времена в Париже вдоль шоссе д'Антен тянулись пустыри, безлюдные и подозрительные днем, зловещие в ночную пору и служившие притоном для бродяг. На их пустынном просторе одиноко возвышался большой новый дом. В примыкавшем к нему флигеле, в чистенькой, но бедной квартирке, обставленной лишь самой скудной мебелью, сидела однажды вечером за работой молодая девушка и с лихорадочной поспешностью шила при свете чадившей свечи. Иногда она поворачивала голову и с чувством взглядывала на портрет в овальной раме, висевший на стене. То была довольно нежная пастель, изображавшая молодую женщину в изящном бальном туалете и длинном плаще из синего бархата с кисточками из лебяжьего пуха, который драпировал ее фигуру, ниспадая сзади до пола. На белокурых волосах этой дамы была легкая графская диадема. Роскошно одетая красавица походила точь-в-точь на молодую девушку за шитьем.

Докончив работу и видя, что уже поздно, молоденькая швея тщательно сложила рукоделие, вынула из маленького буфета некрашеного дерева кусок хлеба, несколько сухих миндальных орехов и винных ягод (обычная закуска французской бедноты) и принялась ужинать, занимаясь в то же время чтением.

Она развернула и положила перед собой на стол книгу, напечатанную крупным шрифтом. То не был ни любовный роман, ни повесть о рыцарских приключениях; на желтой обложке стояла ярко-красная заманчивая надпись: «Жизнь Наполеона Великого».

Юная читательница была так поглощена описанием побед и завоеваний императора, что не сразу услышала стук в дверь.

После некоторой паузы раздались два новых, более сильных удара. Молодая девушка вздрогнула, встала и спросила.

– Кто там?

– Это я, мадемуазель, я! Пак.

Она пошла открыть дверь.

На пороге показался мужчина лет сорока в длинном темном сюртуке, похожий на отставного военного. Его лицо было печально и строго, но взор, остановившийся на юной работнице, смягчился, превращаясь почти в нежный из сурового и резкого, каким он был обычно.

– Я не слишком побеспокоил вас, мадемуазель Амелия? – спросил вошедший.

– Нет, я почти закончила свою работу. Видите, у меня есть свободное время, я читала.

Пак нагнулся над книгой, перевернул ее и, прочтя заглавие, воскликнул:

– Ах, «Жизнь Наполеона»! Так вы любите великого человека? Он заслуживает этого. Я также восхищаюсь им, хотя он позабыл обо мне. Однако я спас ему если не жизнь, то нечто такое, чем он дорожил почти не меньше жизни, – его корону.

– Как это могло случиться? Ах, вам следовало бы рассказать это приключение, это чудо! Вы знаете, что меня интересует и увлекает все, касающееся императора.

– Я уже заметил в вас это поклонение, можно сказать, любовь к его величеству. Оно удивляло меня тем более, что ваша матушка, как мне известно, была немка.

– Моя мать, портрет которой вы видите перед собой, – возразила Амелия, указывая на пастель, где молодая дама в графской диадеме улыбалась в продолжение двадцати пяти лет в своей овальной раме, – была француженка.

– Неужели? – удивился Пак, видимо заинтересованный. – Сведения, собранные о вас, устанавливали только национальность вашего отца… врага императора!

– Моя мать, – продолжала Амелия, – называлась в девичестве Бланш де Лавелин.

– Я не знал этой фамилии. Мне было известно о ней лишь то, что она вышла замуж за австрийского генерала, графа Нейпперга, который покинул ее в Германии без средств. Она приехала с вами во Францию и здесь, в этом самом доме, старалась поддерживать свое существование, исполняя вышивки и расписывая цветами фарфоровые чашки. Она была почтенная, достойная женщина!

– Благодарю вас за этот сочувственный и справедливый отзыв о моей матери. С ее смерти я живу воспоминаниями о ней! – И дочь графа Нейпперга прослезилась.

Сильно растроганный Пак проворчал про себя:

– Ну вот еще: теперь я довел ее до слез! Мне больно, – продолжал он вслух, – что я растревожил ваше горе, точно мне и без того не предстояло сообщить вам довольно неприятные вещи… относительно домохозяина. Видите ли, он приходил опять. Требует уплаты… Мне тяжело мучить вас таким образом, но он – человек несговорчивый; ведь это – его светлость, герцог д'Отранте.

– Значит, министр полиции занимается такими пустяками вместо того, чтобы охранять императора и следить за его врагами! – героическим тоном сказала Амелия.

– Герцог д'Отранте, по примеру своего повелителя, хочет вести много дел зараз. Вдобавок он как будто особенно интересуется этим домом и особенно вашей квартирой.

– Вот как? А не знаете ли вы, что заставляет его отрываться от своих важных и действительно поглощающих обязанностей для того, чтобы посвящать свое внимание таким безделицам, как плата за мою убогую квартиру?

– Я не позволил бы себе выведать помыслы его светлости, – уклончиво ответил Пак, – но дело в том, что герцог опять заходил сюда не далее как сегодня. Он позвал меня и сказал своим насмешливым, кислым голосом: «Пак, когда я нанял вас управлять этим домом, который имел глупость построить на пустыре, в глубине глухого квартала, то думал, что вы будете стараться и радеть о хозяйской пользе»… Когда же я стал возражать, что, кажется, не сижу сложа руки и что хлопот у меня довольно, он перебил мою речь, чтобы напомнить мне о своих благодеяниях. О, герцог д'Отранте не забывает ничего! Вы знаете его?

– Никогда не видела! Я знаю только, что он, к несчастью, пользуется доверием императора, которому изменил уже однажды и, наверно, изменит еще.

– Ш-ш! Не станем пускаться в политику! Вы спрашивали меня сейчас о том, по какому случаю мне удалось оказать услугу великому Наполеону. Так вот, извольте слушать! Было это в тысяча восемьсот двенадцатом году; один генерал, по имени Мале, сидя в тюрьме, затеял довольно диковинный и отчаянно-смелый заговор. Дело шло о том, чтобы распустить молву о гибели императора в России. Известий из этого ужасного похода не было долгое время, и всякие предположения о его плачевном исходе могли показаться правдоподобными. Бежавший из тюрьмы Мале успел уже посадить под стражу министра внутренних дел и министра полиции, которым состоял тогда Савари; он собирался упрятать в тюрьму и генерала-коменданта города Парижа, забрать в руки власть над всем, но был арестован в свою очередь.

– Кем же это?

– Мною. Или почти так… Представьте себе, один мой товарищ-однополчанин по имени ла Виолетт, отставной тамбурмажор, служивший в гренадерском полку, выпросил у меня билет полицейского агента… ведь я в то время занимал должность агента, как уже рассказывал вам. Благодаря этому билету ла Виолетт получил пропуск в здание главного штаба и ему удалось арестовать Мале. Вот каким образом я, так сказать, сохранил императору его корону.

– Он, конечно, наградил вас?

– Да. Прежде всего ла Виолетт предоставил мне всю честь, всю пользу этого ареста. О, я не мог пожаловаться! По донесениям начальства, это мной все было сделано, все угадано, все остановлено и все спасено.

– Как же вы попали в немилость? Как лишились впоследствии своей должности?

– В тот момент, когда Париж был отдан неприятелю, когда Бурбоны вернулись сюда с союзниками, сторонниками старого режима, я оставался на своем посту. Я состоял в распоряжении начальника, лица, которое, с кресла своего предшественника, отдававшего мне раньше свои приказания, должно было отдавать мне их теперь в свою очередь. Итак, я остался в главном управлении сыскной полиции при Людовике Восемнадцатом. Нас было немало таких – преданных приверженцев Наполеона, которые продолжали – конечно, с неохотой – служить Бурбонам и белому знамени! Что же делать, надо чем-нибудь жить! По возвращении Наполеона меня уволили. Я был на дурном счету как роялист! Благодарю покорно! Наконец герцог д'Отранте в память о моих прежних заслугах надумал пристроить меня и дал мне место управляющего домом, который он выстроил тут, в Монбланском квартале. Вот каким образом стал я обязан его светлости и вот почему мне трудно не исполнять хозяйские распоряжения.

– А почему же вы оказываете неповиновение своему благодетелю, человеку, избавившему вас от нищеты, в которую вы попали благодаря незаслуженному увольнению?

– Почему? – со вздохом вымолвил Пак. – Да потому, что суровые распоряжения, получаемые мною от него, касаются вас, а вы внушаете мне участие, волнуете меня. Будь я моложе, то, право, все мое смущение и расстройство, в котором я нахожусь, можно было бы приписать любви к вам.

– Не болтайте вздора и сообщите мне скорее последние, касающиеся меня, приказания, которые, по вашим словам, повторил сегодня ваш патрон и мой домохозяин, господин Фушэ.

– Он сказал мне, что если вы в течение трех дней не внесете квартирную плату за истекшее полугодие и за наступивший срок вперед, что составит в общем сто пятьдесят франков, то я должен выселить вас.

– Всего три дня отсрочки! – в раздумье промолвила молодая девушка. – Я не в состоянии ничего уплатить. Болезнь моей бедной матери, расходы на похороны, горе, мешавшее мне в течение нескольких дней взяться за иглу, – вот причина моего безденежья. Я не могу дать вам ничего ценного из этой квартиры, поскольку постепенно все перешло в ломбард или к старьевщикам. Пусть домохозяин даст мне отсрочку.

– Он откажет в этом, я уверен заранее!

– Такая важная персона! Министр! Неужели он нуждается в этих полутораста франках? В его жестокости кроется что-то. Моя мать считалась иностранкой; не из-за ее ли имени или скорее из-за имени ее мужа, который слывет заклятым врагом императора, на меня воздвигают гонение? Когда я скажу всю правду господину Фушэ, он, наверно, отменит свои суровые распоряжения. Его называют великодушным, человеколюбивым. Правда, он слывет мошенником и не особенно добросовестным политиком, но ему все-таки приписывают много добрых черт. Что, если бы я написала господину Фушэ, попросила у него аудиенции?

Лицо Пака сделалось серьезным, и он пробормотал:

– Не советую вам делать этого! Но почему не обратились вы к своему отцу? Господин фон Нейпперг богат и могуществен. Мне известно, что он находится в Вене.

– Нет! Нет! – с живостью воскликнула Амелия. – Господин фон Нейпперг, считающийся по закону моим отцом…

– А разве он вам не отец на самом деле?

– И да и нет, – ответила молодая девушка. – О, не принимайте моих слов в ошибочную сторону! Покойная мать была образцовой супругой, как и лучшей из матерей. Господин фон Нейпперг никогда не мог упрекнуть ее ни в малейшем забвении своих обязанностей… следовательно, не в том смысле, как вы подумали. Должно быть, я неверно выразилась. Нейпперг действительно – мой родной отец и не может хоть сколько-нибудь сомневаться в этом. Но, покинув мою мать, вынудив ее жить в нужде, на скудный заработок, который доставлял ей неблагодарный труд вышивальщицы, покинув, наконец, меня, родную дочь, которую он обрек на унижения и бедность, Нейпперг отрекся от звания отца. Перед лицом закона он по-прежнему остается моим отцом, но в моем сердце он перестал быть им.

– Вас вдохновляют прекрасные чувства, – заметил отставной полицейский агент, – но, к несчастью, герцог д'Отранте не оценил благородства ваших мыслей.

– Значит, он выгоняет меня отсюда?

– Увы, да, и я не в силах помочь вам: к сожалению, у меня нет скопленных денег.

– Я и не воспользовалась бы ими! – с гордостью воскликнула Амелия. – Но за неимением денег, которые я не могла бы принять, дайте мне совет. Как нужно поступить?

Пак с минуту колебался, а потом вдруг сказал как человек, принявший героическое решение:

– Постойте, на вашем месте я написал бы императору.

– Но император не знает меня, он не прочтет мое письмо, он даже не получит его.

– Верно! Как тут быть? Ах, если бы мой старый друг ла Виолетт очутился здесь, он непременно выручил бы нас и вывел бы из затруднений! Постойте! Мне пришла идея… да… отчего не попробовать? Во время заговора этого генерала Мале я имел случай увидать вместе с ла Виолеттом супругу маршала Лефевра и даже говорил с нею. Может быть, она и припомнит меня.

– Ее называют превосходной женщиной.

– Черт возьми! Да это – душа нараспашку, а ее рука открыта для всех нуждающихся, – вот она какова! Я отнесу ей ваше письмо и уверен, что она вручит его императору.

– А что надо писать ему?

– Правду. Напишите, что герцог д'Отранте притесняет вас и что вы просите заступничества. О деньгах не упоминайте – не надо; выскажите только, что его светлость преследует вас и что вы умоляете о помощи и защите против него. Император поймет. Завтра поутру я зайду за вашим письмом. До свидания, мадемуазель Амелия!

И Пак заторопился уходить, точно опасаясь, что если он замешкается дольше, то невольно выболтает лишнее.

Оставшись одна, Амелия стала размышлять о словах и странном замешательстве представителя домохозяина, который так явно был предан ей. Очевидно, Пак умалчивал о чем-то.

Что значила эта крайняя суровость герцога д'Отранте к бедной девушке без опоры, без средств? Дело шло о такой ничтожной сумме, которая не могла иметь значение для этого богача. Не было ли у него поводов мстить ей?

Тут Амелии пришло в голову, что министр полиции преследует ее по приказу императора. Ее отец, граф Нейпперг, по-видимому, был предметом ненависти Наполеона, которому он причинил много зла. Во время долгих бесед с покойной матерью, в уединении их убогой квартирки, Амелия не могла не понять настоящей причины той заброшенности, в которой они жили обе, и злополучного разрыва между ее родителями. Графиня Нейпперг не раз проклинала роковую любовь, оттолкнувшую от нее мужа, и с ее уст часто срывалось имя Марии Луизы, раскрывая дочери тайну ее горя и разлуки с мужем.

Гордая женщина не хотела ничего принимать от человека, покинувшего ее. Отказываясь от предложенной им пенсии, она воскликнула: «Мне нужен мой муж, а не его деньги! Пусть господин фон Нейпперг не думает откупиться ими от своих обязанностей отца и супруга!» И она с благородным достоинством переносила во Франции бедность.

Итак, Амелия знала настоящие чувства своего отца. Она знала также, что он всю свою жизнь преследовал Наполеона, великого человека, восхищавшего ее своими подвигами, своей гениальностью, и что Нейпперга воодушевляла при этом неискоренимая, часто грозная вражда.

С какой же стати Пак, такой добрый малый, желавший ей добра и вдобавок посвященный в ее семейные обстоятельства, посоветовал ей обратиться к императору? Не будет ли отчасти неделикатно с ее стороны, как дочери человека, ненавистного ему больше всего на свете, прибегнуть к его благосклонности? Конечно, бессердечие Нейпперга по отношению к ней давало ей право на сочувствие императора, но означает ли это злоупотребление чувством удовольствия, которое мог испытывать Наполеон, покровительствуя дочери своего заклятого врага? Каким образом Пак мог подать ей подобный совет, по меньшей мере странный?

К чему клонились эти многократные увещевания? Что, собственно, было на уме у Пака? Чего опасался он со стороны герцога д'Отранте? Герцог был владельцем дома; ему следовало получать квартирную плату с постояльцев; он требовал ее через своего управляющего, пользуясь своим законным правом; что же тут было необыкновенного, опасного? Не к нему ли скорее стоило обратиться в настоящем случае вместо императора, слишком недоступного и чересчур высоко стоящего для того, чтобы беспокоить его по такому ничтожному делу?

«Пожалуй, Пак был не в здравом рассудке сегодня вечером, – сказала себе молодая девушка, раздеваясь перед отходом ко сну. – Я повидаюсь с ним завтра утром и поговорю хорошенько еще раз. Посмотрим, что он скажет мне, и тогда я решу, как быть. В сущности, мне, дочери графа Нейпперга, вовсе не лестно обращаться с просьбой о помощи к императору».

Она вскоре заснула. И ей не приснилась величавая фигура Наполеона, а приснился сухощавый мужчина, с костлявым лицом, с тонкими чертами, с загадочной улыбкой, скользящей по тонким губам. Амелия почувствовала, что ей угрожает от него какая-то опасность, что она скоро очутится во власти этого человека с его кошачьими повадками, который потихоньку подкрадывался к ней и завладевал ею.

Когда она проснулась поутру, то ей смутно представился этот сон, и тут молодая девушка припомнила странного субъекта, который походил на приснившегося ей в ту ночь. Амелия сталкивалась с ним случайно два-три раза, когда отправлялась в центр Парижа, чтобы отнести работу, сделанную ею в течение недели, к белошвейке в Пале-Рояле, у которой она получала заказы.

Ей вспомнилось также, что за несколько дней перед тем этот незнакомый мужчина проводил ее до самых дверей… Она поскорее бросилась в проход, боясь, чтобы он не вздумал подняться вслед за нею по лестнице, под предлогом попросить у Пака взаймы свечу вошла в каморку управляющего и оставалась там некоторое время. С тех пор сухопарый преследователь не попадался ей больше на глаза.

Амелия вскоре прогнала это довольно комическое воспоминание о незнакомце, напрасно подстерегавшем ее, и поспешила сойти вниз. Ей нужно было идти в свой магазин за работой, и она рассчитывала сначала еще раз посоветоваться с Паком, спросить его, находит ли он полезным, а главное, приличным с ее стороны обратиться с просьбой к императору.

Но Пака не было дома. На его обычном месте, в ложе привратника, сидел человек подозрительного вида, с хитрыми глазками, который посмотрел на нее исподлобья со злобной улыбкой.

Амелия осведомилась у него о своем друге управляющем и услыхала в ответ, что его потребовали рано утром к герцогу д'Отранте по делам службы.

«Герцог, может быть, раздумал, – соображала молодая девушка, – он раскаялся в своей суровости ко мне и послал за Паком, чтобы позволить ему дать мне отсрочку, о которой тот ходатайствовал… Вероятно, Пак обрадует меня этой приятной новостью, когда я вернусь из магазина».

И, легкая, улыбающаяся, совершенно сбросившая с себя заботы, она достигла квартала Пале-Рояль.

Когда Амелия, доверчивая и успокоенная, вошла к госпоже Мелани, державшей бельевой магазин в Пале-Рояле, то была удивлена, не найдя на столе работы, приготовленной, по обыкновению, для раздачи швеям на дом. Старшая мастерица, заведовавшая этим делом и назначавшая каждой работнице ее недельный урок, была занята. Амелия стала дожидаться, немного встревоженная такой переменой магазинных порядков.

Наконец закройщица явилась и язвительным тоном сообщила оторопевшей девушке, что на ее долю нет работы.

– Нельзя ли мне прийти к вам завтра? – осведомилась Амелия, бледнея от испуга, с сжавшимся сердцем.

– Это совершенно лишнее, – крайне сухо ответила старшая мастерица. – Когда для вас будет работа, за вами пошлют. До свидания!

Несчастная Амелия, удрученная, подавленная, еле передвигала ноги, выходя из магазина. Она плелась потихоньку домой, ошеломленная неожиданным ударом.

Откуда взялось это внезапное решение, этот отказ в работе? Ей никогда не делали выговоров за исполнение заказов. Для других работниц на столе лежала приготовленная работа, значит, магазин не имел недостатка в заказах. Отчего же ее одну лишили заработка? Был ли то каприз хозяйки, или дурная молва, распускаемая на ее счет, зависть какой-нибудь неведомой противницы, уронившей ее в глазах госпожи Мелани? Амелия решительно терялась, не зная, чему приписать это лишение работы, повергшее ее в отчаяние.

Она бродила некоторое время без цели по галереям Пале-Рояля, стараясь ободриться и говоря в утешение себе: «Госпожа Мелани, наверное, опомнится; она велит послать за мной. Но когда это будет: завтра? послезавтра? через неделю? через две?»

Амелия с ужасом представила себе этот период безработицы. Каким образом просуществует она до новой работы?

Ее средства иссякли. Она забрала у хозяйки деньги вперед, когда скончалась ее мать, и теперь ей было нечего получить. Она как раз отработала забранную сумму. Амелия рассчитывала попросить в это утро новый аванс по получении заказа. Неудача вышла полная, убийственная.

А уплата за квартиру? А неминуемое выселение? Куда приклонить голову? Чем прокормиться?

Одиноко бродя по Пале-Роялю, где в эти часы кипела вся торговая жизнь, блистала вся роскошь, сосредоточивались все увеселения императорского Парижа, Амелия машинально читала магазинные вывески. Над одной дверью ей бросилась в глаза надпись: «Госпожа Клеман, белошвейка».

Луч надежды зажегся в сердце молодой девушки; на ее щеках выступил румянец. Ей был знаком этот магазин. Белошвейка Клеман также давала работу на дом многочисленным вышивальщицам. Может быть, и ей не будет отказа.

После минутного колебания Амелия решилась повернуть дверную ручку, отворить дверь и войти.

Госпожа Клеман как раз стояла за кассой. Она довольно спесиво выслушала просьбу молодой работницы, а потом, внимательно всмотревшись в нее, удостоила ответом, что у нее действительно есть работа, но она не может доверить первой встречной материалы, стоящие большую сумму денег. Ей нужны ручательство за честность, а также справки насчет умения просительницы шить и вышивать. Поэтому госпожа Клеман спросила, где Амелия работала раньше. Молодая девушка назвала фирму госпожи Мелани.

– Отчего же вы ушли оттуда? – спросила хозяйка.

– Мне сказали там сегодня поутру, что для меня нет работы, – простодушно ответила Амелия.

– Значит, вас попросту спровадили, милая. Этому должны быть причины.

– Уверяю вас, сударыня, что я не знаю, по какому поводу не дали мне работы, на которую я рассчитывала. Я ничего не сделала, ничего не сказала такого, что могло бы объяснить этот отказ.

– Хорошо, милая, – перебила Клеман, – я посмотрю. Наведу справки у госпожи Мелани. Зайдите послезавтра.

И Клеман вошла обратно в будочку своей кассы, непреклонная и угрюмая.

Амелия удалилась, несколько ободрившись. Однако обещание было ненадежно: Клеман не приняла на себя никакого обязательства; но все-таки в ее словах замерцал луч надежды.

Итак, Амелия вышла из бельевого магазина повеселевшая; она почувствовала новый прилив энергии и пошла домой.

Проходя по галерее, где находился магазин ее бывшей хозяйки, молодая девушка не могла удержаться, чтобы не заглянуть в него сквозь стеклянную дверь, и невольно вздрогнула от неожиданности. Она увидела там сухопарого мужчину с хитрым худощавым лицом и тонкими губами, который с некоторых пор как будто подстерегал и преследовал ее. Он разговаривал с госпожой Мелани как добрый знакомый. Это был тот самый человек, который приснился Амелии вчерашней ночью, который угрожал ей, бранил ее во сне и был почти готов поднять на нее руку.

Она удалилась, удивленная, несколько встревоженная, боясь быть замеченной им или хозяйкой. Она недоумевала, кто мог быть этот странный преследователь и какое Дело обсуждал он так оживленно с госпожой Мелани. Амелия смутно чувствовала, что присутствие этого незнакомца в бельевом магазине имело некоторое отношение к ней.

Раздумывая над этой встречей и медленно двигаясь по галерее, она столкнулась с двумя изящно одетыми молодыми людьми, проведшими ночь в одном из игорных притонов по соседству. Один из них говорил очень громко:

– Послушай, угадай-ка, кого я увидел сейчас вон там, в бельевом магазине? Его негодяйство господина Фушэ!

– Фушэ! Какого черта принесло его сюда в эту пору? Он затевает опять какое-нибудь канальство, можешь быть уверен!

Амелия не могла опомниться от изумления. Говорили о Фушэ Неужели он находится в этих местах?

Она содрогнулась на миг при мысли, что это герцог д'Отранте следит за нею, что это его обманула она, скрывшись у Пака, что это он разговаривал сейчас на ее глазах с госпожой Мелани. Однако, поразмыслив, Амелия засмеялась над своими мыслями, сочла их фантазией.

«Мало ли бельевых магазинов в Пале-Рояле, кроме этого! – сказала она себе. – Вдобавок молодые люди шли с другой стороны. Право, кажется, я брежу герцогом д'Отранте даже среди бела дня. Это становится подозрительным. Вот так домовладелец! Он не только надоедает с требованием квартирной платы, но еще лезет в глаза!»

И, от души потешаясь над этой фантазией, Амелия добралась до Монбланского квартала. Она спешила расспросить Пака, сообщить ему о своей неудаче у Мелани и о надежде, поданной ей Клеман, но сочла за лучшее не упоминать в разговоре с добряком-управляющим о своей предполагаемой встрече с герцогом д'Отранте у белошвейки.

VI

Пака все еще не было на его посту. Его место занимал человек подозрительного вида, сменивший его утром.

Амелия не смела заговорить с этим человеком. Она предчувствовала для себя целый ряд неприятностей с удалением бывшего управляющего. Она была теперь совсем одинока, без всякого покровителя, ей не с кем было посоветоваться. Уединение стало еще более суровым, ее отчаяние еще более жгучим. Она совсем упала духом, даже забросила свое ремесло, свои иголки.

Амелия еще ничего не ела со вчерашнего дня и не имела к этому даже ни малейшего желания. К тому же был ли еще хоть кусок хлеба в ее маленьком буфете? У нее не было даже охоты и силы заглянуть туда. Ее лихорадило, лицо пылало, горло пересохло. Она бросилась одетая на кровать, и ее охватило лихорадочное забытье. Из этого тяжелого состояния ее вывели легкие удары в дверь.

– Это Пак! – радостно вскрикнула она, бросившись отпирать.

Но на пороге показался изящно одетый господин.

Девушка отступила, охваченная страхом. Она узнала человека с тонкими губами, с худощавым, лукавым лицом, ожидавшего ее на улице, того незнакомца, которого она видела у белошвейки.

– Разве я внушаю страх, прелестное дитя? – бесшумно закрыв за собой дверь, спросил он, тихо подходя к ней, как кот, подкрадывающийся к своей добыче.

– Что вам надо? Я не знаю вас. Уходите отсюда.

Вошедший сжал тонкие губы и смотрел на перепуганную девушку блестящими глазами.

– Она еще красивее, когда сердится, – пробормотал он, и по его губам пробежала сладострастная улыбка.

Амелия тревожно следила за ним.

– Я не хочу пугать вас, милое дитя, – сказал посетитель отеческим тоном, – я друг вам, поверьте.

– Я прошу вас уйти, я одна и никого здесь не принимаю, – сказала Амелия, стараясь казаться спокойной.

– Мне известно ваше печальное положение, – не смущаясь, продолжал незнакомец. – После смерти вашей матери вы остались почти без всяких средств.

– У меня есть мое ремесло, я – вышивальщица. Я ничего не прошу и никому не позволю предлагать мне непрошенную помощь.

– Я знаю, что вы много должны за свое помещение и вам грозит выселение за неплатеж. Я в хороших отношениях с вашим хозяином. Позвольте мне ходатайствовать за вас.

– Вы знаете герцога д'Отранте? – спросила Амелия.

– Я его приятель, – ответил незнакомец со сдержанной улыбкой, доставая полную щепотку из большой табакерки, причем нюхая, продолжал следить своим кошачьим взглядом за дрожащей девушкой, опиравшейся на спинку стула.

– Да уж не герцог ли д'Отранте вы сами? – живо спросила она.

– Черт возьми! – рассмеялся незнакомец. – Если ты узнала меня, милая малютка, то это очень упрощает дело. Да, я – герцог д'Отранте, но для тебя я – просто поклонник твоих прелестных глаз, желающий устроить для тебя счастливую, беззаботную жизнь взамен нескольких часов блаженства около тебя. Скажи, ты согласна?

Амелия слушала, дрожа от негодования. Весь ее страх исчез. Она сделала шаг навстречу Фушэ и гордым жестом указала ему на дверь, говоря:

– Уходите! Вы не имеете права оскорблять меня и угрожать мне. Пока вы не выселили меня отсюда при помощи ваших сыщиков и приспешников, я здесь у себя.

– Я не угрожаю и не оскорбляю вас! Поверьте, я не так страшен, как вы думаете. Я узнал от Пака, моего управляющего, что после смерти матери вы очень нуждаетесь, задолжали за квартиру и не имеете никаких средств к жизни, кроме случайного заработка у белошвейки в Пале-Рояле. Я узнал, кроме того, что вы – особа прекрасного поведения, развитая и более интеллигентная, чем ваша среда. Вашего происхождения, вашей семьи я не знаю. Достаточно взглянуть на ваши прекрасные глаза, на ваше свежее личико, чтобы плениться вами навсегда. Ваша юная красота очаровала меня с первого же раза, когда я увидел вас. С тех пор одно желание владеет мной: видеть вас наедине, без несносных свидетелей, чтобы сказать вам, что если вы согласитесь хоть сколько-нибудь полюбить меня, то я сделаю вашу жизнь счастливой. Я жду вашего ответа. Не будьте так недобры, позвольте любить вас, я умоляю! Я только потому не встал на колени, что это смешное положение не подходит ни к моему возрасту, ни к сану, но сила моего чувства от этого не меньше.

Последние слова Фушэ произнес дрожащим голосом и двинулся к Амелии, желая заключить ее в свои объятия.

Она выскользнула из его рук и, бросившись к окну, распахнула его настежь.

– Что вы делаете? Зачем вы открыли окно? – крикнул удивленный Фушэ, прерывая объяснения в любви.

– Вы заперли дверь, – холодно сказала Амелия, – мне остается только окно, которым я и воспользуюсь.

– Что вы хотите сделать?

– Позвать на помощь, если вы сделаете еще хоть шаг ко мне. О, хоть вы и министр полиции, ко мне придут на помощь, меня защитят, когда я стану кричать в это окно, что мужчина хочет оскорбить девушку, у которой нет иной защиты, как добрые люди.

– Полно, незачем сердиться и кричать! Закройте окно' Вы можете простудиться, когда я открою дверь и будет сквозной ветер.

Фушэ прибег к своей обычной насмешливости, чтобы скрыть досаду и смущение.

Амелия закрыла окно, а он уже с порога оглянулся на нее и сказал:

– Вы победили меня, малютка, на этот раз вы взяли верх, доказав мне, что вы у себя дома. Но берегитесь, чтобы не случилось наоборот, когда, в свою очередь, я буду у себя.

– Я никогда не буду у вас!

– Министр полиции у себя в каждой кордегардии королевства, и мы можем встретиться там с вами.

Произнося про себя проклятия, Фушэ стал спускаться с той лестницы, по которой только что поднимался полный нетерпения любви, с огнем страсти в глазах.

Амелия провела весь день в сильном нервном возбуждении. Теперь она поняла, о какой опасности предупреждал ее своими намеками Пак. Оказалось, что герцог д'Отранте влюблен в нее или по крайней мере желал обладать ею. Он открыл отчасти свои планы Паку и приказал ему быть неумолимым с бесправной жилицей дома, рассчитывая на то, что страх выселения приведет ее в его объятия. Теперь она, видя, какими средствами Фушэ хочет воздействовать на нее, убедилась, что Пак был прав, советуя ей обратиться к императору, и сильно раскаивалась, что не последовала этому совету. Но теперь было уже поздно, к тому же и Пака более не было с ней.

Что делать? Оставаться в этой комнате, подвергая себя преследованию отвергнутой любви и упрямства Фушэ, желавшего торжествовать над дурочкой, отказавшейся от собственного счастья, было опасно. Надо уйти, искать себе приют. Но для этого прежде всего нужны деньги, хотя бы небольшая сумма на первые, необходимые расходы. Где их найти? Если бы еще Пак был тут! Но, вероятно, его уже удалил Фушэ, сообразив, что тот может оказать ей поддержку и помощь. Ее, очевидно, хотели оставить совсем одну, в полной нищете и отчаянии.

Несмотря на все это Амелия подняла голову и энергично сказала себе: «Я буду бороться». Искать новое помещение в этот вечер было невозможно, но завтра же она пойдет снова к своей белошвейке, госпоже Клеман, которая ее так хорошо встретила и обещала дать ей работу, если у нее будет хорошая рекомендация от прежней заказчицы; ведь та, конечно, в этом не откажет. Таким образом она получит работу и сможет взять немного денег вперед, чтобы снять комнату и купить себе поесть. Свое имя она изменит, выходить на улицу будет только по вечерам и таким образом собьет с пути агентов Фушэ, которых он, конечно, направит по ее следам. Потом будет видно, что будет; прежде всего надо как можно скорее скрыться из этого опасного дома.

Амелия заснула почти успокоенная, надеясь найти завтра и работу, и надежный приют.

Около девяти часов она отправилась к белошвейке, которую нельзя было застать раньше. Амелия подошла к ней покрасневшая и взволнованная. Мадам Клеман, увидев ее, поморщилась и объявила наотрез, что работы у нее нет, и попросила ее удалиться, не желая продолжать разговор.

