Эндре Люнд Эриксен

Осторожно, Питбуль-Терье!


Большое спасибо всем верным помощникам автора.

Особенно Ингрид.



Ненормальный новенький

<p>Ненормальный новенький</p>

— У нас в классе новенький, — рассказываю я маме, уплетая вкуснейшие блины с черничным вареньем. А сам за ней наблюдаю. Мама моет сковородку, на которой жарила блины. Движения у нее немножко как у робота. Это значит, что ей немножко страшно. Бывают дни, когда ей очень страшно. Тогда она целый день лежит в постели или сидит в кухне на стуле, как деревянная. Но бывают дни, когда она совсем забывает о своих страхах и хлопочет в гостиной в совсем обычной одежде. Сегодня на ней халат поверх ночной рубашки и теплые меховые тапки, я обожаю греть в них ноги после мамы.

— О-о, — говорит мама. Это означает одно из двух: или мои слова ее не испугали, или она не совсем поняла, что я сказал. Для ясности я спрашиваю напрямик:

— У тебя как сегодня со страхами, очень сильные?

— Нет, в самый раз. Я справляюсь.

У многих мам нет и намека на чувство юмора. А у моей его хоть отбавляй. Она умеет все обратить в шутку.

Тогда я рассказываю дальше: у новенького есть питбультерьер.

Мама перестает скрести сковородку.

— Питбуль? — переспрашивает она испуганным голосом. Испуганный голос — это сиплый шепот. Он может превратиться в плач в любую секунду.

— Врет наверняка, — говорю я самым беспечным тоном, на какой только способен.

Мама присаживается к столу. Хотя обедать не собирается. Она никогда не ест, если ей страшно. А страшно ей очень часто. Поэтому мама страшно худая.

— Я заказала елку на Рождество, — говорит мама и старательно улыбается.

Ее хватает на полминуты. Потом улыбка сбегает с губ, и вид у мамы делается откровенно грустный.


Питбуль-Терье показывает зубы

<p>Питбуль-Терье показывает зубы</p>

Учитель заранее предупредил, что мы должны встретить новенького хорошо. Такие предупреждения всегда, мягко говоря, пугают.

— Даун наверняка, — сказал Курт. Мы стояли во дворе и ждали звонка на первый урок.

— Или голубой, — сказал Рогер.

Курт и Рогер мои лучшие друзья. Но Курт круче. Он одевается в крутом магазине для сноубордистов и говорит всегда дело.

— Никаких телячьих нежностей с новеньким, — сказал он мне. — А то решит, что он тебе понравился. И приклеится. Потом принесет подарочек на Рождество. Охнуть не успеешь, и дело сделано — тебе капут.

— Сколько раз такое видел! — подтвердил Рогер.

Рогер попроще Курта. В смысле стильности. У него пластинка на зубах, и вообще он вечно ходит в бейсболке, даже сейчас, зимой.

Прозвенел звонок, все ринулись к дверям школы.

И тут Курт узрел его. Первым.

— Ого! — сказал он и показал на что-то у себя за спиной.

Я такой, увы, невысокий, что не увидел ничего. Одни головы. Но вдруг вся толпа дружно шарахнулась и прижалась к дверям.

— Не давите так! — заверещал кто-то из девчонок.

Я спросил, что происходит.

— Там новенький, — объяснил Курт. — Амбалище!

Народ перешептывался и перемигивался, кто-то ахал, кто-то охал или говорил: «Вот это да!» и «Ничего себе!», вдруг все расступились, и образовался коридор. На том конце я увидел его. Новенького. Мама дорогая, вот это туша. Борец сумо какой-то. Он пошел к дверям. При каждом шаге складки жира колыхались, а обвислые щеки болтались, как у бульдога. Народ попятился, но один парень из четвёртого «В» соображал небыстро и оказался-таки у новенького под ногами. Тот отпихнул его, и тугодум из четвертого «В» рухнул мордой на асфальт и заплакал. У самых дверей стояла девчонка с косичками. Она отскочила в сторону, а новичок взялся за ручку двери и стал дергать. Дверь была заперта.

Стало очень тихо. Только редкий шепоток вокруг. В конце концов Курт прокашлялся и спросил:

— Это ты новенький?

Жиртрест медленно повернулся в нашу сторону. Видок у него был недобрый.

— Как тебя зовут? — спросил Курт. Вопрос прозвучал вроде как дружелюбно, но я-то Курта знаю, это он прикидывался.

Новенький прогудел что-то, но ответ заблудился в недрах круглых щек.

— А?

— Терье, — сказал новичок.

— Как ты сказал? — переспросил Курт. — Жирдяй-Терье?

Народ начал хихикать.

Жирдяй-Терье посмотрел на Курта с ненавистью.

— Ты очень жирный, понимаешь? — пояснил Рогер.

Я было засмеялся, но быстренько заткнулся: Жирдяй-Терье налетел на Курта, повалил его на землю и уселся верхом всеми своими килограммами. Потом сдавил своими лапищами Курту горло и начал его трясти.

Школьный двор умолк.

— Будешь называть меня Питбуль-Терье, — рычал новенький. Он тряс Курта, как тряпичную куклу. У Курта щеки стали цвета помидора, он хрипел и кашлял. Я покосился на Рогера. Тот стоял точно громом пораженный: молча, вытаращив глаза и разинув рот.

Курт выдавал какие-то придушенные рулады. Питбуль-Терье усилил хватку и ощерил зубы.

— А если попробуешь звать иначе, — пыхтел он, — будешь иметь дело с моим питбультерьером. — Усек?

Курт кивнул.

Питбуль-Терье отпустил его, поднялся. Пришел учитель, отпер дверь, и Питбуль-Терье протиснулся в школу.

Мы с Рогером помогли Курту подняться.

— Придется из этого психа котлету сделать, — просипел Курт.

Я был с ним полностью согласен. Где это видано, так себя вести?


Питбультерьер

<p>Питбультерьер</p>

На самом деле мне кажется, что Питбуль-Терье меня преследует.

Когда наш учитель Бернт вошел в класс вместе с Питбулем-Терье, то сам он тащил парту, взятую в выпускном классе, а Питбуль-Терье нес от нее стул. Вот орясина. Со своего места я видел, что Бернт о чем-то спросил Питбуля. Тот повертел головой, оглядывая класс своими нехорошими глазами, и вдруг остановил взгляд на мне. Мало того — он показал на меня пальцем.

После чего к моей парте приткнули эту здоровую.

Вообще-то я никого не боюсь. Но если этот «кто-то» — амбал, огромный, как борец сумо, и только что на твоих глазах разделал под орех самого крутого парня в классе, то для тревоги появляются известные основания.

Я украдкой взглянул на Курта. Я собирался состроить гримасу типа «вот ведь влип» и показать, как мне противно, что этот Питбуль-Терье свалился на мою голову. Но Курт смотрел прямо перед собой непроницаемым взглядом. Курт мастер принимать удары судьбы невозмутимо.

Бернт спросил, не хочет ли Питбуль-Терье сказать о себе пару слов.

Питбуль-Терье так отчаянно замотал головой, что щеки заколыхались, как желе.

— Но ты можешь сказать ребятам, откуда ты приехал?

Голос Бернта стал чуть тоньше и чуть выше.

— Черта с два!

Девочки на первых партах охнули.

— Боже мой! — пробормотала Ханне, выпучивая глаза, отчего они прямо из орбит вылезли.

Раньше за Куртом не водилось привычки поднимать руку. Если он хочет сказать, то и говорит. Но сейчас он высоко вытянул свою клешню.

— Бернт! — сказал он. — В школе ругаться запрещено. Этого ученика надо отвести к директору.

Бернт рассердился.

— Ты лучше за собой следи, — сказал он Курту. Потом подошел к Питбулю-Терье. Наклонился поближе и сказал: — Так разговаривать не надо.

— Как хочу, так, черт возьми, и разговариваю, — прорычал Питбуль-Терье в ответ.

И на этом обсуждение закрылось. Бернт сказал, что сейчас будет рисование. Мы не возражали.

Вдруг Питбуль-Терье кашлянул у меня над ухом. Я оглянулся. Он показывал мне свой рисунок, подняв его над партой: коричневый пес с торчащими, как у Дракулы, острющими зубами, а с них капает кровь. Это его любимый питбуль, надо понимать.


Свой угол

<p>Свой угол</p>

В жизни с болезненно тревожной мамой есть свои плюсы и минусы. Например, я сам покупаю в дом все, что нам нужно. Это хорошо, потому что я могу прихватить бутылочку колы, пакет чипсов или какую-нибудь сладость даже в будни. Но мне же приходится все и таскать, что плохо.

На фоне других мам моя очень даже ничего. Ругается редко. В выходные денег мне на сладости не жалеет. Спать рано не загоняет, хотя я бы не отказался ложиться и еще позже.

Но большой недостаток мамы со страхами в том, что нельзя никого позвать к себе домой. Во-первых, она может напугаться. Во-вторых, друзья могут догадаться, что она со странностями. Поэтому я слежу за тем, чтобы друзей у меня было строго в меру.

Курт и Рогер, бывает, спрашивают, нельзя ли зайти ко мне, но я отговариваюсь тем, что мне не разрешают: мама болеет. У нее, кстати, на самом деле больничный, так что я не вру. Когда взрослые болеют и не ходят на работу, их начальники не имеют права выпытывать, что у них за болезнь, поэтому я склоняюсь к тому, что и Курту с Рогером не так уж обязательно знать, что с мамой такое.

Официально я в игрушки уже не играю. Какие игрушки, если я хожу в друзьях у Курта с Рогером. Они с этим детским садом завязали давным-давно. Играть — верх сопливости, говорит Курт. Я с ним как раз согласен. Просто нужно время, чтобы отвыкнуть. Поэтому я перетащил свое детское хозяйство в старый бункер у моря, он остался еще с войны. Я играю там, когда маме надо побыть одной. Или если мне надо того же. Потому что когда у мамы сильная депрессия и страхи, то находиться с ней под одной крышей — сущий ад. Чуть вздохнешь, она жалуется, какой от меня ужасный шум. Что-нибудь за домом скрипнет, она гонит меня на улицу посмотреть, не ломится ли к нам злоумышленник. Каждую минуту я должен проверять, заперта ли дверь на все замки. Если звонит телефон, она думает, что ее собираются арестовать, и пугается до ступора.

В такой ситуации иметь свой отдельный бункер очень кстати.

Бункер находится рядом с парковкой. Там на каждом месте розетка, чтобы желающие могли зимой греть автомобили. Я раздобыл удлинитель и этими розетками пользуюсь. На помойке я отыскал драное кресло и торшер. А мама дала напрокат старый обогреватель, потому что зимой в бункере холодно, как в склепе.

Мама единственная, кому известно о бункере. Курту с Рогером о нем знать нельзя. Во всяком случае, пока я не отучусь играть в игрушки.

Мама и бункер — это две мои самые страшные тайны.


Отметелить по высшему разряду

<p>Отметелить по высшему разряду</p>

На большой перемене Курт с Рогером пошли покурить, они, бесспорно, заслужили это тяжким трудом на убойной контрольной по математике. Мы укрылись за велосипедным навесом. Я стоял на часах. Я же не курю. Ну, то есть пока не курю.

Обсуждался вопрос, как мы будем бить Питбуля-Терье.

— Если бить, так уж бить, — сказал Курт.

— Вломим так, что до старости помнить будет, — сказал Рогер.

— Тут главное качество, — сказал Курт. — Его надо отметелить по высшему разряду.

— Согласен, — кивнул Рогер.

Они с Куртом подумывают устроить праздник. Мне, видимо, достанется покупать сигареты и пиво. Поскольку я хожу в магазин за всем подряд, то Курт обычно пишет мне фальшивую записку — как будто от мамы — с просьбой продать сигарет как будто для нее. Продавщица не знает, что мама не курит, и все проходит хорошо. Так что теперь Курт собирается написать такую же записку про пиво.

— Он, конечно, здоровый, — говорит Курт. — Но если мы налетим на него вдвоем, то завалим, как нечего делать.

— Тем более, если я помогу, — говорю я.

Думаю, они меня не слышат. Поэтому, наверно, продолжают разрабатывать план, не принимая меня в расчет.

— Я б и один его отметелил, — говорит Курт и лупит рукой в воздух так, что с сигареты сыплется пепел, — если б только захотел. Но слишком много чести. Не хватало еще тратить лишние силы, чтоб бить этого засранца в одиночку. Щас.

Рогер забирает у него сигарету.

— Да он психбольной, — говорит Рогер, затягиваясь, — он тебя чуть не убил.

У Рогера изо рта ползет дым. Глаза у Курта округляются.

— Что ты там трындишь? — вдруг спрашивает Курт.

— У тебя морда была ужас какая красная, — говорит Рогер тонким голосом. Он уже понял, что ошибся и сказал лишнее.

— Это не потому, что мне было больно! — кричит Курт. Рогер опускает глаза.

— Я покраснел от гнева! Рогер кивает.

— Придумаешь тоже: больно, — фыркает Курт и отнимает у Рогера сигарету.

Курт выходит победителем из всех споров. За это я его и люблю.


Незваный гость

<p>Незваный гость</p>

Домой из школы я иду с Рогером и Куртом. Но тут есть одна тонкость. Очень важно, чтобы они не узнали про мамины проблемы. Поэтому по тропинке от дороги до нашей двери я тащусь, едва переставляя ноги, так что Курт с Рогером успевают скрыться за поворотом раньше, чем я дохожу до порога.

Я стучу три раза. Мама отпирает замок и приоткрывает дверь. Цепочка натягивается, но мамы в щель не видно. Она прячется за дверью.

— Это я. Один, — говорю я.

Мама впускает меня.

От двери мама прямиком идет к себе и ложится. Свет горит, дверь заперта на цепочку. Обеда мама не приготовила. Это значит, что сегодня она очень тревожная.

Я варю вермишель, стараясь не производить никаких звуков. Тем не менее мама спрашивает, что это за шум.

— Это просто я, — говорю я.

— Дверь запер? — спрашивает мама испуганным голосом.

Естественно, я запер дверь.

— И цепочку накинул?

Я начинаю медленно раздражаться.

— Да!

Пока я обедаю, смотрю телевизор. Но без звука. Маму ужасно утомляют всякие звуки.

Вдруг что-то ударяет в окно. Я сжимаюсь, и тут же мама начинает плаксиво причитать:

— Что такое? Что стряслось?

Я отдергиваю занавеску — по стеклу стекает расплющенный снежок. Стайка малышни улепетывает со двора прочь. Но маму уже заклинило. Сколько я ни говорю, что это всего-навсего шалости соседских ребят, толку чуть. Мама дышит тяжело и часто. Мне приходится идти к ней, садиться и держать ее за руку.

— Я чувствую, что-то случится, — шепчет мама.

Она все сильнее стискивает мою руку, мне больно.

— Что будет? — спрашиваю я.

— Не знаю, — говорит она. — Беда.

Чувство, что обязательно случится что-нибудь ужасное, возникает у мамы довольно часто.


Мы сходимся на том, что лучше всего мне уйти в бункер.

На парковке я обнаруживаю, что удлинитель вставлен в розетку. Странно, я никогда не забываю его вынимать. Я достаю фонарик и спускаюсь к бункеру.

Дверь приоткрыта, хотя я хорошо помню, как закрывал ее вчера.

Я крадучись подхожу к двери, заглядываю в щелку.

И столбенею.

В бункере сидит Питбуль-Терье и играет, елки зелёные, в мои игрушки!


Бункер

<p>Бункер</p>

Этот Питбуль-Терье по-настоящему опасный зверь. Курт слышал, что он избил взрослого мужика там, где они жили раньше. Поэтому им и пришлось переезжать сюда к нам.

Не теряя времени, я бегу домой. В ящике со всем подряд нахожу старый навесной замок. Прячусь в леске за бункером и жду, пока Питбуль-Терье наконец не выходит. Он грузно поднимается в горку, озираясь по сторонам. Едва он скрывается из виду, я кидаюсь к бункеру и вешаю на дверь замок. Руки прочь от моего бункера!

Назавтра мой замок оказывается взломан. Обломки его раскиданы в снегу на горке. Питбуль-Терье повесил новый замок. Раза в два больше моего. Вот поганец. И еще прилепил на дверь рисунок питбуля. И написал под ним большими буквами:

«БЕРЕГИСЬ ПИТБУЛЯ!»

Трусливый трус!

Прижимаюсь ухом к двери, но нет, ничего не слышно.

Вид у питбультерьеров жуткий, это правда.

Но вдруг они такие страшные только с виду?!

Чтобы разобраться в этом вопросе, иду в зоомагазин. За прилавком стоит лысый детина. На толстенных, как бревна, руках татуировки. Глядит неласково.

— Я хотел бы кое-что узнать.

Верзила смотрит на меня исподлобья.

— О питбультерьерах, — объясняю я.

Ноль внимания. Просто не верится, что человек работает в сфере обслуживания.

Но затем он медленно наклоняется к прилавку. И шепчет:

— Тебе нужная очень страшная история о питбультерьерах, так?

Я осторожно киваю.

Он наклоняется еще ближе.

— Ты слишком мал для этого.

Из зоомагазина я вышел с гадким чувством. Шутить с питбулями не стоит, это ясно. Но мне хотелось подробностей. Поэтому я пошел в библиотеку и взял энциклопедию. Там было написано:


Питбультерьерпорода бойцовых собак, селекция которых велась преимущественно для закрепления агрессии. В Норвегии разведение запрещено.


Я забеспокоился, честно говоря. Будь это даже сторожевая собака, надежда бы оставалась. Соблюдая должное благоразумие, со сторожевым псом можно договориться без проблем. Но с бойцовым никакая осмотрительность не поможет. Особенно если речь идет о питбуле. В котором специально взращивали агрессивность. Он, похоже, действительно не игрушка. А настоящая на-части-раздирушка.

Я включил комп и полез в Интернет. С тех пор как была написана энциклопедия, ученые могли узнать о питбулях много нового. Например, что причина их агрессивности в неправильном питании. Что на самом деле их надо кормить одной морковкой.

В Интернете было написано:


Питбуль убил шестилетнего ребенка

Трагедия в Северной Германии. Сегодня на глазах всей школы две бойцовые собаки, несмотря на усилия учеников и учителей помешать им, загрызли насмерть шестилетнего ребенка. Два человека, пытавшиеся усмирить животных, а также владелец собак, получили увечья. Полицейские застрелили собак у порога школы.


Если подумать, зачем мне этот бункер? Пусть достаётся Питбулю-Терье. Я чувствую, что уже перерос игры.


Гадкое чувство

<p>Гадкое чувство</p>

Мама лежит в постели. Лицо совершенно белое. Губы такие потрескавшиеся, что напоминают ссадину. Я сижу на краешке и держу ее за руку. Мама с трудом дышит. Говорит еле-еле.

— Похоже, не праздновать нам в этом году Рождество, — шепчет мама. — Это слишком сложно для меня. Я впадаю в депрессию.

Я чувствую, что еще немного, и у меня лопнет терпение. Всему есть предел. Мамы так себя не ведут. Я бы и руку ее отпихнул. Только она расстроится очень.

Я говорю:

— Похоже, не ходить мне больше в школу.

— Джим, не глупи.

— Это слишком сложно для меня. Я впадаю в депрессию.

— Дети должны ходить в школу.

— Дети должны праздновать Рождество, — говорю я.

Мама грустно улыбается.

— Прости, — говорит она. — Я не хотела. Конечно, у нас будет Рождество. Просто это так тяжело…

У нас всего одна спальня. Ее занимает мама. А я живу в гостиной, у меня свой угол. Кровать-чердак со столом на первом этаже. Места не то чтобы очень много. Хотя суть проблемы не в этом. А в том, что нельзя закрывать дверь к маме. Из-за чего я все время слышу, как ей плохо.

Она непрестанно вздыхает. Громко. Иногда так громко, что это уже стоны. И у нее дрожит голос. Можно подумать, ее там режут. Иногда она бормочет: «О, господи!» или «Нет, так дело не пойдет!»

Когда мама стонет, ее страхи перекидываются на меня. Внутри все колет и щемит — сердце, наверно. А по спине вверх что-то ползет. Мурашки. И лезут мысли, что с мамой случится беда. Если ее тревога разрастется сильно-пресильно, то маму отправят в больницу. А вдруг она там умрет?

Я понимаю, что это мне только кажется. Но чувство гадкое.

Когда у мамы страхи, в доме должно быть тихо. Любой звук выводит ее из себя. Нельзя ни фильм поставить, ни телик включить, чтобы хоть заглушить ее стоны.

В этом и была прелесть бункера. Там я мог спокойно играть, не слыша маминых стенаний и не боясь ненароком уронить что-нибудь или скрипнуть половицей.

Сейчас мама стонет так страшно, что гадкое чувство не дает мне вздохнуть. Свело и плечи, и шею, и нет сомнений: вот-вот произойдет ужасное. Хотя умом я понимаю, что страхи живут в моей голове. И это всего лишь чувство.

Глупо то, что при этом я знаю: маме сейчас очень-очень плохо. Без дураков.


Шантаж

<p>Шантаж</p>

В общем, мне нужно вернуть мой бункер. Нужно, и все.

Посмотрим, что у меня есть против Питбуля-Терье.

Он жирдяй. Этим его можно дразнить и изводить, пока не отдаст бункер. Неудачно только, что он вдвое больше меня. И убьет меня раньше, чем я успею хоть немного его достать.

Он держит дома питбультерьера. Это запрещено. Если полиция узнает, то пса отберут. А это наверняка его единственный друг. И ему наверняка не хочется его терять.

Получается, надо писать ему ультиматум. Шантаж вещь аморальная, но в условиях войны и чрезвычайного положения дозволено все.

Я откопал в газетнице несколько старых газет, вырезал нужные буквы и наклеил их на белый лист. Получилось так:

Я пишу «мы», а не «я». Пусть Питбуль-Терье думает, что со мной толпа народу, которая набросится на него, стоит ему только пикнуть.


Я всегда думал, что тех, кто пишет подметные письма, мучают угрызения совести. Но всю дорогу до бункера я шел в прекрасном настроении. Теперь все устроится и будет хорошо, такое у меня было чувство.


На парковке я увидел, что удлинитель не включен в розетку. Обрадовался, шмыгнул к бункеру. Замок висел на месте. Все говорило о том, что Питбуля-Терье внутри нет. Я осторожно прижался ухом к двери. Но не услышал ничего, кроме шума прибоя на море. Я засунул конверт с моим ультиматумом за замок, но сразу не ушел, постоял там немного, очень собою гордый.

Потом обернулся и очутился нос к носу с Питбулем-Терье. Взгляд чернее тучи, верхняя губа искривилась в мерзкой ухмылке.

— Почту мне принес? — спросил он.

Я замотал головой и быстро схватил конверт. Но Питбуль-Терье вцепился мне в плечо и швырнул меня на землю. Я грохнулся спиной на камень. И не успел охнуть, как эта туша подмяла меня под себя. Он здоровый, как кашалот, я чуть не задохнулся.

— Письмо отдал! — прорычал он, но я скомкал бумажку и сжал кулак.

Питбуль-Терье взял мою руку и сунул себе в пасть. Потом сжал челюсти, и я почувствовал, как хрустят костяшки и рвется кожа. А он как нечего делать отобрал у меня конверт.

Я потянулся было за ним, но этот Питбуль-Терье отпихнул мою руку. Я протянул другую. В конце концов он досадливо вздохнул, поморщился, взял обе мои руки, сцепил их вместе, завел мне за голову и прижал к земле. Зубами разодрал конверт и вытряс из него письмо. Стал по складам читать текст. То, что у меня вот-вот треснут все ребра, не вызывало сомнений.

Наконец он смял письмо.

— Это чё за фигня?

Я ответил старательно вежливым голосом:

— Обычное предупреждение.

Он цапнул меня за воротник и начал трясти — я совершенно одурел.

— Предупреждение?

— Если полиция узнает о питбуле, его отнимут.

