Э. Л. Конигсбург

Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире








Глава 1

<p>Глава 1</p>

Эмма точно знала: классический побег из дома — не для нее. Классический — это когда разозлишься на родителей, схватишь что попало, запихнешь в рюкзак и бежишь куда глаза глядят. Эмма же любила комфорт и уют. А вот пикники, например, терпеть не могла: трава колется, солнце печет, глазурь с булочек капает на платье, да еще эта мошкара! Поэтому, решила Эмма, побег из дома должен быть не просто побегом. Убежать — это полдела. Важно, куда прибежишь. И это «куда» должно быть удобным, просторным, теплым, а главное — красивым. Потому-то она и выбрала Метрополитен. Тот самый, знаменитый музей изобразительных искусств Метрополитен в Нью-Йорке.

К подготовке побега Эмма подошла очень серьезно. Во-первых, нужно было накопить денег. Во-вторых — выбрать себе спутника.

Ее выбор пал на Джимми, среднего из братьев. Джимми умел держать язык за зубами, и у него было чувство юмора. А главное, у него водились денежки. В отличие от других мальчишек, Джимми не тратился на дурацкие открытки с портретами бейсболистов. Каждый цент он отправлял в копилочку!

Но Эмма не торопилась сообщать брату, что в его судьбе наметились перемены. Да, Джимми умел молчать, но ведь не целую вечность! А Эмме нужно было, чтобы он молчал целую вечность, то есть до тех пор, пока она не накопит достаточно денег. Устраивать побег без денег — затея совершенно бессмысленная. Уж эти-то простые истины она за свою жизнь усвоила.

Деньги ей давали раз в неделю. Нужно было скопить на билет и еще на кое-какие расходы. Вот тогда и можно будет поставить Джимми перед фактом и приступить к окончательному планированию.

Между тем Эмма почти забыла, почему она решила убежать из дома. Кажется, это было как-то связано с несправедливостью. Ей и вправду приходилось терпеть много несправедливостей: она ведь была старшим ребенком в семье, да к тому же единственной девочкой. Может, мысль о побеге впервые пришла ей в голову, когда она в очередной раз одна-одинешенька доставала из буфета чистые тарелки и накрывала на стол, а братья делали вид, что их это не касается. А может, была другая причина, не очевидная для самой Эммы, зато понятная мне: ей надоело, что ее дни тянулись один за другим, похожие, как близнецы. Ей надоело быть просто Эммой Кинкейд, круглой отличницей. Надоело спорить, чья очередь выбирать воскресную передачу по телевизору. Она устала от несправедливости и от унылого однообразия.

Вот, кстати, еще один пример несправедливости: денег Эмме давали катастрофически мало. Чтобы купить билет на электричку до Нью-Йорка, она должна была целых три недели отказывать себе в любимом шоколадном пломбире. (Вы-то, Саксонберг, ездите в город на машине и небось понятия не имеете, сколько стоит билет на электричку. А я вам скажу. Взрослый билет в один конец — доллар шестьдесят. Но Эмма и Джимми могли ехать по детским билетам, потому что Эмме оставался еще месяц до двенадцати лет, а Джимми и вовсе было девять.) Эмма не собиралась покидать дом навсегда — конечно, она вернется, но пусть сперва они научатся ее ценить! Значит, нужно накопить денег и на обратный билет (к тому времени, между прочим, придется покупать уже взрослый). А самое обидное — Эмма прекрасно знала, что сотни людей из их городка работают в нью-йоркских конторах и, стало быть, могут себе позволить полный билет в оба конца каждый день. Да вот хоть ее папа. В конце концов, их Гринвич — самый что ни на есть пригород Нью-Йорка.

Вообще-то, думала Эмма, до Нью-Йорка слишком близко. Учитывая все обиды, которые ей пришлось претерпеть, следовало бы убежать гораздо дальше. С другой стороны, Нью-Йорк — идеальное место, чтобы пропасть без вести. Дамы из маминого маджонг-клуба[1] называли его городом. Редко кто из них отваживался сунуть туда нос: ах, в городе так шумно, говорили они, так утомительно, так нервно! Когда Эмма была в четвертом классе и их возили на экскурсию по историческим местам Манхэттена, Джонни Рихтера не пустила мама. Сказала, что в этой ужасной суматохе и давке он непременно отстанет от группы и потеряется, а потом ищи его в бюро находок! И еще она говорила, что в этом Нью-Йорке ужасный воздух и ее сыночку будет совершенно нечем дышать.

А Эмма любила город. Он был элегантен, внушителен и многолюден. Лучшее место в мире для человека, который хочет спрятаться и затеряться! Эмма изучила карту города и путеводитель Автомобильной ассоциации Америки. Припомнила маршруты всех экскурсий, на которых побывал их класс. Даже раскопала дома брошюры о Метрополитене и понемножку их читала.

Еще Эмма решила, что должна научиться отказывать себе. Во многом. Для начала придется обойтись без шоколадного пломбира. Это будет полезное упражнение. Хватит с нее и шоколадных сырков, которые всегда водятся в холодильнике. Обычно расходы Эммы на пломбир составляли сорок центов в неделю; оставалось еще десять центов, и она раз в неделю решала, как ими распорядиться. Эти минуты были самыми захватывающими в ее жизни (конечно, до того как она надумала бежать из дому). Но порой у Эммы не оставалось даже этих десяти центов: ее лишали законного заработка всякий раз, когда она забывала о своих обязанностях — например, застилать постель. Она была уверена, что никому в классе не дают так мало денег, как ей. И ни у кого не отбирают деньги за провинности, потому что у всех есть домработницы, которые застилают постели и делают все остальное; а к ним всего два раза в неделю приходят мыть полы. Однажды, вскоре после того как Эмма начала копить на побег, в магазине устроили скидку на шоколадный пломбир. «Всего 27 центов!» — гласила вывеска. И Эмма не выдержала, купила себе порцию — ведь это отложит побег всего на каких-то двадцать семь центов. Приняв решение бежать, она полюбила строить планы ничуть не меньше, чем тратить деньги. У нее оказался настоящий талант — планировать, долго и тщательно.

Джимми — брат, которого Эмма выбрала в сообщники, — шоколадным пломбиром не интересовался, хотя запросто мог бы лакомиться им как минимум дважды в месяц. У него были другие интересы. Полтора года назад Джимми совершил крупную покупку: на все деньги, которые ему подарили на день рождения и Рождество, приобрел в «Вулвортсе»[2] японский транзисторный приемник, а потом еще докупал для него батарейки. Радио, пожалуй, им понадобится. Вот и еще одно доказательство того, что Эмма не ошиблась в выборе.

По субботам Эмма выносила мусорные корзины — занятие, которое она глубоко презирала. Их было так много! У каждого члена семьи — собственная комната и собственная корзина (кроме мамы и папы, у которых то и другое было общее). Вдобавок Стив именно по субботам вытряхивал в мусор стружки из карандашной точилки. Эмма не сомневалась, что это он нарочно.

Однажды в субботу, вынося корзину из родительской комнаты, она слегка потрясла ее, чтобы содержимое улеглось плотнее и не сыпалось на пол. У мамы с папой всегда была самая полная корзина, потому что она у них одна на двоих. Когда Эмма тряхнула корзинку, из-под салфеток со следами помады показался уголок красного прямоугольника. Она извлекла его кончиками пальцев, словно пинцетом. Это оказался проездной билет до Нью-Йорка на десять поездок. Обычно такие билеты оседают не в мусорных корзинах пригородных домов, а в карманах контролеров. Девять поездок контролер отмечает, пробивая на билете дырочки компостером, а на десятый раз забирает билет. Женщина, которая в прошлую субботу приходила к ним убирать, наверно, увидела девять дырочек и подумала, что проездной уже не пригоден. Она-то никогда не ездила в Нью-Йорк, а Эммин папа не следил за такими пустяками, как мелочь и проездные билеты.

Один взрослый билет — все равно что два детских. Теперь Эмма и Джимми могли просто сесть в электричку и спокойно ехать, не покупая билетов в кассе и не боясь, что дежурный по вокзалу начнет приставать с дурацкими вопросами. Какая находка! Из мусорной корзины, из салфеток, выпачканных помадой, Эмма выудила бесплатную поездку. Это знак, решила она. Это приглашение в путь. Решено, они отправляются в среду!

В понедельник днем, на остановке, Эмма попросила Джимми сесть в школьном автобусе рядом с ней: ей нужно сказать ему очень важную вещь. Обычно сестра и братья не дожидались друг друга и были сами по себе — кроме Кевина, за которым все по очереди присматривали, каждый по неделе. Занятия в школе начинались в среду после Дня труда[3]; следовательно, их «трудовая повинность», как называла это Эмма, тоже всегда начиналась по средам. Кевину было всего шесть, он учился в первом классе, и все с ним чересчур носились, особенно мама — так считала Эмма. Еще она считала, что Кевин — маменькин сынок, безнадежно избалованный и испорченный. По идее, к рождению четвертого ребенка родители должны были уже чему-то научиться. Однако же не научились. Кстати, Эмма что-то не могла припомнить, чтобы в первом классе за ней кто-нибудь «присматривал». Мама просто встречала ее каждый день на автобусной остановке.

Джимми подчинился с большой неохотой. Он хотел, как всегда, сидеть рядом со своим другом Брюсом. Обычно в автобусе они играли в карты, каждый день доигрывая вчерашнюю партию. (Если вам, Саксонберг, интересно, то играли они в «войнушку». Игра эта довольно простая и не слишком изысканная. Вы кладете карту, ваш соперник кладет свою, и тот, чья карта старше, забирает обе. Если же у обоих выпадают карты одного достоинства, тут и начинается «войнушка»: игроки снова выкладывают по карте, и победитель забирает все.) По вечерам, перед тем как выйти из автобуса, Брюс забирал свою часть колоды, а Джимми — свою, и оба давали друг другу слово не тасовать карты. Выглядело это так: когда автобус подъезжал к дому Брюса, игра прекращалась, каждый перехватывал свои карты резинкой и, плюнув на карты друга, произносил страшные слова: «Да отсохнет твоя рука, если перетасуешь!» — после чего клал свою стопку в карман.

Эмма находила этот ритуал омерзительным, поэтому не испытывала ни малейших угрызений совести, отрывая брата от его драгоценной игры. Джимми с самым мрачным видом плюхнулся на сиденье и втянул голову в плечи. Нахохленный, с поджатыми губами и нахмуренными бровями, он был похож на маленького стриженого неандертальца. Эмма молчала — ждала, пока брат остынет.

Джимми заговорил первым:

— Слушай, Эм, ну почему б тебе не сказать эту твою важную вещь Стиву?

— Потому что Стиву я не хочу ее говорить — непонятно, что ли?

— А ты захоти! — настаивал Джимми. — Захоти, а?

— Джимми, — Эмма решила, что пора произнести заранее заготовленную фразу, — нас ждет величайшее приключение в жизни! И я выбрала тебя в спутники.

— Выбрала б кого-нибудь другого, — пробурчал Джимми.

Эмма не ответила и отвернулась.

— Ну ладно, — сказал Джимми, — раз уж ты меня выдернула, давай рассказывай.

Эмма по-прежнему смотрела в сторону. Джимми заерзал:

— Эй, выкладывай, говорю, раз уж ты меня тут держишь!

Эмма молчала.

— Убиться! — взорвался Джимми. (У него получалось «убицца».) — Сперва сорвать мне игру, а потом играть в молчалку. Так нечестно!

— В молчанку.

— Чего?

— Не чего, а что. Играть в молчанку. А не в молчалку.

— Зануда! Давай, колись!

— Нам предстоит величайшее приключение в жизни, и я выбрала тебя, — повторила Эмма.

— Спасибо, — фыркнул Джимми. — Это я уже слышал. И что дальше?

— Я решила убежать из дома. Вместе с тобой.

— А почему со мной? Почему не со Стивом?

Эмма вздохнула:

— Потому что из-за Стива я и решила бежать. Не только из-за него, конечно. Короче, не хочу со Стивом. Хочу с тобой.

Джимми против собственной воли ощутил себя польщенным. (Лесть — великая сила, верно, Саксонберг? Дайте ей, как Архимеду, точку опоры — и она перевернет мир!) На смену мысли: «Почему я?» — пришла другая: «Меня избрали! Я — избранный!» Джимми расправил плечи, приосанился и заговорщицки прошептал, почти не разжимая губ:

— Ладно, Эм, все ясно. Значит, рвем когти. Когда?

«Что за выражения?!» — хотела было возмутиться Эмма, но сдержалась.

— В среду. Слушай внимательно. План таков…

— План должен быть сложным! — перебил Джимми. — Чем сложнее, тем лучше. Обожаю трудности!

Эмма улыбнулась.

— Слишком сложный не сработает! Нужно проще, тогда все получится. Это будет в среду, потому что в среду — уроки музыки. Я вытащу скрипку из футляра и сложу туда свои вещи. А ты свои положишь в футляр от трубы. Возьми побольше чистых трусов, маек, носков и хотя бы одну запасную рубашку.

— По-твоему, все это влезет в футляр от трубы? Это же труба, а не контрабас!

— Что не поместится — сунешь ко мне. Портфель тоже возьми. И транзистор!

— А можно я буду в кроссовках? — спросил Джимми.

— Конечно! Вот тебе и еще один плюс: не нужно будет все время носить ботинки.

Джимми улыбнулся, и Эмма поняла, что момент настал.

— И деньги захвати… все, какие есть, — сказала она равнодушным голосом. — Кстати, сколько их у тебя?

Джимми отвернулся к окну:

— А тебе зачем?

— Ради бога, Джимми. Мы вместе или нет? Если мы вместе, значит, у нас не должно быть секретов друг от друга. Так сколько?

— А тебе можно доверять? Не проболтаешься?

Эмма обиделась:

— А я спрашивала, можно ли тебе доверять? Или, может, просто взяла и доверилась?!

Она сжала губы и с шумом выпустила воздух из ноздрей. Будь этот звук чуть громче, можно было подумать, что она презрительно фыркнула.

— Понимаешь, Эм, — прошептал Джимми, — дело в том, что денег у меня много.

В один прекрасный день, подумала Эмма, этот ее братец наверняка станет финансовым магнатом. В крайнем случае — адвокатом и консультантом по налогам, как дедушка.

— Эм… — продолжал Джимми, по-прежнему не глядя на сестру. — Ты только папе с мамой не говори. Понимаешь, я играю… на деньги… Мы с Брюсом играем. По пятницам мы считаем, у кого сколько карт скопилось за неделю, и он отдает мне мой выигрыш. Два цента за карту, а за туза — пять. А у меня всегда больше карт, чем у него, и среди них всегда хотя бы один туз.

Эмма не выдержала:

— Да скажи ты наконец! Четыре доллара? Пять? Сколько?

Джимми уткнулся носом в стекло и нараспев произнес:

— Двадцать четыре доллара сорок три цента.

Эмма ахнула и зажала рот рукой. Джимми повернулся и, довольный ее реакцией, добавил:

— А если подождем до пятницы, будет ровно двадцать пять.

— Как это? Тебе же дают всего двадцать пять центов в неделю! Двадцать четыре сорок три плюс двадцать пять — это двадцать четыре доллара шестьдесят восемь центов. — Эмма всегда была очень внимательна к деталям.

— А остальное я выиграю у Брюса.

— Ну что ты говоришь, Джимми? Откуда ты можешь знать в понедельник, что выиграешь в пятницу?

— Знаю, и все.

— Но откуда?

— Не скажу.

Джимми посмотрел сестре в глаза. Вид у нее был озадаченный, и он победно улыбнулся. А Эмма улыбнулась в ответ, потому что в этот миг окончательно убедилась: из троих братьев она выбрала именно того, кого нужно. Они с Джимми идеально дополняли друг друга.

Она предпочитала осторожность во всем, кроме денег, которых у нее никогда не было, а он обожал риск — во всем, кроме денег, которые у него всегда были. Больше двадцати четырех долларов, ничего себе! Да еще у нее четыре доллара восемнадцать центов. Можно ни в чем себе не отказывать. Это будет шикарный побег!

— Ну, что скажешь? Подождем до пятницы?

Эмма с минуту поколебалась.

— Нет. Решено: в среду. Я тебе напишу подробный план. Никому его не показывай! Прочтешь, запомнишь все указания и уничтожишь записку.

— Я должен ее съесть? — просиял Джимми.

— Еще не хватало! Порвешь на мелкие кусочки и выбросишь в мусорную корзину. В нашей семейке в эти корзины все равно никто не заглядывает, одна я. И то только если там не мокро и нет карандашных очисток. И пепла.

— Нет уж, — сказал Джимми. — Я лучше съем. Люблю трудности!

— Ага, и целлюлозу, — усмехнулась Эмма и пояснила: — Это из чего бумагу делают.

— Знаю я.

Больше они не обменялись ни словом, пока не вышли из автобуса на своей остановке. Вслед за ними выпрыгнул Стив.

— Эм-ма! — завопил он. — Эм! Твоя очередь пасти Кевина. Попробуй только забудь — маме скажу.

Эмма побежала назад к автобусу, схватила Кевина за руку и поволокла за собой.

— Хочу со Сти-и-ивом! — заскулил Кевин.

— Я тоже хочу, чтоб ты со Сти-и-ивом, рева-корова, — ответила Эмма. — Но так уж вышло, что сегодня я за тобой присматриваю.

— А потом кто будет подсматривать?

— В среду начинается очередь Стива.

— Хочу, чтоб каждую неделю очередь Стива! — ныл Кевин.

— Вот все и будет как ты хочешь. И, между прочим, очень скоро!

Но Кевин не понял намека — ни тогда, ни позже — и продолжал дуться до самого дома



Глава 2

<p>Глава 2</p>

Во вторник вечером Джимми обнаружил у себя под подушкой план побега, приколотый булавкой к пижаме. Первый пункт плана был таким: «Забудь про уроки! Начинаем сборы». (Хочу заметить, Саксонберг, что предусмотрительность Эммы приводит меня в восторг. Для нее нет мелочей, она все учитывает, совсем как я. В плане, написанном для Джимми, было даже указание, что делать с трубой, когда он вынет ее из футляра: завернуть в запасное одеяло, которое всегда лежало в ногах его кровати.)


Выполнив все инструкции, Джимми принес из ванной полный стакан воды, сел на кровать, скрестив ноги по-турецки, и откусил кусок записки. Вкус у бумаги был, как у той жвачки, которую он однажды жевал пять дней кряду, только бумага была чуточку тверже. К тому же чернила оказались не водостойкими, и зубы у него окрасились в синий цвет. Джимми героически проглотил первый кусочек и попробовал откусить еще один, но сдался. Он порвал записку, а клочки скомкал и выбросил в мусор. Потом пошел и почистил зубы.

Наутро Эмма и Джимми действовали строго по плану. Как обычно, они сели в школьный автобус, только не на привычные места, а на заднее сиденье. Когда автобус подъехал к школе, все вышли, а они остались. Как и было предусмотрено планом, этого никто не заметил. В автобусе, как всегда, была толкотня и суматоха, кто-то искал тетрадку, кто-то — варежки, все спешили поскорее выпрыгнуть, и никто не глазел по сторонам.

Чтобы Герберт, водитель, не увидел их в зеркале, Эмма и Джимми поджали ноги и пригнули головы. Если бы их застукали, тогда, согласно плану, следовало отправляться в школу и изображать из себя прилежных учеников. Что было бы не так-то просто без учебников, тетрадок и музыкальных инструментов.

Затаив дыхание, Джимми и Эмма лежали на портфелях и футлярах от скрипки и трубы. За это время каждый из них не меньше пяти раз поборол искушение посмотреть, что творится вокруг. Чтобы удержаться, Эмме пришлось вообразить, что она слепа и может рассчитывать только на слух, обоняние и осязание. Когда топот ног, сбегающих по ступенькам, окончательно стих и двигатель снова завелся, они слегка приподняли головы и улыбнулись друг другу.


Теперь Герберт поедет по старой Бостонской почтовой дороге на стоянку школьных автобусов. Там он, как обычно, припаркуется, пересядет в свою машину и покатит восвояси.

За всю дорогу до стоянки Джеймс и Эмма не издали ни звука. Из-за ухабов и выбоин на дороге автобус подпрыгивал и дребезжал, как пустая жестянка на колесах — ну, почти пустая. И хорошо, что дребезжал. Иначе, думала Эмма, водитель наверняка бы услышал, как громко тарахтит ее сердце — совсем как та электрическая штуковина, в которой мама по утрам готовит кофе.

Лицо у Эммы раскраснелось, вспотевшая щека прилипла к сиденью, и это было очень неприятно! Она не сомневалась, что не пройдет и пяти минут после выхода из автобуса, как у нее на щеке вскочит прыщ. И хорошо еще, если один.

Автобус остановился, впереди открылась дверь. Стоит Герберту пройти в конец салона — и все пропало… Наконец они услышали, как водитель топает вниз по ступенькам. Затем дверь закрылась — это Герберт, уже снаружи, просунул руку в окошко и потянул за рычаг.

Эмма покосилась на часы. Она даст Герберту еще семь минут и только потом поднимет голову.

Семь минут истекли, но Джимми и Эмма хотели проверить, могут ли они потерпеть еще немножко. Поэтому они провели скрючившись еще секунд сорок, но было так тесно и неудобно, что эти секунды тянулись, словно скучный школьный урок.

Наконец они встали, глянули в окно и расплылись в улыбках — путь свободен! Спешить было незачем, и они потихоньку двинулись к передней двери автобуса — Эмма впереди, Джимми за ней. Дверной рычаг был слева от водительского сиденья. Эмма собралась было потянуть за него, но замерла, услышав, как сзади что-то звякает.

— Джимми, — обернулась она, — что это там бренчит?

Джимми замер на месте. Звяканье смолкло.

— Где бренчит?

— Да ты же и бренчишь, — определила Эмма. — Что там на тебе? Кольчуга, что ли?

— На мне то же, что всегда. Трусы — одни, синие; футболка — одна…

— Ой, Джимми, уймись. Я спрашиваю: что это на тебе издает такие ужасные звуки?

— Двадцать четыре доллара и сорок три цента.

Только тут Эмма заметила, что джинсы на брате провисли под тяжестью карманов. Между краем рубашки и ремнем белел зазор шириной в ладонь. В центре по- зимнему бледной полоски кожи красовался пупок.

— Слушай, а почему у тебя все деньги мелочью? Звенит же — оглохнуть можно!

— Потому что Брюс платит мелочью — монетками по центу и по пять. А чем он, по-твоему, должен платить? Векселями?

— Ладно, ладно! — махнула рукой Эмма. — А на поясе что висит?

— Компас. Мне его на прошлый день рожденья подарили.

— На что он тебе сдался? Только лишний вес!

— Компас нужен, чтобы находить дорогу в лесу. И дорогу из леса. Без компаса нельзя.

— В каком таком лесу?

— В лесу, где мы заляжем на дно.

— Это еще что за словечки?

— Словечки как словечки. Нормальные. А что?

— Да кто тебе вообще сказал, что мы заляжем на дно?

— Ты! — ликующе завопил Джимми. — Ты только что и сказала.

— Я? Я ничего такого не говорила!

— Еще как говорила! Ты сказала: «Да кто тебе вообще сказал, что мы заляжем на дно?» Вот прямо этими словами и сказала.

— Ладно, пусть. Сказала так сказала. — Эмма изо всех сил старалась сохранять самообладание. Она ведь командир отряда, а командир никогда не должен выходить из себя — даже если отряд состоит только из самого командира и его противного мелкого братца.

— Вот именно, сказала! Я сам слышал: «Да кто тебе вообще сказал, что мы…»

Ну уж дудки, подумала Эмма, я не дам ему еще раз договорить это до конца.

— Знаю, что слышал. А теперь слушай дальше. Мы заляжем на дно в музее Метрополитен в Нью-Йорке.

— Ну вот! — подпрыгнул Джимми. — Ну вот! Опять ты это сказала!

— Я сказала «в музее Метрополитен в Нью-Йорке».

— Ты сказала «заляжем на дно»!

— Хорошо. Не будем цепляться к словам. Мы едем в музей Метрополитен.

До Джимми наконец-то дошло.

— Музей Метрополитен? Убицца! Кому пришла в голову такая чушь?

Эмма окончательно взяла себя в руки. Опять они спорят и ругаются, как дома, а ведь теперь все должно быть по-другому! Они просто на минуту забыли, где они, почему и зачем.

— Значит, так, — решительно сказала она. — Сейчас мы выйдем из автобуса, сядем в электричку и поговорим обо всем подробно.

Джеймс Кинкейд почувствовал, что его надули.

— В электричку?! Мы что, не можем добраться до Нью-Йорка автостопом?

— Ну конечно! Автостопом. Чтобы нас похитили и ограбили, да?

— Ну, ограбят. А чего ты так волнуешься? Денежки- то мои.

— Но мы же вместе! Деньги твои, идеи мои. Так что едем поездом.

— Тоже мне, идеи. Девчачьи сюси-пуси, — пробормотал Джимми, но Эмма расслышала.

— Сюси-пуси?! Кто так выражается?

— Я так выражаюсь! Джеймс Кинкейд, вот кто!

Они снова забыли, что им нельзя привлекать к себе внимание, и вышли из автобуса, громко препираясь. Но все обошлось благополучно.

По пути на вокзал Эмма опустила в почтовый ящик два письма.



— Одно — маме и папе, — пояснила она. — Что мы сами ушли из дому и что не надо звонить в полицию. Завтра- послезавтра они его получат.

