/ Language: Русский / Genre:nonf_biography

Тайны уставшего города

Эдуард Хруцкий

Книга Э.Хруцкого — история криминальной Москвы. Этот мир умеет хранить свои тайны и раскрывает их далеко не каждому. Кровавая банда Панаретова, авантюристы и теневые дельцы, судьба украденных драгоценностей — об этом пишет автор интересно и увлекательно. Читая книгу, мы совершаем экскурсию в город, наполненный загадками и неожиданными открытиями.

ru ru Fiction Book Designer 05.03.2006 FBD-FSM1P21L-BMN1-3HP9-05RP-WJQPDGXRHM6A 1.0

Эдуард Хруцкий

Тайны уставшего города

Глава первая

Криминальные тайны

Тайны уставшего города

Это как сон наяву…

В нем растворяются краски. Очертания становятся нереально зыбкими. Перемешиваются цвета и тени. Я иду по своему уставшему городу, и прошлое, словно обрывки снов, проецируется на старом штопаном экране кинотеатра «Смена», вместо которого нынче построен супермаркет.

И на этом экране я вижу Кузнецкий Мост. Не сегодняшний, многолюдный, с вывесками «АО» и банков, бутиков и супермаркетов, заполненный людьми и лотками с книгами.

Я вижу его залитым тусклым январским светом, заваленный сугробами. Витрины магазинов и окна домов, заклеенные бумажными перекрестьями, дымящие трубы буржуек, выведенные в форточки.

Сорок третий год, зимние каникулы, мы втроем отправляемся в далекую экспедицию с Грузинского Вала на Кузнецкий Мост. Двое из нас едут за книгами, а третий — менять марки.

На Кузнецком Мосту рядом с продовольственным магазином ОРС-9, во дворе филиала Большого театра по воскресеньям бушевала книжная толкучка. Я ехал с надеждой выменять или купить «Граф Монте-Кристо» А. Дюма.

Я прочел только его первую часть и уже несколько месяцев бредил похождениями Эдмона Дантеса.

Мама выделила мне для этих целей квадратную банку американской пайковой колбасы, а дядька — четверку водки.

— Только не продешеви, за нее ты целый шкаф книг купишь, — засмеялся он.

Я уложил свою «валюту» в сумку от противогаза — тогда портфелей не было и все пацаны из нашей школы ходили на уроки с зелеными сумками через плечо — и ринулся на поиски мужественного Эдмона Дантеса.

Минут тридцать я толкался среди пестрого сборища чернокнижников, пока, наконец, меня не окликнул старичок в очках и вытертом зимнем пальто.

— Вы что-то ищете, молодой человек? — спросил меня человек неопределенного возраста.

— «Графа Монте-Кристо».

— Вам повезло, он у меня есть. Что вы можете предложить взамен?

— Четверку, — как опытный пацан с Тишинки, ответил я.

— Не понял?

— Четвертинку водки.

— Вы? — удивился старик.

— Я.

— Покажите.

Я расстегнул сумку и достал бутылку.

— А где вы ее взяли? — недоверчиво спросил старик.

— Дядька дал для обмена.

Водка в военные годы была страшным дефицитом. Старик достал книгу, протянул ее мне, взял четвертинку.

Подошел мордатый мужик в кожаном пальто.

— Смотри-ка, — сказал он, — довоенная. Ты, Гаврилыч, не обижай пацана, дай ему еще чего-нибудь.

— Возьмите, — старик достал из порванного портфеля книгу, — это «Пятнадцатилетний капитан» Жюля Верна.

Я взял том, не веря своему счастью.

— Ты, пацан, если водочкой разживешься, гони сюда, мы тебе библиотеку соберем, — хохотнул мужик в кожаном пальто.

Я спрятал свои сокровища в сумку, застегнул ее на кожаный ремешок и с друзьями отправился в сторону Лубянки, где был марочный базар.

По дороге мы постояли у витрины комиссионки и полюбовались на бронзового орла. Здоровенная птица, раскинув крылья, смотрела на нас из глубины витрины сквозь наклеенные бумажные кресты.

Казалось, орла посадили в клетку и он никак не может разбить ее своими мощными крыльями.

Мы стояли и ждали. Пожилой продавец поглядел на улицу сквозь витринное стекло и включил электричество.

Глаза орла загорались злым желтым цветом.

И он уже казался не узником, попавшим в клетку, а хищником, нашедшим добычу.

Потом глаза его гасли, и орел снова становился несчастным и унылым.

Мы ездили на Кузнецкий за книгами и марками довольно часто и всегда ходили поглядеть на орла.

А в сорок седьмом, после знаменитой девальвации, он исчез из витрины. В том году исчезло многое. Люди, спасая деньги, скупали десятилетиями стоявшие в витринах неликвиды.

Улетела бронзовая птица.

* * *

Хозяин дома, обласканный Государственной премией СССР в области кинематографии, показывает мне в кабинете свои картины, редкие книги. Дом заполнен старыми вещами, дорогими и не очень, но все же безумно интересными. Большинство вещей он унаследовал от отца-академика, но не продал их, а, наоборот, приумножил семейную коллекцию.

На разные голоса отбивают время настольные, напольные, каретные часы, стоящие в разных комнатах.

— Пошли к столу, — торопит хозяин, — давай до общего сбора выпьем водочки.

Мы входим в гостиную, и в меня упирается желтый злой взгляд бронзовой птицы, стоящей на подставке из красного дерева.

Раскинутые мощные крылья, настороженно опущенная голова, хищные когти, впившиеся в постамент.

— Слушай, — говорю я, — это чудо мне знакомо.

Я пересказываю ему историю своих странствий в поисках книг.

— Точно, — хохочет хозяин, — тот самый орел.

— Как он к тебе попал?

— Не поверишь. У нас дача в Удельной, а сосед был крупнейшим московским артельщиком. Упакован, естественно, выше крыши. Он умер, а вдова начала распродавать некоторые вещи. Этого орла она вообще выбросить хотела, говорила, что он приносит несчастье. Покойный муж за огромные деньги за день до девальвации снял его с витрины. Давай выпьем.

Я выпиваю, подхожу к колонне, на которой сидит мой знакомец, и вижу на бронзовом постаменте надпись: «И.Я. Дриллиху в день юбилея от друзей из „Театрального кружка“.

— Наверно, антрепренер, — говорю я хозяину.

— Да бог с ним, давай еще по одной, пока гости не пришли.

Мы выпиваем еще по одной.

* * *

Когда-то он работал в прогрессивной газете «Киевская мысль». Начал там репортером и выбился в фельетонисты. Перо у него было острое, склад ума — язвительный, да и литературным даром был не обделен.

Присяжные поверенные, профессура, врачи-бессребреники, учащаяся молодежь с нетерпением ждут его публикаций. Он принят в домах киевской либерально мыслящей интеллигенции. Он прекрасно пишет, умеет говорить, имеет средства.

Но после убийства Столыпина «Киевскую мысль» начинает прессинговать Губернское жандармское управление, да и начальник Особого департамента полиции МВД империи полковник Еремин не очень доволен линией газеты.

Тучи начинают сгущаться.

Но ему везет. Его приглашает работать сам Иван Федорович Благов, редактор знаменитой газеты «Русское слово».

Так Иван Яковлевич Дриллих становится заведующим петербургским отделом газеты и занимает кабинет на втором этаже в доме «Товарищества Сытина» на Тверской.

Историю человека, которому к какому-то юбилею был подарен бронзовый орел, я приблизительно восстановил, работая в архивах, собирая материал для романа «Полицейский». И хотя сочинение мое было о русской сыскной полиции, мне попадалось огромное количество документов охранных отделений.

Но давайте продолжим историю Ивана Яковлевича Дриллиха.

Он переехал в Москву. После спокойного Киева жизнь бывшей столицы казалась горячечной и нереальной.

В те годы в моду вошло танго. Томные мелодии неслись из закрытых клубов, ресторанов и кабаре.

Вся Москва стремилась попасть в театр миниатюр Арцебушевой в Мамонтовском переулке, где выступала королева танго Эльза Крюгер.

После театров гулявая Москва неслась к «Яру», там особо важным гостям отводили «пушкинский» кабинет: существовала легенда, что именно здесь Александр Сергеевич Пушкин и Аполлон Григорьев слушали цыган.

А ночью на моторах или «голубцах» — дальше по Петербургскому шоссе к светящемуся в темноте стеклянному куполу «Стрельны».

На рассвете ехали к Всехсвятскому — в «Гурзуф» или к «Жану».

То была ночная разгульная жизнь, но была и другая — театральная, литературная, общественная.

Заведующий петербургским отделом был принят в лучших домах Москвы, где собирались художники, писатели, журналисты, актеры и деятели нового вида искусства — кинематографа.

«Русское слово» считалось в Москве серьезной либеральной газетой, ее ведущие сотрудники были украшением любой интеллектуальной компании.

Иван Яковлевич быстро освоился в Москве. Он одевался в магазине австрийской фирмы Менделя. Шляпы и перчатки покупал только у Лемерсье, часы выбирал в магазине Павла Буре, фраки заказывал у Деллоса.

Он появлялся на премьерах в Художественном и у Корша, любил заглянуть на бега, был своим человеком в Английском, Охотничьем и Купеческом клубах.

Обязательно три раза в неделю заходил в «Роял кафе» в Камергерском переулке, дом 1.

Там дорогого гостя встречал сам хозяин, элегантный господин по фамилии Тихомиров. Он усаживал известного литератора за удобный стол и не гнушался выпить с дорогим гостем рюмку бенедектина.

Иногда он что-то говорил Ивану Яковлевичу, и тот быстро выпивал кофе и уходил. Он шел по четной стороне Камергерского. Спокойно, не торопясь, постукивал тростью. Обычный московский фланер. Входил в подъезд последнего дома, поднимался по ковровой дорожке на второй этаж и входил в правую от лестницы квартиру.

Входил — и попадал в «кукушку», так на сыскном сленге именовалась конспиративная квартира. Там его ждал лучший агентурщик политической полиции империи — начальник Московского охранного отделения полковник Мартынов.

Иван Яковлевич Дриллих в картотеке особого отдела МВД числился как секретный сотрудник под псевдонимом «Блондинка».

Он был умный сотрудник. Так называемый «платник», то есть человек, получавший постоянное жалование в Охранном отделении. Получал Блондинка деньги немалые по тем временам — 150 рублей.

Для сравнения приведу две цифры. Армейский подпоручик, окончивший Александровское военное училище, на выходе в полк получал 90 рублей. Капитан, командир роты — 120.

Хорошим сотрудником был элегантный господин литератор с псевдонимом «Блондинка», очень хорошим.

В свое время, читая всевозможные мемуары тех лет, я сталкивался с фамилией либерального литератора. Он был частым гостем в Ясной Поляне у Льва Толстого, навещал в Ялте Антона Павловича Чехова, его в своих очерках упоминает Леонид Андреев как одного из активистов Московского литературного фонда.

Есть эта фамилия и в переписке Алексея Толстого.

В 1916 году вместе с группой русских общественных деятелей Иван Яковлевич ездил к союзникам во Францию и Англию.

К истории, которую я хочу рассказать, Блондинка имеет самое непосредственное отношение. Я уже говорил, что Дриллих заведовал петербургским отделом. И вот он публикует заметку, что столичный промышленник Андрей Ковригин, страстный собиратель живописи, в Гааге в лавочке старьевщика приобрел за копейки валяющуюся среди хлама картину известного голландского художника XVII века Саломона ван Рюисдаля. В каталогах эта картина оценена в восемь миллионов франков. По тем временам деньги баснословные.

Картина, как излагал Дриллих, «написана на холсте длиною в 1 аршин и шириной 10 вершков и изображает пейзаж с группой деревьев и прудом с плавающими утками. Несмотря на старину, картина прекрасно сохранила свежесть красок, общий колорит, прозрачный воздух, тени и мельчайшие отделки подробностей».

Далее говорилось, что редкое полотно стало жемчужиной коллекции господина Ковригина и находится в его доме на Шестой линии Васильевского острова, нумер 21.

Вроде ничего особенного, заметка как заметка. Обычная информация петербургского отдела.

Так бы и жил либеральный литератор Иван Яковлевич Дриллих в свое удовольствие в Москве, посещал салоны, на Татьянин день в ресторане «Эрмитаж» произносил острые спичи, если бы не Февральская революция.

У полковника Мартынова на связи было восемь особо важных секретных сотрудников. В день смены власти он предупредил их и приказал исчезнуть из города. Их оперативные дела он изъял из своего сейфа и уничтожил.

Когда толпа громила Охранное отделение, а либеральные интеллигенты, возглавившие ее, судорожно уничтожали материалы о своей причастности к политохране, Иван Яковлевич пришел к Благову и сказал, что ему нужно срочно ехать в Петроград.

Желание его было вполне закономерным. Все главные события происходили в северной столице.

Иван Яковлевич уехал в Петроград, а потом в Финляндию.

Надо сказать, что было еще одно дело секретного сотрудника Блондинки. В агентурной картотеке особого отдела Департамента полиции на Гороховой. Правда, оно было не таким подробным, как в Москве, но все-таки имелось.

Оно и поступило в распоряжение Комиссии по обеспечению нового строя, которая занималась Охранным отделением.

На деле И.Я. Дриллиха стоит штамп «не разыскан».

* * *

Ну, а теперь Берлин. Конец декабря 1921 года. Гражданская война практически закончена. Перманентные очаги восстаний, вспыхивающие на территории России, не в счет. Солдаты и офицеры многочисленных белых армий томятся на острове Галлиполи, в Польше, в Маньчжурии.

А в оставленной белыми России необыкновенные перемены. Новая экономическая политика. НЭП. И сразу появились на прилавках магазинов забытые продукты, запели цыгане в частных ресторанах, в витринах модных лавок выставлены французские костюмы, немецкие пальто и английская обувь.