— Не узнает полиция ничего!

Я ждал, что вот, наверно, сейчас он начнет меня душить. Или, по крайней мере, бить. Но он, наоборот, отпустил меня и неуклюже поднялся на ноги. Стал шарить по карманам. Вытащил связку ключей. Я как можно незаметнее пополз прочь, вверх по склону. Питбуль-Терье все еще был слишком близко: чтобы схватить меня, ему достаточно было нагнуться. Но он тем временем вставил в навесной замок ключ и выкатил на меня свои противные глаза.

— Проваливай, а то я на тебя буля натравлю.

Про питбуля я как-то забыл. А тут сразу отчётливо вспомнил. И, по-моему, даже услышал, как он клацает за дверью зубами. Значит, голодный, давно ничего не ел. Питбуль-Терье стоял и довольно ухмылялся.

Я, как наскипидаренный, рванул на карачках вверх по горке, на парковке вскочил на ноги и драпанул оттуда.

С питбулями шутки плохи.


Курт и Рогер

<p>Курт и Рогер</p>

Я побежал искать Курта и Рогера. Ничего другого мне не оставалось. Пусть эти бойцы всыплют ему хорошенько, тогда он поймет наконец, что со мной шутки плохи.

Ежику ясно: им нельзя рассказывать о том, что бункер был мой. Стоит им узнать, что я еще играю в игры, и прости-прощай наша крепкая дружба. Значит, мне надо просто натравить их на Питбуля. Не говоря ни полслова о бункере.


Увидев в дверях меня, Курт удивился. У нас не принято как-то, чтобы я заходил к нему. В основном мы общаемся в школе.

— Тебе чего? — спрашивает он. Тон немного грубоват. Я объясняю, что мне нужно помочь проучить Питбуля-Терье.

Курт оглядывается.

— Сейчас мне это не с руки, — говорит он. Как будто бы с досадой. И тут я понимаю, в чем дело: из его комнаты выглядывает Ханне. Она жует жвачку и бессмысленно таращится на меня. Одна из неприятных особенностей жизни семиклассника — это то, что ты обязан крутить с девчонками. Мне все еще удается избегать этого. А Курт уже вляпался.

В последнее время ему приходится проводить массу времени с Ханне.

Курт начинает захлопывать дверь.

— Я знаю его тайное место, — говорю я.

И сразу же раскаиваюсь в своей болтливости. Курт смотрит на меня серьезно и с интересом. В уголке рта появляется улыбочка.

— Ханне! — кричит он. — Я отлучусь по делу.


Оказывается, Курт и Рогер сбились с ног, везде разыскивая Питбуля-Терье, И они неописуемо счастливы, что я его выследил.

— Как тебе это удалось? — спрашивает Курт. Я слышу по голосу, что он впечатлен моими успехами.

Я отвечаю, что мне случайно повезло, я увидел его на улице и пошел следом.

Слово «бункер» я все еще не произнес. У нас уговор, что я веду их туда, где видел Питбуля-Терье. Меня эта ситуация немного тревожит. Как поведут себя Курт и Рогер, когда узнают о бункере? Никогда не известно, чего от них ждать.

Еще не поздно отвести их в другое место, будто бы я там Питбуля-Терье и видел. Но тогда бункер навсегда останется в его безраздельном владении. А об этом не может быть и речи.

У Курта с Рогером, видимо, сильно чесались руки побить Питбуля-Терье. Уж очень они неслись вперед. Так мы вот-вот добежим до бункера, и мне придётся его показать. Но тут меня, к счастью, осенило.

— Он использует своего питбуля как сторожевого пса, — сказал я.

Курт с Рогером оглянулись на меня и удивительно быстро замедлили ход.

— О, господи! — сказал Рогер.

— Ну что, всего-навсего собака, — фыркнул Курт.

— Собака-убийца, — сказал я. — Специально обученная убивать. Жалость и контролируемость разжимаемости прикуса вытравлены у них в ходе селекции.

— Разве? — спросил Курт. В голосе не было прежней уверенности.

— Это чего значит? — вмешался Рогер.

Курт презрительно хмыкнул.

— Ты что, сам не знаешь?

Курт обернулся ко мне и закатил глаза. И я закатил в ответ.

— А… ну да, — промямлил Рогер.

Если быть честным на все сто, что такое «контролируемость разжимаемости прикуса», я и сам знаю не очень точно. Но я вычитал это в Интернете и понял так, что это для собак очень важное свойство. Если нет контролируемости, у людей возникают проблемы. Ну, примерно, как с поводком. Собаки легко могут без него обойтись, зато людям он нужен позарез.

Я вижу, мне удалось убедить Курта, насколько эти зверюги опасны. Поэтому меня страшно удивляет, когда серьезная мина на его лице вдруг сменяется улыбкой во весь рот.

— Есть идея! — провозглашает он.

Курт переводит взгляд на меня.

— Так где этот засранец прячется?


Взятие бункера

<p>Взятие бункера</p>

Мы останавливаемся в перелеске рядом с парковкой. Я поднимаю руку показать на спуск к бункеру, а она не слушается меня. Но выбора нет, и надо уметь во всем видеть светлую сторону: зато я отделаюсь от этого Питбуля-Терье. И я ведь никому не признался, что это мой бункер.

Курт говорит, чтобы я проверил, там ли Питбуль-Терье. Я осторожно подхожу к краю склона и свечу фонариком на дверь бункера.

На ней висит замок.

Я даю отмашку Курту с Рогером.

У Курта с собой целая сумка разного полезного инструмента. Он ставит баул на снег, расстегивает молнию, вытаскивает ломик и вручает его Рогеру.

План такой: мы проникаем в бункер и устраиваем там засаду на Питбуля-Терье. Настоящую засаду. Бедный Питбуль-Терье. Мне его даже жалко. Почти.

Курт снова склоняется над своим баулом и нашаривает в нем Рыжую Коленку. Это кот Рогера. Он весь сплошь в рыжих пятнах. Рогер смотрит на него с тревогой. Но кот только безмятежно мяукает. Наивный, бедняга. Это его первое знакомство с питбулями.

Курт с Рогером спускаются к бункеру, и Рогер подсовывает ломик под дужку замка. Мне доверено стоять на часах и светить фонариком.

Рогер надавливает на замок, раздается бойкий хруст. Рогер прижимает ухо к двери. Мотает головой. Курт с котом наизготовку встает перед дверью.

— Открывай! — командует он.

Рогер берется за ручку. Даже со своего поста я слышу, как неровно он дышит. Рогер кидает на Рыжую Коленку последний отчаянный взгляд.

— Давай же! — торопит Курт.

— А если его съедят? — мямлит Рогер.

— У нас нет другого выхода, — чеканит Курт.

Рогер тяжело вздыхает. Рывком дергает на себя дверь и тут же ее захлопывает, Курт только успевает кинуть внутрь кота.

Становится тихо, слышно плеск моря.

Теперь Курт прикладывает ухо к двери.

— Или питбуль сожрал кота, или пса там нет, — говорит он.

На всякий случай мы выжидаем еще.

Потом Курт с Рогером встают наизготовку за дверью, и Рогер очень медленно начинает тянуть ее на себя. Появляется щель, достаточно широкая, чтобы Рыжая Коленка выскочил наружу, но достаточно узкая, чтобы Рогеру захлопнуть дверь одним толчком.

Ничего и никого. Внутри бункера полная тишина.

Так проходит некоторое время.

Наконец неторопливой походкой выходит Рыжая Коленка. Целый и невредимый. Он лениво зевает. Не похоже, чтобы он только что сражался с питбультерьером.


В бункере

<p>В бункере</p>

Курт в восторге. Еще бы. С торшером и креслом в моем бункере уютно, как дома.

— Вау, — восклицает он, оглядываясь, и глаза у него становятся масляные.

Меня так и подмывает признаться, что это все мое.

Но тут Курт замечает игрушечный домик. И ухмыляется нехорошо.

Вообще-то незачем торопиться с признаниями.

Странно, но игрушечный домик не пострадал.

Я-то думал, что Питбуль-Терье из бешеных. Что он тут потоптал все. Или пописал на мой домик. А тут, наоборот, все цело.

Рогер, спустив с рук Рыжую Коленку, подходит к домику и хватает его. Пластмасса скрипит, и мне делается как-то неуютно на душе. Наверняка я это скоро перерасту. И даже полюблю этот звук. Когда отвыкну играть в домик.

Курт с очень довольным видом усаживается в кресло. Рыжая Коленка забирается к нему на руки. И Курт гладит его с таким блаженным видом, что можно подумать, он выиграл в автомате в торговом центре сотню крон.

Внезапно дверь с грохотом распахивается.

И вваливается Питбуль-Терье. Его бульдожья морда бледнеет. Понятное дело.

Рогер кидается к нему, но Питбуль-Терье круто разворачивается на месте и исчезает за порогом. Рогер едва успевает увернуться, чтобы железная дверь не дала ему по носу.

Курт невозмутимо ласкает Рыжую Коленку и никуда не спешит. Я думал, он поведет себя иначе. Кинется вдогонку за Питбулем-Терье, думал я.

А Курт говорит:

— Постой, Рогер!

Рогер уже одной ногой на улице.

— Надо его догнать! — кричит Рогер.

Я согласно киваю много раз.

— Это не к спеху, — спокойно говорит Курт.

— Но…

У Рогера лицо пылает краше, чем коленки у его кота.

— Мне тут идейка пришла, — продолжает Курт.

Курт обводит бункер взглядом, прожигающим, как лазер.

— Устроим здесь вечеринку! — выпаливает он.

Слово выстреливает, точно ракета. Ве-че-рин-ка!

— Йес! — восторженно откликается Рогер.

Мое восхищение не столь безмерно.


Обед с мамой

<p>Обед с мамой</p>

Я не решился сказать маме, что Курт с Рогером выгнали меня из бункера. Она бы от этих вестей разнервничалась. А нервировать ее по пустякам совершенно ни к чему. Большинство людей прекрасно живут себе безо всяких бункеров. Я б и сам не огорчался, что лишился его, если б не привык иметь свой собственный бункер.

К тому же у мамы сегодня день здоровья. Она ходит в спортивном костюме. Она приготовила на обед рыбу с картошкой. И поставила тарелку для себя тоже.

Я несколько раз беру добавку и не устаю нахваливать, как все вкусно.

На самом деле я рыбу не люблю. Но когда мама так отлично себя чувствует, что даже варит картошку, не так важно, что именно я люблю и не люблю.

— А я напекла печенье «человечки», — говорит мама.

«Человечки». По-моему, одна из самых вкусных вещей на свете.

— И составила список дел, которые нужно переделать до Рождества, — говорит мама и показывает на висящий на холодильнике длинный перечень.

Один пункт уже вычеркнут.

— Здорово! — говорю я.

— Джим, мне хочется, чтобы у тебя в этом году было хорошее Рождество, — говорит мама.

— У нас Рождество всегда хорошее, — отвечаю я.

И тут мама улыбается. И улыбка остается у нее на губах.


Рождественская мастерская

<p>Рождественская мастерская</p>

У нас рождественская мастерская, готовим праздничные подарки. Хорошо хоть разрешили сесть кто где хочет. В моем случае это означает — подальше от Питбуля-Терье, зато вместе с Куртом и Рогером. И Ханне и Кари, к сожалению.

Хотя я участвовал в захвате бункера, Питбуль-Терье все еще не убил меня. Но нужно быть начеку. А то расслабишься на секунду, тут он и нападет. Со спины.

Мы делаем гномов и снеговиков из войлочных и пенопластовых шариков. Меня не отпускает неприятное чувство, что Питбуль-Терье замыслил какую-то гадость. Стоит мне взглянуть на него, как он опускает глаза и смотрит в парту.

Сидит он на галерке, один. Бернт подходил, шептал что-то, но Питбуль только решительно помотал головой и оттолкнул его.

Ну вот, он-таки себя выдал. Я взглянул на него в тот момент, когда он поднял свою злющую морду с черными глазами и уставился на меня с кровожадным видом. Фу, гадость. Поневоле отвернешься.

Ставя своему снеговику тушью точечки глаз, я услышал, что кто-то подкрадывается ко мне сзади. Оглянулся на парту Питбуля — никого. А он уже дышит мне в затылок. Я похолодел. По спине побежали мурашки.

Вдруг он как заревет: «Бэ!» — прямо мне в ухо. Потом скакнул вперед и кинул что-то на парту передо мной. От ужаса я дернулся, и у снеговика поперек лица нарисовалась черта.

Питбуль-Терье стоит и смотрит на меня со своей жуткой улыбочкой.

Передо мной на парте растопырилась фигурка, сделанная из двух больших пенопластовых шариков и одного маленького. Она выкрашена в коричневый цвет. У нее зубочистки вместо ног, черные глаза из булавок и пасть из куска старой молнии.

— Мой питбуль, — говорит Питбуль и двигает его перед моим носом, тявкая по-собачьи.

Потом исчезает так же внезапно, как появился.

Курт, Рогер, Ханне и Кари в полном восторге. По какой-то причине происшествие кажется им страшно смешным. Хохот, гогот, смешки.

— По-моему, он к тебе неровно дышит, — шепчет Курт с кривой улыбочкой. — Ты смотри, поосторожнее.

Я через плечо бросаю взгляд на Терье. Он в ответ смотрит на меня по-питбульи, скалит зубы и показывает мне своего пенопластового пса.

Нет, этого парня надо к врачу. Он психический.


Пиво

<p>Пиво</p>

Курт с Рогером устраивают в бункере вечеринку. Они пишут записку от имени моей мамы, мол, ей нужно восемь бутылок пива и пачку сигарет.

Я отправляюсь в торговый центр. Всю дорогу я нервничаю.

А в центре уже нарядили рождественскую елку, растянули иглу — саамский чум — и поставили перед ним рождественского гнома Юлениссе — завлекать детей. Он толстый, как марципановая свинья, костюм мал ему на несколько размеров, он едва может поднять руку, чтобы помахать мне. Мог бы так и не мучиться. Я в ответ все равно не машу. Извините, не ваш кадр: занят, спешу на взрослую вечеринку.

Девочка детсадовского возраста подходит и встаёт напротив Юлениссе. Она смотрит на него очень строго. Потом протягивает руку. Юлениссе тяжело вздыхает и с огромным трудом начинает наклоняться, чтобы поднять с пола мешок с подарками. Даже если рождественские гномы существуют на самом деле, трудно поверить, что они носят такую кургузую одежду.

Войдя в магазин, я прямиком направляюсь к полкам с пивом. Курт велел покупать какой-то Mach. Он сказал, что это самое ужасное пиво, поэтому оно на раз сшибает человека с ног. Я с самым невозмутимым видом составляю бутылки в тележку, как будто делаю это через день.

Еду к кассе, выгружаю бутылки на черный транспортёр. Дрожащими пальцами расправляю записку, якобы от мамы. Кассирша забирает у меня бумажку и долго читает ее. Вокруг глаз появляются морщинки. Она пристально смотрит на меня. Теперь главное не улыбнуться. Покупка пива и сигарет требует серьёзности.

Кассирша долго рассматривает меня.

Я стою с каменным лицом.

Наконец на губах у нее появляется почти незаметная улыбка. Кассирша берет со стеллажа пачку сигарет и проводит по ней своей считывающей штукой.


Вечеринка

<p>Вечеринка</p>

Я издали слышу, как грохочет в бункере музыка. Возможно, это и есть тяжелый металл. В подростковом возрасте народ, говорят, начинает любить такую музыку. Потому что когда случается переходный период, то все очень меняется. И слух особенно.

Я в переходный возраст еще не вступил. А Курт с Рогером уже. У Курта сломался голос, а у Рогера появились волосы под мышками.

На двери бункера вместо рисунка питбуля висит плакат:

«Убирайтесь к черту!!! Частное владение!!!!»

Внутри бункер тоже не узнать. По стенам Курт с Разгаром развесили портреты рок-звезд и топ-моделей.

Сам Курт сидит в кресле и держит Ханне на коленях. Они курят по очереди одну сигарету. Кари стоит поодаль, рядом с переносной стереосистемой, и перебирает диски. Она, наверно, диск-жокей. Рогер пристроился к амбразуре и радостно пуляет наружу содержимое моего игрушечного домика. У меня в душе все сжимается. Я отворачиваюсь.

За грохотом музыки меня никто не заметил. Но теперь Курт увидел меня и очень обрадовался.

— Вот теперь пойдет веселье! — сказал он и раздал по пиву всем четверым, кроме меня. Мне не надо, потому что я не пью. Хотя вот наступит переходный возраст, и тоже начну пить как миленький.

Я первый раз на вечеринке и не знаю пока, как они устроены. Эта кажется очень приятной. Все постоянно чокаются и громко разговаривают. Правда, по-другому и не получится, потому что музыка орет на полную. Кари и Ханне танцуют, словно они на дискотеке, а Курт, сидя на стуле, делает в такт прикольные движения. Рогер стоит у амбразуры и расстреливает игрушечный домик. Я делаю вид, что смеюсь над этой забавой. Это дается, честно говоря, не совсем легко.

Не знаю, что там принято на других сборищах, но когда Курт говорит, что сейчас мы переходим к играм, я даже удивляюсь. Оказывается, однако, что это игра в бутылочку на три «п»: погладить, поцеловать, пообниматься, — и поскольку в ней все же есть вариант простого поцелуя, то она считается разрешенной.

Ханне качает головой и сморщивает нос так, что он становится похож на изюмину. Потом шепотом говорит что-то, чего я не слышу. При этом она смотрит на меня. Курт тоже переводит взгляд на меня. Неужели мне начинать?

Курт поднимается со стула и идет ко мне.

— Слушай, Джим, — говорит он тихо, чтоб никто кроме меня не услышал. Это тайна строго между нами, лучшими друзьями. Мы собираемся поиграть в одну штуку с поцелуями, — говорит он и улыбается заговорщицки. — Тебе это как, ничего?

Все-таки Курт отличный товарищ, он чувствует, что я довольно скептически отношусь ко всем этим чмокам и обжиманиям. Но ничего, переживу.

— Очень даже, — отвечаю я, не забывая улыбаться во весь рот.

Курт кивает удовлетворенно.

— Ну вот и здорово. В другой раз, когда у нас будет девчонок побольше, тоже сыграешь.

Улыбка застывает у меня на лице.

— Потому что когда одной девчонки не хватает, получается ерунда, — говорит Курт.


Железная дверь хлопает у меня за спиной с дурацким стуком, и вокруг становится темно и холодно. Меня распирает от злости.

Все это нечестно. Ужасно несправедливо. Ничего хуже и придумать нельзя. Чтоб тебя выперли из твоего же собственного бункера! И кто — твои же лучшие друзья! Должен быть закон, запрещающий такое.

Я бреду к отмели. Скользко, я еле переставляю ноги. К счастью, на небе большая желтая луна, в ее свете я кое-как различаю дорогу.

Внизу под амбразурой раскиданы части моих плеймобилей. На снегу они похожи на большие и маленькие родинки. Я стаскиваю с себя куртку и собираю в нее детальки и человечков. Идет редкий снег. Промозгло и холодно.

Сегодня весь вечер буду играть в игрушки. Всем назло.


Вот это да!

<p>Вот это да!</p>

Двумя руками я еле держу набитую игрушками куртку, поэтому мне приходится стучать в дверь носком ботинка. Три раза. Это секретный код.

Никакого ответа.

Я выстукиваю сигнал еще раз, чуть погромче.

Мама не отзывается.

Неприятный холод растекается по затылку.

Может, страхи побороли маму. У нее появились озноб и испарина. И теперь он лежит под одеялом и боится шелохнуться. Или она решила, что в дверь стучит убийца. Она же не может знать, что это я.

Я заглядываю в дверную щель — и холодею. Она закрыта лишь на один замок. А мама всегда запирает на все.

Возможно, в квартире злоумышленники. И сейчас они вяжут в узлы наши вещи. Или ломают их. А маму заставляют на это смотреть.

Мне становится жутко страшно. Но я понимаю, что маме еще страшнее и хуже. И я должен войти в дом.

Я осторожно пихаю дверь локтем. Но край куртки закрыл ручку, и локоть соскальзывает вниз. Я делаю вторую попытку, на сей раз уперев локоть в дверь под ручкой. Я надавливаю, дверь приоткрывается.

Прислушиваюсь.

И слышу мамин голос.

Совершенно нормальный и даже веселый.

Какое облегчение! Как будто пять килограммов сбросил.

Ничего страшного. У мамы в гостях подружка.

Успокоенный и счастливый, я ногой распахиваю дверь и вваливаюсь в комнату.

Бросаю взгляд на диван.

И цепенею.

Куртка с игрушечным домиком с грохотом падает на пол.

Мама на диване показывает семейный альбом Питбулю-Терье!


Беда не приходит одна

<p>Беда не приходит одна</p>

Терье улыбается. Щеки мягко колыхаются, как брылики у бульдога. И выглядит он даже мило, почти как мягкая игрушка. Но за этой умильной наружностью скрывается психопат.

Мама весело щебечет. Хотя должна была бы напугаться насмерть, когда такой здоровый неприятный парень позвонил в дверь. Наверняка она сейчас на лекарстве. Мне даже представить себе страшно, как бы все обернулось, не прими она свою таблетку перед самым его приходом.

— Вот и ты! — бодро говорит мама. — А я как раз показываю твоему другу фотографии.

Другу? Так вот что он маме наплел. Ничего себе нахал.

Ладно, первым делом надо быстро убрать с глаз долой мой игрушечный город. Занимаясь этим, я пытаюсь придумать, как бы мне спровадить Питбуля-Терье так, чтобы он не впал в бешенство. Но раньше, чем перестанет действовать мамина таблетка.

Лучше всего вести себя как ни в чем не бывало. Пусть мама считает, что он приличный пай-мальчик. И если Терье это так важно, пусть недолго потешит себя мыслью, что мы с ним друзья. Лучше я потом позвоню ему и по телефону скажу, что мама советует мне поискать себе другого друга.

Собрав все игрушечное хозяйство в кучу, я запихиваю его под свой письменный стол.

Мама поднимается со словами, что пойдет к себе, не будет нам мешать. Она ставит альбом на полку и скрывается в своей комнате.

Питбуль-Терье продолжает улыбаться. Обычное для психа дело. Сейчас он добрее Юлениссе, а через пять минут кинется на тебя с кулаками.

Я сажусь в кресло с другой стороны стола. Лучше к Терье не приближаться. Где-то я читал, что ни в коем случае нельзя смотреть собакам в глаза. Они от этого звереют и сразу вцепляются смотрящему в глотку. Поэтому я старательно слежу за тем, чтобы мой взгляд не поднимался выше лоснящихся щек Терье, между которыми растянута его психованная улыбочка.

Вдруг он встает с дивана. У меня по спине пробегают мурашки. Сейчас он меня прикончит, ясное дело. Для острастки и чтоб другим неповадно было. Я опускаю глаза. Тяжелые шаги приближаются, он дохает по-собачьи над самым ухом. Обходит стол и встает рядом.

Его рука придавливает мое плечо.

— Завтра мы отберем у них бункер, — говорит он.

Я украдкой поднимаю на него глаза. Улыбка сияет на прежнем месте.

— Но поиграть в домик мы можем уже сегодня! — говорит он.

Играть с Питбулем-Терье далеко не так скучно, как можно было подумать. У нас там случается пара перестрелок. Регулярные ограбления банков. Несколько похищений детей. Ну, и убийств без счета.

Я стараюсь не показывать своей радости, это удаётся мне с трудом. И я почти забыл, что имею дело с психопатом. Но вдруг я понимаю, что мы подняли такой гвалт, что я не услышал бы маминых вздохов. А таблетка, по моему опыту, должна была уже перестать действовать… Наверно, мама сообразила, насколько опасен Терье. И лежит теперь в кровати, страдая от мега-супер-страхов.

Я смотрю на часы и ахаю: «Неужели уже так поздно? Мне давно пора ложиться».