Амелия вышла, как во сне, так же машинально, почти бессознательно несколько раз обошла Пале-Рояль и наконец, обессиленная, упала на стул около кабинета для чтения.

У нее явилось соображение, что Клеман отказала ей, вероятно, потому, что получила дурную рекомендацию от прежней хозяйки Почему же, однако, та дала о ней такой неверный и дурной отзыв? Тогда Амелия вспомнила о человеке, виденном ею у белошвейки. Очевидно, Фушэ все предвидел заранее и повлиял на хозяйку, из-за чего она лишилась работы Таким образом ей представлялось на выбор – нужда и смерть или уступка желаниям Фушэ.

Амелия снова принялась бродить без цели, без надежды по галереям Пале-Рояля, уже наполнявшимся пестрой толпой, стремившейся к удовольствиям и развлечениям, или же попытать счастья в игорных домах, которые открывались в полдень. На ходу она обдумывала, что и как она сегодня будет есть, где будет ночевать, потому что твердо решила не возвращаться в дом Фушэ. Иногда в ее утомленном мозгу мелькал луч надежды. Не могла же она погибнуть таким образом! Ей двадцать лет, будущее принадлежит ей. Отчаиваться грешно: кто знает, может быть, счастье еще улыбнется ей и введет в свои лучезарные чертоги.

Размышления девушки были прерваны грубым и неожиданным образом. Какой-то человек схватил ее за руку и сказал ей:

– Я уже давно слежу за вами. Идите за мной!

– Куда это? Боже мой! Что я сделала, что вам надо? – в испуге вскрикнула бедная девушка, не понимая, почему ее так грубо схватили.

– Вам говорят – идите за нами, и без разговоров! – раздался позади нее еще один грубый голос, и еще чья-то сильная рука схватила ее с другой стороны.

Амелия стала кричать и отбиваться, призывая на помощь.

Некоторые прохожие остановились около нее.

– Ничего, ничего, – сказал один из схвативших ее людей, – эта девица скандалит, и мы отправляем ее в полицейский пост.

Прохожие спокойно отправились дальше, повторяя: «Ничего особенного».

Амелия теряла сознание. Ужас, стыд, отчаяние подавили ее энергию. Она чувствовала, что ее уводят, но не могла ни кричать, ни защищаться. Ее посадили в заранее приготовленный фиакр. Она наклонилась к дверце и хотела выбить стекло, однако агент, сидевший с той стороны, предупредил ее, что если она будет кричать и рваться, то он будет вынужден надеть ей кандалы и заткнуть рот.

Ей пришлось покориться и терпеливо ждать. Когда-нибудь фиакр остановится, найдутся люди, которым она пожалуется, потребует сострадания и справедливости. Как бы ни был могуществен министр полиции, но и он не может держать ее пленницей без всякого основания. Он предупредил ее, что будет мстить и что они еще встретятся в кордегардии, на полицейском посту, где хозяином будет он, Фушэ. Но она будет защищаться, сопротивляться, призывать людей на помощь, ее крики будут услышаны, ее освободят…

Амелия снова почувствовала себя сильной, рассудительной, энергичной: ведь она не была еще в когтях Фушэ.

Фиакр остановился перед уединенным, но обыкновенным домом, с решеткой, окружавшей деревья и кусты сирени. Этот дом походил на убежище, которое богачи прежних времен устраивали для своих фавориток и происходивших у них оргий.

Оба агента довольно вежливо попросили Амелию пройти за решетку, отворенную служанкой, и войти в дом.

Улица была пустынна, квартал – уединенный; помощи Ждать было не от кого. Понимая невозможность сопротивления, Амелия решила войти в дом.

Дверь захлопнулась за ней, как только она переступила порог, и оба агента исчезли. Девушка была одна со служанкой, особой с суровым взглядом и очень серьезным видом. Она открыла дверь в маленькую гостиную, за которой виднелась уборная, и сказала Амелии, что она найдет здесь все нужное, чтобы привести в порядок свое платье и прическу. Девушка хотела было отказаться – для кого и для чего ей было украшать себя? Но потом подумала, что если ей придется предстать перед судьями или вообще перед кем-нибудь, то лучше иметь приличный, не беспорядочный вид; ее манеры, речь и наружность могли бы говорить в ее пользу.

Когда служанка вышла, Амелия оправила платье, причесала волосы и стала с любопытством осматривать помещение, куда привезли ее. Мебель была хотя старинная, но изящная. Кресла с медальонами, кушетка с грациозными изгибами, покрытая материей, где были вытканы танцующие пастухи и пастушки. Инкрустированный стол посреди комнаты – все напоминало прошлый век. В глубине виднелся альков кровати, нарядно убранной кружевами и бантами из лент.

Все это не походило ни на полицейский пост, ни на темницу. Фушэ, как видно, приказал своим агентам под предлогом арестов, производившихся ежедневно по галереям Пале-Рояля среди наводнявших их девиц, привезти ее в этот домик, бывший когда-то приютом любви для какого-нибудь изящного богача восемнадцатого века.

Амелия, расстроенная донельзя, тихо плача, опустилась на красную кушетку; она боялась, что теперь она пропала. Бегство отсюда казалось немыслимым, звать на помощь было бесполезно. Если бы кто и явился, то, конечно, слуга, сообщник Фушэ, который сдержал слово, мстя теперь за пренебрежение к себе. Теперь она, прогнавшая его накануне, была в его власти.

Она попробовала собраться с духом и стала раздумывать, нельзя ли поискать способ уйти из рук Фушэ?

Внутри комнаты виднелось окно. Амелия хотела открыть его рамы, но секретная задвижка не позволила сделать это. Значит, этот путь был закрыт. Тогда девушка стала тщательно осматривать кокетливую комнату, служившую для нее тюрьмой, но не могла придумать никакого спасения от насилия Фушэ, который, конечно, не замедлит явиться, чтобы силой взять то, что он не смог получить угрозами и обещаниями.

Амелия готова была решиться на все, чтобы только избежать объятий этого ненавистного человека, любовь которого была ей хуже всякой пытки.

Случайно взгляд девушки упал на позолоченные палки, поддерживавшие занавес кровати, и ей пришло в голову, что одну из этих поддержек можно превратить в оружие. Она подбежала к алькову и вырвала одну из этих палок, с большим усилием отделив ее от стены. На одном конце этой палки был металлический шар, а на другом остался большой кусок гвоздя, так что образовалось некоторое подобие пики. Потрясая этим оружием, девушка довольно улыбнулась: может быть, ей удастся защититься этой импровизированной пикой, оттолкнуть или ранить своего преследователя. Держа в руках свое оригинальное оружие, Амелия ждала, чутко прислушиваясь: ей почудились как бы отдаленные шаги, заглушаемые дверями и драпировками. Вероятно, шел Фушэ, она вооружилась вовремя.

Шаги раздались около двери, и последняя неожиданно распахнулась. Амелия подняла свою пику, готовая защищаться.

– О, как вы похожи на Минерву с занесенным копьем, недостает только каски и щита! – раздался твердый, металлический, несколько отрывистый голос.

Однако вошедший не был герцогом д'Отранте. Это был человек среднего роста, со спокойными и правильными чертами лица, насколько можно было их разглядеть из-под надетой шляпы.

– Не бойтесь, – сказал незнакомец, – вам нечего бояться, я – не Фушэ. Я пришел сюда как друг.

– Кто вы? Меня привезли сюда силой, взяв в галерее Пале-Рояля. Чего от меня хотят? Я хочу уйти отсюда.

– Ваше желание будет исполнено. Повторяю, меня вам нечего бояться.

– Кто поручится мне, что вы не обманываете меня? Что вы не посланы герцогом д'Отранте помогать ему в его намерениях?

– Я понимаю ваши опасения. Итак, Фушэ овладел вами и против вашей воли привез вас в этот дом? Это недостойно! А публика, а прохожие, видевшие это дерзкое похищение среди дня, неужели никто не помешал этому насилию?

– Никто. Вероятно, видели, что это – агенты министра полиции. Право, не знаю… я была слишком расстроена. Никто не посмел вступиться за меня.

Незнакомец сделал недовольную гримасу и проговорил:

– Конечно, полиция должна пользоваться уважением, но лишь тогда, когда она служит интересам закона. Да! Так мне сообщили о вашем печальном положении, и я пришел, чтобы прекратить его.

– Кто же открыл вам это происшествие? Кто мог указать вам этот дом, в который меня заперли и который герцог д'Отранте считает, конечно, никому не известным?

– Я знал раньше этот дом, а о том, что вас привезли сюда, я узнал от одного из ваших друзей.

– Кто же позаботился обо мне? – быстро спросила Амелия, все более успокаиваясь. – У меня нет друзей, я одна на свете, без родных, без опоры.

– Ваша мать умерла недавно. Но ваш отец? Правда ли, что его зовут графом Нейппергом, что он теперь в Вене?

Последние слова незнакомец произнес с какой-то глухой яростью; даже его лицо приняло злое выражение.

– Я действительно дочь графа Нейпперга, – сказала Амелия. – Моя мать, брошенная им, нашла со мной убежище во Франции, я не видела его многие годы.

– Хорошо, не тревожьтесь же больше, я займусь вашей судьбой. У дверей ждет экипаж, который отвезет вас в такое убежище, где сам герцог д'Отранте не посмеет искать вас. Вы больше не боитесь? Вы доверяете мне, скажите? Тогда следуйте за мной.

Амелия была готова на все, лишь бы не попасть во власть Фушэ, и потому несколько минут спустя села в карету около своего неожиданного и странного спасителя.

Какой-то военный сел на козлы рядом с кучером, и карета тронулась в путь.

После многих поворотов экипаж остановился перед низкой дверью. Под навесом высоких деревьев тянулась длинная стена, ограждая прекрасный сад. В нескольких шагах виднелась будка гвардейца-часового. Незнакомец вышел, предшествуемый каким-то человеком, похожим на военного в штатском платье; последний вынул из кармана ключ и, отперев маленькую дверь, посторонился, чтобы пропустить Амелию и ее покровителя. В это время молодая девушка с безграничным удивлением увидела, что часовой сделал на караул, отдавая честь оружием.

Пораженная Амелия остановилась и с глубоким волнением обратилась к спасшему ее незнакомцу:

– Ваше величество? Так это вы?!

– Да, дитя мое, здесь вы у меня. Я же вам сказал, что там, куда я привезу вас, вам нечего бояться моего министра полиции.

С этими словами император ласково указал трепещущей девушке дорожку, которая вела через сад Елисейских полей к самому дворцу.

VII

Шенбруннский парк находился на некотором расстоянии от центра Вены и являлся любимым местом прогулки венцев, равно как и летней резиденцией императорского семейства. Часть дворца была в описываемое здесь время предоставлена в распоряжение Марии Луизы и ее сына.

Последнее обстоятельство нисколько не повлияло на доступ в парке для венских обывателей. Но зато там были поставлены специальные сторожа и агенты охраны, на обязанности которых лежало следить, чтобы к Марии Луизе и в особенности к Римскому королю никто не приближался; то было сделано ради того, чтобы не допустить агентов Наполеона войти в сношение с его супругой и сыном.

Шенбрунн, построенный при Иосифе I и отделанный при Марии Терезе, – прелестное местечко. Парк украшен статуями, фонтанами, гротами; в частях его, огороженных и недоступных для обычной публики, можно видеть, как между деревьев скользят грациозные лани, козы, олени. Белые лебеди величественно плавают по глади громадных прудов. Наконец, там устроен ботанический сад, славящийся среди ученых своими редкими породами растений.

С некоторого времени в той местности парка, где ежедневно гулял сын Наполеона в обществе матери или чаще всего со своей гувернанткой Монтескью, можно было заметить одетого в длинный редингот ученого, по виду иностранца, который с глубочайшим вниманием рассматривал через очки редкие растения, помещавшиеся там.

Хотя ботаник ничем не мог вызвать какое-либо подозрение, но к нему сейчас же подошел один из сторожей и спросил, кто он такой.

Ученый, нисколько не смущаясь, подал сторожу письмо директора императорского венского общества, и это не только обеспечило ему в дальнейшем полную свободу научных занятий в парке, но и внушило сторожу громадное уважение к нему; по крайней мере сторож даже предложил ему присесть и отдохнуть на стуле, поставленном около двери вестибюля дворца, из которого ежедневно царственный ребенок выходил на прогулку.

Вскоре между сторожем и ученым установилась даже дружба. Они много разговаривали, и, когда сторож, старый солдат, пожаловался ученому, что его мучает страшный ревматизм, ботаник стал приносить ему травы, способные успокаивать страдания. Отдых на стуле около вестибюля теперь практиковался все чаще и чаще.

Однажды – это было на другой день после разговора де Монтрона с ла Виолеттом, ставшим импресарио труппы ученых собак, – ботаник, разговаривая со своим приятелем-сторожем, пожаловался на странную слабость и вместо того чтобы, как обыкновенно, заняться изучением растений, долго просидел на стуле у входа в вестибюль. Он нетерпеливо поворачивал голову (это, по его словам, было следствием мучивших его невралгических болей) к входу в вестибюль, словно стараясь разглядеть что-то, словно ожидая какого-то знака, какого-нибудь таинственного появления… Время от времени он настораживался и прислушивался к доносившейся из парка старинной музыке.

– Вам придется вернуться домой, барин, – с участием сказал ему сторож, – вам, видно, очень нездоровится!

– Сейчас немножко лучше, спасибо, друг мой, – ответил ботаник, – еще несколько минут отдыха, и я буду в силах вновь взяться за свои занятия или вернуться домой. А сейчас я чувствую, что не мог бы сделать и шага.

– Вас, верно, раздражает эта музыка? Господи, когда чувствуешь себя и без того плохо…

– В самом деле! Откуда эти шум и грохот, которые вы называете музыкой? – спросил ботаник.

– А это показывают дрессированных собак. Громадная толпа собралась посмотреть.

Тем временем беспокойство ботаника все увеличивалось. Он все чаще посматривал на часы, помещенные на фронтоне дворца, и с тревогой впивался взглядом в мрачные недра вестибюля, остававшиеся сегодня до сих пор молчаливыми и пустынными. Наконец он не выдержал и спросил сторожа:

– А скажите-ка, разве теперь не время эрцгерцогини и ее сыну выйти на прогулку?

– О, это время давно прошло! – спокойно ответил сторож. – Очевидно, на сегодня отдано другое распоряжение Вот видите, уводят часовых. Значит, ни эрцгерцогиня, ни молодой принц не выйдут сегодня на прогулку.

Ботаник ничего не ответил на это. В продолжение четырех или пяти минут он продолжал хвататься за лоб и легко стонать; потом, словно почувствовав, что боль внезапно покинула его, он вытянулся и пробормотал:

– А, вот мне стало и получше! Теперь я буду в силах кое-как добраться до дому.

– Смотрите только не простудитесь! – напутствовал его добряк-сторож.

Де Монтрон (это именно он и был заболевший ботаник) направился к тому месту, где под грохот дикой музыки продолжалось представление дрессированных собак.

Его и в самом деле терзало сильное беспокойство. Он спешил поскорее добраться до ла Виолетта и узнать от него, не имеет ли он каких-либо сведений о том, что перевернуло вверх дном весь их проект. Но надо было стараться не обращать на себя внимания; он должен был продолжать разыгрывать роль больного, и ему следовало идти тихим шагом, умеряя свое нетерпение.

Идя по дорожке парка, де Монтрон раздумывал и строил различные предположения. Почему как раз сегодня была отменена прогулка Римского короля, регулярно повторявшаяся до сих пор каждый день в определенный час? Правда, Мария Луиза не каждый день гуляла с сыном, но гувернантка принца, Монтескью, ни разу не забывала водить своего воспитанника в парк. К тому же и погода стояла великолепная, так что происшедшую перемену ровно ничем нельзя было объяснить.

Кроме того, генерал Анрио, пробравшийся во дворец под видом аббата Альфьери, не показывался оттуда. Было решено, что если Мария Луиза, ознакомившись с содержанием важного письма императора, согласится последовать за своими освободителями, она в обществе Альфьери сойдет в Шенбруннский парк. Там, разговаривая, они отойдут подальше и, словно усталые от прогулки, опустятся на скамейку. Римский король подойдет к ним со своей гувернанткой, и в то время как Монтрон займется с ребенком, Анрио уведет Марию Луизу к карете, которая умчится полным галопом. Ла Виолетт постарается при помощи своих собак отвлечь внимание сторожа настолько, чтобы похищение супруги и сына императора оставалось как можно долее незамеченным. На первой же остановке Мария Луиза переоденется в мужское платье, которое они позаботились припасти в кузове кареты.

Все было организовано как нельзя лучше, и похищение должно было удаться, но при одном только условии: если Мария Луиза согласится сойти в парк вместе с мнимым аббатом Альфьери.

И вдруг ни Анрио-Альфьери, ни Мария Луиза не показались! Что же случилось? Что перевернуло вверх дном весь их план? Самые мрачные предчувствия зашевелились в душе Монтрона.

В тот момент, когда он подходил к толпе, окружившей животных ла Виолетта, вызвавшего в это время взрыв аплодисментов зрителей ловкими скачками собак через палочку, которую он поднимал все выше, со стороны дворца, где помещалась кордегардия, послышался какой-то шум. Солдаты расталкивали толпу, заставляя ее подаваться в обе стороны, словно желая образовать коридор для прохода какой-то важной особы.

Теперь де Монтрону уже нечего было бояться сторожа, которого могло бы поразить его такое быстрое выздоровление; он бросился бежать к толпе и прибыл в тот самый момент, когда проводили под сильным эскортом солдат Анрио со связанными руками.

У Монтрона все закружилось перед глазами, он чуть-чуть не упал в обморок. Значит, Анрио арестовали? Значит, его узнали? Выдали, быть может? Но кто именно? Куда его вели? А ла Виолетт? Не напала ли полиция на их след?

Шествие полуроты солдат, эскортировавших арестанта, отвлекло от ла Виолетта все внимание зрителей. Он бы i теперь один со своими собаками и, дав знак своему человеку-оркестру прекратить невыносимый грохот, приготовился осторожно начать отступление. Он тоже узнал Анрио и задавался вопросом, что сталось с де Монтроном.

Когда он заметил ботаника, то в знак утешения принялся быстро вертеть палкой над головой. Что же делать! Не стало доброго товарища, но еще двое свободных и смелых мужчин уцелело, значит, не все еще было потеряно. Вот что должно было выразить быстрое вращение палки ла Виолетта при виде де Монтрона.

Ботаник– прошел тихим шагом мимо него и торопливо шепнул ему:

– Нужно узнать, куда увели генерала Анрио. Сегодня вечером будьте на дороге у Дуная. Это – пустынное место, там нам можно будет поговорить.

– Буду! – ответил ла Виолетт. – Я видел Римского короля в одном из окон дворца. Он хотел посмотреть на моих собак, а его оттащили от окна. Бедняжку, сына нашего императора, мучают. Что за негодяи! Хотят запретить ему даже смеяться и забавляться. Его позабавили мои собаки, так его отвели от окна!

– Во дворце случилось что-то особенное, – сказал Монтрон. – Вы не знаете, почему и как был арестован генерал Анрио?

– Нет. Все, что я узнал от одного из камер-лакеев, залюбовавшихся чистой работой моих собак, это то, что госпожу де Монтескью только что уволили со службы. Подробностей он не знал, а сказал только, что нашу добрую француженку должна будет заменить какая-то немка. Она тут же приступила к исполнению своих обязанностей, вот поэтому-то принц и не был сегодня на обычной ежедневной прогулке.

– Ла Виолетт, мне кажется, наше дело плохо, – сказал де Монтрон, знаком показывая, что им надо расстаться.

– Ну, пока еще это нельзя сказать, раз мы живы и на свободе, то отчаиваться не приходится. До вечера, около Дуная! – ответил ла Виолетт, который никогда не терял надежды.

Затем, собрав своих собак, он в сопровождении тирольца-музыканта удалился прочь, несколько раз принимаясь по дороге вертеть над головой палкой в знак задумчивости и затруднения.

Вечером он не преминул прийти на обусловленное место свидания, находившееся в пустынных и болотистых низинах у берега Дуная. Оба приятеля обсудили положение и поделились тем, что каждому из них удалось разузнать.

Анрио отвели в военную тюрьму, заперли в одну из башен старого замка и обвинили в государственной измене. Им не удалось узнать, как было мотивировано обвинение, но ведь им обоим более чем кому-либо были известны причины ареста Анрио. Что им было важно узнать – был ли раскрыт заговор похищения Марии Луизы и ее сына.

Собственно говоря, даже если было найдено письмо Наполеона, то в нем не было никаких указаний относительно всего проекта бегства. В письме император просто просил Марию Луизу следовать инструкциям, которые будут ей переданы подателем этого письма от имени Наполеона. Значит, теперь опять можно будет рискнуть повторить свою попытку. Анрио, наверное, ничего не сказал на допросе, имена его сообщников остались неизвестными. Предосторожности, принятые ими, чтобы не встречаться и не показываться на виду у всех, могли помочь им избежать внимания австрийской полиции; следовательно, они могли и без Анрио продолжать свое дело.

Де Монтрон предложил вновь проникнуть в Шенбрунн и вновь попытаться поговорить с императрицей.

Ла Виолетт согласился с этим, но заметил, что сначала надо постараться освободить их товарища. Если им удастся увезти супругу и сына императора, то Анрио, оставаясь в руках австрийцев, окажется их жертвой. Поэтому надо было постараться во что бы то ни стало освободить его. Но как? Ах, ну уж найти какое-либо средство для этого – это было дело компетенции де Монтрона. Ведь он – ученый и должен ухитриться изобрести такой аппарат, открыть секрет, с помощью которого можно будет разбить все тюремные засовы и выпустить на свободу арестанта. Он, ла Виолетт, будет действовать, но воображение – не его дело, в этом он не силен. И добряк-ворчун остановился в ожидании, что де Монтрон тут же в своем умственном сундучке, в котором должны были храниться неисчислимые сокровища, найдет знаменитый ключ и откроет им двери темницы Анрио.

К несчастью, де Монтрону пришлось признаться, что он не может в один присест прозреть ту тьму, которая окружала их новое предприятие, и что единственное, представляющееся ему возможным в данный момент, – это постараться убедить Марию Луизу, чтобы она заступилась за Анрио; быть может, ей удастся добиться даже его освобождения.

Ла Виолетт встретил такое предложение кислой гримасой и, условившись относительно нового свидания с де Монтроном, ушел, погрузившись в глубокое размышление.

Но они вернулись в Вену различными дорогами. Каждый занимался своими планами: де Монтрон раздумывал, как бы добиться свидания с Марией Луизой, а ла Виолетт – как бы прежде всего освободить Анрио.

Тамбурмажор плохо спал эту ночь, проворачивая в уме тысячи планов, один другого абсурднее и невозможнее, и соображая, как бы дать Анрио знать, что его судьбой озабочены друзья и чтобы он не терял бодрости духа.

Вдруг ла Виолетт вскочил, словно от толчка: средство было найдено!

Он с нетерпением дождался дня и прождал первые утренние часы, казавшиеся ему чересчур долгими и скучными. Наконец пробило полдень. Тогда он вышел из дома, взяв с собой Кронпринца, переименованного им в Рагуза, у которого он отнял его костюм принца крови, что, казалось, очень оскорбило гордого, ворчливого пуделя.

Ла Виолетт в сопровождении собаки отправился к крепости, где содержался Анрио, прошел по площади, раскинувшейся перед тюрьмой, и дошел наконец до здания кордегардии. Солдаты, усевшись на скамейках, со скучающим видом глазели на проходящих, посасывая свои фарфоровые трубочки.

Словно желая позабавиться на прогулке, ла Виолетт, не забывший захватить с собой свою палку, заставил Рагуза сделать несколько прыжков через нее, а затем по мере того кто подходил к скамье, на которой сидели солдаты, все учащал и разнообразил прыжки пуделя, поднимая палку все выше и выше.

Требовалось очень немногое, чтобы поразвлечь скучавших солдат. В несколько минут сюда сбежались все свободные от дежурства солдаты и принялись с любопытством любоваться даровым зрелищем, подталкивая друг друга локтями и громко выражая свое восхищение. Кое-кто из них достал кусок хлеба или сала и предложил пуделю в виде гонорара; остальные ласкали его, подзывали к себе, капрал же даже разразился рядом комплиментов по адресу хозяина пса.

Это было венцом желаний ла Виолетта. Он поблагодарил капрала и предложил ему отправиться в ближайший кабачок, помещавшийся на площади, против ворот крепости, чтобы освежиться кружечкой пива. Капрал принял предложение, и вскоре они уже чувствовали себя большими приятелями, восседая за столиком со стаканами в руках.

Ла Виолетт выдал себя за старого солдата-саксонца, служившего в союзных армиях Наполеона; капрал же рассказал, что он был с саксонцами в Лейпциге, и вскоре стаканчик водки, последовавший за пивом, закрепил их дружбу.

Ла Виолетт осторожно расспросил капрала относительно его службы и тех узников, которых приходится оберегать в крепости. Капрал не знал ничего о том, что происходило внутри. Почти все арестанты помещались вместе, за исключением двоих или троих, помещавшихся отдельно в башне, которую он описал ла Виолетту.

Последний постарался запомнить расположение башни. Когда он расстался со своим новым другом – капралом, то спокойно направился к указанной ему башне и стал рассматривать узкие окна камер, закрытые решетками.

Анрио находился в одной из них, но на каком этаже, где именно?

От любопытства публики башня была отделена круглой стеной. Не могло быть и речи о том, чтобы вступить в непосредственное сообщение с камерой Анрио, даже если ла Виолетту удалось бы узнать, какое именно окно ведет в нее. А между тем было очень важно узнать, где именно заперт Анрио, помещается ли он в одиночной камере первого этажа, или второго, или третьего.

Ла Виолетт не мог стоять до бесконечности перед этой мрачной грудой громадных камней, за которой страдала масса людей; ведь слишком долгое стояние перед крепостью могло обратить на себя внимание. Поэтому он ушел с тяжелым сердцем оттуда, но в то же время дал сам себе твердое обещание вернуться на следующий день в тот же час. И действительно в течение двух или трех следующих дней он шнырял вокруг тюрьмы, не решаясь тем не менее приближаться ни к башне, ни к кордегардии.

Капрал рассказал ему, что он бывает в наряде по охране тюрьмы почти каждую неделю, и ла Виолетт стал с нетерпением ждать, когда дойдет черед до дежурства этого импровизированного друга.

Когда этот черед, по его соображениям, настал, он направился вместе со своей собачьей труппой и юным тирольцем к площади, примыкавшей к тюрьме, расположил там своих зверей и подал музыканту знак начать представление.

Солдаты не преминули группами выйти за ворота при первой же ноте, изданной человеком-оркестром, и выстроились в линию перед скамьей, стараясь издали следить за представлением, за которым не могли наблюдать вблизи.

В антракте, в то время как тиролец обходил публику с шапкой, ла Виолетт, притворяясь усталым, направился к кабачку. Он заметил издали своего приятеля-капрала и жестом пригласил его последовать за собой.

Тот немедленно прибежал. Ла Виолетт словно в шутку спросил у него, позабавила ли его музыка арестантов. Капрал, смеясь, ответил, что некоторые из них, подтянувшись к окнам, могли даже видеть собак.

– В таком случае, – сказал ла Виолетт, – им следовало бы бросить мне монетку. У них имеются деньги?

– Да, у тех, которые еще не осуждены, имеются. Среди арестантов находится даже поп, получающий с разрешения губернатора пищу со стороны. Стойте-ка, вот как раз один из моих людей сопровождает в тюрьму надзирателя, на обязанности которого лежит доставка еды в камеры.

Ла Виолетт вздрогнул; он тотчас сообразил, что этот «поп» был не кем иным, как Анрио.

– Вот и спросите у попа, остался ли он доволен представлением, а если доволен, то пусть даст вам талер для моих артистов, – смеясь, сказал ла Виолетт. – Мы вместе пропьем его, товарищ!

– Эй ты, слышишь? – крикнул капрал солдату, сопровождавшему надзирателя. – Исполни как следует поручение, принеси талер и ты выпьешь вместе с нами!

Часовой прошел в тюрьму вместе с надзирателем, приносившим подследственным пищу, а ла Виолетт вернулся к своей труппе, чтобы продолжать прерванное представление.

Когда по его расчетам солдат мог уже вернуться из тюрьмы, он кончил представление и снова направился в кабачок. Капрал издали показывал ему с торжествующим видом какую-то монету.

Ла Виолетт ускорил шаг, но старался скрыть свое волнение. Какой-то арестант дал монетку, но был ли этим арестантом Анрио? Следовало избегать слишком большой настойчивости в вопросах: ведь капрал может заподозрить в этом что-нибудь неладное, а малейшее подозрение могло повести к тяжелым последствиям. Если Анрио помещается в первом этаже, то будет возможно пробраться к нему благодаря небольшому строению, подымавшемуся за круглой стеной, уже замеченной ла Виолеттом. Но если у полиции возникнет хоть какое-нибудь подозрение, то Анрио переведут в другое место. Поэтому он старался не дать заметить свою радость и не решался расспрашивать далее.

– Вы ловко предсказали, что наши арестанты окажутся щедрыми, – сказал капрал, – в данный момент в первом этаже их трое, и каждый из них дал по монетке.

– Это великолепно! – пробормотал ла Виолетт полузадушенным голосом.

Благодаря чрезмерной щедрости арестантов все его расчеты полетели вверх дном. Как же узнать среди этих троих того, который интересовал его?

– Вот вам три серебряных монеты! – сказал капрал и вдруг, рассматривая их перед тем, как вручить ла Виолетту, воскликнул: – Батюшки! Кто-то дал плохую монету. Вот поглядите сами! Это – французская монетка!

Ла Виолетт чуть-чуть не выдал радости, охватившей его при этих словах.

– А ну-ка, покажите! – торопливо сказал он. – В самом деле, это – монета в сорок су. Они здесь не ходят? Так ее следует отдать тому, кто дал ее! Вы знаете, кто это? – прибавил ла Виолетт, поворачиваясь к солдату, только что ходившему к арестантам.

Тамбурмажор догадался, что Анрио, предупрежденный о его присутствии музыкой тирольца, придумал таким образом дать ему знать о себе. Ведь, вероятно, только у него одного и могла найтись монетка с изображением Наполеона. Это было очень ценным указанием. Анрио знал, что ла Виолетт занят мыслью о его освобождении, но как теперь было точно узнать, где именно он заперт?

На всякий случай ла Виолетт обратился к солдату с этим вопросом.

Солдат ответил без малейшего колебания:

– Я уверен, что эту монету всучил мне поп. Только вот отдать ему назад эту монету будет трудновато. Вплоть до ужина в тюрьму больше никто не войдет, а тогда меня уже не будет в наряде.

– Так ты можешь указать эту камеру человеку, который заменит тебя. Ты знаешь, в которой это камере?

– Да, господин капрал, если эту монету дал мне аббат, то он помещается в средней камере. Я уверен, он знал, что его монета никуда не годится!

Ла Виолетт, восхищенный до последней степени, поспешил сказать:

– Хороша или плоха эта монета, а мы ее пропьем, как и остальные. Ну-ка, красавица, – весело обратился он к служанке кабачка, – принеси ка нам побольше кружек, а потом подашь нам водки, сколько хватит на три талера. За ваше здоровье, товарищи! – сказал он, чокаясь принесенными кружками.

Все трое отпили пива.

– За здоровье арестантов! – сказал капрал, когда опорожненные кружки были заменены новыми.

– Ну, уж за попа я пить не стану! – воскликнул солдат, который все еще сердился на него за монету, не ходившую в Вене.

– Ну, еще чего! А за кого ты станешь пить? – осведомился капрал.

– За здоровье императора, – сказал солдат.

– Браво, это ладно! За здоровье императора! – крикнул ла Виолетт, весело поднимая свой бокал и очень довольный маленькой мистификацией: ведь каждый из них пил за своего императора, хотя солдат и не подозревал этого.

Все узнанное окончательно привело ла Виолетта в великолепное состояние духа; он узнал, где помещается камера Анрио, и был уверен, что похищение удастся.

В окрестностях тюрьмы не видали директора собачьей труппы, тем не менее однажды вечером служанка кабачка, задержавшаяся на площади вместе со своим возлюбленным после закрытия заведения, как будто заметила около стен крепости длинный силуэт человека, сопровождаемого собакой и сильно смахивавшего на дрессировщика животных. Но она была слишком занята сладкими речами и увесистыми ласками, которыми награждал ее здоровенный парень, и не обратила внимания на подобные пустяки.