НЭП — время надежд русской эмиграции. Именно в декабре 1921 года в Берлине в элегантном кафе «Ландграф» на Курфюрстенштрассе, 75 случилось знаковое событие в духовной жизни русской эмиграции: состоялось первое заседание «Дома искусств». Когда-то клуб с таким названием существовал в Петербурге и в нем проводила время веселая столичная богема.

«Дом искусств» в кафе «Ландграф» собирался раз в неделю, но заседания его были необыкновенно интересными: здесь выступали Алексей Ремизов, Андрей Белый, Алексей Толстой, Илья Эренбург. Даже красный нарком Алексей Рыков, будучи в Берлине, посетил этот литературно-художественный клуб. Что, кстати, припомнил ему на знаменитом процессе бывший меньшевик генеральный прокурор Андрей Вышинский.

Итак, писатели, художники, актеры, музыканты, галерейщики, коллекционеры, антиквары приходили на Курфюрстенштрассе, чтобы почувствовать дух ушедшей России.

В 1924 году на заседании клуба приехавший из России профессор Новиков выступил с лекцией. Он рассказывал, как гибнут художественные ценности в советской России. В частности, Новиков поведал об исчезнувшей коллекции Андрея Ковригина и вспомнил статью в «Русском слове» о картине Рюисдаля. Оказывается, она единственная сохранилась в бывшем особняке промышленника, в котором нынче открыт Музей быта. В него ходят, чтобы посмотреть, в какой роскоши жили раньше представители класса эксплуататоров.

Новиков рассказал, что редкая картина, вынутая из дорогой рамы, стоит прислоненная к стене, символизируя плохой вкус ушедшего общества.

На лекцию Новикова пришел антиквар, финский подданный Герман Шварц.

Прежде чем стать гражданином Суоми, он держал в Москве антикварную лавочку. Торговал всякой безделицей. Это было видимой частью его коммерции. Основным же занятием Шварца являлась скупка краденых картин, которые он переправлял в Княжество Финляндское, а оттуда полотна расходились по частным европейским коллекциям.

Война 1914 года приостановила коммерческую деятельность Шварца, тем более что его делами активно начал интересоваться чиновник для поручений Московской сыскной полиции Иван Косоверьев.

Несколько раз Шварца приглашали для беседы в тверскую полицейскую часть и даже в Гнездниковский переулок, где находилась Московская сыскная полиция.

От греха Герман Шварц решил уехать в Петроград, где на некоторое время затих, а потом занялся знакомым промыслом. Перед самой Февральской революцией его делом заинтересовался лично начальник Петроградской сыскной полиции статский советник Кирпичников.

Так фамилия Шварца попала в оперативную картотеку российского сыска.

* * *

Двенадцатого сентября 1925 года в Музее быта на Шестой линии Васильевского острова появился посетитель. Он не походил на студентов и мелких служащих в толстовках и дешевых пальто. Посетитель был одет в серый твидовый реглан, шляпу-борсалино, дорогие туфли. Он обошел музей и надолго задержался у картины Рюисдаля, любуясь утками, плавающими по мирной глади пруда.

А ночью того же дня четверо фартовых ребятишек подъехали на извозчике к музею. Спортивный молодой человек поднялся по водосточной трубе на второй этаж, «пластырем» (тряпкой, намазанной клеем) выдавил стекло, проник в зал, вынул картину из рамы и спустился по трубе на улицу.

Фартовые, сделав дело, уехали на извозчике в неизвестном направлении.

Герман Шварц, слушавший лекцию профессора Новикова год назад в Берлине, не знал, что злополучную картину атрибутировали, оценили и внесли в реестр госценностей. Поэтому Ленинградский уголовный розыск занялся этим делом весьма серьезно. Сыщиков заинтересовал рассказ о богатом посетителе, долго стоявшем у знаменитой картины.

Один из инспекторов ЛУРа, бывший сотрудник сыскной полиции, поднял архивы и нашел оперативное производство на Германа Шварца. В деле имелась фотография антиквара.

Работники музея опознали в нем богатого посетителя. Все остальное было делом техники. Утром в номер гостиницы «Европейская», где проживал антиквар, пришли сотрудники ЛУРа.

Шварц раскололся на первом же допросе. Ему сказали, что если он поможет следствию, то по возвращении картины его выпустят в Финляндию.

Кстати, так и произошло, но если бы сыщики знали, что Шварц готовил в Москве ограбление Музея изящных искусств, они вряд ли выполнили бы свое обещание. Но они об этом не знали.

Картины у Шварца не было, он побоялся брать ее после ограбления.

Тогда в ЛУРе была разработана операция.

В «Европейской» поселился приехавший из Лондона антиквар Джон Латипак, при нем постоянно находился переводчик Людвиг Михайлович.

Шварц в пивной на Лиговке оставил сообщение буфетчику, что покупатель прибыл. На следующий день в гостинице появился некто Иван Вдовин, известный питерский вор. Он выяснил, где живет англичанин, и поднялся к нему. Через переводчика они договорились, что Латипак готов приобрести картину за 50 тысяч червонцев.

На следующий день в гостиницу в номер к англичанину пришли трое. Да, они принесли картину, но сумма их не устраивала. Началась торговля. Тогда Латипак попросил предъявить картину. Иван Вдовин достал ее из мешка. Латипак что-то сказал Людвигу Михайловичу по-английски.

— Господа, — перевел тот, — мой работодатель согласен с вашей ценой. Он готов заплатить и предлагает обмыть сделку.

Переводчик дернул шнур звонка. В дверях появился официант.

— Шампанского, — приказал Людвиг Михайлович и выдернул из кармана наган.

В руках англичанина тоже оказался пистолет, а из-за оконных портьер выскочили вооруженные агенты угрозыска.

— Руки вверх! — скомандовал официант, который оказался начальником 3-й бригады ЛУРа.

Урки даже не успели достать оружие, ошеломленные матом, которым их крыл не знавший русского языка «англичанин».

Были задержаны все, кроме спортивного молодого человека, выкравшего картину. Он был не питерский. Сделал дело, получил деньги и исчез. Ничего о нем не мог сказать и Шварц, сославшись на случайное знакомство.

* * *

И снова Камергерский. В том же доме, где находилась «кукушка» полковника Мартынова, на последнем этаже проживал молодой человек по фамилии Федоровский. Он был известным московским теннисистом, состоял в московском гимнастическом обществе. Деньги зарабатывал обучением нэпманов и ответработников умению владеть ракеткой.

Жизнь он вел рассеянную и светскую. Ночами кутил в «Ампире» или «Метрополе». Любил послушать Хенкина в кабаре «Нерыдай» и попытать счастья в казино на Садово-Триумфальной.

В ночь на Пасху 1927 года он подошел к Музею изящных искусств, подождал, пока ударят колокола пасхального благовеста, поднялся на галерею, выбил стекло, проник в музей и вырезал из рам пять картин. Каждая из них представляла огромную художественную ценность.

Надо сказать, что музей в те легендарные годы охраняли старики-сторожа, обычно спавшие у входа.

Итак, теннисист Федоровский взял работы: Дж. Пизано «Бичевание Христа», «Христос» Рембрандта, «Се человек» Тициана, «Святое семейство» Корреджо и «Иоанн Богослов» Дольчи.

МУР стал на уши. Отрабатывали все возможные версии. Трясли всех музейных и церковных воров, не только бывших на свободе, но и сидящих по тюрьмам.

Агентура работала на пределе. Почти ежедневно проходили облавы на малинах, блатхатах и в подпольных катранах.

Ничего.

Солидные воры мамой клялись, что дело слепил или залетный, или фраер.

А Федоровский продолжал жить рассеянной светской жизнью. Заводил романы, играл по маленькой, прекрасно одевался и гулял в кабаках.

Его ученики — новые советские чиновники — помогали своему милому тренеру решать массу бытовых проблем, дела его шли неплохо.

А он ждал, ежедневно ждал весточки от Шварца. Он не ведал, что заказчик хоть и был отпущен обратно в Финляндию, но пересечь советскую границу уже никогда не сможет.

Через год Федоровский понял, что Шварц не появится. Продать картины он не мог по двум причинам. Во-первых, боялся; во-вторых, у него не было накатанных связей. Он не был блатным и знал только игроков, людей ненадежных и болтливых.

Шло время, и закончился НЭП. Начался период индустриализации. Загремела железом первая пятилетка.

Исчезло в небытие казино на Садово-Триумфальной, растворились во времени игорные дома и веселые кабаре. Начались суровые будни.

А Федоровский пристроился к бегам в надежде, что лошадь привезет ему долгожданное счастье.

Он угадывал и попадал. Опять угадывал и опять попадал.

В тридцатом году Федоровский проигрался в пух и прах и одолжил крупную сумму у Вити Ермакова по кличке «Блин», урки, державшего бега.

И эти деньги увезли куда-то лошадки с номерами на попонах.

Витя был человеком серьезным, за деньги вполне мог отправить поплавать в мешке по Москве-реке.

Федоровский сказал Блину, что денег нет, но есть ценные картины.

Витя сказал:

— Предъяви.

Он отвез Витю в Покровское-Стрешнево и выкопал из тайника картины.

Витя сказал, что подумает. Он, авторитетный московский уркаган, знал, чту прячет Федоровский. И он решил не связываться. Более того, нарушая блатной кодекс, сдать должника уголовке.

И Витя пошел в МУР к Тыльнеру.

Так закончилась эта странная история, в которой переплелись бронзовая птица из витрины на Кузнецком, агент охранки Блондинка, «Дом искусств» в Берлине, жулик Щварц, светский теннисист и уголовник.

* * *

Вот и прервался сон наяву. Но в памяти остались горящие глаза бронзовой птицы, стерегущей тайны моего усталого города.

Тени кафе «Домино»

Я не помню старую Тверскую. Когда я начал совершать опасные экспедиции со двора дома в центр, улица Горького, за исключением неких мелочей, была практически такой же.

И всем известный дом, в котором помещались модная парикмахерская, винный магазин и знаменитое «Кафе-мороженое», никаких исторических ассоциаций у меня не вызывал.

Сколько раз, фланируя по московскому Бродвею, я проходил мимо него, спокойно поглядывая на очередь у входа в храм пломбиров, не задумываясь, что было раньше на этом месте.

Узнал я об этом значительно позже, когда пришел работать в «Московский комсомолец». В 1958 году партийные власти изобрели новую газету — «Ленинское знамя» — для популяризации социалистических побед Подмосковья.

Напротив нашего отдела разместилось подразделение, которое освещало в новом издании культуру и информацию. Занимался этим Александр Борисович Амасович. Человек умный, начитанный и необыкновенно элегантный.

Мы с ним, несмотря на разницу в возрасте, подружились. Александр Борисович начал работать в газете, по-моему, еще во времена НЭПа и был кладезем всевозможных занимательных историй из жизни разных знаменитостей. К нему часто заходил его приятель Евгений Иванович, к сожалению, фамилию его не помню точно. Это был крупный человек с седой шевелюрой, разделенной безукоризненным пробором, всегда элегантно одетый. Он начинал свою карьеру репортером в газете «Русское слово», которую редактировал знаменитый Иван Федорович Благов.

Евгений Иванович был потрясающим мастером устного рассказа. Несколькими словами он, словно скульптор глиной, вылепливал образы знаменитых журналистов прошлого: мастера сенсаций Олега Леонидова, редактора «Синего журнала», а позже «30 дней» Василия Регинина, великого московского репортера Владимира Гиляровского.

Евгению Ивановичу было чуть за шестьдесят, но мне он казался необыкновенно старым человеком. Когда он появлялся в редакции, Амасович звонил мне, и я летел на второй этаж за коньяком и закуской.

Мы запирались в кабинете, пили трехзвездочный армянский, и я слушал рассказы моих старших коллег.

Потом мы уходили из редакции и переулками пробирались в бывший Камергерский, тогда проезд МХАТа, сворачивали направо и заходили в магазин «Российские вина». Там, при входе, вольготно раскинулся мраморный прилавок, на котором теснились бутылки шампанского. Мы брали по бокалу и по конфете.

— Господи, — сказал Евгений Иванович, — сколь же лет я пью на этом самом месте.

— Ровно сорок, — засмеялся Амасович.

Увидев мое удивление, Евгений Иванович пояснил:

— Раньше здесь находился дом 18 по Тверской улице. А в нем на первом этаже — знаменитое кафе поэтов «Домино». Интересно, что на втором этаже висела вывеска лечебницы для душевнобольных, и мы в редакции всегда говорили: «Пойдем в сумасшедший дом».

А здесь действительно был сумасшедший дом. Вечерами сюда приходили поэты, журналисты, писатели, актеры, художники и, конечно, налетчики. Здесь выступали Сева Мейерхольд и Володя Маяковский, Рюрик Ивнев… А Сережа Есенин даже написал стихи об этом кафе.

— Какие?

А когда ночью светит месяц,
Когда светит… черт знает как,
Я иду, головою свесясь,
Переулком в знакомый кабак.
Шум и гам в этом логове жутком,
Но всю ночь напролет, до зари,
Я читаю стихи проституткам
И с бандитами жарю спирт.

Евгений Иванович читал профессионально, как актер, но тихо, чтобы не привлекать внимания веселых соотечественников, освежающихся шампанским.

В конце каждой строки он взмахивал бокалом, словно ставя точку.

— Когда-нибудь я напишу книгу о той прекрасной поре, — сказал он.

Евгений Иванович умер через два года, так и не написав свою книгу. Сердце московского репортера не выдержало. Он писал в газету о революции, Гражданской войне, НЭПе, размахе пятилеток. В сорок первом ушел на фронт и от Москвы до Берлина прошел корреспондентом дивизионной газеты.

В пятьдесят втором получил десятку, вернулся в пятьдесят пятом и снова писал репортажи. Ушел из газеты, унеся свое главное богатство — память.

А с кафе «Домино» мне пришлось столкнуться, изучая материалы Уголовной секции МЧК, возглавляемой талантливым оперативником Федором Мартыновым. В те годы именно его служба занималась борьбой с бандитизмом в Москве.

* * *

Итак, Москва, Тверская, 18, кафе «Домино». Гражданская война. Разруха. Трудности с продовольствием, теплом, электричеством.