Я начинаю сгребать домик и скидывать его в коробку, отчаянно вздыхая. Потом осторожно поднимаю глаза — и надо же быть такой беде — встречаюсь взглядом с Питбулем.

Он тут же вцепляется мне в ворот свитера и валит меня на пол, прилично стукнув об него головой. Потом валится на меня сам, выдавливая из меня весь воздух до капли.

— Отныне мы с тобой друзья-приятели! — сипит Терье.

При этом он наматывает на руку ворот моего свитера, я уже почти не дышу.

— А если скажешь «нет», я тебя прибью!

И он усиливает хватку. С шеей у меня происходит что-то нехорошее. А в груди как будто мешок с кашлем, как будто в ней тонны кашля, но он не может вырваться наружу.

— Усек? — хрипит Питбуль-Терье.

Я киваю.

Все-таки хочется еще пожить.


Питбуль-Терье ходит по пятам

<p>Питбуль-Терье ходит по пятам</p>

Питбуль-Терье расплывается в театрально широкой улыбке, когда, войдя в класс на другое утро, он видит меня. Похоже, он считает, что нравится мне. Вот тут он в корне неправ.

— Здорово, Джим, — вопит он так, что не услышать этого ни у кого шансов нет. И разбитной походкой движется ко мне.

Я опускаю глаза. Водиться с таким человеком, как Терье, нельзя. Нельзя, и все. То есть дружить с первоклашкой будет и то лучше.

Наконец он опускает свою жирную задницу на стул для девятого класса.

— Здорово вчера оттянулись, — говорит он и подмигивает, изо всех сил стараясь выглядеть крутым парнем. Это он напрасно. При таких жирах это все равно не получится.

Курт смотрит на меня в полной растерянности. Желание понять, наконец, что тут происходит, написано на его лице. Я пожимаю плечами и мотаю головой, мол, сам диву даюсь. И едва только Бернт входит в класс, я поднимаю руку.

— У меня проблемы со зрением, мне надо пересесть вперед, — говорю я.

Бернт не торопится пересаживать меня, но сдаётся, когда я ссылаюсь на просьбу глазного врача.

Не успеваю я передвинуть свою парту вперед и усесться, как слышу голос Терье:

— А можно мне сесть рядом с Джимом? У меня зрение тоже плохое.

Бернту следовало бы проверить, не врет ли Питбуль-Терье. Бернт все-таки учитель, как никак. Но он только вздыхает, закатывает глаза и мямлит: «Хорошо».

Питбуль с грохотом придвигает свою парту к моей. Мало того, еще пихает меня и подмигивает.


На переменах он таскается за мной по пятам. Я даже не могу пойти к велосипедному навесу, а то Курт с Рогером сразу заподозрят неладное. Поэтому я сперва ухожу к холму, обхожу его кругом, потом иду к началке. Питбуль топает по пятам. В конце концов я захожу в туалет. Так этот тип приставучий вваливается и туда! Со своей улыбкой во всю морду.

— Ты что, не понимаешь?

— Чё?

— Это же тайна!

— Чё?

— Что мы друзья!

— Закадычные друзья, — поправляет Питбуль.

— Об этом никто не должен знать.

Жирные складки у него на лбу недоуменно вытягиваются.

— Почему?

— Потому!

Мне надо на ходу придумать объяснение, это нелегко. Питбуль таращит на меня свои бульдожьи глазки. И на всякий случай щерит зубы. Ну и привычка.

— Почему? — снова спрашивает он.

— Потому… Что так легче отбить у них назад бункер.

— Это как?

— Курт с Рогером будут думать, что я дружу с ними, а не с тобой, и ни в чем меня не заподозрят.

Терье мрачнеет. Мне кажется, он мне не очень верит.

— Я буду работать в тылу врага, — говорю я. — Как диверсант.

Он смотрит на меня по-прежнему хмуро.

— Так что с этой минуты мы притворяемся, будто мы не дружим, — командным тоном заявляю я. — Уговор?

Лицо его разглаживается в улыбке, и он кивает.

— Уговор! — говорит он.

Вот придурок. И невдомек ему, что на самом деле мы враги.


Маме страшно (опять)

<p>Маме страшно (опять)</p>

Из маминой комнаты несутся горькие вздохи.

— О, господи, — бормочет мама.

Когда мама так жалуется, довольно трудно думать о, например, задании по математике. Вместо того чтобы делить и умножать, я тупо сижу и слушаю, как она мучается. И боюсь, как бы вздохи внезапно не перешли в стоны. Тогда действительно кранты. От одной мысли об этом волосы встают дыбом.

Я беру лекарство, набираю воды в стакан и иду к маме.

— Как мы себя сегодня чувствуем? — говорю я, как доктор, и присаживаюсь на край кровати.

— Спасибо, — вздыхает мама. — Неплохо.

— Значит, я отменяю лоботомию?

Мама закрывает глаза. Веки сухие и морщинистые. Она правда очень устала и измучена. Но все-таки изображает на лице подобие улыбки. Во всяком случае, старается изобразить.

— Хотя бы передвиньте ее на попозже, — шепчет мама.

— Может, таблеточку? — предлагаю я.

Мама кивает.

Я даю ей ее лекарство, а из склянки с витамином С беру горошину и себе тоже. Мама кладет таблетку на язык и глотает ее.

Я вытряхиваю себе на ладонь еще горошину витамина.

— Что-то я сегодня боюсь темноты, — говорю я, — значит, мне полагается двойная доза витаминов.

— Конечно, — говорит мама.


Визит

<p>Визит</p>

В дверь звонят, и я чувствую, как в ужасе замирает в своей комнате мама.

— Кто это? — шепчет она встревоженно.

— Просто звонят, — отвечаю я.

— Только не открывай! Никогда неизвестно, кто там.

Я подхожу к окну и осторожно отодвигаю край занавески. На улице стоит Питбуль-Терье и от нетерпения переминается с ноги на ногу.

— Это Терье, — говорю я.

— Терье? — говорит мама. В голосе почти не слышно испуга. — Это хорошо. Ему я доверяю.


Питбуль смотрит на меня сурово.

— Мне запретили приводить в дом гостей, — говорит он. — Из-за питбуля. Еще накинется, — лицо делается мягче, он складывает губы трубочкой. — Я просто хотел предупредить. Бывай.

Он поворачивается спиной, собираясь уходить.

— Кстати, — громко говорю я.

Питбуль-Терье оборачивается.

— Мне тоже запрещено приводить в дом гостей.

Глазки Терье превращаются в щелочки.

— Это почему?

Судя по тону, он раздосадован.

— Нельзя, и все.

— Но ведь я к тебе приходил!

— Это было исключение, подтверждающее правило.

— А-а.

— Бывай.

— Увидимся завтра.

— Не у меня.

— Не у меня тем более.


Прощай, игрушечный домик

<p>Прощай, игрушечный домик</p>

Отвыкнуть играть в игрушки куда труднее, чем можно подумать. Руки так и тянутся подержать пластмассовую фигурку, а нос повсюду вынюхивает этот чудесный запах новенькой, только с фабрики, игрушки.

Чтобы справиться с этой тягой, я иду в игрушечный магазин в торговом центре, там очень неплохой выбор плеймобилей.

Я застываю перед огромным пиратским фрегатом. Это совсем новая модель, чего только в ней нет. Я всерьез прикидываю, не попросить ли мне у Юлениссе именно ее.

Вдруг кто-то кашляет у меня за спиной. Это Питбуль-Терье. В руках у него этот же самый пиратский фрегат.

— Эта злыдня не хочет делать скидку, — пыхтит Питбуль, кивая на седую даму на кассе с морщинистым лицом.

Я оглядываюсь по сторонам. Быть застуканным вместе с Питбулем в игрушечном магазине примерно так же приятно, как оказаться без штанов на виду у всех девчонок класса.

А Терье знай себе поет, какой отличный корабль. Он думает, меня трогает, что у корабля огромные мачты с парусами или что пираты сделаны со всеми подробностями, бородами, повязками на глазах и прочими глупостями.

— Раньше меня эти плеймобили не особо интересовали, — говорит он, — но когда я задружился с тобой, так очень их заценил.

По-хорошему, мне бы сказать ему спасибо. Благодаря ему я наконец понял, какое это ребячество — играть в плеймобили. Это ж надо, я чуть было не потратил главный рождественский подарок на такую ерунду!

Я оглядываюсь. В магазине никого, кроме двоих малышей с мамой. В глубине торгового центра я вижу несколько пожилых дам в шубах и этого идиотского Юлениссе в красном колпаке и с накладной бородой, он торчит под елкой, как шоколадный заяц на торте. Пока никого из знакомых не видно. Если сейчас сбежать, все, пожалуй, обойдется.

— Когда штурмуем бункер? — спрашивает Питбуль.

Я делаю вид, что ничего не понимаю.

— Чего?

— Бункер. Хватит время тянуть.

— Сначала нужно придумать план.

— Ну придумай, — стонет он.

В данную секунду голова моя занята выработкой другого плана — как поскорее унести отсюда ноги. Но Питбуль от нетерпения дрожит, а глаза чернеют, как две грозовые тучи.

Я выпаливаю, абы сказать:

— В главной роли будет твой пес, — говорю я.

— Как так?

— Мы вытравим их из бункера твоим псом.

— Питбули смертельно опасны, — говорит он.

— Вот именно! — говорю я. — Намордник у него есть?

— Есть, конечно.

— Отлично! Ну что — завтра?

Прежде чем Питбуль открывает рот, чтобы возразить, я на всех парах вылетаю из магазина игрушек.


Серьезный разговор с Куртом

<p>Серьезный разговор с Куртом</p>

Этот дурацкий план с питбулем, конечно, выдумка чистой воды. Надо быть психом почище Терье, чтобы натравить на своих лучших друзей собаку-убийцу.

На свои личные деньги я покупаю две поллитровые бутылки колы и иду навестить Курта. Дома его не оказывается. Еще бы. Кто станет сидеть дома, когда к его услугам отдельный бункер?

Курт один в бункере. Он берет колу и пьет прямо из горла.

— Здорово у вас тут стало, — говорю я, озираясь по сторонам. На стенах прибавилось постеров с женщинами. Некоторые совсем голые. Нет, я ничего против женщин не имею, но предпочитаю, когда они одеты.

— Приходится стараться, раз к нам сюда девушки ходят, — ухмыляется Курт и вытирает рот рукой.

— В мое время здесь столько женщин не бывало, — говорю я.

Курт вытаращивает на меня глаза.

— Ну да, сначала бункер был моим. Это потом Питбуль-Терье его отнял, — говорю я.

Курт удивлен. Для пущей убедительности я добавляю:

— Это он натащил сюда игрушек.

— Понятно, — кивает Курт, делая глоток колы.

— Так что настоящий хозяин бункера я, — говорю я.

Курт отнимает ото рта бутылку и улыбается понимающей улыбкой.

— Жаль, что у нас не хватает девушек, чтобы тебе тоже участвовать в наших праздниках, — говорит он. — Тебе бы понравилось. У нас тут круто.

— Ничего страшного, — говорю я.

Курт продолжает сосать колу.

— Но если б я мог бывать здесь, когда у вас нет праздников, это было бы… прикольно.

Курт поднимает на свет бутылку, в ней осталась примерно треть. Он бросает взгляд на меня, улыбается, задерживает дыхание, прижимает горлышко ко рту, и кола бульк за бульком исчезает у него в желудке. Опустошив бутылку, он победно рыгает и смотрит на меня с торжеством.

— Фантастика! — говорю я.

— Ой, — говорит Курт, озадаченно глядя на пустую бутылку. — Ничего не осталось. Я забыл, что ты, может, тоже хочешь.

— Ничего страшного, — говорю я. — Мне главное изредка получать обратно бункер. Курт закашливается. — Возможно, — говорит он. — Возможно…


Новогодняя ёлка

<p>Новогодняя ёлка</p>

В первый день каникул я иду на почту за посылкой с маминым заказом. Когда я ставлю ящик на кухонный стол, мама улыбается и говорит:

— Вот и елка!

Я смотрю на коробку. Она высотой сантиметров пятьдесят. И почти ничего не весит. Если внутри елка, то это должна быть какая-то игрушечная микро-елочка.

Хуже того: она может быть только из пластмассы.

У меня в душе все обрывается.

Я знаю, что должен радоваться. У миллионов детей нет вообще никакой елки. Вот только очень трудно радоваться тому, что человек ненавидит.

Мама вскрывает коробку и начинает вытягивать из нее уродливую елку. Уже украшенную блестками и красными шарами.

Я пас. Это выше моих сил. Лучше и правда отменить все это безобразие.

— Красивая, да? — говорит мама.

— Ну-у, — тяну я. Мама смотрит на меня серьезно.

Я опускаю глаза.

— Что-то не так?

Все не так, думаю я.

— Да нет, ничего, — говорю я.

— Ты расстроился? — спрашивает мама.

Еще бы, думаю я.

— Нет, — говорю.

Становится тихо. Потом я слышу, как мама отодвигает стул и садится на него. Она вздыхает.

— Елка тебе не понравилась.

В ее голосе слышен упрек.

— Я думал, у нас будет настоящая елка, — говорю я.

— Ты же знаешь, что я не выхожу из дома, — говорит мама тихо.

— Но можно было как-то иначе это организовать.

— Джим, я делаю все, что в моих силах.

Судя по голосу, она совершенно сломлена. Но это ничто по сравнению с моим отчаянием.

Я вскакиваю на ноги и собираюсь крикнуть ей все, все, все, но в последнюю секунду прикручиваю громкость, чтобы не напугать маму.

— Знаешь, давай правда отменим Рождество, — говорю я жестко. А потом забираюсь к себе на кровать, на второй этаж, и зарываюсь лицом в одеяло.

Тем более я вообще не понимаю, чего люди так носятся с этим Рождеством. Только потому, что две тысячи лет назад родился Иисус, мы, видишь ли, обязаны украшать дома, стелить красные скатерти, обжираться рождественскими разносолами и сладостями до заворота кишок. Я вас спрашиваю: в чем смысл всего этого? А подарки для друзей и родных, на покупку которых нас уговаривают продавцы? День рождения ведь у Иисуса, правда? А мы здесь при чем? К тому же все это стоит много денег. И времени. На то, чтобы найти и упаковать подарки, уходит чертова уйма времени, и это совершенно напрасный труд, потому что в сочельник все раздаривается в секунду. И все — радость улетучивается на раз-два-три. Если бы людям действительно хотелось порадовать друг дружку, они могли бы растянуть удовольствие. Дарить один подарок в неделю, например, а не высыпать все сразу в Рождество. Тогда человек каждую неделю понемногу бы радовался, это же лучше, чем быть очень счастливым полчаса один раз в году?

По-хорошему, ждать Рождество, радоваться ему — только растрачивать себя понапрасну.

— Джим?!

Мама стоит внизу рядом с кроватью.

— Я приняла решение.

Голос бодрый.

— Завтра я иду на прогулку. И заодно куплю и елку, и подарки.

Я поднимаю голову и смотрю на маму. Похоже, она это всерьез.

— Мама, но у тебя же страхи! — говорю я.

— Ну и что теперь, — отвечает мама. — Нам же нужна настоящая елка.


Мама выходит в свет

<p>Мама выходит в свет</p>

Мама стоит перед зеркалом. Она надела на лицо широкую улыбку. И глаза мягко блестят.

— Фру Армстронг готова? — спрашиваю я голосом астронавта и подаю маме ее огромную космическую шубу. Она кивает, и я помогаю маме облачиться в этот скафандр.

— Остается лишь несколько секунд до того, как нога фру Армстронг, первой из мам, ступит на поверхность Луны!

Мама хихикает. Уже год и один день она не была в таком прекрасном настроении.

Я достаю варежки и натягиваю ей на руки.

— Так, лунные рукавицы надеты. Осталась одна жизненно важная деталь — лунный шлем.

Я натягиваю шапку на самые уши.

— На Луне холодно, вы поосторожнее.

Я подхожу к двери и открываю цепочку. По маминому лицу пробегает дрожь. Она сглатывает.

— До высадки пять секунд…

Я кладу руку на запор. Мама следит за каждым моим движением. Я начинаю обратный отсчет:

— …пять, четыре…

Мама подходит на шаг ближе.

— …три, два…

Я берусь за ручку. Мама подходит к самой двери.

— …один, ноль!

Я распахиваю дверь, неприятный порыв ветра ударяет в лицо.

Мама выглядывает за дверь. Озирается по сторонам. Осторожно поднимает правую ногу и переставляет ее за порог. Еще минута — и вторая нога становится рядом.

— Для человечества этот шаг невелик. Но для мамы он огромен, — говорю я.

Мама хихикает.

— Ну что, ты идешь?

Мы с мамой придумали все очень хитро. Для выхода мы выбрали время, когда света много, а народу на улице мало. Нам встречаются только мамаши с малышами. А их не боится даже моя мама.

Продавец елок стоит на своем месте перед входом в торговый центр. Я тычу пальцем в его сторону, но мама идет прямиком к дверям.

— Сначала купим подарок, а елку потом, — говорит она.

За дверями мается Юлениссе, лицо все в поту и ворсинках из бороды. Мама обходит его стороной.

— Счастливого Рождества! — улыбается гном.

— Ну, ну… — говорит мама.

Заигрывать с мамой толку нет.


Мы несколько раз обсудили наш план во всех деталях. Сначала мы вместе зайдем в магазин игрушек, и я покажу маме, чего бы мне хотелось в подарок. Потом я пойду прогуляюсь, а мама тем временем купит подарок. Ничего нового я придумать не сумел, так что и в этом году дело кончится плеймобилями. Но у меня возникла теория; если у меня окажется очень-очень много плеймобилей, возможно, я обыграюсь ими и больше даже смотреть в их сторону не захочу. Это было бы лучше всего.

Мы быстрым шагом идем в игрушечный магазин. Мама ведет себя немного суетливо, но в целом никто, мне кажется, не должен заметить, что ее мучают страхи. К тому же все матери под Рождество имеют слегка полоумный вид.

Уже почти у самого игрушечного магазина мы проходим одежду. На плечиках висит красивое красное платье, и мама останавливается перед ним.

— Обожди-ка, — бормочет мама и подходит к платью.

Я начинаю нервничать. Мы пришли сюда не за одеждой.

А мама совершенно потеряла голову из-за этого платья. Она гладит его и смотрит так мечтательно… Честно говоря, мне это кажется перебором. Платье оно и есть платье.

Но продавщица уже заметила нас и, цок-цок, спешит к нам со своей нарисованной помадной улыбкой.

— Хотите примерить?

Мама вздрагивает.

— Я просто смотрю! — чуть не рыдая, отвечает мама.

Продавщица отшатывается.

Неприятное предчувствие стягивает хребет. И точно: я различаю приближающийся гул. Крики, вопли, громкий смех. Должно быть, большая ватага молодежи. Шум и гомон. Еще минута, и они покажутся из-за угла. Я смотрю на маму. Она тоже услышала их. Нахохлилась, точно желторотый птенец. И начала пятиться к стеклянной двери. Я кидаюсь ей на выручку. Она хватает меня за руку и сжимает ее так отчаянно, что даже больно. Ее бьет дрожь.

Из-за угла выплескивается шумная молодежная тусовка. Это целый класс. Одеты в фирму, прически модные, идут по коридорам торгового центра, как хозяева. Когда их такая толпа, не угадаешь, что им взбредет в голову. Мама зажмуривается и прижимается ко мне.

Кто-то из этой толпы останавливается поглазеть на нас, кто-то смеется. Хохот звучит, как звон цепи. Наверняка они не встречали прежде мам со страхами.

Гвалт медленно протекает мимо. Смех и болтовня исчезают вдали.

Мама тискает мою руку, вздрагивая всем своим тощим телом.

— Она больна? — спрашивает продавщица.

— Нет!

Я беру маму под руку, чтобы вести дальше, но она не трогается с места. Стоит как вкопанная. Только зажмуривает глаза с такой силой, что веки кажутся смятыми. Сама она одеревенела.

— Тебе надо пойти, — говорю я. — Пора домой!

Лицо у мамы белее бумаги.

И тут я вижу Курта с этими. Они идут прямо на нас: Курт в обнимку с Ханне, Рогер и Кари.

Моя жизнь принимает очень плохой оборот. Все хорошее в ней, того гляди, закончится. Если Курт заметит меня, моя песенка, считай, спета. Он сразу поймет все про маму. Тем более, ходить с мамочками под ручку у нас тоже немодно.

Пытаюсь вырвать руку у мамы, но она держит ее мертвой хваткой. Оглядываюсь, где бы спрятаться, но поздно. Они уже в нескольких метрах от нас.

Первым нас замечает Рогер. На его лице появляется гаденькая улыбочка. И он толкает Курта в плечо. Тот упирается в нас взглядом. Плотоядно улыбается, в восторге от такого подарка судьбы. Я отвожу глаза. Лучше уж сделать вид, что я его не заметил.

Курт хохочет, девчонки хихикают. Они, видимо, остановились. Стоят и глазеют на нас. Чтобы сполна насладиться зрелищем. Джим держал ее за ручку, ой, не могу! Вот теперь будет о чем потрепаться на следующей вечеринке. Маменькин сыночек Джимми. Ты мамашу разглядел? С полным приветом!

Рука занемела. Я осторожно поднимаю глаза.

Курта с компанией уже нет.

Я тяну маму прочь. Она как каменная статуя и не трогается с места.

— Мы должны идти домой, — говорю я строго.

— Я боюсь, — шепчет она.

— Ты домой хочешь?!

— Я не могу.

— Пошли! — командую я и тяну ее за плечо.

Мама трясет головой.

— Я боюсь!

— Давайте я позвоню врачу? — предлагает продавщица.

— Нет! — кричу я.

Казалось бы, ситуация хуже некуда. Но тут она резко ухудшается в несколько раз: появляется Питбуль-Терье. Противно улыбаясь, он вперевалочку выходит из игрушечного магазина.

— Привет, чё это вы тут делаете?

— Мы уже уходим! — отвечаю я.

Терье испуганно смотрит на маму.

— Она заболела?

— Нет!

— Это Терье? — шепчет вдруг мама.

— Да, — вздыхаю я.

Они приоткрывает веки.

— Спроси, не может ли он нам помочь.

Более несуразный вопрос трудно себе представить.

— И так понятно, что он нам ничем не поможет, — говорю я.

— Конечно, помогу, делов-то, — обиженно гудит Терье.

— Спроси, не может ли Терье взять меня за вторую руку, — говорит мама. — Я чувствую себя уверенно, когда у меня с каждой стороны по большому сильному мальчику.

По-моему, даже задавать такой вопрос — напрасный труд. Питбуль не из тех людей, кто водит кого-то за ручку.

Но я не успеваю даже пикнуть, как Терье подходит к маме и берет ее узкую руку в свой кулачище.

— Вот так, — говорит он. — Ну, вперед.

И мы трогаемся в путь. Бросающийся на людей Питбуль-Терье, мама с супер-мега-страхом и я. Хорошо хоть Юлениссе не оказывается на посту, когда мы добредаем до дверей, а то был бы полный комплект.

На лестнице перед нашей дверью Терье с трудом высвобождает свою руку из маминой.

— В другой раз, — просит он шепотом, — попроси ее не вцепляться так сильно.


Маме плохо

<p>Маме плохо</p>

Мама заперлась в ванной и плачет. Плач звучит, как хрип. Видно, у нее уже и слез нет.

Я стучу в дверь. Не могу сказать, в какой по счету раз.

— Ну и как насчет лоботомии? — пытаюсь я переключить мамино внимание.

— Мне не до этих дурацких шуток, — рыдает мама. — Оставь меня в покое.

— Можно я войду и успокою тебя?

— Нет!


Я сижу в кухне на стуле и жду. В таком тяжелом состоянии мама не была давно. И важно побыстрее утешить и успокоить ее. Иначе хорошо это не кончится.

В ванной все смолкло.

Потом щелкает замок, дверь ванной распахивается, выбегает мама, скрывается в своей комнате и с грохотом захлопывает дверь.