Поэтому ла Виолетт мог рискнуть завязать сношение с узником, следуя плану, обдуманному и разработанному в течение нескольких дней. Он внимательно рассмотрел крышу маленького строеньица, возведенного между круглой стеной и башней, где помещались узники. Благодаря своему высокому росту ему удалось взобраться на стену, а оттуда на крышу зданьица, так что он оказался на очень небольшом расстоянии от закрытого решеткой окна камеры Анрио.

Довольный тем, что он забрался так высоко, ла Виолетт остановился на минутку, промерил расстояние, достал довольно длинную веревочную лестницу, спустил ее вдоль круглой стены, в то же время тихонько свистнул особенным образом и стал ждать.

Вдруг лестница вздрогнула, словно под тяжестью.

– Тише! Тише! – пробормотал ла Виолетт, снова свистнув и медленно подтягивая лестницу к себе.

Вскоре около него оказалось какое-то существо.

– Хорошо, хорошо, дочка, ты очень мила, – тихонько прошептал ла Виолетт, лаская Маркизу, которая, взобравшись на перекладину лестницы, дала поднять себя на стену.

Это было новым упражнением, которому ла Виолетт обучил ее в дни ожидания, проведенные им в обдумывании деталей своего плана.

Выразив удовольствие ловкостью Маркизы, ла Виолетт пробормотал:

– Сможет ли Рагуз как следует стеречь по крайней мере?

Затем он принялся выполнять вторую половину своей задачи. Она состояла в том, чтобы доставить Анрио длинношерстного вестника.

Ла Виолетт осторожно просвистел знаменитую в то время песенку: «На славу империи…», но затем смолк, с некоторым испугом думая, что стоит страже заметить его, как ему немыслимо будет удрать, а тогда все будет проиграно.

Прошло несколько тревожных секунд. Вдруг над головой тамбурмажора раздался свист, продолживший начатую патриотическую песенку. Ла Виолетт понял, что это Анрио Дал ему знать, что он уловил сигнал.

Будучи уже предупрежден о присутствии тамбурмажора в окрестностях тюрьмы с того дня, когда директор собачьей труппы устроил на площади представление, Анрио каждую минуту ждал появления обещанной ему ла Виолеттом помощи. Он вскарабкался на стул, который вместе со столом и убогим ложем составлял всю меблировку камеры, и, подтянувшись к окну, наудачу произнес во мрак ночи, среди которого не мог видеть ла Виолетта:

– Это вы, товарищ?

– Да, генерал, будьте внимательны! Вытяните руку наружу, через решетку, если можете!

– Ладно. А что надо сделать?

– Взять то, что вам принесет Маркиза.

– Кто это – Маркиза?

– Моя собака. Тише!

Вдали, во дворе, раздался шум тяжелых шагов приближавшегося обхода. Это сменяли часовых.

Анрио просунул руку между решеткой, как ему советовал ла Виолетт, и замер в томительном нетерпении. Вдруг он почувствовал, что о его руку трется что-то шелковистое, мягкое, в чем он узнал собачью шерсть… Нащупывая далее, его рука соприкоснулась с мордой собаки, в которой торчал какой-то сверток.

Анрио взял этот сверток; то был моток веревки. В то же время послышался голос ла Виолетта, говоривший:

– Распустите веревку и оставьте один конец во рту у Маркизы.

Анрио повиновался. Собака исчезла в темноте, унося с собой конец веревки, другой конец остался у узника.

Таким образом веревка, протянутая между камерой и ла Виолеттом, послужила средством сообщения. Тамбурмажор поспешил передать этим путем генералу последовательно пилу, ножницы для холодной резки железа, заряженный пистолет, кошелек с золотом и карандаш с бумагой; с помощью этого Анрио было уже нетрудно обрести свободу.

– Спасибо! До скорого свидания! – сказал он, бросая в пространство эти слова по адресу своего смелого и ловкого спасителя.

Тем временем ла Виолетт с массой предосторожностей спускал умную Маркизу по веревочной лестнице с крыши. Хотя спуск и оказался труднее подъема, но собаке в конце концов удалось достичь земли.

Что касается самого ла Виолетта, то он прыгнул вниз, согнув колени. Однако высота оказалась более значительной, чем он рассчитывал; он легко мог разбиться насмерть в этом прыжке. Но он упал на какую-то мягкую, большую массу, которая смягчила толчок, так что он не испытал никаких повреждений.

Это был Рагуз, который спокойно улегся у подножия стены и тело которого образовало как бы матрац. Громадным весом тела ла Виолетта собака была раздавлена. Долгий вздох вырвался из ее пасти, словно из отверстия продырявленного игрушечного воздушного шара, и после этого бедный Кронпринц околел.

Ла Виолетт некоторое время взволнованно смотрел на издохшего пуделя, а затем, погладив рукой труп несчастного животного, спасшего его в опасном прыжке и поплатившегося за это жизнью, грустно взвалил его на плечи: не следовало, чтобы обход нашел свидетеля-обличителя здесь, около стен крепости.

Тамбурмажор унес собаку к берегу Дуная и спрятал там в ров, а затем, закрыв труп ветками и листьями и завалив камнями, ушел, обещая про себя вернуться сюда на следующий день с инструментами, чтобы приготовить Кронпринцу достойную могилу.

VIII

Наполеон прогуливался по своему кабинету в Елисейском дворце, когда ему доложили о приходе шевалье Флери де Шабулона. Он сейчас же принял этого юного авантюриста, который приезжал за ним на остров Эльба и был одним из главных инициаторов его чудесного возвращения.

Флери де Шабулон получил звание секретаря императора. Будучи глубоко предан последнему, видя, как повсюду куют измену, замыкая его дорогого императора во враждебный круг предательства, смелый и проницательный молодой человек добровольно взялся за контрполицейские обязанности. Угадав двойственную и тройственную игру, которую вел Фушэ (этот многообразный предатель составлял заговоры со всеми партиями и старался заварить кашу покруче, чтобы потом в образовавшейся неразберихе правильнее избрать, кому именно выгоднее всего служить), Флери де Шабулон следил за каждым шагом министра полиции. Он шпионил за ним, следил, не спускал с него взора, и ни одно из его движений не ускользало от Флери.

Поэтому, получив в секретариате письмо, написанное Паком, беспокоившимся относительно исчезновений Амелии Нейпперг и умолявшим императора вмешаться, чтобы защитить молодую девушку, Флери отложил его в сторону и прямо показал императору.

Имени Фушэ оказалось достаточно, чтобы император узнал о просьбе маленького агента полиции; Наполеон решил лично заняться этим делом и вырвать дочь своего смертельного врага из рук герцога д'Отранте.

Благодаря Флери маленький домик министра полиции, расположенный в Менильмонтане, был вскоре обозначен как место, куда Фушэ отвез свою жертву. Наполеон явился туда, и таким образом состоялось освобождение Амелии Нейплерг. Наполеон отвез ее в Елисейский дворец и поручил жене генерала Бертран заботиться о его протеже в ожидании, пока выяснится, что следует с нею делать.

Наполеон не мог не обратить внимания на грацию и очарование этой молодой девушки. Она предстала перед ним в ореоле такой простоты, которая счастливо выделяла ее из среды манерных придворных дам, и при виде ее красоты и юности император почувствовал, словно сам молодеет душой, словно может еще любить с прежним пылом и страстью. Наполеон, Антей войны и политики, пораженный, раздавленный перевесом сил бесчисленных противников в тот самый момент, когда все ждали его падения, вновь воспрянул духом, так как вместе со способностью любить у него появилась способность бороться, желание победить.

На его суровом лице возникла улыбка, когда при имени Флери де Шабулона в его памяти встал образ молодой девушки, освобожденной благодаря вмешательству секретаря.

Прогоняя от себя важные соображения, которыми был занят его деятельный ум в то время, он с удовольствием вызвал в памяти образ молодой девушки, сначала заплаканной, оскорбленной, потом радостной, трогательно-прекрасной, и в конце концов она вспомнилась ему в различные фазы своих злоключений. Задумавшись, он словно во сне пробормотал:

– Быть может, я всегда гонялся за тенью, упуская из вида жертву? К чему эта беспрерывная борьба для достижения какого-то результата? Может быть, счастье, которое столько раз уходило у меня из рук, еще когда-нибудь повернется ко мне? Не удастся ли мне теперь схватить его на лету, поймать и пришпилить к стене эту бабочку, которая столько раз давалась мне в руки и которую я каждый раз выпускал опять?

И Наполеон решил после беседы с Флери де Шабулоном, который несомненно принес ему какие-нибудь известия о Фушэ, а может быть, даже и доказательства какого-нибудь его вероломства, непременно отправиться к генеральше Бертран и переговорить с Амелией, которую он отдал на попечение этой даме.

– Что нового? – спросил император, здороваясь с молодым секретарем. – Какие новые выходки герцога д'Отранте укажете мне сегодня?

– Ваше величество, министр полиции изменяет вам.

– Это не новость! Но неужели вы полагаете, что он изменяет мне одному? Фушэ – артист по изменам; он настолько хорошо играл Людовиком Восемнадцатым, Меттернихом и коалицией, что решил поиграть и мной. Но я наперед знаю все его намерения. Он угодничает перед моими врагами, но продолжает служить и мне. Разве он не остановил опасного восстания в Вандее? И разве не он усмирил Сапино, Сазонне, Отишан? Если бы он вовремя не остановил всех этих мятежей, я был бы вынужден задержать армию, которую мне приходилось в тот момент готовить к выступлению. Неужели вы не признаете этих его заслуг, Флери?

– Нет, ваше величество! Он при помощи полиции и прессы действует открыто за вас да, кроме того, является представителем того среднего либерализма, который исповедует в настоящее время половина всей Франции, и своим присутствием в вашем совете успокаивает, так сказать, тех, которые иначе боялись бы за свою судьбу.

Флери де Шабулон остановился.

– Вы хотите сказать: «тех, которые боятся моего деспотизма», Флери? – воскликнул Наполеон. – Пожалуйста, говорите, что вы думаете, я не боюсь таких упреков. Я без малейшего колебания выдал хартию свобод, таких свобод, которых французы никогда до сих пор не имели. Я правлю при помощи двух палат, министры, назначенные мною, все ответственны, судьи независимы, осадное положение может быть введено только в случае нашествия неприятеля, цензура уничтожена, печати дана полная свобода, всем религиям дана полная свобода, и французский народ сохранил все свои суверенные права. Что нужно еще? Мои враги говорят, что нельзя верить в искренность моих чувств. Конечно, я не стал ангелом, но я понял, что в умах произошла перемена, и сам последовал этому примеру. Я знаю, что против моей хартии свобод поднимается глухой ропот, а между тем она настолько либеральна, что если я исчезну вместе с нею, то Франции придется пережить три революции и тридцать лет борьбы, чтобы отвоевать ее вновь. Но возвратимся к Фушэ! Что он делает в данный момент?

– Он только что писал к венскому двору.

– Неужели по поводу той миссии, которую я дал Монтрону? Кстати, как далеко продвинулся он со своим делом? Может быть, по этому поводу вы и утверждаете, что Фушэ изменяет мне?

Сильное волнение охватило Наполеона. Ему страстно захотелось узнать от Монтрона о том, что сделано им для побега императрицы.

Флери ответил, что Фушэ написал какое-то секретное письмо Меттерниху.

– Я знаю содержание этого письма, – ответил император. – Вот его копия в двух вариантах, – прибавил он с пренебрежительной улыбкой, после чего подошел к письменному столу и, вынув оттуда два письма, написанных сжатым, изящным почерком, показал их Флери, сказав: – Вот, прочтите! Почерк очень неразборчив, но содержание писем до того ясно, что разобрать слова нетрудно.

Флери взял первое письмо и прочел его вслух:

«Вас обманывают, мой дорогой князь. Наполеона призвала не только армия, но и народ. И кто имеет право препятствовать нам иметь императора, которого мы считаем наиболее подходящим для нас? Французский народ хочет мира, но будет ужасен во время войны. В короткое время под ружье будет собрано до миллиона экзальтированных людей Все троны рушатся при крике французской армии. Поэтому для Вас и для нас будет лучше, если Вы отвратите возможность войны».

Флери остановился, не будучи в состоянии разобрать какое-то слово.

– Этого достаточно, – сказал Наполеон, – возьмите и прочтите другое письмо, отправленное другим путем, чтобы оно не попало ко мне в руки.

Флери взял другое письмо, написанное тем же изящным и красивым почерком, но почти так же неудобочитаемое, как и первое, из-за того, что оно написано было очень мелко:

«Пишу Вам, дорогой князь, самым секретным образом, желая быть уверенным, могу ли я рассчитывать найти приют у Вас, если мне придется спасаться бегством. Наполеон обманывает положительно всех. Весь его модернизм – не что иное, как маска. Когда ему удастся получить прежнюю власть, он будет еще страшнее, и те, которых он теперь считает своими врагами, прежде всех почувствуют на себе силу его деспотической власти. Я один из них. Некоторые услуги, оказанные мной Людовику Восемнадцатому и другим союзным государям, обрекли меня на его месть. Поэтому-то я и хочу знать, могу ли я рассчитывать на Вашу поддержку в случае, если мне придется бежать из Франции. Говоря откровенно, мой дорогой князь, этот человек вернулся с Эльбы еще более безумным, чем он был, когда отправлялся туда. Но теперь с ним кончено. Как я уже сообщал Вам, через три месяца…»

– В каком из этих писем Фушэ говорит правду? – спросил Наполеон.

Флери молчал, боясь сказать, что герцог был откровенен во втором.

Однако Наполеон сам прервал молчание и заговорил с иронией в голосе:

– Фушэ искренен в обоих письмах. Он ненавидит меня и в то же время служит мне. Ведь он стремится и хочет только одного, а именно – власти. Управлять, повелевать людьми, делами – это его сфера, его жизнь. Интрига – его стихия, и как охотничья собака, которая бросает своего хозяина, чтобы отправиться за незнакомым человеком, который проходил мимо с ружьем за плечами, так и он оставляет хозяина, который больше не охотится. Все его колебания проистекают от сомнения в том, одержу ли я верх над монархией Бурбонов… Если бы Фушэ знал наверное, что верх возьмут Людовик Восемнадцатый и коалиция, о, тогда он ни минуты не колебался бы! Он отправился бы в Гап. Но здесь – он министр, принимает участие в управлении государством, и, конечно, не из тех людей, которые в состоянии отказаться от власти и погнаться за какой-то несбыточной мечтой. В таких случаях Фушэ готов держаться за меня и пишет такие письма, как это мы видели в первом. Но потом его снова одолевают сомнения относительно тех сил, которыми я располагаю для борьбы, он боится моего падения и в то же время полагает, что, узнав о его измене от таких преданных мне людей, как вы, Флери, я прикажу расстрелять его. Тогда он объявляет меня сумасшедшим, пророчит скорое мое падение, стараясь в то же время найти себе верное убежище у моих врагов, если события, которые он предсказывает, почему-либо не исполнятся. Человек, написавший второе письмо, столь же искренен, как в первом. Вот, друг мой, какой человек Фушэ. Он изменяет только тогда, когда видит, что дело плохо. Но, выйди я победителем и останься императором Франции на долгое время, у меня не будет более деятельного агента и преданного слуги, чем герцог д'Отранте. Что же после всего вы имеете против него? Вы видите, что я в курсе дела. Вместо одного секретного письма, которое, вы говорите, писал Фушэ, я показал вам сразу два.

– Государь, я хочу сообщить вам еще о письме, которое должен получить герцог д'Отранте от Меттерниха. Я видел посланника Меттерниха у банкира Лафита. Под видом простого рекомендательного письма Меттерних написал симпатическими чернилами письмо Фушэ. Лафит, с которым я дружен, сообщил мне об этом человеке.

– Что же вы сделали?

– Я убедил этого человека, по имени Ольтенфельс, что могу помочь ему увидеться с Фушэ, и привел его сюда.

– Очень хорошо, я хочу его видеть.

– Ваше величество, вы можете сами допросить его. Этот человек полагает, что я привел его к герцогу д'Отранте, но когда он предстанет перед вами, то, конечно, не замедлит покаяться во всем.

Император позвонил и сказал:

– Немедленно приведите сюда человека, которого вам покажет господин де Шабулон.

Офицер вышел вместе с Флери, и уже спустя несколько мгновений Ольтенфельс стоял перед императором, потупив взор.

В коротких словах Наполеон допросил его. Ольтенфельс признался во всем и склонил голову, ожидая, что сейчас же будет расстрелян.

– Давайте сюда письмо, – сказал император, когда Ольтенфельс все рассказал ему.

Австриец вынул письмо Меттерниха, но так как оно было написано симпатическими чернилами, то на бумаге не было заметно никаких букв. Наполеон наклонился к камину и поднес листок к огню. Через минуту показались голубоватые линии, потом стали вырисовываться отдельные буквы, и наконец письмо стало удобочитаемо.

Меттерних писал следующее:

«Державы не желают Наполеона Бонапарта, они решили воевать с ним до последней крайности. Но державы желают в то же время знать, чего хочет Франция и чего хотите Вы. Пошлите лицо, пользующееся Вашим исключительным доверием, в место, которое укажет Вам податель письма. Он встретится там с другим человеком и переговорит!»

Наполеон гневно смял письмо и пробормотал:

– Это предательство.

Он зашагал по кабинету, раздумывая, что ему предпринять. Минута была важная и серьезная. Расхаживая взад и вперед по комнате, он не переставал в то же время искоса наблюдать за австрийцем. Внешний вид последнего, по-видимому, успокоил его и навел на мысль прибегнуть к хитрости. Подойдя к Ольтенфельсу, все еще трясшемуся от страха, Наполеон взял его за пуговицу и проговорил:

– Вы, я убежден, знаете условный знак или какой-нибудь пароль, который посланный должен сказать доверенному лицу Меттерниха. Говорите скорей, какое это слово!

– Государь, – залепетал Ольтенфельс, – лицо, которое герцог д'Отранте облечет своим доверием, должно отправиться в Базель, в гостиницу «Три короля», и там, назвав себя Меттерниху, должно произнести: «Святая Елена».

Император вздрогнул и помрачнел.

– Святая Елена, – повторил он. – Ах да, это маленький остров среди Атлантического океана, куда державы хотели отправить меня, чтобы я там умер от лихорадки и тоски. Но пришлось отказаться от этого плана! Я теперь ближе к тому, чтобы войти в Вену и силой заставить выдать мою жену и моего сына, которых незаконно держат пленниками в Шенбруние, чем ехать на отдаленный остров, который должен быть мне могилой. Тем не менее нужно сознаться, что пароль выбран недурной, – Наполеон остановился, одну минуту смотрел на Ольтенфельса, а затем продолжал: – Я мог бы предать вас военному суду, который в двадцать четыре часа покончил бы с вами. Но я согласен оставить вас на свободе. Вы отправитесь к герцогу д'Отранте, как если бы ничего не произошло с вами, и передадите ему это письмо. Как видите, буквы снова исчезли и на бумаге ничего не заметно. Поняли?

– Да! Я передам это письмо герцогу д'Отранте.

– За вами будут наблюдать. При малейшем упоминании с вашей стороны о том, что здесь произошло, вы будете преданы военному суду. Ступайте! Вы отвечаете жизнью за свое молчание.

Ольтенфельс, низко поклонившись, вышел из кабинета. Оставшись с Флери де Шабулоном, Наполеон сказал:

– Благодарю вас, мой друг, за оказанную мне услугу. Теперь отправляйтесь немедленно в Базель, в гостиницу «Три короля». Вы напишете Меттерниху, назовете себя выдуманным именем и произнесете условный пароль. Там вы услышите предположения коалиции насчет меня; постарайтесь узнать намерения Австрии и затем возвратитесь сюда.

Император передал подписанную им лично подорожную, и Флери, выехав в тот же день в путь, встретился с эмиссаром Меттерниха Генрихом Вернером, с которым у него было несколько совещаний; последние раскрыли Наполеону планы союзных держав, их нежелание заключить с ним мир и намерение снова восстановить во Франции династии Бурбонов.

Дав время Фушэ переговорить с Ольтенфельсом и познакомиться с содержанием письма Меттерниха, император приказал ему явиться к себе. Они начали обсуждать совместно текущие дела, а затем Наполеон неожиданно сказал:

– Вы изменник, Фушэ, и мне следовало бы сегодня же вечером приказать расстрелять вас.

– Позвольте мне не согласиться с вами, ваше величество, – холодно возразил Фушэ. – Почему вы считаете меня изменником? – Его острый взгляд старался проникнуть в глубину глаз императора, он подумал, что тот знает все, но вполне равнодушным тоном промолвил, вынимая бумагу из кармана: – Ах, кстати, я получил от какого-то сумасшедшего или, вернее, интригана, который представился мне в виде посланника Меттерниха, письмо. В этом письме австрийский министр сообщает якобы интересные для меня новости. Вот оно. Но я думаю, что это – простая мистификация.

– Ах, вы полагаете, что это мистификация! Но почему же вы не сообщили мне об этом ранее?

– Ваше величество, у меня столько разных дел в голове, а служба у вашего величества настолько захватывает меня, что вся эта история с таинственным посланием совершенно вылетела у меня из головы. Ваше величество, извините меня, но у нас есть на очереди более важные дела для обсуждения. – И, раскрыв свой портфель, Фушэ вынул оттуда несколько бумаг и начал говорить своим скрипучим голосом: – Все эти донесения в один голос сообщают о концентрации английских и прусских войск в Бельгии. Не сегодня завтра будет объявлена война. Генералы Веллингтон и Блюхер еще колеблются с наступлением, но, повторяю, война неизбежна.

– Хорошо, – сказал Наполеон, – я хотел мира, который, по моему мнению, необходим как Франции, так и Европе. Но раз меня заставляют вновь обнажить шпагу, я буду беспощаден.

– На войне шансы изменчивы, и если возможно избежать…

– Я готов принять всякие условия мира, если они не будут унизительны. Делали ли вам какие-нибудь предложения, Фушэ?

– Нет, никаких предложений я не получал, ваше величество, – ответил Фушэ. – Но, может быть, вы сами заявите державам о своем желании отречься от престола на условии немедленного мира?

– Мой трон взамен мира? Я согласился бы, пожалуй, но кто займет мое место?

– Ваш сын, государь. Европа приняла бы регентство как залог продолжительного мира, в особенности если бы совет этого регентства состоял из лиц, внушающих доверие Европе.

Фушэ, предлагая регентство, главным образом заботился о себе. Если бы ему удалось заставить отречься императора, то он стал бы фактическим правителем Франции.

– А если державы откажутся? – спросил Наполеон.

– Тогда вы можете призвать в свидетели нацию и под ваши знамена соберется весь народ!

Наполеон, пожав плечами, воскликнул:

– Это химерическая мечта. Европа и слышать не хочет о регентстве. Она будет думать, что под именем сына продолжаю править все-таки я. Европейские государи стремятся главным образом сломить мое могущество, обезоружить Францию. Они одинаково боятся как меня, так и ее. Поразмыслите над неосновательностью вашего предложения, если вы создадите регентство этого режима; если же вы отдадите меня как залог во власть иностранным державам, Франция станет беззащитной страной. Единственным результатом этого предложения явится неуверенность в народе, страх в армии, а Европа станет, наоборот, смелее, и, кроме того, мы потеряем время в бесцельных переговорах, а нам и так дорог каждый час, чтобы закончить наши военные приготовления. Раз с нами хотят воевать, так будем же стремиться к победе! Оставьте свои проекты регентства и осведомите меня лучше насчет состояния умов во Франции ввиду надвигающейся страшной войны.

Фушэ склонил голову и ничего не ответил.

IX

После совещания с Фушэ Наполеон отправился в апартаменты госпожи Бертран, проживавшей с мужем, обер-гофмаршалом, в Елисейском дворце. Он застал Амелию Нейпперг беседующей с госпожой Бертран, но при входе Наполеона последняя тотчас же покинула комнату. Амелия и Наполеон остались наедине.

Самые добродетельные женщины (Бертран, несомненно, принадлежала к их числу) имеют какую-то странную склонность содействовать любовным похождениям лиц, находящихся около них, и если покопаться в совести такой добродетельной женщины, то там непременно можно найти следы какого-нибудь содействия в любовных делах или даже в сближении двух любовников.

По тому, как император попросил ее взять на попечение молодую девушку, привезенную им в Елисейский дворец, Бертран угадала, что он особенно интересуется ею.

Может быть, император снова влюбился?

Бертран договорила об этом со своим супругом. Осторожный маршал посоветовал жене быть начеку, но прибавил, что нельзя ограничивать императора в удовольствии и лишать его возможности развлекаться, так как это может принести благодатные результаты для него самого. Наполеон жил в одиночестве на острове Эльба, вдали от своей жены, а потому теперь ему было позволительно искать утешение в любви, чтобы рассеяться от своих тяжелых трудов. Не следует только ускорять ход событий. Мария Луиза могла самым неожиданным образом появиться в Париже. Ее чувства к императору должны измениться вместе с изменением положения Наполеона; ведь он уже не был больше развенчанным властелином, а стал могущественным императором, вождем огромной армии и одной решительной победой мог навсегда закрепить за собой трон. Поэтому не следует отдалять императора от сближения с Марией Луизой.

Бертран знал о секретной миссии Монтрона и сильно опасался, что генерал Анрио и Виолетт встретят при венском дворе серьезное препятствие. Но в таких делах случай играет важную роль, и очень возможно, что в один прекрасный день Мария Луиза появится в Елисейском дворце вместе со своим сыном. Поэтому госпожа Бертран должна одинаково покровительствовать зарождающейся страсти императора и в то же время не упускать из вида возможности возвращения императрицы.

По совету мужа Бертран решила содействовать исполнению желания императора и в то же время наблюдать за тем, чтобы его страсть не заставила его потерять голову и скомпрометировать себя. Выйдя из комнаты, она остановилась недалеко от дверей так, чтобы слышать долетавшие оттуда голоса.

Наполеон по своему обыкновению сперва пристально рассматривал ту, с которой хотел начать беседу, а затем неожиданно спросил:

– Вы не очень жалеете, что находитесь здесь?

– Ваше величество, я была бы неблагодарной. Вы вырвали меня из тяжелого положения. Я всю жизнь буду благословлять этот час.

– Вам нравится во дворце?

– Ваше величество, я не смею отвечать утвердительно, чтобы не дать вам повода истолковать неправильно мой ответ.

Взгляд императора, этот странный, неподвижный и в то же время глубокий, как бездна, взгляд вдруг подернулся нежностью. Он с большим волнением смотрел на Амелию. Его трогали ее юность и искренность, он не мог оторвать взгляд от ее гладкого и чистого чела, от ее детских невинных глаз.

Любовь или по крайней мере форма любви, заставляющая желать находиться вблизи любимого существа, присутствие которого само по себе доставляет радость и наслаждение, все сильнее охватывала его сердце.

– Вы можете жить в этом дворце, пока вам будет это приятно, – заговорил снова Наполеон, – я сделаю по этому поводу соответствующее распоряжение.

Амелия с чувством живейшей признательности поблагодарила императора.

На протяжении этой беседы Наполеон переживал странную внутреннюю борьбу. Он, обычно никогда не задумывавшийся над решением какого-нибудь дела и хладнокровно распоряжавшийся своими внешними движениями, поступками, на этот раз чувствовал странное волнение, зародившееся в нем под влиянием разнородных мыслей и ощущений. Он ясно сознавал, что происходило в его душе, и понимал причину своего замешательства. Он сознавал, что его соблазняли очарование и юная грация Амелии, и говорил себе, что вполне естественно почувствовал себя в плену этих нежных, красивых глаз, в которых мелькало выражение робости, удивления и иногда восхищения. Но будет ли он любим? Он был императором, и каждая женщина, которой он выражал свое восхищение, неминуемо становилась его жертвой, никто и не думал сопротивляться ему. На всех красавиц он всегда смотрел отчасти как на свою собственность; побеждая, он проникал в сердца.

На этот раз он тоже не сомневался в победе, но предпочел бы не быть этим вечным победителем теперь, в присутствии этой молодой девушки, которую он вырвал из рук Фушэ. Он почти сожалел, что сказал, кто он, и думал, что было бы благоразумнее скрыть свое имя, свою личность, явиться спасителем в домик министра полиции в качестве неизвестного и оставаться в глазах молодой девушки безымянным спасителем, которого она могла бы любить без примеси восхищения, превращавшего каждую женщину в его послушную подданную.

Юпитер поступил умно, когда для покорения сердца Леды надел на себя оперение лебедя, и сделал непростительную глупость, когда появился перед неосторожной Семелой с нахмуренными бровями и молнией в руке.

Наполеон тоже казался теперь Юпитером, Амелия не могла полюбить его; он невольно внушал другие чувства, имевшие очень мало общего с любовью.

«Если я обниму и поцелую ее, – подумал про себя Наполеон, – она склонится предо мной как для принятия благословения!»

И тяжелый вздох вырвался из груди властелина: он понимал, что в делах любви он из-за своего положения должен уступить пальму первенства обыкновенным смертным – ведь он слишком угнетал своим величием Амелию. Мог ли он уменьшить разделявшее их расстояние? Но ведь когда уста соединяются, то любовники становятся совершенно равными друг другу.

«Что, если я попытаюсь?» – подумал он, после чего взял трепетную руку девушки и, молча подведя Амелию к канапе, пригласил ее сесть рядом с собой.

Девушка казалась смущенной, пристыженной и робкой. Она верно поняла взгляды, жесты и замешательство императора, и в одно и то же время у нее вспыхнули неизмеримая гордость и какая-то печаль, порожденная разочарованием.

Быть любимой императором! Разве могло быть что-либо величественнее этой мечты! Сколько ревнивых взглядов будет брошено на нее за этот выбор императора! Для каких только женщин не являлось мечтой то самое положение, в котором теперь очутилась она! О, она должна была гордиться той любовью, о которой он говорил ей своим нежным, мягким голосом, где слышалась вся сила его страсти!

И однако эта блестящая победа только наполовину удовлетворяла ее гордость. Она давно втайне восхищалась Наполеоном, обожала его, как обожают сказочных героев, которые появляются над толпой в пурпурной мантии, окруженные облаками фимиама, но никогда не видела его вблизи и иногда, вдевая нитку в иглу, мечтала про себя: «Как была бы я счастлива видеть вблизи императора и хоть одну минуту побеседовать с ним!»

И вот теперь император сидел возле нее как простой смертный. Это император жал ей руки и император же нашептывал ей на ухо те самые любовные слова, которые она, может быть, слышала на улице, на прогулке, в галереях Пале-Рояля, где она бегала в поисках работы. Действительность мало походила на ее мечту: император, превратившийся во влюбленного, сошел со своего бронзового коня; это уже не был большой герой, великий человек, виденный ею в блеске славы. В ее глазах он вдруг будто принизился, и она не могла не смотреть на него как на обыкновенного смертного, лишенного ореола и потерявшего все уважение, которым он прежде пользовался в ее глазах.

Между тем Наполеон от слов любви постепенно переходил к делу. В этот момент он забыл Фушэ, Блюхера, предательства и измены; для него ничто не существовало, кроме этой молодой девушки, такой притягательной и красивой.

Амелия лишь пассивно сопротивлялась, не осмеливаясь ни кричать, ни отбиваться; она ограничивалась тем, что оставалась совершенно инертной и безмолвной.

Легкий стук в дверь заставил Наполеона откинуться назад.

– Что такое? Кто осмеливается мешать мне? – раздраженно крикнул он.

Генеральша Бертран, находившаяся все время у дверей, не слыша более звука голосов, нашла нужным прервать это любовное свидание.

– Ваше величество, – сказала она, продолжая стоять за дверью, – из Вены прибыл курьер с депешами.

– Пусть подождет, – сказал Наполеон.

Он поднялся и, расхаживая по комнате, погрузился в мысли.

Выражение робости и как бы упрека, светившееся в глазах Амелии, произвело на него сильное впечатление.

«Куда я зашел? – подумал он. – Ради минутного развлечения, ради каприза я едва не сломал этот хрупкий цветок и едва не погубил эту юную душу!»

Все решения созревали в душе Наполеона быстро.

– Встаньте, – мягко проговорил он, – и перестаньте бояться меня. Я больше не стану надоедать вам своей любовью, которая вовсе не дана мне в удел.

Амелия, поднявшись, залилась слезами и пролепетала:

– Ваше величество… Простите меня. Я предана вам, но… но…

Рыдания прервали ее речь.

Император улыбнулся.

– Но вы не любите меня, не правда ли? Это разрешается… Я не могу приказывать любить себя; если же я попытаюсь сделать это, то меня немедленно обвинят в деспотизме. Успокойтесь! Но теперь мне нужно принять курьера, хотя он мог бы приехать немного позднее или немного раньше, а потом я побеседую с вами.

Император подошел к двери и, отворив ее, принял из рук курьера пакет с депешами.

Вена! Оттуда он ждал новостей относительно своей жены и ребенка. Что находилось в этом пакете? Может быть, известие о скором прибытии императрицы и его сына?