— А второе?

— А во втором две крышки от коробок с кукурузными хлопьями. Ты им шлешь две крышки со звездочками, а они тебе — двадцать пять центов. На молоко для хлопьев. Там так написано.

— Эх, послала б ты их раньше, было бы у нас сейчас на двадцать пять центов больше.

— Но хлопья-то мы только сегодня доели! — напомнила Эмма.

Они как раз успели на пригородный поезд, который отправлялся из Гринвича в десять сорок две. Народу в нем было немного (все, кому надо было в Нью-Йорк на работу или за покупками, уехали еще утром), поэтому Эмма придирчиво осмотрела целых два вагона, прежде чем нашла места, показавшиеся ей более или менее сносными: во всяком случае, их синяя бархатная обивка была не слишком пыльной.

До Нью-Йорка было двадцать восемь с половиной миль. Семь из них Джимми уговаривал сестру изменить план и «залечь на дно» в Центральном парке. Но Эмма осталась непреклонна. Зато она назначила Джимми казначеем. Ему предстояло не только хранить их финансовые средства, но и распоряжаться ими, принимая решения по всем расходам. Что ж, подумал Джимми, пожалуй, и от музея Метрополитен может быть польза.

Именно здесь, в электричке, Эмма окончательно перестала жалеть о том, что взяла Джимми с собой. А когда они вышли на нью-йоркском вокзале Гранд-Централ и по длинному подземному переходу направились в зал прибытия, она поняла: на самом деле это очень, очень здорово, что Джимми с ней. (Ах, как хорошо я знаю это ощущение звенящей пустоты, когда идешь по тускло освещенному бетонному пандусу!) И вовсе не из-за его денег и не из-за транзистора. Просто, чтобы бросить вызов Манхэттену, требовалась храбрость как минимум двух Кинкейдов.


Глава 3

<p>Глава 3</p>

Как только они вышли из перехода, Джимми принял свое первое казначейское решение:

— В музей идем пешком.

— Пешком? — Эмма ушам своим не поверила. — О чем ты говоришь? Отсюда до музея кварталов сорок!

— А сколько стоит билет на автобус?

— Про автобус никто не говорил. Я хочу взять такси!

— Эм, ну ты вообще… — Джимми покрутил пальцем у виска. — Какое такси? Скажи еще «вертолет»! Нам больше никто не дает денег, у нас нет доходов, понимаешь? Одни расходы. Ты не имеешь права швыряться деньгами направо и налево. Мы ведь не мои денежки тратим, а наши. Мы вместе, ты не забыла?

— Ты прав, — вздохнула Эмма. — Такси слишком дорого. Автобус дешевле, конечно, — всего двадцать центов за билет. Так и быть, едем автобусом.

— Ничего себе, всего двадцать центов! На двоих это уже сорок. Никаких автобусов. Только пешком.

— Да у нас подметки сотрутся как раз на сорок центов, — все еще сопротивлялась Эмма. — Ты уверен, что надо пешком?

— Еще как уверен. Выбирай дорогу.

— Точно не передумаешь? — Эмма с надеждой взглянула на Джимми, но тут же поникла: ответ ясно читался на его лице.

Не мудрено, что Джимми накопил целых двадцать четыре доллара с лишним. Во-первых, он игрок, а во-вторых — скряга. Раз он такой, подумала Эмма, я никогда, никогда больше не попрошу у него денег на автобус; я буду страдать, но не выдам этого ни словом, ни взглядом. Он еще пожалеет, когда я, изможденная, безмолвно рухну на тротуар…

— Пойдем по Мэдисон-авеню, — сказала она. — На Пятой слишком много соблазнов. Шикарные магазины и все такое. Туда пойти — и плакали наши денежки.

Сначала они шли рядом, но Джимми все время спотыкался об Эммин футляр, поэтому он ускорил шаг и обогнал сестру. Чем медленнее плелась Эмма (она была отличницей и потому точно знала: это все из-за того, что у нее в организме скопилось слишком много углекислого газа), тем размашистее шагал Джимми. Эмме удавалось поравняться с ним, только когда путь ему преграждал красный сигнал светофора. В одну из таких встреч Эмма велела ему подождать ее на перекрестке Мэдисон-авеню и Восьмидесятой улицы, откуда нужно было повернуть налево, на Пятую авеню.

Дойдя до этого перекрестка — наверно, самого оживленного перекрестка одного из самых многолюдных городов мира, — Эмма обнаружила родного брата с компасом в руке. Джимми с важным видом заявил, что им предстоит «держать курс на норд- вест». Эмма устала и вспотела в теплой куртке, а вот ее руки, ноги и нос, наоборот, замерзли. Она не любила ни жару, ни холод, ну а то и другое вместе — это было уже слишком!

— Курс на норд-вест! — передразнила она. — Ну почему не сказать просто «направо» или «налево», как все люди? Тоже мне, морской волк нашелся! Да на Манхэттене со времен Генри Гудзона[4] никто не пользовался компасом!


Не отвечая, Джимми нырнул за угол, на Восьмидесятую улицу, и стал вглядываться вдаль, приставив ладонь ко лбу. Но Эмме необходимо было поспорить. Раздражение закипало в ней, подогревая углекислый газ. Если не дать ему выход, он взорвется!

— Ты что, не понимаешь, что мы скрываемся и нам нельзя привлекать к себе внимание?

Джимми огляделся по сторонам.

— Знаешь что, Эм? А ты умница. Если хочешь скрыться, то Нью-Йорк — лучшее место в мире. Тут никому до никого нет дела.

— Ни до кого, — машинально поправила Эмма.

Она посмотрела на Джимми, который улыбался от уха до уха, и смягчилась.

Брат совершенно прав: Нью-Йорк — лучшее место в мире, а главное — она умница. Усталость отступила, пузырьки углекислого газа испарились. И когда они дошли до музея, Эмме больше не хотелось ссориться.

Они вошли в Метрополитен с Пятой авеню, через главный вход. Музейный охранник щелкнул счетчиком: вошло двое. Охранники всегда считают, сколько народу вошло в музей, и никогда не считают, сколько вышло. (У Шелдона есть приятель Моррис, который работает охранником в Метрополитене, так что Шелдон выведал для меня много интересного. Моррис обожает говорить о своей работе. Он выболтает вам все на свете — кроме того, что касается безопасности. Попробуйте спросить у него что-нибудь, о чем он не хочет или не может говорить, — и услышите в ответ: «Не имею права. Вопрос безопасности!»)

Когда Эмма и Джимми добрались до места назначения, уже пробило полдень и музей был полон. По средам в Метрополитене бывает больше двадцати шести тысяч человек. Они равномерно рассеиваются по двадцати акрам[5] музейных залов и бродят там часами. По средам в музей приходят милые старушки, чтобы скоротать время до начала дневного спектакля на Бродвее. Они всегда ходят парами. Их легко узнать по ортопедическим туфлям с пуговкой на боку. Еще по средам в музей приходят туристы. Их тоже легко узнать: мужчины все поголовно с фотоаппаратами, а у женщин на лицах написано страдание, и не мудрено: все они в туфлях на высоких каблуках. (Про тех, кто носит такие туфли, я всегда говорю: «Так им и надо!») И еще в музей приходят студенты — каждый день, не только по средам. Их особенно легко узнать: в руках у них всегда черные блокнотики и ручки.

(А вы небось ничего этого не знали, Саксонберг? Стыд и срам! Ваша нога в идеально начищенном ботинке никогда не ступала на порог этого музея. А ведь в Метрополитене еженедельно бывает четверть миллиона посетителей! Они приезжают и из канзасского захолустья, где музеями и не пахнет, и из Парижа, где эти музеи на каждом шагу. И все эти люди, между прочим, попадают в Метрополитен абсолютно бесплатно, потому что там ни с кого не берут денег за вход. Вот такой он, этот музей, — огромный, прекрасный и открытый для всех. А еще он очень сложно устроен. Как раз для Джимми Кинкейда.)

Никому не показалось странным, что мальчик и девочка с портфелями и футлярами заявились в музей, хотя им самое время быть в школе. В конце концов, Метрополитен ежедневно посещают около тысячи детей. Охранник на входе только сказал им оставить футляры и портфели в гардеробе. В музеях такое правило: запрещается брать с собой сумки, еду и зонтики. Хорошее правило, решила Эмма. Тем более что табличка над гардеробом гласила: «Бесплатно» — а значит, и Джимми возражать не будет. Но не тут-то было: он увлек сестру в сторонку и страшным шепотом осведомился, как, по мнению Эммы, он будет переодеваться на ночь в пижаму — которая, к ее сведению, лежит, свернутая в комочек, в футляре для трубы.

Эмма объяснила, что ровно в шестнадцать тридцать они покинут здание через главный вход, а через пять минут вернутся со стороны автостоянки, через вход в Детский музей Метрополитена. Воспользовавшись гардеробом, они убьют сразу двух зайцев: во-первых, когда они вернутся за вещами, все увидят, что мальчик и девочка, как положено, вышли из музея; а во-вторых, сейчас с пустыми руками им будет легче подыскать себе место для ночлега. Ах да, есть еще и третий заяц: гардероб же бесплатный!

Эмма оставила в гардеробе не только портфель и футляр, но и курточку, а вот Джимми был обречен бродить по залам в лыжной куртке. Застегнутая на молнию, эта куртка прикрывала его оголившийся живот; к тому же мягкая подкладка приглушала бренчание двадцати четырех долларов. Эмма ни за что не стала бы так перегреваться, но Джимми как любитель сложностей мужественно потел.

Впрочем, сейчас его гораздо больше заботило другое: где бы пообедать. Эмма нацелилась на музейный ресторан, но Джимми твердо решил ограничиться кафетерием в подвальном этаже. Не так шикарно, зато дешево. И он добился своего, будучи главным казначеем, обладателем права вето и достойным кандидатом на звание «Скряга года». Надо сказать, что Эмма не слишком-то и возражала, увидев кафетерий. Там было скромненько, зато вполне чисто.

Цены поразили Джимми в самое сердце. Когда они вошли в кафетерий, у них было при себе двадцать восемь долларов шестьдесят один цент, а когда вышли — всего двадцать семь долларов и одиннадцать центов. А есть все равно хотелось.

— Ничего себе, как дорого! — возмущался Джимми. — Эм, теперь-то ты рада, что мы не поехали на автобусе?

Но Эмма была ни капельки не рада. Она была вне себя от того, что ее родители, да и Джимми тоже, такие скупердяи. Дня не прошло, как она сбежала из дома, а уже должна считать каждый цент! Эмма сочла за благо не отвечать брату. Но Джимми этого даже не заметил, погруженный в размышления о финансовой пропасти, в которую они катились.

— Слушай, как думаешь, охранник не согласится сыграть со мной в «войнушку»?

— Совсем сбрендил?

— Почему? Я взял с собой карты, целую колоду.

— И это, по-твоему, называется «не привлекать к себе внимания»? Охранник Метрополитена, даже если он каждый день видит тысячи людей, как-нибудь да запомнит мальчика, с которым играл в карты!

Для Джимми это был вопрос профессиональной гордости:

— Да я обжуливаю Брюса со второго класса, и он до сих пор ничего не заметил!

— Джимми! Так вот как ты выигрываешь эти деньги!

Джимми с достоинством поклонился:

— Вообще-то, да. Ну и еще, знаешь, Брюс плохо различает валетов, дам и королей. До сих пор их путает, представляешь?

— Но почему же ты обманываешь своего лучшего друга?

— Сам не знаю. Наверно, я просто люблю сложности.

— Ладно, хватит про деньги. Пора подумать, где мы спрячемся, когда они начнут запирать музей на ночь.

Рядом с окошком информационного бюро они взяли бесплатную схему музея, и Эмма выбрала места, в которых им предстояло переждать самое опасное время — когда музей уже закрыт для посетителей, но смотрители и охранники еще не разошлись по домам.

Перед самым закрытием, решила Эмма, они отправятся в туалеты — она в женский, Джимми в мужской.

— Пойдешь в туалет на первом этаже, рядом с рестораном, — объявила она брату.

— Я что, должен ночевать в туалете? Там же холодно! Кафель кругом. И потом, там все звуки делаются в десять раз громче. А я и так звеню.

— Зайдешь в кабинку, — неумолимо продолжала Эмма, — и заберешься наверх.

— Наверх — куда? Про какой верх ты говоришь?

— Ты прекрасно знаешь. Залезешь с ногами.

— В смысле, я должен встать на унитаз? — уточнил Джимми. Он всегда все уточнял.

— А на что еще можно встать в кабинке туалета? Голову опустишь, а дверцу в кабинку оставишь слегка приоткрытой.

— Залезть с ногами, опустить голову, приоткрыть дверцу… Зачем это все?

— Затем, что я уверена: когда они проверяют туалеты, они не заходят в каждую кабинку, а просто заглядывают под двери: не видно ли где-нибудь ног? Вот и все. Поэтому нужно просто посидеть там, пока они все не разойдутся по домам.

— А ночной сторож?

— Ах, это!.. — Эмма старалась, чтобы ее голос звучал непринужденно и уверенно, хотя особой уверенности она не чувствовала. — Сторож тут, конечно, есть. Но он следит, чтобы никто не вломился снаружи. Так что нам бояться нечего — мы-то уже внутри. И потом, мы скоро выучим его привычки. А в самих залах просто охранная сигнализация. Значит, ни в коем случае нельзя трогать окна, двери и ценные картины. Ну а теперь идем выбирать себе спальню!

Они отправились в залы с прекрасной старинной мебелью, французской и английской. Там-то Эмма окончательно убедилась: для побега она выбрала самое красивое место в мире. Ей ужасно хотелось посидеть в кресле Марии Антуанетты или хотя бы за ее письменным столом. Однако везде висели таблички «Руками не трогать!», а на некоторых креслах были даже натянуты бархатные шнуры, чтобы никто не мог туда сесть. Да, чтобы почувствовать себя Марией Антуанеттой, придется дождаться темноты…

После долгих поисков Эмма наконец нашла кровать, совершенную во всех отношениях, и объявила Джимми, что спать они будут здесь. Кровать была с роскошным балдахином, с деревянным высоким изголовьем, украшенным резьбой, и двумя колоннами в изножье, тоже резными и деревянными. (Мне хорошо знакома эта кровать, Саксонберг. Она почти такая же громадная и вычурная, как моя, и тоже изготовлена в XVI веке. Одно время я было подумывала подарить свою кровать Метрополитену, но господин Унтермейер опередил меня, передав им в дар свою, ту самую, о которой идет речь, — и мне сразу полегчало. Теперь я могу спокойно нежиться в собственной кровати, не терзаясь совестью из-за того, что в музее такой нет. К тому же я терпеть не могу делать подарки.)

Эмма никогда не сомневалась, что создана для роскоши и красоты. Джимми, наоборот, считал, что сбежать из дому, чтобы снова спать в кровати, — это не побег, а издевательство. Он, Джеймс Кинкейд, лучше уж ляжет на кафельном полу в туалете! Тогда Эмма подвела его к подножью кровати и велела прочесть, что написано на табличке.

— «Руками не трогать», — прочитал Джимми.

Эмма знала, что он нарочно дуется, поэтому сама прочла ему вслух:

— «Ложе, на котором предположительно было совершено убийство Эми Робсарт, первой жены лорда Роберта Дадли, впоследствии графа…»

Джимми не сумел скрыть улыбку:

— Знаешь, Эм, хоть ты и девчонка, а с тобой можно иметь дело!

— Знаешь, Джимми, хоть ты и скупердяй, с тобой можно найти общий язык! — улыбнулась в ответ Эмма.

И тут, в этот миг, что-то произошло. И Эмма, и Джимми пытались рассказать мне об этом, но у них не очень хорошо получилось. Я-то знаю, что это было, но им говорить не стала. И не стану. Совершенно не обязательно все объяснять умными словами. Тем более Эмме, которая и так слишком любит умные объяснения.

А случилось вот что. Именно в тот миг они почувствовали, что они — вместе, что они стали единым целым. Они и раньше, еще до того, как сбежали из дому, иной раз действовали сообща; но одно дело — когда люди просто что-то делают вместе, и совсем другое — когда они чувствуют, что они вместе. Это не значит, что Эмма и Джимми бросили спорить и пререкаться. Просто они больше не пререкались попусту — только по делу. Со стороны, правда, их препирательства выглядели точно так же, как раньше, потому что быть вместе — это такая штука, которая незаметна непосвященному. Она незрима. Ее называют по-разному. Иногда общностью интересов, а иногда и любовью. Но важно, что она крайне редко происходит с двумя людьми одновременно. Особенно если эти люди — брат и сестра, которые, даже если делают что-то вместе, редко обращают друг на друга внимание.

Эмма и Джимми действовали строго по плану: вышли из музея, обогнули здание и вошли в него же с противоположной стороны. Когда охранник у входа в Детский музей велел им сдать музыкальные инструменты, Эмма сказала, что они всего на секунду: их ждет мама, и они сейчас все вместе пойдут домой. Охранник пустил их, не сомневаясь, что если дети пройдут слишком далеко, то какой-нибудь его коллега их остановит. Но Эмма и Джимми уж постарались не попасться на глаза охране до самого звонка. Звонок означал, что музей через пять минут закрывается. И они разошлись по туалетам.

Каждый просидел в своей кабинке до половины шестого, чтобы в здании уже точно не осталось ни посетителей, ни сотрудников. А потом они вышли и встретились. Зимой в половине шестого вечера уже темно, но нигде не бывает так темно, как в нью-йоркском музее Метрополитен. Под его высоченными потолками скапливается столько тьмы, что все вокруг становится еще чернее. Джимми и Эмма шли бесконечно долго; им казалось, что они прошагали уже много миль. Хорошо еще, что проходы в музее широкие, а то мало ли на что наткнешься в темноте.

Наконец они вышли в зал английского Возрождения, и Джимми немедленно плюхнулся на кровать. Он забыл, что было всего шесть часов, и думал, что мгновенно уснет, — настолько он устал. Но уснуть не получилось. Во-первых, он был голоден. А во-вторых, в этой кровати ему было как-то не по себе. Поэтому он встал, переоделся в пижаму и снова забрался в кровать. Стало получше. Эмма к этому времени тоже надела пижаму и легла. Ей тоже хотелось есть и тоже было неуютно. Такая шикарная, такая романтическая кровать — и так противно отдает плесенью! Ох, с каким бы удовольствием Эмма все тут выстирала вкусно пахнущим стиральным порошком!

Джимми ерзал и вертелся. Он все еще чувствовал себя странно, но не потому, что боялся, как бы их не поймали. Об этом он вообще не заботился — настолько здорово Эмма все придумала и спланировала. Странное ощущение, охватившее его, не имело ничего общего со странным местом, в котором они устроились на ночь. Эмма испытывала такое же чувство. Джимми лежал молча, пытаясь понять, что же с ним происходит. Наконец его осенило.

— Эм! — прошептал он. — Я не почистил зубы!

— Понятное дело, — отозвалась Эмма. — Зубы-то чистят после ужина — а где он, наш ужин?

Оба тихонько рассмеялись.

— Завтра, — заверила его Эмма, — мы все организуем еще лучше!

Дома они никогда не ложились спать в такую рань. Но Эмма, как и Джимми, чувствовала себя совершенно изможденной. Наверно, думала она, у нее анемия из-за дефицита железа. А может, это стресс. А может, голова кружится от голода, и клеткам мозга не хватает кислорода для роста, и… Она сладко зевнула.

На самом деле причин для тревоги у Эммы не было. Просто слишком уж трудным выдался день. Трудным и необычным. И вот она лежала в тишине и темноте огромного музея, ощущая рядом тепло Джимми. Тишь, большая и мягкая, как одеяло, окутала их с головы до пят. Брат и сестра дышали ровно и спокойно. Эмма больше не думала о стрессе и кислороде. Теперь в голове у нее роились тихие и теплые слова: мех, пух, уют, чай с вареньем… Даже шаги ночного сторожа не нарушали, а лишь подчеркивали убаюкивающую тишину, словно припев колыбельной…

Шаги смолкли, а они все еще лежали тихо-тихо, не шевелясь. Потом прошептали друг дружке «спокойной ночи» и провалились в сон. Спали они как всегда спокойно, не ворочаясь, и их никто не заметил.

(Разумеется, Саксонберг, балдахин над кроватью тоже сыграл свою роль.)


Глава 4

<p>Глава 4</p>

На следующее утро Эмма и Джимми проснулись совсем рано, еще до рассвета. В животах у обоих было пусто и плоско, как в выдавленном тюбике от зубной пасты. Надо было поскорее вставать и прятаться в безопасное место, пока сотрудники музея не пришли на работу.

Ни Джимми, ни Эмма не привыкли подниматься в такую рань, тем более такими неумытыми и голодными. Одеваясь, они не разговаривали, только дрожали и ежились. Этот особый предрассветный холод знаком каждому, кто встает слишком рано. Он одинаков и зимой и летом, потому что исходит не снаружи, а изнутри. Видимо, в любое время года что-то внутри нас прекрасно понимает: глупо вставать, когда утро еще не настало. Эмма особенно не любила тот миг, когда пижама уже снята, а белье еще не надето. Поэтому, перед тем как переодеться, она всегда раскладывала белье на постели, чтобы влезть в него как можно быстрее. И сейчас она тоже так сделала, но, натягивая маечку, помедлила, с наслаждением вдыхая чудесный аромат стирального порошка и чистой хлопчатобумажной ткани. Свежие запахи всегда были у Эммы на втором месте после изысканности и красоты.

Когда они оделись, Эмма прошептала на ухо Джимми:

— Прячем вещи — и по кабинам!

Они решили рассовать портфели и футляры по разным тайникам. Возможно, какой-нибудь смотритель что-то и обнаружит — но ведь не всё сразу! А метки со своими именами Эмма и Джимми сняли со всех вещей еще дома. Но это догадался бы сделать любой ребенок, который хотя бы месяц в своей жизни смотрел телевизор.

Эмма спрятала скрипичный футляр в саркофаге. Саркофаг был гораздо выше Эммы — Джимми даже пришлось подсадить сестру, чтобы она могла дотянуться. Это был древнеримский мраморный саркофаг с красивой резьбой и без крышки. Портфель Эмма пристроила за гобеленовой ширмой в зале французской мебели. Джимми хотел было припрятать свое имущество среди египетских мумий, но Эмма сказала, что незачем так усложнять себе жизнь. Египетское крыло Метрополитена находилось чересчур далеко от их спальни, и добираться туда пришлось бы с такими трудностями, что проще уж сразу в Египет. Поэтому Джимми пришлось засунуть футляр от трубы в огромную погребальную урну, а портфель примостить за драпировкой, служившей фоном для какой-то средневековой статуи.

А вот ящики всех старинных столов, буфетов и комодов зачем-то были заперты наглухо — ни один из них не хотел выдвигаться. Похоже, музейных работников совсем не заботило, удобно ли Джеймсу Кинкейду.

Команда «по кабинам» означала: пора снова отправляться в туалетные кабинки, чтобы переждать опасное время, когда музей еще закрыт для посетителей, но уже открыт для сотрудников. Джимми и Эмма умылись, причесались и даже почистили зубы. А затем потянулись тоскливые минуты ожидания.

В то первое утро брат с сестрой еще не знали, когда именно сотрудники Метрополитена приходят на работу, поэтому заняли свои позиции задолго до десяти. Эмма терпеливо ждала, и в животе ее было так же пусто, как в музейных коридорах перед открытием. Есть хотелось больше всего на свете, но она изо всех сил старалась не думать о еде.

А вот Джимми в то утро допустил досадную оплошность. Услышав звук текущей из крана воды, он подумал, что музей уже открыт и кто-то из посетителей просто зашел в уборную. Джимми взглянул на часы. Было пять минут одиннадцатого — а ведь музей открывается в десять. И он спокойно вышел из кабинки. Но оказалось, что это никакой не посетитель, а уборщик, который набирал воду в ведро. Он как раз наклонился, отжимая швабру, — и тут вдруг неведомо откуда перед ним появились ноги мальчика, а следом и сам мальчик.

— Ты откуда взялся? — спросил уборщик.

Джимми улыбнулся:

— Мама говорит, что ей меня Бог послал.

Он учтиво поклонился и вышел, в восторге от того, что лицом к лицу столкнулся с опасностью и так достойно вышел из положения. Ему не терпелось рассказать эту историю сестре, но на голодный желудок Эмме трудно было в полной мере оценить его находчивость.

Ресторан при музее открывался только в одиннадцать тридцать, а кафетерий и того позже. Не в силах ждать, они вышли из музея и направились прямиком к уличному кафе-автомату. Джимми отсчитал двадцать пятицентовых монет и половину вручил Эмме, а половину оставил себе. Купив себе бутерброд с сыром и кофе, он мгновенно проглотил то и другое, но ни капельки не наелся. Поэтому он сказал Эмме, что можно, если она хочет, купить еще два пирожных по двадцать пять центов. Эмма, которая съела кашу и выпила ананасовый сок, объяснила брату, что он неправильно питается: на завтрак надо есть завтрак, а не полдник. Джимми в ответ заявил, что все это глупости и нужно смотреть на вещи шире.

Эмма и Джимми учли все ошибки вчерашнего дня. Зная, что поесть им удастся не больше двух раз, они купили пакетики крекеров с ореховой начинкой и рассовали по карманам: это на вечер. А пообедать они решили в музейном кафетерии, примазавшись к какой- нибудь группе школьников. Этих групп там было полным-полно — выбирай любую. Если раствориться в толпе, твоего лица никто не запомнит.