И почти сразу раздаются стоны.

— О, господи, — стонет она, — Боже ты мой…

Потом протяжный стон.

— О-о-о-о!

Можно подумать, кто-то рвет ей сердце.

— А-а-а-а!

Я весь покрылся мурашками, во мне растет гадкое чувство, что вот-вот случится беда. А не забыл ли я запереть дверь? Я кошусь на дверь — нет, все в порядке.

Стоны делаются громче и чаще, как будто мама там умирает. Хотя на самом деле она просто очень напугана. А страх — это всего лишь чувство. И оно наверняка исчезнет, если принять правильное лекарство. Вот оно, нужное слово, — лекарство!

Я со всех ног бегу к шкафчику с аптечкой, отсыпаю пилюль. Перед маминой дверью останавливаюсь и прислушиваюсь. Стоны не стали ни реже, ни тише.

Осторожно приоткрываю дверь. Мама лежит, спрятав голову под одеяло. Ее бьет дрожь. Теперь главное ее не спугнуть. Птичьими шажками я осторожно подхожу к кровати и шепчу:

— Мама…

Она кричит в ответ, рыдая:

— Ну что тебе надо?

А потом швыряет подушку прямо мне в лицо и визжит так громко, что уши закладывает:

— Пошел вон!


Сегодня ей, похоже, ничем не поможешь. И лучше держаться подальше.


Бункер

<p>Бункер</p>

Я почти бегу в бункер.

Хотя зачем? Теперь, когда Курт видел меня с мамой…

Я сбавляю ход.

Ну хорошо, Курт видел меня с мамой. И даже посмеялся. Увидел и засмеялся, не успев подумать. Бывает. А теперь подумал, и все понял, и хочет устроить все по-хорошему. Слушай, забирай бункер себе. Тебе нужнее. Так говорят в таких случаях друзья.

Он видел, как я держал ее за руку, но это легко объяснить. У нее болит нога — вот что я могу сказать.

Да и на вид она наверно не такая безумная. А если он смотрел искоса, то она могла показаться и вовсе нормальной.


В бункере полная тишина. На двери висит большой замок.

Сперва я чувствую страшное разочарование, но оно тут же сменяется радостью: мне не надо объясняться с Куртом.

А проникнуть в бункер можно иначе. Раньше я думал, что навесные замки не поддаются. А теперь вижу, что его можно сломать. Нужны только ломик и вера в победу.

К сожалению, ломика у меня с собой нет.

Дома в сарае во дворе я нахожу нетолстый железный штырь, это как раз что надо. Иду назад. Тем временем поднялся сильный ветер. И на море волнение.

Стоя наверху откоса, я свечу вниз фонариком. Замок висит на месте.

Скатываюсь вниз. Торможу о дверь. Ставлю штырь враспор в замок. Теперь только навалиться посильнее, и дело сделано. Сколько раз видел такое в кино. Одно движение — и замок вскрыт.

Надавливаю, замку хоть бы что.

Я наваливаюсь что есть сил.

Вот ведь тугой замок попался.

— Приветик! — вдруг окликают меня сверху.

Я цепенею.

— Как здоровье нашей мамочки?

Ветер заглушает голос, но я все равно его узнаю. Это Рогер. Ярость захлестывает меня.

Я медленно поворачиваюсь.

Наверху склона стоят Курт и Рогер. У Курта мрачно горят глаза. Рогер скрестил руки на груди. Таким надменным я его раньше не видел. Курт сбегает вниз. Не глядя на меня, вырывает штырь. Я не сопротивляюсь, отступаю на шаг. Курт освобождает штырь из замка и зашвыривает его в снег. Потом выуживает из кармана ключ.

Подбегает Рогер. Он смотрит на меня с насмешливой издевкой.

Курт отпирает замок, распахивает дверь. Свет из бункера бьет по глазам.

Курт смотрит на меня. Лицо как камень, а глаза блестят, как клинок ножа. Он многозначительно хмыкает, поворачивается ко мне спиной и исчезает в бункере.

Следом заходит Рогер. Но в дверях он останавливается и меряет меня противным, оценивающим взглядом.

— Иди домой к своей мамаше, ты! — хмыкает Рогер.

И с силой захлопывает за собой дверь.


Ну все, хватит. Больше никаких куртов и рогеров. И пусть не мечтают, что я стану покупать им пиво и сигареты. И бункером моим пусть не думают пользоваться. Я выставлю оттуда и их, и этих их любительниц целоваться. Вот тогда поймут, каково это — лишиться бункера!

Для этого мне нужен только питбультерьер.


Питбуль на крайний случай

<p>Питбуль на крайний случай</p>

Питбулю-Терье удалось сохранить свой адрес в тайне.

Но: у Бернта в классном журнале есть все адреса. И он наверняка будет сам не свой от радости, что кто-то наконец-то решил навестить этого Терье.

Как знать, вдруг он мне за это даже плюсик поставит в своем журнале. Неприятно только, что надо тащиться к Бернту домой. Мало найдется более нелепых поступков, чем визит к собственному классному во время каникул.

Убедившись, что меня никто не видит, я шмыгаю к дому Бернта.

— Так вы с Терье подружились? — спрашивает Бернт, ища список в бумажных завалах на столе.

— Да.

— Но ты не знаешь, где он живет?

— Забыл спросить…

Бернт пишет адрес на листочке.

— Я так и чувствовал, что вы сойдетесь, — говорит он и довольно улыбается. Даже не догадываясь, что я не собираюсь дружить с Питбулем-Терье по-настоящему. Еще не хватало! У меня все ж голова на плечах. От Терье мне нужен только его питбуль. Но поскольку эта бешеная и чокнутая псина прилагается к Терье, придется мне, к несчастью, заодно вступать в отношения и с ним.


Оказывается, Питбуль-Терье живет в доме рядом с бункером. Читая таблички на домофоне, я обнаруживаю: «Торстейн и Терье». Торстейн наверняка его папа. Они живут на втором. Я выхожу из подъезда и рассматриваю окна. В одной квартире на втором этаже все окна темные. А в другой есть свет в гостиной.

Вдруг я пугаюсь. Где-то там страшный питбуль. Он сатанеет от любого пустяка. Чуть в дверь позвонили — он уже в бешенстве и готов тебя на части порвать.

Но если рассудить, разве не это меня в питбулях и привлекает?

Я возвращаюсь к дверям. Набираю побольше воздуха и нажимаю на кнопку «Торстейн и Терье». Вдали глухо слышится звонок. Я жду, что раздастся лай, но тихо. Может, пса нет дома?

Вдруг начинает шипеть домофон. Я дергаюсь со страха.

— Да? — говорит мужской голос. Он немного гнусавит, простужен, наверно.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Тебе чего?

— А Терье дома?

Я стараюсь быть образцом вежливости. Ему ведь не позволяют водить в дом приятелей.

— А это кто? — хмуро спрашивает мрачный голос.

— Джим.

— Ты друг Терье?

— Да.

Становится тихо. Потом пикает домофон и раздается:

— Поднимайся!

Я медленно шагаю по ступеням. Возможно, если не спешить, питбуль постепенно привыкнет к моему запаху. И подобреет.

Мои шаги отзываются эхом. Я прямо вижу, как этот питбуль стоит за дверью и облизывается.

Я крадучись иду наверх. Еще не поздно отказаться от этой затеи, развернуться и уйти. Но куда деваться? Бункер оккупирован. А мама совсем ку-ку.

Я упрямо иду дальше.

На втором этаже одна дверь приоткрыта. Меня берет оторопь. Разве так обращаются с собаками-убийцами? Она же может выскочить в любой момент!

Я останавливаюсь. Сердце бьется быстро-быстро. Прислушиваюсь. Мне кажется, я хорошо слышу, как хрипло дышит пес.

Я проскальзываю в дверь. В квартире полный кавардак: прихожая завалена обувью, здесь же кучей лежат куртки и свитера. Вот что значит держать в квартире такую псину. Никакого порядка.

Я прокашливаюсь. Голос что-то дрожит.

— 3-з-з-дравствуйте?

В комнате кто-то возится.

— Да ты заходи, — говорит голос. — Терье скоро придет.

Наверняка папа Терье сейчас держит пса за ошейник. Иначе он вряд ли бы предложил мне зайти.

Я осторожно иду на голос. У квартиры вид, как после налета: на полу лежит несколько чемоданов, из них торчит одежда. Стопка старомодных пластинок упала и разметалась вокруг. Какие-то открытые картонные коробки составлены кое-как, по полу раскиданы детали лего и машинки. Я все-таки не понимаю людей: зачем держать собаку, от которой такой кавардак в доме?

Походя я рассматриваю квартиру: направо очень грязная кухня, налево открыта дверь в ванную, а прямо по курсу гостиная. Там посреди полного разора, коробок и чемоданов сидит в кресле очень толстый человек. У него тонкие жидкие волосы, щетина и немного помятое лицо, словно он только что проснулся. Он отверткой ковыряется в торшере, который держит на коленях. Пса нигде не видно. Может, Терье гуляет с ним?

Папа Терье кладет торшер на пол. И с трудом поднимается. Вот оно что: на нем красные штаны Юлениссе. Это он стоит перед торговым центром в костюме не по размеру.

— Попить хочешь? — спрашивает он.

У меня во рту все пересохло, и я киваю.

Он идет на кухню, вынимает из холодильника бутылку колы. Стол рядом с мойкой заставлен грязной посудой, но в сушилке находятся две чистые чашки, и он освобождает для них место на столе, сдвигая грязное в сторону.

Проще всего спросить у него.

— Терье гуляет с питбулем? — спрашиваю я.

Он наливает колу в чашки.

— Питбулем?

— Ну да. Питбультерьером.

Он поворачивается ко мне. На помятом лице растерянность.

— Терье сказал, что у нас есть питбуль?

Я киваю.

Папа Терье вздыхает и как-то безнадежно качает головой. Потом вытаскивает из-под мойки бутылку с чем-то прозрачным. Отпивает большой глоток колы и доливает чашку доверху жидкостью из бутылки. Снова отпивает. Дает мне вторую чашку и смотрит на меня грустно и как-то обессиленно.

— А у него будут проблемы, если окажется, что собаки у нас нет?

Я киваю.

Он отпивает глоток своей смеси и медленно качает головой.

— Просто ума не приложу, как мне быть с этим Терье, — вздыхает он.

Я делаю маленький глоток колы.

— Вот и я тоже, — говорю я.


Что в Терье хорошо

<p>Что в Терье хорошо</p>

О Терье можно сказать много плохого. И все будет чистой правдой. Что он врет напропалую — очередное лыко в строку. Питбультерьер, тоже мне!

Я радуюсь, представляя, как вытянется его толстая рожа, когда я расскажу, что знаю про его несуществующего питбуля.

С другой стороны, когда до Терье дойдет смысл моих слов и он озвереет, станет не до шуток. Пусть у него нет собаки, зато сам он такой огромный, что людей бросает в дрожь от одного только его имени.

Это может пригодиться, когда я начну войну за бункер.

То, что сам я Терье не люблю, делу не помешает.


Я караулю Терье, спрятавшись за припаркованной у подъезда машиной. Увидев вдали своего жиртреста, я с самым невозмутимым видом выхожу на дорогу — мол, оказался здесь случайно, прогуляться вышел.

Заметив меня, Терье расплывается в дурацкой улыбке и принимается махать пакетами из торгового центра.

— Привет! — говорит он. С такой детской радостью и воодушевлением, что неловко даже.

Я сразу приступаю к делу.

— Мы должны отнять у них бункер!

Терье кивает.

— Согласен.

— И немедленно!

— Ну-у…

Терье складывает губы в задумчивую гримасу и скребет подбородок.

— Одна проблема, — говорит он.

— Ну?

— Питбуль заболел. Он в питомнике на карантине.

Я чувствую, что меня ужасно злит его лживость. Меня так и подмывает выложить, что я знаю правду. Но поди угадай, что этот Терье сделает в ответ.

Так что я просто говорю:

— Значит, обойдемся без питбуля.

— Еще чего! — бодро говорит Терье. — Пес возвращается из питомника завтра, тогда и возьмем бункер.

Терье, видно, не соображает, что всякому терпению есть предел. Ври, да не завирайся.

— Правда же? — говорит он с большим воодушевлением. Как будто и сам верит своим словам.

— Ну, — мямлю я, — посмотрим.


Запасной питбуль

<p>Запасной питбуль</p>

Мама не дает мне спать всю ночь. Она вздыхает и стонет, и у меня тоже все болит и ноет. Еще она много плачет. Ужас, сколько в ней страха.

Под утро мне удалось уговорить ее выпить снотворное. Но она стонет и во сне тоже. У нее, видно, кошмары.


Позавтракав, я сразу ухожу к Терье. Я больше не могу выносить маму. И мне плевать, что я обещал никогда к нему не наведываться.

Услышав мой голос в домофоне, Терье звереет.

— Что тебе здесь надо? — кричит он. — Питбуль сейчас с цепи сорвется!

— Он в питомнике, — отвечаю я.

— Твое счастье! — рычит Терье.

Он спускается во двор сам не свой от злости, щеки болтаются, как красные мешки, а глаза похожи на две закорючки.

— Я разве не говорил, чтобы ты никогда не смел сюда приходить?!

Терье стремительно шагает к дороге. Украдкой посматривая на окна второго этажа. Он, похоже, действительно принимает эту историю с питбулем близко к сердцу.

— Нам надо отнять бункер! — говорю я. — Немедленно!

— Но пес в питомнике!

— Правильно, поэтому нам нужен запасной!

Терье на бегу останавливается.

— Запасной?

Вид у него испуганный.

— Ну да, другой питбуль.

— Но это же очень опасные собаки!

— Вот именно. Но ты же умеешь с ними обращаться.

Взгляд у Терье делается совсем дикий.

— Это совсем другое дело — незнакомый питбуль. Он может взбеситься в любую секунду. И натворить неизвестно чего!


Мы идем в мотоклуб на шоссе. В этих клубах всегда имеется в наличии пара-тройка питбулей.

Ни души не видать. Гараж заперт. Эти люди так рано день не начинают.

Терье вдруг останавливается.

— Пожалуй, я здесь обожду, — говорит он нервно и боязливо поглядывает на гараж.

— Стоит питбулю почуять запах другого питбуля, как он звереет, — говорит Терье.

Я один иду к гаражу и ногой стучу в ворота. Ноль внимания. Оглядываюсь на Терье — этот уже далеко, аж у дороги. Ну и трус! Я снова стучу. Где-то в глубине гаража слышна какая-то возня. Потом сиплый кашель, кто-то сплевывает. С грохотом отодвигают задвижку. Дверь открывается, петли противно визжат. В проеме показывается здоровый мужик. У него огромные усы торчком и борода клочками.

— Тебе чего? — хрипло говорит он.

Когда он говорит, усы шевелятся.

— Мы хотим одолжить у вас питбультерьера, — объясняю я.

Мужчина начинает кашлять, как больной. Можно подумать, у него дыра в легких. С трудом уняв кашель, он говорит:

— Ты в своем уме? Питбули — это самые опасные собаки.

— В этом их прелесть, — отвечаю я.

— Поэтому их запрещено держать частным лицам! — говорит человек из мотоклуба.


— Идиотизм какой-то, — говорит Терье, выслушав мой отчет. И голос у него подозрительно веселый.

— Надо искать дальше, — говорю я.

— Проще подождать, пока мой вернется из приюта.

Я не могу удержаться от вопроса:

— А сколько ждать, хотелось бы знать?

— Ну, некоторое время.

— Мы не можем ждать так долго.

Чем больше я думаю, тем одолжить где-то настоящего питбуля кажется мне все сложнее. Они запрещены, во-первых, и так опасны, во-вторых, что единицы решаются завести их дома. На самом деле не так, строго говоря, важно, чтоб это был именно питбуль. Сгодится любая большая и страшная собака.

— Хорошо, — говорю я. — Попробуем найти ему замену.

В поисках злой и страшной собаки мы прочесываем улицу за улицей, но пока дело глухо. Это нелегкая задача, оказывается. В наши дни таких собак, чтоб на людей кидались, почти не встретишь. Все теперь воспитанные, выдрессированные на курсах собачьих манер и даже на котов не лают. Вышагивают по улицам, как пай-песики, не помышляя зарычать там или поводок дернуть.

Наконец в одном переулке, недалеко от моего дома, мы обнаруживаем на воротах табличку «Осторожно, злая собака!». Рядом нарисована овчарка. К сожалению, эта овчарка стоит, вывалив язык, и вид имеет несерьезно симпатичный, но это наверняка можно исправить. К тому же овчарки похожи на волков. А если ей начесать хвост, то будет вылитый волк.

— Я здесь постою, — говорит Терье.

Я смотрю на него строго.

— Посторожу! — быстро добавляет он.

— Ты пойдешь со мной!

Я откидываю крюк на калитке и распахиваю ее. Вокруг дома очень большой сад, с одной стороны он почти что лес. План у нас такой: мы попросим разрешения погулять с собакой. Обычно люди очень умиляются, когда дети вызываются погулять с собакой. Тем более что и для хозяев это облегчение. А когда собака услышит слово «гулять», которое я буду ясно и громко вставлять через каждое слово, она, естественно, начнет радоваться, скакать и скулить, так что хозяева не смогут нам отказать.

Когда нам остается пройти до дома несколько метров, из-за угла с лаем выскакивает какая-то ненормальная зверюга. По виду просто волк.

Я собак не боюсь, это мой принцип. Но когда она несется на меня, щелкая острыми клыками и лая, как ненормальная, то я готов принципами поступиться.

Я улепетываю во всю прыть. Терье тоже. Но прыть у человека его комплекции еще та. В результате мы отступаем недостаточно стремительно для того, чтобы успеть захлопнуть калитку перед носом у волкодава, и он выскакивает следом за нами на улицу.

Теперь на кону стоит наша жизнь. И уж по крайней мере ноги. Спасение одно — бежать что есть духу.

У меня за спиной пыхтит и отдувается Терье. Аза ним по пятам несется дикий лай и стук когтистых лап.

Я уверен, что овчарка бегает быстрее человека. Во всяком случае, быстрее такого мелкого, как я, и такого грузного, как Терье. Это всего лишь вопрос времени. Добежав до перелеска за домами, я одним махом взлетаю на первое же дерево. Руку я ободрал, но оно того стоило. К дереву подбегает Терье, за ним несется ощерившийся пес. Еще секунда — и он всадит свои клыки Терье в задницу.

С грехом пополам Терье удается взгромоздить свою тушу на ветку. Внизу прыгает и щелкает зубами овчарка, но Терье в последнюю секунду успевает улизнуть на безопасную высоту. Он еле живой.

Пот течет струями, дыхалка сорвана, щеки красные, как кровь.

Пес некоторое время заполошно лает, но потом смолкает, садится под деревом и смотрит на нас. Вид у него недружелюбный.


Овчарка сидит под деревом долго. Так долго, что мы успеваем закоченеть.

— Думаешь, нам сколько тут болтаться? — всхлипывает Терье.

— Главное, не терять веры в жизнь, — говорю я.

— Псина скоро проголодается, — говорит Терье.

— Да уж, — отвечаю я.


Проходит полчаса. Пес зевает, потягивается, прогибает спину и уходит.


Тюпа

<p>Тюпа</p>

Я смотрю на фото питбуля, скачанное нами из Интернета.

— Общее есть, — говорю я, сравнивая картинку с собачкой, которая сидит в маленьком палисаднике и с любопытством смотрит на нас. Она называется «тибетский спаниель». Она, конечно, не дотягивает до питбуля размерами. И шерсть у нее длинная и более светлого окраса. Но в то же время сходство очевидно. Она тоже собака. Маленькая собачонка, но все же и она — пес.

Терье выхватывает у меня фотку. Долго ее разглядывает. Очень пристально. Потом возвращает мне со словами:

— Сойдет.

Пожилая сухопарая дама, хозяйка Тюпы, соглашается доверить ее нам.

— Учтите, вам следует хорошо обращаться с Тюпой, — говорит она строго и протягивает Терье поводок. Терье изумленно таращится на него, но потом все-таки берет, хотя и с неохотой.

— Конечно, мы будем очень хорошо с ней обращаться, — обещаю я.

Терье смотрит на собачку, прокашливается и командует:

— Иди, ладно?

Но Тюпа и ухом не ведет. Сидит себе и глупо смотрит на него.

— Ты потяни за поводок, она пойдет, — говорит дама.

Терье решительно дергает за поводок, и Тюпа на заднице скользит к нему по снегу. Дама меняется в лице.

— Поосторожнее! — говорит она прерывающимся голосом.

Тут Терье второй раз дергает поводок, и Тюпа улетает вперед. Дама разевает рот, и морщинок у нее на лице становится еще больше. Так, главное смотаться, пока она не передумала.


Чтобы придать Тюпе сходство с питбулем, над ней нужно немного поработать. В частности, питбули, в отличие от шерстистых спаниелей, собаки короткошерстные.

Как ни осторожно я крадусь по коридору за ножницами, мама у себя просыпается и сразу впадает в панику.

— Что происходит? — спрашивает она из-за двери испуганным голосом. Я отвечаю, что иду играть в бункер и зашел за плеймобилями.

— А-а, — говорит она с облегчением и затихает.

Чтобы никто нас не тревожил, мы уходим с Тюпой в лес. Я велю Терье держать ее покрепче. Но Терье морщится.

— Что-то мне не хочется ее трогать, — говорит он. — У этой мелюзги всегда столько болячек.

От этого парня помощи не дождешься.

— Следи, по крайней мере, за тем, чтобы она стояла смирно, — говорю я и осторожно открываю ножницы. Тюпа зарылась носом в снег рядом с бревном и громко фыркает, принюхиваясь. Моего приближения она не замечает. Терье держит поводок в вытянутой руке и топчется дальше невозможно.

Я наклоняюсь к Тюпе. Она крутит носом и машет хвостом. Я осторожно тянусь к ней, но вдруг у меня с хрустом подгибаются коленки, Тюпа оборачивается, видит у себя под носом ножницы, взвивается, как полоумная, кидается на меня, пытаясь укусить, и заливается лаем. Что интересно: она не гавкает, вавкает.

— Вав, вав, вав! — лает она.

Я пячусь назад.

Хорошо, мама на снотворном.


Тюпа становится питбулем

<p>Тюпа становится питбулем</p>

И приходится мне вести к себе домой и Тюпу, и Терье. Превращение спаниеля в питбуля требует основательности. Ножниц недостаточно, нужна бритва. К тому же Тюпе вредно много бывать на воздухе, когда она так внезапно стала короткошерстной собакой. Для собаки с длинной шерстью внезапное превращение в голявку может оказаться сильным испытанием.

Но важно, чтобы мама не узнала о том, что я привел Тюпу и Терье.

— Веди себя так, как будто тебя нет, — говорю я Терье.

— Почему это? — удивляется он.

— Потому что мне вообще не разрешают водить в дом людей.

Я стучу три раза. Терье смотрит на меня, выпучив глаза, и уже собирается сказать что-то, но я цыкаю на него.

Мама снимает цепочку, она откидывается со звоном. С легким щелчком открывается замок. Теперь надо выждать. Пусть мама вернется к себе в комнату, тогда она точно ничего не услышит.

Я осторожно отворяю дверь и заглядываю в квартиру. Мамина дверь захлопнута неплотно.

— Это я, — говорю я самым невинным голосом.

— Привет, — вздыхает мама из своей комнаты.

Я даю знак Терье, он дергает поводок, Тюпа пролетает вперед, тюкается носом и возмущенно тявкает. Я с досадой машу на Терье руками. Он пожимает плечами и кивает на Тюпу.

Мы тихо крадемся мимо маминой комнаты в ванную. Только я берусь за ручку двери, как мама спрашивает:

— Кто там с тобой, Терье?

Я не успеваю сказать нет, как мама говорит:

— Хорошо, только постарайтесь не шуметь.


Тюпа урча заглатывает куски колбасы, счастливо не подозревая о том, что я проложил их снотворным.