Разве было теперь время думать о каких-то мелких любовных интрижках? Плоть, восторжествовавшая было на один момент, снова была покорена духом.

Взломав печать конверта, император жадно прочел депешу.

Это было письмо от де Монтрона. Ботаник с большими подробностями сообщал о различных фазах исполнения возложенного на него поручения. Сообщив о принятом им решении, он перешел к описанию, неожиданного результата. Генерал Анрио под видом Альфьери проник во дворец, имел свидание с императрицей, вручил ей собственноручное письмо императора, но вслед затем был непонятным вначале образом выдан: аббата Альфьери арестовали и отвели в тюрьму.

Затем Монтрон описывал планы, задуманные им с ла Виолеттом с целью подготовить бегство генерала Анрио. Ла Виолетту посчастливилось передать узнику пилу, ножницы и деньги; отвернув болты засовов и отперев отмычками двери, генерал Анрио в конце концов выбрался на свободу.

Дойдя до этого места, Наполеон сделал движение, выражавшее его удовольствие.

– Только бы они не вздумали повторять свои попытки! – пробормотал он. – Австрийская полиция будет очень счастлива, если удастся захватить преданного мне человека, стремящегося избавить жену и сына от тирании венского двора. Надеюсь, что эти три смельчака окажутся достаточно благоразумными и вернутся во Францию. Ну, прочтем, что далее!

Он продолжал читать письмо. Монтрон сообщал, что с громадным прискорбием узнал от генерала Анрио про обстоятельства, при которых совершился арест. Он предпочел бы промолчать, чтобы не огорчать его величество, но считает своим долгом честно и открыто поведать обо всех фактах, связанных с исполнением возложенного на него поручения.

Генерал Анрио, пробравшись к императрице под видом аббата Альфьери, полномочного посла двора его святейшества, открыл Марии Луизе свое истинное звание и цель, которая привела его в Вену. В то же время он вручил ее величеству письмо императора.

Ни один мускул не дрогнул на лице Марии Луизы, когда она читала это письмо от мужа, который от всего полного любви и нежности сердца умолял ее приехать к нему и советовал в случае, если венский двор будет задерживать ее и сына, довериться подателю этого письма, так как последний уже найдет случай и возможность вернуть ей свободу и доставить в Елисейский дворец к тому, кто ждал ее, кто любил ее, которому не будет радости от вновь обретенной власти и трона, если и то, и другое ему нельзя будет разделить со своей дорогой, желанной женушкой.

Прочитав письмо, Мария Луиза холодно взглянула на посланца и сухим тоном заявила ему, что очень недовольна тем способом, которым он вздумал пробраться к ней. Она обещала своему отцу, австрийскому императору, не получать никаких писем, исходящих от Наполеона, через чье бы посредство они ни передавались, а если письма все-таки тем или иным путем дойдут до нее, то она обязана немедленно показать их отцу. Если император Наполеон желает передать ей что-либо, то он должен был бы обратиться не к посредству тайных агентов, сильно смахивающих на темных искателей приключений, пробирающихся во дворец под фальшивыми именами и прибегающих к переодеванию, а пойти официальным путем, через канцелярию. Тогда от князя Меттерниха она получила бы все сообщения. Затем под влиянием вспышки гнева Мария Луиза, собиравшаяся уже выйти из комнаты, кинула генералу Анрио, сильно смущенному всем происшедшим, следующие слова:

– Можете передать тому, кто послал вас – разумеется, если император, мой отец, и его министры дадут вам когда-либо возможность снова повидать его, – что совершенно бесполезно будет надоедать мне подобными просьбами и посылать ко мне тайных послов; я приняла твердое решение никогда не возвращаться обратно во Францию. Благодаря великодушию и милости союзных монархов я стала герцогиней Пармской и чувствую себя совершенно удовлетворенной в своих честолюбивых помыслах тем, что могу править этим небольшим государством.

Наполеон гневно скомкал депешу, дойдя до этих фраз.

– Ах, так! Она довольна тем, что может быть герцогиней Пармской… вместе с Нейппергом, разумеется! – пробурчал он, стискивая зубы. – Ну, а у меня все-таки имеется средство отомстить этому Нейпнергу, – пробормотал он, кидая злобный взгляд на Амелию, которая в сильном беспокойстве спрашивала себя, что произойдет, когда император, ознакомившись с содержанием депеши, снова займется ею. Он, быть может, опять возобновит прерванную прибытием почты атаку, отражать которую она могла только пассивным сопротивлением.

Наполеон с лихорадочным нетерпением закончил чтение секретного доклада тайного комиссара.

Монтрон докладывал далее, что Мария Луиза, оставив генерала Анрио одного в комнате, вышла после сказанных ею гневных слов; генерал некоторое время все еще оставался на месте, надеясь, что случайное дурное расположение духа императрицы пройдет и она вернется, чтобы дать менее резкий ответ или, может быть, даже письмо к супругу; однако он не дождался этого и собрался уходить, как вдруг появился офицер и арестовал его. Будучи захвачен на месте, генерал Анрио не мог дать знать своим друзьям, что именно привело к его аресту. Отсюда и произошло опоздание в докладе императору о происшедших событиях.

В настоящий момент, – так заканчивал свое послание де Монтрон, – все три агента, которым император доверил высокое поручение привезти во Францию императрицу и Римского короля, находятся вместе. Вновь получив полную свободу действий, они надеются довести порученное им дело до успешного завершения. Конечно, как бы там ни было, но приходится действовать с величайшей осторожностью, так как бегство генерала Анрио подняло на ноги всю австрийскую полицию. Вокруг особы его величества Римского короля учрежден самый строгий надзор. Госпожу де Монтескью, его достойную гувернантку, заменили другой особой, немкой. Вообще теперь только одни немки окружают юного принца. Полковник де Монтескью был вынужден уехать из Вены, так как его обвинили в том, что он способствовал проникновению во дворец тайного агента Наполеона. Но несмотря на все эти препятствия они не отчаиваются в успехе. Конечно, рассчитывать на добрую волю Марии Луизы не приходится, но приняты все меры, чтобы направить ее во Францию. А как только она окажется вне злокозненного влияния венского двора, она, наверное, добровольно согласится последовать за тремя французами, которые явились к ней с предложением трона. Что касается Римского короля, то уже составлен проект его похищения. В один и тот же день вместе с матерью он окажется в руках агентов императора; нужно только ждать благоприятного случая, который и представится 24 июня. В этот день Мария Луиза с сыном должна отправиться в Карлсбад. Похищение совершится по дороге, в одной из гостиниц, где уже все приготовлено для этого.

Наполеон два раза перечитал последнюю фразу донесения и погрузился в глубокую задумчивость.

Так, значит, Мария Луиза продолжает упорствовать в своей надменности! Значит, она отказывается вернуться во Францию! Она, которой был открыт первый трон в Европе, удовольствовалась управлением посредственным итальянским герцогством! Она жертвовала всем будущим сына, низведенного до ранга второстепенного, мелкого немецкого князька, примирилась с тем, что он должен довольствоваться крохами, падавшими со стола императора, он, которому под именем Наполеона II могла быть послушной вся Франция. Она презрительно отворачивалась от любви Наполеона, она отталкивала все, что являлось от его имени, и дерзко отказывалась от всякой помощи мужа. Она не побоялась в подлом бесстыдстве своего предательства выдать австрийской полиции смелого и беззаветно отважного французского офицера, который с опасностью для жизни пытался говорить с ней на языке чести, разума, любви, супружеских обязанностей. Она выказала прискорбную храбрость, выдав Анрио венским полицейским, чтобы подчеркнуть этим, что она приняла твердое решение ничего не слышать, ничему не потворствовать, что исходит из Франции.

«Ах, подлая женщина! – внутренне простонал Наполеон. – Что я сделал ей? Чем я дал ей основание быть по отношению ко мне такой злобной, несправедливой, презрительной, изменчивой? А ведь я так любил ее! Да и все еще люблю ее, мою Луизу! Боже мой, что я за идиот, если отдаю свое сердце той, которая с презрением отбрасывает его прочь! В ее глазах я больше не муж ей. А ведь не своим поражением обязан я такому отношению ко мне: теперь все снова исправлено, и снова Европа считается со мной, с ужасом прислушиваясь к бряцанию оружия моих войск. Если Луиза оказывает сопротивление моей супружеской воле и выказывает себя столь же плохой матерью, как и женой, то потому, что между нею и мной встало препятствие… в виде человека, всецело овладевшего ею, сумевшего овладеть всеми ее помыслами и желаниями. О, если бы этот Нейпперг оказался в моих руках!»

Лицо императора исказилось от страшной ненависти и злобы. Казалось, будто он уже держит в своих руках соперника и готов жестоко отомстить ему.

Его взгляд снова упал на Амелию.

«Это его дочь, – подумал он, – ничто не может помешать мне воспользоваться ею и наказать отца бесчестием дочери. Только что она сопротивлялась мне, но была готова уступить. Еще одна попытка – и Амелия Нейпперг будет моей! – Он прервал нить своих мыслей, бурно вздохнул и принялся расхаживать взад и вперед по комнате порывистым, возбужденным шагом. – Но будет ли это благородным мщением? Будет ли такое мщение достойно меня? – мысленно спросил он себя. – Нет! Я не имею права поражать его в лице этой невинной жертвы. Она не любит меня. Да, и она тоже! Что же делать! Я сделан не из того теста, чтобы внушать женщинам любовь. Страх, восхищение – о, это могу внушить! И, быть может, когда-нибудь потом, если судьба еще раз отвернется от меня, если военное счастье изменит мне, я буду внушать только сожаление, не более. Нет, я должен пощадить ее и доказать, что Наполеон умеет управлять своими страстями и смирять свой гнев!»

Затем он обратился к Амелии, испуганно встрепенувшейся при обращении к ней, и сказал:

– Прошу вас простить меня за те вольности, с которыми я позволил себе обратиться к вам. Ваша красота, ваше очарование сделали то, что я перестал владеть собой. Я счастлив, что имею возможность извиниться перед вами. Но вы простите меня, не правда ли? Вы не будете думать обо мне, что я злой человек?

– Ваше величество, я смотрю на вас как на самого великодушного, самого благородного из всех государей мира!

– Не говорите мне того, чего я совершенно не заслужил. Вот что! Я предложил вам поселиться у меня во дворце, но это совершенно невозможно. Это было очень неосторожным проектом, да и для меня самого тоже было бы слишком мучительно, слишком опасно быть вынужденным постоянно встречать вас около себя. Для нашего общего спокойствия будет лучше, если мы будем подальше друг от друга. Я придумал кое-что другое. Вы имеете какие-либо известия от господина Нейпперга, вашего отца?

– Никаких, ваше величество. Моя мать, видя, что она покинута, брошена, укрылась во Франции; хотя она и была бедна, но не пожелала получать что-либо от того, на кого смотрела как на мужа, а не па щедрого благотворителя, кидающего милостыню.

– Все эти чувства делают честь тонкости души вашей матушки. Но ее нет более в живых, и господин Нейпперг не имеет оснований выказывать полнейшее и враждебное безразличие к вашей судьбе.

– Я не имею ни малейшего представления, что чувствует ко мне отец – нежность или презрение. От него я не имею никаких вестей, а сама я ему не писала никогда.

– Ну так что же! Вам надо увидеться с ним. Я не сомневаюсь, что, увидев вас, он совершенно переменится к вам.

Амелия наклонила голову, не отвечая ни слова, как-то странно смущенная сделанным ей императором предложением вернуться к отцу.

– Мне известно, что господин Нейпперг в данный момент находится в Италии, – продолжал Наполеон. – Он сражается против неаполитанского короля. Как раз в данный момент я посылаю одного из своих генералов, Бельяра, к королю Мюрату. Он проводит вас, и, добравшись до аванпостов, вы будете в состоянии добиться пропуска и проникнуть таким образом в главную квартиру господина Нейпперга. Вы согласны?

– Я поступлю, как вам будет угодно, ваше величество!

– Значит, вы отправитесь завтра вместе с Бельяром. Если вопреки ожиданиям господин Нейпперг откажется принять пас, останется нечувствительным к вашей обаятельной грации, к прелести вашей юности, – тогда попросите отвезти вас на неаполитанские аванпосты и, окончив свою миссию, Бельяр отвезет вас обратно во Францию. А там мы посмотрим!

И император, сказав это, милостиво кивнул головой смущенной девушке и вышел, чтобы отправиться в зал совета, куда он созвал своих маршалов.

Война была неизбежна, европейские державы все настойчивее провоцировали ее. Приходилось либо перейти самому в наступление, либо смириться и ждать вторичного враждебного нашествия во Францию.

Наполеон решил перейти в наступление, что более соответствовало его гению и темпераменту французов. Было решено, что он отправится в законодательный корпус, чтобы там торжественно объявить об открытии военных действий, причем определил, что он выступит в ночь на следующий день, 12 июня.

Закрывая заседание совета, где были приняты все эти серьезные решения, Наполеон пробормотал:

– Двадцать четвертого июня храбрецы, которые ради меня рискуют жизнью и пытаются в Вене совершить невозможное дело, должны попробовать освободить моего сына и силой увезти его мать. Тем временем я выиграю в долинах Бельгии грандиозное сражение, и результат его, став известным в Шенбрунне, безусловно облегчит смелое предприятие моих героев.

X

24 июня 1815 года в гостинице, находившейся на дороге к знаменитому своими целебными источниками городу Карлсбаду, сидели трое путников, одетых в длинные плащи погонщиков баранов.

Эта гостиница, называвшаяся «Золотая цапля», находилась как раз у самого края страшной пропасти на вершине холма, подъем к которой сменялся далее обрывистым спуском.

Трактирщица, крепкая и свежая крестьянка, бегала взад и вперед, торопясь подать требуемое посетителям. Она охотнее всего останавливалась около одного из троих погонщиков, выделявшегося своей гигантской фигурой, и перебрасывалась с ним шуточками и смешками. Время от времени гигант отрывался от еды и кидал беспокойный взгляд на палку, прислоненную около него к стене, словно боясь, что он не найдет ее в нужный момент под рукой. Остальные двое гуртовщиков молчаливо и сдержанно кутались в плащи, посматривали на дорогу, ведущую к Вене, и изредка обменивались многозначительными взглядами.

Один из них был мал ростом, очень худощав и отличался спокойными манерами. На нем была надета на перевязи какая-то круглая коробка, издававшая металлический звук каждый раз, когда он случайно задевал ею за угол стола, наклоняясь, чтобы рассмотреть дорогу.

Другой был среднего роста; он был моложе, и весь его вид говорил о решительности; он отличался энергичными живыми манерами. По внешности его можно было принять скорее за военного, чем за купца; достаточно было хотя бы посмотреть, с каким молодцеватым видом он сидел, подбоченившись, верхом на скамейке!

Что же касается третьего путешественника, того самого, который пользовался видимым предпочтением со стороны красивой трактирщицы, то казалось, что он чувствует себя здесь совсем как дома. Его уже не в первый раз видели в веселом зале гостиницы «Золотая цапля».

Улучив удобную минуту, гигант сжал своими мощными руками квадратную талию трактирщицы; последняя оттолкнула его и, делая вид, будто очень сердится за это, сказала:

– Вы сегодня чересчур дерзки, господин Фриц. Уж не присутствие ли ваших друзей заставляет вас так приставать ко мне? Оставьте меня в покое!

– Меня вдохновляет таким образом присутствие не друзей, а ваших несравненных прелестей, неоцененная Катенька. Ну уж нет, я вас не пущу!

– Господи! Ну и денек выдался! Да вы подумайте только: ведь мы ждем проезда эрцгерцогини Марии Луизы вместе с сыном, принцем Пармским, и свитой. Нашли тоже время шутки шутить!

– А свита велика? – равнодушным тоном спросил гуртовщик, продолжая стискивать в своих объятиях Екатерину.

– Нам дали знать, что едут две кареты. В одной едет эрцгерцогиня с сыном и его гувернантка, в другой – два офицера и две дамы из свиты эрцгерцогини.

– Так они едут без солдат?

– По два гусара на козлах каждого экипажа по бокам кучера. Вы только подумайте: всем услужи, всех накорми.

– Разве эрцгерцогиня со свитой останется здесь ночевать?

– Нет, они здесь только поужинают, пока им будут менять лошадей. Хотя сюда они приедут только под вечер, но спать они будут в Карлсбаде, куда прибудут к одиннадцати часам.

Остальные двое гуртовщиков, молчаливо прислушивавшиеся к разговору, обменялись быстрыми, выразительными взглядами. Казалось, что все, что рассказывала трактирщица, живо интересовало их. Но Екатерина была слишком поглощена защитой от излишней предприимчивости гиганта, так что не заметила взглядов, которыми обменивались гуртовщики.

А Фриц действительно не терял времени даром. Он встал и, целуя и милуя ее, подталкивал трактирщицу к комнате, дверь которой выходила в общий зал гостиницы.

– Если вы сейчас же не оставите меня в покое, я позову мужа, – крикнула Екатерина и потом прибавила: – Вы были гораздо благоразумнее и сдержаннее прежде, когда приезжали сюда без ваших друзей, господин Фриц! Если бы я знала, что вы за гусь, я не стала бы сама служить вам, а кликнула бы слугу. Сейчас он в конюшне, но если вы не оставите меня в покое, я позову его сюда.

– Ну полноте, – не унывал Фриц. – Я, милочка вы моя, всегда бываю любезен с дамами. Так не будьте же такой злой! Три недели тому назад, когда я случайно остановился У вас в пути, вы осчастливили меня кое-какими явными признаками несомненной симпатии. Так почему же теперь вы стали вдруг такой недотрогой?

– Но у меня сегодня столько дел… Вы забываете про эрцгерцогиню.

– А какое мне дело до вашей эрцгерцогини! Вы так очаровательны! Просто съесть вас хочется – вот я и съем! – ответил предприимчивый Фриц.

Он продолжал подталкивать чувственную Екатерину, сопротивление которой явно ослабевало.

– Нет, я не хочу! Я должна позаботиться по хозяйству! – повторяла Екатерина, красная и очень оживленная.

– Разве вы не говорили мне в прошлую субботу, что я – странный мужчина и что должно быть очень приятно побыть со мной вдвоем?

– Да что говорить, вы – красавец, но только зато и негодный же вы человек! Ну, оставьте меня сейчас же, а то я кликну мужа!

– Твой муж не станет из-за таких пустяков бросать свою плиту. Есть когда трактирщику заботиться о том, как проводит время его жена наверху!

– Нет, нет! – пробормотала Екатерина, наполовину склоняясь в объятия бравого мужчины, который все усиливал натиски все энергичнее подталкивал ее. – Не сегодня! Потом… как-нибудь в другой раз!

– Екатерина! Я люблю тебя, и ты будешь моей! – энергично возразил Фриц, который был уже в двух шагах от двери комнаты.

Он все усиливал напор, и трактирщица поддавалась, бессильная сопротивляться.

– Что подумают обо мне ваши друзья? – пробормотала она, стараясь высвободиться из его объятий.

– Мои друзья и не подумают заниматься этим вопросом! – И с этими словами «Фриц» заставил ее переступить через порог желанной комнаты.

Перед тем, как запереть дверь, он повернулся и, не выпуская Екатерины из своих мощных объятий, крикнул своим товарищам:

– Эй, вы там, скорей на кухню! Я догоню вас на конюшне!

С этими словами он исчез в комнате вместе с Екатериной, которая почувствовала какое-то беспокойство при последних словах возлюбленного, обращенных к его спутникам.

Последние, услыхав обращенные к ним слова, немедленно встали из-за стола.

– Что вы скажете, генерал, а ведь дело-то идет очень хорошо! – сказал самый маленький из обоих гуртовщиков, обращаясь к товарищу.

Тот, смеясь, ответил:

– Этот дьявол ла Виолетт избрал себе приятную часть! Трактирщица-то эта не из вредных будет! Как, по-вашему, дорогой Монтрон?

Монтрон – это именно он в обществе ла Виолетта и Анрио скрывался под видом гуртовщика в гостинице «Золотая цапля», в месте, назначенном для отдыха Марии Луизы при переезде в Карлсбад, – ответил Анрио, покачав головой:

– Красоту я понимаю только тогда, когда дело идет о растениях, генерал. По-моему, из нас троих только ла Виолетту как холостяку и подходила эта роль Дон Жуана. Я – ботаник, а вы женаты, дорогой Анрио. Кроме того, ведь вы любите свою жену, не так ли?

– Да, да! – пробормотал Анрио.

Внезапная бледность разлилась по его щекам. Воспоминание об Алисе, вызванное словами Монтрона, причинило ему боль. Он снова пережил ее измену, снова вспомнил все перипетии ее любовного приключения, и в одну секунду перед его мысленным взором пронеслась вся его отравленная, погубленная жизнь, полная ревности и мук обманутого мужа, который не в силах забыть прошлое.

Однако усилием воли отогнав от себя все эти печальные воспоминания, он сказал Монтрону:

– Не будем терять ни минуты. Ла Виолетт держит теперь в своей власти женщину, займемся мужем. Ваши пистолеты с вами?

Ботаник развернул тряпку, в которую была завернута продолговатая коробка – это оказался зеленый гербарий, неразлучный спутник натуралиста, – открыл ее и достал оттуда пару пистолетов, засунул их за пояс после проверки курков и кремней, а затем буркнул:

– Это – очень убедительные аргументы, но только несколько шумные. Кое-что будет в данном случае лучше.

– Что именно? – спросил Анрио.

– А вот этот молчаливый помощник! – ответил ботаник, доставая из зеленого гербария маленький флакончик, на три четверти наполненный какой-то жидкостью.

– Это что за микстура такая?

– Безобидный сок растения из семейства пасленовых. Открыв флакон и заставив человека вдохнуть в себя его аромат, сразу погружают его в летаргическое состояние. О, это совершенно безопасно! Я хочу заставить нашего трактирщика проспать сладким сном несколько часов… ровно столько, сколько нужно, чтобы довести наше предприятие до желанного конца.

– Так пойдемте! Нельзя терять время! Но не забывайте, что с вами пистолеты! – сказал Анрио, который, казалось, питал очень небольшое доверие к научному оружию ботаника.

Они отправились вместе на кухню, где и нашли хозяина гостиницы «Золотая цапля», деятельно хлопотавшего у плиты. Он, видимо, сильно волновался и весь красный возился с кастрюлями, готовя ужин для эрцгерцогини Марии Луизы.

Анрио подошел к нему и спросил, не может ли он дать им поесть. Трактирщик вежливо попросил их обождать, пока он справится с ужином для эрцгерцогини и ее свиты. Он сказал, что после их проезда постарается угостить на славу гуртовщиков, клиентурой которых он очень дорожил, но разве может он пренебречь ради них ужином дочери императора, делающей честь его скромной гостинице своим посещением?

Анрио объявил ему, что они с удовольствием подождут, пока эрцгерцогиня уедет, к тому же они заморили червячка добрым ломтем розовой ветчины, политой золотистым пивом, и их аппетит не так-то уж дает себя знать.

– К тому же у меня имеется превосходное средство за ставить желудок замолчать, раз я не имею возможности сейчас же удовлетворить его требования, – добродушно сказал Монтрон.

Трактирщик с изумлением вытаращил на него глаза и спросил, не будучи уверен, уж не смеются ли над ним эти гуртовщики:

– А, так вы обладаете средством заставить голод притупиться? Хотел бы я знать ваш секрет.

– А вот – в этом флакончике! Этот эликсир подарил мне один из индийских ученых, когда я путешествовал по Тибету.

– Ну, мне-то ваше снадобье не нужно, – насмешливо сказал трактирщик. – Вы понимаете, повар, которому постоянно надо торчать у плиты, никогда не бывает сильно голоден… Но тем не менее это было бы превосходно для бедняков, шляющихся по дорогам, выпрашивая хлеба. О, они частенько стучатся к нам в гостиницу, ну а так как мы с женой – не бессердечные люди, то и не можем не накормить их, хотя и знаем, что никогда не увидим от них ни гроша. В самом деле, ваш эликсир мог бы пригодиться мне Нельзя ли купить его где-нибудь?

– Я только один знаю его рецепт, а этот флакон последний, оставшийся у меня.

– Это досадно, – сказал заинтригованный трактирщик. – А каково на вкус это снадобье? Наверное, отвратительно?

– Ничего подобного! Да вот понюхайте сами!

С этими словами Монтрон быстро откупорил флакон и приставил его к ноздрям любопытного трактирщика.

Летучие испарения жидкости быстро сделали свое дело. Трактирщик вдруг закачался, выпустил из рук шумовку, его руки схватились за воздух, и если бы Анрио и Монтрон не успели подхватить его на руки, он рухнул бы на пол, не будучи в силах преодолеть внезапную сонливость.

Тогда «гуртовщики» отнесли его в ближайший к кухне чулан, где и положили на кучу рогож.

– Ну, что скажете? – с торжествующим видом произнес ботаник. – Что лучше: мой маленький скромный флакончик или ваши шумные пистолеты? Скоро, действенно и чисто!

– Дивное средство, дорогой Монтрон! Ну а теперь нам остается заняться работником. Впрочем, с этим-то не будет никакой возни. Достаточно будет небольшой веревки…

– И хорошенького кляпа в рот! – весело договорил Монтрон.

Они направились к конюшне, где сразу напали на работника, нагнувшегося к яслям, чтобы подсыпать овса в ожидании лошадей эрцгерцогини, и связали его.

Бедняга принялся умолять, чтобы его не убивали.

– Не делайте мне зла, господа жулики, – кричал он. – Я все скажу, скажу, куда хозяин прячет деньги, где хозяйка держит свои драгоценности.

– Молчи, – сказал Анрио, – мы не разбойники. Держи, вот тебе талер, чтобы доказать тебе, что мы не покушаемся ни на драгоценности твоей хозяйки, ни на золото твоего хозяина. Веди себя смирно, не шуми, и мы не сделаем тебе ничего дурного!

Ввиду того, что работник продолжал стонать, Монтрон засунул ему в рот платок, в который завернул грецкий орех, найденный на кухне, после чего сказал ему, что придет освободить его приблизительно через час.

Затем, достав пистолет, Анрио сказал ему:

– А теперь – марш! Спускайся!

Он поднял крышку погреба, заставил работника сойти вниз, после чего, опустив тяжелую дубовую крышку, он завалил ее тяжелыми кусками дерева и железа.

– Теперь скорее переоденемся, – сказал Анрио, – наверное, у трактирщика найдется перемена платья.

Они принялись рыться в кухне. Вскоре Анрио удалось найти жилетку, которая могла сойти за костюм конюха, а Монтрон торопливо надел белый халат и полотняный колпак, составляющие во всем мире поварской мундир.

Переодевшись таким образом, они взглянули друг на друга и покатились со смеху.

Вдруг на лестнице послышался шум быстрых шагов; они не без тревоги насторожились. Неужели их застали врасплох?

Анрио поднес руку к поясу, нащупывая под жилеткой конюха свои пистолеты.

– А, дело сделано? – крикнул им хорошо знакомый голос. – Как раз вовремя!

Появился ла Виолетт.

– Ну, теперь каждый на свое место! – весело сказал де Монтрон, поворачиваясь и осматривая себя со всех сторон.

– Я бегу в конюшни! – сказал Анрио.

– А я остаюсь при плите!

– Что касается меня, – подхватил ла Виолетт, – то я останусь у порога, притворяясь содержателем почты, и рассыплюсь в приветствиях по адресу императ… Чтобы меня черт побрал! Как бы мне не ляпнуть ей такого словца! Я рассыплюсь в приветствиях по адресу ее императорского величества эрцгерцогини. О, как трудно мне будет называть таким образом супругу нашего императора!

– А что наша трактирщица? – осведомился Анрио.

– Она заперта в верхней комнате. Ваш покорный слуга обещал ей тысячу поцелуев, если она найдет силы продержать язык в неподвижности в течение часа.

– Ну, а если она все-таки закричит, позовет на помощь?

– В таком случае ей обещан самый искусный пируэт моей палки, какой только когда-либо производился мною, – с невозмутимым хладнокровием ответил ла Виолетт. – Но я совершенно спокоен, – продолжал он с уверенной улыбкой. – Екатерина обожает меня и потому будет молчать. Я придумал целую историю. Екатерина уверена, что мы состоим на службе у австрийского императора и что наша цель – помешать эрцгерцогине Марии Луизе вступить в переговоры с заговорщиками-французами.

– Вот это прелестно!

– Екатерина не только не выдаст нас, но, быть может, даже поможет.

– Ла Виолетт, вы – великий человек! – с энтузиазмом сказал Монтрон.

– Во всяком случае – довольно большой! – улыбнулся тамбурмажор, вытягиваясь во весь свой гигантский рост.

– Тише! – сказал вдруг Анрио, настораживаясь. – Вы слышите? Лошадиный топот!

– Это они! Это эрцгерцогиня! Скорей на места и постараемся разыграть как можно лучше наши роли! – крикнул ла Виолетт, а затем поспешил встать на заранее выбранное место у порога гостиницы, держа колпак в руках, наклонив свое гигантское туловище и будучи наготове приветствовать подобающим образом ту, которую он не привык называть эрцгерцогиней.

Наконец перед порогом гостиницы с грохотом и звоном остановилась карета и оттуда вышли два офицера и две дамы свиты Марии Луизы. Вскоре там же остановилось ландо. Оба офицера бросились к дверцам и, почтительно распахнув их, замерли в ожидании.

Из ландо показалась Мария Луиза, которая рассеянно и небрежно ступила на землю.

За ней показалась гувернантка, ведшая ребенка – того самого, которого звали прежде Римским королем, а теперь, при венском дворе, Францем. Позднее ему так и пришлось умереть в мундире австрийского офицера, сохраняя этот псевдоним, оставаясь симпатичным, несмотря па все свои странности. Теперь глубокая грусть сквозила в его гордом, нежном взоре. Мать не любила его, и материнские ласки были неведомы ему, а кругом него виднелись только равнодушные, презрительные, ироничные физиономии.

Что же! Ведь он был сыном побежденного! Ему разрешали жить, так как в его жилах текла кровь Габсбургов и его мать была дочерью немецких императоров, но в малейших деталях этикета ему давали чувствовать, что он – отродие проходимца-солдата, человека, враждебного законным королям, основателя плебейской аристократии, дерзкого раздатчика корон и тронов своим родственникам, завоевателя, пронесшего трехцветное революционное знамя через все страны Европы!

Юный принц уже начинал чувствовать свою изолированность в императорском дворце Шепбрунна. У него не было маленьких товарищей по играм, с которыми он мог бы забавляться, кричать, смеяться; его любимую гувернантку, де Монтескью, прогнали, а самого отдали на руки воспитателям и лакеям-немцам; он не слыхал вокруг себя ни единого французского слова, но все-таки из упрямства старался читать французские книги, говоря, что не хочет забывать язык своего отца.

Ах, его отец! О нем Наполеон-Франц думал каждый день. Не проходило вечера, чтобы в тиши своей постельки он не думал о нем или не проливал о нем слез.

У него была книжка с картинками, которая представляла для него самую большую ценность на свете и которую он читал и перечитывал без конца. Это была французская книга, довольно обыкновенная, очень скучная, но каждая строка ее заставляла сердце мальчика бурно биться. Там описывались сражения, победы, великие дела, совершенные его отцом. Рисунки изображали войска, взятые города, завоеванные знамена, отбитые пушки и дивные столицы; на главных улицах последних были выстроены ряды гренадер и стрелков, между которыми, предводительствуемый гигантом тамбурмажором, торжественно помахивавшим своей палкой, ехал конвой, а потом – небольшого роста человек, одетый в серый редингот и маленькую треуголку, – император Наполеон, его отец!

За несколько дней до этого уволили де Меневаля, секретаря Марии Луизы, который выражал чересчур много уважения и восхищения Наполеону, так что Нейпперг не мог долго терпеть его близость около Марии Луизы. Прощаясь с сыном Наполеона и поцеловав его крохотную ручку, милостиво протянутую ему, Меневаль тихонько спросил ребенка:

– Я возвращаюсь в Париж и по прибытии буду у императора. Не желаете ли, чтобы я передал ему что-либо от вас?

Видимо взволнованный, ребенок задумался на минуту и потом сказал:

– Скажите папе, что я очень люблю его. Скажите ему, что я так хотел бы снова повидать его… поцеловать его, как в то время, когда я еще был королем. Но ведь мой папа – все еще император, не правда ли? Так почему же он не распорядится, чтобы меня увезли к нему в Париж?

Меневаль ушел со слезами на глазах, не зная, что ответить ребенку, которого удивляло, что его так долго держат вдали от отца, в ненавистной Вене.