Вечерами в кафе негде было сесть. Вся богемная Москва тех лет прибегала сюда на огонек.

Странный, хининно-горький напиток, именуемый кофе, из брусничного листа чай, серого цвета эклеры на сахарине, как лакомство — котлеты из конины и для избранных — ханжа, водка-сырец.

Но не это главным было здесь. Люди приходили в кафе послушать стихи, поспорить. Страна находилась на изломе. Какой она будет? Что ждет всех? Об этом дискутировали поэты и артисты.

Иногда мирные диспуты переходили в кровавые драки, но все обычно кончалось миром.

В «Домино» выступал Маяковский, молодые актеры Художественного театра читали монологи, прелестные актрисы московской драмы пели романсы.

Любили заглянуть сюда и московские налетчики. Элегантные, уверенные в себе молодые люди.

По данным МЧК, каждая вторая дама в кафе была проститутка. Но не панельная, отлавливающая клиентов на Тверской, а дама с собственной квартирой.

Все это смешанное общество прекрасно уживалось между собой и становилось единым организмом завсегдатаев.

Спекулянтам и уголовникам в те годы, как, впрочем, и сейчас, льстили короткие отношения с литературными и театральными знаменитостями, они накрывали столы и плакали под стихи Есенина.

В кафе поэтов зачастили два прекрасно одетых молодых человека. Они были весьма щедры, деньги у них водились, а главное, Володя и Паша всегда приносили с собой очищенный спирт.

В те былинные времена из-за перебоев с бензином в авто использовали спиртовую смесь. После минимальной очистки умельцы, а ими были все до одного шоферы, получали чистый спирт.

Евгений Иванович рассказывал, что спирт пился весьма легко, только имел аптечный привкус.

Любопытное совпадение. Вспомним строчки Сергея Есенина: «…И с бандитами жарю спирт».

В начале двадцатого года в Москве случилось несколько налетов на артельщиков. В переводе на сегодняшний язык — кассиров-инкассаторов.

В феврале был ограблен артельщик фабрики «Богатырь». Налетчики унесли 3 миллиона 500 тысяч рублей.

На Маросейке в апреле опять нападение на артельщика Центрпленбежа, взята та же сумма.

Через несколько дней на Разгуляе жертвой стал артельщик Главкожи. На этот раз бандиты взяли 10 миллионов.

А в мае их добычей стали 23 миллиона, отпущенные банком на зарплату рабочим дрожжевого завода.

Во всех случаях в нападениях участвовало пять человек, они были прекрасно вооружены, лица их прикрывали театральные бутафорские бархатные полумаски.

Пока оружие применялось только как фактор устрашения. Все налеты были «сухими».

Четырнадцатого октября 1920 года в 12 часов пополудни артельщик Народного банка перевозил на автомобиле восемь мешков бумажных денег. Его сопровождали два охранника. В Третьяковском проезде, на Никольской, в самом центре Москвы дорогу им перегородил грузовик. Из него выскочили пятеро в масках, угрожая наганами, разоружили милиционеров и перегрузили мешки в грузовик.

Добыча составила 287 миллионов 560 тысяч рублей.

Водитель машины Старостин крикнул одному из бандитов:

— Ты что делаешь, Пашка!

И немедленно был убит. На этот раз бандиты пошли на «мокруху».

А через десять дней к красивой молодой даме в Столешниковом переулке подошли двое в кожанках.

— Мадам, мы комиссары ЧК, прошу пройти в машину.

Надо сказать, что аббревиатура спецслужбы в нашей стране во все времена действовала ошеломляюще на соотечественников.

Испуганная дама села в машину.

А через два дня так же была задержана еще одна красавица в Каретном у сада «Эрмитаж».

Потом это повторилось на Большой Никитской и Театральной площади.

Всех дам увозили на авто за Дорогомиловскую заставу и там «в доме с застекленной террасой» насиловали. Потом вывозили на дорогу и выбрасывали из машины. Кроме названия заставы и «дома с террасой», испуганные женщины ничего сказать не могли.

Возможно, дело бы так и прикрыли, если бы одна из красавиц не была восходящей звездой Малого театра, а вторая не принадлежала к когорте многочисленных подруг наркома Луначарского. Делом по изнасилованию занялись не только МУР, но и уголовная секция МЧК.

Однажды актриса Малого театра со своим душевным другом, известным тогда трагиком, пришли в кафе «Домино».

Там все было, как всегда. В холодном прокуренном зале, не снимая пальто, шуб и бекеш, сидела творческая элита Москвы, спорила, ела и бесконечно курила. В холодном воздухе табачный дым плавал облаками под потолком.

За столиком у эстрады расположилась компания, где главными были Володя и Паша.

— Это они, — сказала актриса.

— Кто? — спросил трагик.

— Те, кто насиловал меня. Задержи их.

— Ты с ума сошла. Это же бандиты. Ты же говорила, что у них оружие. Давай скорее уйдем, чтобы они тебя не узнали.

Конечно, одно дело играть героя на сцене и совсем другое — быть храбрым на улице. Трагик силой уволок свою подругу из кафе.

Но «Домино» и его посетители всегда вызывали неослабный интерес у чекистов. Поэтому кафе было надежно «оперативно прикрыто». Разговор актрисы с трагиком услышал сидящий за соседним столом сотрудник уголовной секции МЧК, которого все знали как репортера «Красной газеты».

Он дождался, когда Паша и Володя закончат гулять, и пошел за ними.

Миновали Камергерский, пересекли Дмитровку и вышли на Кузнецкий Мост. Там гуляки сели в машину «руссо-балт» зеленого цвета с номером Реввоенсовета республики.

Той же ночью было установлено, что Володя — Владимир Викторович Иванов — шофер этой серьезной организации, а Паша — Павел Дмитриевич Голышев — водитель Главного военно-инженерного управления. Выяснилось, что Иванов живет в собственном доме за Дорогомиловской заставой, а Голышев — в доме 3 по Банному переулку.

Брать их решено было на рассвете.

Домик Иванова чекисты вместе с муровцами обложили со всех сторон. Тогда не было ни спецназа, ни СОБРа, ни ОМОНа. Бандитов брали сами оперативники и, надо сказать, делали это ничуть не хуже, чем их избалованные силовой поддержкой потомки.

Одновременно высадили три окна. В дом ворвались опера.

— Не двигаться, ЧК!

Иванов успел выстрелить всего один раз, к счастью — никого не задев.

Обыск показал много интересного. Кроме нескольких стволов оружия и большого количества патронов было найдено шесть бархатных театральных масок и много денег.

— Откуда оружие? — спросил задержанных Мартынов.

— С фронта из командировки привез, время-то бандитское, а с пистолетиками спокойнее. — Иванов закурил дорогую папиросу.

— А маски откуда?

— Мы с ребятами решили на Новый год представление устроить, вот и купил их в кафе «Домино» у одного бутафора.

— Тебя, Иванов, опознала женщина, которую вы изнасиловали.

— Начальник, — Иванов засмеялся, — слушай ты баб больше. Да, привозил их сюда, имел их. Но они сами ехали за деньги.

— Вот о них-то и поговорим, — улыбнулся Мартынов. — Где ты, братец, такие капиталы нажил?

— Что в карманах, то мое. А остальное вы мне подбросили.

— Ну что же, поедем на Лубянку, там ты нам все расскажешь. Вспомнишь даже то, чего не было.

Голышева брали также на рассвете. Дверь квартиры ломать не стали. Опера из МУРа привезли специалиста, работавшего еще в московской сыскной полиции. Он спокойно открыл три замка, а металлическую цепочку разрезал специальными кусачками.

Стараясь не шуметь, вошли в квартиру. В спальне на здоровенной кровати с медными шарами безмятежно спал шофер Паша в объятиях дамы. Как выяснилось, это была его соседка, жена военного инженера, воюющего на Южном фронте. При обыске нашли оружие, патроны и деньги.

И тут старшего группы Волкова словно осенило:

— За что же ты, Паша, Старостина убил? Он же кричал: «Что ты делаешь, Паша?!»

— Все скажу, — перепугался Голышев.

На Лубянке он подробно описал все эпизоды и выдал остальных сообщников. Они также были шоферы разных советских учреждений. У одного из них, Шилова, при обыске в подвале обнаружили маленькую типографию, где он печатал фальшивые деньги. Подельники о его полиграфическом увлечении ничего не знали.

Было решено усилить наблюдение за завсегдатаями кафе поэтов «Домино».

И вот один из крупнейших авантюристов той революции, командарм Юрий Саблин, человек контактный, веселый, склонный к писательству, привел в кафе странного курчавого губастого человека, который немедленно подружился с Анатолием Мариенгофом и Сергеем Есениным.

Человек этот не выдавал себя за репортера, поэта или художника. Он представился предельно просто:

— Зав отделом ВЧК Яков Блюмкин.

У него было отрицательное обаяние. Он много пил, но «держал удар», не скупился в расходах, тем более что их ему оплачивала контора, и проживал во втором Доме Советов.

Очень быстро Блюмкину удалось стать своим среди этих веселых и невоздержанных в разговорах людей. Он старался ни с кем не спорить, а наоборот, подтолкнуть собеседника на откровенный разговор. Он мог помочь и помогал. Архивы свидетельствуют, что он выручал из цепких рук своих коллег Николая Клюева, Рюрика Ивлева и Сергея Есенина.

Однажды в кафе пришел молодой артист Игорь Ильинский. Одет он был бедненько, а ботинки были латаные-перелатаные. На улице слякотно, вот и решил Игорь Владимирович почистить их бархатной портьерой.

Блюмкин сидел за столом с Сергеем Есениным и Мариенгофом. Он увидел это и заорал на весь зал:

— Хам! Сволочь! Убью!

И выхватил браунинг.

Есенин навалился на него, вырвал оружие.

— Ты чего, Яша, совсем сдурел? Это же замечательный артист. Наш товарищ.

— Он сволочь и хам, я его все равно убью. Отдай оружие.

— Будешь уходить, отдам, — отвечал Есенин.

О Якове Блюмкине писали много всего. Например, ему было предъявлено в ОГПУ после ареста обвинение, что он растратил в Палестине и Турции казенные деньги. Но никакого документального подтверждения этому нет.

Многие писали о нем как о трусе. Анатолий Мариенгоф в своем «Романе без вранья» рассказывал, что Блюмкин был человеком трусливым и частенько просил их с Есениным проводить его домой.

Что— то не «стыкуется»: чекист был семь раз ранен, причем четыре раза холодным оружием в рукопашном бою.

Странная какая-то биография была у этого человека, в ней оказывалось много провалов. Причем их по сей день не могут восстановить специалисты, изучающие историю ВЧК-ОГПУ.

Революция всегда выносит авантюристов на мутной волне. Именно она вынесла к вершинам власти сына приказчика с одесской Молдаванки. В двадцатом году, когда Блюмкин появился в «Домино», ему исполнилось всего двадцать два года. Но ему было о чем рассказать изумленным слушателям.

В Одессе он дружил с Михаилом Винницким, знаменитым Мишкой Япончиком. Изучая нашу криминальную историю, могу сразу сказать, что Япончик в основном занимался вымогательством, а совершал налеты лишь после того, как ему отказывались платить дань.

Начиная с одесских рассказов Исаака Бабеля и заканчивая публикациями нынешними, Винницкий предстает королем преступного мира России. Но он ни в какое сравнение не идет с такими бандитами, как Сабан, Кошельков, Гришка Адвокат, орудовавшими в Москве.

Но вернемся к Якову Блюмкину. Вместе с Винницким в 1918 году он формировал Первый железный революционный отряд, состоявший из молдаванского ворья и бандитов.

История этой воинской единицы была короткой и бесславной. Одно дело грабить мирных еврейских коммерсантов, совсем другое — драться с профессиональными вояками из дивизии Дроздовского.

Железный отряд бросил фронт, а его командира, Мишку Япончика, расстреляли.

Но Яков Блюмкин заслужил всероссийскую славу после убийства в Москве германского посла Мирбаха. Надо сказать, что тогда Яков Блюмкин уже был комиссаром ЧК. Вполне естественно, что его объявили в розыск. Но Ленин в телефонном разговоре сказал Дзержинскому, что убийцу надо искать со всем старанием, а находить — не обязательно.

Посол граф Мирбах, мастер политических интриг, наделенный особыми полномочиями, снабжал деньгами нужных Германии людей и, говоря нынешним языком, был «смотрящим» за использованием денег.

Блюмкина найти было не сложно, он продолжал работать в ЧК на Украине. В двадцатом году он возвращается в Москву и становится слушателем Академии Красной армии по восточному факультету, на котором готовили разведчиков.

Яков Блюмкин был добрым гением богемы из кафе поэтов «Домино». Он щедро угощал их, помогал деньгами, доставал ордера на одежду и обувь. Он даже стал одним из учредителей поэтической «Ассоциации вольнодумцев» и, естественно, своим человеком в кругу имажинистов.

Много позже Блюмкину начнут приписывать смерть Есенина. Якобы именно он убил поэта на конспиративной квартире в Ленинграде, потом чекисты перенесли его в номер гостиницы «Англетер». А потом кровью Есенина он написал знаменитые прощальные стихи.

Блюмкин действительно сочинял вирши, но написать такие строчки вряд ли бы сумел.

В том же двадцатом Блюмкин исчезает из Москвы, чтобы всплыть в Иране. Там, в северной части, на штыках Красной армии создается самопровозглашенная Гилянская Советская Республика со столицей городом Решт.

Блюмкин — комиссар Гилянской Красной армии и одновременно член компартии Ирана.

О Якове Блюмкине можно рассказывать бесконечно. Но он уехал из кафе «Домино» в Иран, и на этом мы его покинем.

Блюмкина расстреляли в 1929 году. Ему был всего тридцать один год.

* * *

Однажды, в 1959 году, мне позвонил начальник МУРа Иван Васильевич Парфентьев и сказал:

— Зайди, я тебя с интересным типом познакомлю.

В кабинете Парфентьева сидел благообразный, хорошо одетый человек.