Вернувшись в музей, Эмма объявила, что им невероятно, немыслимо повезло. Им выпала удача: каждый день они смогут узнавать что-то новое. Никогда еще, ни у каких других детей в мире не было такой возможности. Поэтому перед ними, Эммой и Джеймсом Кинкейдами, стоит задача узнать все обо всем, что есть в музее. Нет, не сразу, конечно. А понемногу, по порядку. (Вряд ли Эмма знала, что в Метрополитене более 365 тысяч экспонатов. Но даже знай она об этом, она все равно не отказалась бы от своего намерения. Эмма любила строить планы, и планы эти были такими же грандиозными, как и сам музей.) Каждый день они будут выбирать какой-нибудь зал и узнавать о нем всё. Первым выбирает Джимми, за ним Эмма, потом опять Джимми — и так далее. Точно так же, как дома они по очереди выбирали, что смотреть по телевизору.

Но Джимми думал иначе. Узнавать каждый день что-то новое — мысль совершенно бредовая. Такая бредовая, что «убицца можно». Эмма просто не понимает, что тут ей не школа. Ну так он ей объяснит, решил Джимми — и заявил, что желает начать с итальянского Ренессанса. Он понятия не имел, что такое Ренессанс. Просто слово было красивое и умное, и к тому же он заметил, что этого Ренессанса в музее ужас сколько, так что Эмма сама скоро не выдержит и откажется от своей дурацкой затеи.

Когда Эмма предложила брату выбирать первым, она была уверена, что он назовет зал оружия и рыцарских доспехов. Она и сама бы с удовольствием поразглядывала все эти мечи, щиты, латы… На них можно отвести даже не один, а целых два дня. Эмма подумала, что если Джимми выберет этот зал, то она на следующий день назовет его же. И вдруг ни с того ни с сего — итальянский Ренессанс! Обалдеть можно. Но Эмма догадалась, в чем тут дело. Или, во всяком случае, думала, что догадалась. Потому что в прошлом учебном году она ходила не только на теннис, балет и плаванье, но и в кружок истории искусств. И в кружке им рассказывали, что Ренессанс — или, по-другому, Возрождение — считается эпохой прославления человеческого тела. Насколько поняла Эмма, имелось в виду не какое-нибудь тело, а обнаженное — проще говоря, голое. Эти художники итальянского Возрождения только и делали, что рисовали голых тетенек, розовых и пухлых. Потому-то Эмма и удивилась: ей казалось, что Джимми для всего этого еще слишком мал.

И правильно казалось. Джимми понятия не имел о прославлении человеческого тела в эпоху Ренессанса. Он всего-навсего хотел, чтобы Эмме поскорей стало скучно и она придумала бы что-нибудь другое.

Тем не менее выбор был сделан, и они направились к широченной лестнице, которая вела от главного входа прямо в зал итальянского Ренессанса.

Если вы задумали что-то сделать в Нью-Йорке, можете не сомневаться, что точно такая же мысль, в это же самое время, пришла в голову еще паре тысяч человек. И будьте уверены: половина этого народу уже выстроилась в очередь, готовая выполнить задуманное.

Вот и перед входом в зал итальянского Ренессанса топталась длиннющая очередь. Эмма и Джимми решили, что так и должно быть. Ведь Нью-Йорк — это средоточие культуры и искусства. (Между прочим, Саксонберг, с точки зрения искусствоведов итальянское Возрождение — тоже средоточие культуры и искусства: тогда искусством не занимался разве что ленивый. В Италии XV–XVI веков художников и скульпторов было не меньше, чем законов в нашем налоговом кодексе, и разобраться в них было точно так же непросто.)

Когда Эмма и Джимми дошли до верхней ступеньки, охранник махнул рукой куда-то вправо и сказал: «Конец очереди там. Все становятся в одну линию и проходят друг за другом». Брат и сестра подчинились — во- первых, они не собирались пререкаться с охранниками и привлекать их внимание, а во-вторых, у них все равно не было другого выхода: острые локти стоявших в очереди надежно преграждали путь.

Эмма и Джимми вели себя так, как ведут себя в очереди все дети: становились на цыпочки, вытягивали шеи и вертели головами, тщетно надеясь хоть что-то разглядеть за спинами взрослых. Но Джимми видел лишь серый пиджак стоявшего перед ним человека, а Эмма — голову Джимми и кусок того же серого пиджака.

Только заметив впереди репортера с фотоаппаратом, дети поняли: сейчас они наконец что-то увидят. В руках у журналиста был большой черный фотоаппарат со вспышкой, на котором ровными белыми буквами было выведено: «Нью-Йорк Таймс». Когда они поравнялись с репортером, Джимми даже попытался замедлить шаг, чтобы попасть в кадр. Он обожал фотографироваться, особенно для газет.


Однажды их класс водили на экскурсию в пожарную часть, и в местной газете появилась об этом заметка с фотографией. Джимми оказался в самом центре. Он купил целых семь газет и сделал из них обложки для книг — так, чтобы фотография была на лицевой стороне. Когда обложки начали рваться, он обернул их сверху пленкой. Книги в этих обложках до сих пор стояли у него на полке.

Наблюдая за маневрами Джимми, Эмма забеспокоилась. Она-то понимала, что им совершенно ни к чему красоваться в нью-йоркских газетах, в репортаже из Метрополитена! Особенно если родители все- таки их ищут. В Гринвиче наверняка кто-нибудь выписывает «Нью-Йорк Таймс». Увидят пропавших детей на фотографии и скажут маме и папе. Это все равно что доставить родителей прямо к главному входу в музей! Неужели ее братец совсем ничего не соображает?!

Эмма пихнула Джимми в бок, да так, что он чуть не ткнулся носом в серый пиджак. Джимми повернул голову и попытался испепелить сестру взглядом, но она и не заметила. Потому что в этот момент ей наконец открылось то, ради чего выстроилась вся эта длиннющая очередь.

Это была фигурка ангела. Девочки-ангела со сложенными на груди руками. Казалось, от нее исходит сияние. Ничего прекраснее Эмма никогда не видела. Она замерла на месте, не в силах оторвать глаз от этой красоты. Ей хотелось задержаться и получше рассмотреть ангела — но очередь напирала. Ну погоди, думал тем временем Джимми, я тебе покажу, как пихаться.

Очередь, направляемая ограждением из бархатных шнуров, доходила до конца зала. Минута — и Эмма с Джимми вместе со всеми уже спускались по лестнице на первый этаж. Эмма не замечала ничего вокруг. Мысли ее были поглощены девочкой-ангелом. Какая удивительная… Необыкновенная… А что в ней необыкновенного? Да, конечно, она красивая. Тонкая. Изящная. Ну и что? Ведь в музее столько всего красивого. Взять хоть саркофаг, в котором лежит сейчас ее скрипичный футляр. А главное — почему вокруг этой фигурки столько шума? Огромная очередь… Журналист с фотокамерой… Ага, значит, завтра в газете должен быть репортаж — вот из него все и узнаем, решила Эмма.

— Джимми, завтра нужно купить «Нью-Йорк Таймс». Там будет написано про этого ангела.

Но Джимми все еще не мог успокоиться. Она думает, ей все сойдет с рук? Она будет пихаться, а он ей — газеты покупать? Кому нужна газета, если там нет его, Джимми, фотографии? Ладно. В конце концов, деньги- то у него.

— «Нью-Йорк Таймс» стоит целых десять центов. Мы не можем себе такого позволить.

— Джимми, ты что! Тебе не хочется прочитать про этого ангела? Не любопытно узнать, почему столько народу пришло на нее посмотреть?

Джимми, может, и было любопытно, но сейчас важнее было доказать сестре, что никому не позволено толкать и пихать его безнаказанно.

— А ты завтра толкни кого-нибудь посильней и, пока он будет падать, выхвати у него газету, — посоветовал он. — А насчет купить — извини. Наш бюджет не потянет.

Эмма некоторое время шла молча, задумавшись, потом упрямо мотнула головой:

— Ничего. Я все равно узнаю!


Она по-прежнему была полна решимости учиться. Да, сегодня не вышло узнать все про итальянский Ренессанс, но не пропускать же из-за этого занятие!

— Раз так — идем в залы Древнего Египта. Это и будет наш сегодняшний урок.

Джимми с удовольствием обошелся бы и без уроков, но мумии ему нравились, и он без особых возражений последовал за сестрой в египетское крыло. Там они встретили школьников — целый класс. У каждого на голове был обруч из синей бумаги с надписью «Штат Вайоминг, 6 класс». Школьники расположились на маленьких цветных ковриках вокруг стеклянной витрины с мумией. Учительница сидела тут же — на складном стульчике.

Эмма и Джимми, побродив по залу, подошли поближе и стали вести себя так, как будто они из того же класса. Они вместе со всеми слушали гида, очень красивую девушку, и им ни капельки не было скучно. Оказывается, чтобы узнавать новое, не обязательно ходить в школу! Девушка-гид рассказала им, как в Древнем Египте делали мумии и как они там прекрасно сохранялись благодаря сухому климату. Она рассказала о раскопках древних гробниц, о дочери фараона, прекрасной Ситхатор, и о ее драгоценностях, которые хранились в соседнем зале. Закончив рассказ, девушка спросила, есть ли у кого-нибудь вопросы.

Я много раз наблюдала группы школьников в музее и поэтому могу сообщить вам, чем занимались в этот момент шестиклассники. Как минимум двенадцать из них кривлялись и корчили друг другу рожи. Еще столько же мечтали о котлете с жареной картошкой. Не менее четырех изнывали от жажды. Так что вопрос возник у одного Джимми:

— А сколько тогда стоило стать мумией?

Хорошенькая девушка-гид не сомневалась, что это шестиклассник из Вайоминга; учительница шестиклассников думала, что это «подсадная утка» — мальчик из музея, который специально задает вопросы, чтобы и другим детям захотелось о чем-нибудь спросить; зато сами шестиклассники точно знали: это чужак. Как и девчонка с ним рядом. Но, с другой стороны, пусть себе спрашивают, о чем хотят. Музей же для всех, правда?

Так или иначе, вопрос Джимми заметили. Шестеро прекратили кривляться, еще шестеро забыли о котлете с картошкой, троих перестала мучить жажда. Все смотрели на Джимми. Эмма тоже смотрела на него — и отчаянно жалела, что под рукой у нее нет бочонка с бальзамирующим составом. С каким удовольствием она сделала бы из этого родственничка мумию! Может, тогда до него дошло бы, что такое «не привлекать к себе внимания».

Тем временем девушка объяснила: некоторые люди всю жизнь копили на то, чтобы из них сделали мумию; так что это стоило им очень дорого.

— Можно даже сказать, что это стоило им жизни, — тут же добавил с места один умник.

Дети рассмеялись и, подхватив свои коврики, направились в следующий зал. Эмма хотела было изменить план и увести любознательного братца подальше, но заглянув в зал, куда девушка увела шестиклассников, Эмма чуть не зажмурилась от блеска и великолепия мерцающих в витринах драгоценностей… Пришлось идти следом за школьниками.

Увы, экскурсия по этому залу длилась недолго. На прощанье девушка-гид сказала, что желающие могут купить в музейном киоске буклеты о Древнем Египте.

— А они дорогие? — снова высунулся Джимми.

— По-разному, — ответила девушка. — Одни совсем дешевые, стоят не больше, чем «Нью-Йорк Таймс», другие — гораздо дороже.

Джимми покосился на Эмму. Лучше бы он этого не делал. Эмма загадочно ухмылялась — точь-в-точь как бронзовая египетская кошка, рядом с которой они стояли.

Отличий между кошкой и Эммой было два: во-первых, у кошки в ушах были крохотные золотые сережки, а во-вторых, вид у нее все-таки был не такой самодовольный, как у Эммы.


Газету «Нью-Йорк Таймс», которая им была нужна, они все-таки добыли. Причем покупать ее не пришлось: человек, купивший газету, положил ее на прилавок музейного киоска, а сам принялся рассматривать альбом «Ювелирные изделия Древней Греции». Тем временем брат и сестра попросту стянули газету с прилавка, после чего незамедлительно покинули территорию музея.

Эмма читала газету за завтраком в кафе-автомате. Она, конечно, хорошо помнила, что на завтрак положено есть завтрак, но сегодня она была готова смотреть на вещи шире. А именно — наесться до отвала, так чтобы ни один цент, выделенный ей казначеем, не пропал впустую. Дело в том, что крекеры и орешки, которыми они хрустели вчера вечером в кровати, не очень- то помогли. Быть беглецом, конечно, здорово, но есть и один серьезный минус: беглецам все время хочется есть. Поэтому Эмма взяла себе огромную запеканку из макарон с сыром, тушеную фасоль и кофе. Джимми последовал ее примеру.

Информация, которая их интересовала, оказалась на первой странице второй половины «Нью-Йорк Таймс». Заголовок гласил: «Новое приобретение музея Метрополитен! Рекордное число посетителей!» Статью сопровождали три фотографии: на одной было запечатлено «рекордное число посетителей», томящихся в длинной очереди, на другой — сама статуэтка, на третьей — директор музея с заместителем. Кстати, Саксонберг, газету вы найдете в моем архиве, в одном из семнадцати шкафов у северной стены моего кабинета. Тем не менее привожу текст этой статьи целиком.

НОВЫЙ ЭКСПОНАТ В МЕТРОПОЛИТЕНЕ! Любители искусства в волнении: неужели автор загадочной статуэтки — сам Микеланджело?

По сообщению руководства музея искусств Метрополитен, около 100 ООО человек поднялись по центральной лестнице музея, чтобы полюбоваться одним из последних приобретений Метрополитена — статуэткой высотой в 24 дюйма, получившей название «Ангел». Такой интерес к небольшой мраморной скульптуре вызван, во-первых, необыкновенными обстоятельствами ее приобретения и, во- вторых, тем, что автором этой работы может оказаться Микеланджело Буонаротти, один из гениев итальянского Возрождения. Если подтвердится, что «Ангел» действительно является ранней работой Микеланджело, это будет означать, что музей совершил самую выгодную покупку за всю свою историю: «Ангел» был приобретен в прошлом году на аукционе за 225 долларов. Чтобы лучше понять, насколько повезло музею, достаточно упомянуть тот факт, что принц Франц-Иосиф II недавно согласился продать совсем маленькую картину Леонардо да Винчи — другого гения, творившего в ту же эпоху, что и Микеланджело, — за 5 миллионов долларов.

Метрополитен приобрел статуэтку в прошлом году. Один из кураторов музея увидел ее на предварительном просмотре произведений искусства, которым впоследствии предстояло быть выставленными на аукцион в галерее Парк-Берне. Куратор заподозрил, что это может быть работа Микеланджело, то же подозрение возникло и у других сотрудников музея. Однако все они предусмотрительно держали свои догадки при себе, дабы не подогревать интерес конкурентов к заветному лоту. В музее статуэтка была подвергнута тщательнейшему анализу, впроведении которого приняли участие как искусствоведы Метрополитена, так и зарубежные специалисты. Большинство экспертов склоняются к тому, что фигурка ангела была создана около 470 лет назад, когда великому Микеланджело было немногим более двадцати.

На аукцион в Парк- Берне статуэтка попала из коллекции миссис Базиль Э. Франквайлер. По ее словам, эту скульптуру она приобрела незадолго до начала Второй мировой войны у одного коллекционера и искусствоведа, бывшего сотрудника галереи Уффици во Флоренции (Италия). Особняк миссис Франквайлер на 63-й Восточной улице долгое время был одной из главных достопримечательностей Манхэттена благодаря коллекции произведений искусства, считавшейся одной из лучших частных художественных коллекций в западном полушарии. Многие, однако же, полагали, что это не коллекция, а гигантский винегрет, где подлинные ценности перемешаны с обычными безделушками. Три года назад миссис Франквайлер закрыла свою резиденцию на Манхэттене, и с тех пор многие экспонаты из ее коллекции появляются в самых разных галереях и на аукционах.

Мистер Франквайлер, сколотивший в свое время изрядное состояние на кукурузном масле и попкорне, скончался в 1947 году. В настоящее время его вдова, миссис Франквайлер, живет в своем поместье в городе Фармингтоне, штат Коннектикут. Когда-то ее дом был открыт для великих людей из мира искусства, бизнеса и политики; сейчас туда вхожи только ее помощники и близкие друзья. Детей у Франквайлеров нет.

«Вне зависимости от того, подтвердится ли авторство Микеланджело, — заявил вчера нашему корреспонденту представитель музея, — мы чрезвычайно довольны этим приобретением». Хотя Микеланджело Буонаротти прославился в первую очередь росписью Сикстинской капеллы в Риме, он всегда считал себя скульптором. И самым любимым его материалом был мрамор. Действительно ли последнее приобретение музея — один из ранних шедевров великого мастера? Этот вопрос пока остается загадкой для специалистов.

Если бы интересы Эммы были немного шире и она бы начала читать газету с политических новостей на первой странице, а потом перешла бы к продолжению этих новостей на странице двадцать восемь, — то в углу этой самой двадцать восьмой страницы она обнаружила бы совсем маленькую заметку, которая, скорее всего, показалась бы ей небезынтересной. В заметке говорилось о том, что в Гринвиче, штат Коннектикут, в среду пропали сын и дочь мистера и миссис Кинкейд. О письме Эммы к родителям там не было ни слова; зато было сказано, что, когда детей видели в последний раз, на них были стеганые спортивные куртки. (Тоже мне особая примета. Из десяти американских детей девять ходят в стеганых спортивных куртках.) Дальше в заметке говорилось, что у Эммы «темные волосы и миловидное лицо», а у Джимми — «темные волосы и карие глаза». Пропавших детей разыскивает полиция Гринвича, а также соседних городов: Дарьена и Стэмфорда, штат Коннектикут, и Порт-Честера, штат Нью-Йорк. (Видите, Саксонберг, все дело в том, что Эмма слишком легко нашла статью о статуэтке! Ей даже не понадобилось читать первую половину газеты. А ведь в процессе поиска — как я уже не раз вам говорила — человек находит гораздо больше, чем ищет. Не забудьте об этом, когда станете искать что-либо в моем архиве.)

Эмма и Джимми очень внимательно прочли статью про статуэтку, а Эмма — даже дважды, чтобы получше все запомнить. Теперь она точно знала: это не только самая красивая скульптура в мире, но и самая загадочная!

— И все-таки, — заметил Джимми, — двести двадцать пять долларов — не так уж мало. Я, например, таких денег вообще в глаза не видел. Даже если собрать все, что мне надарили на дни рожденья и на Рождество за все девять лет моей жизни, все равно столько не наберется!

— Хорошо, — сказала Эмма. — Вот скажи, два цента с четвертинкой — это много или мало?

— Для меня, может, и много.

— Это точно, — вздохнула Эмма. — Для тебя, может, и много. Но для большинства людей на нашей планете это почти ничего, уж поверь мне. Так вот, если окажется, что эту статуэтку изваял сам Микеланджело, ее цена возрастет с двухсот двадцати пяти долларов до двух миллионов двухсот пятидесяти тысяч. Это как если бы два с четвертью цента внезапно стали стоить двести двадцать пять долларов, понимаешь?

Джимми молчал, переваривая услышанное.

— Когда я вырасту, — сказал он наконец, — я постараюсь всегда точно выяснять, кто что изваял!

А Эмме только того и надо было. Идея, которая мелькнула в ее сознании еще вчера при виде «Ангела» и укрепилась сегодня благодаря статье в газете, в этот миг наконец стала понятна ей самой.

— Джимми! А зачем ждать, когда мы вырастем? Давай начнем прямо сейчас! Ну не узнаем мы все обо всем, что есть в музее, — и пусть. Зато раскроем тайну «Ангела»!

— Так у нас больше не будет экскурсий, как вчера?

— Будут! — убежденно ответила Эмма. — Просто мы не будем узнавать все обо всем. Зато постараемся узнать все о Микеланджело.

Джимми прищелкнул пальцами.

— Эврика! — воскликнул он и победно растопырил обе пятерни.

— Это ты про что? — не поняла Эмма.


— Про отпечатки пальцев, про что же еще! Если статуэтку сделал Микеланджело, значит, на ней остались отпечатки его пальцев.

— Ну и что? Даже если они за пятьсот лет не стерлись — как ты узнаешь, что они принадлежали Микеланджело? Вряд ли он состоял на учете в полиции. А хоть бы и состоял… Может, в те времена полицейские еще не знали, что надо снимать у всех отпечатки.

— Смотри: можно найти отпечатки пальцев на другой скульптуре, которую наверняка сделал Микеланджело. А потом сравнить их с теми, что на «Ангеле». Вдруг они будут точь-в-точь такими же?

Эмма доедала тушеную фасоль, задумчиво разглядывая фотографию «Ангела» в газете.

— Джимми, а тебе не кажется, что она кое на кого похожа? — Она сложила руки на груди и устремила взгляд вдаль.

— Не знаю. У меня нет знакомых ангелов.

— А ты подумай, — Эмма прокашлялась, слегка вздернула подбородок и снова уставилась в пространство. — На одежду, прическу и все такое не смотри. Только на лицо. Никого не напоминает? — Она сунула газету брату под нос и опять застыла в прежней позе.

— Никого, — сказал Джимми, посмотрев на снимок.

— Совсем-совсем?

— Совсем-совсем. — Он снова глянул в газету. — А кого, по-твоему, она должна напоминать?

— Н-не знаю, — Эмма покраснела.

— У тебя что, жар? — спросил Джимми.

— Нет, просто мне кажется, что эта статуэтка похожа на… одну нашу общую знакомую.

— Точно нет жара? А то, я гляжу, ты бредить начала!

Эмма опустила руки и перестала вперять взор в пространство.

— Интересно, кто для нее позировал? — пробормотала она.

— Небось какая-нибудь толстая старушенция. Но резец соскользнул, и получился такой худосочный ангел.

— Джимми, в тебе романтики — как в волке из «Красной Шапочки»!

— Романтика! Да на что мне твоя романтика? Вот разгадывать загадки мне нравится.

— Мне тоже! — заверила брата Эмма. — Но я хочу узнать про этого ангела все-все-все, понимаешь?

— Так что, будем искать отпечатки пальцев?

Эмма задумалась:

— Вряд ли это нам поможет. Но я согласна. С чего-то надо начинать. Вот с отпечатков и начнем. Завтра же!

И она снова принялась рассматривать фотографию.


На второй день очередь к «Ангелу» стала еще длиннее. Жители Нью-Йорка прочитали статью в газете, и их разобрало любопытство. К тому же день выдался пасмурным и дождливым, а в такие дни в музеи всегда стекается больше посетителей. В Метрополитен явились те, кто не заглядывал туда много лет, и даже те, кто вообще никогда не бывал в этом музее и не знал, как до него добираться: эти люди находили дорогу по картам и указателям в метро, расспрашивали кондукторов в автобусах и полицейских на улицах. (Даже такой человек как вы, Саксонберг, увидев мое имя в газете рядом с именем Микеланджело, должен был бросить все дела и тут же отправиться в музей. Поверьте, это пошло бы вам на пользу. Но этого не произошло. Неужели ваши интересы в искусстве ограничиваются одними только альбомами с фотографиями ваших внуков? Неужели вы совсем не слышите волшебной музыки, звучащей в имени Микеланджело? А вот я ее слышу — и верю в то, что она и поныне властвует над людскими душами. И пусть властвует, ибо это власть гения! Ту же волшебную музыку слышала и Эмма, стоя во второй раз в длинной очереди. Она, как и Джимми, любила тайны; но тайны всего лишь интриговали ее — а волшебная музыка зачаровывала.)

Им снова не удалось как следует разглядеть «Ангела» — охранники подгоняли, очередь напирала. Ну как, спрашивается, в такой спешке изучать отпечатки пальцев? И они решили заняться расследованием ночью, когда в их распоряжении будет не только статуэтка, но и весь музей. Эмме очень хотелось сделать для девочки-ангела что-нибудь очень важное. Лучше всего — раскрыть ее тайну. Тогда и с ней, Эммой, тоже произойдет что-то очень важное. Только она не знала, что именно.

Направляясь к знакомой лестнице, ведущей обратно на первый этаж, Эмма повернулась к брату:

— Итак, сэр Джеймс, с кем мы сегодня обедаем?

— Полагаю, леди Эмма, мы сумеем подыскать для себя достойную компанию.

— Ну что ж, приступим к поискам, сэр Джеймс!

Джимми галантно предложил ей руку, они величаво сошли по ступеням и с поистине аристократической привередливостью приступили к выбору достойной компании. Поначалу попадалось все не то: эти — переростки, эти совсем малышня, эти какие-то перепуганные, а тут вообще одни девчонки… Наконец в крыле американского искусства они нашли подходящую группу и прослушали замечательную экскурсию о ремеслах американских индейцев. Полтора часа пролетели незаметно. С той же группой они и пообедали, стараясь держаться рядом, но слегка особняком. Не выделяться из толпы, но при этом оставаться самим собой — этому Эмма и Джимми уже научились. (Некоторые люди, Саксонберг, за всю свою жизнь так и не овладевают этим искусством; другие же, наоборот, владеют им чересчур хорошо.)


Глава 5

<p>Глава 5</p>

Шел четвертый день с тех пор, как они сбежали из дома. Эмма ежедневно меняла нижнее белье и требовала того же от Джимми: так уж она была воспитана. Вполне понятно, что перед ними остро встала проблема стирки. Пора было идти в прачечную. Ночью они достали из футляров все грязное и распихали по карманам, а носки, которые не влезли, надели на себя. Поверх чистых, разумеется. Лишние носки зимой еще никому не помешали.