Несмотря на свой юный возраст, сын Наполеона понимал ту враждебность, с которой к нему относились при венском дворе. Он знал, что его отец был могущественным, славным государем и что все это позолоченное лакейство, которое окружало ныне принца Пармского, когда-то дрожало и бежало на полях сражения перед ним. Поэтому он был горд именем Наполеона, которое ему запрещали носить.

Когда было кому рассказать о сражениях императора, он никогда не уставал слушать и постоянно требовал все новых и новых деталей.

С постоянным благоговением к памяти своего отца и энтузиазмом к его славе, к его имени, среди ледяного молчания венского двора сын Наполеона сохранил инстинктивную любовь к Франции. Не раз в час вечерней молитвы, когда его священник возглашал обычную формулу: «Храни, Боже, Австрию!», де Монтескью, склонившись к своему питомцу, слышала, как он в виде вызова или как бы в виде заклинания против этого возгласа, бывшего для него богохульством, шептал:

– Храни, Боже, Францию!

Таков был вышедший вслед за Марией Луизой из дорожной кареты царственный ребенок, уже мучительно пораженный судьбой, но еще крепкий, цветущий, здоровый, потому что яд, который (это весьма вероятно) избавил Европу от призрака – наследника Наполеона, – не разливался еще по его жилам.

Малолетний принц, к которому во время пути родная мать не обратилась ни с малейшей лаской, ни с единым словом, должно быть, под влиянием тревоги из-за долгого отсутствия Нейпперга, мешкавшего окончательно разбить короля Мюрата и вернуться утешать ее в Вену, – хранил грустный, немного недовольный вид. Но вдруг его лицо просияло.

Мальчик заметил ла Виолетта, стоявшего у входа в гостиницу навытяжку, по-военному. Тамбурмажор совершенно машинально принял эту позу при виде приближавшегося к нему сына императора.

– О, какой славный солдат! – воскликнул ребенок. – Вы, конечно, состояли на военной службе?

– Точно так, ваше вели… ваше высочество… я был солдатом, это верно. Извольте, однако, войти в дом, ваше высочество! Ужин подан! – И отставной тамбурмажор в сильном смущении поспешил впереди Римского короля в столовую, где изрядно проголодавшаяся Мария Луиза уже сидела за столом.

Бравый ла Виолетт едва не выдал себя и закусил губу с Досады, соображая, что малейшая оплошность могла испортить все дело и расстроить ловко задуманный план похищения, уже близкий к удаче. Он должен был осуществиться через несколько минут, если не помешает какая-нибудь непредвиденная случайность или катастрофа.

Римский король сел возле матери; но она не обращала на него никакого внимания, будучи вся поглощена кушаньями, приготовленными и поданными превосходным поваром Монтроном.

XI

Остановка у гостиницы «Золотая цапля» была назначена кратковременная, достаточная только для перемены лошадей. Однако вечно голодная Мария Луиза немного замешкалась за столом, удовлетворяя свой большой аппетит.

Приготовленный для нее ужин состоял из холодного мяса, большого блюда дичи, под видом «сальми», где жареные куропатки, фазаны, бекасы перемешивались с ломтиками филе дикой козы и зайца; после того были поданы жареная индейка с салатом из грушевого варенья и пирожное.

Мария Луиза ела все с большим аппетитом и не обращала внимания на сына, который жевал грудку цыпленка, молчаливый, задумчивый, поглядывая украдкой на ла Виолетта, стоявшего по-прежнему навытяжку у входа в столовую. Старый тамбурмажор следил за ужином эрцгерцогини, время от времени бросая зоркий хозяйский взгляд на закладку обоих экипажей. Гигантская фигура переодетого ворчуна забавляла царственного ребенка.

Офицеры поднялись из-за стола, согласно предписанию, в час, назначенный для отъезда, лишь наскоро утолив голод. Они ожидали, стоя у порога, рядом с ла Виолеттом, когда насытится эрцгерцогиня.

Один из них заметил своему товарищу, указывая на вытянувшегося в струнку и бесстрастного тамбурмажора, что ему стоит только поджать одну ногу, чтобы превратиться в живую вывеску своего постоялого двора «Золотая цапля». Оба офицера засмеялись и повернулись на одну минуту спиной к каретам во время этого краткого обмена глупыми шутками по адресу ла Виолетта.

Однако мнимый содержатель почты оставил на это время свою позу меланхолической птицы; приблизившись к карете эрцгерцогини, он нагнулся и как будто тщательно проверил со своей стороны прочность постромков. Его конюх по другую сторону производил такую же проверку. Сразу же за гостиницей «Золотая цапля» начинался длинный и опасный спуск, так что эта предосторожность была не лишней и хозяину не мешало убедиться заблаговременно в прочности сбруи.

Мария Луиза поднялась наконец из-за стола и подала знак гувернантке, сопровождавшей ее сына, вести мальчика в экипаж.

В одну секунду с чисто военной точностью все было готово к отъезду.

Солдаты, помещавшиеся по одному возле кучера на козлах каждого экипажа, вспрыгнули на свои высокие сиденья. Оба офицера стояли справа и слева у отворенной дверцы кареты в ожидании эрцгерцогини. Римский король занял со своей гувернанткой переднее сиденье, а Мария Луиза поместилась на заднем. Офицеры захлопнули дверцу, отдали честь и сели в свой экипаж, где уже находились две служанки эрцгерцогини.

Был подан сигнал к отъезду, и первый экипаж – с офицерами – тотчас помчался во всю прыть.

Дорога поворачивала в сторону почти за углом гостиницы «Золотая цапля». Коляска офицеров уже скрылась из вида, когда кучер эрцгерцогини только еще готовился пустить вслед за ней и своих лошадей.

Между тем ла Виолетт, Анрио и Монтрон, переодетый поваром, окружили экипаж. Отставной тамбурмажор и генерал наблюдали за кучером и солдатом, сидевшим на козлах возле него; Монтрон стоял у дверцы Марии Луизы.

– Погодите! – сказал он кучеру и, сделав шаг вперед, с любезной миной подал букет эрцгерцогине.

Приняв цветы, Мария Луиза поблагодарила и спросила:

– Почему же мы не двигаемся с места?

– Трогай! – приказал кучеру Монтрон.

Тот, размахнувшись, хлестнул сразу по всем лошадям. Ретивые кони тотчас же пустились галопом и завернули за угол гостиницы вслед за ускакавшим экипажем, но карета не тронулась с места.

Оторопевший, с вытянутой рукою, хлопая бичом в воздухе, возница провожал взором своих рысаков. Он хотел спрыгнуть с козел и бежать вдогонку за умчавшимися конями, которые оторвались от экипажа точно по мановению волшебной палочки. Однако ему не дали опомниться: сильная рука ла Виолетта схватила его, сдернула с козел, и кучер, совершенно ошеломленный, очутился на земле, не будучи в состоянии дать себе отчет в невероятных происшествиях, случившихся с ним.

Анрио, со своей стороны, стащил вниз растерявшегося солдата и, приставив ему к груди пистолет, вынудил его пятиться назад до входа в конюшню. Тут, отняв у него ружье, Анрио запер беднягу и поспешил на выручку ла Виолетту, боровшемуся с возницей.

Тот отбивался, вопил: «Лошади, мои лошади», – и хотел убежать. Однако ла Виолетт и Анрио с помощью болтавшихся постромков, перерезанных ими в ту минуту, когда провожатые офицеры пересмеивались между собою и повернулись спиной, стоя на пороге гостиницы, связали сопротивлявшегося кучера и втолкнули его в конюшню; солдат был проворно связан двумя веревками и посажен возле него на солому, служившую подстилкой лошадям.

Анрио предупредил этих людей, что им не сделают никакого вреда, если они будут сидеть смирно, но при малейшей попытке к бегству прострелят им головы.

– Успокойтесь, однако, – сказал он своим пленникам, – эрцгерцогиня, как и вы сами, не подвергается никакой опасности. Завтра вы узнаете, кто мы такие и чьим именем действуем здесь. Вероятно, офицеры заметят под горою, что за ними никто не последовал, и вернутся обратно на поиски эрцгерцогини, вообразив, что случилось несчастье. Они будут здесь приблизительно через час и освободят вас. Имейте же немного терпения.

– Иначе не видать вам больше Вены! – вмешался ла Виолетт. – Живее, генерал, время не терпит! – прибавил он, обращаясь к Анрио, который прислушивался к разговору на дороге. – Кажется, эрцгерцогиня зовет нас, – сказал он.

– Хорошо! Будем же действовать в свою очередь!

Удивленная неподвижностью экипажа и смутно заметив исчезновение с козел кучера и солдата, Мария Луиза высунулась из окна кареты и спросила:

– Что это значит? Почему мы не едем?

Стояла ночь, темная, мглистая. Единственный огонек светился в конюшне, дверь которой снова отворилась. В поднимавшемся из долины тумане нельзя было ничего различить.

Монтрон приблизился, услыхав, что эрцгерцогиня осведомлялась о причине остановки, и спокойно ответил ей:

– Это пустяки. Не тревожьтесь, ваше высочество! Маленькая неудача с упряжкой. Сейчас произведут починку. Это дело одной минуты.

– Какая скука! В котором же часу доберемся мы до Карлсбада?

– Задержка выйдет незначительная. Вооружитесь терпением, ваше высочество. Не угодно ли будет вам выйти, пока починят сбрую?

– Не стоит! – сухо возразила Мария Луиза и снова забилась в угол кареты, видимо недовольная.

Дверь конюшни опять отворилась, пропустив полосу света. Лошади были приведены и поставлены в оглобли.

– Скоро ли мы тронемся? – крикнула Мария Луиза сердитым тоном.

Ответом ей послужило хлопанье бича.

Лошади побежали. Марии Луизе показалось, что экипаж повернул назад, однако она не придала этому значения.

Лошади быстро неслись, но через час одна из них упала в изнеможении, обливаясь потом.

Новая остановка вывела из себя эрцгерцогиню, и она, высунувшись из дверцы экипажа, крикнула:

– Что случилось? Мы, кажется, никогда не приедем! Где мы теперь?

Кругом был лес.

Мария Луиза поняла, что случилась беда.

– Я хочу выйти! Мне страшно! – крикнула она. – Отворите, отворите скорей!

Так как ее голоса, по-видимому, не расслышали, а упавшая лошадь несмотря на все усилия возницы не поднималась, то эрцгерцогиня приказала гувернантке отпереть дверцу. Женщина исполнила приказание, и Мария Луиза спрыгнула на землю.

Она остолбенела, увидав при свете фонарей двоих мужчин, закутанных в длинные плащи; они суетились около упавшей лошади, стараясь поставить ее на ноги. Мария Луиза не узнавала кучера, ехавшего с нею. Солдата, которому следовало сидеть на козлах, заменял человек громадного роста. Она слегка вскрикнула от испуга и спросила:

– Кто вы такие? Вы не из моей свиты. Что значит это приключение? Отвечайте!

– Не бойтесь, ваше высочество, – сказал один из мужчин, поднимавших лошадь, – вы среди верных слуг.

– Но вы не из числа людей, сопровождавших меня из Вены. Я не знаю вас. Уж не злодеи ли вы? Я приказываю вам немедленно присоединиться к экипажу моих офицеров!

– Ваше величество, – вмешался ла Виолетт, – вы должны извинить нам эту остановку. Лошади выбились из сил.

– Мы вынуждены просить вас, ваше величество, – в свою очередь сказал Анрио, – дойти с нами пешком до ближайшей деревни, где нам дадут лошадей.

– Ваше величество, я думаю, вы извините нас за то, что мы везем по таким плохим дорогам. Ведь эта дорога вашего августейшего отца, – заметил Монтрон, подходя и кланяясь с изяществом дипломата старого режима.

Мария Луиза не знала, что подумать; она все еще верила в простую дорожную случайность.

Лес, в котором они очутились, скверная дорога, темная ночь, – все производило впечатление на высокую путешественницу, однако не пугало ее; она лишь не отдавала себе ясного отчета в перемене, происшедшей с персоналом, обязанным сопровождать ее до Карлсбада. Кто такие были эти трое людей, одетые так просто? Они не походили ни на убийц, ни на грабителей, однако их вид, скорее странный, чем грозный, мог внушать в этом уединенном месте только страх.

Мария Луиза нисколько не была трусливой, изнеженной самкой, которая трепещет от малейшего пустяка; она была гораздо энергичнее, чем думали и как ее рисовали, приписывая ей, судя по ее виду полной блондинки и влюбленной кошечки, чисто воображаемую слабость. Сопротивление, которое оказала она желаниям Наполеона, умолявшего ее приехать к нему на остров Эльба, стойкость, с какой, несмотря на множество преград, способных остановить не одну женщину, Мария Луиза осуществила свой план поселиться с Нейппергом в Пармском герцогстве, составлявшем единственный предмет ее честолюбивых желаний, доказывают с избытком, что эта бывшая императрица проявила себя, особенно после падения супруга, личностью настойчивой и деятельной.

Вдобавок она была эрцгерцогиней и дочерью императора и чувствовала себя под защитой своей короны, своих предков, своей крови и своего сана.

Мария Луиза, совершенно успокоившись и овладев собой при этих мыслях, спрашивала себя, чего хотят от нее незнакомцы, с которыми она очутилась в лесу, разлученная со своими провожатыми. Она нисколько не боялась за свою жизнь, но хотела разгадать эту загадку, а потому, выйдя сама из кареты, приказала гувернантке-немке выйти с маленьким Римским королем.

Поставленный наземь ребенок начал испуганно озираться. После ужина он заснул, убаюканный качкой экипажа, и это внезапное пробуждение не понравилось ему, и он обратился к матери.

В приливе нежности та обвила его руками, обычно скупыми на материнскую ласку, но этот порыв любви к сыну был внушен ей себялюбием. Мария Луиза сознавала, что если таинственные люди, во власти которых она очутилась на время, питали злые умыслы на ее счет, то присутствие ребенка обезоружит их.

Ободрившись от этой мысли, она посмотрела на троих незнакомцев, выстроившихся перед нею в ряд, подобно солдатам на параде, и повторила свой вопрос:

– Кто вы такие? Что вам от меня нужно? Вы именуете меня титулом, который не принадлежит мне более. Я – австрийская эрцгерцогиня!

– Для нас, ваше величество, вы по-прежнему остаетесь императрицей французов и не можете быть никем иным! – возразил Монтрон с грациозным поклоном.

Тут Римский король, с удивлением смотревший на троих мужчин, стоявших на дороге и ярко освещенных светом фонарей, дернул мать за юбку и сказал:

– Ведь это тот самый высокий солдат, которого мы видели сейчас в гостинице, где ужинали.

Мария Луиза внимательно вгляделась в ла Виолетта, указанного ей сыном, и подтвердила:

– В самом деле! Я как будто узнаю этого человека. Я видела его в гостинице, где мы останавливались. Ведь вы, кажется, содержатель почты? – обратилась она с вопросом к ла Виолетту.

Тут заговорил Анрио, заметив смущение отставного тамбурмажора, не решавшегося дать откровенный ответ:

– Ваше величество, вы не должны оставаться долее в неведении о том, кто мы такие. Но так как вы можете усомниться в моей правдивости и не поверить мне на слово, то мы предъявим вам знак, который убедит вас.

– Что значит этот маскарад, господа? Находимся ли мы на пути в Карлсбад?

– Мы на пути во Францию, – ответил Монтрон, – и если будет угодно Богу и вам, ваше величество, то с помощью лошадей, ожидающих нас в соседней деревне, завтра мы переправимся через границу.

– Я хочу ехать в Карлсбад и не желаю возвращаться во Францию! – воскликнула тогда испуганная Мария Луиза и сделала шаг к троим людям, увлекая за собой сына, уцепившегося за ее платье. – Если вы, как можно судить по вашей наружности, не злодеи, не разбойники, – произнесла она слегка взволнованным голосом, – то немедленно доставьте меня на уцелевшей лошади на карлсбадскую дорогу. Я так хочу! Я приказываю вам это!

– Мы в отчаянии, что не можем исполнить первое желание, выраженное вами, ваше величество, ибо мы должны повиноваться высочайшим повелениям императора!

– Моего отца? Это не может быть…

– Мы – не злодеи, ваше величество, мы – солдаты, а вот наше знамя! – воскликнул Анрио и, обернувшись к товарищам, он скомандовал: – Солдаты императора Наполеона, под знамя!

Тут, проворно распахнув плащи, трое мужчин представили удивленной Марии Луизе три цвета революции и империи, опоясывавшие их стан.

Они стали в ряд в заранее условленном порядке: синяя опояска Анрио, белая – Монтрона и красная – ла Виолетта образовали священные цвета Франции.

Затем трое французов развязали символические пояса, а ла Виолетт подал свою дубинку Монтрону; последний ловко сколол булавками три лоскута материи и прикрепил их к трости тамбурмажора как к древку.

Ла Виолетт торжественно распустил знамя, а генерал Анрио, обнажив голову, сказал ошеломленной Марии Луизе, сердце которой закипело гневом:

– Вы узнаете, ваше величество, эти три цвета? Они ваши собственные в силу вашего брака с императором Наполеоном. От имени императора, пославшего нас сюда, мы почтительно спрашиваем вас, ваше величество, согласны ли вы, уступая его желаниям, последовать за нами! Где знамя, там долг и честь!

– А, так это Наполеон дал вам милое поручение остановить в лесу ночью женщину с ребенком! Вот оно что! Так ваш Наполеон превратился теперь в атамана разбойников?

Эти насмешливые и обидные слова оскорбили троих товарищей. Они давали им мало надежды на успех их предприятия.

– Вы не узнаете меня, ваше величество? – продолжал Анрио. – Ведь это я имел честь представить вам на частной аудиенции письмо его величества императора.

– Так это вы переоделись аббатом? Вы были арестованы, заключены в тюрьму, бежали оттуда, а теперь преобразились в контрабандиста, браконьера или невесть что такое! Неужели вы и тот, кто послал вас, воображаете, что подобные приемы, подобные комедии способны оказать какое-нибудь влияние на австрийскую эрцгерцогиню? Разочаруйтесь, господин комедиант!

– Я не комедиант, ваше величество, – серьезным и печальным тоном возразил Анрио. – Я генерал, состоящий на службе императора, один из его адъютантов: меня зовут Анрио.

– Генерал Анрио! Вы? – с каким-то скорбным любопытством воскликнула Мария Луиза.

Ей были известны кровные узы, порванные молодым офицером, захотевшим остаться французом, и соединявшие приемыша супруги маршала Лефевра с графом Нейппергом, и она не могла удержаться, чтобы с большим вниманием и интересом не остановить на нем взгляд. Перед нею были не вульгарные искатели приключений; она почти могла вступить с ними в объяснения. Поэтому, подумав об этом, Мария Луиза, к которой вернулось хладнокровие, продолжала:

– Вы взяли на себя, генерал, миссию, совершенно не согласную с воинской честью. Допустим, что Наполеон был достаточно сумасброден, чтобы придумать настолько же нелепую, насколько невероятную затею. Но как хватило у вас отваги взяться за подобное предприятие? Ах, вот в чем дело! Вы думали, что я соглашусь на ваши предложения. Что вам достаточно показать мне знамя, переставшее быть моим, чтобы я тотчас выразила согласие следовать за вами? Должно быть, вы считали меня крайне безрассудной женщиной, одержимой страстью к приключениям!

– Мы полагали, что нам достаточно заговорить о вашем супруге, показать вам цвета Франции и предложить средства переправиться через границу, чтобы вы с восторгом воспользовались случаем вернуть себе вместе со свободой ваше место на первом троне Европы.

– Значит, вы считаете меня пленницей в Вене? Ну, знаете, Наполеону давно следовало выкинуть эти идеи из головы. Он должен знать, есть ли у меня желание приехать к нему в Париж.

– Император любит вас, – возразил на это Монтрон. – Когда он снова вступил на свой престол среди ликования исступленной Франции, его первой мыслью было увидеть возле себя вас, разделяющей его славу, его могущество.

– Я не сожалею ни о лучезарном блеске этой короны, которую он звал меня разделить, ни о сиянии этого могущества, клонящегося, однако, к закату. Я хочу жить на свободе и в спокойствии. У меня нет больше ничего общего с Францией, мой супруг знает это. Ему следовало бы понять, что было бы достойно его не преследовать меня предложениями любви и власти, утратившими всякую привлекательность в моих глазах. Передайте, господа, тому, кто послал вас, что мое решение принято и ничто не заставит меня изменить его. Я никогда не вернусь в Париж. Мои религиозные чувства не позволят мне согласиться на развод, осуждаемый церковью; но мы – Наполеон и я – остаемся разлученными навсегда!

– Итак, – с некоторым раздражением спросил Анрио, – вы отказываетесь следовать за мной во Францию?

– Отказываюсь ли я! Вот еще! Неужели вы вообразили, что я соглашусь разыграть комедию похищения? Это было недурно придумано, и фарс начался довольно удачно, но берегитесь, чтобы он не завершился для вас плачевным финалом!

– Соблаговолите, ваше величество, не прибегать к угрозам! – мягко и вежливо сказал Монтрон. – Умоляю вас принять в соображение, что вы находитесь на пустынной дороге в обществе трех энергичных мужчин, твердо решивших исполнить приказания, полученные ими от императора Наполеона!

– Мерзавцы! Значит, вы готовы прибегнуть к насилию?!

– О, в весьма почтительной форме! Но мы непоколебимо решили волей или неволей отвезти вас, ваше величество, к французской границе. Время бежит, и нам пора позаботиться о собственной безопасности. Пока мы рассуждали тут между собой, нашему другу ла Виолетту удалось кое-как поставить на ноги упавшую лошадь. Мы можем теперь добраться до деревни. Там вы найдете мужское платье, которое позволит вам путешествовать днем, не будучи узнанной.

– Но я не последую за вами! – энергично возразила Мария Луиза.

– Ну в таком случае, к нашему величайшему сожалению, мы будем вынуждены отнести вас, ваше величество, на руках в?карету и запереть вас в ней до прибытия к французской границе, – сказал Анрио. – Покончим с этим! Ла Виолетт, если ее величество будет мешкать долее, ты поможешь мне перенести ее.

Ла Виолетт выступил вперед в сильном смущении и, нагнувшись к уху Марии Луизы, взволнованно шепнул ей:

– Дозвольте вас увезти! Это доставит такое удовольствие нашему императору!

– Запрещаю вам приближаться ко мне! – крикнула, выпрямляясь, Мария Луиза и снова прижала к себе Римского короля.

Положение становилось затруднительным. Троим друзьям было не по душе увозить императрицу насильно. Они продолжали надеяться, что, покорившись обстоятельствам, Мария Луиза, которая, живя в Веке, пожалуй, не помышляла о возвращении во Францию, позволит увезти себя туда при данных условиях, ободряемая, увлекаемая, почти убежденная посланцами своего мужа.

Монтрон хотел сделать последнюю попытку и попытался с дипломатической ловкостью представить крайний аргумент.

– Допустим, ваше величество, – начал он, – что ваши чувства, ваши вкусы, стремления к тишине и спокойствию заставляют вас бежать от пышности трона, которой вы предпочитаете ваше мирное уединение в Австрии. Но при всем том не обязаны ли вы вспомнить, что вы – мать?

– Вот именно потому, что я помню это, я и не желаю возвращаться во Францию.

– Но вы жертвуете правами вашего сына. Оставаясь при вас, Римский король отказывается от права стать наследником престола своего отца. Вы хотите сделать из него мелкого немецкого принца, тогда как он мог бы сделаться Наполеоном Вторым!

Мария Луиза, покачав головой, возразила:

– Нет, я не отнимаю у своего сына никакого достояния. Поверьте мне, это его наследие весьма сомнительно, а его корона химерична. Дни Наполеона сочтены! Европа собирается покончить с ним. Оставаясь при мне, в Вене, мой сын будет в безопасности. Как знать, на что заставили бы решиться европейских монархов их опасения? Кто может предвидеть, какого рода жребий приготовят они сыну, когда отец очутится в их власти?

– Не опасайтесь, ваше величество, за будущее! Император в прежней силе; он располагает превосходной армией, скоро одержит великую победу и снова приобретет господство над Европой.

– Пустые бредни! Если случай сделал его победителем на этих днях, то он должен оставаться победоносным и завтра, и всегда?… Европа дала клятву избавиться от него!

– Ну, эта опрометчивая Европа поклялась в том раньше Маренто, раньше Аустерлица, Иены, Ваграма! – с гордостью возразил Анрио. – Однако мы не можем пуститься в прения, давая тем самым вашим офицерам возможность присоединиться к нам. Простите, ваше величество, я принужден отвести вас силой к экипажу. Ко мне, ла Виолетт!

Однако вместо того, чтобы выступить вперед, старый ворчун отошел на несколько шагов в сторону. Он насторожил слух, стараясь различить какой-то отдаленный шум.

– Что там такое? – спросил Анрио.

– Лошадиный топот. Скачет один человек, – объяснил ла Виолетт. – Он приближается и будет здесь через несколько минут. Он также свернул на эту дорогу.

– Верховой на пустынной дороге? В этот час? Странная штука! – промолвил Монтрон.

Трое мужчин встали посреди дороги. Всякое бегство было невозможно без риска поднять тревогу. А что, если этот одинокий всадник – разведчик более многочисленного отряда, пожалуй, запасного конвоя, посланного вслед эрцгерцогине?

Мария Луиза уселась на пень, бесстрашная, с презрительной миной, и казалась совершенно равнодушной к происшествию, которое так сильно смутило ее похитителей.

Римский король прижался к гувернантке и с любопытством смотрел на троих мужчин, заряжавших пистолеты и располагавшихся посреди дороги, точно готовясь к бою. Порой его взоры обращались к трехцветному знамени, которое смастерил на скорую руку ла Виолетт. Оно было прислонено к дереву и как будто представляло собою Францию в готовившейся борьбе за обладание императрицей.

Вскоре верховой, скакавший во всю прыть, достиг места, где стояла карета Марии Луизы.

– Стой! – крикнул Анрио.

– Фельдъегерь! – отозвался тот и хотел промчаться мимо.

– Остановитесь! – сказал Монтрон, схватив лошадь за узду. – Вам не сделают никакого зла!

– Разбойники! Я не дамся живым вам в руки! – воскликнул курьер и, выхватив пистолет из кобуры, направил его на ботаника, но вдруг покачнулся в седле и упал, выронив из рук оружие.

Очутившийся на земле верховой был схвачен Анрио и Монтроном, и они лишили его всякой возможности сопротивления. Впрочем, бедняга и без того был ошеломлен и не способен защищаться.

При его приближении ла Виолетт проворно оторвал три лоскута материи, обратившие его трость в знамя, и быстрым ударом дубинки по плечу курьера опрокинул его.

Мария Луиза вскрикнула при виде его падения с лошади.

– Не пугайтесь, ваше величество, – поспешил успокоить ее ла Виолетт, – ведь я ударил его не со всего маху. Он больше струсил, чем пострадал. Да говори же, трусливое животное! Скажи императрице, что ты не умер! Ты видишь, что напугал ее! – крикнул тамбурмажор, тормоша курьера.

Тот, открыв глаза, растерянно пробормотал:

– Какая императрица?

– Ну… эрцгерцогиня Мария Луиза. Посмотри, если ты ее знаешь. Она вот там…

Курьер повернул голову к Марии Луизе.

– Ах, ее высочество здесь! Тогда я спасен! Ведь я принял вас, господа, за разбойников на большой дороге. Простите, пожалуйста!.. Вот мое поручение и исполнено. Ведь я искал именно эрцгерцогиню! – И курьер молодецки вскочил на ноги, после чего, порывшись в своей сумке, вытащил оттуда запечатанный конверт и сказал с низким поклоном в сторону Марии Луизы: – Вот что было приказано мне передать вам, ваше высочество, в дороге, если я успею догнать вас, или в Карлсбаде, если бы вы опередили меня.

Удивленная Мария Луиза подалась вперед и сказала:

– Откуда это письмо?

– Из Вены. Из императорского кабинета.

– Не захворал ли мой отец?

– Никак нет, ваше высочество! Когда его величество собственноручно отдавал мне эту депешу, то находился в абсолютном здравии. Император изволил потирать руки н пожаловал мне – как будто на радостях – два золотых флорина, говоря, что и вы, ваше высочество, пожалуете мне столько же, когда прочтете мою депешу, до такой степени обрадует вас привезенная мною новость.

Мария Луиза сорвала с конверта печать и приблизилась к экипажу, чтобы при свете одного из каретных фонарей прочесть послание, таким странным образом доставленное ей.

Монтрон, видя, что ей трудно разобрать почерк своего отца, снял фонарь и держал его над ее головой.

Эрцгерцогиня дважды перечитала письмо, и ее лицо, невыразительное и обыкновенно безжизненное, оживилось довольно сильным волнением. Новость, очевидно, была важная.

Анрио и ла Виолетт, неподвижные, встревоженные, обменивались между собой взглядами и недоумевали, что могло заключаться в императорской депеше.

Монтрон, держа фонарь, старался в то же время читать через плечо эрцгерцогини, однако ему не удалось разобрать ничего, кроме одного непонятного слова: «Ватерлоо».

Вдруг Мария Луиза, подняв голову, сказала своим полительным тоном:

– Вы хотели насильно отвезти меня к императору, да?

Трое мужчин не отвечали ни слова. Они начинали догадываться о катастрофе.

– Так вот: ваша попытка была совершенно бесполезна… и крайне опасна вдобавок для моего сына, в судьбе которого вы, по-видимому, принимали участие. Эта депеша, посланная моим отцом, императором, сообщает мне о большом сражении, происшедшем в Бельгии восемнадцатого июня, в одной местности, называемой Ватерлоо. Французы были разбиты полковниками Веллингтоном и Блюхером. Их гвардия уничтожена, армия обращена в беспорядочное бегство. Наполеон, низвергнутый с престола, должен в данный момент спасаться бегством или находиться в плену. Вот какие новости привез мне курьер. Ну что же, и теперь вы хотите вернуть меня во Францию? Весьма вероятно, что союзные государи, овладев Парижем, не дадут вам награду, обещанной тем, кто послал вас сюда!

Трое мужчин казались уничтоженными.

Разбитая армия, истребленная императорская гвардия, сам император, спасающийся бегством или снова попавший в плен, – все это крушение гордого императорского здания представилось им, как трагическое видение на этой темной дороге, в глухом лесу Богемии.

Анрио, судорожно сжимая кулаки, пробормотал:

– Императора, наверно, предали!

Монтрон, жестикулируя фонарем в руке, произнес:

– Одно сражение не может быть до такой степени решающим. У императора еще остались ресурсы… дипломатия может поправить промахи полководцев.

А ла Виолетт со слезами на глазах проворчал:

– Император обращен в бегство! Император в плену! Возможно ли это?

Мария Луиза, лицо которой не обнаружило ни малейшей скорби при известии о несчастиях, постигших Францию и ее мужа, обернулась к троим удрученным людям, колебавшимся, не знавшим, на что решиться.

– Хотите прочесть письмо? – насмешливо спросила их она.

Тогда Монтрон, овладев собою, произнес:

– К сожалению, мы не сомневаемся в бедствиях, сообщенных вам этой депешей. Друзья императора в горе; вы видите нас убитыми этими несчастиями. О нашей миссии здесь не может быть и речи. Как вы сказали, в интересах его величества Римского короля необходимо, чтобы при данных трагических обстоятельствах он жил при вас, в Вене. Будущее покажет, суждено ли ему вечно оставаться только немецким принцем! В настоящее время мы позволяем вам продолжать путь. Этот курьер заменит вашего кучера и повезет вас до встречи с вашими провожатыми, которые разыскивают ваши следы. Прощайте! Желаю вам когда-нибудь осознать, что наша миссия была справедлива и что много катастроф было бы предотвращено, если бы вы сделали ее ненужной, вернувшись добровольно к вашему августейшему и несчастному супругу. Да хранит вас Небо, ваше величество, и да защитит Бог того, кому суждено со временем сделаться Наполеоном Вторым!

– Да здравствует Франция! – крикнул Анрио.

– Да здравствует император, несмотря ни на что! – проворчал ла Виолетт, ожесточенно размахивая своей тростью.

Римский король вырвался из рук гувернантки во время этой сцены, побежал к дереву, у подножия которого валялись священные реликвии – три лоскута материи, сорванные с древка ла Виолетта в момент стычки с курьером, схватил их, и, принеся их матери, спросил ла Виолетта:

– Вы отдадите мне это знамя моего папы?

– Отдам ли я тебе его! Ах, черт побери! – ответил тамбурмажор, позабыв всякое уважение. – Дорогое дитя, люби его хорошенько и защищай его со временем! Это – знамя твоего отечества, знамя твоего отца! – И, схватив маленького сына Наполеона, ла Виолетт расцеловал его.

Мальчик не испугался великана, кричавшего так славно: «Да здравствует император!»

Трое мужчин скрылись в лесу, спеша теперь добраться до деревни и добыть лошадей, которые довезли бы их, увы, без желанной добычи, до границы Франции.