— Эх, Борис Васильевич, — сказал Парфентьев, — вам уже за семьдесят, а вы все никак не успокоитесь.

— Обижаете, Иван Васильевич, — хорошо поставленным голосом ответил Борис Васильевич, — ваши сотрудники при обыске ничего не нашли.

— За что, на этот раз, я вам, Борис Васильевич, приношу извинения от лица уголовного розыска. Вот предметы, изъятые у вас. Распишитесь в получении и ступайте домой по весенней прохладе.

Борис Васильевич взял большой конверт, вынул из него три колоды карт и пачку фотографий. Он нарочно долго рассматривал их.

Я заглянул через его плечо и увидел молодого Бориса Васильевича и Маяковского, они с киями в руках стояли у бильярдного стола. На другой фотографии он был увековечен с Сергеем Есениным.

— Вы были знакомы с ним? — удивился я.

— Дружен, — ответил он. — Мы познакомились в кафе поэтов «Домино». Я тогда был известным кинописателем.

Когда Борис Васильевич ушел, Парфентьев сказал:

— Великий карточный шулер с дореволюционным стажем. Третьего дня выкатал у двух грузин восемьдесят тысяч. Чешет дураков уже лет сорок и ни разу не попался.

Фамилия Бориса Васильевича была Соболевский. В 1915 году его за нечестную игру выгнали из Катковского лицея. Но на фронт он не попал. Папенька, один из руководителей Союза городов, пристроил его в киноотдел Александровского комитета. Соболевский делал сценарии военных агитфильмов. Потом в кинотовариществе «Талдыкин, Козловский, Юрьев и К0» стал писать сценарии больших фильмов. Так что в «Домино» его знали как заметного по тем временам кинописателя.

Но главной статьей его дохода была игра. Он был одним из лучших шулеров игроцкого мира страны. Не просто лучшим, но и самым удачливым. Много раз опера пытались его «заловить», но всегда неудачно.

* * *

На месте кафе «Домино» стоит большой дом. Массивный, надежный. Именно такие строили тогда, у них даже есть название — сталинские дома.

И те, кто приходит сегодня в винный магазин, вряд ли знают, что много лет назад на угол Камергерского и Тверской приходили люди великие и смешные, добрые и жестокие, веселые и грустные.

Они ушли от нас вместе с той неведомой жизнью. Но на Тверской живут их тени. И в нашей памяти они загадочны и интересны. Потому что прошлое всегда кажется увлекательнее, чем настоящее.

Налет по наводке

Утром на кухне заголосило радио, призывая нас всех отметить день рождения Владимира Ильича Ленина ударным трудом на ленинском субботнике.

Ехать на работу ужасно не хотелось, но начальство достало какие-то пожелтевшие списки, в которых значилось, что я уже который год подряд манкирую бесплатным трудом во славу КПСС.

Я приехал в «контору» и не пожалел об этом. Издательство «Молодая гвардия» уничтожало старые архивы. Многие десятилетия в стенных шкафах пылились папки с делами, заведенными на авторов. И хотя это были не уголовные дела, но на оперативные они очень смахивали.

В папках до пятьдесят пятого года хранились авторская карточка и анкета автора, вся переписка по поводу его рукописи, внутренние рецензии, заключения редактора, заведующего редакцией.

Анкета автора попадала в отдел кадров к соответствующему сотруднику, и он «пробивал» ее со всем положенным чекисту мастерством.

Если автор не имел родственников за границей, не стоял на платформе, чуждой партийной, не находился на временно оккупированной территории, не имел среди родственников врагов народа, его рукопись рассматривалась. В противном случае вызывали рецензентов — «палачей», и они из любого, даже самого гениального, романа делали форшмак.

Впрочем, хочу оговориться: профессия эта существовала вплоть до перестройки. Когда издательству надо было отказать хорошему писателю, к примеру такому, как Юрий Трифонов, или Василий Аксенов, или, упаси боже, Владимиру Войновичу, вызывались именно такие специалисты. Они ничего не теряли, анонимность их работы была гарантирована, а платили за это вполне прилично. Вот они и рубили коллег, как кавалеристы лозу, забыв на время о своих либеральных взглядах.

Кстати, на всевозможных сборищах по поводу присуждения премий «Триумф» или Букер, которые так любят показывать по телевидению, за обильными столами я постоянно наблюдаю их лица в тесном соседстве с молочными поросятами.

Но вернемся в «Молодую гвардию» в день ленинского субботника.

Я с интересом просматривал папки сороковых годов, читал рецензии и отзывы на работы никому не ведомых авторов и думал, что среди этих неизвестных наверняка были новые Платоновы, Катаевы, Булгаковы. Шкаф со старыми папками стал могилой неизвестного писателя.

И вдруг в одной из папок середины пятидесятых я встретил знакомую фамилию — Аркадий Адамов.

Его повесть «Дело „пестрых“ рецензировали корифеи тогдашней литературы. Авторы романов „Далеко от Москвы“, „Белая береза“, „Кавалер Золотой Звезды“. Я специально не называю эти три фамилии, так как вряд ли названия романов и их авторы знакомы нынешнему читателю. Но тогда, в середине пятидесятых, это были три столпа отечественной словесности, сталинские лауреаты, орденоносцы, секретари Союза писателей.

Они по-разному оценивали язык и стиль молодого автора. Оценки ставили от пятерки до тройки, но в одном они были непримиримы и беспощадны: таких людей, о которых пишет Аркадий Адамов, нет и не может быть в нашей стране, практически закончившей строительство коммунизма. Где автор разыскал эту галерею подонков!

Позже я выяснил, что по поводу повести «Дело „пестрых“ было еще несколько здоровенных томов переписки.

Об этом я, естественно, рассказал Аркадию Адамову, а он поведал мне о своих мытарствах.

Главное, на что указывали рецензенты, были нетипичные представители общества. Герои Адамова сильно отличались от надуманных персонажей Ажаева, строителей газопровода, или кубанских колхозников Бабаевского. Персонажи Адамова были люди, с которыми мы постоянно сталкивались на улице, в магазине.

Сегодняшний детектив часто напоминает жанр «фэнтези», а раньше, могу сказать исходя из собственного опыта, работа над криминальным романом — это было прежде всего изучение эпохи и подлинных уголовных дел. Иногда из нескольких реальных персонажей собираешь один, который начинает жить на страницах книги.

Конечно, образ главного преступника в «Деле „пестрых“, Папаши, был собирательным, но если внимательно прочесть роман, то можно узнать, что когда-то он имел кличку „Пан“. А это вполне реальная фигура уголовного мира. У него была всепоглощающая страсть коллекционировать миниатюры, но, в отличие от литературного героя, он никогда не был бандитом и убийцей. У него имелась другая, доходная, но менее опасная уголовная специальность — наводчик. Работа эта посложнее, чем просто ворваться со стволами в контору или кассу, убить сторожа, припугнуть кассира и уйти. Настоящий наводчик — это организатор налета. Он не просто говорит: „Завтра в артель „Напрасный труд“ привезут два миллиона упаковок“. Это не подвод, а лишь информация.

Наводчик вроде Пана называет время, когда привезут деньги, количество охранников, их вооружение, способ, как незаметно подойти к кассе или бухгалтерии, а главное, путь отхода. Вот тогда это настоящий подвод, за который налетчики платят хороший «карабач», то есть долю.

Пан был именно таким. Он родился в Варшаве в 1890 году, в хорошей польской семье. Отец его был известным органистом. Пан закончил реальное училище, и все бы шло, как надо, если бы не прикипел он к карточной игре.

В притоне на Крахмальной он сильно проигрался серьезным ребятам, знаменитым кобурщикам братьям Пашковским. Выхода у него не было: или стать под ножи, или отдать деньги.

Пашковские находились тогда в своего рода творческом простое. Брать банки и кассы кобуром было чисто польским изобретением, которое все могли увидеть в замечательном фильме «Ва-банк». В то время они еле унесли ноги с Нижегородской ярмарки и находились под пристальным наблюдением начальника сыскной полиции Варшавы надворного советника Курнатовского. Значит, надо было менять масть, то есть заняться иным промыслом.

Они поставили Пану условие: даешь подвод на богатую квартиру — и мы в расчете, более того, получишь приличную долю.

Пан был мальчиком из хорошей семьи, имел знакомства самые обширные. Для налета он выбрал квартиру своего товарища по реальному училищу Гохмана, папа которого держал на Маршалковской процветающую ювелирную торговлю. Пан даже ухаживал за сестрой своего товарища, и родители строили планы о будущем родстве двух приличных и вполне обеспеченных семей.

Пану понравилось дело, которое ему поручили, он выведал, где хранятся деньги и украшения, дорогая посуда и банковские облигации. Придя в гости, он открыл замки на двери черного хода, оставив одну хилую задвижку.

И вот, когда в еврейский праздник вся семья и горничная отправились в синагогу, братья Пашковские разобрались с квартирой ювелира за двадцать минут. Наводка была дана настолько профессионально, что Пашковские начали убеждать Пана, что он станет королем воровского мира.

По наводке Пана в Варшаве было взято еще две квартиры.

А потом началась война. Отец будущего преступного короля был коротко знаком с князем Львовым, ставшим председателем Союза городов. Вместо окопов Пан попал в санитарный отряд Союза городов, что тоже было не подарком, поскольку отряд часто находился в зоне артобстрела.

После ранения, когда немцы уже захватили Варшаву, Пан перебрался в Москву. Что он делал с шестнадцатого по восемнадцатый год, мне неизвестно. Все дело в том, что откровения короля наводки, написанные им самим, я раскопал в архиве.

Надо сказать, что знаменитого наводчика так ни разу по делу не взяли. Его прихватили в 1930 году, когда заметали всех, готовясь к началу строительства Беломорско-Балтийского канала. Он попал на стройку, стал нарядчиком и ударно работал. Но однажды знаменитый чекист Фирин, замначальника стройки, вызвал его к себе и сказал:

— Хочешь выйти на свободу — напиши все подробно о своем преступном прошлом. К нам приезжает бригада писателей. Сам Максим Горький будет готовить книгу о нашей стройке. Выхода у тебя нет, пиши.

И он написал. Правда, откровения налетчика не попали в капитальный труд «Беломорско-Балтийский канал», и вообще никуда не попали. Затерялись в архиве, так как Сталин и Ягода, видимо, посылали писателей на эту замечательную стройку, чтобы они познакомились со своим будущим. Ровно через два года после выхода этого труда он был запрещен и изъят, все чекисты-герои и большинство авторов отправились в расстрельные подвалы.

В своих откровениях Пан ничего не написал, как в октябре 1918 года в кафе «Бом» на Тверской встретился со старым другом братьев Пашковских налетчиком Иваном Гусевым по кличке «Гусак» и Николаем Дмитриевым по кличке «Ойдате», выдававшим себя за командира Третьего татарского полка.

Они попросили Пана дать несколько приличных подводов. В то замечательное время уголовного беспредела операции не нужно было разрабатывать с особой тщательностью. Если раньше налетчики боялись крови, то теперь лили ее ведрами.

Позже, когда с бандой Гусака-Ойдате было покончено, выяснилось, что в нее входили кроме известных налетчиков Баса, Целовальника, Калмыка и еще восьми менее авторитетных уголовников сотрудник ВЧК Гец, комендант Сущевского военного комиссариата, краском (красный командир) Николай Желобов и милиционеры Первого Бутырского комиссариата Смирнов и Чачин.

Ойдате, у которого была печать Третьего татарского полка, спроворил всем по тем временам вполне надежные документы, комендант Желобов вооружил банду револьверами и гранатами.

В конце ноября в продовольственный кооператив № 4 на Новослободской улице пришел высокий, весьма приятный в обращении молодой человек в форме Союза городов со споротыми погонами. Он представился бывшим помощником уполномоченного Союза городов по Московской губернии и сказал, что мог бы свести кооператоров с поставщиками муки из Зарайска.

И что самое интересное — свел. Кооператив хорошо заплатил новоявленному снабженцу за комиссию. Так Пан стал своим человеком в кооперативе. Ему не составило труда выяснить, что 12 декабря в кооператив привезут 800 тысяч рублей, полученных в банке для закупки фуража.

За несколько дней, которые Пан проработал в кооперативе, он выяснил главное: в его помещение можно было попасть или с улицы, или через чердак примыкающего дома.

Гусак и Ойдате так и сделали. Они прошли в кооператив со стороны черного хода, дверь которого была заколочена досками снаружи. Доски заранее ночью сняли и ворвались в бухгалтерию. Всех связали, уложили на пол, деньги погрузили в два рогожных мешка и покинули кооператив.

Налет обошелся без крови, что среди профессионалов считалось большой удачей. Но когда они спускались с чердака примыкающего дома, то на площадке второго этажа напоролись на милиционера.

Сотрудник 3-го Сущевского комиссариата разносил повестки. Он увидел людей с мешками, выдернул наган, а выстрелить не успел — Ойдате его тяжело ранил.

Но в больнице милиционер, как мог, описал преступников, в уголовной секции МЧК теперь были их приметы. Милиционер отметил главное: почти все бандиты были одеты в форму краскомов.

Пан получил хорошую долю от Гусака и в сентябре 1919 года разработал план ограбления склада «Богатырь» на Лесной улице.

В ноябре он дает сразу два подвода — на кооператив № 1 на Бутырской улице и на рабочий кооператив у Бутырского моста.

Добычу бандиты взяли богатую, можно было немного переждать, пока Пан не подготовит новое дело.

Наводчика в банде никто, кроме Гусака и Ойдате, не знал. Это, кстати, железное правило налетчиков: наводчика знает только главарь и никогда не сдает. Хороший наводчик в блатном мире стоит выше любого удачливого вора.

Итак, решено было ждать хорошего подвода, но — жадность фраера сгубила — в декабре пошли на дело без подвода, решили взять магазин на Верхней Масловке, подзапастись жратвой перед Новым годом. Налетчики шли без подвода, поэтому не знали, что в торговом зале постоянно ночует милиционер.