Суббота — самый подходящий день для хозяйственных дел, решили они. По субботам в музей не приводят школьников, так что достойной компании для обеда все равно не предвидится. Эмма предложила и позавтракать, и пообедать в городе, и Джимми согласился. Осмелев, она даже заикнулась о настоящем ресторане, где на столах белые льняные скатерти, а еду приносят официанты в галстуках-бабочках, но Джимми ответил таким твердым «нет», что она даже не попыталась его переубедить.

Они позавтракали в кафе-автомате и отправились в прачечную-автомат. Там они вытащили из карманов целую кучу белья и сняли верхний слой носков, но никто не глазел на них с открытым ртом. Видимо, они были не первыми, кто раздевался прямо перед барабаном стиральной машины. Им пришлось купить порошок за десять центов и еще двадцать пять заплатить за стирку. В круглое окошко было видно, как плещутся и крутятся их разноцветные носки, трусы и майки. Сушка стоила десять центов за десять минут, но им обошлась вдвое дороже — десяти минут не хватило. Результат скорее разочаровал, чем обрадовал: белье сделалось уныло-серым и выглядело очень неряшливо. Эмма с самого начала подозревала, что не стоит стирать белые майки с красными и синими носками, но не выпрашивать же у Джимми еще денег — тем более на стирку грязных носков…

— Ладно, — вздохнула она. — Хоть пахнут хорошо, и на том спасибо.

У Джимми возникла идея:

— Эм, а пошли в какой-нибудь большой универмаг, в отдел телевизоров — посмотрим там мультики!

— Не сегодня. Завтра мы разгадываем тайну «Ангела». У нас будет целое утро — по воскресеньям музей открывается только в час дня. А сегодня надо подготовиться. Мы должны узнать все-все-все про Ренессанс и Микеланджело. Так что идем в библиотеку. На Сорок второй улице есть огромная библиотека.

— А может, все-таки мультики?

— В библиотеку.

— А передачу о животных?

— В библиотеку, сэр Джеймс.

Они рассовали по карманам свое посеревшее белье и вышли из прачечной. На улице Эмма жалобно посмотрела на Джимми:

— А можно мы…

Джимми не дал ей договорить:

— Нет, дорогая леди Эмма. Мы стеснены в средствах. Такси, автобусы, метро — все это не для нас. Не соблаговолите ли опереться на мою руку?

Джимми услужливо подставил руку, Эммина перчатка легла на его варежку — и они пустились в путь. А путь предстоял неблизкий.

Дойдя до цели, они с порога спросили дежурную библиотекаршу, где им найти книги о Микеланджело. Она направила их в детский зал. Там была другая библиотекарша, которая посоветовала им другую библиотеку, на Пятьдесят третьей улице. Джимми с надеждой подумал, что это охладит пыл Эммы, но не тут-то было. Ее даже не смущало, что придется топать одиннадцать кварталов обратно по Пятой авеню. Видя такую целеустремленность, Джимми приуныл: стало ясно, что субботу они проведут так, как задумала Эмма.

В новой библиотеке они для начала изучили все таблички, из которых узнали, что где находится и когда работает. В зале искусства библиотекарша не только помогла им найти книги, выбранные Эммой в каталоге, но и принесла несколько книг по собственному выбору. Эмме это очень понравилось. Ей вообще нравилось, когда ее обслуживали.

Эмма приступила к чтению в полной уверенности, что сегодня же станет настоящим знатоком искусства. Она не взяла с собой ни карандаша, ни бумаги, чтобы делать выписки. Конечно, времени на чтение у нее было не так уж много — что ж, значит, придется запоминать все прочитанное, от начала до конца. И тогда в голове у нее останется не меньше, а то и больше, чем у того, кто читает долго, но запоминает совсем чуть- чуть.

Эмма проявила организаторские способности, достойные президента крупной компании. Она распределила обязанности: Джимми было поручено просматривать альбомы в поисках «Ангела» Микеланджело, а чтение Эмма взяла на себя. Перед ней громоздилась гора толстых книг, набранных мелким шрифтом на тонкой бумаге. Прочтя двенадцать страниц первой книги, она заглянула в конец: сколько еще осталось? Больше двухсот. Не считая примечаний… Эмма просмотрела еще пару страничек и взяла у Джимми один из альбомов с репродукциями.

— Ты же сказала, что будешь читать!

— Я отдыхаю, — прошептала Эмма. — У меня глаза устали.

— Ничего похожего на нашего ангела, — вздохнул Джимми.

— Не сдавайся, смотри дальше. А я еще почитаю.

Через несколько минут Джимми дернул ее за рукав:

— Вот он!

— Совсем непохоже, — пожала плечами Эмма. — Это даже не девочка!

— Конечно, не девочка! Потому что это Микеланджело.

— Сама знаю, — вздернула подбородок Эмма.

— Ага, а две секунды назад не знала. Ты думала, я тебе показываю нашего ангела.

— Да нет же! Я хотела сказать, что… что… Просто у него нос поломан. — Она ткнула пальцем в нос на портрете. — Однажды в ранней юности он подрался, и ему сломали нос.

— Он что, хулиганом был, что ли? Значит, в полиции все-таки могут быть его отпечатки пальцев?

— Никакой он не хулиган. Он гений. Гении все жутко вспыльчивые. Ты хоть знаешь, что он уже при жизни стал знаменитым?

— Хм… Я думал, художники становятся знаменитыми только после смерти. Как мумии.

Они снова замолчали; слышен был только шелест страниц.

— Эм, — озабоченно произнес Джимми, — а у него, оказывается, многие работы утеряны. Так и написано в скобках: статуя утеряна.

— Не может быть! Статуя — это не зонтик, который можно забыть в такси… Если ты, конечно, еще помнишь, что такое такси, — не удержалась Эмма.

— Их не забывали в такси! Их просто не могут найти. Это называется — утеря.

— Утеря! Такого слова вообще нет!

— Убицца! Как это нет? Про утерянные работы Микеланджело написана целая куча книжек. Там и про картины, и про скульптуры!

— Ух ты! — загорелась Эмма. — Так, может, и наш ангел был утерян? А потом нашелся?

— А ангел и купидон — это одно и то же? — спросил вдруг Джимми.

— А что?

— А то, что один купидон Микеланджело точно утерян.

— Ангелы — они с крылышками и одетые, и они христиане. А купидоны — с луком и стрелами, голые и язычники.

— Кто такие эти язычники? Девочки или мальчики? — спросил Джимми.

— Откуда я знаю?

— Ну ты же сама сказала, что они голые.

— Это неважно, девочки они или мальчики. Язычники — это те, кто поклоняется идолам, а не Богу!

— А-а-а… Ну, наша фигурка — не купидон, точно. Она одетая, и лука со стрелами нет. Но, может, у Микеланджело и какой-нибудь ангел тоже… — он покосился на сестру, — утерялся?

Эмма приступала к расследованию, не сомневаясь, что за одно утро станет искусствоведом. Но загадка Микеланджело оказалась крепким орешком, и с этим надо было смириться; а как раз смирения Эмме хотелось сейчас меньше всего. Можно даже сказать, что смирение выводило ее из себя. Зато Джимми, который плелся в библиотеку без всякого желания, теперь излучал самодовольство и уверенность в себе. Утро прошло не зря: он пересмотрел целую кучу картинок и узнал, кто такие язычники.

Джимми откинулся на спинку стула и зевнул. Пожалуй, на сегодня хватит всех этих Давидов, Моисеев и Сикстинских капелл. Ему хотелось только одного: поскорее найти ключ к тайне прекрасной мраморной статуэтки. Теперь, когда он столько всего узнал, он запросто сам определит, кто изваял маленького ангела — Микеланджело или нет. Все, что ему надо, — рассмотреть ангела повнимательней. Чтобы никаких очередей и никаких охранников. Стоит ему как следует вглядеться, и он сразу все поймет. Правда, неизвестно, прислушаются ли к его мнению все эти эксперты и специалисты, про которых написано в газете…

— Эм, знаешь, что нам надо? Надо выяснить, как всякие там искусствоведы определяют, Микеланджело изваял эту скульптуру или кто-то другой.

— А что тут выяснять? Я и так знаю. Они собирают разные улики. В смысле — свидетельства. Эскизы его рисунков, дневники, записи о том, кому что продано… А потом изучают саму скульптуру — смотрят, какими инструментами работал скульптор. Ну, к примеру, электродрелями в пятнадцатом веке никто еще не пользовался. Слушай, а почему ты не ходил со мной в кружок по истории искусств?

— Это позапрошлым летом?

— Ну да. Перед школой.

— Но я же тогда только во второй класс перешел.

— И что?

— И то! Я тогда только читать-писать научился, какой там Микеланджело!

Возразить тут было нечего, и Эмма промолчала.

— Ладно, — вздохнул Джимми. — Будем искать свидетельства. Ведь мы можем такое, чего ни один эксперт не может!

— Ты что! Эти книжки каждый может прочитать. И не только эти. Таких книжек — целое море!

— Да я вообще не про книжки говорю! Я про то, что мы с этим ангелом живем под одной крышей. Говорят же: «Хочешь узнать человека получше — поживи с ним под одной крышей. Или сыграй в карты».

— По крайней мере, ангел не станет мухлевать, как некоторые.

— Дорогая леди Эмма, я-то не ангел.

— Ладно, сэр Джеймс, — вздохнула Эмма. — Нам пора.

Когда они поднимались по лестнице к выходу из библиотеки, Джимми заметил на ступеньке оброненный кем-то шоколадный батончик. Он подобрал его и принялся разворачивать.

— Надкушенный? — подозрительно спросила Эмма.

— Нет. Хочешь половину?

— Не ешь! А вдруг в нем яд? Или марихуана. Вдруг его специально подбросили? Вот съешь — и станешь наркоманом!

Джимми усмехнулся.

— А просто уронить его, по-твоему, не могли?

— Уронить целый батончик и не заметить! Это все равно что забыть мраморную статую в такси. Говорю тебе, его нарочно подбросили. Какой-нибудь наркоторговец. Я читала, что они специально начиняют шоколадки всякой гадостью и подсовывают детям, а дети потом становятся наркоманами, а эти люди начинают продавать им наркотики за бешеные деньги, потому что, когда ты наркоман, ты не можешь жить без наркотиков и заплатишь сколько угодно, только бы их купить. А у нас таких денег нет, Джимми!

— Ладно, — отмахнулся Джимми, — за твое здоровье!

Он откусил почти полбатончика, прожевал, проглотил — и, закрыв глаза, без единого звука сполз по стенке на пол.

Эмма застыла, раскрыв рот. Но не успела она набрать в легкие побольше воздуха, чтобы завопить «помогите», как Джимми приоткрыл один глаз и улыбнулся:

— Вкуснятина! Хочешь кусочек?

Эмма не только отвергла кусочек, но и не разговаривала с Джимми всю дорогу до кафе. Правда, после обеда она сменила гнев на милость и даже предложила брату погулять в Центральном парке. Так они и сделали, а потом еще купили арахиса, жареных каштанов и соленых крендельков. Нужно было запастись едой: ведь в воскресенье музей открывается поздно. С карманами, набитыми хлебом и бельем насущным, они возвращались в Метрополитен.

Джимми вошел в мужской туалет — как обычно, незадолго до первого звонка, означавшего, что через пять минут музей закрывается. Звонок прозвенел, и Джимми шмыгнул в кабинку. Первый звонок; второй звонок; все шло по привычной схеме, как посадка в школьный автобус. Они уже знали, что сотрудники музея работают с девяти до пяти — как папа. Обычный распорядок. Дольше всего тянулось время с девяти утра, когда приходили на работу сотрудники, до десяти, когда появлялись первые посетители. По вечерам сотрудники уходили почти одновременно с посетителями, так что можно было пересидеть это время в туалете; но по утрам ждать приходилось долго, и туалет был для этого не лучшим местом… особенно после того, как в первое утро Джимми чуть не попался. Поэтому с восьми сорока пяти до начала одиннадцатого Эмма и Джимми предпочитали прятаться под какой-нибудь кроватью. Сперва они проверяли, нет ли под кроватью пыли. И объяснялось это, между прочим, не Эмминой страстью к чистоте, а соображениями безопасности. Если под кроватью нет пыли, значит, под ней недавно убирали; следовательно, меньше шансов, что в нос тебе ткнется швабра, а за ней покажется изумленное лицо уборщицы.

Джимми забрался с ногами на унитаз, пригнул голову, чтобы не торчала, и собрался с духом. Скоро в туалет заглянет охранник — проверить, все ли в порядке. Всякий раз во время этой короткой проверки у Джимми начинало сильно колотиться сердце. Казалось бы, пора было уже привыкнуть, но не получалось: каждый раз приходилось заново собираться с духом. Когда охранник погасит свет, надо подождать двенадцать минут (на всякий пожарный, как говорила Эмма) — и можно выходить из укрытия. Все будет как обычно.

Всё, да не всё.

Потому что охранник так и не зашел в туалет. Свет горел и горел.

За пять минут Джимми посмотрел на часы не меньше десяти раз. Потом потряс левой рукой и приложил часы к уху. Они тикали в два раза медленнее, чем колотилось сердце, и в несколько раз тише.

Что случилось? Они схватили Эмму? А теперь ищут его?! Он притворится глухонемым. И еще воспользуется правом хранить молчание!

Наконец он услышал звук открывающейся двери. И шаги. Но это были шаги не одного человека, а двоих. Что это может значить?.. Хуже всего было то, что каждая клеточка Джимми рвалась бежать со всех ног куда подальше, а надо было зажать волю в кулак и не шевелиться. Но он выдержал и не шевельнулся, даже когда из крана побежала вода и послышались голоса двух мужчин:

— Говорят, завтра еще больше народу будет?

— Ага. По воскресеньям всегда давка.

— Ладно, ничего. Зато в Большом зале легче будет управляться с толпой.

— Угу. Как думаешь, сколько она весит, эта мраморная штуковина? В высоту фута[6] два, а весом?

— Сколько весит, не знаю. Но обращаться с ней придется нежно. Как с настоящим ангелом.

— Пойдем. Там для нее платформа уже, наверно, готова — пора.

— Небось народищу привалит на нее поглазеть — как на Мону Лизу, а?

— Да нет, ты что! Мону Лизу, во-первых, всего на пару дней привозили, а во-вторых, та ж была настоящая!

— Да и эта, может, настоящая…

Они ушли, погасив свет и закрыв за собой дверь. И тут силы покинули Джимми. Ноги его подкосились, в темноте он с трудом слез на пол и плюхнулся на сиденье унитаза. Он только сейчас осознал, о чем говорили эти двое.

«Ангела» переносят в другой зал. А знает ли об этом Эмма? Конечно, нет! Откуда ей знать? Она ведь не могла услышать эту новость в женском туалете — женщины не занимаются переноской статуй. Кто же предупредит ее об опасности? Он сам, вот кто. Посредством телепатии. Он отправит ей мысленное послание.

Джимми прижал ладони ко лбу и сосредоточился. «Ни с места, Эм. Ни с места. Ты слышишь меня, Эм? Ни с места, пожалуйста!» Эмме бы такое послание наверняка не понравилось. Она бы предпочла что-то вроде: «Побудь, пожалуйста, на месте еще некоторое время». Но Джимми был уверен: текст должен звучать четко и ясно, как приказ, тогда она его точно получит.

Он повторял «ни с места» с такой силой, что его послание, похоже, достигло цели. Во всяком случае, с места Эмма не двинулась. Она и сама потом не могла объяснить, почему провела в кабинке гораздо больше назначенных двенадцати минут. Может, до нее донеслись какие-то непривычные звуки, подсказавшие ей, что музей еще не опустел. Или она просто набегалась в Центральном парке и устала. А возможно, так было задумано, чтобы их не поймали. Возможно, им на роду было начертано совершить открытие.

Кажется, они просидели в кабинках еще лет сто, но в конце концов все же встретились в спальне. Когда Джимми забрался на кровать, Эмма уже разбирала постиранное белье — в темноте, на ощупь. Вообще-то, их носки ничем особенно не различались, но то, что чужие носки надевать нельзя, брат и сестра знали твердо. Впрочем, как и все люди, у которых с детства имелась своя, отдельная комната.

Услышав брата, Эмма обернулась и сказала:

— Статуэтку перенесли в Большой зал.

— Откуда ты знаешь? Ты получила мое послание?

— Послание? Какое еще послание? Я просто увидела ее, когда шла сюда. Она слегка подсвечена — наверно, чтобы охранники не натыкались на нее в темноте.

— Повезло, что нас не застукали! — сказал Джимми.

Но Эмма гораздо чаще замечала, когда ей не везло, чем когда везло.

— Ничего себе везенье. Нарушили мне все планы! Я собиралась сегодня принять ванну. Еще один день без ванны я просто не вынесу!

— А мне и так неплохо.

— Нетушки, сэр Джеймс! Возьмите свою лучшую пижаму — ту, расшитую золотом, с серебряными кисточками — и в ванну!

— И где вы намерены принимать ванну, леди Эмма?

— В фонтане, сэр Джеймс. В фонтане.

Джимми выудил из кучи белья свою полосатую фланелевую пижаму и сказал:

— Я так и знал, леди Эмма, что рано или поздно вы затащите меня в этот ресторан.

(Саксонберг, это просто позор, что мне приходится описывать вам ресторан в Метрополитене! Как хотите, но мы должны хоть однажды там пообедать. И как раз сейчас, в эту самую минуту, я придумала, как вас туда заманить. Но пока это секрет. Увидите. Так вот, о ресторане. В центре его расположен фонтан. Струи воды бьют из бронзовых дельфинов, которые как бы выпрыгивают из воды. На дельфиньих спинах — аллегорические фигуры, изображающие разные виды искусств, — правда, они больше смахивают на эльфов. Вы не представляете, какое это наслаждение — сидеть у фонтана, слушать ласковое журчание воды и прихлебывать обжигающий кофе с маленькими шоколадными пирожными, которые так и тают во рту. Уверяю вас, вы и думать забудете о своей дурацкой язве!)

Леди Эмма и сэр Джеймс беззвучно подошли к ресторану и пролезли под бархатным шнуром, означавшим, что заведение закрыто для публики. Но они-то были не публика!

Они скинули с себя одежду и вошли в бассейн. Эмма прихватила с собой мыло, которое еще утром вынесла из туалетной комнаты, обернув бумажным полотенцем.

Хотя вода была ледяная, Эмма наслаждалась купанием. И Джимми тоже. Но по другой причине. Ступая по дну, он то и дело чувствовал под ногой какие- то гладкие кругляшки. Он наклонился пощупать один из них — и кругляшок легко отделился от дна! Ощутив на ладони приятную прохладную тяжесть металла, Джимми торопливо зашлепал к сестре.

— Эм, смотри, у нас теперь есть доход! — шепотом возвестил он, предъявляя свою находку.

Эмма мгновенно поняла и тоже принялась выуживать со дна монетки. Люди бросали их в фонтан и загадывали желания. Такая примета. В основном это были мелкие монетки — один или пять центов, но встречались и десятицентовые, и даже одна в двадцать пять центов.

— Наверно, миллионер бросил… — прошептал Джимми.

— Вряд ли, — возразила Эмма. — У миллионера и так все есть, зачем ему тратиться на такие дорогие желания?

Вместе они насобирали два доллара восемьдесят семь центов — больше все равно не умещалось в руках. Дрожа и стуча зубами, брат и сестра выбрались из бассейна, кое-как вытерлись бумажными полотенцами (их Эмма позаимствовала там же, где и мыло) и торопливо, путаясь в рукавах и штанинах, влезли в пижамы и обулись. Потом вернулись в спальню, слегка перекусили и решили, что теперь уже можно идти в Большой зал к «Ангелу».

— Как бы я хотела обнять ее! — прошептала Эмма.

— Вот этого не надо! Как только ты начнешь ее поднимать, сработает сигнализация — все как завоет!

— Я сказала «обнять», а не «поднять»! С какой стати мне ее поднимать?

— А обнимать-то зачем?

— Зачем-зачем! Вот и видно, что ты еще маленький. Чтобы понять человека, обязательно надо его обнять. Только тогда можно узнать о нем самое важное.

Джимми пожал плечами.

Оба долго не отрывали глаз от «Ангела».

— Ну, что скажешь? — спросил наконец Джимми. — Микеланджело это или нет?

— Настоящий исследователь сначала изучает все факты, а уж потом делает выводы.

— Это ты-то настоящий исследователь? Исследователи, между прочим, со статуями не обнимаются!

На это Эмма не нашлась, что ответить, поэтому просто сказала:

— Сейчас мы пойдем к себе, ляжем и будем думать об «Ангеле». Думать изо всех сил. И не смей засыпать, пока не подумаешь как следует про нее, про Микеланджело и про весь итальянский Ренессанс. Понятно?

И они отправились в постель. Однако в те минуты, когда ты уже лег, но еще не уснул, очень трудно думать о чем-то конкретном. Тем более «изо всех сил». Это время свободного полета. Мысли носятся над тобой, как облачка на легком ветру. Джимми лежал на спине, усталый, сонный, и никак не мог сосредоточиться. Но ничего не поделаешь, раз Эмма велела… В конце концов, она лучше знает, о чем сейчас надо думать, она так здорово все умеет планировать. Джимми наморщил лоб… Но непослушные облачка разлетались. Все мысли об итальянском Ренессансе куда-то уплыли, и теперь над Джимми кружилась одна только мысль — о доме.

— Ты по дому скучаешь? — спросил он сестру.

— Не очень, — призналась Эмма. — Я о нем почти не думаю.

Джимми с минуту лежал тихо, потом сказал:

— Может, мы бессердечные, а? Или мама и папа нас неправильно воспитали… Они ведь у нас ничего, правда? Значит, мы должны по ним скучать?

Эмма молчала. Джимми ждал ответа.

— Ты слышишь меня, Эм? — не выдержал он наконец.

— Слышу. Я думаю. — Она еще немного помолчала. — У тебя когда-нибудь была ностальгия?

— Это что такое?

— Ностальгия — значит тоска по дому.

— A-а. Была, конечно.

— И когда последний раз?

— Когда папа оставил нас у тети Лотти, а сам повез маму в больницу.

— У меня тоже. Именно в тот самый день, — призналась Эмма. — Правда, я тогда была маленькая.

— Как ты думаешь, почему тогда у нас была ностальгия, а сейчас — хоть бы что?

Эмма задумалась.

— Наверно, тогда мы беспокоились, хотя сами не знали почему. А знали бы, что домой мама вернется вместе с Кевином, — беспокоились бы еще сильнее. Помню, ты весь день сосал палец и таскал за собой плюшевого мишку. Тетя Лотти все пыталась его у тебя отобрать и постирать.

Джимми хмыкнул.

— Наверно, ностальгия бывает, когда не знаешь, что тебя ждет.

— Или когда не знаешь, что надо делать, — добавила Эмма. — А мы-то с тобой знаем! Смотри, как здорово мы устроились. Так что, если мы не скучаем по маме с папой, значит, они сами виноваты.

Этот вывод утешил Джимми. Эмма тоже была довольна.

— Хорошо, что мы с тобой поговорили про ностальгию. Я будто почувствовала себя старше. Хотя это, конечно, потому, что я всегда была старшим ребенком в семье. И всегда знала, что делать.

И дети уснули, предоставив Микеланджело, «Ангелу» и всему итальянскому Ренессансу терпеливо дожидаться утра.


Глава 6

<p>Глава 6</p>

Наутро они проснулись затемно, но все же позже, чем обычно. Музей открывался только в час. Первой встала Эмма и принялась одеваться. Джимми открыл глаза.

— Знаешь что, — сказал он, — все-таки воскресенье есть воскресенье. Даже здесь чувствуется.

— Ага, — кивнула Эмма. — Надо бы пойти в церковь, как думаешь?

— Давай лучше помолимся в зале Средневековья, — предложил Джимми. — Там еще такие красивые разноцветные стекла, помнишь?..

В средневековой часовне с настоящими витражными окнами они опустились на колени и прочли «Отче наш». А еще Джимми напомнил Эмме попросить у Бога прощения за украденную газету. Теперь, после утренней молитвы, воскресенье стало совсем настоящим.

— Идем, — поторопила Эмма, поднимаясь, — идем же скорее к ангелу!

Они долго и пристально рассматривали статуэтку, но никаких путеводных нитей так и не обнаружили — даже после всего, что прочли в библиотеке. Жизнь в музее разбаловала их: они привыкли видеть в каждом зале подробные схемы, указывающие верный путь…

— Как все-таки обидно, что мы не можем ее потрогать, — пожаловалась Эмма.

— Зато мы живем с ней под одной крышей! И нас таких всего двое на свете!

— Миссис Франквайлер тоже жила с ней под одной крышей. Она наверняка трогала ее…

— Ага, и обнимала, — ухмыльнулся Джимми.

— Вот она точно знает, Микеланджело это или нет!

— Еще бы ей не знать! — Джимми обхватил себя руками, склонил голову набок и мечтательно забормотал: -

Каждое утро, просыпаясь, миссис Франквайлер крепко обнимала статую, заглядывала ей в глаза и говорила: «Ну, детка, скажи мне, кто тебя изваял?» И вот в одно прекрасное утро…

— Ну все, хватит! — оборвала его Эмма. — Я не желаю больше этого слушать!

И, демонстративно отвернувшись от брата, она снова уставилась на «Ангела». Но тут из зала итальянского Ренессанса послышались шаги. Это охранник спускался по главной лестнице!