Курьер припряг свою лошадь навынос и повез Марию Луизу. Они поднялись обратно в гору, к гостинице «Золотая цапля», где встревоженные офицеры нашли эрцгерцогиню. Дорогой она с радостью думала о том, что окончательно избавилась от людей, хотевших вернуть ее во Францию, и в то время как сын бережно прятал на детской груди трехцветное знамя, свое сокровище, она благословляла битву при Ватерлоо, навсегда избавившую ее от Наполеона.

XII

Поражение при Ватерлоо имело значение не столько боевое, сколько моральное и политическое.

Причины этого памятного разгрома были тщательно рассмотрены со всех сторон историками: Шарра, Тьером, Волобеллем, Кине, и тем не менее многое осталось неясным.

Упрямое решение маршала Груши держаться приказаний, полученных в момент битвы с де Линьи, и нежелание открыть огонь, затем вступление в линию его тридцатитысячного корпуса обеспечили победу англичан, и наполеоновская армия, усиленная и не ведавшая до сего поражений, была раздавлена Блюхером, ворвавшимся после того, как Веллингтон смял передние ряды. Вот первая причина поражения. К этому еще следует прибавить слишком позднее время, когда Наполеон открыл огонь. Генерала Друо обвиняют в том, что он дал Наполеону пагубный совет подождать до полудня, чтобы дать местности немного подсохнуть, так как, по его мнению, артиллерия рисковала не прибыть вовремя из-за размытых дорог. Сначала было решено начать сражение в восемь часов утра. Если бы последовали этому плану, Веллингтон был бы разбит до прихода пруссаков, которые, в свою очередь, были бы уничтожены соединенными силами Наполеона.

Необходимо также принять во внимание неудержимую стремительность Нея, в своих геройских атаках увлекшего всю свою кавалерию. Несмотря на героизм храбрейшего из храбрых, было очевидно, что он сильно ухудшил положение дел, со всеми резервами обрушившись на позиции англичан.

Нравственное и физическое состояние Наполеона в момент этой последней битвы точно так же оказали немалое влияние на фатальный исход ее…

Наполеон тяжко страдал в этот день мучительным приступом геморроя; его сильно лихорадило, и это парализовало его энергию. В то же время уверенность в том, что жена покинула его, что ему никогда не видать больше сына – так как письмо от Монтрона, полученное из Вены, не оставляло на этот счет никаких иллюзий и он совсем не рассчитывал на успех похищения своего ребенка посланным вместе с Анрио и ла Виолеттом, окончательно сломала его.

И все же его нельзя упрекнуть ни в одной стратегической ошибке. Численное распределение армий при Ватерлоо никогда не представляло своим читателям действительных цифр.

18 июня 1815 года Франция могла выставить только сто двадцать тысяч человек против двухсоттысячной армии союзников, находившихся под командой генералов, которые успели уже выучиться воевать, так как неоднократно были разбиты Наполеоном.

План Наполеона – броситься на левый фланг англичан, овладеть дорогой на Брюссель и изолировать пруссаков – был вполне достоин лучших дней расцвета его гения. Он применил здесь тактику своих итальянских сражений: чтобы уравновесить численное превосходство неприятеля и его более выгодное положение, он бросился сначала на одну часть и, уничтожив ее, напал на другую, чтобы покончить с нею.

Но второстепенные факты помешали осуществлению этого плана. Виктор Гюго при помощи своего дара провидения понял их значение и поставил их на первое место. Эти препятствия состояли в следующем: бесполезная потеря огромного количества людей перед фермой Гугомана, которую в четверть часа могли сровнять с землей при помощи орудийного огня, и затем невозможная дорога из Огена, в которой завязла большая часть кавалерии Эрлона.

Но те, которые писали историю кампании 1815 года под влиянием ненависти к империи и к Наполеону, умолчали о самом главном, что битва при Ватерлоо вовсе не была непоправимым несчастьем. Наполеон потерпел главное поражение не на полях Ватерлоо, а в Париже.

«Ватерлоо – крупное сражение, выигранное второстепенным полководцем», – писал автор «Несчастных», и эти слова ставят на должное место счастливчика Веллингтона. В материальном смысле ничто окончательно не было потеряно.

Рапп, запершись в Страсбурге, и Лекурб в Бельфорэ охраняли западную границу и препятствовали вторжению неприятеля на дорогу в Лотарингию. Маршал Сюше с восемнадцатью тысячами человек держал в страхе шестидесятитысячную армию австрийцев на границе Савойи.

Юра, Альпы, Лион, столь преданные Наполеону, находились в безопасности. Австрийский генерал после известия о поражении при Ватерлоо попытался было продвинуться к Лиону и Греноблю, но был немедленно разбит Сюше. Тогда австрийскому генералу ничего не осталось делать, как просить перемирия и установить границы разделения армий.

Правда, Вандея при приближении войск коалиции снова было решила поднять знамя восстания, как в эпоху революции, но и тут патриотизм взял свое. При известии о приближении англичан вандейцы отказались повиноваться своим роялистским вождям.

Наконец, маршал Груши, которого считали попавшим в плен со своей армией, имел до тридцати тысяч человек, причем это количество еще увеличилось благодаря беглецам, отбившимся от своих частей после сражения при Ватерлоо. Таким образом у Наполеона могло в короткое время образоваться до ста тысяч человек войска. Этого было достаточно, чтобы занять Париж, дождаться соединения с Раппом и Лекурбом, а там попытаться дать вторую решительную битву.

Ватерлоо закончилось великолепным самопожертвованием императорской гвардии, «которая умирает, но не сдается», а также непонятной паникой.

Была ночь. Повсюду царил полный хаос. Крики умирающих, которых подло добивали пруссаки, ржание лошадей, дальние и ближние раскаты пушечных выстрелов еще сильнее увеличивали ужас, распространившийся при слухе, что император убит. Это известие, что вождь армии погиб, превратило батальоны в стадо, а храбрых солдат – в трусливых беглецов Крик, брошенный одним: «Спасайся, кто может!» – послужил как бы сигналом для тысяч человек. В одну минуту все поспешили бежать, бросая оружие, ранцы, забывая про честь и славу, и армия, состоявшая из львов, вдруг превратилась в стаю зайцев с человеческими лицами. Единственным утешением может служить лишь то, что это общее бегство спасло несколько лишних жизней. Но армия не была уничтожена, как говорили в Париже и палате, чтобы вынудить Наполеона к отречению от престола. Она потерпела поражение под Лаоном, где находился Наполеон и где ему следовало оставаться.

Окруженный в Лаоне шестидесятитысячной армией, которая опять была сильна, потому что видела своего вождя живым, Наполеон должен был оставаться там и мог бы диктовать оттуда свои условия мира или по крайней мере угрожать парижским политикам, которые под влиянием Фушэ отрешили его от престола, и в первое время он колебался, хотел было остаться, но затем передумал и пошел на Париж.

Однако это был уже не прежний Наполеон. Он не верил больше в свою звезду, считал необходимым все согласовывать с демократическими чувствами народа, не мог насильно заставить народ делать то, что тому не нравилось.

Кроме того, он чувствовал себя не совсем спокойно в Лаоне, в то время как в Париже его собирались свергнуть с престола. Он не мог повторить переворот 18 брюмера, когда по возвращении из Египта народ с радостью приветствовал его и страстно желал уничтожения директории. Тогда он был популярным человеком, теперь же, после поражения, становился ненавистен народу, а политики, которые диктовали мир и опубликовывали разного рода декреты, наоборот, приобретали популярность среди народа.

И Наполеон возвратился в Париж. Он заперся в Елисейском дворце. Всевозможные проекты роились в его голове, а в это время толпа, собравшаяся под окнами, бешено кричала: «Да здравствует император!»

– Я мог бы править при помощи этих людей, которые приветствовали меня, – сказал он, обращаясь к Бенжамену Констану, – но я не хочу быть революционным императором, предводителем партизан. Если представители страны пожелают, чтобы я управлял государством, я останусь, если нет, я отрекусь от престола в пользу моего сына.

Фушэ между тем по обыкновению вел двойную игру. Он нашел себе соучастника в лице бессовестного старика Лафайета. Отречение Наполеона было решено. Раз он допустил поражение своего войска, его шпага становилась ненужной стране, а его имя могло погубить все либеральные учреждения Франции. Ввиду этого было назначено временное правительство, состоявшее из Карно, Кенеля, Коленкура, Гренье и Фушэ, причем последний был избран президентом.

Этот предатель и жалкий полицейский достиг заветной мечты: он стал фактическим правителем Франции, стал хозяином страны, и благодаря его интригам она была выдана врагам и Бурбонам.

Наполеон был удручен и утомлен властью, когда отрекался от престола. Когда ему стали говорить о правах его сына в тот момент, когда он подписывал акт отречения, Наполеон ответил:

– Мой сын! Мой сын! Какая химера! Нет, я знаю, что отрекаюсь не в пользу моего сына, а в пользу Бурбонов! Эти, по крайней мере, не находятся в плену у Австрии.

Даже и в этот момент его мысль была полна заботой о Франции в ущерб собственным интересам.

Временное правительство сейчас же после подписания акта отречения призвало Бурбонов и объявило Наполеону, что о его сыне говорилось в акте только единственно из вежливости и что это ни к чему не обязывает правительство.

Отречение Наполеона состоялось 22 июня 1815 года. Получив акт отречения, Фушэ стал торопить Наполеона как можно скорее покинуть Париж и Францию.

Перед дворцом с утра до ночи стояла толпа, не перестававшая приветствовать павшего императора. Эта толпа была более предана Наполеону, чем все его маршалы, генералы, министры и чиновники, которым Наполеон раздавал чины и награды. А между тем эта самая толпа была именно пушечным мясом и главным плательщиком налогов.

Эти сборища беспокоили Фушэ; он чувствовал, что пока Наполеон не покинет Елисейский дворец, он не посмеет привезти Бурбонов. Поэтому он командировал к Наполеону маршала Даву, честного и преданного человека, чтобы гот сказал бывшему императору, что, пока он находится в Париже, он стесняет действия временного правительства.

Наполеон принял маршала холодно и заявил, что готов покинуть Париж, как только ему дадут средства и возможность найти надежное убежище. Он рассчитывал отправиться в Соединенные Штаты и жить там в качестве простого смертного, а для этого ему нужно иметь два фрегата, которые перевезли бы его и его свиту.

Спустя три дня Наполеон покинул Париж. Толпа, узнавая его карету, кричала: «Да здравствует император!» Это было в последний раз, когда крик приветствия раздавался в его ушах. Он приказал отвезти себя в Мальмезон, где его ожидала королева Гортензия; он прибыл сюда как бы для того, чтобы еще раз вспомнить первую зарю своей славы, свои мечты, свою любовь.

Здесь воспоминания о Жозефине повеяли на него, как забытые в памяти черты и характер той женщины, которую он так страстно любил когда-то. Как и вторая его жена, Жозефина обманывала его, но обманывала с любовниками, а не с врагами. Измены Жозефины задевали только честь мужа, измены же Марии Луизы имели всегда в виду императора. И теперь Наполеон прощал неверность жене, помня, как жестоко она поплатилась за это.

Наполеон молча и мрачно прохаживался по аллеям парка, когда к нему подошел Лас-Казас и сказал, что какая-то дама непременно желает переговорить с ним.

– Я не даю больше аудиенций, – ответил Наполеон улыбаясь. – Я не раздаю больше мест. Чего желает эта дама от императора, не могущего ничего сделать? Но все равно пусть она придет, это оживит немного мое уединение!

XIII

На аллее, направляясь к Наполеону, показалась молодая и элегантно одетая женщина. Это была графиня Валевская. Верная подруга его пребывания на острове Эльба явилась предложить ему если не свою пылкую любовь, как прежде, то по крайней мере тихую дружбу.

Приятно пораженный встречей с красавицей-полькой, Наполеон ласково принял ее.

Графиня пришла сообщить ему, что он подвергается сильной опасности, так как Фушэ приказал одному из генералов присутствовать при его отплытии. Валевская прибавила, что этим надсмотрщиком и тюремщиком будет генерал Беккер и что она успела приехать раньше генерала.

– Меня по крайней мере должны были предупредить, так как ведь я не собираюсь нарушать свои обязательства, – с недовольным видом проговорил Наполеон.

– О, государь, – сказала графиня Валевская, – вам необходимо поскорее уехать, так как ваше присутствие вблизи Парижа связывает по рукам и ногам изменников и, кроме того, враг приближается. Прусские разведчики уже появились в окрестностях Сен-Дени. Дело может дойти до того, что вас неожиданно захватят здесь.

– Я уеду, – ответил Наполеон с жестом нетерпения, – но ведь мне нужны паспорта, суда…

– Куда вы отправитесь, ваше величество?

– В Соединенные Штаты. Там мне отведут землю или я сам куплю. Я кончу тем, чем человек начинает. Я буду жить продуктами своих стад, – Наполеон сделал движение, как бы желая исправить только что сказанное. – Но, может быть, явится и другое разрешение. Солдаты все еще полны доверия ко мне, неприятель у ворог Парижа. Хитрость Блюхера и Веллингтона слишком явно бросается всем в глаза; они уверяют, что воюют только против одного меня, а не против Франции. Теперь я отрекся от престола, так зачем же они продолжают идти на Париж?

– Это правда, – ответила графиня, – вчера в версальском лесу драгуны Эксельмана атаковали два прусских полка.

– Теперь уже эти три солдата угрожают не мне, так как я превратился в простого смертного, но Парижу. В скором времени в руках неприятеля будет вся страна, которая к тому же совершенно беззащитна, так как у меня шпага отобрана. Ах, если бы меня назначили генералом и поручили мне командование! Я не буду больше императором, я не хочу власти; все, чего я желаю, – это сразиться с неприятелем, воспрепятствовать ему войти в Париж, заставить его заключить с нами мир на приемлемых условиях. Сделав это для страны, я удалюсь и стану жить в одиночестве.

Графиня Валевская покачала головой и ответила:

– Фушэ никогда не примет этих условий, как бы заманчивы они ни были. Он стремится лишь удалить вас.

– Да, я знаю; ему очень хочется видеть на престоле Бурбонов Пусть будет по его, я удалюсь. Когда сюда явится генерал Беккер, я поручу передать правительству мое предложение, а затем отправлюсь в Рошфор.

На глазах графини появились слезы.

– Вы плачете? – мягко спросил ее император. – Что я могу сделать для вас?

Валевская с дрожью в голосе ответила:

– Я хотела просить у вас милости. Разрешите мне сопровождать вас туда, куда вы отправитесь. Я была бы счастлива, если бы могла хоть отчасти, хоть иногда сократить часы вашего одиночества.

Наполеон помолчал, а затем проговорил:

– Это было бы с вашей стороны слишком большой жертвой; кроме того, я должен отказаться от вашего предложения уже потому, что у меня остается сын и ради него я должен отправиться в мое изгнание один. Я очень признателен вам, графиня. Вы молоды, ваш супруг только что в прошлом году умер, и я не могу быть помехой в вашей судьбе. – Он отступил от графини на несколько шагов и продолжал: – Мне говорили, что один из моих офицеров, полковник д'Орнано, влюблен в вас и хочет жениться на вас?

– Это правда, ваше величество, у нас был разговор об этом, по я отложила решительный ответ, пока не переговорю с вами.

– Принимайте его предложение, – быстро проговорил Наполеон, – я не хочу, чтобы ради меня вы чем-нибудь жертвовали.

Графиня хотела было возразить, но приход генерала Беккера заставил их кончить этот разговор.

Наполеон немедленно направил генерала обратно в Париж, чтобы он отвез его предложение правительству.

В предложении Наполеона не было ничего химерического. Если бы ему вверили командование войсками, то разгром прусской армии был бы полный. Блюхер удалился от своей главной базы более чем на шестьдесят миль, и под Парижем у него было не более пятидесяти тысяч. Веллингтон, стоя в Сен-Мартен Лонжо, находился в двух днях пути от Парижа и не мог помочь Блюхеру. Ввиду приближения стотысячной армии Наполеона со ста орудиями англичанам не оставалось бы ничего иного, как отступить в Бельгию. Франция была бы спасена, и разгром Ватерлоо заглажен.

Но предатель Фушэ и его сподвижники, составлявшие временное правительство, отказали Наполеону. Они не без основания считали, что если Наполеон выгонит из страны англичан и пруссаков, то его самого потом будет уже трудно отправить в ссылку.

Однако восстановления империи опасаться было нечего: Франция в последнее время пережила многое и вернуться назад ей было трудно; зато французам не пришлось бы пережить восстановление бурбонской монархии и они не пережили бы кровавых дней революции тридцатого года. Со стороны Наполеона было предложено стране возвращение славы и чести, но временное правительство было настолько недальновидно, что отказалось от всего этого. Генерал Беккер возвратился обратно в Мальмезон и сообщил свергнутому императору о своей неудаче.

Наполеон встретил Беккера в высоких сапогах и походном мундире, так как был готов сесть на лошадь и отправиться выручать Париж. Выслушав ответ генерала, он горько рассмеялся и сказал:

– Эти люди не понимают ни положения дел, ни общего состояния умов в стране. Они отказались от моего предложения, и им придется еще раскаяться. Прикажите собираться в путь!

Угнетенный отказом правительства, он решил немедленно покинуть Францию, где его жизнь все больше и больше подвергалась опасности.

– Если бы я мог поймать его, – говорил потом Блюхер, – я повесил бы его в присутствии моего войска.

А Веллингтон сказал:

– Если бы монархи решили лишить жизни Наполеона, я не стал бы противодействовать им, но роли палача во всяком случае не принял бы на себя.

К императору явился офицер и доложил, что прусские разъезды замечены на правом берегу Сены, между Шату и Аржантейем. Наполеон взглянул на карту и сказал:

– Я оказываюсь окруженным. Если мост Сен-Жермен не разрушен, то я могу попасть в плен.

– Он цел, – ответил офицер.

– Тогда нужно немедленно отправляться в путь.

Генерал Беккер явился и доложил:

– Государь, все готово!

– Я иду, – ответил Наполеон.

Он поцеловал королеву Гортензию и распрощался с другими присутствовавшими лицами.

Было половина шестого вечера, когда Наполеон сел в карету. Одетый в простое штатское платье, он был записан в паспорте как секретарь генерала Беккера. 3 июля он прибыл в Рошфор и остался там до 8 числа. Он все еще надеялся, что в Париже одумаются и пошлют за ним. Увы, эта иллюзия и явилась причиной гибели Наполеона.

Два английских фрегата сторожили выход в море, но тем не менее можно было проскользнуть незамеченным. Преданные люди делали Наполеону смелые, но выполнимые предложения. Два французских фрегата были быстроходными судами, и их экипаж был предан Наполеону; англичане ничего не могли бы поделать с этими судами.

Но Наполеон отказался от всех этих соблазнительных планов. Он продолжал жить в Рошфоре, все еще надеясь, что его позовут обратно, и тут у него постепенно зародилась идея отдаться в руки англичан. Он отправил Лас-Казаса к капитану английского фрегата «Беллерофон» с просьбой принять его и в то же время написал свое бессмертное письмо принцу-регенту английскому:

«Ваше королевское величество! Ввиду распрей, разрывающих мою страну, и ввиду объединения Европы, я решил закончить свою политическую карьеру. Я хочу, подобно Фемистоклу, сесть у очага британского народа. Я отдаюсь под покровительство его законов и обращаюсь с этим к Вашему королевскому высочеству, как к самому постоянному, самому могущественному и самому великодушному из моих врагов».

На другой день, 15 июля. Наполеон отдался во власть Англии и переправился на борт «Беллерофона».

Его отвезли на плимутский рейд.

Огромная толпа народа в лодках разного калибра выехала навстречу императору, чтобы взглянуть на него, и в одной из лодок Наполеон при помощи бинокля рассмотрел графиню Валевскую с д'Орнано, ее будущим супругом.

– Бедная женщина! – промолвил он про себя. – Будь же хоть ты счастлива!

Он уже не верил в постоянство женщин, но продолжал еще питать иллюзии относительно великодушия англичан.

Спустя пять дней из Лондона пришло страшное распоряжение. Наполеон был перевезен на борт «Нортумберлэнда», и адмирал Кокберн предложил ему подписать бумагу, в силу которой он становился пленником Англии. Его багаж был досмотрен, у него хотели отнять даже шпагу и затем ему объявили, что он будет отвезен на остров Святой Елены.

В своем знаменитом протесте Наполеон заклеймил Англию перед потомством:

«Я по собственному желанию перешел на борт судна „Беллерофон“. Я не пленник, я – гость Англии. Я взываю к истории. Она скажет, что враг, который в течение двадцати лет воевал с английским народом, пришел по своей воле в час несчастья искать убежища под сенью его законов. Разве мог он дать более яркое доказательство своего уважения и своего доверия? И что же ответили в Англии на это великодушие? Там прикинулись, будто подают ему руку помощи, а когда он доверчиво отдался, его погубили».

8 августа «Нортумберлэнд» вышел в море. Стоя на мостике, Наполеон в последний раз увидел берега Франции. Он снял шляпу и, простерши руку к берегу, воскликнул:

– Прощай, земля храбрых! Прощай, дорогая Франция! Несколькими изменниками меньше – и ты опять станешь великой нацией, госпожой мира!

Преступление Англии не вызвало протеста ни с чьей стороны. Но последствия этого преступления были самые неожиданные: Наполеон, палач свободы, ненасытный завоеватель, неумолимый деспот, беспокойный монарх, поражения которого уничтожили все материальные выгоды эфемерных побед, мог сойти в могилу забытый людьми и преданный анафеме народами, но англичане подняли сверженную статую бога и поставили ее на колоссальный пьедестал, на скалу Святой Елены. С этой скалы Наполеон будет в течение многих веков взирать на мир.