Завязалась перестрелка. Милиционер был тяжело ранен. Тогда контрольные выстрелы еще не вошли в моду, поэтому мента посчитали убитым, взяли харчи и ушли.

А милиционер, очнувшись в госпитале, сразу дал показания, что в нападении участвовали его коллеги, милиционеры Чачин и Смирнов.

Тем же утром их взяли. При обыске нашли продукты из магазина и отрезы сукна, похищенные на складе «Богатырь».

В ЧК и МУРе методы были традиционные, и Смирнов и Чачин прямо на квартирах дали показания и сказали, что банда находится на даче в Петровском парке. Дачу эту Ойдате реквизировал у цыган из хора Полякова.

На дверях дачи висела грязная вывеска «Штаб Третьего татарского полка», на крыльце стоял человек при полной форме и с наганом на поясе.

Чекисты и летучий отряд МУРа плотно обложили дачу. На предложение сдаться «бойцы татарского полка» ответили огнем из ручного пулемета. Тогда руководитель операции Яков Мартынов приказал открыть огонь на поражение. Четыре пулемета «максим» да сорок винтовок за несколько минут сделали из деревянной дачи решето. Гусак и Ойдате погибли, несколько бандитов были захвачены и расстреляны. А человек по кличке «Пан» продолжал свое прибыльное дело, пока не загремел на Беломорстрой.

О нем мне рассказал еще один герой «Дела „пестрых“. В повести Аркадия Адамова он именуется полковником Сандлером. На самом деле его фамилия Ляндрес, и был он дядей моего друга Юлика Ляндреса, впоследствии знаменитого писателя Юлиана Семенова.

Илья Ляндрес, который с большим, надо сказать, профессиональным интересом следил за Паном, рассказал мне, что в двадцатые годы Пан закончил медицинский техникум, стал фельдшером, и весьма неплохим.

В сорок первом, несмотря на то что ему пошел шестой десяток, добился в военкомате призыва в армию и служил фельдшером в медсанбате. Получил положенные награды и вернулся в Москву. Купил домик в Измайловском парке, увлекся собиранием миниатюр. Но основной профессии не оставил.

У МУРа были оперативные данные, что Пан причастен к нескольким громким преступлениям. Но как опера ни бились, наводчика никто не сдавал.

Пан умер в 1962 году. Коллекцию миниатюр, весьма ценную, он завещал музею. Но она исчезла. А через несколько лет следы ее обнаружились в Париже и вели к одной весьма высокопоставленной партийной даме, но об этом я напишу, когда полностью соберу материал.

* * *

В сентябре 1958 года я пришел в МУР и поднялся в приемную Ивана Васильевича Парфентьева.

— Подождите, — сказала мне секретарша, — он очень занят.

Я сел в уголок и начал читать свежий номер милицейской газеты «На боевом посту». Минут через двадцать дверь открылась и из нее вышел знакомый мне человек, которого я знал как журналиста.

Мы раскланялись.

— Откуда ты его знаешь? — вцепился в меня выскочивший из кабинета начальника мой друг Эдик Айрапетов.

— По Дому журналистов.

— Пойдем ко мне, расскажешь.

А что, собственно, было рассказывать? Восемь лет назад, когда джаз считался проводником буржуазной идеологии, в Москве устраивались полуподпольные танцульки, именуемые «ночниками». Самые лучшие были в Доме журналистов, там играл знаменитый ударник Боря Матвеев, кумир московских любителей джаза. Но попасть на эти предприятия было крайне сложно. Беспрепятственно проходили на них члены Домжура или их родственники. Никакого Союза журналистов тогда в помине не было.

У меня был товарищ, мой ровесник, который уже репортерил в «Труде» и «Советском спорте». Звали его Леша Егиозаров, впоследствии он станет неплохим писателем Алексеем Азаровым.

Лешка был истинным репортером, пробивным и наглым. Конечно, он был членом Дома журналистов, но по своему билету проводил любимую девушку с компанией.

— Поехали в Домжур, — сказал он мне, — я тебе достану билет.

Ах, старый Дом журналистов! До перестройки, затеянной Аджубеем, это было место с огромным рестораном, стены которого были обшиты дубовыми панелями, с великолепной кухней и прекрасной бильярдной. Там потом сделают знаменитый пивбар. У дома был свой стиль, как у хорошего английского клуба.

В этом замечательном доме Леша познакомил меня с веселым журналистом Романом Берковским. Выслушав просьбу, он рассмеялся, повел меня к милой даме, администратору, и сказал:

— Евгения Михайловна, это мой племянник, он по моему билету будет брать пропуска на танцульки.

Перед каждым «ночником» я брал у Романа Берковского темно-коричневый членский билет, получал по нему искомые пропуска и веселился, как мог.

На другой день после танцев мы встречались в ресторане, и Берковский произносил магическую фразу:

— Вы физкультурник, вам пить нельзя, поэтому я приму двойную дозу.

Однажды мы стояли у стойки, а из бильярдной поднялась шумная компания весьма почтенных людей. С одним из них, известным журналистом Ковалевым, Роман меня познакомил. Потом я несколько раз встречал его на улице Горького, и мы раскланивались.

Вот его-то я и встретил через несколько лет в МУРе. Оказывается, гражданин Ковалев был не только журналистом, но и последователем знаменитого Пана.

* * *

Ранней весной 1958 года следователю горпрокуратуры Власову в кабинет позвонил дежурный милиционер из проходной.

— К вам на допрос гражданин Фридман.

— Я его не вызывал, — ответил Власов.

— Он говорит, что вчера в 21 час у него делали обыск.

— Давай его ко мне, — распорядился Власов.

Выяснилось, что накануне в 21 час в квартиру директора мехового магазина Фридмана пришли участковый в форме и следователь горпрокуратуры Власов, пригласивший понятых, молодого парня и девушку, и начали обыск. Изъяли крупную сумму денег, драгоценности, составили соответствующие документы на изъятие и велели Фридману на следующий день прибыть в горпрокуратуру.

Как выяснилось, «следователь Власов» говорил с украинским акцентом.

А через двадцать дней «опергруппа» пришла в квартиру директора овощной базы Парамонова.

Так за три месяца были «залеплены» четыре разгона у цеховиков и торгашей.

Эдик Айрапетов, занявшись разгонами, то есть самочинными обысками, определил, что всех четверых объединяла страсть к бильярду, а катали они шары в Доме журналистов. И в компании их всегда находился журналист по фамилии Ковалев. Когда начали его разрабатывать, то выяснили, что у него достаточно устойчивые связи в московском криминальном мире.

Итак, в бильярдной Дома журналистов появился новый игрок, директор мехового ателье. Он прекрасно играл, широко держал стол, маркер из бильярдной рассказал, что он очень богатый человек.

Десять дней на квартире «директора ателье» сидела засада. И когда ее уже хотели снимать, пришел-таки «следователь Власов» сотоварищи.

О несметных богатствах меховика маркер рассказал Ковалеву. Но это была улика косвенная. Никто из арестованных не дал на него показания.

Кстати, фамилию Власова главарь банды, Гунько, выбрал не случайно. Два года назад он проходил свидетелем по делу о квартирной краже именно у этого следователя.

Вот и вся история двух известных наводчиков — редкой и ушедшей воровской профессии. Теперь она не нужна. Нынче все просто — садись на должность и можешь вскрыть любой сейф без наводки и риска.

Браслет мадам Рябушинской

Город — это не только пространство, но и время, объединяющее всех живущих в нем. В моей истории три разных периода из прошлого Москвы. Три листка из старых календарей, которые связывают людская алчность и честность, преступления и кровь. И соединить эти разрозненные кусочки криминальной истории мог один человек, старый столичный опер, который держал в руках знаменитый браслет Рябушинской.

Я начал звонить ему еще в марте, но он откладывал встречу, ссылаясь на гипертонию. Понять его было можно: Борису Сергеевичу стукнуло восемьдесят пять, а жизнь он прожил не самую легкую — угрозыск, фронт, потом опять угрозыск.

Последний раз я разговаривал с ним в начале апреля, он обещал позвонить мне сам, когда оклемается.

Шли дни, и я уже потерял надежду. Восемьдесят пять — возраст весьма опасный, тем более когда высокое давление не дает покоя.

Но вдруг пятого мая Борис Сергеевич позвонил мне и сказал, чтобы я приезжал на чаек.

Я приехал на Хорошевку, позвонил в знакомую квартиру. Мне открыл хозяин. Мы не виделись два года, но он почти не изменился, был не по годам крепок. С силой пожал мне руку.

И я увидел на запястье желтый, будто плетеный браслет из циркония, тот самый, который так часто рекламируют на телеэкране. В полумраке прихожей он казался весьма элегантным и дорогим.

Борис Сергеевич поймал мой взгляд:

— Внучка в конце апреля подарила.

— Помогает?

— Как видишь, оклемался малость, даже с тобой встретился. Пойдем в комнату, чайку попьем и о другом браслете поговорим. Ты знаешь, история эта странная. Бывает, пойдет пруха — и все разом срастается. Вот так же и у меня вышло в июне 1957 года.

Нас в Фили вызвали, в филиал седьмого универмага на кражу со взломом. Когда приехали, то я сразу увидел пробитый потолок, зонтик раскрытый, полный штукатурки, стремянку, стоящую на полу напротив пролома.

Урки поганые ночью открыли дверь Ремстройконторы, располагавшейся над магазином, сделали дырку в полу, просунули в нее зонтик, раскрыли его, а потом начали долбить пол. Здоровые куски штукатурки беззвучно падали в зонт. Сделали дырку и на веревке спустились в торговый зал.

Все дело в том, что в пятницу в ювелирный отдел магазина для плана привезли сто штук золотых часов «Победа» и триста обручальных колец. Но выкинуть в продажу их решили в начале недели, во вторник. Как ты помнишь, тогда по понедельникам во всех магазинах был выходной день.

Итак, в воскресенье ночью фартовые ребятишки проникли в магазин, открыли дверь подсобки ювелирного отдела и, без труда подобрав отмычку, вскрыли сейф фабрики металлоизделий, забрали коробки с часами и кольцами, взяли стремянку и через лаз в потолке ушли.

В понедельник пришли служащие Ремстройконторы и подняли тревогу. Было совершенно очевидно, что грабители шли по четкой наводке. Они знали, что в сейфе лежат часы и кольца; знали, какой системы металлический ящик; знали, где стоит стремянка.

Мы начали отрабатывать сотрудников магазина. И сразу же выяснилось, что уборщица Козлова дважды судима за кражи, а сын ее Витька, по кличке «Рогатый», вор-рецидивист.

Я взял двух сотрудников и поехал на Ордынку к Козлову. Когда мы пришли, Витка спал, в маленькой комнате так воняло перегаром, что дышать было нечем. Я разбудил Витьку, он вылез из-под одеяла в одних трусах, демонстрируя целую галерею татуировок. Сел на стул. Налил стакан гриба. Выпил, закурил и спросил нагло:

— Тебе чего надо, начальник?

— Ты где, Рогатый, был в ночь на воскресенье?

— На свадьбе у соседа. А что?

— Кто подтвердить может?

— Да вся свадьба. Я, начальник, завязал. Вместе со всем народом строю коммунизм, очень хочу пожить при полной халяве, — нагло осклабился фиксатым ртом Витька.

И действительно, на этот раз мы не могли ему помешать дожидаться на воле великой халявы. Пятнадцать человек подтвердили, что он был на свадьбе и играл на аккордеоне.

Но в разработку семейку Козловых мы взяли.

Пока суть да дело, нас вызвал комиссар Парфентьев и вломил так, что мало не показалось.

Два дня мы трясли всех золотишников: воров, промышлявших драгметаллом, перекупщиков. Никакого результата.

А тут мне позвонил агент и сказал, что у него вчера был человек, который предлагал партию золотых часов «Победа». И будто эти часы спрятаны на блатхате у Борьки Пономаренко на Большой Дорогомиловской.

Я засомневался. Борька Пономаренко потихоньку скупал краденое, но только носильные вещи и отрезы. А у перекупщиков, как и у воров, своя четкая профессиональная ориентация. Одни специализируются на антиквариате, другие — по золоту и камням, третьи — по мануфактуре и никогда своей ориентации не меняют.

Борька Пономаренко по кличке «Стольник» был барыгой опытным и никогда не стал бы связываться с «рыжевьем». Он имел свою копейку на том, что держал в своей квартире катран (подпольный игорный дом).

Мы знали об этом, но не трогали его, так как в таком месте удобнее всего было внедрить к деловым агентуру.

Но сигнал был, и, значит, надо проводить оперативную проверку.

Получили постановление на обыск, взяли следователя и в двадцать два пожаловали к Стольнику. Квартира эта была знаменитая. Малина здесь существовала еще до Первой мировой войны. Держал ее Борькин папаша, знаменитый московский перекупщик краденого Яков Пономаренко по кличке «Яша Кабанчик». Его расстреляли в двадцать четвертом. Потом блатхату держала его жена Мария по кличке «Машка Кошелек», а потом и сын продолжил семейную коммерцию.

Приехали в адрес. Стучим. Дверь долго не открывают. Значит, у Борьки собрались лихие ребята перекинуться в польский банчок или очко.

Наконец Стольник открыл дверь. Вошли. В комнате за столом, покрытым хорошей скатертью, сидят четверо, пьют чай и в домино играют.

Ни денег, ни водки, ни карт.

Борька говорит: мол, начальник, зашли знакомые чайку попить и в козла забить.

Придраться не к чему. Четверку эту отправили в отделение для проверки, а я Борьку вывел в другую комнату и говорю:

— Стольник, ты чего, стал золотишком промышлять?

— Век свободы не видать, начальник, я масть не менял.

— А скажи тогда, может, кто у тебя оставил что-нибудь?

— Это было. В среду серьезные люди банчик держали, так с ними двое залетных из Питера были. Они у меня чемоданчик оставили.

— А где он?

— Да в комнате за печкой-голландкой.

Надо сказать, что центральное отопление сюда провели в сорок седьмом, а печи в комнатах так и остались.