Сердце у Джимми заколотилось вдвое быстрее. Конечно, в воскресенье музей открывается поздно, вот они с Эммой и потеряли бдительность. Давно пора сидеть в укрытии, а они крутятся в центре зала… да еще эта подсветка — «убицца»!

Джимми схватил Эмму за руку и затащил за будочку, из которой желающим выдавали напрокат плейеры с наушниками и кассеты для самостоятельных экскурсий. Они присели на корточки, затаились в полумраке, но все равно чувствовали себя такими же голыми, как толстая дама на картине в зале итальянского Ренессанса.

Когда возле «Ангела» шаги смолкли, Джимми решил снова прибегнуть к телепатии. «Идти дальше! Не останавливаться! Да-альше… Да-альше…» — бомбардировал он охранника мысленными посланиями. Метод, как всегда, сработал: охранник послушно двинулся дальше, в сторону египетского крыла. Дети не позволили себе даже вздоха облегчения. Все-таки они уже многому успели научиться.

Выждав — «на всякий пожарный!» — двенадцать минут, Джимми дернул Эмму за край курточки, и они поднялись на ноги, стараясь не издавать ни звука. Джимми бесшумно сделал шаг в направлении главной лестницы. Эмма сразу поняла, что он задумал. Какое счастье, что Джимми умеет так быстро соображать и так четко действовать. И как хорошо, что площадь музейных залов — целых двадцать акров. Охранник снова объявится здесь не раньше чем через час.

Они крадучись поднимались по широкой лестнице, держась поближе к перилам. Шаг — пауза, шаг — пауза. Так, замирая и прислушиваясь после каждого движения, они добрались до укрытой бархатом платформы, на которой еще вчера стояла статуэтка. Эмма остановилась посмотреть — отчасти по привычке, а отчасти потому, что ее притягивало все связанное с «Ангелом». Джимми тоже остановился, но лишь затем, чтобы перевести дыхание.

— Смотри, — шепотом сказала Эмма, — раньше на подставке был золотой бархат, а теперь синий. Интересно, почему?

— Мало ли, может, тот запачкался, стирать пора. Все, уносим ноги!

В музее уже начинало светать. Эмма снова принялась рассматривать темно-синий бархат — и на этот раз кое-что привлекло ее внимание.

— Видно, когда статуэтку переносили, кто-то из работников пил пиво.

— Ну и что тут такого? — пожал плечами Джимми. — Многие любят пиво.

— Но посетителям же запрещено приносить в музей пиво. Так почему работникам разрешено? А если бы он пролил пиво на «Ангела»? Ты только посмотри, он ставил свою банку прямо на бархат! Видишь круглые следы?

— Да, — сказал Джимми, — точно, пиво «Баллантайн». Узнаю эти три колечка. — И он принялся мурлыкать мелодию из рекламы «Баллантайн». Прошлой весной, во время чемпионата по бейсболу, эту рекламу крутили раз сто, не меньше.

— Нет, — перебила Эмма, — это три следа от самой банки, а не один след от трех колечек. Ведь колечки просто нарисованные, как бы они отпечатались на бархате? Так что тут могло стоять любое другое пиво. «Шлиц», например, или «Рейнгольд».

Джимми пристально всмотрелся в синий бархат.

— Ты права, Эм. Вот только…

— Что — «только»?

— Если бы это был след от банки, то ворсинки на бархате были бы примяты вниз. А они, наоборот, примяты вверх — видишь?

— «Примяты вверх», Джимми! Кто так говорит?

— Убицца! Опять она к словам придирается! Лучше бы о смысле думала, а не о словах. Видишь, на том месте, где была статуэтка, ворс примят вниз. Весь. Кроме этих трех колечек. О чем это говорит? О том, что эти колечки были высечены снизу на мраморе, понимаешь? Смотри, и в одном из них — буква W! И она тоже примята вверх!

— Джимми, это не это перевернутая М!.. Микеланджело?!

Джимми протер глаза, словно не доверяя собственному зрению.

— Знаешь, Эм… а ведь я видел вчера точно такой же знак на обложке какой-то книги.

— Какой книги, Джимми? Ну же, вспоминай скорей!

— Да откуда я знаю? Мы же договорились, что ты читаешь, а я только смотрю картинки и ищу разгадку.

— Ну, Джеймс! У меня нет слов. Просто нет слов. Ты что, не мог даже название книжки прочитать? Одно только название, больше ничего!

Но Джимми уже не слушал ее.

— Похоже, это ключ к разгадке, — сказал он.

— У нас уже могла быть разгадка, а не ключ! — не унималась Эмма.

— Очень важный ключ. Спорим, они не переворачивали статуэтку и не смотрели на нее снизу?

— Придется сегодня снова идти в библиотеку, брать те же книги и выяснять, что означает этот символ… Ой! Сегодня же воскресенье, библиотека закрыта! Джимми, что теперь делать? Я не доживу до завтра!

— Не волнуйся, Эм. Мы посмотрим в книжной лавке здесь, в музее. Я узнаю эту книжку. Я ее вспомню, не сомневайся. А сейчас — прячемся!

Эмма посмотрела на часы.

— Где же нам спрятаться? Мебели тут нет. А снова идти вниз опасно!

Джимми приподнял край синей бархатной драпировки:

— Прошу вас, леди Эмма! Чувствуйте себя как дома.

И он любезно пропустил ее вперед.

Джимми и Эмма на корточках сидели под платформой, на которой еще недавно возвышалась прекрасная мраморная фигурка. Там оказалось тесновато; чтобы ткнуть сестру пальцем в бок, Джимми достаточно было просто разжать кулак.

— Леди Эмма! — прошептал он. — Я уверен, мы на пороге великого открытия!

— Возможно, сэр Джеймс. Возможно.


Сидя под синим бархатным пологом, Эмма не думала о том, что они еле-еле унесли ноги от охранника, — для нее это не имело значения. Имело значение только то, что было связано с Микеланджело, «Ангелом», историей — и с ней, Эммой. Почему-то вспомнилась контрольная по истории, которую они писали в понедельник. Там был один вопрос, на который она не могла ответить, хотя честно учила. Накануне она несколько раз прочла нужный кусок. Она точно знала, где находится ответ: страница сто пятьдесят семь, правая колонка, второй абзац. Она буквально видела эти строчки мысленным взглядом, но никак не могла вспомнить, что именно там написано!

Вот и с «Ангелом» вышло почти так же. Она знала, что «Ангел» заключает в себе ответы на все вопросы: и про побег, и про возвращение домой… Она знала, где искать ответ, но не понимала, что это за ответ. Он ускользал от нее, как в той контрольной, — только тут было еще хуже. На контрольной хотя бы вопрос был понятен! А сейчас Эмма знала только одно: каким- то загадочным образом фигурка ангела стала для нее важнее всего на свете — и бегства из дома, и выживания в музее. Кстати, о музее: до чего здесь, под бархатом, душно и пыльно! Совсем невозможно сосредоточиться, мысли разбегаются. Только одна мысль крепко засела в голове: возможно, очень возможно, что они с Джимми нашли ключ к тайне!

Незадолго до открытия Метрополитена перед входом собралась толпа, и охранника, который должен был убрать платформу вместе с драпировкой из синего бархата, срочно вызвали на улицу — делать из толпы упорядоченную очередь. Чтобы восстановить нормальное движение на тротуаре, понадобилась даже помощь полицейских. Так что, когда Морриса наконец отпустили и он перенес платформу на хранение в подвал, Эмма и Джимми уже протискивались сквозь толпу в книжной лавке и заглядывали под суперобложки томов о Микеланджело.

И они нашли книгу с точно таким же рисунком на обложке! «Примятые вверх» колечки на синем бархате оказались личным клеймом каменотеса, у которого Микеланджело покупал мрамор. Каменотес высекал его в основании каждой обтесанной им мраморной глыбы — точно так же, как хозяева скота клеймят своих быков.

Джимми и Эмма вышли из книжной лавки победителями. Победители умирали от голода.

— Ну все, хватаем такси — и в кафе! — объявила Эмма, как только они оказались на улице.

— Идем пешком, — спокойно сказал Джимми.

— У нас теперь есть доход. Кончатся деньги — нам достаточно только принять ванну, и… алле-оп!

— Ладно, — немного подумав, согласился Джимми. — Так и быть. Поедем на автобусе.

— О, благодарю вас, мистер Скряга!

— А будешь обзываться — я тебе такое устрою!..

— Устрой мне экскурсию на такси по Манхэттену! — рассмеялась Эмма и побежала к автобусной остановке перед музеем.

Джимми был в таком благодушном настроении, что выдал Эмме на завтрак целых семьдесят пять центов. И себе столько же. За завтраком они обсуждали, что делать дальше с раздобытой ими потрясающей информацией.

— Давай позвоним в «Нью-Йорк Таймс», — предложил Джимми.

— Ну да! Журналисты налетят, как коршуны! Начнут допытываться, откуда мы узнали.

— Давай позвоним директору Метрополитена.

— Ну так и он то же самое спросит…

Джимми пожал плечами.

— А мы ему все скажем.

— Ты в своем уме? — У Эммы округлились глаза. — Скажем, что живем у него в музее?

— По-моему, — сказал Джимми, — мы просто обязаны сообщить хозяевам музея про эти знаки на синем бархате. Иначе будет нечестно.

— Пожалуй, — вздохнула Эмма. — Раз они хозяева, а мы гости, мы должны их как-нибудь отблагодарить..

— Надо просто придумать, как сделать так, чтобы все им рассказать, а самим не попасться. Или ты уже придумала? Скажи, Эм, придумала, да?

— Вообще-то, да, — Эмма огляделась по сторонам, придвинулась поближе и зашептала скороговоркой, как заправский секретный агент: — Мы напишем им письмо: «Посмотрите на основание статуэтки “Ангел” — там вас ждет разгадка!»

— А если они посмотрят, но все равно не догадаются?

— Тогда мы им поможем. И раскроем свое инкогнито. А они будут гордиться тем, что предоставили нам кров.

Тут она выдержала внушительную паузу, и когда Джимми уже начал терять терпение, неспешно продолжила:

— Поясняю: мы заведем себе абонентский ящик на вокзале Гранд-Централ. Помнишь, мы отправляли крышки от кукурузных хлопьев? Такие штуки всегда шлют по адресу «абонентский ящик номер такой-то». В письме мы не будем объяснять, кто мы такие, сообщим только номер своего абонентского ящика. А когда они попросят нас о помощи — вот тогда мы и объявимся. Как герои.

— Может, вернемся домой и там подождем ответа? Вчера вечером нас чуть не сцапали! Да и сегодня утром тоже. И потом, так мы станем героями даже два раза: первый раз — когда явимся домой, а второй — когда раскроем тайну.

— Нет! — Эмма так разволновалась, что у нее даже голос сорвался. — Сначала нужно точно узнать про ангела. Нужно убедиться, что мы правы.

— Что с тобой, Эм? Ты же собиралась потом вернуться домой!

— Потом — да. Но не сейчас. — Голос ее все еще дрожал.

— А почему? Когда мы приезжаем от дедушки или летом из лагеря, дома нам всегда рады!

— Да, но только мы приезжаем точно такими же, какими уехали. Мы не меняемся, понимаешь? И сейчас будет так же. Если мы заявимся, ничего не узнав про ангела, это будет все равно как если бы мы вернулись из лагеря. Через день-другой втянемся в обычную жизнь, и все пойдет как раньше. А я не затем убегала из дома, чтобы вернуться опять к тому же!

— Но мы же не в лагере, правда? Здесь все совсем по- другому. Даже еда вкуснее.

— Джимми, этого мало!

— Конечно, мало. Мне тоже мало. Все время голодный хожу.

— Джимми, я не о еде! Я о том, что по-настоящему у нас с тобой ничего пока не изменилось. Ну как тебе объяснить?.. Вот представь: ты родился обычным, совсем не примечательным человеком, а потом вдруг сделал великое открытие. И получил Нобелевскую премию. Вот это называется — «изменилось». И если мы выясним все про ангела, вот тогда мы изменимся. Станем другими. Не такими, как все.


— По-моему, Эм, ты и сейчас уже не такая, как все.


— Правда? — Эмма улыбнулась и потупилась, готовясь выслушать комплимент.

— Правда. Все люди как люди, а ты чокнутая.

— Джеймс!

— Ну ладно, ладно. Я тоже чокнутый, раз за тобой увязался. Хорошо, уговорила. Пишем письмо. Так даже интереснее. Только вот как ты сумеешь изменить почерк?

— А мне незачем его менять! — торжествующе объявила Эмма. — Я напечатаю письмо на машинке!

— На машинке?! Где ты ее возьмешь?

— Перед магазином «Оливетти» на Пятой авеню. Мы вчера дважды мимо него проходили. Первый раз — когда ты заставил меня топать пешком из прачечной. А второй — по пути из одной библиотеки в другую. Машинка стоит на специальном постаменте перед входом в магазин. Чтобы каждый, кто хочет, мог попробовать что-нибудь напечатать.

Джимми усмехнулся:

— Хорошо, что мы много ходим пешком, а то ты бы никогда ее не заметила.

— Хорошо, что я наблюдательна, — поправила его Эмма.

В машинку, установленную перед магазином на Пятой авеню, был даже вставлен лист бумаги, в верхней строке которого кто-то напечатал: «Пришла пора всем добрым людям сплотиться ради доброго дела!» Эмма не знала, что это — специальная фраза, которую часто включают в самоучители машинописи. Она решила, что в ее письме эта фраза будет очень кстати и придаст ему особую загадочность.

(Далее, Саксонберг, следует текст написанного Эммой письма. Как видите, над навыками машинописи ей еще работать и работать!)


Пришла пора всем добрым людям

сплотиться ради доброго дела!

Уважжжаемый Директор Метропополитена!

Ключ к разгадке тайны находится в основаниии статуэтки, купленной Вами за за 225 долларов. Перевернунув статуэтку, Вы увидитете личное клеймо каменотеса Микеланджело. Если Вам понадобится дополнительная информацияя, пишите нам на абонентский ящик 847, почтовое отделение вокзала Гранд — Централ, Манхэттен.


С уваженим,

Друзья Музея.


Довольные собой, Эмма и Джимми решили, что заслужили отдых, и пошли слоняться по Рокфеллер- центру. Сначала они немножко поглазели на тех, кто катался на коньках, а потом, подольше, — на тех, кто глазел на тех, кто катался на коньках. А когда, прикупив себе вкусненького на ужин, они вернулись к музею, то обнаружили длиннющую очередь — в воскресенье желающих посмотреть на статуэтку оказалось еще больше. Зная, что в очереди все равно мало что разглядишь, они направились к входу в Детский музей. Тамошний охранник сказал, что если их интересует знаменитая статуэтка, то нужно войти в музей с центрального входа — с Пятой авеню.

— Да мы уже видели! — махнул рукой Джимми.

— Ну и как? — спросил охранник то ли из дружелюбия, то ли из любопытства, то ли просто от скуки (в этот день мало кто заходил в Метрополитен через Детский музей).

— Ну, мы пока не можем утверждать наверняка, — начал Джимми, — но, скорее всего…

Эмма потянула его за руку и громко сказала:

— Идем, Арнолъд!

На пути к залу греческих ваз они снова увидели толпу желающих полюбоваться статуэткой.

— Знаешь, что я собирался сказать тому охраннику? Что, скорее всего, ключ к этой тайне надо искать в ее основании!

Брат с сестрой обменялись довольными улыбками и стали бродить среди древних ваз, дожидаясь, когда настанет момент расходиться по кабинкам.




Глава 7

<p>Глава 7</p>

Когда в понедельник утром они вышли из музея, Эмма сразу же свернула к автобусной остановке.

— Эй, — удивленно окликнул ее Джимми. — А позавтракать?

— Самое первое дело с утра — почта, — ответила Эмма. — И вообще, чем скорее они получат наше письмо, тем лучше.

— Тогда давай сами отнесем его в музей, — предложил Джимми.

— Хорошая мысль! Только сначала заведем себе ящик, чтобы вписать в письмо его номер.

На почте Джимми, как казначей всего предприятия, подошел к нужному окошку и сказал:

— Здравствуйте! Я хочу арендовать абонентский ящик.

— На какой срок? — спросил человек в окошке.

— Дня на два.

— Извините, но мы сдаем ящики в аренду не меньше чем на три месяца.

— Э-э… минуточку, — Джимми отвернулся от окошка — посоветоваться с Эммой.

— Ну что же ты? Давай! — громко прошептала она.

— Но это наверняка стоит кучу денег!

— Узнай сначала, сколько, а потом говори! — Шепот Эммы напоминал шипение раскаленной сковородки, на которую только что плеснули водой.

— Сколько стоит ящик на три месяца? — спросил Джимми человека в окошке.

— Четыре доллара пятьдесят центов.

— Вот видишь! — Джимми сверкнул глазами в сторону Эммы. — Целая куча, так и есть!

Эмма пожала плечами:

— Значит, сегодня будем купаться долго-долго.

Человек в окошке и бровью не повел. Работников почтового отделения вокзала Гранд-Централ трудно удивить. Им постоянно приходится слышать всякие странности. Поэтому они просто научились пропускать мимо ушей то, что их не касается.

— Так вы берете ящик или нет? — спросил он.

— Беру, — вздохнул Джимми.

Он уплатил четыре пятьдесят и заполнил анкету. В графе «имя» он написал «Анджело», в графе «фамилия» — «Микель», а в графе «адрес» — «Мраморвиль, штат Массачусетс». После чего Джимми-Анджело-Кинкейд- Микель стал обладателем ключа от абонентского ящика номер 847. Он отыскал свой ящик и открыл его.

— Смотри, — сказал он Эмме. — Ячейка точно как в кафе-автомате. Только там из этой ячейки уже выехали бы две полных тарелки с макаронами, а тут — ничего… Одно пустое место.

Заплатить четыре с половиной доллара за пустое место — для Джимми это было серьезным испытанием. Эмма заподозрила, что обратно в музей им предстоит идти пешком. И не ошиблась.

Каждый из них хотел сам отнести письмо директору, но оба понимали, что это слишком рискованно. Надо найти кого-то, кто сделает это за них. Кого-то с плохой памятью на лица. И хорошо бы, чтобы этот «кто-то» был примерно их возраста. И чтобы ему, в общем-то, было на них наплевать. А если он окажется слегка любопытным — не беда. Такого посланника лучше всего искать в какой-нибудь школьной группе. Они начали поиск с самых популярных залов, куда обычно водили школьников: оружие и рыцарские доспехи, история костюма, искусство Древнего Египта.

Приближаясь к египетскому крылу, они услышали звуки, в которых безошибочно распознали раскладывание стульчиков и шуршание ковриков: очередная группа школьников устраивалась поудобнее вокруг экскурсовода. Эмма и Джимми не хотели снова слушать лекцию о мумиях; они и по телевизору никогда не смотрели повторы вчерашних передач. Но на школьников стоило взглянуть поближе. И они решили подождать в мастабе.

(Кстати, Саксонберг, надо бы объяснить вам, что такое мастаба. Это древнеегипетская гробница. Точнее, не вся гробница целиком, а только верхняя часть. По мастабе можно гулять. Долго-долго. Или совсем недолго — погулял и вышел. Можно читать надписи, высеченные на стенах. А можно и не читать. И неважно, будете вы их читать или нет, проведете в мастабе целый час или всего минуту — все равно вы почувствуете себя другим человеком, и вам покажется, будто вы и вправду побывали в Древнем Египте. Такое уж это место, мастаба. Так что ждать там совсем не скучно.)

Итак, Эмма и Джимми спокойно ждали. От древних каменных стен веяло почему-то не холодом, а теплом и уютом. Наконец до них донеслись обрывки знакомых, не раз слышанных разговоров: это школьники потянулись к выходу мимо мастабы:

— Наша Сюзи — вылитый фараон!.. Передай другому!

— А обед когда?

— Ну сколько можно ходить? Ноги гудят!..

Судя по голосам, брат с сестрой не ошиблись в выборе группы — возраст у ребят был самый подходящий.

— Эй, Руби, посмотри, чего у меня есть!

— Ух ты, Брюс! Давай меняться!

Эмме и Джимми вдруг одновременно стало не по себе. Что-то не то. Что-то не так. Уж слишком знакомы эти разговоры и эти голоса, вот что! Сюзи… Руби… Брюс… Когда-то давно, сто веков назад, в прошлой жизни, они всё это уже слышали. В классе… На переменке… В школьном автобусе…

Шаги и голоса становились все громче. Вслед за звуками в мастабу проникла и первая тень:

— Слушай, а тут здорово! Давай спрячемся!

Джимми обернулся к сестре и раскрыл рот — то ли от удивления, то ли собираясь что-то сказать. Эмма разбираться не стала, а просто на всякий случай зажала ему рот ладонью.

— Ну-ка, мальчики, — ворвался в мастабу взрослый голос, — не отставайте от группы!

Эмма убрала руку со рта Джимми и мрачно кивнула ему. Кивок означал: «Да, ты не ослышался. Это они».

Взрослый голос принадлежал мисс Кленденнан, учительнице Джимми. Руби — это Рубен Херст, Брюс — Брюс Лансинг, а Сюзи — Сюзанна Вест, и она действительно похожа на фараона, тут уж ничего не поделаешь. Чудо свершилось. Гора пришла к Магомету. Они перестали ходить в школу — школа пришла к ним сама. По крайней мере, третий класс.

Джимми сердито мотнул головой. С какой стати она затыкает ему рот? Она что, считает его слабоумным? Убицца! Он скорчил ей самую страшную рожу, какую только мог, но Эмма прижала палец к губам — опасность еще не миновала. Наконец шарканье ног утихло, и в мастабе снова воцарился вековой покой.

Вот только Джимми никак не мог успокоиться. Все в нем кипело от обиды, словно рука сестрицы все еще зажимала ему рот.

— Между прочим, я вообще сейчас мог бы выйти отсюда и поехать с ними домой, поняла? Пусть бы гадали, откуда я взялся. А я бы только загадочно молчал, как мумия.

— Вот именно — как мумия. И мозгов у тебя ровно столько же. И такие же засушенные. Ты даже не понимаешь, как нам повезло.

— Повезло?!

Эмма заговорила медленно и отчетливо, точно и вправду не слишком рассчитывая на сообразительность брата:

— Ты пойдешь в канцелярию музея. Отдашь письмо для директора. Скажешь, что ты из Гринвичской школы. Из третьего класса. У вас сегодня экскурсия по Метрополитену. И какой-то человек попросил тебя передать вот это. Учительница разрешила. Если спросят, как тебя зовут, скажешь — Брюс Лансинг. Но только если спросят.

— Знаешь, Эм, что я тебе скажу? Мне, конечно, иногда хочется дать тебе по шее, но все-таки я рад, что мы с тобой вместе. Потому что ты ужасно умная. Хотя вообще с тобой трудно, это факт.

— Так ты идешь или нет?

— Конечно, иду!

— Тогда скорей, пока они не вернулись!

Джимми вошел в канцелярию, а Эмма осталась в коридоре, готовая исчезнуть за дверью, если на горизонте покажутся одноклассники брата. Но исчезать не пришлось, а Джимми не заставил себя долго ждать. Все прошло великолепно, никто даже не спросил, как его зовут. Как только он показался в дверях, Эмма схватила его за руку — и это оказалось последней каплей: у Джимми наконец сдали нервы. Он подпрыгнул от неожиданности и вскрикнул:

— Мамочки!

Эмма хотела было снова зажать ему рот, но передумала. Вместо этого она бегом выволокла его из музея на Пятую авеню, и они смешались с толпой.



Глава 8

<p>Глава 8</p>

Во вторник Эмма и Джимми снова посетили прачечную. Все было, как в прошлый раз, разве что белье еще чуть-чуть посерело, а свитер Эммы заметно сел.

Конечно, ждать ответа на письмо было еще рано, но их точно магнитом тянуло на вокзал Гранд-Централ. По дороге — было уже около полудня — они позавтракали в кафе «Чок-фулл-о’натс»[7] на Мэдисон-авеню. Они медленно жевали, растягивая удовольствие, — а те, кто дожидается свободного столика, пусть хоть полопаются от нетерпения!

Сказать по правде, брат с сестрой не очень-то спешили заглянуть в арендованный ящик. Ведь пока не заглянул, можно надеяться, что там что-то есть.

Но в ящике ничего не было.

С вокзала они поплелись куда глаза глядят и сами не заметили, как оказались у знаменитого здания Организации Объединенных Наций. Эмма оживилась и предложила для разнообразия устроить «экскурсию в ООН». О том, что такие экскурсии бывают, она прочла в путеводителе Автомобильной ассоциации Америки.

— Мы узнаем все-все-все про ООН!

— Сколько это стоит? — прищурился Джимми.

— А вот давай зайдем и спросим!

Они зашли и спросили. Пятьдесят центов. За каждого. Ну что ж, сказал Джимми, можно и на экскурсию, если Эмма готова обойтись сегодня без пирожного.

— А ты как думала — и экскурсия, и пирожное? Так не бывает!

— А если экскурсия и шоколадный пломбир? — с надеждой спросила Эмма. — Так бывает?

Подошла их очередь. Девушка-билетер улыбнулась им:

— Что, в школе сегодня нет занятий?