/9j/4AAQSkZJRgABAQEASABIAAD/2wBDAAYEBQYFBAYGBQYHBwYIChAKCgkJChQODwwQFxQYGBcUFhYaHSUfGhsjHBYWICwgIyYnKSopGR8tMC0oMCUoKSj/2wBDAQcHBwoIChMKChMoGhYaKCgoKCgoKCgoKCgoKCgoKCgoKCgoKCgoKCgoKCgoKCgoKCgoKCgoKCgoKCgoKCgoKCj/wAARCAF/APoDASIAAhEBAxEB/8QAHAAAAAcBAQAAAAAAAAAAAAAAAQIDBAUGBwAI/8QAWxAAAQMDAgMFBQQECAcMCAcAAQIDEQAEBQYhEjFBBxMiUWEUMnGBkRUjocEWF0KxCDNSYnKCktEkJUOTorLxJidEU2N0g6OzwtLwNDY3VGRzw9NGVWWElKTh/8QAGwEAAwEBAQEBAAAAAAAAAAAAAAECAwQGBQf/xAA1EQACAQIEBAMGBQUBAQAAAAAAAQIDEQQSITEFE0FRImGRFBUyQnGhIzOxwdFDUmKB8FPh/9oADAMBAAIRAxEAPwC/g77nej/DzoCBzHPauV0Ar84tY7znEwQnp0rlQVKPUAE/Hl+VGWCVCec0Q9R5qj8Ki6ABA3V12oyo4iYoGeSleQO9AojhmDPX40wsDECfOuUBMmumRsK4T1FC8hBkcj5V3SSfiK5PIigTvuelPXqMFSoSAOvOh5Ga6OR9KKowuf2R19aW4bh0ifid6TUD+zymKOCO8JB3jkKGITMRTsAUDaDyowSAkAHagJhG9DERPLpSuAIA32opET5QKNXEbH5CgApSeE+fShVMD5TQlQAM9BQKPEkDlPWnYAvwiggk7fhR0yU7D40KIgj8acVqAH7IiiKJ6UoeUUnwweZmaUtxpARzJ5+VANwT1pSZVB6muKRMdOYpDElAgTRVjYcvpSykyB60WCDFFmAitltRgoBHPlSSrNhXNtH0p4oDyoOEGld9wIt/GWykeJrwnaAJ9aa/o5anfuRvvyFTpA4SD0O1GCURyH0rRTt1A5YjlRCfGOW1KQeI8jRFQQD1mk2SNcs9dIbs27BbKbi6vmLVK3kFaEBxwJJKQRMT50N/boxmQfs7/X+l7a7YP3jLtmUrSSARxAv+ooMnKbjBn/8AWLL6d8BWPdtBntT1KrhHCH0bDckd22DXo+E4SjXoXqRTdyYwc55b2NYTc2Q4p7RdJgqPW2IA+H31cbixCf8A2i6QJ/5qf/v15vSSVgJSCd5ER1owSVIKSkQDvPl5V9X3Zh2vgR0ey/5Ho8XmPPLtI0nI5zakdR/y9CLnHmCe0LSpnlwWqiP+3NZp2X47E5bH5yzv7Ft18KtXU3akgm3Z72HCTOw4QZ9KlVPaPxWutX3l/p4XGGtHbezYtEAAIKlQtwCevCT5xUPhuGe8F6GTpWbWr9C7m6x25R2jaVA9bQn/AOvSqn7Hu4HaDpUHqTakAj/P1SNHZDRTWl8j9oYRm/et33XVPpaEtNuP8DOxIJgKBimjKMEOzVvDvYdo5xeJcyoyOwUFJWTwzExAjyo93YZfIieV3uaEl6zAgdoWkVRzm3I/+vR0m1K0qOv9I8PSGDM/5+qXrhnTP6FWWSstKqsnEN2N37WEpQ3cpWoBxkKB8SoCp29ac62sNMaetVP/AGEw0u5zbJCEhILNqnhJSPJLgQvYeZo92YZ65ULJ5stv+CJM/p7pIwI3YMfM9/RmmkLHg1ppBYG55/u72s8zbWm7G7s23dMP2oXqFbRDieEPWY4QEJ38SSVpO3lzo2ba0V+mdqhOmV2trjkXysjYKSUuXAaQC2oAn3SRtuPWm+G4b+0pQb6v7Gj+yBzwtaw0mtXwV/8Aeoot3i4ArVejySYCQ4qSeXLvKzPH2WkssrVKsbhEOttmzuLJRVwJtWTwh3jUVbAEKk7+lHxNvo3P6g1Pb4jCcFqo2xsXeEgNN8YQ84QVSAZ4t+QHSpfDMM/lJcH3ZpSrO6CiEao0fymC4vl/nKKm0yBgDUOjlTuAH1iR/arO2LTQzOttZN3Gl7i/sLJtty1t7YKUoBJSlwpAUDuVhQk8qzfUCcb9sZNvENNJxxulm1ABIDUykb7048Lw22UcaTbtdnpBzH5PhlOY0hwp3JNy4I2670VVjlZQhGU0gtR2AN84CTO0eE1m2HwelL3szQ4rBXas2q1u1HItoUWm3WQVDjVMCQUgCN6ZZ/HaSs9LMjGWd1b6gxKLC7vLpIMOB0pKgkzz8QiAI86XuzC2tkX3Fy33Zqptsi3wp+1dHSRBByDg335eE0VNrleIBOQ0iseScssH/s6pKtH6ad7RU2qmFL0yrH/aIbKzJJBTwFRM8XH0mZqoaLxmmr3SOq7rJ2fHkGwsYtQKgQQ0tcCDCiAniMzU+68L/Z92NQbXxM2v2DOSCDpopUJkZZUR5/xe9CbHMBYSg6ecVG4RmCCOvItVlOhMXoy/xOBVl8ZdP3y75+3u3WkuFPCGipO4Ow3RvHnUHf2+mn9A2+QsLW4GacyTrJWeLg7oAkAgmPdUj1ml7qwz+X7sfLd7Zn6G3nG6j4vu8binQeXBlx+bdKNYvU6hBwlqU7xw5ZBJHp4KwLtCx2Bx+aZRplDgs12TLzgekrLiwSYkbbFO3nVZZlDcArTAMQojf5Gh8Gwz1y/dmqw8mr5vseqFYrU4Ttp3iPpkGj+Qoq8ZqZtBUdMvGBJ4b1g/vUK8wuvupSgodfTAElK1Df1g1t38F5x17OZ8OPvOI9mb8K3VKTPErcAnapfB8Ouj9X+5nVpzpxvmLDjL1vI462vWUlLdw0HUpUQSARIBinJSYJ5CmGnUBvTuMQDITboE+sU/Unb8q8jVgoTlFdwi7o4JHM0bhHlRQT1pcchUDEpBPwNIqngSofGjpXCT6zXJGwHQU9iRpfb3WEJGxy9if+vSaxrtjUlPaZqMKcQCbmDJG3hSRPyNbDl0vFNi5bsO3C7W/trktNKSFKS24FKA4iByHmKsV1qfDv3S339BXjz6zKnVs2ZUo+pLk16ng9enTovM0rslVOXPNa55HUtHCYWCoHaCIoyVtdzxKcQkj+cAfjXrBWpMQqQOzq4WD/yVl+blGGpcYq3g9nz4SBPApFnA/wBOK+ssbQXzr1Rq8b/gYDoTP4/BW2cayDpQjJWzNoO7me7Lo70yOXgn41YbbO6GXrXUtxle9e0/eraumOAqkuIUFkETMElQjl0NbCNT44hP+4J0EjeRZwPT35/CjnU2Pif0GXBB/wDdN/T36XtVF65l6mMqybvl+5gWGy2m0aR1c1kJbyV8pJsktzwoAXxpBKTAgxz+HKnitTaU/VsriQ6dXjHu41tSSS3wKcJ4pmIg/HpW7I1Pj224b0U6PMI9lif7dFOqbB1JC9DvqSOihaH8OOj2qjb416i53k/U86do93p69ewn6NvuKQ1jW7d4PkiFJEJAB+JkjnU92g6m0/qPE5NSXXRkvbmVMpUlQT7O2x3cnaBJKtjvW2q1RjEcI/Qi4+SbTb/rKFeqsYpZS7oq8KTIlTdqQf8ArKXtVBbzXqXzr2Ti9PM884LI6UTpvT1vlbx5N5bZj2m7SkkpRbEAHhP9RGw351Zclluz/wDSXHXFg/dPYt83pyb5Ci4ovpASASJ4RvEcq179I8MoGdEXXh5BTFr5f06IvU2GLY49CXih5ez2u31coeJoP516oTq3d7Mxa0zukLO81TcWF+9YodctGsa2AT3zTZT3gWmCCFQqQrmDypK2y2l8LqvVSdOXSvse/wAf7NbK4lAp7xbfeAEiQEgrI8oittVqDClI4tBXJA6ezWhj5cdArO6cc/jNA3ap58Vjan/v0niqHWa9ULm+TMnZv9Bva21i7e5q5t8RfsMot3mFrStXEQp2CEzzQmPTas61IvHPahyS8OpH2aq5Uq2CRA7vYJIB+FenE57Ty/CrQN2AeYNlakf69CcxpgN8R0E+ZPumwtZ+Pv0LF0E9Jr1Q44jK9EzAcxcYB7s2wVlZ5B1WZTcPG4YClBASuZO44T7qI+dTeqbjSFxpom3vroZzKtWVpetQQhlDRTxLTKY5J2gmTWxjNaaB4f0AueEcuHH2pH+vR38xpl0oL2hbl0x+3YWxKf8AToWJo/3r1FzvJmcI1JpBOpPY/tPhxCL9T/2juD3fs4IbnhmO9J6cxVf0PkNOWGI0/aL1A7aNv390cs0FGCyW1Ib4vCdikJHxUa2D7R0gsqKtAvb7kjG25/71J+3aLSmGuzx5YJnbF2/P5qo9pov516hzF2f2Mv0S5pCys8ch3VLtpwZi6U62HSlLjHdqQ2ViNwQhHPqqj6GuNM47Rj4v9RuWVwxeXLps0ETdo7stoCk8J4gRv6HyrSG7rRa2+E9nt22mSQE41mJ8/CqiOOaEV72grpRJ6YtB/Oh4iit5r1Q1UT7mF68YwrGRxX2Pk/tBs41hDqgQSl1I4CkwNjAE1V3mShJU3HCEgKjofLfnXphDegFEqHZ/epKpmMYkfWFULdv2ed33atDXQRuSk4wn9yjVrE0raSXqv5NViMqtZnmh1MWqBMlRAIPOI9K2v+CwlSMtqQEyTbMx/aX/AH1azYdm3ConRV6kbAgYt38qktN5jQmmnLh3C4bIY519HC4U4y4lQTJAPhPmaTxNNr4l6k1sQpwy2ZBaaSW9N41BG4YRufhP50/+NNMGFpwWNDqFoWLdHElYIIMAQQadE+VeEr/my+oR2Bo3DRfQc6Nw+ZVPxqE7FCRSCDFCiTzMmhPvK/GuB8Rp26kBB/GH1UKMrmTHPkaKkSZoyyQQAaTAM2SAT1BoECGYH8kE/SjNjxH6UAnuyk8wOf4UwAIB4Z32/OgWCAN+RG1GIlCN+QmPnXEcUnrtH1pxQBkgco+IrkpHCQOVV3O6usMDlhbZZm6bty2hwXjbZcaSVEgBQTukynnvNKP6v09b2Crs5a3ebiUi3JWsny4RuPnAroeFrOzyt3+gr30JxailAjyoSdwfSs/uO07GcP8Ag9m4tXk7cIbJHqADT207Q8U4Ue3Wt7ZoOyXykPsnb+Wj+6tfd2JjHM4Owm8urRdEn9oczzmhG4mI86r91q7B2zHeov27wFPEEWag6uP524CP6xFQLvaVYpVCLVHdnYly7SDPSQlKh+NTT4fiaivGDGnm+HUv/NEedAUniTVXa1zhhaIfvVu2lupYSLggPM8Ue6Vtk8J/pBND+mlh9o2CH2nbbGZHjTY5B4hLdypBAVCeYRJACzAUfrSeBxCveD0Jc0izxxSevWg24fgdqOAUiCIPWipHOK4iwCDwhQG5oyRsNp5SaAkxFGE8PLnVWuASByAoyZCYO/UTvQpG8Eb128SfOKmyABIkbj0oHBvR0mUzRV+cTSSS2AA7E9J5g710nrNckyqVc+tHRB8MRFNbjCnxDcUdRIT4VEHoaKrwiIoYI5+761bloCCzx+nrRCmKMmQsijEyN6zGAkQKHhPmKBJ23o8HyH1qkrgNhKQonmrlXcPruaU5pA2jaiEQU/Gn5EhUT+HzrnPeHoDQ8yPpQL3V60WsAdsGN/SuJTwlQ5AHbzo7WyD13pOQWiI5iPxokAZAiPKKEc5+FADJG8ACKHmYG8kAem9NagZz2q37bWNyTSFLS+G7RonoSp1bgSfMcKFSPWqDpLBL1Td3CVXNpiMTZNKuLy5UmGmGwQJid1EmBO/0qS7Tblbz7Kt+G+eevQD1AcVbtj5JZPzJqA0hcot9Q2jT6e+srl1NrdW6gSl9laglSSPnI8iARXu8FS5VCMfI1hHwZo7lpt7bsyvboY23ymo7O5WQ2zlH20Bha+Q4kRIST5/Wq8oXmmdQZGwuUI7xhxTF0wsy2+kSFJUBzBG4PTYjeiNaax9rrPM6czdxcIXbl9i3eaUkBTqASkKkHZQH1Ip32lvB7WV5co4im4YtXYUZIKrdsmT5ya2jJN5bsjC1Z1G4T1QGDtntUahs8RhWGrCyWSG0qWVJZbSCVOuq241AAkqPwECpt39Vts8qxeyOo70p8LmSYQgMzMFSUxKk+u+1QugCptvVj7ajxt4C9II5yQkE/QmofQNlb3uoEKvWu9s7G3uL51o8nAy2VJSR1BUEyPKrbexFecoTUIaIk9Q2L2kNT3djaXbVyGeHheSApt9tQCk8aCIUIIlJkTQa4vn8ppTSt5cvOPLSi9tnVuGfGHgsD+b4XEwBAAHlULdXLt26t67VxXDhLjqlTJUTJ+VS6Ui47NMwhQ4k2eUtXmyeUuocQtPzCRPwpS2NsRBuld7o3vTqeDTuJT3i3P8AA2fGoySeAEkn51IoPhJqkdjmaOY0gi3fVNxjlezHi5luJQfoSn+rV34Z2HIfnXgMXCVOtKMlbUxjqrnAijyJiicMAeY50McvM71inYqwY8PTY0VqOR3ruLx8vSK489tqQwwACY6cqKujfsdOdJrJiBQFjh7w9ZmjzzogBknzoUkQaABVyn0/OhklImi7cjRlzIAEzQAnMOCjcx6CilJBnrQ7cPUkc4oSAA7xSsUkEmB60PEP5VUlYDlpACRPUUQ/xiJO0GhdM8PxoqoJ2pN6kgRxbigGy4PXY0ZG535UVz3o+FMBRoeGJmJiigENjy6+dHZmDG0T+NFR/FwCZoerA6u3A4piOnnQAzHqJo6fcjzM0k7AUHP6XtM5w4R/I2+MzDLzzuKeuTDF3buKLimSrotC1K+RBAM7RuG0PZ6GyjWe15mMUm2sVh1qxtHS89cuJ3SAmBAmDy+gq/57DWOexj2OyrAet3d5EBSFRspJjZQ/21j2R7IMyzdLOOubG7YPurcUWVgfzhBE/Ca9XgOJ0qlNRqSSa7mcp1IxyR2KNn8q/nM9fZV7w3F7cLfUEcwpRJAHw2G3lUzq9JGcHGr/AIFZ7iR/wZrzrRNL9mzGBausjl7hq8vW7Z7ukNpPdtnuzKpIHEryMCKz/XKR+kQ4SOAWVmkAf81ar6eFxdOvJxp62LwcGp6jnQauG21eOqtP3UH5oNJ9k6X28/cZC3tlXqLK3Uq5sgAfarZf3byB/O4VcQHUijaGSS3qoncfo/dwP7A/OpnsFAGpsjG02Mn494mKWLqujTlUXQWKX4th4js8xmWX7Tp7XGn3cUd0+3vFp9kR7q0HqOXSoTXORxGNwVtpXTl6cilN17XksilPC2+6AUpbbH8hAJ3860jVvZphtQXLl4ypywyDm63GkpUhw+akH8Yiar9j2MsB8HI5t11lJB4LdgIKh5FSiY/8xXHDi2HlHM5W8iKsqsllYv2B2jreGy94pJS2++htsnkeAHiI+BUBWnrVA3g0ljrK2x1kxZ2LKGLZhAS22ge6P/PPzpVxPKPPf6V5bF11iKsppblwVopMCDw/DnRhJSnzMTRIhMedKcgPLYVzWKOTBO1duJkUVGyj1mjKJgxTA6THpRCQVGOXShIgAk8+lADNIaYIIIig2Kj5dK7lHrQ9D5waBgbfKjEmQaJ+z+FGJOwoAMqY+NFB8M1wO4E1xTCdtt6aAFKgRuJj91dA8qKNhI+dGptgIjc7mTRVKAJJ+FDMHfypJRB2M7qoaIFW90g+fP6ULnvD4UDRHCmdpoV7q5ztzpvQYZKoTtXJUAhUcx/srmxKTNdEIV6ikByBsjiHIUY7I259KBO5E8gKEkwT0pIDgZcI6UBHhUYnbnQtAcW9GVAST03pO9gITKKTc5G3xN3l28Lb3dm+6btfdyspISG0lzw8lFR6wIHU1inaNbtWWsbu0tbgP27DNs028N+8CWEAL59QAa2/UuJs85gbuxyTIeYcbUoA80LAJSpJ/ZIrz/rFc5pBSmCqzszt/wA2aMj6167glSEqTUFZrc0w/wCY35Fo7FcdZ5XU2Tx2ScU1Z3eIuWnnErCClBKJIJ2HLmamMS3gNI9rysTgL1d/YXduLYPlwOdy8o8YSVjZfIb9OL0qodnoPFqeVb/YF5BHwQDP1ruxnFt5DWlst08LePaN0EDkpUgJHwBUD8q+hjlHkTz7WMcU/wAZHoYSkz8qMSTzoOcSZ6iky+0VDheaVPk6k/uNeDy32HcUBHn0iiqO3Pr+VECmirhDrR57d6meU8pqqdpGrF6SxNldW1qzem4uC0UqcgJHCTIKfhWtLD1Ks1CC1YN21LaVGE7UKuQPIyKz7C9o1vnNZ2uKxlslWOcZK1XTxUhwKSgqUOHlwyImtAUpB91xsjbfiHy61pWwtWg0pLf/AGJTUtUw/MnaNhvRgPBH0NIpW3xlIcb4t9uME8p5TQlaRuVoHlKhH76x5cl0foO4YgEQa7g6J3PlROJKCONSEkiQCoAxMUfiEgBSDPLxD++pcJdhhVTxefpQpEyeVCT8+sjlFcD4VDrULUAiiQk9RQkmeVcoeHejGZ2p2C4SDxE0I3mdyNwK4nfYUYDY+u1Fh3CHxCOtG4RRSPLn0ruJPmapCbuJ7cImkXpRyBMHoJpwvkN+Z2ps+d1dCJPrypRV2hMWSRKQFIk7HcUJSorPCCdtoE7fKsoRozV99Z2txhcbYXGNdtGXGSlNqpwy2ni2UConi4pnnVOF2hjKuWefxvs7jS+Fx6zZTaXdssdQUABUc+FQM9CK9CuB31z/AGKUJSV46notvdJUn3U8z0G3U0gm8tVNEC5tiYgffpn99YfmtQ3fsiLKzyTmbLa4ReXLRWlZJ2S20oeolSwpRPIip650xmsX2Y6syGrrG3bL9mz7H7SGi+HA6niKUgSk8J9D5iiPAXbxzFJShHNI1E5Kyb4UuX1mhXIhVwgfnTpKkPthTC0vIB99tQWPmQayC1wuZX2WaczOmmWu4s2rkX4abbU6T35IUpJSeJIT59OlNNLLsNSF5CLprSmorZs3LeRswWre7QBKg6ynwhfDuCkQrypy4ErPLPX6CSk4ZlsbM/cW9mgOXb7Ns2TAW86lA8uZNNEZzDvEoby+OWpXhAFygkmYgCaya0yOW1dqFzH6Pt3HHPe9tuAn2lxIABcccIhlJ6IQEgbDc1ecvgL/AE12M6yttV5Kzv8AKvo7xgd/3q2k+ABI4gCDIUdtqI8BjbxT8XkE06cby3LTeEJs7gnmGVmD58JMfhXmzViEoy7YElSbGzEz19mbBP4Vp/ZJqK/zWmspa5JfffZyAhp9RlakqQsgKPUjh584rL9VnjzLcg/+iWijz627R5/OunhNGWHqVKUuljXDSvK/kSeg5CNVEJJUMBej8E1J9gah+lGQkCfYTHn/ABif7qY9nviVqlJEgafvoI+CDNPewcoOrr4JPOxVA/rors4j+RP6GOIf4yNyfE2ryT/xS/8AVNePQkFKAoI2AkR6V7EWQptaR+0kpJHqIn8a8s6k099n6tyGHxzqrpNqVw44ACoJb41bDyhX0r5PBZpZ4mNZdRDSqEOZlKSNyxcQP+gWaQxV4wmydsr8OezuqQtLjQBU04kEBUEwoEKIIkGOu1WfsiwVvn8/cpeunbc29sp1AbSDxhQKCDPLZU0Sx0bavdpq9KrvLhFqh5bRuAlIXCWyuSNwOVfX5kM8ot6pXMknYYZlhnS15lMW2/7ZkChVq5cJTwtNoUAVhAO5UQeEkwAJjfemFkAcBmwEgQbXkB/xh6fI0lmbw3+Yv7/hWpL7q3CfQqITPygVetJ6LZynZ5lcu5eOodWFqLSEAgFglQ3J6zFVUqRpQTn1t+wsrexVdDIT+kTJPAT3NyOp/wCDuD86rxAFsPCNkbwIPKr12P4VvM6ne7y4cYFvaOup4EglRUO73n0WTUNaadbc1sNPKuXEtG+VZ9+lI4gAop4uGYnYbUlVgpSXZfyFnoWbtsSn7W0+uJC8SzH1J/Os/CvBvIPMHc/hWuduOHbtsfgr5L61vMtpxyUFIAUlIKguZ5+lZZf2S7F229pn75lFyI6IWJHz2rLCTjUoqXe/6lS0dj0zoFIOh9P9D7E3Jn0P1qeKfX1qOwGPRicHj8e08X27ZhDaXFJCSsRIMTHWn4J5V5HENOrJruzqjsgyhKDXQTuOVCeifShEcP7qxKCFUjfahTy+dcRH51wBiRyprUACZFBIrq7ahoaQRcEpjmDNJPmPH1najHY8pJFEud0geZ/KpV+hJlus+ze5uMgjK6Pli7cUC7atOdyUr/ltKKgBvzTtvy8qrPaTdPZC5weUyCIyN9iWVXaogqdQpbZJ9Twb+tb5ZkBSB1kT9RWB9pPiu8MSPD7CoJ36C6f/AL69bwfF1K6cJ626joRy1MxN9h1u1cdo2C79rjQ2l58A7jiS2SDHxrOdRZbI6lz9ze5B526vLh9SW0kkkAqhKEg7AcgAK07sBJPaLjJ3AauOET5tGazfQ3/rzhZ9037cEj+fX16knDNJdEZ4u0qiRf8AQmkNV6P1ZiMuRassC5ZZuW27pKi4244ltSVJB39/5VTs/atM53JsJA7ti9eaQggQAHCAAK9C5Q8NramI4by0J/8A5DZ/KvPOq195qnM92Co+33EHl/lVVycNxM8TByn3NsJHJKSLxonMv6a7J9cZLGEs5JdzbWbb6T4mwsESD6SqPXes80xpjJ6pv3UYxlDzqU8brz6wA3JgFSz1J+tW2x+77EdVEHnl7IfDY1I9lDzlt2e60u7ZxTdy0gqbcTsUlLCykjboa1xNWVKLcd/M5q+tZk52faYyOkcHqVeYNslDrHeJU07xgBDa+InYdSI86zLVaCjPOtgz3TFuyqTEKSw2lQPwIq6aittZs5d1izx+cv8AHtqbXbrdQ7coV4UqCgTKVbmRsY+NNcV2Z5VptWZ13dNYDEJV3j7944C+8JkhCAZ4iTzO89KzwlCcJSnVknKXZHTRcafikyK7Nwr2jUzSU+NzT98Ej+UeAEx8qd9g3D+lt0U7zjlxG8+NBpVWjsxbXTWe7P315rG8RUxcWQ43mgZBbeZO4MeEggg0thcPkrOz1BfPaavtPPWuJuH03tsLi1BcSUlKSFEp4TJ8PLatMTS51KVO9rmdaOeXMi9DbEAF1KSeaogfERNeaHs+MX2jZTLKYauZubpJacWUhQWFo5/A7VqGke0pq6wd69mmivI4tn2h0MwPaGwQOIDklQJEjl1HlWddlt/YnXgGXskXX2gVMtJWhLiEOLUDxKSeYEHlXxuH4aeGzucb/uYVJZrWEexy8Fjr/GJBhu5C7YmdvEkkfiBT/Vd+MN2sZ28CuFSS8EHn4l2/Cn8VVV8hmLRGtXMzirdxi0Tei6aYMAoSCCUgAx0MU+7TrpF9rfJXbSShFwGnkhcSkLZQoAx13r6Tp3qqbWjX7maeh2Exk9n+psgpI+5ds7dKjuZKypUfQVqXZZ972T5JA3VxXiR8255VSnn2cV2JW9s62vvs1ereQsRCQ2oDf4hJipDs/wBZ2GF0Nl7C4tblx1vvHipHCElLpS2kAk8wTv6cq58VGVaDyL5tP9FRaTKDpK5zbF9Om1XwvC0ZFmCV8G0yEjlyqS0aq5PaXhzfd77X9poL/eghfHxSriHnPOn3YxkkYjWLAebdUq5ZXapLcSkmDJ/sfjUf9vsL12rUKGHVW4vxehmQF8HFME8pifnXTNSnKUFHpv17ErozQP4Qj5Rb4C2SR4lvOmfQJA/eazPO5pOXXjuK2aYVaWbdke7UT3oTICjPI7mrH2wahY1FmLNFsw60i0Y4T3igSVLAXIjlsQPjS/aXmcRkMVp4YvFCweUwLoqShscTZKkBKikCTKJ8t6ywlN0aUYSi+pU2pPMjadH3Zv8ASeGuyd3LRsHed0p4T+IqYPJShttWadh+fRf4A4UtOh/HpU4XSQUqQtwlIA6ESa0z9kgjfoOdeXxlJ0a0otdf1OmLukzk7IknehXyovMelGA5A7zXOtigqzB+NclU7DlXK3JnpXJASj4maIgcT06Cgruvxo3B6iqGI80AelJXO6E/H8qVVyAHOKReBPD5T+VQyQ9kD3jcc+IfvrBu0wReYMAzGOVI8ybp/wDurcE3jVi0hy4JCSsJSEpK1LUTslKUiVKPQAVhPaCtbr+GcWh1CjZL8DiSlQHtT5EgiRz5V6LgUWpSlbQ0o61EWTsAKU9pGOQlO5ZuAT5HujyFUHRyf92WECdx7egARvPFzq/dgUMdpGLHPibfVI3JPdKplnbT9CcZizqTs2xZeuUnu7pd+8FuqTueLgVCV7zHlX36izqUe5hi/wAy5sGZYWuzaSpJHFeWiZiP+END86886mCVaoykGJvnlExB/jCTy+NaDohi/wBTOY/IYPQ1rb49jIWwcvmMg+tTZS6hSuFLjnigDfYxNZ7nCTnMs/xAk3r/AF/5RVc2AwrwsXC9zfCSzybLIyhI7C9UJHjSnN2sf2AfzqY7Crdm+0tqWzuAVMvupacAMGFNEGD8zFJ6O0/kdVdkOdxmEYbcvV5i3c4VuBA4UokkqJ5QKkOw1g44ajwl8nuMtbXaO9YV7yYBST6idvmKx4o3Gg3He6/U56i/Gdyu6xutf6QuW7ZjUuefxykxbPturKeBIgJUBPCoDn06iqFcLzuo79Krz7Vyt4RALoceWB5ARsPhWvPds1gy+62cNfpKFlJKbhAmCR5elOcN2t2OYzFjjmsbkUKunUMJU4+kpSSYBIFZQxeKhS8VK773MnGDe5QrDsx1Xb4pzJW6/ZL4EFNk2+UPrTEk8STAPkkmfhULd5XV47yzyt9qFaFApcYuHXyCJ5KSTuK1bUXaljsJnb7GPYu9dctXO6UttaAFGAZAInrTMdtWO4eEYvKhI6d6jl8JpUsZjLXnTTT21Bxh0ZnWm0ulrUaVNOJLmIfSAWyCSFtnqN6a6BbWjXmAUErgXyBPCeRME8vI1uukteWGorLJ3QbesWMcEqecuVpIgg7gg9OGoa47YsAm8DSGMk7bggd8EJEmeYSTP7qzeNrznJRpffyHkS6mBPsLSXPuXQDxRKCOpHlU5rVh1WYSpttwqVZWhICSYPs6B5elek2dRWNxp17OY983Vk20t4lvYkpEqSR+yr0NUJPbXiSAFYrK77iFtn4c1U4Y6vUfhpt203QnTV9WQ3bBjTjdE6MsW0E9whaVQCYPdoJO3WSaz3EsvHD6hBQviFsxAKT/AMegeXpWtL7a8RsU4jJct/vWx1+NPrjtZx1vh7C+Xi75Sb1TqUoC0SkNkAkmevEKKVbEwhldN7913uNqN9zIez5pbetsGtTTqU+1JBBQQNwQelQTKFptlgJWCBGyT5egrb/114uNsTkynqA43/fVm0Vr6w1SjJLaYuLJqwaS68u6UiOAyCZSdgINXLGYiF5SpWX1Qskdkzz5qCVZxxRSQFNsnkR/kkDfb0p7qNE2emCATOLSCQkkD793n9a1i97YsC1dlu1t8jdNiAbhKEoChyBAO59KsNzrjFI0o5qO0Lt5ZocS0ttAAdQokCFA8iJn1HKpljK8crdJ+oskejM8/g+qKcznEq2/wVs7gj/Kf/7W1lRg+XpWc43tdxGRyFtZpxuSQu4dS0kktkAkgAnfzNNx2zYMhQGMyxVBgfdx/rV8zGYfEYmq55LejNoOEVZM01KvDJ9BFHmDI+FUnN6+sMNhsNkLmyu3W8o33zSG+EFAgEhUn1HKok9sGHSqFYzIgbSQpsgfGDXJDAYiSuojc49zSyN5osepqO03mmNQYW3ydm063bvlQSl2OIcKiDMH0qSmuWUXCTjLdFp3VzgQDvSnE3/JNJyOlH4h5fhTi1bUBEgTO4G00g/sN+ivypyJKoI22pq+fBxHnxH86yGIv27rptnbJxDV9avC5tVuCWw6AQOMD9khRSY3EyOVYx2v5a4zedw+RvW2Wbp3GI71tlRKEKDrqSAT0lNbhbq8aehkRPxrz/r9PDe4oqG/sSh//Zf/AL69PwKpJ5qb2RVFfiJk52EBR7T8WQebNxHoe6Mfuqr9oOv81rRFo3mVMJYswpTbVu13aSsiFLMkyY28h0qydgrpPaniUAeEtPz8e6VVG0mhpzWOLZuG23WvbktrQtIIUAsiCDzFfdnJRTk+hljFedi4dkuuc3prL4zB2DzC8dkL23DrTzYXwcbiUqUgzsSOcyOsTVb1E1w53KoSklKb14T/ANIa3q/w2KtmrN61xdgy+i+tChbdulKk/foBIMTWE6jcH25mUEbi/fI9R3qhzrnweLjiYucFY1wScG0y86C1JkdJdkWo8rh1sou05hhpJdbDiQFNgE8PnUJ2TXGWzHaazk1rdfcU447kblWwKFg8QUeQkxA+mwpS3V/vE6hSqOIZy0n08M71YP4PZjC53h5+0s7fBBj99Z4+rysPKVvL1Oasr1mzHMslIyl8OLYXDm/T3zUn2fideaf2kC+aIHwM1adSY9GoO2q5xSGwpD10lgoQI91oEnb1G9MexW4Fp2gWrD4BU+y8wOJI2VwkiPWU1Mqr9ncv8bmNvERfaimO0XPJG4NxxSOspBqsbGINal2/oQNQYlaUISpdotRIABUeOJJFJ6/aaHZvoRaUITLcKKUgEnuxuTG9PD4i9Knp8Wm4OOrKlYXamNE5q3Qra4vbQOJBgkBLqgD6SB9Kr5MLUes/PflWgZMJX2I4haUhKvth2T1UYVFS+jW219h2qiW0FXeulRIEkhLZSSfSn7Ry4uVtXK37Bl7jXshfcXp/WtgSosKxyno6BXCsEj5RWYAgNpUCQIkkmB0rW/4PI/xvnYAn2VvY/wDzN6gsyyj9dimwlHCcu2CmNoJQYj51lGrlrzjbpcbV0igkgnwqChHMGd6nssQdKachQUrvLyYM/wCURU523IQ32hXyG20JT3DIAQkADwAcgK0rtpYZb7NmuBptKkv2wBCQCAQSdwPTfzrSWKV6bt8X8BbdHn0ydid/KrVgnnGdDauDSikPKsmVn+aXFkj/AEatfZsmxuuzXUmPduMa1kLha0sJunW0GS2Ak8StwJ6+dMMnpPLaX0LnjlmmUJuLizS33bwXulSyZjlzFVKtGUnB6arfr1EotamdFRCkzuqd/OrNg7rh0hqu1UohCk2jg8pS+AD/AKUVdezuws3+yTVTztpbruPvgXVpBUOFoFMEiRBMiOtRPYugOZDUCVoQsfZS1EKAIkKBBipniU1LT4Wgy66FP00QnUuKV1N03G/UqAFRifEFlPLxEnpG/Krt2MOWjOtrd3ILYbaTaulK3ykJC+EQZVtM8qTzXsi+1i4TbC3XZqyjfD3cFsgqQYAG0bmqlVtUat03FbQl+0lQ/QDs9UmN7RYHIk+FHLz51naQFK3WZPOeU1vHbq61baMt7cMtArvUNtwgDgSEqUQnbYeEcqx3N4cWOH07chBByNo48o7iSHVon+yE1lgaylS+rf6jnHU3bse8fZ3jI/ZW8Dy594fKrioGKiNFPJudH4R1KEIKrNAIQABIEHbzkGpckxXlMU81ab8zqhscAfOKNvRCogTRwoxyNZJ2LvYTBPeK35RTa59xI6TS8SCTvSFwfCkzyM1n1BB24CkdYIrB+0tIGWxaAYAsTv8A/uH/AO6t5t0+JE+Yk+k15/7RyDf4sclGyMk9D7Q9z+teh4DpORdH8wmuwdPD2oYlSdwG7jc9PulVRtIp49aYkRurII4vUlyDH1q9dgjaz2p4hMggtvgco/ijVI0yot65xsbKTkgB/nCK+/X+GX0MsZ+Yj0lfJC7ezTym/s9/jctTXnTPK4s7lEkeI3r0z0+8Jr0Tk5TbWieLhnIWcE9P8IbP5V5z1AFnUWVlQCfbX1DqJ7xRr5vA/wAqX1NsPrJlrZ4T2H6jAJgZy0j+xFTv8HtJOLzgGyTcswT18JFQFrH6h9Rq5g520Aj+iD+dK9mt7c2HZxri8sHizdMBDja0R4CEkAgfOujiEOZRcO7X6nJVdqzK7e2WT1L2k5hOA3vHLt91sh0NFCUqIJCidtvrTLTan8D2hY1N34Li1yCW3xIVB4uBW4586U7OMhc22usU4w+W13Nyll0jfjStXjSdutQmRvrq+yr19dPLdu1ucanTElQMA7D0FWoya5fS1jBtGkfwgEgZvCciRbLSf84f76T1/wCLsm0L1PAPn93NUTUmbyedubZ7L3zt24hkBtTkSkEyeQ6nenmYy16/pnA2lxcLdtmEvBptUQgpUACPgDFY08NKEacH0f8AI5SvfzJ27HF2GWI5Rmlgemyuf1qb0KB+pTVyeLwhbxk//LQR+6qNa3V89ojI2Tjy1WNrc29whkwA2pZWlSht18NMLTO5G0xF5irW7cRjrshT7AAhZECZiegmrlh5NON/muPNrfyLn2MZe1wF3nb7IKcTbJt2W1FCZPEp0BO3z3pLUTRZ7cFKUd/tdokdRug1WcWhZ0vqJaZ4Qm14iPV0x+6nOkbi5yWvcCq5Wu4feyDRWtZkrPECST15UOgs8qnVqwKV1Yl+3IH9YmRI2Ps7JA/6MGtL7ayP1bInmH7WPoRWFZ7IXWRy93cZF9y5f41NFbhklKSQB8oqa1DqDMZDTGGtr3I3Vwy4l1a0OKEEoXCTy6DlWcsK5cqz+EFPe4vpbRrea0xk87cZEWtvjnT3iBbF1SkpSFEp8Q6GIq79oesMVqvQOSGJ9p4ra5tS4Hm+HZSlAQZM7g1lVpmMnaYy5x1rfPtWN1JfYQYQ5IAMj5VJYhCl6D1QpKSQH7EmOg43fzIrSrQc5qpN3s1b7XuTGSWiL32aH/ei1YPMv/gwkmojsNg5zNjmFYpY38+IT+6qfjtSZbGYe+xNjc93Y38h9HAklUiDBIkSNjHOnmkcjd4nG6ivMc8ph9Fm233oSCQFPoBG4I5TUSw0rTu/ia/YpPbyEND4AamzbOM9oRbhxtTnGpsr2SJjhBFOlYsYPXjOKU6LhVnkWWQ6lPCF/eJMgfOkdCXdxjNT4t6zdW0pT6WSoQSUKMKG46io64yd9dZNzK3D5Xfqd74vkAHvEkFJAAiZA9K6JRnmcb6WEmrGsfwhbsJtsNbT7zrz/LkAABt8zVBzemsticRjcjl0J9hfSEsBNxxlHEkrAKf2QRTbWeYyGZvrdeTunLlSLVoIC424kJKoAA5mTUxqzMZC/wBFaURd3i3GnUvqWggAEtuBCDsOiSRWGHpzoRhGNnvcpyTbuat2O3abnQts2klRtnnmSSdwOLiH4Kq5FIBJHXnWIdhOQuk6gucb7Q4LFVs4+WOae84kAK5c4rcFxtBmvOcSoulXfnqdFN3iF6UskjhHhXSVG8PXn8TXEtQYkow3tTZ+AVKJ2SJ/CnC07bGmroCytGwKgQJ5CQR+dKFnJIq9iur1jbs2jbik29gt1lD7RyN02ISsSlZaQpS1CN+GBPLasjyzn6Uass7LBs3F3wtotLZLghx0AkqcUP2ZWpSt/dG3Srdk8voi0ctLPVul9QLzVlZsWr5ZukoQ4EICQoALEpIGx60V3tXxuBs3LTs+0tbYZbiIVe3RDro9YHP0kkA9K9tg8LToK9JPUiNeENdbkdiRd9mXaTYvZdj7yxX98lsz3jK0kFTZMBQgyPUQajsnp9Vnk7/VOmLi1yen8ddovFLQ4W3GAt0FLa0LAVMnhkSOtHwWubp3HP2uqsMnVeIt1F9Tt0Vd/alRklL4EpBJ907T5CpTPa50svQOXwenNOX+MuMkWlOLcuQ8gd2oKEEmeh5CumSz6WJq1o1FdrUtr2vsW8xjr5xJt7VK0Xzds4oKfuFIUS2gJSCEpLiN1KI2TABJms90ro7L60Tmb2waK/ZEKfVsQHniSe6QeqjJPyHnT3S2qNCsYPEM6m05k8jk7Josl5q5CGlp7xakjhCxMcXUU91X2xXtxj7fGaMsBpnGsqCh3PCXVqBkCQISJG8SVciYrKhQjh45aasvMqFeMF4d+pHYC6s39G6i0tkbpGNdun2rti4uUK4GnmjBbdABKZG3FBg86d4KwuMT2f6vacex91Z3Hcsv3dneJdRacR4AXEgcR5zsDUm7rzCZjG2t7r/RBun7hRCMpjVdx7SU7KJEiT57n0plqHWujk6AzWC0rp/I45zJlpS3H3Ur3QoEFUqJ5AxFXOPMjbzM6lSEnmXxBNM9lmXsc5icmMliXrRp9u4CmXFqDiAQSUnhg7Cma+x7OKWpXt+KgqJA43ORM7wmrl2DKeXpG7S6pSkN3qktpUSQgFKSQB0E71ojafHPL8K81ieI4ihWlTzJ28hxpqSTMMuux3PLU0U32KCUtISfG5sQAD+z50tcdkmcdx2Pt03mNK2C8VnjcAIWoEAeE+VbcqSN6FWyfFuYn8ax98YjTVehSpRMu0X2a3Vixm7XUL1q/Z5G3SyBbLUtbakqKgocQHIwRVXu+x3PNXakWt3jX2JPC8takGOhKYn6fWt5HQdPKhiVR8qS4riFJyutRulEpGE7O7Cw0VkME7cF1/IJBuLtKYPGDKeEHokjYddyag+z/sxutPantsvlry2eRZLKrdu3CjxLIIClcQEATy3M1qcRNcrdI9TFZx4jiI5vF8QcuJhN32N5165fUL/FBLjilAFbkwSTv4fWnF52TZ+4sLBj2zFBVulaVErcAPEskR4fWtwMT8vyoBHAJ67Vr73xGmq9BcmJgv6nNQTAvsTt5uL/APDVv0F2e3GHx+esNRKtbq0ybSGii3Wo7JKiTJSIIJBHqK0wDf5UzyV/ZY1HHk7y2s0nYF91KCo84AJk/SifFMTVWRb+S1DlxTMYvexrKt3ihY5OwctSTwuO8SVgT+0kA7/CrG52Ziy0Hf4jGXDT+VvXGlv3L0oQoIVISkQYAkx1JO9XROp8Y+P8CF9ep87WwdcSfgrhj8aBWddWrhawOoI5BZtEJ/Djn8K1eNxjtfZCUIGXYjsozlnlLC4fuMcW7d9DikodUTAMmPDzpo32P5/gWF3OMG5IPeqJ+B8Na67qBu3HFd4jPsIBjj9gUsDy9wmlrDPYm+e7i2yDPtBH8Q9LLvw4FgGqfEcZFNtfYlUodzJsl2TZu5uG3E3mMQlLLTZBccJlLYSTsjqQae33ZhlrvA4Sx9usEuWJfCzKylQW4FJ4SB0jfatgWmBCkwTtBFFPPxTPkd6xlxbEaarTyKVKNrGadnmgcnpfUa7+9vbF5lVutnhYK+OSQRIKR5VpZPhVQwARXKTI2rhxGJniJ55mkVlVhJOyd+tKgpiikbetdNTHYoLHjImJFJPNpG8AKCZNKHZazzg7Uk8tPGpO5JTA+lYoCB1PpTG6ntrdGRQ6HWDLbzJCXAOqSSCCk84IMHeoJrso02h1C1HJPBP7C7gAK9DAH7xV9bEIA9KMn3vxrrhjcRCOSM3Yhwi9WNMbi7DGY5VljrO3t7UghTSESlciDxT73zmqrlezHTV+S8hm6suZKLV2ETHRKgeH5VeBJTHXeuSmWD0EGlTxdam24zdx5U0Ua37L9OtYxyzKbtfeuJdL5WnvUECCEqCeRkyDIoLLsr0zbPJW63d3YTybeuITHqEgT9QKvnUb9KEJEn1qvb8RZrO9RKCQwu8Xj73FnHXllbvWKkBAYUgcCQBA4R+zHQiKpznZPppxKgn7SQDJATdAgfVJmr8E7EnkKOAAkx051NPGVqd8smhuEXuiH0pp2x0zjXLPGl9TTjheUXlBSuIgDmANvD5VLoO9CkQAOc0AEL25daxnOVSTlLdjSS2AMAxXGIHrXSZkj3uXpRo2E9KgYMT9aHhBIHU1yeUxNAQeKRQAB5Vw3SI8zP0rpkH4UZAhAA5zNABlJAQkjnSL7iGGFvPuIaZbSVrWswlKQJJJ9BS69x5CIiobJtC/zNjZOwu0Yb9tebPJxQUEtJUOqeIKVHUpFawipPXYTYT/ABhmElTblxisaQCnhSBdvgjY7z3KT05q/o04x2DxWPc721sWk3HV9wFx0nqS4qVfjUkSdyolSupPU0DfnWnNdrR0X/biS7h3iVp8alqjlxEmPhSJA4gI28ulKbkURexFZN6lBoIBVICyab5C0tMhblnIWrN22f2X0BYHqJ5fKnA5wa7eSB5cqM8ou6YiuPsXGm2V3Fg5cXmFb3fsnCXHLdA3K2VHxKSnmUKJ25HpU8hxDwQ60tDja0hSVoMhaSJBB+dKIKQlKnCEtjdZVyCQCST8Kg9EJI0li1KCggtqU0DIhorUWx/YKflW1SXMp53umJbk4rn6jlRVE8zRjvHpRVb7fOuZIoA8qOBRFSBvyruH1Nax2ASHu0g8gh1KjyVvSqz4YNcsg8M8piKw0AATwwOZpQbKn050CIISfLeKUCfDJ6dKqwHJ6mh2VbmeUUWdj60dKYbKR1TJ+HU0JXAKgcgTt0NG6T1pra3Dl+53WFs7nKOBRSo2yR3SCOYU6ohAPmASfSpy10lqC6US+9jMcg9E8d0uOgPuD99dlLA1qusY+pDmkRwAKCOvM1yY4VAHnzqws6FvO7+9z7ylHqmyaSB8oJ/Gm7+icw2mbPM2j0bcNzZFMj+khQ/dW74VX3SQuZEiAQSI6UCdqPf2mZxZ4sniHCwASp/Hr9pQB1KkwlwfIGm9k+zeNd9avNvMEkBSCCJ6g+vpzriq4epS+OLRUZJhyklU0ZXID4109OgoVDwg9YP76wKOR+yfnQrBkUCdgmdgKMqZFABBvIoyNue29AEgGT8qMsiBPrQAZQJAjyqFyCvYM7ZXrm1rcNexPOHYNK4uJpSj5ElST6qTU0FeAGOYNIvstXDS2LhtDrLiOFbaxIUPIjyram1GV3sS0KhJClA9OYPOaAQN+lQ7aMjiQW2kuZXGoTDaCsC7ZTHuyohLoHQkpVHnQt6kw63C09eCyfBgsXyTbLmOgWAFfImrdCT1hqh3Jg+5896TWJI35Udkh5oLZUh1J2BbIUCPiKBaFIVBSQPUGsdVuF0cBAnnTLKO37aUjG2lvcqPEF9/clkI2EEeE8Xw2p6RA+PKhaQsqJCSSRvtVRdne1wtcrzmKyOWa7rP3duiwJBVYY8KAcHPhcdVClJ80gJB5GrAYCUpACQAAABAG0bDyolytu3aK7hxtlA5qcWEAfEkiotzUeK4ii2uzfOdW7FpVwfh4AR+NXN1K1klouiv+glZEqOtcOcnpyqLtMq/cZFm3cxV7asutrUh24U2CSkAkcAUSOY5xUmDtNZThKDtIadwAep5UoOVJdaWmrhsMaq/aCtopJ2QlJHKaVWOIrjptSK5UlO0QaxSuAq1PB67bUrE7R8qSa3Arri4RbNreeVwNtpJJ5n0AHUnoOZq1FyaSDYLcXDdq0XXyQkkISEJKlLUTASlI3UonkkVO4jSS763F3qkdxaBPefZoXCQBvL6wfFynhHhHXi50thMexg7NepNThDNwhBLLShxeyJMAJSP2nVTBI3k8I25rGzvNRoXcajaLOO2UziNiAOYVcEbLUefB7qeskV6TA8OjSip1FeX6HPOpd2Q5az6nm0MaRsGXLRACBevAs2iADENhIlz+qAn+dTDIFNql13UuqrlSkI71TLDqbJtCQdyEoPGR8Vmapna32kXGBvWNOafbQrOXbYCXVGEMBZ4UmOp6jyqk5Hshfftxe3OZuL/ACrhHtDroB4iRvBO5APTyr68VproZFle7SezlpZdbsclcyuFPAOKiTueJTkn99W/S+o9J50hnTWoLpm6UJSyi7cS5M7fdu8QP0ryvqnC3WnsguwybaEXAPECgyFp6EHy/dUU1dONoQptRQtCgpK2zBSRuCDVctW0Fc90N3Wdx6hxd3mrYHcBIYuUjzj+LX8PCfjTZ/F4XVSn7vGOqs8s0Ql1xtPdutqI2S80R4v6w9Ukc6z7sD15calxz+NzNx3uSsyFJWQEl1oiAfUgitRyeLbvXUXLK1WuTbRDN40BxpEzwq6LRPNKtvgd6xnTUllmtGNPsUZxq6sr0WOYaSxeEKLa0T3Vwkc1Nk9Y5oO49RvSquSY5QatKXGtTMXGD1Fbi3yTKQ9LRIChMJfYURIg/NJ2Mg71NbNzZXrmOySgq8YQFBwDhFw2TAcA+Oyh+yfQivN4/h/J/Ep/Cbwlm0YdKTRpoDz+FCkyIr5SZsMNQX7eMwl7fOvIYQw2VlxxtS0o3ABKUkE8+hFZ6O0yyLaQrOY0q3j/ABRdif8ATq/6nxRzenMjjEPBk3bRaDhTITuDMfKso/Ui8d/0ha22A9kUfr4q+pgvZcj57s79r/szKea+hNL7TrWARmcdAHL7Iujt/boye1DH7ceYsAesYi6/GXKhldilwf8A8RMTH/uigI/t0VXYk+SFnUFvz2AtFb/E8Vdjjw9/P9l/BP4hNfrQsAqRmbLhn/8AKLry9F0P6zMbcNlFxk8ctlXMOYm4KD8QVmfpUGexJ3n+kDG3/wAIf/FXJ7FLnhIGoLaCZ3tVf+KmvYFtLX/vIXjFntR6ReUVf4kQvmVs4q6ZJPoW1ppE6swCFcLWauGQNx3QyG3yLpow7FrgQTnmDvIHsqh6/wAquPYs+FcX29bbQQfZVco/pVfMwXWo39Q8fYA6yxQ2/SbI8PkBfAfTvKBWrMA4CHcxcXCY3DjF8sfTv96D9S1wfez1uANhFqomf7VKt9izoBCtQtbTA9jJ/wC/T52C2U/+9BWn2Cs6s0oyoLb+yOMftLwLy1fVbxNSiO06zDQT9sNJQnYNt4VwAfLvYqMHYqsT/ugR05WZ/wDHSn6l0mQdQGRvPsm3y8dTKpgZbzb/ANf/AAf4nYs+kdV2WpM+0yxkFXD7DDqktDHm3BBKQSVFxUwOkVd0zO/OqNoTs+Gk807kPtT2vjZUxwdxwRJBmeI+VXkmvj4vlcy1La30NoXtqAYMfGlRMcqRMkfPnToRFYrQoYTxFR/lb0R4bgA7GjJBBg+XKiPmHEfOsVuAohMJ5xFSOksd9rZz2u5SDjsa5DfFyduRuVH0bH+kf5tRFy861bE2oCrpZS1boIkKcWQlIPpJE+lW3LWKLDCYvStitYN4ksuupMKDKRxPuk+ap4Z83PSvtcKwynN1JdDGpLoFslnUmQTmnCTjLZZGMaUNlkEhV0QeZO4R5JlQ3VTnU+ettO6XyGWvT9xaNlZAgFauQSmepMCpJvgQ2httCUIQkJSlIgJAEAAeQis57f1R2VZXeAXGp26d4AZ+teiWsjAwXQl47ne09GVyjhXcuOruySZHHMpHoBsB8K9KyFMIJ3CvEepFefux2xSi4N68SlPiI4UklQEbbDpO9agO0DTSbtdqrKNtPhXCW3kKb4T5TFXUTbEiH7RtHr1Rl7d9BCUsNd0APMkESfL16TVFzHZo7hcWLx673WTw26mwSk9ASDBram8vZIbF65cstsK3Q8pQSk7wIJ2jaqDr7XmEurV2yx2RbdcTueBKiCd4AVEedOF9AZjlpkbjA5tN5jne7uLdfEhaSCJ6jfmK9uaXyYzencbkkyBc26HSCIMkSQR8a8JXCi66tZESSQOgr2B2DXNzddmmIVeJPE2FtIKuakBRCT9KKu1wRcc3jjfMNrtne4yFsouWr5H8WuIg+aFDwqT1HqBUbkGxqzTiL60t+6zVg4tJYWd23k7OsKP8lQ2B5HwK8qsClAKKunKahiVYnVdrdoPDZ5aLS5HLhfSCWXCfVIUg+Z4KxcVNOMupSdtSqtPIfZQ63PAsSniEHfmCOhB2PrSoJn0p3n7H7M1DcspTFtczeMkcgomHE/2ilX9amfJXPby6143FUXQqOB1RlmVw42n/AMxRU8h5Ca4q8J9aBHI/h9KwRQZMASPLcUHCCBXJiCaETAPnvTsAChCd65mFKCeUmJ8qBZEGem4o9t7yDz8Q2mPSqilfUDEr7tJ1D3GRy9r9nt4u1vxaCzWwSpYIWQSufJHpufSrP2q6uyWncbhbrDuMpF8lS1NvNBe3ChYIP9aDWV5d2xsdL57HjJWtxdv5RFwlphLnhSgOhQUVJA5qHImrN23OFdnpBiCYsC4Y3gFLYn/Rr0jwtLmQ8C6/oczk9TScrnLi27PHc2w42u7Tj27pK1o8BWQknwz6kVn+V7Sc9b6OwuVt3rRN5e3Nyy8BbAhKW+DhIBPPxVJXt4Xv4PqHDspVm1bfMPBH5VjtzequNP2uPJJFu6+4AdoCwid/impweEhNSzRWkn6DlPY3PX2rcvjs7Y4XT6LXv3bI3q3rlHFxAJWrhSOSfChR+dQ2Z7RMuvQWFzeOXbW12/duWdwhTAWhRSAQpPEZTt0plqO49r1tpW4G4f07JT5zbvVV7hJ/U3hSnfhzDw+fdj+6rjhqSillXp9SXJ33Nb03n8nedo+ewd0+0uxxyCpoJYAWd0QVKH9I1dV/gNqyvQOQt8r2vapvrFwO2j9txNrCSOIcTYmD8K1Q8q+PxCEYVcqVtEbwd0FSJPpS3H8KRT71Lz6VwtMsZ9RSbkKcHWlOe5pJfhWB68/lUt9gJLTFqL3Vtkggd1YtLvVD+cZbb/e4fkKnrF77T1Nm73mm1KcWx09wBx0j4rUlP9SmvZs1xX+cu1FP8azbA+iW+Mj6uUGj1BvAWz6oSq5U7dqPmXXFLP8ArV6/A0+XQijkm7ssCVQ2OLoT/fVK7S0m+0RmrdsEqXbqCQACZBBEDqZG3rUpkcoW3UNNmSSSR0j1NRi7rv2HUKR4FtkEkSCDsTFdaepLMR07hkZ7E3WOayFxj7pKu/bbSqE7gHhIB2BM8txQL7Lbq51DxQWMV4eIuFJIIAkDfxyevSkLNF5i9XPMsNrtnLc8BCQFgbAkynzBn51qasw8rEkhvvLhKSSSPEYM7DqfIdTWs276ElH7Q8A09aaQwNs+GbcuvJ8UlIEAifTmPSqvk+z3MnUjlti7RxqzQYQ65/Ftoid1x4z8KlNW6psLi6wrzHtC7jHlZfYfSUFskglBB3nntVg15rUoxQRYnhLjWywYgEAgiKqOZAZFjMQm61daYe7V4V3YtnSzv4eIBXCfr8q9pY962t2GLe1SGrdpAabQnYJSAAB+FeWuxTuV65eublIW+1brW1O54iQCQPQE1uzWQi64gsmZn/ZFRUu2NF1evglREiBvPSovUD7WSwtxaJcDV1AWyZ9x5BC2yJ/nJTUXd3oVbQ0ocahsJEg8xVQcyDrbyHCAVJc4jO8mdxUWDc0nWDqcnpnD51jZKFsvGDMNugJV9OIH+rVfI+8iZIqex9ubrsyvLTk42zdMojl4Vr4I+QSfhVetXQ+yw8DKXUBwH0UAfzrz/GYLPGa6m9F9A5THPrz9KKTsY5Tt9KF1W8UHD92CetfENwzccKh1Mx9KGYSn4CiMiOW9GI5VeUACCpRHSj26YWkdCQPxop5cQoLdZS4k9AoGPPrTjvqJnm3KlV3pbUrr/drfYyzaG3C0kFCVd+FAEAc4H0q1awR9o6sxFsPF3emlrSPIm3WR+Ro2a7O9R97lsfjxZP43I3qLr2lT4SWwnjgFPP8AyhkQZgQaUXhtVr1Y/lcdi7V63Yt14lkvOBAdaQks8fCVTJEmvTqvTlaSktPPukctnroR5up/g/WqZlX2gliP+mKo/GqdeYZDGW1Ja8IUcal5ST1HA4kA/RVXCy0rqgaad0u7jm0qtb1rIJJdSApBBChxyQrdPIcuvSp7IaJyz+ptZXzVm0bbLWz7drNy2PGpSCOITt7p+FFPEU6LklJau/rYHFuxX7NQuM/oNZ5KwS2iP6KX01AqUVdj2KBERmXQT5HuQfzq4O6M1NZW2nb2ytbZ6+xjL1su2NwkiFKWUqCgYUIcMiZBFNs9ozK2OgcHgENh/L3OTcf7lpYIQC3BlUxAAEq6Uc6ndJSW/wDIWl2JXs/x7GM7XNS2Nk0GbZi1CW0Ak8IloxJ+JrVCdvWqVg9PZKy7S85m7llpNheM922tLwKuLwc0/wBU1dQnaa+HxCaqVVJO90jemtDk0sGSRPFzpGCIj507STwjcVxmhHqTCVfDnST5mOXPr8DSqx91APUUnckBQis1qBZez4lGndQqRutN6+RG8kNIA/cKq2Jzfd4DGsCOJFo0keXuCrV2aKDlrnrNQIIvAonzC2UAR80ms9wjYVg8ctZCeC1Q0oKMQpICDM+qa9rhk3SjbscctGSzdyHXlOue8Y2nY7xyoy1zbqSOIQCCgzHOfj9Koeo9f2GDgWyXMg4FKADagESDBBX+1B5gcqrt/qrI6hxk2i3LFHdrLyLdQKnEqgJAKhtuK6lEgisZnWhq7MNXbi097dL4HCsAJAJABPlG1W9+3yt/bC6xOQQwwyOFaQwXFOKI2gAjaDWa6k09fYVdtcXTBTbONCXUiRIEGT8RS2D1rksShTQIeZChs5Mp2A2g+laZW9gJNOO1BkMlx5SxebLm67h62SAYEDjKR6CKT182m0srK3cUz7WltQUWQeFQmRE0re65yV1jr1I4EtvgpCQTKBABj6VSr15b6UqcXxqAiDuRvPSrUWibk/2YX6MfrSweeWG0uBbSlqMASkxPzFbk88psNTxqBJMgzIifOvMoSQjkeE8wRVr0rq6+xTfs1wV3NmIISsklBnoamau7jRr7mTUoPspuCh5TZ4U7Qo9JPpUcnLI+z0ovgtRWCAswFdANx+EVUrvV9hdMFYeLKSAAgHdInkIG0nemzmWtrtgtMugrXCQlIGwiAJPqajINHqPs6Be0zkA4riSu7fSJEbQAR9Zqp4eBjLDh90MIA+HCAKtWkIw/Zy9cuhKQ0m7uNuXDxrIP0Aqq2LfcWNo3uO7ZQmP6orz3G3pH6nRSWou6dz6c6oiNePntETpb2G17o3Pcm541yBwcZ8PntHlV74SpSU8yoxXnq1vCvtmYvf2HM0UBfmOIoP4GuLh9CFXO5q9kOo2rWNIy2ss1aavuMBjsGxfvpSFtFu4UFuI4QskpjaAfOiZrXuVsndOsWmDt7m7y9sl5NuXlJW25xFJb5eYqGyGQtcV25O3+SuG7e1ZsjxuLOwJYEDbqY286e65j9b2hBEELQYIjYumdvnXXCjScoKVNWte+u5F2FtO0jI3Olsrmji7FCcfctW6me9WSrjkEzG0HpG9T2iNT5PPXtu1kMKLC1urVVzbPpWVB0BSRtP8AS+NZXiCP1T6wWZHHkreCf6U/nWr9meUtHdF49i3ebdcsLJHf93uG1EKPCT5wneqxFGnCDcILe32HGT7jTROtrjUWbuca9aWjLbLbig40tRKyhYGwPxmm3aDrm80vqGyx1pZ2tyl9pLqlulYKJUU8kmIgTWe9jV2Ua9skkR7QzcAx1JSVx/o13bddL/T97uz4ra1ZSI8+Hi/Oq9jpvEqLXhy/cWd5TS9a6vymn9T2OKx+Lsr9V8hJt+8dUhXGVQUneOY2qHyPaHqOyt3lu6YZR7KpSbsLcWQwoq4UAkee3UzzpDtGvm2Nd6Ku7lxDTKkMuOuq2CUd4CSSOgmTU/2l3Vtf9mGQvbUhbNyGHEr4YLie9SATt5VkqdKKhFwTzfUerejItXaBm2tPPZa7wlowlIt3GAtbkPNuqUniSZ2gpq1X2cvLbQv28hm1XcptE3SmVcXAQYJSFTMwefKapmq1J/UdiClMS3aJSDyJkkirDmBw9jyzJSPslEHmNwnaamdGl4XGFvFb/RSb2Ylo/VOdztzj3bvCW9tir3vUpumXVKhaAdikkkSR1q78UbVR+yDKWlxpa0xzT/HeWqFuPoCSAgKdUEhR5EmZHpV5WOtfPxiUKzhGOWxVPbUEEAc+dK8I8j9aQR+yRsac8XpXPc0GJjhA60g/zSJHzpZexH1pu795EGN9j8qzQFh0Hcpt9RXDJ29qtQoT/KaUZA/quD6Vh/ak1cjWj+lXONmwTdO3QIcCQ6hZLg4idgkBfrHlNarbXBx95Z5EEj2R4OrAMcTZBSsevhUT8QKrX8J7BKDWM1FaNh5pshm6QnkoAEtqJ57grTz32r13CaqqUVG+qOWqtTJ7rH2li2bzE5Bm5sGipbrb9mXA10BAPQkhIPM1cez+xOT0xZAs8Luzjq0oABHESlAjmN+KsmxNu/msslsla0rlagVElaRvwkjnvwgfWvQfZxjcnjcEprKuAOOOKW0lMHgSoTG23OYHQV9SbsjIn3LBt5hDV02wtsplQcAIIjeRWR5Hsztsg6t3BvFnv3C80wowlLZO28dQCr4GtY1PCrFmyRu5ekW4O4gGSo7eSQqnmHsi0S86jxrMBCdglMwAJ/8APSs1NodjKWuxx1SUe05QJBVJQhvkIiJBoWuySzaUe/yLqyBsUtgbzuOdbFdq4UOgknoCI/Kq7cxbsvPFUIQNl8/EepNVnkLQxXKaRW5fXCW3gm1ZUEpWhPiWsz4dzEx+FQeax+MxHCyzd+23XCFOFI8AJE7k+tW7X+YGHxFtimXpyj479+ObYUSQSDyPKPSsuSpXGeL3idydyT8a1jqhWHAbLigpQ4EuHdfCeEDkTt0mpfR1gb7VmKtpBb78OK4YMpR4zsOfu0jjc4u0xV1YKaDzbpUpJUs/dkpIMbecH4ito/g86eZvbi1vBaLLrCylx1wAApQQolI5zx92OgI4h0obsrlI2TWbH2f2djENqKXLhLWPSTzPGQFnb+aFmq+6oKcUobAkkD051K61vE3Wft7NJlGPbLrkEx3jgISPkgKJ8uIedRAgr4hzJ515LjFXNVUOx0UloGbKUws/skqPoBv+VearFX+LMbmY8Z1GST8kLifnXofMuuM4i/Wy068+GHEtttJKlrWUkJAA9TWLL0xl09mFjYIxGR+1m8uu5UyGCFBHdpAVJ6bCD51pwyShCTb3shVNXoTuoMVZZvtrucdkUFds5ZcRCVFKkrDUpUCD0MHyp3rgn9b+gpg7oH/WK/OmubGdY7S1ajxGnb2/t/ZkMcK21ICiWgFSRvtSd0clf9oOg38javi/YZ9qvGkoJUynv1ySnokDYV0xi80XfwpWtfyJ6FXxCZ7KtZt+9wZNgj4cW1X/AEdjrTD9l13krPjSu9xRefBUTLiULHEJ85H0qo4vC5pjs+1NjncLkxfX14w6y37Mo8SQZUSeg/vqSsf0uVpE4R3T9yzaM4x5hvu0St9xRAE77QCaqs1UWWMklddemgJWtoVrQyfs3L9n92rw+1PPIcPmO8Le/wBaHW3+G6g17dj3rVxlCTzgBxCP+7U3dady9vhtBKYxN8q4sHXHLpCWCVNffhcK+IFCzgMxcY3X7j2Iv0XGTdQq0Qtoy6O/KjG/kd6150M2dyXbddxZXYHVjbGWz3Zo1eoDtvd2TCHUEkBaSpIUJHwNW7tIsUY7ssvbC24yzbpZbaKzJ4Q6IBPzql5PG59I0VcWmAyT9xhrRAdbXbqA7xLhISSf5o5jbfzqf1DdZXJ9mWeuc/Zrx107do4GFggIQFNhMSepBrmqJylTyyVk9r+ZS2Y11cqOw7BqiQPZSR81H8qgbC4ubSy1Hh0XTjtg7hU3yULkhtau6WOEdPeMxzqyZuwvMn2OYOysbS5u7pRZBQy2dggrBJHluI85FQeMwOoynLXF5hblK1YtGOZCGzLhHAEkAn+Sgkk7CtaDioSi2vifVdxST6F17JMVaW+mbTKW7fBeXTS0XCwdnAl0wSD1ERt0q8BWx4ufnWa9n72qrFeIw97h3LXEsl0u3S24UsFKylKidh4inkOlaVspPnXxcfFqs5N3v53NqewUDbnEnkN6cBQjkabhIgfupbjH8j8a4ihisyTz5UkdtgI/2U+QkEkE86SuEgJkDccvWi9h2CtREQCnqCJBHkRU5iGrXUmmclpbKEkoaDSVHcllR+7WD1KSOE+qR51BpSeHbrRWnX7W+Yu7Mj2tglSEqMJdBACm1E9FAfIgHpX0OHYnkVbS2ZnUjdGI4LSmW05rRdu5aIUpi6DDvFMFMBZIg8iCFAnmK3rHoX3R4mwlCUSI6CNgalc3jGdT2TGoMAgLyLSC05bukN9+lJJLDn8lxJmCdgZHuqNROKu27mwdW2qA3xIdacBQtlYmW1p5pUPL6TXrG8yucyVhitXfamUSjwWjHCN9gtwyrr5JFTb60pQklRmOKI9OVVq3VwqDp2cecVcOc5O0JBHwAqQv7xKLZxT6+7SEkqMkQIiQRSQrlN1BnL9WcVbtZI21iXHGiWG0LPhSCBxEGCCZ/wBlV+1ZfvbEZi7ukXl2HFJtAolCAGyQVETw8J5kkHoOtVd1i7cvH3LF6bBNwlZuXEd6tCQFQTH7IBMjY+e9S2QUcQ0m0unWxfMthbRHgSS6CVHhHJAAQI57CNzW9hEPktG5O8slXr963cZO6QLt03CwFIRGwKtwFfAxFUDhKVqCgQQYIPSrpmrpNz9ri6fQ3eIQ2GxaEhl1AglJ8+h51XbCxvc7k029i2bi4dBWokhISB7ylq5JSOZUeQqtgO05hLrP5VvH2Y4CQVuuqBIYbHvLUB5dBzJgDc17Q0ni7TQWi1OvoWlxLaZQSStRmG25/aWSrfzUo9KrHYr2d22ncUi+fSlx9wJdL60kF8gylQB91tO5SDuT4jHhAks7mUZ+7actVk4y1WfZ1dH3IILo80gcSU+fiP8AJNceLxUaFNzlsXGN3oMEF9fG5drC7x5ZefWBtxmJA9AAEj0FKN7GTufKiHpHXc0ZIiPWvEVKkqknKW7OqOiOVv8A30R1TbTSlPuIQgRKnFBIEmBv8TSqBMpji+A3+lUjtmuUW3Z/eMvcAXcOtMpCvPiCz9Ak1th6TqzjDuJuyuW5ORx8eK/sjxf/ABDf99NkXOIYun3k3lgh+4gOr9pTxLCRCQTPIdByrzTZYD2m3YdF/hmi4JDTlzwuIG/vJ4TH1p7+ifiSlOVwIgbk3CpJ8/cr7D4VBf1P+9TNVZPoejm8ljykn2+yP87v0R9SqgVl8alB48nYAet0j++vPA0ktLBT9p4TimdrlURHoiuRo9ZShRy+ACtol12fr3dD4XSf9RhzZdj0MMljhyyNiFHp7S2Dv/WoFZXGBYH2nYTyP+FNz9Jrzw7pJal8a8zhFL6kqdI/Bug/RE8Uqy+FUPJPfED6tVHuuh/6MOZLseiRlsWT93krD5XLc/vqPzLeCzdu2xk8hZO2jbgeLIu0JS4pO6QogzA8gRNYUxpJMqDmWxJRBMpD0zt07qjjSIKCDl8YASCAlq4P1+6q4cOoweaNV3XkLmS7HoNWYxXCP8aY5MQAPaWwAOQAE0ozkbG4eSzb31m86ZhDb6VEjqYBrzz+h3G5CspYEpPIW10T/wBjUz2aNoxXaTZMLjiUh1kLCSgKKkHhICgDBjaQKzlw2nklKE22vIfMd0mjd4KVc9iOVEJ2VFIpvrV2/dsW7q3VetIC3LcOguJT0JTMxSsb/GvjTzRdmjcECIHUnel4pAAT8+dK8fpUtgESJVPlSVx7hAmaVSdjNJuAd3MkmakoI3KUgb0BSSsqPKINCDCd6CT4vI/7RTvqSOsVeXGMyBvbLdSgEvMKVCH0gQASeSgOSvLY7cpy7x2M1cw9kcTcLtMoEdy8SjciP4u4b24gOhkEc0qqto3CaKriQ4Lhlxxm6bENvtqhaRPIHqP5pBB8q+xgeJuislXWJlOnfUHKWq8WsJy7X2coQ2l5wldq4OUpeA8Mx7qwk+p50hcMFbS2n0cVu+jhJkKSpPoobEVaLHVt9bp7vJ2ib5gCC5bQlZHUqbVsf6pn+bSPeaCvX1K71jFXazuO9cxzpMzuJRJ+tffpV6dVXg7nO0zF83oyyw+OVeP525bsreF3DSmmyHEFQhIAjYkx+NRnadiHcxlrLIY1i4cU+x3KEobKypTckpPD/NJiNjwn0r0DcaZwF+yUHUF4tg/5MZBtxJ/tAzSVzjdE2LTaMrlWroJTwJZuL8rSrrHdJICv7NdGdLUVjzXpbs1y2bvWm7n7hKfAq2YSHrhKfJSQeFv4uKT8DXobQnZritL2CXcmi3bQzDpZUviQkjcLecIHeKHMCAhJ5JnxVOHVNjYWaLfT+KV3aR4Apv2RlM9YI4vomoDIXlzlH0LybouAhXElpKOFlBjYhEniPqomOYiuPE8RpUVZu7LjBse6lzhzjC7a37xGJVssmUquxtsBzS35zBUOUDnFBUJAAhIHCAAAAIgAAUdwglR5q5knnSIPhry2Kxk8TK8tuiN4QyiokxIo5FFESkeYoCTPLauQ0K/2gY3IZfSd7Z4Zwi8UpCuFKuEuIBkoCpET+MRVA0vo3PZgYy31Yly3wmMKlNWzhBceJPFB3MDpv02A3mtfQkJB6z50A5bV20sdOjS5cUvr1REoXdwwMRCQkDkEgADpAAo4UoK2UQfQxRAnwg/hRkgkk/QVy5pPcqwZbiykytex865txZb8Lix0maTVzJ6bUZIhO3KhSa2CwKnFzHGv61xWuf4xwf1jReu5FCrnUttvULBm3VyrxqkjzoQtyD94sDnzMfvpMTOw35fKhnz2mqzMYK1rCZ417dJNU/W2kft19nIWL4tMzbhIbeJIS5BlIUR1B5K+RBFW9XT41xKZBO8VpSxE6Ms0GJxTM40dpDNM61utSajdtUXKws91bLnvFqSEkkAQEwOXU9BWhgAiRtG1CBO0xQmEpiitiJV5ZpfTQUY5VYLS4SYpuVf7aXSrwjxVjZMoSTziiOxwx50YDc0VQ8Mmkigp92k0kkq8kgE/jSiyAkURkiXB6AfvoID8k84ruSPgKLIAoySO6V6jaqTGGUeFQPWgKj3JTJKNgUkkj5770CiC5A5kc6EmUn8aFJp3TsA3FlacXGbO1KhyJYSSD8Yp20ksNkMgNpI3DYCR9ABRWxsSRI5UfbgIJ3irdab0bYWQAkkKJkzJJkk/OilQ4yaFIJPpQQAo+YrEAZ4htQFJgelHSAUk0B5RTAHyNAtXrXExG9DwgkKoAKBsTQp/Z+ZFCRG3Q7VyBsCeYosAboa5JGyTz8xRVc/ShQIUI5dapdgDQOEzv5UKTKDPMHlRXOcdKKJPKjZgGiT6ChXQA7bfOuPKpAFChxk842ruEEK+FA2mJ9d6HqaoAFCEp+VCeZNcowlJia4iFR0jalYBPbkaDoQdzRinqKTJ3350gDbUPCPKigGPjSs0tegxNI3VvtQlPh5zQjmoUChCSR8TVWEIKglQ8h+dJsnhW58Rv9aAqEq5wRvXD31RyIH1kik3YBQ9R0oQoFqR5UmDxDlvRW1HuFbefWlmQCqlHinkaNMIkmkisTXEw3uSRQncBylQ4Oe1ASeHnyFJJUCeESBSqiClRI24TVtAcVQR4ulcCFKPn0oqY4E/CgR721K2oCkgJNClUoiicM+En1iuJ8ED503GXYVziDNK8QgCklODnt023ox9KmwwwJn4UaRGxoklMnnRJ3IA586uwCqve9KMNj8OVJhQ4YBNCkkKEk0IXUMs7HbnXJMN/CiFfMCaNJkgDahq24wySCkbUE7xREHrJijHnSygHRuDQEGFRRUngUI3ru9O4B3jf4U8rAMrccJ5ACjSD8aTnkAPWukx60rMAFK3I+tJkQTG88po6vSiE8SYk7+XSlYA/URuRzA5U57sedNk7pE9KXER7/76ewJn/9k=