— Смотри, Стольник, мы с чемодана отпечатки снимем, если твои пальчики на нем есть, пыхтеть тебе на нарах целый пятерик.

— Я, начальник, тебе по совести все сказал.

Эксперт занялся чемоданом. Снял отпечатки.

— Теперь расскажи про залетных, Стольник. Колись, прежде чем я понятых позову и вскрою чемодан.

— Одного звали Мишей, второй — Коля Лиговский.

Мы пригласили понятых, вскрыли чемодан, а там и часы и кольца.

То, что Борька не трогал чемодан, я был уверен, но урки питерские должны были за ним прийти.

И сели мы в засаду. Два дня пили чай с бутербродами и толковали с Витькой за жизнь.

А вечером на третий день в дверь постучали условным стуком. Короче, повязали мы этих орлов. Их и Стольника повезли на Петровку. Борька перед отъездом мне ключи отдал:

— Борис Сергеевич, если меня окунут, отдай их моей сестре.

Я в последний раз обошел квартиру и направился к дверям. Случайно посмотрел на дверь в комнату и вижу, что наличник немного от стены отошел.

Не знаю, что на меня нашло. Я взял стул и отодрал его от стены.

На пол упал небольшой сверток. Я развернул пыльную материю, потом кусок старой выцветшей газеты и увидел браслет.

Я по ювелирке не специалист, но он был из золотых нитей, соединяющих десять больших зеленых камней.

Я пошел в комнату, включил свет. Протер платком камни, и они засветились, как ведьмины слезы. И понял я, что вещь эта большую цену имеет. Не знаю, что со мной случилось, а только я наличник обратно прибил, а мусор под дверями в совок собрал и в сортир выкинул.

Потом внимательно тряпку рассмотрел. Старая она была, разлезалась от ветхости, а кусок газеты был от первой страницы «Известий». Я даже год рассмотрел — 1923-й.

Нет, не знал Стольник об этом браслете, видимо, его спрятал папаша или кто-то из лихих ребят, что на этой малине крутились.

Я тогда себя на странном чувстве поймал. Ни один человек об этом браслете не знает. Продать его и зажить бы совсем другой жизнью. И тут я себя на поганой мысли поймал. А ведь я-то наличник прибил, мусор убрал, вроде как заметал следы.

И стыдно мне стало. В сорок пятом у главаря налетчиков Бражникова изъял банку поллитровую, полную бриллиантов, — и ничего. А здесь…

Завернул я браслет в газету и тряпку, закрыл квартиру и из автомата позвонил Парфентьеву. Он на работе был.

— Ну, что у тебя?

Докладываю: так, мол, и так.

— Боря, тебе за этих залетных спасибо, премию получишь, теперь же иди домой спать. А завтра цацку эту принесешь и рапортом оформишь.

Вот так и поехал к себе на Пресненский Вал, в коммуналку. Ехал и ощущал себя богатым человеком.

А утром в конторе написал рапорт, сдал браслет. Так меня потом таскали по инстанциям, все допытывались, что, кроме браслета этого, утаил.

Как— то ко мне начальник отдела Скорин зашел и говорит:

— Знаешь, чей браслет ты нашел? Мадам Рябушинской.

Подожди, я тебе фотографию найду. Наш эксперт снял, положил мне на правую руку и сфотографировал на память.

* * *

В 1912 году председатель правления Московского банка, Московского коммерческого суда и Биржевого общества Михаил Павлович Рябушинский отмечал юбилей свадьбы. Специально к этому дню в мастерской известного мастера по серебру ювелира Грачева были заказаны золотой портсигар, на крышке которого была выложена изумрудами монограмма, и браслет из десяти огромных уральских изумрудов.

Через пять лет Рябушинские не стали дожидаться, когда к власти придут веселые матросы и озлобленные окопные солдаты, и покинули пределы бывшей империи.

Семья Рябушинских была одной из самых богатых в России. Деньги свои и ценности они держали не только в Московском банке, но и в Лионском кредите, и в Лондоне.

В особняке на Спиридоновке остались пожилой швейцар и управляющий — караулить хозяйское добро.

После октябрьского переворота, когда власть перешла к Советам, в дом пришел председатель районного Совета. Обошел все комнаты и велел управляющему беречь зеркала и ценную мебель, ковры и гобелены, картины и бронзу, которые стали народным достоянием. Председатель оставил номер Арбатской милицейской части, куда управляющему нужно было телефонировать в случае налета.

А через три дня вечером раздался стук в дверь. В дом вошли трое в бескозырках, кожаных куртках, с маузерами. Они предъявили бумагу на бланке Московского Совета, в которой говорилось, что представители особой группы должны произвести обыск и изъятие буржуазных ценностей. Матросы оказались ребятами сноровистыми и ценности изымали умело.

В будуаре мадам Рябушинской нашли шкатулку, в которой лежали забытый второпях хозяйкой браслет с изумрудами и два кольца, больше ничего особо ценного не было, и матросы начали выгребать серебряную посуду и вазы работы Фаберже.

Когда буревестники революции принялись стаскивать со стен гобелены, управляющий почувствовал неладное и велел швейцару позвонить в милицию.

Арбатская часть располагалась поблизости, поэтому летучий отряд уголовно-розыскной милиции прибыл быстро.

Революционные матросы, поглощенные увязыванием узлов, поздно заметили опасность. Один был сразу же убит, второй арестован, а главарь прихватил саквояж с ценностями и скрылся.

На допросе задержанный показал, что он — Яков Дубинский по кличке «Яша Ребенок», убитый — Иван Чахотка, а главарь — некто Роман Радолевский по кличке «Бессарабец».

В семнадцатом году они были амнистированы Керенским. Достали документы контрразведки, офицерскую форму и в Петрограде промышляли самочинками (самочинными обысками) в квартирах спекулянтов и дельцов.

После переворота уехали в Москву, где и переоделись в матросов.

Так впервые браслет мадам Рябушинской попал в милицейский протокол.

А Ромка Бессарабец исчез из Москвы. Но в архивных документах ударной группы по борьбе с бандитизмом ВЧК и угрозыска кличка эта всплывала при ограблении банка в Екатеринославе, дерзких квартирных налетах в Ростове-на-Дону, Киеве, Одессе.

В ночь с 22 на 23 декабря 1923 года была ограблена касса правления Кожсиндиката в доме 4 на Покровском бульваре. По тем временам обычное ограбление, если бы не одна любопытная деталь: несгораемый шкаф фирмы «Брилль и сыновья», сработанный в Германии из стальной брони, невозможно было вскрыть ни подбором ключа, ни взломать. Однако его распотрошили при помощи самого прогрессивного воровского метода — автогенной горелкой, как было написано в протоколе: «…был расплавлен особым, по последнему слову техники аппаратом».

Налетчикам повезло, добыча была богатой. Из сейфа взяли червонцы, облигации хлебного и золотого займов, сертификаты НКПС — всего на сумму 439 тысяч 842 рубля золотом.

Сторожа Степанова оглушили и связали, а двое охранников оказались их подельниками.

Оперативники ОГПУ и угрозыска были людьми отважными, но малоопытными, а криминалистика — это наука. Пришлось обратиться за помощью к специалисту по медвежатникам — бывшему чиновнику для поручений сыскной полиции Румянцеву, которого совсем недавно уволили из угрозыска, как «чуждого пролетариату элемента».

Он осмотрел сейф и рассказал, что в пятнадцатом году таким же методом был вскрыт сейф в ювелирной торговле на Петровских линиях в Москве. Работать с такой аппаратурой в городе могут только два человека — Андрей Чесноков и Рудольф Вагановский по кличке «Рутька».

Чесноков сидел в тюрьме, а приметы Вагановского были разосланы во все отделы угрозыска РСФСР. И вот в маленьком городке Фатеже Курской губернии был задержан человек с документами Оскара Карловича Миллера. При обыске у него обнаружили червонцы и облигации золотого займа. Вагановского доставили в Москву, и там его опознал сторож Кожсиндиката как одного из участников налета.

Вагановский не стал запираться, да это было бессмысленно, и он поведал чекистам кошмарную историю своего падения. Однажды вечером в дверь его квартиры позвонили. Гостем оказался знакомый налетчик Игнатий Маевский. Он и предложил старому медвежатнику встретиться с деловым человеком. Дела у Рутьки шли неважно, он давно уже отошел от воровской профессии, а мастерская металлоремонта доходы приносила мизерные.

На малине Моси Шапиро на Средней Переяславской улице его ждал Ромка Бессарабец. Вагановский удивился, что на левой руке знаменитый налетчик носил женский браслет с изумрудами. Ромка предложил верное дело: вскрыть сейф фирмы «Брилль и сыновья» в кассе Кожсиндиката. Вагановский согласился, но при условии, что не будет крови. Ромка поклялся. что дело обойдется без «мокрухи». Рутька вскрыл сейф, получил долю, в ту же ночь свалил из Москвы и больше никого из подельников не видел.

Оперативники ударной группы тут же рванули на малину Моси Шапиро. Там пьянствовали мелкое местное ворье и один залетный, у которого оказались документы на имя Бориса Гольдфарба. Оперативники на всякий случай замели его и отволокли на Лубянку. И тут им необыкновенно повезло. Гольдфарб не только стал немедленно каяться во всех своих мелких грешках, которые мало интересовали ОГПУ, но и проявил искреннюю готовность помочь найти Радолевского и его людей.

Когда для проверки его спросили, что носит Радолевский на левой руке, он немедленно ответил: «Женский браслет с изумрудами, который считает своим талисманом». Договорились на том, что ему простят всю мелочевку, если он выведет на Радолевского. Гольдфарба отпустили, но послали за ним наружку. Однако искренне раскаявшийся мелкий воришка оказался человеком опытным и ушел от «хвоста» через проходные дворы. Вот тогда и выяснили незадачливые чекисты, что человек с документам Гольдфарба на самом деле Мишка по кличке «Гомельский», известный налетчик из Питера.

В сыске умение и знание оперативной обстановки, пожалуй, лишь часть успеха, остальное, как говорят блатные, «фраерское счастье». Вот оно и выпало сотрудникам МУРа в обувном магазине на Театральной площади. Разыскиваемый ОГПУ и милицией Гомельский спокойно покупал модные остроносые туфли «шимми».

На этот раз его повели жестко. Гомельский поехал на Арбат, зашел в ювелирный магазин и, выбирая портсигар, внимательно изучал двор магазина, дверь черного хода — видимо, проводил разведку для будущего налета. Потом взял извозчика, поехал на Большую Дорогомиловскую. Перепроверился и вошел в дом 8.

В этом доме находился притон Яшки Кабанчика, в миру Якова Пономаренко.

Утром следующего дня, на выходе из дома, Гомельский был задержан. На этот раз он понимал, что от расстрела его может спасти только реальная помощь оперативникам. Пришлось расколоться и рассказать, что его опять послали в разведку на Арбат в ювелирный, который будут брать сегодня в ночь, а на малине его ждут Радолевский, Васька Грек, Васька Кошмота и Мишка Рыжий — короче, весь цвет московских налетчиков.

Федор Мартынов, начальник ударной группы, человек, которого боялись и уважали все серьезные уголовники, сказал Гомельскому:

— Я не хочу крови. Если ты поможешь нам скрытно войти на малину и повязать твоих дружков, то даю слово, что сам пойду к председателю особого совещания и буду просить о смягчении тебе наказания. Уедешь в лагерь, но жить будешь.

Гомельский знал, что Мартынов держит слово, и сразу же согласился.

Вечером малину плотно обложили оперативники. Гомельский шел с группой захвата. Он условным стуком побарабанил в дверь.

— Кто? — спросил хриплый голос.

— Это я, Мишка Гомельский.

— Один?

— Нет, с легавыми.

За дверью захохотали, и загремели замки.

Оперативники ворвались в прихожую. Но Яшка Кабанчик отскочил и захлопнул вторую дверь.

Бандиты начали стрелять.

Радолевский с маузером в руке выпрыгнул из окна, но подвернул ногу, не мог бежать и сдался.

На допросе Мартынов спросил:

— А где ваш талисман, изумрудный браслет, который вы украли в особняке Рябушинского?

— Проиграл в карты, — усмехнулся Бессарабец.

Так на долгие годы браслет с зелеными камнями исчез. Возможно, Радолевский, прежде чем выпрыгнуть в окно, спрятал его за наличником двери, а более вероятно, что «прокатал» в очко Яшке Кабанчику. Ему надо было прорваться сквозь кольцо оперативников, и у него не было времени так аккуратно завернуть браслет.

* * *

— Я тебе сейчас покажу фотографию браслета, — сказал Борис Сергеевич.

Он долго копался в папке и принес черно-белый снимок. На нем я увидел ажурную вязь металла и крупные камни. Браслет на снимке лежал на запястье.

— Вот такая память у меня осталась от дорогой находки, — сказал Борис Сергеевич.

На его руке, лежавшей рядом со снимком, поблескивал циркониевый браслет. Он был значительно наряднее, чем тот, на черно-белом снимке.

— Вот и я к старости, — сказал Борис Сергеевич, — браслетиком обзавелся. Хожу, как Ромка Бессарабец. Он, правда, недорогой, но зато полезный, — утешил он себя.

Два браслета, а между ними целая жизнь.

И я почему-то вспомнил, как он заметал следы на малине у Стольника. Наверняка существует какая-то неведомая сила в драгоценных камнях. Пусть ненадолго, но оказывают они свое магическое действие на человека.

У некоторых вещей есть своя печальная история. Они исчезают, чтобы неожиданно вернуться. Интересно, кто теперь носит браслет мадам Рябушинской? Знает ли владелица о его кровавой судьбе?

Вполне возможно, что ради него вновь совершаются убийства и налеты и он вновь всплывет в протоколах угрозыска.

Уж очень похожи на ведьмины глаза большие изумруды.

Подкоп в новогоднюю ночь

Героя этой истории я знал лично. В мои молодые времена по улице Горького постоянно прогуливался человек лет шестидесяти пяти, всегда прекрасно одетый, интересный и весьма значительный. С ним раскланивались и останавливались для беседы самые солидные теневики, любившие пройтись по московскому Бродвею.