— Что теперь? — спрашивает Терье.

— Дождемся, пока она заснет, — говорю я.

Засыпает она не сразу. Сперва Тюпа долго ходит кругами по ванной и сует свой любопытный нос в каждую щель. Все изучив по много раз, она наконец садится и принимается вылизывать себя. Это, видимо, обязательный вечерний туалет. Она занимается им основательно, не жалея времени.

Но в конце концов раскрывает пасть и зевает. Мы с Терье переглядываемся. Теперь уже скоро.

Тюпа падает на пол, как тюк. Глаза медленно закрываются. На всякий пожарный, мы ждем еще немного. Потом я достаю бритву. У мамы есть такая женская, которой она бреет ноги и подмышки. Единственное, чего я не могу найти, это пена для бритья. Обыскав все шкафы, я нахожу только мусс для укладки волос.

Но тут в дверь стучат.

— Чем вы там занимаетесь? — спрашивает мама.

Голос у нее встревоженный.

— Мы заворачиваем рождественские подарки, — отвечаю я.

Она долго молчит, потом говорит со вздохом:

— Хорошо. Я пойду полежу.


Обрить собаку не так просто, как может показаться.

Шерсть длинная, и волосинки держатся на собаке очень крепко. Но при желании все возможно. Нужна острая бритва, ножницы и бесконечное терпение.

Когда мы заканчиваем, весь пол покрыт слоем волос и пены. Тюпа, голая и преображенная, лежит и громко храпит. Она ничего не заметила.

— Теперь она очень похожа, — говорит Терье.

Должен признать: мы славно поработали. Увидев ее сейчас, никто не заподозрит в ней спаниеля. В некоторых местах она выбрита совсем гладко. В других висят клочки волос. Кожа красная, кое-где раздражения. Но это к лучшему. Так она выглядит более взаправдашним питбулем.

Единственная проблема в том, что без шерсти она оказалась очень тощей. Придется, видно, выдать ее за щенка. Иначе они нам не поверят.


Рядом со спящей Тюпой

<p>Рядом со спящей Тюпой</p>

Тюпа просыпается не сразу. Зато у нас есть время несколько раз проговорить весь план. Это очень удачно, потому что Терье не блещет сообразительностью, Я раз за разом растолковываю ему, насколько лучше, если мы будем вести себя так, будто я дружу не с ним, а с Куртом и Рогером.

— Но разве не проще, если мы сделаем все вместе? — в сотый или сто сотый раз спрашивает Терье.

— Нет! Если они будут знать о нашей дружбе, то не поверят моим словам, что это настоящий питбуль!

У меня лопается терпение. Мы проговорили это с Терье много раз. Каждый раз он кивает и говорит, что все понял. Потом проходит три секунды, и он снова спрашивает, нельзя ли нам все-таки быть друзьями в открытую.


Честно говоря, я уж и не знаю, с кем я на самом деле хочу дружить. Не с Терье, это точно. Он бестолковый, как школьный обед, так что народ его любит, примерно как ангину вместе с поносом. Довольно глупо иметь друга, которого никто и в грош не ставит. С другой стороны, Курт с Рогером во время нашей последней встречи тоже не лучились радостью при виде меня. Захлопнули перед моим носом дверь бункера… Тоже мне, лучшие друзья называются.

Конечно, Курт сейчас одумается. Его замучает совесть, и он приползет с извинениями. А это дорогого стоит. Все-таки круче него ребят в классе нет.

Лучите всего, если бы Курт с Рогером не узнали, что я тоже замешан в захвате бункера. А потом мы с Терье могли бы договориться. Он бы пользовался бункером до обеда, а я после. Мы же не обязаны постоянно общаться. Да и видеться тоже. И я мог бы оставаться в друзьях с Куртом, не посвящая его полностью в эту историю с бункером. И нашим, и вашим, как говорится. Это самое удачное решение.


На штурм

<p>На штурм</p>

В лесочке рядом с бункером я еще раз излагаю Терье наш план. Луна и звезды светят так ярко, что все хорошо видно, хотя поздний вечер и потемки. Рядом трясется от холода Тюпа. Все-таки к бесшерстности быстро не привыкнешь.

Я оставляю Терье на боевом посту на опушке леса и крадучись иду к бункеру. Музыка орет, как положено. Им, видно, никогда этот грохот не надоест.

Дойдя до спуска, я оглядываюсь на Терье и поднимаю вверх большой палец. Терье отвечает мне тем же и дергает поводок. Тюпа живет своей жизнью. Ей лишь бы присесть в кустах пописать, захват бункера ее как будто не волнует.

Я встаю под дверью и делаю последние приготовления. Взлохмачиваю волосы, начинаю прерывисто дышать и задыхаться, с размаху бьюсь о дверь, а потом принимаюсь колотить в нее руками и ногами. В бункере выключают музыку. Дверь приоткрывается, и выглядывает Рогер.

— Питбуль! — кричу я и оглядываюсь через плечо с самым перепуганным видом, на который только способен.

— Чего?

Я распахиваю дверь и прорываюсь внутрь, минуя Рогера.

В кресле развалился Курт, на коленях Ханне. Похоже, они играли в три «п». Увидев меня, Курт улыбается. Может, снова дружить хочет?

— Там Питбуль с питбулем! — воплю я.

Но Курт не впадает в панику. Наоборот, он само спокойствие. Ханне громко фыркает, отчетливо слышно: «Ф-ф-ф».

— Помереть от страха.

— Я его сам видел, — продолжаю я. — Он еще не очень большой, но на вид бешеный.

Я слышу, что в моем голосе недостаточно испуга. Но Рогер покупается и так.

— Господи! — вскрикивает он. Кидается к двери и закрывает задвижку. И тут же в дверь начинают колотить. Рогер в страхе отступает.

— Это он! — кричу я.

— Убирайтесь вон! — гремит из-за двери голос Терье. — Со мной питбультерьер!

Курт с улыбкой косится на дверь, потом ссаживает Ханне с колен и идет к двери.

— Интересно посмотреть, как выглядит этот так называемый питбуль…

Согласно плану, теперь Терье должен отступить, занять место на верху склона и стоять там с угрожающим видом. Еще он должен непрерывно дергать Тюпу за хвост, чтобы она злилась. Его задача — как можно быстрее ворваться в бункер и выкурить оттуда Курта и прочих. Я должен буду сбежать вместе с ними.

Курт отодвигает задвижку и налегает на дверь, открывая ее.

Под дверью стоит Тюпа. Одна. Она как-то меньше, чем мне запомнилась. Бритая, но с клочками волос она кажется жалкой. Не питбуль, одно слово. И даже то, что она дрожит от холода, не спасает положения. Поводок волочится по земле. Конец его в руках у Терье. Тот стоит на верху склона и истошно командует:

— Тюпа, фас! Фас!

Курт ржет. Девицы хохочут. Рогера аж трясет от смеха.

— Это ты, что ли, питбуль, да, киса? — говорит Курт.

— Не киса, а сумчатая крыса, — говорит Ханне, и смех набирает новые обороты. Боясь себя выдать, я тоже подсмеиваюсь со всеми заодно.

Бедная Тюпа смотрит на нас затравленно. Потом начинает вавкать на свой манер. Рогер и прочие только ухмыляются все более надменно. Тюпа вавкает громче и громче, но наконец-то появляется какое-то подобие «гав». Оно не особенно впечатляет. Откровенно говоря, питбуль из Тюпы никакой, ну максимум на три с тремя минусами.

Наш план полностью провалился. Счастье только, что согласно плану я вроде как из одного лагеря с Куртом и прочими. У меня начинается почесуха от одной мысли, как я бы сейчас стоял там вместе с Терье. Вид у него вполне дурацкий. Он как будто сдулся и уменьшился, на перекошенном лице гримаса испуга. И он отчаянно тянет Тюпу за поводок.

Тюпа пятится к нему и столь же отчаянно тявкает.

— Какая же ты уродина! — говорит Курт. Он садится на корточки и протягивает к Тюпе руку.

Она смотрит на нее недоверчиво, но лай делается тише.

— Она еще щенок! — говорит Терье каким-то детским тоном. Звучит это смешно. Бедный мальчик.

Курт подходит к Тюпе.

— Иди ко мне, пусик, — говорит он медовым голосом, сюсюкая. Тюпа перестала вавкать. Она быстро-быстро сопит, принюхиваясь. Потом утыкается носом Курту в руку и начинает ее лизать. Теперь Курт точно не поверит, что она питбуль. Терье пора уносить ноги, пока жив. Мне надо срочно подать ему сигнал. Я оглядываюсь на него. Он наморщил лоб, и брови нависли над глазами, как козырек. Я посылаю ему строгий взгляд, кивая в сторону леса. Сваливай. Но Терье только недоуменно переводит взгляд с леса на меня и обратно. Я делаю еще более зверское лицо и сурово киваю на лес. Но Терье отрицательно мотает головой. Лицо его каменеет.

Курт начинает чесать Тюпе шею под подбородком.

— У нее собачье бешенство! — кричит вдруг Терье.

Курт отшатывается и отдергивает руку.

— Ха-ха-ха! — смеется Ханне. — Очень смешно!

Тюпа натянула свой поводок до предела и кидается на отступающего к дверям Курта, чтобы вцепиться в него. Терье подходит ближе, чтобы дать Тюпе больше свободы. Курт как будто улыбается, но как-то криво. Свет из бункера падает на Тюпу. Глаза у нее кажутся черными, и вообще она опять выглядит злобно, как питбуль.

— Нет у этой собачонки никакого бешенства! заявляет Ханне.

— Поэтому она такая лысая, — объясняет Терье.

Курт и прочие разглядывают Тюпу новыми глазами. Терье прав: бритая собака со струпьями раздражений, порезами и клочками волос выглядит как больная чем-то очень нехорошим. Меня даже досада берет. Как же я сам об этом не подумал?! Мог бы сообразить и учесть в наших планах. Теперь остается только играть на этом как можно лучше.

— Ой, правда, — говорю я, — у нее пена в углу рта.

— Где? — говорит Курт, и теперь совершенно явно, что голос у него дрожит. Он трет о штанину руку, которую лизала Тюпа.

— Справа! — отвечаю я.

— Вижу… — испуганно тянет Курт.

— Пена — первый признак бешенства, — продолжаю я.

— А я ничего не вижу, — вздыхает Ханне.

— Я вроде вижу, — говорит Кари.

Терье спускается по склону, и Тюпа подвигается еще ближе. Курт и Рогер пятятся, в дверях бункера образуется пробка.

— Отдавайте бункер, или я ее спускаю! — кричит Терье. Он наклоняется. Берет Тюпу за ошейник и отстегивает поводок.

— Фас! — кричит он.

Но Курт успевает захлопнуть дверь.


В бункере

<p>В бункере</p>

На улице шумит и беснуется Терье. Железная дверь гукает от каждого его удара. В промежутках слышится слабосильное тявканье Тюпы.

Курт сидит в кресле. Он весь сжался и старается отодвинуть облизанную руку как можно дальше — он положил ее на краешек подлокотника. Время от времени он смотрит на нее и как-то нервно улыбается, Ханне сказала, что все ерунда и никакой опасности нет. Но сама отошла к амбразуре. Когда Курт попросил хотя бы поцелуйчик, она сказала, что не хочет. Сейчас вот — не хочет.

Так славно снова оказаться в бункере. Если не смотреть на теток на стенах и представить, что мои плеймобили на месте, то тут хорошо, как раньше.

План был, наверно, небезупречный. Что-то в нем было продумано идеально, что-то похуже. Тем не менее, я проник в бункер. И никто здесь не в курсе, что я как бы друг Терье.

— Все-таки маловероятно, что это бешенство, — говорит Курт.

— Бешенство, конечно, — говорит Рогер. Он шагает взад-вперед по бункеру и то и дело бросает встревоженный взгляд на дверь.

— Вид у нее нездоровый, — говорит Кари.

— Она наверняка больна, но это не обязательно бешенство, — говорит Курт.

— Ну какое бешенство, — фыркает Ханне. Она стоит, скрестив руки на груди, еще более недовольная, чем обычно. Я действительно не понимаю, почему Курту нравится проводить столько времени с буквально всем недовольным человеком. Если только из-за игры с поцелуями?.. Или он целуется с ней как раз из-за ее вечного брюзжания? Затыкает ей рот. Она ведь молчит, пока он ее целует.

— Мне кажется, типичное бешенство, — говорю я. — У нее пена и кожа, как бывает при бешенстве.

Лицо Курта принимает скорбное выражение. Он вздыхает:

— Вот так всегда: как раз когда жизнь стала налаживаться…


Переговоры

<p>Переговоры</p>

Крики Терье смолкли, он перестал колотить в дверь. Курт сутулясь сидит на стуле. Время от времени он рвет на себе волосы. Он доживает последние минуты, считает он.

— А как насчет обещанного праздника? — спрашивает вдруг Ханне.

— Мы сюда зачем пришли? — подхватывает Кари.

— Так… сейчас начнем, — мнется Рогер.

— У вас ни пива, ни курева, — говорит Ханне. — Утренник в детском саду, а не праздник.

— Видно, лучше нам пойти домой, — говорит Кари.

— Матикой заняться, — добавляет Ханне.

Курт вскакивает как ужаленный. Из стопки журналов на полу выуживает блокнот, находит ручку и быстро пишет записку.

— Джим, сгоняй в магазин, купи нам пива и сигарет!

Он не глядя протягивает мне записку. Это начинает мне надоедать. Когда им нужно что-то купить в магазине, Курт ведет себя как лучший друг. Но стоит отдать ему покупки, как спасибо и проваливай.

Я не беру у него записку.

— Если договоримся, — отвечаю я.

Курт изумленно таращится на меня.

— О чем договоримся?

Тихо, чтобы никто кроме Курта не услышал, я отвечаю:

— Я пойду в магазин, если мне вернут этот бункер.

— Можешь одолжить его у меня, — шепчет Курт.

— Когда?

Курт тяжело вздыхает.

— Я уже объяснял: когда у нас не будет праздника.

— Сегодня!

— Сегодня у нас праздник.

Я чувствую, что кто-то подходит ко мне сзади.

— Хорошо, тогда позовите меня на праздник! — говорю я.

— И речи быть не может! — говорит Ханне у меня из-за спины.

— Он еще совсем ребенок! — говорит Кари.

Курт наклоняется к моему уху и шепчет:

— Ханне с Кари стесняются, у них такой возраст, — объясняет он, — сиськи и прочее. Сам понимаешь.

— Возможно, — говорю я громко. — Но бункер мой, и я хочу получить его назад!

— И не мечтай! — отвечает Курт.

— Ну ты чего, в самом деле! — поддакивает Рогер.

— В таком случае, — говорю я, — идите в магазин сами!


Расставание с Куртом и прочей компанией

<p>Расставание с Куртом и прочей компанией</p>

Дверь бункера с треском захлопнулась за мной.

Только бы не передумать теперь. Получилось-то все отлично, как по заказу. Потому что, если подумать, никакого прока от дружбы с Куртом и Рогером мне не было. Гоняли меня только в магазин, а уж когда возникли Кари с Ханне, считай, и знаться со мной перестали.

На вершине склона маячит Терье. Он осторожно поднимает кулак и робко машет.

Я карабкаюсь к нему.

Тут же Тюпа, стоит по колено в снегу и дрожит всем телом. Терье поднимает на меня глаза. Между толстых щек появляется усталая улыбка.

Мы идем к тропинке. Тюпа трусит следом.

Не то чтобы я всерьез собирался задружиться с ним. И тем более стать лучшим другом. Но поводиться с ним немного — вреда не будет. Пока я не подыщу себе кого-нибудь получше или не привыкну быть один.

— Получилось не очень хорошо, — говорит Терье.

— Да уж, — отвечаю я.

— В другой раз я постараюсь не отступать от плана.

— В другой раз надо бы нам план получше.

— План был отличный, это я оплошал. Надо было вести себя более свирепо и посильнее дергать Тюпу за хвост.

— Да хорошо ты справился. Курт с Рогером поверили в бешенство.

— Правда? — изумился Терье. — Значит, план почти сработал?


Тюпа возвращается домой

<p>Тюпа возвращается домой</p>

Лицо пожилой дамы сморщилось в десять раз сильнее прежнего. Она чуть не плачет.

— Где вы были? Где Тюпа? — всхлипывает она.

Хорошо, что Терье с Тюпой спрятались за углом.

Даму надо подготовить. А то, если просто предъявить ей такую Тюпу, наверняка в обморок хлопнется.

— Мы привели Тюпу назад, — говорю я подхалимским голосом. И растягиваю рот в улыбке. — А задержались из-за небольшой аварии.

— Авария?

На ее лице появляется гримаса ужаса.

— Со снегоуборочной машиной.

— Снегоуборочной?

Терье выходит из укрытия и дергает поводок. Вперевалку появляется Тюпа. Кустики шерсти как-то завяли. Она чихает. Похоже, простудилась немного. Хотя для внезапно облысевшей собаки находится в потрясающе хорошей форме.

С дамой случается припадок. Она ахает, охает и плачет. По щекам текут коричневые ручейки туши. Тюпа кидается к ней со всех ног. Дама садится на корточки и подставляет Тюпе лицо. Хвост превращается в пропеллер. Тюпа попеременно то тявкает, то лижет даму в губы.

Дама берет Тюпу на руки и сквозь слезы сердито смотрит на нас.

— Что вы сделали с моей девочкой? — говорит она.

И захлопывает у нас перед носом дверь. Мы бредем прочь, едва волоча ноги.

— По-моему, она немного преувеличивает, — говорит Терье. — Не такой уж это и ужас.

— Вот именно.

— Нужно во всем видеть хорошее, — продолжает он. — Тюпа ведь могла и не выжить.

— Да уж.


Рождественские подарки

<p>Рождественские подарки</p>

Я стою в магазине игрушек, перед полками с плеймобилями. В кармане у меня пятьсот крон. Самые большие наборы стоят на нижней полке: ковбои, рыбацкая шхуна и пиратский фрегат. Я велю себе забыть, где стоят пираты. Потом зажмуриваюсь и кручусь на месте. Разок, потом еще — для верности. Ощупью выбираю коробку и иду с ней в сторону кассы. Странно, какая она легкая. Кстати, похоже, я мог бы жить слепым.

У кассы я спрашиваю, могут ли они упаковать коробку как подарок.

— Касса дальше! — сообщает женский голос.

Я поворачиваюсь и медленно иду на звук. Но внезапно натыкаюсь непонятно на что, и куча чего-то с треском и стуком сыплется на пол.

Я открываю глаза. По всему полу раскиданы покемоны — я снес стойку с ними. Прибегает сердитая продавщица.

— Что ты вытворяешь? — ругается она. Садится на корточки и начинает все собирать.

— Я хочу вот это купить, — отвечаю я, протягивая ей коробку.

И к своему ужасу понимаю, что держу в руках машину Барби. Мог бы и раньше догадаться. Барби стоят бок о бок с плеймобилями.


Дружеская услуга

<p>Дружеская услуга</p>

Я иду за Терье. Как ни крути, он уверен, что мы с ним закадычные друзья. И почему б мне этим не воспользоваться?

Терье прискакивает ко мне вниз, едва услышав по домофону, что это я. Он так торопится, что запинается о порог.

— У тебя новый план? — спрашивает он. И глаза у него от нетерпения становятся круглыми, как два блюдца.

— Ты можешь мне помочь? — спрашиваю я.

— Это часть плана?

— Нет, это к делу не относится. Терье морщит лоб.

— Что еще? — тянет он. Покосившись на окна второго этажа, он отходит от дома, я следом за ним бреду к дороге.

— Ты не мог бы купить подарок для меня? — говорю я. — Для моего племянника.

Терье громко вздыхает.

— Это ты и сам можешь сделать. Я тебе не прислуга.

— Сам я не могу, потому что мне не положено знать, что за подарок!

— Почему?

— Потому!

Я начинаю потихоньку закипать. Кто ему дал право вот так все выведывать? У Терье каменеет лицо.

— Должно быть объяснение! — говорит он.

— Никакого интереса, если я буду знать заранее!

— Но это ж не тебе, а племяннику!

Я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не рассердиться.

— Ты не можешь просто сделать, ничего не выпытывая? Мы же с тобой друзья!

— Лучшие друзья! — радостно скалится Терье.


Я жду, сидя на лавочке в торговом центре. Перед домиком Юлениссе сгрудилась целая толпа детсадовцев. Вот жалость, папаши Терье нет на месте. Вдруг какой-то малыш как крикнет:

— Вон он!

Из сортира идет враскачку Торстейн. Бороду он задрал на лоб, но теперь рывком возвращает ее на подбородок. Малышня бросается к нему с криками и воплями. Еще через секунду они облепляют его со всех сторон. А один вцепляется ему в бороду. Современные дети совершенно не умеют себя вести.

— Отставить! — кричит Торстейн на весь торговый центр.

У детей округляются глаза, малыши вздрагивают и пугливо пятятся. Воспитательницы оторопело переглядываются. А Торстейн кидается к домику. Там маленькие мальчик и девочка заглядывают в мешок с подарками. Торстейн вырывает у них мешок, мальчик хлюпает носом.

— Так, все построились в шеренгу, иначе никаких подарков никому! — кричит Торстейн.

Внезапно передо мной вырастает Терье.

— Он пиратский корабль хотел, да?

Я напряженно стараюсь забыть, что слышал от него слова «пиратский корабль». Я быстро киваю и пригибаюсь, чтобы рассмотреть, что происходит там, у Юлениссе. Но Терье тоже делает шаг в сторону и загораживает обзор.

— То-то будет у твоего племяша радости, когда он получит такую вещь, — обиженно говорит Терье и поднимает пакет с большой коробкой.

Я берусь было за пакет, но Терье отодвигает его подальше.

— Но-но, — говорит он, — я тебя знаю. Тебе в руки только попадет, сразу вскроешь и начнешь играть.

Честно говоря, это уже перебор. За кого Терье себя принимает? За мою мамочку?

Я картинно закатываю глаза и всячески даю ему понять, что он ведет себя глупее некуда.

— Кончай уже! — говорю я и тяну коробку к себе.

— Э, нет. Давай-ка ты скажешь своему племяннику, чтобы он в сочельник сам пришел и забрал подарок. У меня.

И с этими словами он, не поверите, разворачивается и вразвалку идет прочь. Унося мой подарок.

Терье как можно дальше обходит домик Юлениссе, перед которым шеренгой выстроились малыши и строго по одному делают два шага вперед, чтобы получить от Торстейна маленький подарочек.

Торстейн прерывает раздачу, чтобы посмотреть, куда пойдет Терье. Но тот даже не смотрит в сторону папаши.


Предпраздничные хлопоты

<p>Предпраздничные хлопоты</p>

Зато мама вдруг выздоровела. Она носится по дому как заводная: здесь наведет порядок, там протрет пыль. Доделав что-нибудь, она вычеркивает этот пункт из списка на холодильнике.

— Как только все переделаю, наступит Рождество, — улыбается она и берется за следующий пункт программы: мытье ванны.

— Фу, сколько волос, — доносится из ванной ее голос.

Меня это озадачивает. Мы же так старательно убрали всю Тюпину шерсть.

Мама открывает дверь и показывает мне клок мокрых волос.

— У тебя не линька? — говорит она.

— Похоже на то, — отвечаю я.

— Смотри, совсем не облысей, — смеется мама.

На обед у нас яичница с беконом и десерт — печенье «человечки». Надо сказать, обед у нас готовится не каждый день. А уж десерт к нему ни разу прежде не прилагался. Но сегодня у мамы такое прекрасное настроение, что вся жизнь идет не по правилам.

— Ты вчера купил себе рождественские подарки? — спрашивает она, откусывая голову светлому человечку-печенью.

Я киваю и спрашиваю в ответ, чего хочется маме.

— Мне ничего не нужно, — продолжает мама, — потрать лучше деньги себе еще на что-нибудь.

Мама отхлебывает большой глоток молока.

— Разве что тебе встретится противоядие от страхов, — говорит мама.