— Нет! — подтвердил Джимми. — В котельной котел взорвался. Отопление отключили и нас отпустили по домам. Вы бы слышали этот грохот! Все окна повылетали. Мы думали, землетрясение. У четырнадцати детей порезы и ушибы, и теперь их родители подают в суд на школу, чтобы она оплатила расходы на лечение. Это было утром, часов в десять, как раз заканчивалось чтение — второй урок — и тут…

Высокий мужчина в фетровой шляпе (вид у него был такой, будто он сам работает в ООН, так что непонятно было, зачем ему эта экскурсия) раздраженно сказал:

— Что такое? Почему очередь задерживается? В чем дело, я спрашиваю?

Девушка протянула Джимми два билета.

— Скажите, а в какой вы… — начала она, но мужчина в шляпе уже стучал монеткой о прилавок:

— В жизни не видел, чтоб очередь ползла так медленно! Не мудрено, что в вашем ООН вечно тянут резину! Сто лет пройдет, пока до чего-то договорятся!

Уже уходя, Эмма и Джимми успели подумать: нет, такого бы не взяли на работу в ООН.

А вот девушку взяли на работу в ООН, поэтому она протянула мужчине билет и вежливо сказала:

— Вот, пожалуйста. Надеюсь, экскурсия вам понравится!

— Слушай, а здорово ты придумал с этим котлом! — шепнула Эмма на ухо брату, пока они вместе с другими посетителями ждали приглашения на экскурсию. — Да еще так быстро сообразил…

— Придумал-то я давным-давно, — махнул рукой Джимми. — Просто до сих пор не было случая рассказать.

— Все-таки ты молодец! Я бы так не смогла.

— Да ладно тебе! — расцвел Джимми.

Тут из громкоговорителя донеслось объявление: их приглашали на экскурсию. Гидом оказалась молодая индианка с черной косой ниже пояса, в сари, длинный подол которого она придерживала одной рукой. Одеяние подчеркивало ее изящную походку: двигалась она легко и плавно, маленькими шажками, и складки сари колыхались вокруг ее колен. Оттенок ее кожи напомнил Эмме дымчатый топаз: мамин самоцвет, талисман тех, кто родился в ноябре. Да и голос у девушки был какой-то необыкновенный, с мягким акцентом, вот только смысл слов от Эммы все время ускользал.

Поэтому, когда экскурсия закончилась, Эмма мало что узнала про ООН. Зато она выяснила кое-что другое. Оказывается, есть еще один способ быть не такой, как все: ходить в сари. Значит, решила Эмма, когда она вырастет, то сделает одно из двух. Она либо уедет в какую- нибудь далекую страну, наподобие Индии, где все носят сари, и будет там одеваться так, как сейчас, либо наоборот, поселится в самом заурядном месте вроде Гринвича и станет носить что-нибудь совершенно необыкновенное — да хоть сари, почему бы и нет?

— А как тебе эти наушники, в которых можно слушать экскурсию на каком угодно языке? — спросил Джимми. — Здорово, правда?

— Да-а-а, — задумчиво ответила Эмма.

Джимми подозрительно посмотрел на сестру. Одна рука ее была изогнута, другая прижата к животу, шажки стали короче, походка изящнее, и вокруг ее колен как будто что-то колыхалось.

— Эй, что с тобой? — спросил он. — Живот схватило?

Эмма смерила его взглядом:

— Знаешь что, Джимми? По-моему, ты хоть полсвета объедешь, все равно по пути домой будешь думать только о том, где бутерброд с тунцом обойдется тебе дешевле: в кафе-автомате или в «Чок-фулл-о’натс».

— Так это от того бутерброда ты за живот держишься? — уточнил Джимми.

— Ну, хватит! — рассердилась Эмма. — Ни слова больше!

Пожалуй, придется придумать какой-то другой способ стать не такой, как все, решила она. Ангел подскажет ей выход. Непременно подскажет!

Все мечты и надежды Эммы были теперь сосредоточены на абонентском ящике номер 847. И он не подвел! Уже на следующий день, заглянув в маленькое окошко в дверце ящика, они с Джимми увидели письмо.

Свершилось, думала Эмма. Через минуту им откроется великая тайна, и она, Эмма, станет героиней Гринвича. А ведь ей всего двенадцать!

У Джимми так дрожали руки, что он долго не мог попасть ключом в замок. Эмма терпеливо ждала. Наконец он вскрыл конверт и развернул письмо. Читали вместе, молча.

Вот вам, Саксонберг, копия этого письма. Оригинал у меня в архиве.

Уважаемые друзья музея!

Благодарим вас за стремление помочь нам в разгадке тайны статуэтки. Упомянутый вами ключ к разгадке известен нам давно; более того, именно его мы считаем главным доводом в пользу того, что автором этой работы может оказаться великий Микеланджело Буонаротти. Однако сам по себе этот довод не является неопровержимым доказательством. Известно, что Микеланджело при жизни не успел использовать все мраморные глыбы с клеймом «М», заготовленные для него каменотесом. Поэтому нельзя исключить возможность того, что статуэтка изготовлена другим мастером из неиспользованного мрамора Микеланджело или же что литера «М», имитирующая клеймо великого мастера, была высечена в основании статуэтки много веков спустя. В настоящий момент мы рассматриваем три варианта:

1. Статуэтка задумана и выполнена самим Микеланджело.

2. Статуэтка задумана Микеланджело, но выполнена другим мастером.

3. Статуэтка не имеет к Микеланджело никакого отношения.

Разумеется, нам хотелось бы найти доказательства в пользу первой из этих версий.

У Кондиви и Вазари — биографов Микеланджело, знавших его лично, — нет никаких сведений о статуэтке ангела, созданной этим гениальным мастером; упоминается только ангел, которого он изваял для алтаря в Сиене.

Однако в письме Микеланджело к отцу, написанном в Риме 19 августа 1497 года, читаем; «…Я купил кусок мрамора… и сейчас делаю из него скульптуру ради собственного удовольствия». И если до сих пор эксперты считали, что этой скульптурой, которую Микеланджело делал ради собственного удовольствия, была статуэтка купидона, то теперь мы не исключаем вероятности того, что великий мастер имел в виду статуэтку ангела.

Таким образом, окончательное решение вопроса зависит от согласия экспертов. Пока скульптуру осмотрели семь крупных специалистов по творчеству Микеланджело: четверо из США, двое из Великобритании и один из Германии. Сейчас мы ожидаем прибытия еще двух экспертов из Флоренции (Италия). Совместное заключение экспертов будет опубликовано в прессе.

Еще раз благодарим вас за интерес к делам музея. Будем рады, если и в дальнейшем вы будете извещать нас об успехах своего расследования.


С уважением,

заведующий отделом по связям с общественностью Музея изобразительных искусств Метрополитен Гарольд К. Лоури

Закончив читать, Эмма и Джимми побрели в зал ожидания вокзала Гранд-Централ и уселись на скамью — все это молча, не говоря ни слова. Их разочарование все равно нельзя было выразить словами. Возможно, Эмме было бы легче, не будь письмо таким безукоризненно вежливым. На злобное, грубое или насмешливо-издевательское письмо можно было рассердиться или обидеться. Но что остается делать, когда тебе так учтиво дают понять, что ты — пустое место? Только одно — реветь. Чем Эмма и занялась.

Джимми не стал ей мешать — пусть выплачется. Он сидел рядом, ерзал и считал скамейки. Сосчитал все, но сестра по-прежнему плакала. Он пересчитал всех людей в зале, но она все не унималась. Тогда он стал считать, сколько человек сидит на каждой скамейке…

Когда рыдания сменились тихими всхлипами, Джимми сказал:

— Зато они обращаются с нами, как со взрослыми. Всякие умные слова и все такое…

— Подумаешь, — Эмма шмыгнула носом. — Они же думают, что мы и есть взрослые!

Она возилась с носовым платком, пытаясь отыскать сухой краешек.

Джимми выждал, пока она высморкается, и тихонько спросил:

— Ну, что? Теперь домой?

— Домой? — вскинулась Эмма. — Прямо сейчас? Да у нас даже одежды с собой нет. И приемник твой остался в футляре для скрипки. Как мы заявимся домой с пустыми руками?..

— Да ну ее, эту одежду. Она все равно серая.

— А приемник? Даже не послушали его ни разу. Как мы будем им в глаза смотреть? Ни приемника, ничего… — Эмма помолчала, потом повторила: — Ничего… Ничего у нас не вышло.

— Ну как это не вышло? А приключение? У нас же было настоящее приключение, Эм! Разве не за этим мы убегали из дома?

— Так это было тогда-а… — Из глаз Эммы опять брызнули слезы.

— Ты сказала, что вернешься домой, когда узнаешь все про ангела. Теперь ты знаешь.

— В том-то и дело, — всхлипнула Эмма, — что ничего я не знаю.

— Ты знаешь… ну, что ничего не знаешь. Но и никто не знает, и эти люди в музее тоже. Ну пожалуйста, не реви! Подумай лучше, как все удивятся, когда мы скажем, что жили в музее. Целую неделю прожили! У нас и доказательство есть — футляр от скрипки.

— Всего неделю, — горько всхлипнула Эмма. — Какую- то несчастную неделю. Я себя чувствую, как будто кинулась в реку спасать малыша, а это оказался никакой не малыш, а никому не нужное бревно! Тоже мне, геройство! Промокла зря, только и всего.

И по щекам ее снова покатились слезы.

— Еще бы ты не промокла — так реветь! Вспомни, чего ты хотела. Убежать из дому — и чтобы было уютно и красиво. И все прекрасно получилось. Пока позавчера тебе вдруг не понадобилось это геройство.

— Джимми, пойми! Эта статуэтка… это мой шанс. Наш шанс! Мы должны разгадать загадку.

— А чем, по-твоему, занимаются все эти люди в музее? Они что, ее не разгадывают? Думаешь, у тебя получится лучше? И вообще, что ты надеешься найти — магнитофонную кассету с голосом Микеланджело? Чтобы он на ней говорил: «Это я изваял ангела»? Ну уж извини: четыреста семьдесят лет назад никаких магнитофонов еще не было!

— Знаю. Но если мы разгадаем тайну, тогда — знаешь, как мы вернемся в Гринвич?

— Конечно, знаю! Электричкой, как и уезжали!

— Я не о том. Мы вернемся в Гринвич по-другому…

— Можно и по-другому — это надо доехать на метро до Сто двадцать пятой улицы, а уже потом пересесть на электричку.

— Джимми, я же про себя говорю, а не про дорогу! Я, Эмма Кинкейд, хочу вернуться домой другим человеком — как возвращаются герои.

— Если хочешь стать другим человеком — я тебе подскажу, с чего начать. Для начала постарайся забыть о геройстве.

— Ладно, — Эмма шмыгнула носом. — Постараюсь.

Джимми удивился такой покладистости, но не подал виду и продолжил все так же деловито:

— Так что ты там говорила про эту твою загадку?

— Джимми, я хочу выяснить, Микеланджело это или нет. Я не могу объяснить, зачем. Но я чувствую, что должна это узнать. Узнать наверняка. Я просто обязана, понимаешь?

Джимми встал.

— Если даже эксперты не знают наверняка, то и мы как-нибудь обойдемся. Все, пошли за билетами. Едем домой!

Он решительно направился к пригородным кассам, но, пройдя всего несколько шагов, вернулся, потому что Эмма не двинулась с места. Вздохнув, Джимми снова принялся ее урезонивать:

— Эм, ну почему тебе вечно чего-то не хватает, а? Оценка «отлично» тебя, видите ли, не устраивает, тебе подавай «отлично с плюсом». Сначала ты хочешь просто убежать из дома, а потом — знать все на свете! Хочешь быть Кларой Бартон[8], Флоренс Найтингейл[9] и Арлингтонской Девой — и чтоб всеми сразу!

— Орлеанской, — вздохнула Эмма.

Она поднялась и поплелась за братом, едва переставляя ноги. Такой подавленной она еще никогда себя не чувствовала. И, главное, она понимала: ехать домой ей сейчас нельзя. Никак нельзя. Невозможно.

Джимми и Эмма подошли к единственной кассе, на которой не было таблички «Закрыто». Они пристроились за мужчиной, который покупал красный проездной билет — точь-в-точь как тот, по которому они приехали в Нью-Йорк.

— Будьте добры, — обратился Джимми к кассиру, — нам два билета за полцены до…

— До ФАРМИНГТОНА, ШТАТ КОННЕКТИКУТ, — громко сказала Эмма.

— До Фармингтона? Тогда вам надо ехать до Хартфорда, а там пересесть на автобус…

Джимми кивнул.

— Одну минуточку! — сказал он и, схватив Эмму за руку, оттащил ее в сторону

— Миссис Базиль Франквайлер, — прошептала Эмма.

— Что — миссис Базиль Франквайлер?!

— Она там живет. В Фармингтоне.

— Ну и что? — прошипел Джимми. — В газете же написано, что ее дом закрыт.

— Это ее нью-йоркский дом закрыт. Можешь ты хоть что-нибудь не перепутать, хоть раз в жизни?

— Если будешь так говорить… — насупился Джимми.

— Ладно, ладно, не буду. Я не буду так говорить. Только, пожалуйста, Джимми, поедем в Фармингтон! Мне позарез нужно узнать про ангела, разве ты не видишь? У меня предчувствие, что миссис Франквайлер нас примет и что она знает разгадку.

— Что-то я не помню, чтобы у тебя раньше были предчувствия. Обычно ты все планируешь.

— Нет, один раз у меня уже было предчувствие.

— Когда?

— В ту ночь, когда переносили статуэтку. Помнишь, я осталась в туалете — и меня не поймали. Почему-то я не вышла тогда. Это ведь было предчувствие! Просто я тогда этого не понимала.

— Ладно, — вздохнул Джимми. — Едем в Фармингтон.

Он вернулся к кассе и купил билеты до Хартфорда.

— По-моему, с тобой такое первый раз, — сказала Эмма, когда они ждали поезд на перроне.

— Что — «первый раз»?

— Первый раз ты что-то купил, даже не выяснив, сколько это стоит.

— И ничего не первый раз! — возмутился Джимми.

— И когда такое уже было? Скажи! — потребовала Эмма.

— Сейчас вспомню… — Джимми на минуту задумался. — Я что же, всю жизнь был скупердяем?

— Ровно столько, сколько я тебя помню, — ответила Эмма.

— А ты меня помнишь дольше, чем я сам себя помню, — улыбнулся Джимми.

— Это точно. Ты еще и не родился, а я уже была старшей сестрой.

Ехать на поезде было здорово. Добрая половина пути пролегала через места, которых они прежде никогда не видели. К Хартфорду настроение у Эммы было куда лучше, чем утром, после злополучного письма. К ней вернулась обычная уверенность.

Здание Хартфордского вокзала находилось на Фармингтон-авеню, из чего Эмма заключила, что и до самого Фармингтона рукой подать. Спрашивается, зачем ждать автобуса и потом всю дорогу дергаться, не зная, на какой остановке выходить? Она не стала советоваться с Джимми, а, взмахнув рукой, остановила такси и забралась внутрь. Джимми ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.

— Будьте добры, к дому миссис Базиль Франквайлер, Фармингтон, штат Коннектикут, — сказала она водителю и откинулась на сиденье. Наконец-то такси!

(И вот тут, Саксонберг, на сцене появляюсь я.)



Глава 9

<p>Глава 9</p>

Такси ехало по длинной широкой аллее — моей аллее, ведущей к моему дому.

— Интересно, — сказал Джимми, — это шоссе принадлежит миссис Франквайлер?

— Так это уже не шоссе, — отозвался таксист. — Это у нее дорога такая, прямо к дому подъезжает. Ну и деньжищ у этой дамочки, доложу я вам! А вот и сам дом.

Джимми присвистнул:

— Ничего себе! Еще один музей.

— Тем лучше, — ответила Эмма, — будем чувствовать себя как дома.

Джимми заплатил таксисту. Эмма потянула брата за рукав и прошептала:

— Дай ему чаевые!

Джимми пожал плечами и ссыпал в ладонь водителя горсть монет. Таксист ухмыльнулся, снял шляпу и отвесил поклон:

— Благодарю вас, сэр!

Когда машина отъехала, Эмма спросила:

— Сколько ты ему дал?

— Все, что у меня оставалось.

— Ну и глупо! На что мы теперь домой-то поедем?

Джимми вздохнул.

— Там всего семнадцать центов оставалось. Домой на них все равно не доберешься. Мы теперь с тобой банкроты. Ну что, покаталась на такси? Довольна?

— Не очень, — призналась Эмма. — С деньгами было как-то спокойнее.

— Да ладно тебе! Ты же сама хотела приключений, а не покоя. Так что выше нос, леди Эмма!

— Какая я теперь леди, раз мы банкроты?

Они поднялись по широким ступеням моего парадного крыльца, и Джимми позвонил. Двери открыл Паркс, мой дворецкий.

— Мы хотели бы повидать миссис Базиль Франквайлер, — сказал Джимми.

— Как о вас доложить?

Эмма прокашлялась для храбрости.

— Эмма и Джеймс Кинкейд.

— Одну минуту, будьте любезны.

Правда, в вестибюле им пришлось простоять не одну минуту, а гораздо дольше. Наконец появился Паркс:

— Госпожа Франквайлер сообщила, что она с вами не знакома.

— Ничего страшного. Мы будем рады с ней познакомиться! — Эмма твердо решила не отступать.

— Какова цель вашего визита? — осведомился Паркс. (Он всегда задает этот вопрос.)

Они растерянно переглянулись. Джимми нашелся первым:

— Будьте добры, передайте миссис Базиль Франквайлер, что мы пришли поговорить об итальянском Ренессансе.

На этот раз Паркс исчез минут на десять, не меньше.

— Следуйте за мной, — сказал он, вернувшись. — Госпожа Франквайлер примет вас в своем кабинете.

Джимми подмигнул Эмме. Он не сомневался, что упоминание итальянского Ренессанса меня заинтриговало.

Вслед за Парксом они прошли через мою столовую, гостиную и библиотеку, забитые антикварной мебелью, восточными коврами и тяжеленными канделябрами. Вы вечно бурчите, что у меня там и воздух «антикварный». А вы как хотели? В таком замшелом доме, как мой, всё древнее, даже воздух.

После всех этих старинных комнат мой кабинет их поразил. Он всех поражает. (Вы однажды сказали, Саксонберг, что он больше похож на научную лабораторию. Ничего странного — я ведь занимаюсь в нем научными изысканиями!) Наверно, он действительно напоминает лабораторию — металл, винил, жаростойкий пластик, лампы дневного света. Однако справедливости ради вы обязаны признать: кое-что от кабинета в нем все-таки есть, а именно — нескончаемые ряды картотечных шкафов вдоль стен.

Когда они вошли, я сидела за одним из рабочих столов, одетая как обычно — в белый лабораторный халат и ожерелье из речного жемчуга.

— Эмма и Джеймс Кинкейд! — провозгласил Паркс.

Я заставила их ждать довольно долго. Паркс пять раз начинал деликатно покашливать, но только на шестом я изволила обернуться. (Вы-то знаете, Саксонберг: с того момента, как Паркс объявил, что меня желают видеть Эмма и Джеймс Кинкейд, я времени даром не теряла. Я проводила расследование. Именно тогда я вам и позвонила. Надо сказать, голос у вас был ну совсем не адвокатский. И это возмутительно. Разве можно так распускаться?) Дети за моей спиной нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Они давно бы уже рискнули обратить на себя мое внимание, если бы не внушительная стать Паркса. Они шмыгали носами, почесывались, а Джимми даже два раза чихнул, причем очень неестественно. Для меня нет ничего проще, чем игнорировать притворный чих, так что я преспокойно продолжала свое занятие.

Как вам известно, я предпочитаю брать быка за рога. Решив наконец, что пора уделить внимание незваным гостям, я резко обернулась и спросила напрямик:

— Вы те самые дети из Гринвича, которых разыскивают уже неделю?

(Признайтесь, Саксонберг, я всегда была мастером эффектных сцен.)

Эмма и Джимми совершенно позабыли, что они беглецы, — ведь до сих пор никто не пытался их разоблачить. Поэтому теперь вид у обоих был изумленный и до крайности перепуганный.

— Хорошо, — сказала я. — Можете не отвечать. Я и сама знаю.

Они заговорили одновременно.

— Как вы про нас узнали? — спросил Джимми.

— Вы уже позвонили в полицию? — спросила Эмма.

— Во-первых, из газет, — ответила я, глядя на Джимми. — Во-вторых, нет, — теперь мой взгляд был направлен на Эмму. — Присаживайтесь, прошу вас. Так что вы хотели мне сообщить об итальянском Ренессансе?

Джимми покосился на мой заваленный газетами стол.

— Про нас пишут в газетах? — уточнил он с нескрываемым удовольствием.

— И даже печатают ваши фотографии, — кивнула я.

— А посмотреть можно? — попросила Эмма. — У меня не было приличной фотографии с тех пор, как я ходить научилась!

— Пожалуйста. — Я протянула им несколько газет. — Позавчера в Хартфорде вы были на пятой странице, в Стамфорде на второй и в Гринвиче — на первой.

— На первой?! — ахнула Эмма.

— Но это же мое фото в первом классе! — возмутился Джимми. — Гляди, у меня нет переднего зуба.

— Господи! Да этому снимку три года! В прошлом и позапрошлом году нас тоже фотографировали в школе, но мама тогда даже не купила мои фотографии. — Эмма сунула Джимми газету. — Неужели я за три года совсем не изменилась?

— Довольно! — сказала я. — Итак, повторяю: что вы намерены мне сообщить об итальянском Ренессансе?

— А ваш дворецкий сейчас случайно не звонит в полицию? — недоверчиво сощурился Джимми.

— Нет. Но это ничего не значит. Если вы и дальше будете ныть про полицию, мне станет скучно, и тогда я уж точно сама позвоню и в полицию, и вашим родителям, и куда угодно, только бы поскорее от вас избавиться. Вам ясно, молодой человек?

— Да… — прошептал Джимми.

— А вам, барышня?

Эмма молча кивнула. Оба стояли понурясь.

— Я вас напугала, молодой человек? — обратилась я к Джимми.

Мальчик поднял на меня глаза:

— Нет, мадам. Вы не такая уж страшная. Я видел гораздо страшнее.

— Вот как? Вы видели страшнее? Но я не спрашивала вас о моей внешности!

По правде говоря, Саксонберг, в последние годы я не слишком задумывалась о том, как я выгляжу. Я позвонила в колокольчик и, когда явился Паркс, велела ему принести зеркало. Пока он ходил за зеркалом, никто не проронил ни звука. Такая же полная тишина стояла, пока я долго и придирчиво изучала в зеркале свое лицо.

Лицо выглядело вполне сносно, за исключением того, что нос мой показался мне чересчур длинным, а верхняя губа — чересчур тонкой. Так всегда бывает, когда люди стареют, а со мной именно это и происходит. Еще я поняла, что нужно что-то делать с волосами. Конечно, Паркс мне их иногда подстригает, но этого, видимо, недостаточно. Дело в том, что они у меня теперь совершенно седые и торчат клочьями в разные стороны. Возможно, я даже выберу время и сделаю химическую завивку, хоть и ненавижу салоны красоты.

— Нос у меня стал длинным, совсем как у Пиноккио, — сказала я, отложив зеркало. — Но не потому, что я все время говорю неправду. Я ее, конечно, говорю — но не все время.

Эмма ойкнула, и я рассмеялась.

— Вижу, вы подумали о том же? Ну, неважно. На самом деле, глядя в зеркало, я смотрю только на свои глаза. Тогда я чувствую себя красавицей. Ведь глаза — зеркало души, вы знаете об этом?

Эмма подошла ближе.

— У вас и правда очень красивые глаза. В них золотые искорки, как в калейдоскопе. Как будто солнечные зайчики пляшут.

Она смотрела мне прямо в глаза. Мне даже стало не по себе, и я решила, что пора прекращать эту игру в гляделки.

— Вы, Эмма, наверно, часто смотритесь в зеркало?

— Бывает.

— А сейчас хотите посмотреть?

— Нет, спасибо, — сказала она.

— В таком случае, продолжим. Паркс, будьте любезны, отнесите зеркало на место. А мы наконец-то побеседуем об итальянском Возрождении. Джеймс, с той самой минуты, как вы утешили меня, сказав, что я не такое уж страшилище, вы не произнесли больше ни слова. Говорите же!

— Мы… мы хотели узнать про статую, — пробормотал Джимми, запинаясь.

— Смелее, юноша! — приказала я. — Про какую статую?

— Которая в музее Метрополитен, в Нью-Йорке. В Манхэттене. Статуэтка ангела.

— Которую вы продали за двести двадцать пять долларов, — уточнила Эмма.

Я подошла к одному из шкафов и достала из него папку с газетными вырезками. В ней у меня хранятся все заметки об аукционе и о том, как музей приобрел статуэтку всего за 225 долларов. Тут же лежит и статья о толпах посетителей, которым не терпелось увидеть скульптуру.

— Почему вы ее продали? — спросила Эмма, указывая на газетный снимок «Ангела».

— Потому что я не люблю делать подарки.

— Была бы у меня такая прекрасная вещь, я бы ни за что на свете ее не продала! — воскликнула Эмма. — И не подарила бы! Я бы заботилась о ней, как о самом близком человеке!

— Ну, учитывая, сколько волнений вы причинили своим самым близким людям…

— А что, они волнуются? — удивилась Эмма.

— Если бы вы удосужились прочитать заметку, вместо того чтобы с таким интересом разглядывать свою фотографию, то узнали бы, что они с ума сходят от беспокойства.

Эмма покраснела.

— Но ведь я послала им письмо! Я написала, чтоб они не беспокоились!