Я встречал его в ресторанах с красивыми шикарными дамами и хорошо помню, что он ездил на трофейной машине «ДКВ» белого цвета.

Одним словом, весьма заметный господин московского полусвета. Должность он занимал весьма скромную, работал старшим администратором сада «Аквариум».

Но тем не менее он любил рискнуть на бегах и в компании заядлых московских преферансистов занимал не последнее место.

Сад «Аквариум», где теперь вход в театр «Моссовета», был тихим и уютным оазисом в самом центре Москвы. Прекрасный летний кинотеатр, а в глубине, в искусно сделанной раковине помещалось славное кафе, в котором радовали клиентов свежайшим пивом.

Как— то мы сидели в этом милом заведении с замечательным сыщиком Игорем Скориным и старейшим муровским сыщиком Алексеем Ивановичем Ефимовым. Он пришел в угрозыск еще в развеселые времена НЭПа и был одним из первых оперативников, получивших в тридцатые годы орден «Знак Почета» за знаменитое дело об убийстве учительницы Прониной в городе Мелекессе.

Мы пили пиво и разговаривали, когда мимо нас прошел уже знакомый мне старший администратор и вежливо поклонился моим собеседникам.

— Видишь, Игорь, — сказал Ефимов, — лично Борька Скорняков.

Скорин засмеялся и долго смотрел вслед элегантному господину.

Много позже Ефимов показал мне старые протоколы и рассказал забавную историю.

* * *

Самый разгар НЭПа, двадцать шестой год. В Столешниковом — огромный магазин шелков Скорнякова. Владелец его входил в десятку самых богатых московских коммерсантов. Был бездетным, и единственным наследником его стал племянник Борис. Работал он клерком в конторе московского издания сменовеховской газеты «Накануне», издававшейся в Берлине, жалованье получал маленькое, но очень любил красивую жизнь.

Бега, модный московский сад «Эрмитаж», кабаре «Нерыдай» и, конечно, казино на Триумфальной площади. Было такое заведение в те годы в Москве, деньги, полученные от рулетки и за зеленым столом, шли в помощь беспризорным детям.

Борис Скорняков оказывал посильную помощь беспризорникам, оставляя на рулетке и пти-шво весь свой заработок и вспомоществование дорогого дяди.

Деньги ему были нужны чудовищно, но с уголовщиной он связываться боялся.

В ресторане «Ампир» он познакомился и подружился с Леонидом Крафтом, бывшим краскомом, уволенным из армии после партийной чистки.

Однажды, когда с деньгами у друзей стало совсем плохо, Крафт поведал Борису интереснейшую историю. Когда-то он был порученцем знаменитого авантюриста времен Гражданской войны командарма Юрия Саблина. В Москве красный военачальник проживал в гостинице «Метрополь», где в те годы жила вся большевистская верхушка.

Так вот, Крафт точно знал, что в своем номере Саблин припрятал золото и камни, громадные ценности, отбитые в качестве трофеев у белогвардейцев.

Решение возникло сразу: обыскать номер и найти искомое.

Но как это сделать? Даже во времена НЭПа в «Метрополе» было непросто снять номер.

Кладоискатели одолжили денег, где могли, нашли ход к администратору гостиницы, и им удалось за крупную взятку снять бывший номер Саблина на новогоднюю ночь.

В роскошном «Метрополе» гуляли и веселились московские коммерсанты и прочие модные люди. А Крафт и Скорняков обыскивали номер.

Уж время подошло к трем часам, а следов сокровищ так и не обнаружилось. Друзья приуныли. Решили напоследок поднять вытертый ковер, закрывавший весь пол в гостиной.

Подняли и обратили внимание, что паркетные плитки ровно посередине комнаты были чуть иного цвета и образовывали большой квадрат. Они подняли этот квадрат, и вот он — знаменитый клад Саблина. Толстая медная доска была прикручена к доскам здоровыми гайками.

Разнообразным инструментом они запаслись и начали одну за другой отвинчивать гайки. Поддавались они с трудом. Видимо, постарался командарм Саблин, когда прятал свои сокровища.

Они отвинтили одну. Потом вторую, третью, четвертая оказалась самой тяжелой, но они поднажали и…

Внизу в ресторане раздался дикий грохот — рухнула вниз одна из люстр. Слава богу, что она упала в фонтан, поэтому никто серьезно не пострадал.

Медная доска оказалась креплением ресторанной люстры.

Скорняков и Крафт не успели опомниться, как в номер влетели милиционеры и, скрутив «кладоискателей», передали их дежурному оперу МУРа Алексею Ефимову.

* * *

Алексей Иванович Ефимов был человеком необыкновенным. Я познакомился с ним на гулянке по случаю годовщины МУРа. Невысокий, стройный, моложавый подполковник поразил меня набором орденов на груди кителя: Ленина, два — Красного Знамени, «Знак Почета» и Отечественной войны. Не считая боевых и юбилейных медалей.

— Как ты думаешь, сколько ему лет? — спросили меня.

— Под шестьдесят, — ответил я.

— Алексею Ивановичу уже давно за семьдесят.

Так я познакомился и подружился с оперативником, начавшим работу в МУРе еще в двадцатых годах.

Трудно рассказать обо всех операциях, в которых принимал участие Алексей Иванович, но одна из них была весьма любопытна.

* * *

В двадцать восьмом году милицейская многотиражка напечатала статью «Муровцы прекрасно работают».

«Четвертым районом МУРа во главе с помощником инспектора Е.М Максимовой и А.Н. Жуковым раскрыто дело о краже с подкопом из магазина Госторга на Б. Дмитровке мехов на 22 000 рублей. Виновник — сын бывшего начальника Московской сыскной полиции С. Швабо и его соучастники были арестованы и преданы суду».

Репортеры из милицейской газеты ошиблись. Казимир Станиславович Швабо никогда не был начальником московского сыска. Свою службу в полиции он начал со скромной должности сыщика в летучем отряде. В те годы это полицейское подразделение было самым боевым. Сотрудники его работали по всей Москве. Они ловили карманников в трамваях и на рынках, занимались квартирными кражами, сажали за решетку конокрадов и собачьих воров, ловили уличных грабителей.

Работа в летучем отряде давала его сотрудникам неоценимый опыт и прекрасное знание преступного мира Москвы. Казимир Швабо был отличным сыщиком, получил все причитающиеся полицейскому, служащему без классного чина, медали и был повышен.

Он стал надзирателем сыскной полиции в Тверской полицейской части. Это была самая сложная территория в Москве. Все модные и ювелирные магазины, богатые квартиры, лучшие кофейни и рестораны.

Швабо еще в летучем отряде создал весьма сильный агентурный аппарат, поэтому ему удалось расстроить несколько крупных магазинных краж и квартирных грабежей. Он был отличным профессионалом и без всякой «руки», которая проталкивала бы его по служебной лестнице, к 1915 году выбился в чиновники для поручений Московской сыскной полиции. И хотя чин был пожалован ему всего ХII класса — губернский секретарь, что в наше время равно лейтенанту милиции, он стал одним из четверых старших оперативных работников московского сыска и получил должность весьма перспективную для роста. Курировал Швабо по-прежнему Тверскую полицейскую часть, где у него сложились прекрасные рабочие отношения.

Чиновник полиции получал неплохое денежное содержание, и Швабо нанял квартиру в Ермолаевском переулке, дом 7, у него был установлен телефонный аппарат номер 160-76. Надо сказать, что чиновникам полиции в те годы квартиру оплачивало государство.

Семья у него была небольшая. Он, жена, сын Станислав, гимназист. Швабо мечтал, что сын, получив аттестат, поступит в Институт инженеров путей сообщения. В те годы инженер был весьма уважаемым и обеспеченным человеком.

Жизнь шла своим чередом. Швабо ловил мазуриков, жена вместе с кухаркой хлопотала по дому, а сын прилежно изучал науки. Но однажды ночью в начале декабря 1916 года в квартире зазвонил телефон. Швабо снял трубку и услышал голос своего агента, предложившего ему встретиться в десять часов в Нескучном парке. Агент телефонировал из ресторана, так как на квартире у него телефона, естественно, не было.

Морозным декабрьским утром они встретились в Нескучном саду. Агент был человеком солидным, походил на степенного купца.

— Слышь, Станиславович, — начал он сразу же, — Веденяпин объявился.

— Интересно, и поэтому ты мне ночью телефонировал?

— За фрея меня не держи, Веденяпин дело ставит.

— Какое?

— Ювелирный магазин. «Пале-Рояль» помнишь?

— Кузнецкий мост, дом 5.

— Точно. Так он его взять хочет.

— Он же медвежатник, налеты не его дело.

— Он подкоп готовит, чтобы в новогоднюю ночь сейфы потревожить.

Швабо, взяв лихача, погнал его в Гнездниковский, где помещалась сыскная полиция, и пошел в кабинет начальника — коллежского советника (полковника) Маршалка.

От такой новости у Карла Петровича немедленно улучшилось настроение. Еще бы, взять с поличным такого воровского ивана, как Веденяпин по кличке «Лапа»! (В те годы «иваны» были тем же, что нынче воры «в законе».)

* * *

Операцию разработали быстро. Агент сообщил, что две недели назад у истопника дома 5 началась типичная болезнь российских интеллигентов — запой. Поэтому Александровский комитет прислал на эту должность увечного воина, георгиевского кавалера. Воин этот на фронте ни одного дня не воевал, а был тверским вором-форточником Соловьем.

Ночью Соловей и Веденяпин сотоварищи рыли подкоп, чтобы попасть в магазин в праздничную ночь, когда сторожа на улице уже пьяные, а городовой делает обход квартир с поздравлениями, получая в каждой рюмку водки и серебряный рубль.

Продумано было точно, с учетом российского менталитета.

Через неделю Швабо с двумя надзирателями подъехал в магазин и попросил управляющего вызвать к себе истопника и держать его до особого распоряжения.

Навесной замок ловко открыли отмычкой, попали в котельную и обнаружили подкоп: теперь надо было ждать.

В канун Нового года торговля у ювелиров шла, как никогда, успешно. Народу в магазине было битком. Поэтому никто не обратил внимания на десять солидно одетых господ, в разное время пришедших в магазин.

Наконец «Пале-Рояль» закрыли, а господа остались в служебных помещениях. Нортоновские часы в торговом зале пробили двенадцать раз, послышался удар и паркет треснул. В пустой зал влезли четверо. Двое пошли потрошить витрины прилавков, а двое направились в комнату, где стояли сейфы.

Веденяпин был медвежатником опытным и первый сейф вскрыл через полчаса. Когда он начал перегружать деньги и драгоценности в объемистый саквояж, вспыхнул свет и вместо Деда Мороза появился Швабо с браунингом в руке, а с ним девять молодцов из летучего отряда.

— Руки вверх! Все арестованы.

Один, самый шустрый, прыгнул в лаз, но там его уже ожидал помощник пристава с городовым.

Градоначальник генерал Климович оценил работу сыщиков, все получили награды, а Швабо — очередной чин — коллежского секретаря — и прицепил на погоны еще одну звездочку.

По случаю сыскной удачи и нового чина Швабо устроил дома прием для сослуживцев, на котором много говорили о подкопе и Веденяпине, поздравляли Швабо и желали счастья его сыну, гимназисту Стасику.

А потом грянула Февральская революция и демократическая власть разогнала старых сыщиков, запретила агентурную работу, как позорящую гражданина свободной России, и объявила всеобщую амнистию. После так называемой перестройки мы хорошо представляем, как это происходило.

Страна погрузилась в уголовный террор.

Исчез Казимир Швабо, а сынок его не стал инженером-путейцем и выбрал другую дорогу — воровскую.

* * *

Летом 1928 года к дежурному по МУРу поступило сообщение о краже мехов в магазине на углу Столешникова и Большой Дмитровки. Оперативная группа во главе с инспектором Екатериной Максимовой прибыла на место происшествия. В торговом зале ничего украдено не было. Все меха и изделия оказались на своих местах. Максимова крайне удивилась.

— Так что же у вас украли? — спросила она директрису.

— Пойдемте в подвал. Там у нас хранилище.

Перед оперативниками предстали три взломанных шкафа.

— Здесь мы хранили самые ценные меха, — пояснила директриса.

Опера внимательно осмотрели подвал. Попасть сюда можно было только через торговый зал. И тут они заметили узкий лаз, пробитый между ступеньками кирпичной лестницы.

— Куда он ведет? — спросила Максимова.

— Не знаю, вчера его не было, — вздохнула директриса.

Ефимов, как самый молодой и худенький, зажег карманный фонарик и полез в щель. Сначала он попал в какой-то колодец, в котором виднелась нора. Ефимов полез дальше и оказался в небольшом отсеке, где стояли бочки, ящики, ведра, заполненные землей. Над его головой зияла дыра.

Он подтянулся на руках и оказался в котельной, заваленной землей. Дверь была открыта, и он вышел на улицу.

Ограбление, видимо, произошло в субботу, так как магазин не работал в воскресенье и понедельник. Следовательно, у грабителей было в запасе целых два дня, чтобы спрятать награбленное.

Старшей группы по расследованию преступления была назначена Максимова — единственная женщина-инспектор во всей столичной милиции.

Началась обычная оперативная работа: опросы, накачка агентуры. Поднимались архивы. Искали аналогичный преступный почерк. Только архивы Московской сыскной полиции поднять они не могли, так как он практически весь был похищен уголовниками в феврале семнадцатого, когда они вместе с демократической общественностью громили учреждения полиции.

И конечно, проводились любимые мероприятия того времени — облавы. В Москве трещали блатхаты и малины, тайные катраны и дома свиданий. Скорняков и портних чуть не ежедневно таскали в милицию.

На одной из малин в Зоологическом переулке, которую держали сестренки-двойняшки, прихватили, среди прочих, домушника Карпушу. Уж больно не понравились инспектору Жукову его забинтованные руки.