— Эта штука распродана вчистую.

Мама поднимает на меня глаза и улыбается.

— Мне кажется, они вообще сняли ее с производства.

— Зато всегда в ассортименте принудительная госпитализация, — говорю я.

Мама усмехается.

— Ты думаешь? — говорит она.

— Да, — отвечаю я. — Популярное средство. Многим нравится.

Мама встает, собирает блюдца и идет к мойке.

— Да уж, — говорит она, — многим до того нравится, что они там навсегда остаются.

Я чувствую, что с сердца как будто соскочила цепь. Горячая волна чего-то противного заливает щеки.

— Навсегда? И не выходят оттуда?

— Ну-у, знаешь… — мямлит мама.

Если маму упекут в больницу, ей придется туго. В этих больницах столько страшного, только успевай уворачиваться. Там же кругом одни психи, а от них можно ждать чего угодно.

Мама набирает в мойку воду.

— Ну раз так, — говорю я. — Придется тебе, видно, обойтись в этом году без подарка.

Мама поворачивается ко мне, и глаза у нее блестят, как мишура на елке.

— Согласна, — говорит мама. — Это лучше всего.


Ёлка

<p>Ёлка</p>

Мама вычеркивает предпоследний пункт из листочка на холодильнике.

— Ну вот, — говорит она, — осталось всего-навсего одно дело.

Голос какой-то блеклый, она переделала сегодня кучу дел.

Я подхожу поближе и читаю вслух: «Купить елку».

У меня сразу возникает очень неприятное чувство. Я стараюсь не думать о неприятном, но все равно.

Мама стоит не дыша. И дрожит. Она совсем без сил. Другой бы убил весь декабрь на то, что она успела сделать за один день.

Я беру у мамы из рук ручку и ставлю крестик-галочку перед этим пунктом.

— Елка у нас есть, — говорю я.

Мама вытирает пот со лба и смотрит на меня пристально.

— Ты уверен, что обойдешься без настоящей? — спрашивает она.

— Надо радоваться тому, что имеешь, — отвечаю я.

Мама уходит к себе и возвращается с пластмассовой елкой. Держа елку в руках, мама рассматривает ее внимательно. Улыбка у нее на лице как-то тускнеет.

— Она меньше, чем мне казалось, — наконец говорит мама.

— По-моему, даже больше, — отвечаю я.

Это я соврал. Но ради другого человек обязан иногда делать вид, что все отлично. Поэтому я решительно подхожу к маме, быстро забираю у нее елку и ставлю на кухонный стол.

— Так она совсем высокая, — говорю я.

У мамы грустинка в глазах. Мне кажется, у нее есть подозрение, что я просто делаю довольный вид.

— Я только сейчас разглядел, — торопливо сыплю я словами, — какая она на самом деле симпатичная. К тому же у пластмассового дерева много плюсов.

Я смотрю на маму. Мне кажется, в уголках рта она прячет улыбку.

— Во-первых, с нее не сыплются иголки, — говорю я. — Во-вторых, не надо каждый год покупать новую. В-третьих, ее можно вовсе не наряжать.

Из маминой улыбки изглаживается растерянность.

— При оптимистичном взгляде на жизнь, — говорит мама, — эта елка не так уж и плоха.

Мама подходит поближе к елке и начинает поправлять веточки. Это, кстати, еще один плюс синтетики — можно вертеть ветки в какую хочешь сторону.

Мама берет вилку, становится на колени и подносит вилку к штепселю.

Со словами: «Давай зажжем, она наверняка станет еще красивее», — мама втыкает вилку в розетку. И свет гаснет во всем доме.

Сквозь плотные занавески едва пробивается блеклое марево с улиц.

— Ой, — ойкает мама.

— Электричество отключили, — говорю я.

Иду к окну, раздвигаю занавески — во всех окрестных домах море света.

— Пробки вышибло, наверно, — вздыхает мама.

Я открываю щиток. На нем лежит фонарик, так что можно посветить внутрь. Я дергаю все тумблеры — никакого результата.

Делюсь этой новостью с мамой.

— Ой, — ойкает она.


Мы зажигаем все имеющиеся в доме стеариновые свечки и расставляем их по гостиной и кухне.

Но свечек не так много, и некоторые углы остаются темными. Не полный ужас, с этим как раз можно жить, если время от времени посматривать туда, чтобы снова и снова убеждаться: там ничего нет, одна пустота.

От пламени свечей на стенах тени. Они дрожат и колеблются. Но это совершенно нормально. Тем более что я не верю в привидения. А если б они и были, то ведь еще нужны причины, чтобы они привиделись. А какие у нас на то основания? Никаких.

Мы садимся на диван и начинаем ждать, когда включат свет.

Он не включается.

— Надо электрику звонить, — говорю я.

— Сейчас все включится, — говорит мама.

— Да, а если нет? Что ж нам, на Рождество без света сидеть?!

Мама по-прежнему весела:

— Главное — не впадать в отчаяние.

Я чувствую, что начинаю раздражаться.

— А мясо запекать мы будем тоже на оптимистичном отношении к жизни? Или в духовке?

Мама вздыхает, но едва заметно.

— Одно ясно, — говорит она строго, — никаких неизвестных электриков я в дом не пущу.

Горящие свечи слабо потрескивают, в пламени огромного свечного кубика, стоящего на столе, изредка вспыхивают искры.

За окном характерный скрип. Кто-то идет по снегу. Скрип все ближе и ближе. Мама едва дышит.

Я упираю в нее взгляд, и мама в ответ улыбается и нервно хмыкает.

Скрип смолкает. Сменяется топотанием. А затем — снова скрип, но теперь шаги удаляются, они доносятся глуше, глуше и исчезают почти совсем.

Мама сглатывает.

— Джим, мне не страшно, — говорит она.

— И мне тоже.

— Со свечками очень уютно.

— Угу.

Громким и очень веселым голосом мама говорит:

— Этот человек, наверно, скоро вернется.

И мама легонько вздыхает. Свечка на столе гаснет. Мама вздрагивает и хватает меня за руку. От затушенной свечки серой спиралью поднимается дым. Я быстро оглядываюсь — во всех темных углах ничего, кроме темноты. Единственное, что шевелится, — светлое пятно на стене.

— Никогда нельзя знать наверняка, как оно пойдет, — шепчет мама. — Так что надо нам с тобой купить побольше свечек.

В последние дни я забыл горевать о потере бункера. Но сейчас мне его ужасно не хватает.


В магазин за покупками

<p>В магазин за покупками</p>

До закрытия торгового центра осталось несколько минут. Я спешу изо всех сил. Снег падает крупными снежинками, и настроение у меня совершенно рождественское.

Но!

Надо смотреть правде в глаза. До Рождества два дня, и празднование его под большим вопросом, хотя мама и вычеркнула все пункты из своего листочка.

Если того требует жизнь, человек может обойтись очень много без чего. Я переживу без настоящей елки. Так и быть. Хотя буду считать, что поступился многим. Но электричество мне нужно. Для всего, что называется Рождеством, нужна электроэнергия; без нее не зажаришь мяса на ребрышках. И не посмотришь диснеевские мульты. И лимонад в холодильнике станет теплым. А сама квартира выморозится!

В таких условиях лично я праздновать Рождество отказываюсь. Вы как хотите, а я уж лучше займусь чем-нибудь повеселее.


Снежные хлопья такие приятные-приятные. Естественно, эти идиоты украсили подход к торговому центру горящими факелами и мигающими гирляндами. Вот ведь люди, ни в чем удержу не знают. Им и дела нет, что не все так восторженно относятся к этому дурацкому Рождеству.

У самых дверей, которые открываются и закрываются, выпуская посетителей, стоит продавец елок и продает елку папе с двумя малышами-детсадовцами. Папа одет в костюм и немного похож на Супермена, когда тот не при исполнении. Пока папа запихивает елку в лыжный кофр на крыше машины, мальчик с девочкой забегают в центр и прямиком к Торстейну. Он сидит на складном стульчике в своем жалостно куцем наряде. Улыбается Торстейн хуже, чем дядя из детской передачи. Он сполз, насколько можно, со стула и держит мешок на коленях. Девочка опасливо подходит к нему и делает книксен. Мальчик останавливается поодаль. Торстейн кивает им, улыбаясь, как ясное солнышко. Мешки его щек похожи на красные яблоки.

Он вручает девочке подарок, и она поспешно приседает еще раз, потом Торстейн жестом подзывает ее старшего брата. Мальчик подходит и тоже получает подарок. И ура — все счастливы и довольны, а больше всех Терье, вот уж кому повезло: родной папа — Юлениссе.


Внезапно меня осеняет.

Перед торговым центром стоит телефонная будка. В ней я открываю телефонный каталог и принимаюсь искать. Не может быть, чтобы не было ни одного электрика-женщины. Все-таки в области равноправия мы, норвежцы, продвинулись довольно далеко.

Я обзваниваю всех электриков нашего города. Кто-то уже не отвечает. Вечер, и Рождество скоро. Но у некоторых есть номера для связи в экстренных случаях. К сожалению, трубку берут исключительно мужчины.

— А что, женщины у вас не работают? — спрашиваю я.

— Работают, конечно. В конторе.

— А где равноправие мужчин и женщин? — говорю я.

Электрик протяжно стонет.

— Так вам нужен электрик или нет? — спрашивает он.

Короче, я не нашел ни одного электрика-женщины. И почему это хваленое равноправие не работает именно тогда, когда от него был бы реальный прок?

Я как раз примериваюсь, как бы получше шваркнуть трубку на рычаг, но кто-то начинает барабанить по стеклу. Я вздрагиваю. Оглядываюсь. Терье стоит в снегу и машет, как будто ему за это приплачивают. И сияет, как шоколадное золотце.

Этот Терье — непревзойденный мастер вырастать из-под земли, когда меньше всего его ждешь.

Я распахиваю дверь и иду себе мимо него.

— Привет! — орет он обрадованно. — Чем это ты занимаешься?

— Ничем!

И я почти бегу к торговому центру, где и случается страшное: дама в шубе покупает самую последнюю елку!

Снежинки царапают лицо, и холод пробирает до самого сердца.

Я, видно, остановился.

Рядом со мной остановился Терье.

— Последняя елка продана! — говорит, вернее, напевает он. У него такое превосходное настроение, что руки чешутся его побить. Точно бы побил, будь он хоть немного поменьше.

— Вот здорово, что у нас елочка уже есть, — не унимается Терье. — Высоченная, метра три. А у вас?

Я не отвечаю. Терье пихает меня в плечо.

— Какая у вас елка, спрашиваю?

Я в такой ярости, что могу только шипеть.

— У нас не будет никакой елки!

— Не будет? А чего так?

Ну до чего некультурный человек этот Терье. Я иду себе дальше, но все же говорю:

— Что за ерунда эти елки! Еще возиться.

Терье, пыхтя, нагоняет меня. Его куртка шуршит при ходьбе.

— Елки ставят все!

— Это языческая традиция, не имеющая отношения к христианству, — говорю я.

— У нас и так не христианское Рождество, а просто елка!

К этой секунде меня уже распирает от желания сказать ему прямо в глаза, что нельзя быть таким дуболомом и идиотом. Я поворачиваюсь к нему с самыми серьезными намерениями. Но вдруг обращаю внимание на то, какой он все-таки амбал. Нет, пожалуй, лучше оставить свои мысли при себе.

— Что за дикость — затаскивать деревья в гостиную! — говорю я. — Это противоестественно.

На морде Терье появляется такое грустное выражение, как бывает у сенбернаров.

— А куда ж тогда девать все елочные игрушки? — спрашивает он.

— В помойку!

Я отворачиваюсь и быстрым шагом иду прочь. Из-под подошв летят комья снега. В спину пыхтит Жирдяй-Терье.

— Но ведь все равно нужно место, куда складывать подарки! — говорит он.

— С дерева осыпаются иголки и разлетаются по всей квартире, очень неопрятно, — говорю я.

— Все равно без елки Рождество не настоящее, — гундит свое Терье.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь. И как ни стараюсь, а сдержаться не могу: громко и картинно вздыхаю, еще и ухмыляюсь для наглядности. Все вместе должно означать: «Господи, бывают же такие недоумки!»

Терье таращится на меня со страхом.

— По-твоему, как отмечают Рождество в Африке? — спрашиваю я.

— Они…

Терье отчаянно думает, от этого мучения у него аж все лицо перекашивается.

— Наверно, у них… пластмассовые елки, — писклявит Терье.

— А вот и нет!

Лицо Терье каменеет.

— А вот и да! — рычит он.

В ответ я лишь мотаю головой и иду дальше, к дверям центра. Они почему-то не раздвигаются. Стоят, как спаянные. Я отступаю на шаг, подпрыгиваю и машу руками, чтобы помочь датчику меня увидеть, но бесполезно. Двери не открываются.

Вдруг внутри начинают гаснуть огни, и вот уже полная темнота, только горит елка и блестят украшения на ней. Перед хижиной Юлениссе никого нет. Где-то в глубине коридора бродит охранник, и больше ни души.

— Закрыто, — говорит Терье. — Они закрываются в восемь.

Я чувствую, что раздавлен окончательно — внутри меня каша из лопнувших позвоночника, сердца и легких.

А я-то думал, что хуже жизнь уже стать не может. Отчего же. Извольте.

Я со всей дури саданул ногой по дверям. Они только содрогнулись.

Небо серое от снега. Он все валит и валит и выглядит как горькая соль.

Из-за снежной пелены показывается толстое косолапое существо. Оно останавливается и глядит на нас. Это Торстейн, Ватная борода и шапка зажаты в кулаке.

— Терье! — кричит он. — Я пошел!

Терье оглядывается на папу, тут же снова поворачивается ко мне и закатывает глаза.

— Чучело! — цедит он сквозь зубы.

Все-таки я был прав, наверняка у Терье сотрясение мозгов.

— И кстати о елках, — продолжает он. — Сходи в лес да принеси.

Я перестаю понимать.

— Чего?

— Дерево.

— Терье! — орет Торстейн.

— О-о, — стонет Терье и складывает свое оплывшее лицо в престранную гримасу.

— Это же твой отец, — говорю я.

Терье морщит лоб и вращает глазами.

— Спасибо, я в курсе.

И он уходит. Два жиртреста бредут все дальше и дальше в снежную круговерть, пока не пропадают в ней полностью.


Без электричества

<p>Без электричества</p>

В квартире становится все холоднее, я хожу уже в уличной одежде. Мама в домашней лежит под одеялом. Я расставляю по ее комнате стеариновые свечки, чтобы у нее было по-настоящему хорошо и светло.

Стоит мне взглянуть на маму, как она в ответ улыбается. Меня это настораживает. Не в маминых правилах улыбаться по поводу и без.

— И у них не было свечек? — спрашивает мама, улыбаясь.

— Кончились, — говорю я, — сейчас же Рождество.

— Это точно, — вздыхает мама.

Я накрываю ее еще одним одеялом. И все-таки говорю то, что должен:

— Надо позвать электрика.

Мама улыбается и качает головой.

— Никаких электриков мы сюда не пустим.

Голос у нее веселый, вроде бы, но в нем какая-то грусть.

Рождество через два дня. Без тепла и света его не отпраздновать.

— Все устроится. Главное — сохранять оптимизм! — говорит мама с улыбкой. Подозрительно широкой.


В лесу

<p>В лесу</p>

Лыжи проваливаются глубоко в снег. Каждый шаг дается с трудом. Если вдруг на пути склон, то непременно сучья в глаза и кусты под ногами. Страшная темень. Особенно между высокими соснами.

Я стараюсь о ней не думать, но это дается с трудом. Темень непроглядная и окружает со всех сторон.

Штаны и пуховик шуршат при каждом шаге. В таких условиях кто угодно вполне может красться за мной по пятам. Хищный зверь. Лесник с ружьем и биноклем. Эти ребята вообще никогда не промахиваются. Сначала палят, а потом разбираются, кто да что. А на самом деле и не разбираются. Стрельнут, а добычу себе заберут. И все дела.

Я направляю луч фонарика на деревья. Тихо совершенно. Ни одна ветка не колышется.

Но уверенным ни в чем быть нельзя.

Я дышу глубоко, я делаю долгие, спокойные вдохи. Вроде бы это должно помогать. Сердце успокаивается, и человек снова становится относительно нормальным.

В лесу раздается хруст, я вздрагиваю и дергаю луч фонарика в ту сторону.

И в свете фонарика возникает Она. Самая красивая елка во всем лесу.

Стоит в сугробе, на ветках холмики снега. Ровные, красивые, опущенные вниз ветви. Красавица.


Вблизи дерево оказывается больше, чем казалось издали.

Я вынимаю из рюкзака пилу, потом разгребаю внизу снег, вжимаю лезвие пилы в ствол и начинаю пилить.

Дело идет медленно.

Ствол жесткий, неподатливый, и он не собирается сдаваться. Но пила вгрызается в него все глубже и глубже. Наконец я элегантно толкаю дерево, и оно падает.

Удивительно, но я совершенно забыл о темноте вокруг.


Я волоку дерево за собой по снегу. Хотя я возвращаюсь по собственным следам, идти трудно. Дерево глубоко уходит в снег. Вдруг оно зацепляется за что-то, дергается и выскальзывает из моих рук. А сам я лечу носом в снег. При этом лыжа утыкается в большой сугроб и замирает в нем намертво.

Я изо всех сил стараюсь сохранять жизнерадостность и видеть во всем светлые стороны. Но это не так легко, когда лежишь мордой в холодном колючем снегу и не можешь шевельнуть ногой.


Изрядно повозившись и подергавшись, я освобождаю ногу. И принимаю решение: распилить елку надвое. Тогда ее будет в два раза легче нести. Я скидываю с плеча рюкзак, чтобы вытащить пилу.

Между деревьев кто-то стоит. Я леденею. Ломаются сучья. Кто-то пыхтит. Быстрое, короткое сопение.

Из-за деревьев в нескольких метрах впереди меня появляется огромная бесформенная фигура. Она что-то волочет за собой по снегу. Я пригибаюсь и сажусь на корточки. Амбал останавливается перевести дух. Он присвистывает и хрипит, облако пара вырывается из его рта. При нем аккуратная маленькая елочка. Наконец мне удается разглядеть круглое щекастое лицо с круглыми перепуганными глазами.

Это Терье собственной персоной.

Он вздрагивает.

— Ты что здесь делаешь? — спрашивает он испуганно.

Я молчу, не зная, что ответить. Терье замечает мое утопленное в снегу дерево. Он оглядывается по сторонам.

— Иди ко мне! — шепчет он.

Я берусь за свою елку и ползу к Терье. Это нелегкое дело. Снег тормозит, дерево тянет назад. Пот льется, дыхалка кончается. На несколько метров до Терье уходит вечность.

Терье охает, вздыхает и закатывает глаза к небу. Потом выдергивает у меня дерево.

— Я возьму это, а ты мое! — командует он, взваливая дерево на плечо. Он идет впереди. Верхушка елки метет снег чуть впереди меня, расчищая дорожку. Я плетусь следом, с маленькой елочкой на плече.


Решение найдено?

<p>Решение найдено?</p>

Мы доходим до моего дома. Терье раскраснелся, как свекла, с него льет пот. Я лишь чуть-чуть запыхался. Идти вторым полегче. Хотя и так ясно, что я и сам прекрасно дотащил бы эту елку. Потратил бы чуть больше времени, но дотащил.

Терье скидывает елку у стены, хлестнув по ней ветками с резким звуком.

— Тише! — шепчу я. Неизвестно ведь, не напугает ли маму это шуршание.

Терье смотрит на меня сердито, он раздосадован.

— Это сюрприз! — говорю я. — Мама ничего не должна знать.

Терье мрачнеет. Я прямо вижу, как у него в голове ворочаются мысли. Но вдруг его лицо проясняется, и он кивает заговорщицки — понятно, понятно.

— В темноте сидите? — говорит он.

— Электричество вырубилось, — объясняю я.

— Но к Рождеству включат? — спрашивает Терье.

И в голосе его звучит чуть не грусть.

— Не уверен, — вздыхаю я.

— Да ты что, вам же нужно электричество! — горячится Терье. — Без него вы телевизор смотреть не сможете. И елку не зажжете. И света не будет.

«Вот зануда!» — думаю я сперва. А потом вдруг как обрадуюсь.

Папа Терье наверняка сумеет починить электричество.

Он же мужчина. А девять из десяти мужчин умеют с электричеством обращаться, многие из них вообще работают электриками. И я видел собственными глазами, как Торстейн чинил торшер!

— А папа твой часом не электрик? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Терье.

— Но некоторый опыт по части электрики у него имеется?

— О, да! Он однажды грохнул на пол телевизор, но сумел его оживить.

— А электричество он починит?

— Не вопрос!

Я больше не могу сдерживаться. Мое лицо превращается в одну большую улыбку. Все устроилось! Здравствуй, Рождество!

Все неприятности и расстройства растаяли, как снег.

— А ты уговоришь его починить нам свет?

Внезапно Терье деревенеет. Глаза становятся черными и жесткими. И он быстро-быстро мотает головой.

— Нет, конечно. Этого он не может.

Волна злости окатывает меня.

— Ты только что говорил, что он справится!

— Я погорячился, — говорит Терье. Берет свою елочку и делает шаг к дороге. Гадостное чувство расползается, видимо, из позвоночника. Я перехожу на подхалимский голос.

— Пусть хотя бы попробует.

— Нет, это плохая идея.

— Ну а как нам обходиться в Рождество без света и электричества?

Терье опускает глаза в пол.

— Это тоже не очень… — бубнит он.

Я встаю перед ним.

— Кроме него, никто нам не поможет.

Терье мотает головой и отворачивается.

— Он только все испортит…

— Пожалуйста! Ну можно он попробует?

Терье мотает головой, но гораздо менее решительно.

— Мы же с тобой лучшие друзья! — говорю я.

Терье боязливо поднимает на меня глаза. Они грустные. Терье отворачивается.

— Хорошо, — бубнит он. — Попробуем.

И добавляет совсем тихо:

— Завтра.

— Надо сегодня ночью, — отвечаю я.

— Не выйдет.

— Это будет сюрприз. Для мамы.

Терье косит глазом на окна спальни.

— Главное, чтобы она ничего не услышала, — говорю я.

Терье снова оборачивается ко мне. Вздыхает.

— Попробую, — говорит он. — Не знаю.

Закидывает на плечо елку и уходит.

— Приходите после одиннадцати! — шепчу я ему вслед.

Терье не оглядывается.


И немного лоботомии

<p>И немного лоботомии</p>

Я стараюсь занести елку в дом, не поднимая шума, но ветки предательски и неприятно шелестят по полу.

— Что там происходит? — спрашивает мама из своей комнаты. Голос немного звенит.

— Это я!

Я прислоняю елку к книжной полке.

— Ты не забыл накинуть цепочку?

— Нет, конечно, — кричу я в ответ и быстро накидываю цепочку.

Мама улыбается, но вид у нее бледный. Изо рта вырывается облачко пара.

— Может, все-таки попробовать немного лоботомии? — мямлит мама. И закрывает глаза. Веки совсем сморщенные.

— Для профилактики?

Она кивает. Улыбка ее вянет, что неудивительно. Она сегодня весь вечер улыбалась, разве можно так долго.

— К сожалению, все операционные закрылись на Рождество, — отвечаю я ей врачебным голосом. — Но я могу предложить вам успокоительное.

Я наливаю в ванной стакан воды и достаю лекарства. К таблеткам от депрессии и витаминам я добавляю еще снотворного.

— Выпей заодно снотворного, — говорю я наигранно ровным голосом и сую ей в руку стакан. Мама смотрит на него и вздыхает.

— Не надо бы мне, наверно, пить так много таблеток, — говорит она.

— Конечно, не надо, — подхватываю я. — От них такое бывает. Даже выздоравливают.

— Вот это был бы действительно ужас, — натянуто улыбается мама, — Лучше не рисковать.

— Может, сегодня тебе одних этих хватит? — спрашиваю я, показывая на снотворное.