— Значит, письмо не помогло. Вы их не убедили.

— Но я же написала! — упрямо повторила она. — И мы все равно собирались ехать домой, как только вы скажете нам, кто сделал «Ангела». Скажите, это Микеланджело, да?

— Это мой секрет, — ответила я. — Между прочим, где вы были всю эту неделю?

— А это наш секрет! — отрезала Эмма, вздернув подбородок.

— Ну-ну, — усмехнулась я. Эти дети мне явно нравились. — Хорошо, давайте сначала пообедаем.

При свете люминесцентных ламп было хорошо видно, что мои гости выглядят помятыми, пыльными и какими-то серыми. Поэтому я велела им умыться, а сама отправилась к повару — распорядиться, чтобы приготовили обед еще на две персоны. Паркс проводил Джимми в одну ванную комнату, а Гортензия, моя горничная, проводила Эмму в другую.

Эмма, кажется, еще никогда в жизни так не наслаждалась умыванием. Она провела в ванной целую вечность. Изучила свои отражения во всех зеркалах, пристально рассмотрела свои глаза и окончательно убедилась, что она тоже красавица. И все-таки больше всего ее восхитила немыслимой красоты ванна черного мрамора.

(Даже в моем доме эта ванная комната выделяется особым шиком. Три стены в ней отделаны черным мрамором, а четвертая — зеркальная. Кран в ванне изготовлен в виде дракона; рукоятки горячей и холодной воды позолочены. Сама же ванна представляет собой просторный бассейн черного мрамора, утопленный в пол, с двумя ступеньками, чтобы удобнее было спускаться.)

Как же Эмме хотелось понежиться в этой роскоши!

— Не упустите эту возможность, леди Эмма! — сказала она своему отражению в зеркале. — Ну же! Вперед!

И, открыв до отказа оба крана, она принялась раздеваться.

К этому времени Джимми уже закончил свое обычное умывание — то есть подержал под краном ладошки и поплескал водой на рот и подбородок, но глаза мочить не стал. Из ванной он вышел задолго до Эммы. Он немного подождал, но скоро его терпение лопнуло, и он стал бродить по дому в поисках сестры. Наконец он наткнулся на Гортензию, и та показала ему путь к мраморной ванной.

За дверью вовсю шумела вода. Ничего странного в этом не было — чтобы наполнить мою мраморную ванну, воды нужно много. Но мальчик похолодел от страха.

«Это Эмма! — подумал он. — Нас разоблачили, и она решила утопиться!»

Он подергал ручку двери. Разумеется, дверь была заперта.

— Эм! — завопил он. — Что ты там делаешь?!

— Ничего, — откликнулась Эмма. — Скоро уже выхожу.

— Но почему так долго?!

— Я принимаю ванну!

— Убицца, — пробурчал Джимми и отправился искать меня.

Он нашел меня в столовой. Я привыкла обедать в это время и уже была голодна.

— Моя чокнутая сестричка принимает ванну. Не обращайте внимания. Она вечно принимает ванну. Приходит из бассейна — и тут же в ванну лезет, представляете? Даже когда мы жили в музее, она заставляла меня принимать ванну. Может, начнем без нее?

— Будем считать, что мы уже начали, — улыбнулась я. Я позвонила, и Паркс тут же подал салат.

— Ну и где же вы в музее принимали ванну? — спросила я светским голосом, как бы между прочим.

— В фонтане. Было, конечно, холодновато, но это ничего, потому что мы там нашли… Ой! — Он в ужасе зажал рот рукой. — Ну все. Все пропало. Проболтался. — Он оперся локтем о стол и скорбно опустил подбородок на ладонь. — Не умею хранить секреты, хоть убейся. Не говорите Эмме! Пожалуйста!

— Но как же вам удалось обосноваться в музее? Умираю от любопытства! — Я и вправду умирала от любопытства; и потом, Саксонберг, вы же знаете: когда мне надо что-то выведать, я бываю просто неотразима.

— Пусть Эмма сама вам расскажет. Это ее план, она все придумала. А я всего лишь казначей. У нее в голове полно идей, но она страшная транжира. Зато я знаю, как правильно распоряжаться деньгами… точнее, знал — до сегодняшнего дня. А теперь мы разорены. У нас не осталось ни цента. Не знаю даже, как мы теперь доберемся до Гринвича.

— Пешком, например. Или на попутных машинах.

— Ага. Попробуйте сказать об этом Эмме!

— А еще можно сдаться в полицию, и вас отвезут домой на полицейской машине. Или позвонят вашим родителям, и те за вами приедут.

— Вряд ли Эмме это понравится. Хоть она и ненавидит ходить пешком.

— Можем заключить сделку. Вы подробно рассказываете о своей жизни в музее, а я доставляю вас домой.

Джимми покачал головой.

— Об этом договаривайтесь с Эммой. Я занимаюсь только финансами. А их у нас больше не осталось.

— Только финансами и больше ничем? Как это скучно, должно быть!

Джимми просветлел:

— Еще я в карты играю! Хотите, сыграем?

— Во что именно? — осведомилась я.

— В «войнушку».

— Надо полагать, вы намерены жульничать?

— Да, — вздохнул Джимми.

— Ну что ж. Возможно, я все-таки сыграю с вами партию-другую — после обеда.

— А можно уже прямо сейчас начать обедать? — спросил Джимми.

— Вас не слишком-то заботят хорошие манеры, верно?

— Ну-у-у, когда так сильно хочется есть…

— Вижу, кое в чем вы честны!

Джимми пожал плечами:

— Вообще-то во всем, кроме карт. Почему-то в картах я не могу не жульничать. Не получается!

— Ладно, давайте есть!

В конце концов, мне тоже не терпелось начать игру. Я ценю хорошую партию в карты, а Джимми обещал быть превосходным партнером.

Эмма появилась к концу супа. Она явно рассердилась, что мы не стали ее дожидаться. Для нее хорошие манеры значат очень много, и ей хотелось, чтобы мы поняли, как сильно она обижена. Поэтому держалась она несколько чопорно. Но я притворилась, что не замечаю, а Джимми даже не притворялся — он и вправду ничего не заметил.

— Мне что-то не хочется супа, — сказала она.

— А зря, — заметил Джимми с набитым ртом. — Очень вкусно. Точно не хочешь попробовать?

— Нет, благодарю, — сдержанно ответила Эмма.

Я позвонила Парксу, и он тотчас явился с серебряной кастрюлькой в руках.

— Что это? — спросил Джимми.

— Беф-бульи, — объявил Паркс.

— Пожалуй, я попробую, — слегка оживилась Эмма. — Звучит изысканно!

Но когда Паркс положил ей порцию, она изумленно взглянула на тарелку, потом недоверчиво — на меня:

— Да это же просто мясо вареное!

Я рассмеялась:

— Вот видите, если отбросить покровы загадочности, перед вами самая обыкновенная женщина — ну, разве что любит пускать пыль в глаза.

Эмма тоже рассмеялась, а за ней и Джимми, и лед был растоплен. Я спросила Эмму, чем она хочет заняться, пока мы с ее братом будем играть в карты. Она ответила, что будет просто смотреть на нас и думать.

— Думать о чем?

— О том, как добраться домой.

— А вы позвоните родителям, — предложила я. — И они за вами приедут.

— Да нет, по телефону трудно объяснить. И потом, начнется такая суматоха…

— То есть вы считаете, — изумилась я, — что до сих пор никакой суматохи не было?!

— Честно говоря, я как-то об этом не думала. Я все время думала о Микеланджело и о том, чтобы нас не поймали. Ах, если бы вы мне сказали, Микеланджело сделал ангела или нет! Тогда я могла бы спокойно ехать домой.

— А почему вам так важно это знать? — спросила я.

— Потому что… потому что…

— Потому что вы поняли: побег из дома ничего не изменил? Вы остались все той же Эммой из Гринвича, которая строит планы, стирает и вечно следит за порядком..

— Наверно, да… — проговорила она еле слышно.

— А почему вы все-таки решили бежать?

Эмма ответила не сразу, а когда решилась, то говорила медленно, задумчиво. Видно было, что она впервые облекает в слова мысли, которые беспокоили ее уже давно.

— Все началось с того, что я рассердилась на маму с папой. Тогда мне и пришла в голову эта идея. Но это была просто идея. Потом я начала ее обдумывать. Нужно было кучу всего предусмотреть, и я очень много предусмотрела, правда, Джимми? — Она повернулась к брату, и он кивнул. — Мне нравится планировать. Особенно когда никто об этом не знает. Я очень здорово планирую.

— И чем больше вы планировали, — перебила я, — тем больше ваша жизнь вне дома становилась похожа на жизнь дома, как если бы вы никуда не уезжали?

— Да, — ответила она. — Но все равно жить вне дома нам понравилось.

(Видите? Эмма все время была настороже, чтобы не проговориться, где именно «вне дома» они жили. Я ее не торопила и не настаивала — очень уж мне хотелось ей помочь. И нечего ухмыляться, Саксонберг! Да, в глубине души мне не чуждо милосердие.)

— А что вам больше всего нравилось, когда вы жили… не дома?

Джимми ответил первым:

— Что не надо было ничего делать по расписанию!

— Да ну, — Эмма с досадой махнула рукой. — Мы все равно все делали по расписанию! Пусть даже оно было не такое строгое, как дома, — ну и что в этом интересного?

— А для вас, Эмма, что было самым интересным? — спросила я.

— Во-первых — прятаться и не привлекать к себе внимания. Во-вторых — ангел. Так получилось, что ангел стал самым главным. Даже главнее, чем сам побег.

— А каким образом ангел связан с вашим побегом? — осведомилась я с самым невинным видом.

— Этого я вам не скажу, — отрезала Эмма.

Я притворилась удивленной:

— Но почему?

— Потому что, если я скажу, вы сразу узнаете о нас слишком много.

— Например, где вы провели всю эту неделю?

— Например, — сдержанно ответила Эмма.

— А почему вы не хотите мне об этом рассказать?

— Я же сказала: это наш секрет!

— Ясно. Боитесь расстаться со своим единственным козырем, вот почему.

— И поэтому тоже, — сказала Эмма. — А еще потому что… потому что… если я вам скажу, то это будет значить, что наше приключение закончилось. А я не хочу, чтобы оно кончалось, пока… пока я сама не захочу, вот!

— И все-таки оно кончилось. Все кончается, хотя мы этого и не хотим. Всё — кроме того, что мы храним в себе. Это как каникулы. Знаете, на каникулах некоторые не расстаются с фотоаппаратом, чтобы дома предъявить друзьям фотографии в доказательство того, что они хорошо провели время. Им некогда даже остановиться, чтобы ощутить выпавшую им свободу, сохранить ее в своем сердце и привезти домой…

— Все равно я не хочу говорить вам, где мы были.

— Я знаю, — ответила я.

Эмма посмотрела мне в глаза:

— Знаете, что я не хочу говорить, — или знаете, где мы были?

— И то, и другое, — спокойно сказала я и вернулась к беф-бульи.

А Эмма повернулась к Джимми. Он прикрыл лицо салфеткой и начал медленно сползать под стол. Эмма вскочила, подбежала к нему и сорвала салфетку. Тогда он снова сел на стул и закрыл лицо руками.

— Эм! У меня вырвалось! Само вырвалось! — Голос его из-под ладоней звучал приглушенно.

— Джимми! Эх ты! Это же был мой единственный козырь. Наш единственный козырь! У нас больше ничего нет.

— Я просто не подумал, Эм. Я же давно ни с кем, кроме тебя, не разговаривал…

— Как ты мог! Ты ведь слышал, как я ей сказала, что это наш секрет? Дважды сказала! Теперь все пропало. Она нам уже ничего не скажет. Взял и все выболтал. Трепло!

— Вот видите! С ней всегда так… — Джимми обернулся ко мне, явно ища сочувствия.

— Эмма, — сказала я. — Сядьте, пожалуйста.

Эмма села.

— Ничего не пропало, — продолжала я. — Я предлагаю вам сделку. Вам обоим. Во-первых, прекратите говорить обо мне в третьем лице. Я вам не «она», а миссис Базиль Э. Франквайлер. Во-вторых, если вы подробно расскажете мне о вашем побеге из дому, если вы не утаите ничего — ни-че-го! — то я помогу вам добраться домой. Попрошу Шелдона, моего шофера, и он вас отвезет.

Эмма помотала головой.

— На «роллс-ройсе», Эмма. С водителем! — продолжала искушать я. — Соглашайтесь, не прогадаете!

— Подумай, Эм! — поддержал меня Джимми. — Все- таки лучше, чем топать пешком!

Эмма прищурилась и скрестила руки на груди.

— Нет. Этого мало. Я хочу узнать про ангела.

Ну что ж, неглупо, подумала я. И хорошо, что у девочки есть характер. Но мне все же хотелось большего. Хотелось помочь ей осознать всю ценность ее приключения. Пока она все еще относилась к нему как к предмету торговли: сначала надеялась с его помощью обрести славу, теперь — получить информацию. Но это были ее первые робкие шаги к миру взрослых, и я подумала, что неплохо бы ее слегка подтолкнуть.

— Эмма. Джимми. Идите за мной.

Не говоря больше ни слова, я встала и направилась к двери. Дети поспешили за мной. Так, гуськом, мы прошли всю анфиладу комнат от столовой до моего кабинета. В какой-то миг Джимми поравнялся со мной и похвалил:

— Вы молодец — такая старая, а так быстро ходите!

Но Эмма тут же ткнула его кулаком в спину.

В кабинете я пригласила их сесть, а затем указала на ряды картотечных шкафов, которые протянулись во всю стену:

— Видите эти ящики? В каждом — папки. В них находятся мои тайны. В одной из папок — секрет ангела и Микеланджело. Так вот, я готова открыть вам этот секрет. Но поскольку моя информация явно ценнее вашей, то — справедливости ради — на вашем пути к этой информации должны быть препятствия. Препятствия будут такие: нужный ящик вы найдете сами. На это у вас есть ровно один час.

Я направилась было к выходу, но вспомнила кое-что еще:

— Да, только не вздумайте что-нибудь перепутать или поменять местами! Все мои папки стоят в особом порядке, который понятен только мне. Если окажется, что вы мне все перевернули вверх дном и я после вас ничего не смогу найти, — считайте, что наша сделка расторгнута.

— Спасибо за поддержку… — вздохнул Джимми.

Я рассмеялась и вышла из кабинета. Впрочем, ушла я недалеко: всего несколько шагов на цыпочках — и я оказалась в примыкающей к кабинету просторной кладовой, откуда мне было все видно и слышно.

Джимми мигом подбежал к картотеке и рывком выдвинул один из ящиков.

— НЕ СМЕЙ! — крикнула Эмма.

Он замер на месте.

— Эм, ты чего? У нас же всего час! Нельзя терять ни минуты!

— Лучше пять минут подумать, чем полчаса тыкаться вслепую! Дай мне карандаш и блокнот с того стола, быстро! — Джимми в два прыжка выполнил приказ, и Эмма принялась составлять перечень. — Значит, так. Вот список того, что мы ищем. Я беру нечетные номера, ты — четные.

— Я хочу нечетные!

— Бога ради, Джимми, бери какие хочешь!

Список у Эммы получился такой:


Джимми пробежал взглядом список.

— Я передумал. Хочу четные. Их на один меньше.

— И он мне еще говорит, что нельзя терять время! — взвилась Эмма. — Бери какие хочешь, только не тяни!

И дети взялись за дело. Работали они быстро, не отвлекаясь, лишь пару раз Эмма напомнила Джимми, чтобы он ничего не перепутал. Они проверили весь список — и четные номера, и нечетные. Они нашли и папки по Флоренции, и папки по аукционам, и почти по всем остальным пунктам из списка, — но ни в одной из них не оказалось ключа к разгадке «Ангела». Эмма мрачнела на глазах. Она взглянула на часы. Оставалось шесть минут.

— Думай, Джимми, думай! Где еще посмотреть?

Джимми прищурился. Он явно думал изо всех сил.

— Так. Где смотреть. Тут я уже рыл… тут ты рыла… тут опять ты рыла…

— Да что у тебя одни «рыла» какие-то — говори по- человечески!

— Убицца! Даже сейчас она придир…

— «Убицца, убицца»!.. Убицца… Уфицца!!! Джимми, ты гений! Она купила ангела у бывшего сотрудника галереи Уффици! Так в статье было написано. Ищем Уффици!

Дети мгновенно разыскали папку с надписью «Галерея Уффици». Папка была толстая и тяжелая. Еще не открыв ее, они поняли, что вышли на верный путь. Так оно и было. Именно в этой папке скрывалась разгадка.

Эмма больше не торопилась. Она прошествовала к столу, водрузила на него папку, расправила складки на юбке и торжественно опустилась на стул. Джимми подпрыгивал от нетерпения:

— Давай же, Эм! Время на исходе!

Но Эмма не собиралась спешить. Она раскрыла папку очень осторожно, словно боясь того, что ей предстояло обнаружить. Документ, который они искали, хранился в рамке, плотно зажатый между двумя стеклами. Это был листок бумаги, очень-очень старый и очень-очень ценный. На одной его стороне было написано стихотворение — сонет. Ни Эмма, ни Джимми не могли его прочесть, потому что он был на итальянском языке. Но они видели, что сонет записан изящными заостренными буквами; даже сам почерк писавшего был произведением искусства! И под сонетом стояла подпись: «Микеланджело».

То, что было на другой стороне листка, в переводе не нуждалось. Там были эскизы рук, торсов, а в центре — изображение хорошо знакомой им фигурки. Это был «Ангел». Первые наброски того, чему через четыреста семьдесят лет предстояло стать музейной загадкой. Великому гению пришла в голову великая мысль — и он тут же зарисовал ее на этом листке бумаги..

Эмма все вглядывалась и вглядывалась в рисунок, пока линии не начали расплываться у нее перед глазами. Она плакала. Слезы медленно текли по ее щекам, а она просто сидела и молча качала головой, прижимая к груди тонкую стеклянную рамку. Когда, наконец, она снова обрела дар речи, то заговорила шепотом, словно в церкви:

— Джимми, ты только представь. Подумай только. Этого листка касалась рука самого Микеланджело. Почти пятьсот лет назад!

Джимми тем временем просматривал остальное содержимое папки.

— То листок, а то стекло! Спорим, стекла он не касался! А жаль. Тогда бы на нем были его отпечатки пальцев. А это что за бумаги?

— Это результаты моих исследований. Всё, что мне удалось разузнать об «Ангеле», — сказала я, появляясь из двери кладовой. — Вообще-то, все они, конечно, должны были лежать в папке «Рим, Италия», потому что ваял он своего «Ангела» в Риме. Но я нарочно положила их в папку «Галерея Уффици», для конспирации, чтобы посторонним труднее было отыскать.

Дети смотрели на меня разинув рты. Они напрочь забыли о моем существовании. Знаете, когда раскрываешь тайну, все остальное так неважно!

Эмма молчала долго-долго — только прижимала рамку к груди и слегка покачивалась из стороны в сторону. Наконец — видимо, почувствовав на себе наши с Джимми взгляды, — она посмотрела на нас и улыбнулась.

— Все-таки это Микеланджело! Он — автор «Ангела»! Правда, миссис Франквайлер?

— Конечно. Я это сразу поняла. С того самого момента, как этот рисунок попал мне в руки.

— А как он попал вам в руки? — спросил Джимми.

— Это было после войны… — начала я.

— Какой войны?

— Второй мировой, конечно, какой же еще? Войны за независимость?[10]

— А вы и ее застали? — заинтересовался Джимми.

— На такие глупости я даже отвечать не стану.

— Уймись, Джимми! — шикнула Эмма. — Дай послушать! — Но она и сама не могла спокойно слушать и тут же начала строить догадки: — Наверно, какому- то итальянскому синьору, богатому и благородному — может, даже потомку Микеланджело! — грозила смертельная опасность. Вы помогли ему спастись, а он в знак благодарности подарил вам этот набросок!

— Интересное предположение. Но, увы, неверное. Впрочем, отчасти вы угадали. В этой истории и вправду замешан богатый итальянец.

— Он продал вам рисунок? — вмешался Джимми.

— Нет! — У Эммы родилась новая версия. — У него была дочь-красавица, и ей надо было срочно делать операцию, вопрос жизни и смерти, и тогда вы…

На этот раз не выдержал Джимми

— Эмма, хватит! — Он повернулся ко мне. — Расскажите, почему он отдал вам рисунок!

— Потому что он кошмарно, отвратительно, из рук вон плохо играл в покер. А я играю в покер очень хорошо.

— Так вы… выиграли это в карты? — Джимми смотрел на меня с нескрываемым восхищением.

— Ну да.

— А вы жульничали?

— Джимми, если ставки высоки, я всегда играю честно и до жульничества не опускаюсь.

— Но почему вы не продадите этот рисунок? — спросил Джимми. — За него же можно получить целую кучу денег! Ведь это набросок того самого «Ангела», который… из-за которого…

— Видите ли, в чем дело. Тайны я люблю больше, чем деньги.

Я знала, что Эмма меня поймет. А вот Джимми явно был озадачен.

— Спасибо… Спасибо, что вы доверили нам свою тайну, — прошептала Эмма.

— А откуда вам знать, что мы ее не выдадим? — прищурился Джимми.

— А угадайте, — сказала я. — Вы ведь меня уже немного знаете. Ну, что я сейчас вам предложу?

Лицо Джимми озарилось радостной ухмылкой:

— Еще одну сделку, да? Давайте, называйте условия! Я готов.

Я расхохоталась.

— Условия просты: вы рассказываете мне о своем побеге, все до мельчайших подробностей, а я дарю вам этот рисунок.

Джимми выпучил глаза:

— Ничего себе! Нет, миссис Франквайлер, я вам не верю. Какая же это сделка? А вдруг я проболтаюсь про ваш секрет — точно так же, как про музей? И вы останетесь с носом? Вы же не захотите остаться с носом?

С каждой минутой этот мальчик нравился мне все больше.

— Вы правы, Джимми. Я не захочу остаться с носом. У меня есть способ устроить так, чтобы вы наверняка не проболтались.

— И что это за способ?

— А я вам этот эскиз сейчас не отдам. Я вам его завещаю. И вы никому о нем даже не заикнетесь, иначе я вас вычеркну из завещания. Вы же сами сказали, что он стоит целое состояние. Вот целое состояние и потеряете, если проболтаетесь. Так что, Джеймс, в ваших интересах держать язык за зубами. Эмма — дело иное. Она будет молчать по другой причине. По той же, по которой молчу я.

— Какая такая причина? — ревниво спросил Джимми.

— Простая. Эмма будет молчать, потому что это тайна. Та самая тайна, которая поможет ей вернуться в Гринвич другой.

Эмма посмотрела на Джимми и улыбнулась. Я попала в точку.

— Именно об этом она и мечтала, — продолжала я. — Вернуться со своей собственной тайной. Почему фигурка ангела такая загадочная? Почему она притягивает к себе, как магнит? Потому что в ней есть секрет. Разве Эмме так уж нужны приключения и опасности? Уют, тепло, ванна — вот что ей надо. Но не меньше всего этого ей нужна тайна. Тайна делает человека другим, не таким, как все. И не снаружи другим, а внутри — это гораздо важнее. Вот почему я хочу знать все подробности вашей тайны. Я ведь, между прочим, не только произведения искусства собираю, — и я широким жестом обвела ряды своих шкафов.

— Знаете что, миссис Франквайлер, — задумчиво произнес Джимми. — Если вот это вот всё — ваши тайны и если тайны делают человека другим, тогда внутри вы точно не такая, как все. Там у вас такая путаница, какой ни один врач не видел!

Я усмехнулась:

— Да, в этих папках столько тайн, что за целую жизнь не разобраться. Но там полно и всякой дребедени. Газетные вырезки и прочая макулатура. Винегрет, одним словом. Такой же, как моя коллекция. А теперь к нему добавится еще и ваш рассказ.

Джимми распирало от волнения: не в силах усидеть на месте, он то и дело принимался бегать взад- вперед по моему кабинету и при этом глупо улыбался. Эмма выглядела спокойной, однако я видела, что и она взволнована — и немного удивлена. Она-то с самого начала не сомневалась, что «Ангел» раскроет ей свою тайну; но она думала, что разгадка принесет ей триумф, а не тихое, спокойное знание. Да, тайна меняет человека. Потому-то было так здорово разрабатывать план побега, а потом прятаться в музее… Но те секреты все же были немного игрушечные, и они уже кончились. А «Ангел» остался. И теперь Эмме предстояло хранить в себе тайну «Ангела» много-много лет, как хранила я. Конечно, домой она вернется просто Эммой, а никакой не героиней. Но это для других. Сама-то она будет знать, что изменилась и уже никогда не станет такой, как прежде. И еще: теперь она знает кое-что о тайнах. Кое-что, чего не знала раньше.

Я видела, что она счастлива. Счастье — это душевное волнение, которое уже стихло и улеглось… но не совсем: откуда-то из глубины всегда веет сквознячок сомнения. Эмма могла бы скрыть это сомнение, но она была честным ребенком.

— Миссис Франквайлер, — сглотнув, сказала она, — этот набросок… он так прекрасен! Я очень, очень, очень хочу, чтобы он был моим. Но, может быть, все- таки справедливо будет передать его музею? Они же до смерти хотят узнать, настоящая это статуэтка или нет.