Мама долго молча смотрит на стакан.

— Нехорошо все мешать, — продолжаю я.

Мама кивает. Откручивает крышку и вытряхивает на ладонь пару таблеток.

— Если пить, то две, — говорит она. Берет у меня стакан с водой и пьет таблетки.

А я выпиваю витаминку.

— Пожалуй, мне на сегодня и одной хватит, — говорю я при этом.


Гости

<p>Гости</p>

Я наряжаю елку, но меня отвлекает какое-то дребезжание за окном. Потом кто-то принимается барабанить по стеклу. Ну что ты будешь делать с этим Терье? Когда он пытается вести себя тихо, шуму от него еще больше обычного.

Я кидаюсь к окну, отдергиваю занавеску и оказываюсь нос к носу с Рогером.

Ой!

Рогер смотрит на меня плотоядно, как удав на кролика. Сжав зубы, он водит по стеклу гвоздем, извлекая мерзкий звук. Он сидит на корточках на перевернутом помойном баке, Курт стоит около бака, скрестив руки на груди.

Тихо, как мышка, чтобы не ровен час не разбудить маму, я приоткрываю окно. Курт подходит ближе.

— Мы сегодня видели того питбуля, — говорит он.

— Он такой же питбуль, как я слон! — фыркает Рогер.

— Как ни странно, он гулял в саду одной пожилой дамы.

— И никаким бешенством не болел.

Рогер смачно отхаркивается и сплевывает в снег.

Я изображаю глубокое удивление:

— Ну надо же…

Взгляду Курта громобойный.

— Уж мы ему накостыляем! — вторит ему Рогер.

— А ты нам поможешь, верно? — спрашивает Курт.

И вытягивает губу, делая противную гримасу.

— Если только вы с этим Терье не слишком сильно дружите…

Так, мне срочно нужна сногсшибательная отговорка.

Я думаю изо всех сил. Не помогает.

— Сейчас никак не могу, — говорю я. Слегка дрожащим, к сожалению, голосом.

Курт косит глазом на мамино окно, и на лице его появляется кислая улыбочка. У меня холодеет на душе. Только бы он ничего не затеял.

А Курт уже буравит меня взглядом.

— Ну а завтра ты можешь?

— Возможно.

Курт досадливо вздыхает.

— Слушай, — говорит он мрачно. — От тебя требуется только привести его в бункер. Остальное мы берем на себя. Поможешь нам — бункер твой.

Рогер таращится на Курта в большом изумлении. Но Курт смотрит только на меня.

— Я подумаю, — говорю я.

И, не прощаясь, захлопываю окно и задергиваю занавеску.

Если подумать, я и без бункера прекрасно обойдусь.


Ночь

<p>Ночь</p>

Елка стоит уже наряженная. Только огни на ней не светятся. И стоит она с наклоном. Высоты наших потолков маловато для такого большого дерева. Поэтому я положил ее немного на бок, оперев о верхнюю книжную полку.

Пламя свечей подрагивает, и кажется, будто во тьме кто-то шевелится. Хотя это просто колебание пламени. Совершенно естественное физическое явление. Более того, пламя не может не дрожать.

Темные пятна в углах перестали казаться такими подозрительными. К тому же сама темнота посветлела, теперь она в общем-то светло-серая. Глаза привыкли ко мраку, так что, если б там кто-то был, я бы увидел. И, конечно, не проморгал бы ничего подозрительного. Но все спокойно. Все в полнейшем порядке.

Мама горько дышит во сне. Ее вздохи — как тяжелые волны. Они набегают и откатывают. Несколько раз они сбиваются, начинают дрожать, словно налетел порыв ветра и смял все. Но довольно быстро дрожь проходит, и снова слышатся тягостные ровные вдохи и выдохи, вдохи и выдохи.

Хотя я сижу в куртке и шапке, холодно ужасно. Комната — как вымороженный погреб.

Завтра я поговорю с Куртом и Рогером об этой их идее побить Терье. Я им скажу, что идея мне не нравится.

Я в принципе против насилия, скажу я. Бить людей — это очень примитивно и очень не по-взрослому. И добавлю, что у Терье черный пояс по борьбе сумо, а Федерация сумо разрешает своим членам использовать приемы не только на ковре. В общем, напою чего-нибудь такого. Чтобы они даже не совались.

Терье, конечно, моя не самая большая удача. Он несколько раз меня бил. По непопулярности и плохому к себе отношению он вне конкуренции во всей школе. Но жизнь могла обернуться и хуже. Гораздо хуже. Мне в друзья легко мог достаться какой-нибудь еще гораздо менее популярный маленький тощий заморыш. Которого еще и беспрерывно бы били.

Я, конечно, не собираюсь долго дружить с Терье. Но если его папа починит нам электричество, мне придется вести себя с Терье нормально. Хотя бы несколько дней. Кстати говоря, до Рождества мне с ним ссориться никак нельзя. У него мой подарок. Несколько рождественских дней наша дружба продлится, это я выдержу. А потом начну притормаживать.

Скажу больше: если он будет себя хорошо вести, я готов потянуть наши отношения еще чуток и после Нового года. Главное, успеть закруглить их к концу каникул.

На часах уже двенадцать с лишком. Терье давно должен был бы прийти. Наверно, появится с минуты на минуту. Мы же с ним все-таки лучшие друзья.


Ремонтные работы

<p>Ремонтные работы</p>

Я просыпаюсь от шума и возни за окном. Шепотом ругается мужской голос.

Я рывком сажусь в кровати и смотрю в окно. Папаша Терье лежит на земле и отчаянно дергается, пытаясь подняться на ноги. На нем полное юлениссевское обмундирование. Рядом опрокинутый помойный бачок. Торстейн стонет, Терье шикает на него, как полоумный. Шиканье, надо сказать, сильно перекрывает сам шум.

— Ну могу я вскрикнуть, если упал! — стонет Торстейн.

Первым делом я бегу к маминой двери. Слава богу, мама дышит сонно и ровно, и я аккуратно притворяю дверь.

Потом бросаюсь к входной двери и распахиваю ее.

— Потише! — шепчу я. — Мама спит.

Терье протягивает отцу руку, Торстейн было хватается за нее, но снова поскальзывается и падает. Терье подходит ко мне, с неохотой переставляя ноги.

— Мы лучше пойдем домой, — говорит он. Лицо у него совершенно взопревшее. — У папы на работе отмечали Рождество.

И он характерным образом щелкает себя пальцем по подбородку.

Торстейн поднимается на ноги и, шатаясь, бредет к нам.

— Это тут пр-роблемы с элес-сричеством? — рычит он.

— Да, — говорю я. — Только тихо. Мама спит.

Я пристально и сурово смотрю на него, чтобы он осознал всю серьезность моих слов. В его глазах что-то смещается. Похоже, он меня понял. Во всяком случае, кивает он с энтузиазмом, совершенно не боясь истрепать накладную бороду. Потом прикладывает палец к губам и тянет: «Тш-ш». Широко шагая, поднимается по лестнице. Терье с ужасом оглядывается на меня, потом хватает папу под руку. Торстейн отпихивает его и идет дальше.

Когда он переваливает через порог, я вытягиваю руку и держу его, не пуская дальше. Потом встаю на колени и развязываю ему шнурки. Терье садится на корточки и держит ботинки, так что Торстейну остается только сбросить с себя башмаки. С этим он отлично справляется и на цыпочках крадется в гостиную. Он двигается так тихо, что мама не услышала бы его, даже если б не спала.

Но на самых подступах к дивану случается крупная неприятность. Торстейн запутывается в своих ногах и падает всем своим обрюзгшим телом. В последнюю секунду он успевает выставить перед собой ногу, так что направление падения меняется и он приземляется мордой на кровать.

Мы с Терье вздыхаем с облегчением.

— Слава богу, — бормочет Терье.

Торстейн меряет его строгим взглядом и беззвучно шикает.

— У меня от всего этого такая жажда, — говорит Торстейн, наконец садясь на кровати прямо. — У тебя попить ничего нет?

Я отправляюсь на кухню, Терье идет за мной.

— Дай ему воды, — говорит он.


Торстейн разочарованно смотрит на воду в стакане.

— Я думал о чем-нибудь покрепче, — бурчит он.

— У них нет ничего крепче, — отвечает Терье. — Мама Джима не пьет.

Папа смотрит на Терье тяжелым взглядом.

— Ладно, — соглашается он и отхлебывает глоточек.

Потом осторожно ставит стакан на столик.

— Значит, электричество пропало?

Я киваю.

— А где ты видел его в последний раз?

Он хитро улыбается в свою накладную бороду. Я показываю на розетку. Папа Терье спокойно кивает.

— Попробуем его вернуть, — говорит он. Потом закатывает рукава красного халата и снимает бороду.

Терье стоит на часах возле маминой комнаты. Если он услышит что-то подозрительное, то должен сразу же подать нам сигнал.

Я свечу фонариком, а папа Терье снимает коробку с розетки. Он тяжело дышит, как будто долго бежал. Руки у него дрожат. Он вырезает кусок провода, откидывает его и начинает соединять обрезки.

— Тут перегорело малость, — шепчет он.

Приворачивает на место розетку.

— Все, включайте свет, — шепчет он.

Электрощиток висит прямо у двери маминой комнаты. Торстейн идет к нему, театрально поднимая колени. Он думает, мы развели всю эту таинственность, чтобы позабавиться. Знал бы он. Если мама вдруг обнаружит его в квартире, она с ума сойдет.

Я торопливо проскальзываю к щитку первым и осторожно открываю его. Торстейн кладет толстый указательный палец на один из тумблеров. Я свечу фонариком. Торстейн смотрит на меня и горделиво улыбается. Терье заглядывает из-за его плеча.

Раз — и Торстейн опускает тумблер. Никакого света не появляется.

Его улыбка превращается в гримасу. Он издает громкий стон.

Я холодею от ужаса.

— Тише! — строго шепчу я и показываю глазами на мамину комнату. Торстейн лишь закатывает глаза и обреченно вздыхает.

— Мне уже дышать нельзя? — ворчит он.

Достает отвертку и принимается крутить что-то в щитке. Толстые пальцы дрожат, отвертка все время соскальзывает с головки шурупа. Лицо кривится в странных гримасах, и он то и дело постанывает. Медленно, но Торстейну все-таки удается отвинтить все шурупы и снять щиток. Под ним клубок проводов, черных и красных.

— Нашел! — радостно шепчет он, выдергивая из клубка красный провод с обгоревшим концом.

Все починив, Торстейн прикручивает на место щиток и вытирает со лба пот.

— Включи елку в розетку, парень, — говорит он мне, хлопая по плечу.

Я подхожу к елке, беру провод, наклоняюсь к розетке и оглядываюсь на Торстейна. Он кивает как будто с нетерпением. Я делаю вдох — и боязливо вставляю вилку в розетку. Вот он, момент истины.

Торстейн проходит пальцами по тумблерам в щитке, и в ту же секунду вспыхивают огни на елке.

У меня такое чувство, что я выиграл в лотерею миллион.

Мягко светят лампы, а у огоньков на елке вид по-настоящему рождественский. Все, дело сделано! Здравствуй, здравствуй, Рождество!

И папа Терье тоже очень доволен. Его щекастое лицо превратилось в одну большую улыбку. Терье сияет почти так же. В глазах обоих отражаются огни елочных фонариков. И я в первый раз замечаю, что Терье похож на своего папу. Этой вот симпатичной улыбкой. Когда он забывает щериться, как питбуль, и улыбается, вид у него обычный, очень даже нормальный. И мне в такие минуты кажется, что я почти что люблю его. Вдруг Терье серьезнеет.

— Нам пора уходить, — говорит он.

Папа кивает.

— Угу, — гудит он.

Терье опускается на корточки, чтобы помочь папе обуться. Я присоединяюсь к нему, и мы довольно быстро и почти бесшумно обуваем Торстейна. Терье прихватывает с дивана накладную бороду, и Торстейн тут же нацепляет ее на себя.

— А здорово получилось, — улыбается Торстейн.

— Спасибо! — шепчу я. — Отлично сработано!

Торстейн улыбается. Могу поклясться, что у него даже щеки покраснели. Рождественский окрас, так сказать. Потом он поворачивается и уходит.

И только когда он уже открывает дверь, я понимаю, что он сбился с курса. Шатаясь, он входит в мамину комнату.


Явление Юлениссе

<p>Явление Юлениссе</p>

Торстейн исчезает в комнате, и в ответ доносится дикий мамин вопль. Оттуда, где я стою, видно не все, а только что в комнате резко вспыхивает свет, отчего Торстейн пугается, дергается, спотыкается и падает вперед. Крики становятся вдвое громче и втрое отчаянней, такой безумный вопль и представить себе невозможно.

Я кидаюсь в комнату. Торстейн свалился на кровать, наполовину прижав собой маму, которая лупит его по голове сжатыми кулаками.

— Джим, Джим, на помощь! — кричит она. — Спаси меня, Джим!

Торстейн стонет и ежится, но подняться не может. Я хватаю его за плечо, а подоспевший Терье — за другое. Встав наполовину, Торстейн вдруг снова валится на маму, она начинает кричать еще на полтона выше, и при этом она беспорядочно молотит по воздуху руками и случайно распарывает мою щеку ногтем. Царапина жжет.

Нам с большим трудом удается совладать с Торстейном и спихнуть его с кровати. Он с грохотом валится на пол. Мама подтягивает ноги к подбородку и съеживается. Крики сменяются тоненькими всхлипами. Лицо у нее такое белое, что она больше похожа на покойницу. Потом появляются слезы. Она плачет и плачет, они просто хлещут из нее.

Мерзкое чувство страха холодит мне спину.

Торстейн отползает к двери и, шатаясь, поднимается на ноги. Мы с Терье с двух сторон подлезаем Торстейну под руки и как можем стараемся направить его в сторону двери.

— Прошу пардону, — бормочет он. — Ошибся я.

Я оглядываюсь на маму. Она уже дрожит. И кричит громче прежнего. Глаза стали черные, из них потоком льются слезы.

Так, быстро выставить этих двоих.


Едва мы переступаем порог, Торстейн вырывается, скатывается по ступенькам и с глухим стуком ударяется о помойку. Мама издает вопль. У меня становится больно в груди. Как будто у меня там содрана кожа. На сердце.

Мне срочно надо назад, к маме. Только Терье поблагодарю — и побегу. Он стоит на нижней ступеньке лестницы и отчаянно мотает головой и громко стонет, провожая взглядом папашу, который, шатаясь, бредет к дороге. Терье имеет право злиться. В награду за то, что он притащился сюда посреди ночи, ему досталось наблюдать припадок чужой сумасшедшей мамаши.

Терье оглядывается на меня. Вид у него вовсе не злой. Скорее, огорченный. Глаза как стеклянные блюдца. На обочине дороги Торстейн запутывается в собственных ногах и падает точно в сугроб. Он барахтается в нем, стонет и сыплет проклятиями. Терье закатывает глаза.

— Возьми себя в руки! — кричит он отцу.

— Цыц! — кричит в ответ Торстейн и снова поднимается на ноги.

Терье поворачивается ко мне. И горестно вздыхает.

О Терье можно сказать много гадкого. Но одного у него не отнять: с папой ему достается не меньше, чем мне с мамой.

— Увидимся завтра, — говорю я.

— Терье! — кричит Торстейн. Терье вздрагивает и торопливо говорит:

— Только не у меня!

— Джим! Джим! — доносится из дому мамин вопль.

— И не у меня, — отвечаю я.



Страх в тройном размере

<p>Страх в тройном размере</p>

Мама ушла в себя.

К кровати я подхожу осторожно, избегая резких движений. И пытаюсь заглянуть маме в глаза. Это все равно что заглядывать в темную комнату.

Пристраиваюсь было на краешке кровати, но мама пихает меня в бок.

— Уходи! — шипит она.

— Я хотел просто утешить тебя, — говорю я.

— Нет!

Она решительно мотает головой и отворачивается от меня.

Я встаю и отступаю на шаг. Непонятно, как себя вести и что сказать.

— Электричество починено, — говорю я примирительно.

Мама плачет.

Ничего не остается, как сыграть в доктора.

— Могу назначить вам лоботомию на завтра…

Мама пялится на меня, зрачки почернели.

— Пошел вон! — кричит она.

Я плетусь вон.


Под властью страха

<p>Под властью страха</p>

Всю ночь мама плачет. И стонет. Горькие стоны вонзаются в сердце, как ножи.

Когда я перекатываюсь на другой бок, кровать тихонько скрипит, и тут же мамино дыхание сбивается на дрожь.

— Джим, это ты? — спрашивает она. — Да, Джим?

— Да, мамуль.

— Не пугай меня так!

Единственное, в чем мама нуждается по-настоящему, это полнейший покой.

Если нет, чего бояться, ей нечего бояться.

А пугает ее все то, что находится за стенами дома. И это неудивительно. Там такое творится! На любом углу человека могут побить. По улицам шастают любители прилюдно обнажаться и выставляют напоказ все свои прелести. Подростковые банды с цепями и ножами держат в страхе целые кварталы. Жуткое дело.

Но обо всем этом маме знать не надо. Пусть сидит себе взаперти, а внешний мир к нам и впускать не надо.

Конечно, привести к нам Терье с папой была не лучшая идея. Это я готов признать. Отныне никаких людей в доме. Если мне захочется поиграть с Терье, будем играть на улице. Даже хорошо, свежий воздух. А одного или двух человечков из плеймобиля всегда можно захватить с собой. Да мы быстро приспособимся к этому. Если смотреть на жизнь оптимистично, можно приспособиться почти ко всему. Некоторые должны приспосабливаться к сестрам и братьям, а от них всего можно ожидать. Того, что тебя будут бить и дразнить, например. Те, кто живут с папами, должны как миленькие приспосабливаться даже к самым хмурым и сердитым из них. А мы, которые при мамах, знаем, что и это дело непростое. Но не невозможное. В конце концов, привыкнуть можно даже к такому психу, как Терье. Я, например, считай, привык. Еще немного, и начну его любить. Если уже не начал.


Рождество под запретом

<p>Рождество под запретом</p>

Проснувшись, я тут же спешу к маме.

Белая как мел, она сидит в постели, смотрит прямо перед собой черными глазами и дышит тяжело и быстро. Лицо словно бы застыло и превратилось в жесткую, злую гримасу.

— Нам придется отменить Рождество, — говорит мама.

Я сжимаюсь.

— Нет, — хнычу я.

Мама разражается рыданиями. Ей, наверно, очень страшно, потому что плач сухой, хриплый, горький, голос дрожит так, будто мама крошится на части.

У меня немеют плечи и затылок.

Похоже, это была последняя капля. А что, если она никогда не станет нормальной? А всегда будет сидеть вот так. Уставившись в пустоту черными глазами. А скоро и меня перестанет узнавать. Мальчик, ты кто? А потом пугаться и звонить в полицию. Прогоните этого мальчика! Полиция как увидит ее, так в три секунды упечет в сумасшедший дом.

Я со всех ног бросаюсь назад в гостиную и начинаю убирать елочные игрушки в обтрепанную картонную коробку.

Надо хорошенько постараться, и тогда я, конечно, обойдусь без Рождества. Миллионы детей о нем вообще никогда не слыхали, и ни один из них от этого не умер. Не говоря о том, что Рождество — это церковный праздник. А я уж не настолько верующий человек. Во всяком случае, не настолько, чтоб умереть без Рождества.

Я снимаю с елки шары и игрушки и стараюсь не обращать внимания на мамин плач.

Если бы у меня был выбор, я бы не стал жертвовать Рождеством. Но раз мама теряет рассудок из-за этого праздника, то выбора у меня не остается. Джим, сожми зубы и терпи.

Я выдергиваю вилку из розетки, елка гаснет.

Мама сидит, сжавшись, подтянув коленки к подбородку. Она раскачивается взад-вперед, всхлипывая и подвывая. Лицо стало некрасивым от слез.

— Все убрал, — говорю я.

Не похоже, чтобы она видела меня. Она качается в прежнем ритме.

А плач нарастает.

И она смотрит в никуда. Я подхожу к ней, я заглядываю ей в глаза. Но мама отводит взгляд. Она где-то совсем не здесь. И меня не замечает.

Мне становится очень страшно.

Как же мне нужен мой бункер!


И Курт, и Рогер

<p>И Курт, и Рогер</p>

Я второпях напяливаю на себя одежду.

В бункере можно прекрасненько себе отметить Рождество. В войну так поступали сплошь и рядом. И никто не жаловался.

Рождество еще довольно не скоро, завтра вечером. Мы с Терье успеем отбить бункер.

Я распахиваю дверь и сталкиваюсь нос к носу с Куртом. Вид у него немного удивленный. У меня, наверно, тоже.

Руку он держит на звонке. И отдергивает ее при моем появлении, а верхнюю губу приподнимает в каком-то подобии улыбки.

— О, какая встреча! — говорит он.

Я выскакиваю за порог и закрываю за собой дверь, Рогер тоже здесь, вижу я. Стоит под маминым окном с гвоздем в руке. Вот поганец. У меня кровь начинает стучать в висках.

Курт убирает с лица улыбку и мрачнеет.

— Ну? — говорит он. — Подумал?

Рогер медленно подносит гвоздь к окну, упирает его в стекло. Оглядывается на меня. И проводит гвоздем по стеклу с душераздирающим звуком.

— Да! — говорю я.

Рогер прекращает пытку.

Курт пялится на меня. Морда у него сжалась, как кулак.

— Ответ да, — повторяю я.

Курт изображает на лице улыбку, но это не помогает, вид у него по-прежнему свирепый. Рогер опускает гвоздь.

Ну что ж, значит, теперь мне нужно придумать ну очень хороший план.


Возвращение в бункер

<p>Возвращение в бункер</p>

Бункер довольно мало похож на тот, каким я его запомнил. Внутри темно и сыро. И пахнет мочой. Нет, хуже: воняет. И на стенах прибавилось картинок с голыми тетями. Меня начинает мутить.

Но хуже всего, что здесь промозгло и холодно. Кирпичные стены заиндевели. Бункер весь выморожен.

Я протягиваю руку к печке.

— Она вышла из строя, — говорит Рогер.

Курт излагает свой план. Я должен привести Терье в бункер. Едва он войдет в дверь, Курт с Рогером набросятся на него.

— И тут мы его поколотим, — говорит Курт.

— Отделаем под орех, — повизгивает Рогер.

— А теперь, — говорит Курт, тыча в меня пальцем, — иди сходи за ним.


У Терье

<p>У Терье</p>

Я стою на горке рядом с домом Терье. Мне видно его гостиную. Маленькая елочка красуется у балконной двери. Она украшена позолоченными разноцветными шариками и лентами мишуры. Мягко светится гирлянда.

Даже завидно.

Такая идиллическая картина.

Повезло Терье. Пусть у него не самый идеальный папа. Но по крайней мере ему положено Рождество.

Злой ветер гудит между деревянными брусьями. Кругом темно. Очень темно.

Я прибавляю шаг.

Мой план прост, но гениален: мы с Терье заходим в бункер. Колотим Курта с Рогером. Они убегают. И бункер остается нам.

Странно, что я не додумался до этого раньше.

Я звоню к Терье. Долгое время ничего не происходит. Наконец резко просыпается домофон:

— Да?

У Терье голос как у боксера после нокаута.

— Это я, — говорю я.

— Терье. Я с тобой говорю или нет? — кричит на заднем плане Торстейн. В домофоне шум и помехи.

— Я отбил бункер, — говорю я.

Раздается резкий хлопок, и все стихает.

Я жду. Вряд ли есть смысл звонить еще раз. Потом взвизгивают дверные петли. Похоже, открыли балконную дверь. У Терье с папой. Что-то шмякается о землю у меня за спиной. Я оборачиваюсь — елочка. Валяется на земле, растопырив ветки. Мишура порвалась и трепещет на ветру. Шары побились. Провод от гирлянды полукругом раскинулся на земле. Ветер гонит и кувыркает корзину для подарков и мгновенно уносит ее со двора.

Балконная дверь хлопает снова.

Я подхожу поближе к елочке. Всматриваюсь в окна квартиры Терье, но ничего не вижу. Слышно только, как беснуется и скандалит Торстейн. Я отхожу подальше, чтобы заглянуть в квартиру, но все равно не вижу ничего, кроме книжной полки и куска стены с картинками на ней.

Я возвращаюсь на взгорок. Отсюда мне видно всю гостиную. Торстейн с бумажником в руке стоит посередине комнаты. Он сердится: трясет бумажником, ругается и строит злые гримасы. Терье сидит на диване и, сгорбившись, прикрывает своим телом что-то ценное. Торстейн кричит, Терье крепче сжимает свою ценность.

Это коробка с пиратским кораблем. Моя коробка.

Значит, Торстейн считает, что Терье украл у него денег, чтобы купить себе игрушку.

Отец запускает бумажником в стену. Потом хватает Терье за руку и начинает ее выкручивать, хочет отнять коробку. Вид у него бешеный. Изловчившись, он выхватывает у Терье коробку и разрывает подарочную обертку. Терье убегает из комнаты, решил у себя спрятаться, наверно.

Торстейн что-то орет ему в спину и достает из обертки коробку. И замолкает. Стоит и смотрит на коробку, качая головой. Потом берет со стола стакан с какой-то жидкостью. И выдувает ее одним глотком. С грохотом ставит стакан на стол, но вдруг смахивает коробку на пол и так наподдает ей ногой, что стены дрожат. Даже мне слышно, как гремят в коробке игрушки.

Очень трудно жить с мамой, которую донимают страхи. Но мама хоть просто отменила Рождество, а папаша Терье пошвырял все в окно.



Кризис

<p>Кризис</p>

Я снова бегу вниз, к дому. Комната Терье выходит окном на другую сторону. Мой план такой: запустить снежком в его окно, а потом как-нибудь ловко вытащить его из квартиры.

Завернув за угол, я ахаю от ужаса: Терье болтается на связанной из простыней лестнице, свисающей из его окна на втором этаже. Он болтается, как тяжеленный куль, а под ним до снега не меньше двух метров.

Прыгая по высокому снегу, я доскакиваю до стены дома и встаю под Терье.

— Ловлю! — кричу я.

Терье в испуге дергается и упирает в меня такой взгляд, как любят показывать в триллерах. Дышит он с перебоями.

— Прыгай! — кричу я.

Терье снова зажмуривается, но лестницу не отпускает, держит цепко.

— Давай! — кричу я.

И не успеваю ойкнуть, как его толстая задница приземляется мне на голову, впечатывая меня в холодный-прехолодный снег.

Мне холодно. И темно. Я не могу шелохнуться. Терье слишком тяжелый.

Наконец он приподнимает свою задницу и отползает в сторону. Я озираюсь по сторонам. Терье ползет вперед по-пластунски.

— Я все устроил, мы отобьем бункер! — говорю я.

Терье поворачивает ко мне лицо. Оно все в снегу.

Белый медведь, да и только.

В его комнате кто-то что-то крушит. Терье быстро отползает и прячется за угол.

— У меня есть план, — шепчу я. — Ты идешь в бункер…

— ТЕРЬЕ!!!

Это его папаша кричит в окно. Орет, вернее сказать.

— ТЕРРРРЬЕ!!!

Грохочет по всей улице.

Я осторожно поднимаю голову. Толстый, огромный Торстейн занимает собой все окно. Лицо искажено от злости. И он ревет так, что щеки трясутся. Он похож на больного бешенством пса, которого на всякий пожарный следовало бы усыпить.

Взгляд Торстейна падает на меня, Он перестает реветь. Но дышит, задыхаясь и присвистывая так, словно пробежал сотню километров на лыжах.

— Где Терье?

Я пожимаю плечами.

— ГДЕ ТЕРЬЕ? — повышает голос Торстейн, и земля дрожит от его крика. Я быстренько показываю в другую сторону, не ту, где бункер, и отползаю за угол к Терье.

Ой, его там нет!

Я оглядываюсь по сторонам и вижу, как он быстро уходит с парковки вниз, в сторону бункера.

Из окна кричит Торстейн:

— Можешь передать Терье, что теперь он может забыть о…

Внезапно он закрывает глаза и рот. И начинает дышать глубоко и протяжно. Так мама всегда делает, когда начинаются страхи.

Он медленно разлепляет глаза.

— Обожди! — приказывает он и исчезает в квартире.

Откровенно говоря, времени ждать у меня совсем нет. С такой скоростью Терье окажется в бункере через полсекунды. А там ему уготована взбучка, если того не хуже.

Я делаю пару шагов по глубокому снегу.

— Постой!

Это снова Торстейн. Он стоит в окне, держа в руках охапку вещей. Он разжимает руки, и все валится в снег.

— Скажи Терье, чтобы он, пожалуйста, оделся, — рычит Торстейн. — А то простудится еще!

Я подбираю вещи: куртка, пара сапог, шапка и варежки. Наверху Торстейн втягивает в окно простынную лестницу. Ветер треплет его волосы.

И он скрывается в комнате.

Я бегу изо всех сил. Но не так уж быстро, честно говоря. Куль с одеждой рассыпается, то сапог, то варежка падают на землю. И приходится останавливаться. Наконец я запихиваю шапку и варежки в рукав куртки, закидываю ее через плечо, надеваю сапоги на руки и припускаю во все лопатки.


Бункер

<p>Бункер</p>

В темноте спуск к бункеру почти не просматривается с парковки. Терье тоже не видно. Наверно, Курт с Рогером уже набросились на него.

Последние метры я бегу, как на соревнованиях. Потом соскальзываю вниз по дорожке и резко торможу перед дверью. Она приоткрыта. Из бункера слышен шум драки. Стоны. «Давай, давай», и «ау», и «вот тебе».

А у меня никакого оружия, только куль с одеждой. Я натягиваю на руки, как боксерские перчатки, сапоги Терье, принимаю стойку и врываюсь в бункер.

Посреди бункера стоит Терье, а на спине у него болтается Рогер. Он сжал руки в замок под подбородком Терье, а тот стряхивает его с себя. Перед Терье подпрыгивает на месте Курт, время от времени делая выпад ему в живот.

— Ой, — раздраженно огрызается Терье.

С молодецким криком я впечатываю сапоги в спину Рогера, он вскрикивает, ослабляет хватку и шмякается на пол. Курт делает большие глаза.

— Джим?

Терье кидается на Курта, швыряет его через бедро, запрыгивает на него сверху и прижимает его руки к полу.

Рогер поднимается на ноги и делает шаг ко мне. А я тогда вытягиваю руку в сапоге, и он впечатывается ему точно в морду. Рогер вскрикивает и, как бешеный бык, кидается на меня. Сперва дает мне под дых, потом я чувствую, что у меня расползаются ноги и я лечу спиной на жесткий пол.

Короче, не успеваю я и глазом моргнуть, как уже лежу рядом с Куртом, а верхом на мне сидит Рогер.

— Джим? — кричит Курт. — Ты чего делаешь?

— Ты что, совсем не понимаешь? — отвечает Терье. — Он отвоевывает свой бункер!

Рогер корчит страшную рожу, горилла гориллой.

— Предатель! — кричит он. Плевок течет мне по лицу. Руки он больно прижимает к бетону.

— Мы же договорились! — кричит Курт.

Терье трясет Курта.

— Сдаешься? — пыхтит он.

Рогер трясет меня.

— Сдаешься? — кричит он.

Я мотаю головой.

— Мы сделаем их! — кричу я Терье.

Курт издает полузадушенные звуки. Я поворачиваюсь посмотреть. Терье сжимает своим огромным кулачищем горло Курта, а другой рукой прижимает к полу его руки. Курт красный, как вареный рак.

Рогер стискивает мне запястья, ногти вгрызаются в кожу. Это больно.

Курт шипит, кашляет и плюется. Он шепчет:

— Джим собирался бить тебя вместе с нами.

Терье мотает головой, только щеки трясутся.

— По-моему, ты все перепутал, — говорит он. — Джим мой лучший друг!

Терье смотрит на меня. И морщит лоб.

— Ведь правда? — голос чуть-чуть неуверенный.

— Да! — кричу я.

И в ту же секунду Терье достается кулаком в челюсть. Это Курту удалось освободить одну руку, и теперь он дергается и изворачивается, чтобы скинуть с себя Терье, который трет подбородок, глубоко потрясенный неожиданной атакой.

— Мы с ним друзья! — кричу я.

Рогер слезает с меня, поднимается и под мышки волочит меня к двери бункера. Я извиваюсь и дрыгаю ногами. Но тут происходит ужасная глупость: Курт вырывается и опрокидывает большого Терье на пол. Сколько я ни сопротивляюсь, Рогер легко доволакивает меня до дверей, переваливает через порог, сваливает на землю и захлопывает за мной дверь.

Я быстренько вскакиваю на ноги и начинаю ломиться в дверь. Она не поддается.

Внутри идет бой. Кто-то пыхтит, дерется и возится. Стонет и охает.

Бедный, бедный Терье.


Друзья

<p>Друзья</p>

В бункере все стихло, ни звука.

Видно, покончили они с Терье.

Я отступаю и прячусь в засаде на взгорке.

Море бьется о берег, ветер гудит и воет. Небо черным-черно.

Щелкает замок. Со стуком распахивается дверь. Появляется Терье. Слава богу! Он целехонький. На лице ни царапины. Только босой.

Он смотрит на меня и чешет в затылке.

— Слушай, — говорит он. — А к чему сводился твой первоначальный план?

Не успеваю я рта открыть, как с прежним грохотом дверь у Терье за спиной захлопывается. Он с недоумением таращится на нее.

Пока мы идем к дороге, я рассказываю Терье, каков был на самом деле план. С каждым моим словом Терье все больше и больше хмурит лоб. Я его хорошо понимаю, план был из рук вон плох.

Терье задумчиво кивает.

— Елки зеленые, как ты все здорово придумал! — говорит он.

— Ну, мог бы и получше, — говорю я.

— В следующий раз, — говорит Терье, — у нас все получится.

Мы идем мимо дома Терье. Елка валяется на земле и шуршит на ветру. Я исподтишка оглядываюсь на Терье. Щеки и рот ввалились, взгляд невидящий.

— А ты им сильно навалял? — спрашиваю я.

— Че?

Терье мыслями где-то далеко.

— Ну, Курту с Рогером? — растолковываю я.

— Им хватило, — отвечает он. И улыбается. Щеки скачут, как мячики. И вид у него такой, что сейчас каждому ясно — он классный парень.

У нас за спиной возникает какое-то движение. Суета. Кто-то окликает нас. Мы оглядываемся.

— Черт! — сплевывает Терье.

На площадке перед домом стоит Торстейн и машет рукой. На лице какая-то непонятная гримаса. Похоже, она должна изображать улыбку.

— Терье! — кричит он сладким голосом. Но дудки, нас не проведешь. Мы с Терье так даем тягу, что только нас во дворе и видели.


Погоня

<p>Погоня</p>

Мы мчимся как наскипидаренные. С той же скоростью нас преследует Торстейн. К счастью, ему мешает вес. К несчастью, с Терье та же проблема. Он отстает.

Я взбегаю по ступенькам нашей лестницы.

Дыхалка сбита, я свищу и задыхаюсь.

Мама.

Я никак не могу просто так вот ввалиться в квартиру. Торстейн полный псих, он один тянет на два сумасшедших дома. Для мамы это такой ужас, что как бы чего не вышло.

Оглядываюсь на Терье, он пыхтит в конце улицы. Торстейн отстает от него совсем чуть-чуть.

Значит, ни выбора, ни времени у меня нет.

Я стучу в дверь нашим тайным условленным образом. Раз, два, три.

Вдруг сойдет, так ведь тоже бывает.

— Джим, это ты?

Это мама. В голосе только чуточка страха.

— Да, — говорю я так весело и бесстрастно, как только могу.

Внутри гремит цепочка. Открывается замок. Я толкаю дверь. Мама вздрагивает.

— Запри! — вскрикивает мама, хватаясь за сердце.

Я закрываю и запираю дверь. Сердце колотится.

Уши пылают. Я выдыхаю и говорю делано будничным и расслабленным тоном:

— Можно, ко мне Терье зайдет?

Мама отчаянно мотает головой.

— Только не сегодня.

Кто-то с грохотом несется по лестнице вверх. Мама бледнеет, цепенеет и в большом страхе таращится на дверь.

— Накинь цепочку! — кричит она.

В голове у меня все кипит. Она обязана войти в наше положение.

— За Терье гонится его папа, — выпаливаю я. — Он озверел.

— Озверел?

Она смотрит на меня мрачно. Ручка дергается туда-сюда. Мама отчаянно мотает головой.

— У меня страхи!

Тогда-то оно и случается. Самое непоправимое. Я взрываюсь.

Перед глазами мушки и искры. В висках стучит, голова раскалывается. А из горла вырывается дикий ВОПЛЬ.

Настоящий безумный крик.

Он жжет глотку. От него закладывает уши. И сотрясается позвоночник.

Видимо, я схожу с ума. Окончательно и бесповоротно.

Я медленно разжмуриваю глаза.

Мама зажала уши руками. Видно, я все еще ору: крик бьется о стены прихожей. Мама закрыла глаза. Может, даже и плачет, но сейчас это не в счет — речь как-никак о моем лучшем друге.

Я распахиваю дверь, Терье вздрагивает. Он еще не видел меня таким безумным.

Торстейн почти нагнал его, но теперь он резко тормозит у самой лестницы. Мой крик перекрывает все вокруг, как шум шоссе Е16.

Торстейн на пробу улыбается, но это напрасный труд. Я продолжаю вопить. Улыбка сбегает с лица Торстейна, как вода.

Эхо тыркается между стен домов.

Горло саднит, в голове гукается.

Терье и Торстейн смотрят на меня круглыми глазами, точно на зомби.

Торстейн тихо прокашливается и вкрадчиво говорит, что всего только хотел забрать Терье домой.

— Терье ночует здесь! — рычу я в ответ.

Торстейн робко качает головой, возражая.

— Да! — кричу я.

Терье смотрит на меня восторженно, а Торстейн встревожено. Его толстощекое лицо насуплено. Он ставит ногу на нижнюю ступеньку и уже заносит над ступенькой вторую ногу, как вдруг замирает и с выпученными глазами таращится на что-то у меня за спиной. Он увидел что-то действительно ужасное. И оно позади меня, внутри квартиры.

Я оборачиваюсь — мама.

Белого цвета. В домашнем халате. Вылитый Мэрилин Мэнсон.

— Терье, зайди в дом, — говорит она. Четко и ясно.

Терье кивает, переступает через порог и втискивается между мной и косяком. Мама встает с другого бока от меня.

— Думаю, вам лучше уйти, — говорит она и смотрит на Торстейна. Очень строго.

— Ага, — встревает в беседу Терье.

Торстейн, не сводя с мамы глаз, ставит на ступеньку вторую ногу. Мама делает шаг ему навстречу. Торстейн хмыкает, но отступает.

— Топай, топай! — бурчит Терье.

Торстейн переводит на него взгляд. Глаза у Торстейна, как разбитые стекла, а щеки висят, точно тяжелые мешки.

Торстейн опускает глаза. Затем поворачивается — и уходит.

Немного найдется в мире вещей страшнее женщины со страхами.


Рождество

<p>Рождество</p>

Терье дует на исходящее паром какао и осторожно отхлебывает глоточек.

Мы с ним сидим наверху, в моей кровати. Мама замотала его в два одеяла и покрывало. Бедный Терье продрог насквозь, а мне хватит шерстяного одеяла и кружки прекрасного горячего какао.

— Ты сбрендил, — говорит Терье.

— Похоже на то, — отвечаю я.

— Иногда это кстати, — кивает Терье.

— Хм, хм, — кашляет мама.

Она стоит со шнуром от елки в руке, готовая сунуть его в розетку по первому сигналу. Пока мы с Терье развлекались какао и печеньем, мама нарядила елку. Похоже, она все-таки решила, что Рождество мы отпраздновать должны. Это она так постановила, услышав от Терье, как его папа отменил елку и праздник.

— Возьми себя в руки, дорогая, — сказала она и снова вытащила коробку с рождественскими украшениями. Слава богу, до Рождества считанные минуты, вряд ли она успеет передумать еще раз.

Елка полулежит, прислоненная к моей кровати, верхушка со звездой и несколько веток топорщатся в ногах лежанки. Мы с Терье подались вперед, чтобы лучше видеть.

— Готовы? — спрашивает мама.

— Йес! — отвечает Терье.

Мама опускается на корточки и вставляет вилку в розетку. Огни вспыхивают, они блестят и переливаются по-настоящему красиво.

Мама переводит дыхание.

— Ну все, теперь я пойду и лягу, — говорит она.

Мы желаем маме спокойной ночи, и она уходит к себе. Но дверь полностью не закрывает, оставляет щелочку.

— На вид она не так уж боится, — шепчет Терье.

— Да, сейчас она совершенно спокойна, — говорю я.

— Надо же.

— У нее день на день не приходится, — говорю я.

— Как у папы: сегодня он веселый и отличный, а завтра псих психом.

И глаза у Терье снова становятся грустными.

— Терье? — окликаю его я.

— А? — невнятно отзывается Терье.

— У нас принято в двенадцать открывать подарки…

Терье смотрит на часы.

— Ого! — говорит он. — Уже больше двенадцати. — Он улыбается, и у него ямочки на щеках и мягко лучатся глаза.

Мы слезаем с кровати и садимся на пол перед елочкой. Подарки разложены красивыми кучками. Их не так и много. Но подарок мне от мамы, который покупал Терье, здесь. А полчаса назад мы услышали какую-то возню на лестнице. Я выглянул в окно и увидел, что папа Терье положил под дверь сверток с подарком. Глаза у него были грустные, он огляделся по сторонам и побрел прочь.

Мой подарок просвечивает сквозь остатки упаковки. И хорошо видно, что это пиратская шхуна. Правда, коробка очень мятая. Хотя могло быть и еще хуже.

Я беру эту огромную коробку и кладу ее перед Терье. Он мотает головой.

— Не, ты что! — говорит он.

— Я хочу, чтоб ты это взял, — говорю я.

— Я же знаю, что там такое, — оскорбляется Терье.

— Это все равно выяснится через пару минут, — отвечаю я.

Терье смотрит на подарок, и на лице его написано сомнение.

— Он испорчен! — выпаливает Терье.

— Не хочешь — как хочешь, — говорю я, ставя коробку на место.

Но Терье успевает вырвать ее у меня из рук.

— Ну, если ты так настаиваешь, — бормочет он, срывая остатки оберточной бумаги.

Терье вытряхивает шхуну из коробки. Мачта сломана, на палубе щель. Но в остальном как новенькая.

— А у меня для тебя ничего нет, — вздыхает Терье.

— Ерунда, — отвечаю я.

Вдруг глаза его вспыхивают, и со словами: «Ой, я сейчас», — он убегает в туалет.

Назад он возвращается со свертком туалетной бумаги. Он протягивает его мне.

— Извини, подарочной бумаги под рукой не было, — говорит он.

Я принимаюсь разворачивать бумагу, а Терье говорит серьезно:

— Не забывай, дорог не сам подарок, а кто и как его дарит.

Сняв последний слой, я вижу того питбуля из пенопласта, которого Терье сделал на рождественской мастерской.

Это, конечно, не самый дорогостоящий в мире подарок. И он не отличается особой красотой. Но это настоящий подарок, и вручил мне его Терье.

— Спасибо, — говорю я. — Какой он… прекрасный.

Терье опускает глаза, смотрит себе на руки.

— Про питбуля это я наврал, — бурчит он себе под нос.

Становится тихо. Слышно, как у себя в комнате храпит во сне мама.

— Я тоже наврал, — говорю я, пряча в кулак питбуля, похожего на несколько составленных вместе комков, — он страшненький.

Терье провожает питбуля взглядом.

— Мы оба с тобой вруны, — говорит он.


Потом мы играем в новую пиратскую шхуну. Питбуль стал у нас чудовищем, на которого капитан Рыжая Борода и его команда наткнулись на острове недалеко от Африки. Терье играет чудище, а я капитана. Рыжая Борода выучил язык чудовища, и теперь по вечерам они ведут долгие беседы о философии и мироздании. Но команде не нравится их дружба, и поднимается мятеж. Бедным чудищу с капитаном не остается ничего другого, как всех перестрелять.

— Папа бы не ходил такой грустный, будь у него женщина, — говорит Терье. А чудище лежит в трюме и думает о своей семье, оставшейся на родине в Питбулии.

— Мама мужчин в основном боится, — говорю я, пока Рыжая Борода совершает на палубе вечерний моцион.

— Надо бы ей завести мужчину, — говорит Терье. — Заведет — привыкнет.

Я направляю капитана к штурвалу. Надо обойти кой-какие скалы по курсу.

— Когда папе предстоит свидание с дамой, он всегда ужасно напивается, — говорит Терье.

— Мама особенно боится пьяных мужчин…

И вот тут-то меня и осенило. Тут в моей голове и взорвалась, как петарда, эта фантастическая идея. Я посмотрел на Терье.

— У меня есть план, — сказал я.

В глазах Терье вспыхнул огонек. Неужели он подумал о том же самом? Я сказал:

— Может, нам их свести?

Терье задумывается, морща лоб.

— Они уже встречались, — говорит он. — Дело кончилось… неплохо.

Хотя бы попробовать мы можем.

Терье кивает.

— Может, и получится, — говорит он.

— Может быть, — отвечаю я.


Послесловие

<p>Послесловие</p>

Очень трудно жить с мамой, которую донимают страхи. Или с папой, который швыряет в окно рождественскую елку. А если к тому же твои лучшие приятели отнимают у тебя единственное место, где ты мог быть самим собой, а в друзья напрашивается жирный псих? Кажется, что хуже уже ничего быть не может…

И уже не так важно, получится ли праздник, будут ли у тебя подарки и удастся ли поиграть с любимыми игрушками. Просто приходится становиться взрослым. И брать на себя ответственность за себя и своих близких.

За несколько предрождественских дней герою книги Эндре Люнда Эриксена Джиму приходится справляться с таким количеством трудностей, что его отношение ко многим вещам, которые раньше казались естественными, совершенно меняется. Раньше естественным казалось смеяться над тем, кто не похож на тебя и твоих друзей, скрывать от всех свои настоящие мнения и интересы, чтобы не выглядеть в чьих-то глазах «размазней». Казалось, что взрослость заключается в умении пить пиво и смеяться над тем, кто слабее, а дружба — в общении с «крутыми». Но появление в классе странного, агрессивного и отталкивающего Терье помогает Джиму за всей этой мишурой увидеть нечто другое — настоящее.

Книга «Осторожно, Питбуль-Терье!» — для подростков. Потому что в Джиме, который старается казаться старше, чем есть, и подстраивается под более «крутых» одноклассников, многие узнают себя или кого-то из своих друзей — и им станет чуть менее одиноко. А еще они поймут, что только когда перестаешь обманывать самого себя, когда начинаешь отстаивать и защищать то, что для тебя действительно важно, то становишься по-настоящему сильным.

Но роман «Осторожно, Питбуль-Терье!» — и для взрослых тоже. А как еще они поймут, что творится в душе подростка, которому приходится самому справляться с такой сложной и новой для него жизнью? Они могут только догадываться, предполагать, додумывать. А в книге они «из первых рук» узнают, насколько это все непросто и что стоит за попытками подростка прятаться или, наоборот, нападать. Они вдруг вспомнят, как трудно отказаться от своего детства и взвалить на себя груз взрослой жизни и как важно все-таки не бояться, что станешь посмешищем для других, и оставить в душе место для старых игрушек. И поймут, что дети знают и могут гораздо больше, чем порой кажется, и что им можно доверять.



Анна Тихомирова,

психолог, руководитель центра социально-психологической адаптации и развития подростков «Перекресток»