— Что за чушь? Откуда вдруг такая тяга к справедливости? Я хочу отдать его не музею, а вам. И не просто так, а в обмен на информацию. Если вы с Джимми, когда вступите в права наследования, захотите передать его в музей — пожалуйста, дело ваше. Но здесь я никаких музейщиков не потерплю. На порог не пущу. Будь моя воля, я бы их и в Коннектикут не пускала. Пока я жива, ноги их здесь не будет.

Вздохнув с облегчением, Эмма вытерла лоб рукавом джемпера:

— Но почему?

— Я сама долго думала почему, — но, кажется, разобралась. Понимаете, они же затеют расследование. Станут проверять, подлинный документ или нет. Примутся исследовать чернила. Бумагу. Раскопают прочие его автографы и будут сравнивать, сравнивать, сравнивать! Короче, начнется обычная научная тягомотина. Одни будут говорить «да», другие «нет». Соберутся ученые мужи со всего мира. Устроят дебаты. В итоге, скорее всего, большинство сойдется во мнении, что и эскизы, и статуэтка выполнены Микеланджело. Однако наверняка найдутся упрямцы, которые с этим не согласятся, и в книгах по искусству возле «Ангела» и наброска будут стоять жирные вопросительные знаки. Все эти эксперты, в отличие от меня, не верят в счастливые совпадения. А я не хочу, чтобы они бросали тень сомнения на то, в чем я уверена вот уже двадцать лет. На то, что я с самого начала чувствовала и знала.

У Эммы округлились глаза:

— Но, миссис Франквайлер, если есть хоть малейшая вероятность, что статуя или набросок — подделка, разве вы не хотели бы об этом узнать? Чтобы раз и навсегда развеять все сомнения?

— Нет, — отрезала я.

— Но почему?!

— Потому что мне восемьдесят два года, вот почему. М-да… Вот видишь, Джимми, я тоже могу проболтаться. Теперь вы знаете, сколько мне лет.

Джимми посмотрел на сестру:

— Эм, а причем тут это?

Эмма пожала плечами.

— Я объясню вам причем, — сказала я. — Я изучила все, что могла изучить, и вполне довольна результатом. Я не желаю узнавать по этому поводу ничего нового.

— Но миссис Франквайлер! — укоризненно воскликнула Эмма. — Человек должен каждый день узнавать что-то новое. Хотя бы одну вещь. Мы даже в музее старались не пропускать ни дня!

— Ничего подобного! Нет, конечно, человек должен учиться. И бывают дни, когда мы узнаем очень много нового. Но должны быть и дни, когда мы ничего нового в себя не впускаем, а лишь прислушиваемся к тому, что уже есть в нас. Пока мы прислушиваемся, оно растет внутри нас, срастается с нами — и только тогда становится нашим. А если так не делать, то выходит, что мы просто копим факты, пока они не начнут бренчать в нас, как монеты в копилке. И мы ходим и бренчим, бренчим, но ничего не чувствуем.

Дети слушали молча. Я продолжала:

— Я собрала очень много фактов о Микеланджело и об «Ангеле». А потом они стали расти во мне. И теперь я чувствую. Я чувствую, что я знаю. И больше мне ничего не надо. Хотя… кое-что мне все-таки хотелось бы испытать. Не узнать, а испытать. Почувствовать. Но, к сожалению, это невозможно.

— Нет ничего невозможного! — с преувеличенной бодростью воскликнула Эмма — мне даже на миг показалось, что передо мной плохая актриса, а не Эмма Кинкейд.

— Девочка моя, — сказала я терпеливо. — Когда человеку восемьдесят два года, ему не нужно каждый день узнавать что-то новое. А кроме того, он знает, что некоторые вещи, увы, невозможны.

— Я бы хотела почувствовать то, что чувствует сейчас ваша мама.

— Вы же сами сказали, что она с ума сходит от волнения. Вы что, тоже хотите сойти с ума?! — воскликнула Эмма.

Вот теперь это была настоящая Эмма Кинкейд!

— Видите ли, я никогда не переживала ничего подобного. Но очень хотела бы.

— То есть… вы хотели бы стать мамой?

Джимми придвинулся к Эмме и горячо зашептал ей на ухо:


— Вот видишь! А ты говоришь, нет ничего невозможного. Сама подумай, как она может быть мамой? Муж-то у нее помер, а без мужа мамой не станешь.

— Никогда не говори о людях «помер»! — одернула его Эмма. — Можно сказать «скончался» или «отошел в мир иной».

— Ладно, ладно, дети, — вмешалась я. — Кладите папку на место и пойдемте. Вы еще должны рассказать мне всё о своих приключениях. И что вы думали, и что вы говорили, и как вам вообще удалось осуществить этот безумный замысел!




Глава 10

<p>Глава 10</p>

Мы засиделись допоздна, потому что я должна была выспросить у детей все до мельчайших подробностей. Мы с Джимми играли в «войнушку», а Эмма сидела перед магнитофоном и рассказывала. В итоге у Джимми на руках оказалось два туза и на двенадцать карт больше, чем у меня. Он выиграл тридцать четыре цента. Я так и не поняла, как он это делает. Колода-то моя! Наверно, я отвлекалась — слушала Эмму, задавала вопросы. И потом еще этот телефонный звонок от родителей. Я так и знала, Саксонберг, что вы им расскажете! Я знала! Такой уж вы человек — мягкосердечный, но твердолобый. А какого труда мне стоило уговорить их, что не нужно приезжать за детьми прямо сейчас и что утром я сама отправлю их домой! Миссис Кинкейд все спрашивала, нет ли у них синяков, ссадин и прочих следов побоев и издевательств. Похоже, начиталась в газетах всяких ужасов о пропавших детях. Вы понимаете, почему я настояла, чтобы дети остались у меня на ночь. Во-первых, уговор есть уговор. Они обязаны были выполнить свою часть сделки — выложить все подробности побега. Во-вторых, я обещала им, что домой они приедут на «роллс-ройсе», — а вы знаете, что я никогда не обманываю, если ставки высоки.

Когда настала очередь Джимми говорить в микрофон, дело застопорилось. Он все время баловался с магнитофонными кнопками. Казалось, этому не будет конца. Скажет слово — и тут же сотрет; отмотает пленку назад, снова скажет — и опять стирает… Наконец у меня лопнуло терпение:

— Джимми, ты что, сэр Лоренс Оливье[11] в роли Гамлета? Мне нужны от тебя только факты, чувства и мысли. А без театра я как-нибудь обойдусь.

— Но вы же хотите точно?

— Точно, но не бесконечно!

Пока Джимми произносил свой монолог, Эмма попросила меня показать ей дом. Мы поднялись на лифте на третий этаж и оттуда пешком спустились вниз, обходя комнату за комнатой, и Эмма обо всем расспрашивала, а я отвечала. Я уже сто лет не осматривала весь дом целиком, так что мне тоже понравилась эта экскурсия. А еще мы много болтали, и это тоже нравилось нам обеим. Эмма описала мне свои домашние обязанности. Когда мы дошли до черной мраморной ванной, она рассказала, как принимала в ней ванну. А я разрешила ей самой выбрать для себя спальню.

Рано поутру Шелдон повез их в Гринвич. Прилагаю его отчет о поездке — исключительно затем, чтобы повеселить вас, Саксонберг. Надеюсь, вы уже в состоянии веселиться.

В течение первых пяти минут поездки, мадам, мальчик тыкал во все кнопки задней приборной панели. А кнопок там предостаточно — я ведь повез детей на «роллс-ройсе», как вы велели. Первые кнопки он нажимал раз двенадцать подряд, не меньше, — а дальше я после пяти раз ухе и не считал. При этом, мадам, вид у ребенка был такой, словно перед ним не приборная панель, а клавиатура — не то пишущей машинки, не то ЭВМ, не то фортепьяно. Он, кстати, нахал и кнопку переговорного устройства, сам того не заметив. Включить включил, а выключить забыл — пришлось мне выслушивать весь их разговор, от начала до конца. Они — то думали, что через стеклянную перегородку мне ничего не слышно. Правда, пока мальчик тыкал во все кнопки без разбору, слушать было нечего. Но потом сестра повернулась к нему и спросила:

— И все-таки, как ты думаешь, почему она продала «Ангела»? Почему не могла просто подарить его музею?

— Потому что жадина, вот почему. Она же сама сказала, что не любит делать подарки.

— Нет, дело не в этом. Если она жадина и при этом знает, сколько стоит такая вещь, она ни за что не продала бы ее за жалкие двести двадцать пять долларов!

К счастью, ее братец заинтересовался беседой и перестал нажимать на кнопки. Кроме переговорного устройства, он оставил включенным и стеклоочистители на заднем окне. Замечу, мадам, что дождя не было и в помине.

— Но она же продала его на аукционе!

Ты что, забыла? А на аукционе все достается тому, кто заплатит больше всех. Значит, за «Ангела» давали двести двадцать пять долларов и ни центом больше. Все очень просто.

— Да нет, — медленно произнесла девочка. — Она продала ее не ради денег. Сам подумай: она же могла выложить доказательства подлинности и получить целое состояние. Она ее просто так продала. Ей так захотелось, и все.

— А может, у нее для «Ангела» места не нашлось?

— Это в ее-то огромном домище? Не смеши меня, Джимми! Ты бы видел, какие у нее наверху хоромы! А статуэтка всего в два фута высотой. Ее можно поставить в любом углу.

— Ну хорошо. Тогда ты скажи: по-твоему, почему она ее продала?

Девочка задумалась. (Я очень надеялся, мадам, что она не будет думать долго, потому что ее брат снова начал поглядывать на кнопки.)

— Наверно, когда слишком долго хранишь тайну и никто о ней не догадывается, то становится неинтересно. Конечно, ты не хочешь, чтобы другие ее разгадали; но хочешь, чтобы они узнали, что она у тебя есть!

Мальчик — я поглядывал на него в зеркало — немного посидел, наморщив лоб, потом повернулся к сестре и сказал:

— Эм, я вот чего придумал. Я начну копить карманные деньги, и все, что выиграю в карты, тоже буду откладывать, и мы поедем в гости

к миссис Франквайлер. — Помолчав, он добавил: — А то я кое-что забыл вчера рассказать. Ну, в магнитофон.

Девочка ничего не ответила.

— Поедем, Эм, а? Тайно, чтоб никому ни слова.

— Сколько ты вчера выиграл? — спросила она.

— Всего тридцать четыре цента. Старушенция — это вам не Брюс. Она королей с дамами не путает.

— А может, и мои двадцать пять центов

за хлопья уже пришли… — Девочка помолчала немного, а потом спросила: — Как ты думаешь, она правду сказала? Насчет того, что хотела бы почувствовать, как быть мамой?

Мальчик пожал плечами.

— Давай навещать ее время от времени, как только накопим на билеты. Съездим — и в тот же день вернемся. Маме с папой скажем, что пошли играть в боулинг или еще чего-нибудь такое. А сами на поезд — и к ней.

— А что если мы ее усыновим? — предложила девочка. — То есть удочерим. То есть наоборот. Мы вроде как сами станем ее детьми.

— Не, Эм, это невозможно, она сама сказала — помнишь? Да и вообще у нас есть своя мама.

— Тогда давай считать ее бабушкой! Наших — то бабушек давно уже нет.

— И это будет наша тайна! Которую мы никому не расскажем. Даже ей самой! Она будет единственной бабушкой в мире, которая никогда не была мамой!

Я привез их по адресу, который они мне назвали. Шторы были подняты, и за окном мелькнули хозяева дома — как мне показалось, довольно приятная молодая пара. И еще мне показалось, что я вижу нашего мистера Саксон— берга. Мальчик распахнул дверцу, когда машина еще не до конца остановилась, — весьма опасный трюк, мадам. Первым из дома выбежал другой мальчик — видимо, самый младший, — а за ним уже все остальные. Разворачиваясь, я успел услышать вопль младшего:

— Ничего себе машинища! Эй, Эм, будешь теперь за мной подсматривать аж до самого…

Кстати, мадам, «спасибо» от брата с сестрой я так и не дождался.

Ну вот, Саксонберг, теперь вы знаете, почему я завещаю эскиз «Ангела» Эмме и Джеймсу Кинкейдам, вашим внукам, которые сбежали из дому и причинили вам столько волнений. Поскольку эти дети вознамерились сделать меня своей бабушкой, а вы и так уже их дедушка, то, выходит, отныне мы с вами, в некотором роде… Нет, даже думать об этом не хочу! Вот если бы вы получше играли в покер…

Перепишите мое завещание и включите в него пункт о том, что я оставляю им в наследство эскиз Микеланджело. Включите также еще один пункт — про кровать, о которой я упоминала. Видно, придется все- таки передать ее в дар Метрополитену. Только не подумайте, что мне вдруг взбрело в голову заняться благотворительностью. Непременно отметьте, что и дети, и музей получат мое имущество, только когда я умру. Ах, простите, я должна была сказать «скончаюсь» или «отойду в мир иной». Когда вы внесете все эти поправки, я подпишу новый вариант завещания. В качестве свидетелей пригласим Шелдона и Паркса. Акт подписания состоится в Нью-Йорке, в ресторане музея Метрополитен. Так что вы, Саксонберг, все-таки пойдете туда со мной. Пойдете-пойдете, никуда не денетесь, иначе потеряете в моем лице своего самого выгодного клиента.

Интересно, вправду ли Эмма и Джимми приедут меня навестить? Я бы не возражала… На самом деле, на моей стороне небольшой перевес: я-то знаю всю их тайну, от начала до конца, а они кое-чего обо мне не знают. Они не знают, что их родной дедушка вот уже сорок один год исполняет обязанности моего адвоката. (И от души советую вам, Саксонберг, ради вашего же блага: лучше будет, если вы оставите их в неведении!)

Между прочим, я слышала по радио интервью с директором садов и парков Нью-Йорка. Он сказал, что их ведомству урезали бюджет. Когда журналист спросил, куда пошли средства, которые раньше тратились на парки, уполномоченный ответил, что их направили на усиление охраны Метрополитена. Я заподозрила, что это неспроста, и попросила Шелдона позвонить его приятелю Моррису и выяснить, не случалось ли в последнее время в музее чего-либо необычного.

Моррис сообщил, что на прошлой неделе в одном из саркофагов был обнаружен скрипичный футляр. Через два дня нашелся еще и футляр от трубы. Моррис говорит: охранник, который проработал в музее год, видел все на свете; охранник, который проработал в музее полгода, видел половину всего на свете. Однажды они вообще нашли на сиденье колесницы древних этрусков вставную челюсть. Так что этих парней удивить трудно. Они только пожали плечами и отправили футляры в стол находок. Там они и лежат, вместе с содержимым — линялым нижним бельем и дешевеньким транзистором. Владельцы пока не объявлялись.



Еще кое-что (послесловие автора)

<p>Еще кое-что (послесловие автора)</p>

Меня попросили написать предисловие к тридцать пятому — юбилейному изданию «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире». Все бы хорошо, но дело в том, что сама я предисловий никогда не читаю. Точнее, читаю, но после того, как прочту саму книгу, — и то только если книга мне по-настоящему понравилась и я хочу узнать о ней побольше. Поэтому я решила вместо предисловия написать послесловие. Очень надеюсь, что если вы сейчас его читаете, значит, книга вам понравилась и вам захотелось узнать о ней кое-что еще.

С момента первого издания этой книги в 1967 году произошло много событий, преобразивших Нью- Йорк, музей Метрополитен и меня.

Трагедия 11 сентября 2001 года навсегда изменила облик Нью-Йорка. Но, как ни удивительно, Эмма и Джимми, скорее всего, не заметили бы никаких перемен. Силуэт Манхэттена, который увидели дети, приехав в Нью-Йорк в 1967 году, мало отличался от того, который мы — увы! — наблюдаем сейчас. Башни- близнецы Всемирного торгового центра были достроены только в 1973 году, через шесть лет после выхода в свет «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер…».

Изменилось не только лицо города, но и его душа. Сейчас Нью-Йорк охвачен духом содружества и патриотизма; в 1967 году в этом городе бушевали студенческие волнения, антивоенные демонстрации и расовые беспорядки. Но окажись Эмма и Джимми в сегодняшнем Нью-Йорке, они вряд ли испытали бы прилив патриотизма и всеобщего единения — точно так же, как тридцать пять лет назад их не затронул дух бунтарства и раздора. Видимо, гражданские чувства вообще не слишком их увлекали. И их побег, и бунт Эммы — все это были дела сугубо личные.

Поезда из Гринвича по-прежнему приходят на вокзал Гранд-Централ, откуда до музея больше сорока кварталов, так что Эмма и сегодня была бы не в восторге от предложения идти пешком, а Джимми бы непременно посетовал на дороговизну автобусного билета (который, кстати сказать, сегодня стоит почти столько же, сколько тогда стоил взрослый билет на электричку от Гринвича до Нью-Йорка). Перед зданием «Оливетти» на Пятой авеню больше не стоит пишущая машинка, потому что «Оливетти» больше не выпускает пишущих машинок. (Интересно, в наши дни их вообще кто-нибудь выпускает?) Библиотека на Пятьдесят третьей улице по-прежнему обслуживает детей, хотя каталожные карточки, которыми пользовались Эмма и Джимми, разделили участь пишущих машинок.

За исключением одного читателя, который в своем письме доказывал мне, что двое детей никак не могли прожить в Нью-Йорке целую неделю на двадцать четыре доллара сорок три цента, тема стоимости жизни больше ни у кого не вызвала нареканий. Обычно люди признают, что проживание в музее должно было обойтись брату с сестрой бесплатно, в отношении же прочих деталей (кстати, достаточно точных для своего времени) допускают элемент художественной условности — и тогда получается, что все описанное вполне могло иметь место.

С 1967 года Метрополитен заметно разросся, изменился и придал новый вид Пятой авеню. Народу в музей приходит гораздо больше. Раньше вход был бесплатным, теперь — нет. Раньше в ресторане был фонтан, теперь — нет. Кровать, на которой спали Эмма и Джимми (рисунок на странице 54), разобрана и снята с экспозиции, а недавно закрылась и маленькая часовня (на странице 117), где Эмма и Джимми молились воскресным утром. Но за минувшие тридцать пять лет сотрудникам музея было задано столько вопросов об этой книге, что они не выдержали и весной прошлого года посвятили ей целый специальный выпуск своего издания «Дети и музей». Выпуск так и называется — «История книги “Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире”».

Как-то раз ненастным октябрьским вечером 1995 года одна преподавательница Нью-Йоркского университета, специалист по итальянской скульптуре XVI века, заглянула в стеклянные двери здания культурного центра посольства Франции на Пятой авеню, 972 — буквально через дорогу от музея Метрополитен. Там был в разгаре какой-то прием, и в центре вестибюля стояла мраморная статуя мальчика, высотой около метра. Женщина раньше уже видела эту скульптуру, но в этот раз круглый зал был ярко освещен, и она увидела ее как бы в новом свете. А несколько месяцев спустя, проведя всестороннее и кропотливое исследование, она объявила миру, что статуя в вестибюле культурного центра — это купидон, ранняя работа Микеланджело.


— А ангел и купидон — это одно и то же? — спросил вдруг Джимми.

— А что?

— А то, что один купидон Микеланджело точно утерян.

— Ангелы — они с крылышками и одетые, и они христиане. А купидоны — с луком и стрелами, голые и язычники.

(на странице 98)

Статуя в вестибюле была голая, и у нее был колчан со стрелами. Однако до сих пор не утихают споры о ее подлинности — в точности такие, как предсказывала миссис Франквайлер на странице 194.

23 января 1996 года, когда статья о купидоне появилась на первой странице «Нью-Йорк Таймс», на меня обрушился шквал звонков и писем с одним- единственным вопросом: знала ли я об этой скульптуре, когда писала книгу? Нет, не знала, отвечала я. На историю «Ангела» меня вдохновила другая статья в «Нью- Йорк Таймс», от 25 октября 1965 года. В ней говорилось, что музей Метрополитен приобрел на аукционе гипсовую статуэтку эпохи Ренессанса. (Даже во времена, когда проезд в автобусе стоил двадцать центов, такое приобретение всего за двести двадцать пять долларов воспринималось как баснословно выгодная сделка, достойная внимания самых солидных газет.) Именно благодаря этой статье родилась моя книга об «Ангеле», о девочке, которая искала себя, о том, что суть приключения — не в бегстве, а в поиске и что самые главные открытия совершаются не вокруг, а внутри нас самих.

В Метрополитене не было и нет скульптур работы Микеланджело. Но для целого поколения читателей «открытие» статуи купидона в вестибюле культурного центра стало ярким примером того, как жизнь порой подражает искусству.

Я тоже изменилась с 1967 года. Когда я писала эту книгу, я была мамой троих детей и жила в пригороде Нью-Йорка. Сейчас я бабушка пятерых внуков и живу во Флориде, у океана.

Все эти годы я получаю письма от детей, которые просят меня написать продолжение. Когда в 1968 году книга получила медаль Ньюбери[12], я написала одну- единственную страничку — для гостей, пришедших на вручение награды. Ее я тоже публикую здесь. И больше никаких продолжений не будет. Их не будет, потому что я не могу рассказать «чего-нибудь еще» об Эмме, Джимми и миссис Базиль Э. Франквайлер. Они остаются точно такими же, какими были тридцать пять лет назад, и, надеюсь, не изменятся и в следующие тридцать пять лет. Поэтому я — и вы, надеюсь, тоже — просто поздравляю их с юбилеем и желаю им долгой счастливой жизни.

Э. Л. Конигсбург

***

Эмма: Что ты пишешь?

Джимми: Письмо, а что?

Эмма: Карандашом? Кто же пишет письма карандашом? Где твоя ручка?

Джимми: У Брюса. Я дал ему попользоваться, совсем недорого. Эм, а как правильно — бери или держи?

Эмма: Можно и так и так.

Джимми: А как правильно — Ньюбери или Ньюдержи?

Эмма: Что ты несешь?

Джимми: Я ничего не несу. Я вообще сижу. Ты помнишь, что мы с тобой наговорили Франквайлер?

Эмма: Правильно говорить — миссис Базиль Франквайлер!

Джимми: Можно и так и так. Так вот, она все это записала на бумаге, и вышла книжка, и эта книжка получила медаль Ньюбери! Или Ньюдержи?

Эмма: Ньюбери. Подумаешь, новость. Я и так знала!

Джимми: Эм, а как ты думаешь, эта медаль золотая? Потому что, если золотая, пусть миссис Франквайлер возьмет меня в долю!


НОВАЯ ЖИЗНЬ КНИЖКИ

<p><strong>НОВАЯ ЖИЗНЬ КНИЖКИ</strong></p>

Чтобы книжка вышла в свет, над ней должно потрудиться много народу: переводчики, редакторы, корректоры, иллюстраторы, дизайнеры… Но сначала книжка должна найтись. Нужно разглядеть ее среди тысяч других красивых, умных и знаменитых книг.

Конечно, эту книжку трудно было не заметить: ей уже сорок лет, миллионы детей читают ее на разных языках мира, по ней сняты два художественных фильма, в которых сыграли знаменитые актрисы американского кино Лорен Бакаль и Ингрид Бергман. И все-таки далеко не все герои книг зарубежных писателей близки нам. Слишком уж мы разные. Да и говорят они на незнакомых языках, а заставь их говорить по-русски, еще неясно, что получится.

Поэтому я взяла в руки «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер» не без опаски. Взяла — и прочла, не отрываясь. Потом прочла второй раз, и еще третий. А потом побежала показывать книгу переводчику Евгении Канищевой и художнику Веронике Калачевой. «Да», — сказала Евгения (переводчики вообще немногословны). «Ах, — воскликнула Вероника, — если бы я была девочкой, это была бы моя любимая книга!»

И мы принялись за работу.

С самого начала мы решили, что в книге все должно быть по-настоящему. Ведь нам хотелось как можно лучше рассказать эту необычную историю, которая случилась в одном очень знаменитом музее не менее знаменитого города сорок лет тому назад. Мы пересмотрели сотни фотографий, рисунков, статей и книг о моде, политике, машинах, о жизни маленьких американских городов и Нью-Йорка того времени. Каждая деталь — от сапожек Эммы до последнего кресла в доме миссис Франквайлер, от причесок до модели транзисторного приемника, который взял с собой в дорогу Джимми, — все в нашей книжке нарисовано «как было тогда».

Нью-Йорк и его очертания тоже изменились за сорок лет — об этом нам напомнила сама Элейн Конигсбург. Одни здания исчезли, другие были перестроены или не существовали в то время. Чтобы все было нарисовано правильно, нам пришлось изучить Нью-Йорк шестидесятых, его дома и скверы, уличные знаки и фонари. Из-за этого в книге появилось множество потайных слоев и удивительных деталей, которые, скорее всего, непонятны и незаметны нашему российскому читателю. Не говоря уже о необыкновенных судьбах людей, которые стали прототипами наших героев, — ведь миссис Франквайлер существовала на самом деле! А красный билет на поезд, который изображен на коллаже к первой главе, — это тот самый, настоящий билет, благодаря которому Эмме и Джимми удалось осуществить свое путешествие.

В общем, пока мы переводили, рисовали и изучали, книжка зажила новой жизнью. Мы очень старались, чтобы сноски и иллюстрации помогли вам разглядеть эту жизнь во всех подробностях. Может быть, вы когда-нибудь попадёте в Нью-Йорк, в Метрополитен — и вдруг почувствуете себя там как дома. Или обнаружите в своем городе что-нибудь интересное и решите сделать из этого тайну… И может быть, эта тайна сделает вас лучше, умнее и добрее: Тогда мы будем знать, что наша задача выполнена!

Алиса Вест