В МУРе врач снял бинт, и Максимова увидела на Карпушиных руках мозоли, кровоподтеки и ссадины. Воровские руки в мозолях! Такого, пожалуй, никто не видел.

— Скажи-ка мне по душе, Карпуша, где ты так руки натрудил?

— А что говорить, — закурил дорогую папиросу вор. — Я на бану в картишки кинул с какими-то фраерами, выиграл, а они монету отдавать не захотели, вот и подрался с ними.

Максимова пригласила медэксперта, и он, обследовав раны, дал заключение, что нанесены они в разное время металлическим предметом. Возможно, при работе ломом.

Но Карпуша о подкопе и магазине ничего слышать не хотел и твердо стоял на своем.

Времена тогда были веселые, и вора отправили в камеру. Начался самый ответственный период, как говорят оперативники, «работа понизу». Хоть и битый вор был Карпуша, но не смог распознать одного из лучших камерных агентов. Тот, по версии, уходил на волю, с ним Карпуша решил передать записку. Она была адресована его подруге, проживавшей в Кондратьевском переулке. Агент отправился по адресу. Там его встретила молодая красивая женщина, которая, прочитав записку, сказала:

— Ничего ему делать не буду. Он, паскуда, пообещал подарить мне каракулевое манто, а сам его загнал и деньги пропил. Ты к его дружкам иди, пусть они ему помогают.

— А где я их найду? — изумился агент.

— А они в Ермолаевском переулке на хате у Стасика гуляют.

Немедленно в Ермолаевский выехала группа оперативников. В квартире был задержан Станислав Швабо и еще один хорошо одетый мужчина. Документы у обоих были в полном порядке. В комнатах никаких следов пьянки, которые обычны для блатхат. Приличная квартира вполне приличного человека.

Обыск длился три часа. Ничего хотя бы отдалено напоминающего мех найти не удалось. А слова подруги Карпуши, что его дружки гуляют у Стасика, были не чем иным, как непроверенной оперативной информацией.

День стоял жаркий, и окна в квартире были открыты. Только на кухне они почему-то оказались на задвижках. Окна эти выходили на глухую стену соседнего дома. Инспектор Жуков вместе с Ефимовым открыли окна и увидели крепкие просмоленные веревки, прикрепленные к заранее вбитым металлическим костылям. Потянули за них и подняли в квартиру два мешка, набитых мехами.

На допросе Станислав Швабо показал, что большую часть мехов он отправил в Барановичи, чтобы контрабандисты переправили их в Пинск, на польскую территорию.

* * *

Архивы — удивительная вещь, в них находишь самые невероятные документы. Заметку из милицейской газеты о «сыне начальника Московской сыскной полиции Станиславе Швабо» Алексей Иванович Ефимов показал мне лет тридцать назад. Тогда это имя мне ничего не сказало. Но, начав работу над романом о Московской сыскной полиции, я увидел, что на самом деле с 1900 по 1917 год эту сложную службу возглавляли всего три человека: надворный советник Платонов, коллежский советник Кошко и коллежский советник Маршалк.

Казимира Швабо я разыскал среди высших чиновников для поручений сыскной полиции. В заметке было сказано: Швабо бежал за границу. Думаю, что нет, за границу уехал последний начальник московского сыска Карл Петрович Маршалк, причем не бежал, а покинул страну с разрешения Московского Совета.

Странная история семьи Швабо. Наверно, если бы не революция, Станислав стал бы инженером-путейцем, а его папаша дослужился бы до высоких полицейских чинов. Но в размеренную веками жизнь ворвались две революции, разрушили ее, и люди стали совершать поступки, на которые они, казалось, не были способны.

Как значилось в архивах, Станислав Швабо был высокопрофессиональным и удачливым преступником. Думаю, бывший гимназист из общения с отцом и его сослуживцами получил отличное знание уголовных приемов и методов.

Сын чиновника для поручений был не одинок. Мне приходилось сталкиваться с преступниками — детьми высоких милицейских начальников. Жизнь, кроме всего, — преемственность зла. Никто не может сказать, что толкает вполне обеспеченного и образованного человека на воровскую дорогу. Объяснить это невозможно. Этому можно только противостоять. Что и делали мои ушедшие из жизни друзья-сыщики и продолжают делать живые.

Провинциальный детектив

Поезд пришел в начале седьмого, и мне ничего не оставалось, как коротать два часа до начала рабочего дня в станционном буфете. Я пил жидкий теплый кофе, жевал полузасохшую калорийную булку и смотрел в окно на покрытую снежной жижей привокзальную площадь.

Дремал за стойкой буфетчик, положив на руки плешивую голову с редкими клочками седых волос; переливались за его спиной рубиновым цветом бутылки портвешка и наливок.

Время тянулось медленно, как телега по разбитой осенней дороге, и я начал отключаться на секунду, подремывать над стаканом остывшего чая.

Я приехал в «стольный „город Скопин в 1958 году, чтобы встретиться с героем будущего очерка, которого год разыскивал в военных архивах. Полковник Емельянов служил военкомом в городе, именуемом „сердцем“ «подмосковной кочегарки“, в переводе на общедоступный язык Скопин считался центром Подмосковного угольного бассейна.

Я вышел на площадь и пошел в сторону центра. Город был приземистый и малоэтажный. Старые деревянные дома перепутались с уродливыми бараками времен начала построения социализма. В некоторых местах на улицах лежали дощатые тротуары.

Центр был такой же, как в десятках провинциальных русских городков: кирпичные торговые ряды, здание с колоннами, в котором размещался местный штаб ленинской партии, основательно сработанный еще в прошлом веке дом, где ранее был скопинский банк. Поглядев на его массивные стены, я почему-то вспомнил знаменитую картину «Крах банка».

В конце XIX века знаменитый судебный следователь статский советник Гончаров вел дело о фальшивом банкротстве скопинского банка. Тогда по Москве ходило двустишие: 

Много в Скопине воров,
Половил их Гончаров.

Я постоял, посмотрел на здание банка, более напоминающее форт времен Крымской войны, и пошел в военкомат. Не думал я тогда, что через два десятка лет банк этот вновь прогремит на всю страну.

* * *

Управляющий банком приходил на службу за полчаса до начала рабочего дня. Он появлялся в конторе первым и уходил последним, свято считая, что служащие должны всегда видеть своего руководителя на посту.

До банка от дома пешком — не больше семи минут, но он работником числился номенклатурным, машина ему полагалась по должности, поэтому каждое утро за ним приезжала черная «Волга».

И в этот день он сел в машину, развернул городскую газету, но просмотреть ее не успел.

— Приехали, — доложил шофер.

— Жди меня здесь, — скомандовал управляющий и вышел из машины.

Он привычно нажал кнопку звонка, ожидая дежурного милиционера. Свет в вестибюле горел, но на звонок никто не реагировал. Такого за много лет его работы не было никогда. И он понял, что случилось что-то непоправимое.

— Поезжай в милицию! — крикнул он шоферу. — Я останусь здесь.

Милиция была совсем рядом, и минут через семь появился опер, дежуривший «на сутках», а с ним наряд с автоматами.

Дверь вскрыли. Вошли в помещение.

В вестибюле в луже крови лежал дежурный милиционер. Рядом валялся его пистолет.

Двери в хранилище были распахнуты, сигнализация блокирована. Управляющему стало дурно. Именно в его банке находилась часть неприкосновенного денежного запаса СССР.

Примчавшийся эксперт быстро определил, что сейфы пытались вскрыть, но не смогли. Началось следствие. И поскольку в скопинском банке хранился стратегический запас дензнаков, немедленно появились ребята из КГБ. Их версия была простой и незатейливой, как грабли: происки наймитов вражеской разведки.

А через десять дней у дежурного по МУРу раздался странный звонок. Неизвестный, выражаясь приблатненным языком, сказал: «В Скопине кумовья не там копают. Ищите, где жарко».

Об этом звонке начальник МУРа Корнеев немедленно доложил руководителю Главного управления уголовного розыска страны генерал-лейтенанту Карпецу.

А на следующий день Карпеца вызвал к себе министр внутренних дел Николай Щелоков. Вызвал и приказал возглавить специальную группу и лично проводить оперативно-розыскные действия по скопинскому банку.

Генерал Игорь Карпец возглавлял уголовный розыск страны одиннадцать лет. Он поставил своеобразный рекорд долголетия пребывания на этом посту. Это был весьма интеллигентный человек с манерами истинного петербуржца. Он был не только генералом, но и доктором наук, ученым с мировым именем, его постоянно избирали вице-президентом Международной ассоциации юристов-демократов.

Мы много лет дружили, именно он посвящал меня во многие криминальные тайны застойного времени, которые впоследствии стали основой для моих публикаций.

Его не любило начальство. Слишком часто оперативники Карпеца занимались коррупционными делами. Слишком много знал начальник ГУУРа СССР о злоупотреблениях сильных мира сего и шалостях их детей. Его надо было убрать, так как он слишком близко подошел к бриллиантовой мафии.

Но избавиться от него нужно было изящно и спокойно. Поэтому его и послали в Скопин, на явно «глухое» дело.

«Глухарь», он и есть «глухарь», но ответить за него могут многие.

Щелоков не учел одного. Конечно, Карпец был видным ученым, но он был еще и прекрасным сыщиком. Милицейскую карьеру начал в своем родном Ленинграде, где прошел все ступеньки — от опера до начальника ЛУРа.

Игорь Карпец по собственному опыту знал, что большие оперативные группы не всегда нужны при разработке такого дела, как убийство в Скопине, поэтому с собой взял прекрасного аналитика полковника Бориса Слободина, работника ГУУРа и одного из лучших сыщиков Москвы, старшего инспектора МУРа Вячеслава Котова.

Попытка ограбления банка в те годы была событием экстремальным. Можно вспомнить, что творилось в ЦК КПСС и, естественно, в МВД после того, как лихие ребята «подломили» в июне 1978 года ереванский банк. Но там обошлось без крови, а здесь налетчики пошли на «мокруху» — значит, они были людьми опытными и беспощадными.

Поначалу сотрудники ГУУРа решили отработать всех медвежатников. Но эта почтенная когда-то воровская профессия во времена застоя практически оказалась невостребованной.

Игорь Карпец рассказал мне, как они с полковником Корнеевым ездили в Салтыковку, где в собственном доме проживал экс-король медвежатников Серафим Полуянов. После традиционного чая он сказал:

— Мое слово такое, гражданин генерал, настоящий специалист в скопинский банк не пойдет.

— Почему?

— Там до сих пор стоят старые сейфы знаменитой фирмы «Брилль и сыновья». Открыть такой сейф в нашей стране может сегодня только один человек.

— Кто же это? — спросил Карпец.

— Я, — спокойно ответил Серафим Полуянов по кличке «Лапа».

Следовательно, брать банк шли люди лихие, но мало профессиональные. Убить они не побоялись, а с сейфами справиться не смогли.

Карпец прекрасно понимал, почему именно его, начальника главка МВД, посылают старшим группы. Обычно на такие мероприятия выезжали начальники отделов или, в исключительных случаях, его замы. Он знал, какие интриги плетутся в здании на Огарева, 6.

Итак, небольшая бригада прибыла в Скопин. Приезд в Рязань такого высокого чина из МВД вызвал беспокойство не только среди областных милиционеров, но и в обкоме КПСС.

В первый день они работали с материалом. Карпец рассказал мне, что сразу же после приезда к ним словно приклеились не просто местные чекисты, а оперативники, присланные из центрального аппарата КГБ. В течение всего следствия они пристально следили за работой специальной группы, и, надо сказать, их усилия не пропали даром. После раскрытия преступления они первыми доложили Цвигуну, что именно их усилиями была ликвидирована преступная группа.

Данные экспертизы показали, что дежурный милиционер был убит из собственного табельного оружия. Никаких других следов на теле покойного не было. Его не пытались оглушить, не душили, не избивали.

Завладеть оружием подготовленного человека непросто; вероятно, убийца знал старшину, более того, мог находиться с ним в приятельских отношениях.

Проверить связи убитого с уголовниками Карпец поручил Котову.

* * *

Я познакомился со Славой Котовым в 1973 году при обстоятельствах весьма печальных. У нас в редакции работал заведующим литконсультацией замечательный парень Володя Захаров. Он был добрым и талантливым человеком, но страдал, как и многие из нас, русской болезнью — любовью к «хлебному вину». И вдруг он пропал. В редакцию позвонили из милиции и сказали, что Володя погиб при непонятных обстоятельствах. Пошли слухи, что его убили, и меня попросили разобраться с этим делом.

Я приехал в отделение, где и познакомился со Славой Котовым, присланным из МУРа. Он уже тогда считался одним из лучших оперативников. Именно Котов «поднял» сложное дело, связанное с известной швейцарской фирмой.

В те годы в парке «Сокольники» постоянно устраивали международные торговые выставки. Для многих тысяч людей это была хоть и маленькая, но возможность заглянуть в узенькую щель «железного занавеса». На подобных выставках с утра и до позднего вечера всегда был аншлаг. То же самое было и на выставке «Интермаш — 71».

Особым вниманием посетителей пользовался швейцарский павильон, на стендах которого были представлены часы самых знаменитых фирм. Надо сказать, что в то время фирменные часы пользовались в Москве огромным спросом. Носить швейцарские или японские часы считалось невероятно престижным. А как известно, за это надо платить. И фирменные часики стоили ломовые деньги.

За день до закрытия выставки служащие швейцарской фирмы утром вошли в павильон и увидели, что ночью кто-то утащил все часики.

Скандал разразился необыкновенный. Начальника МУРа Володю Корнеева вызвали в горком КПСС. Он потом поведал мне, какими матерными словами орал на него главный коммунист Москвы.

Дело принимало трагический оборот. Корнеев долго не раздумывал и поручил это дело Славе Котову.

Швейцарский павильон был оборудован самой современной сигнализацией. У всех входов постоянно дежурила милиция. Неизвестный преступник, отсоединив вентиляционный короб, через необорудованный сигнализацией люк проник в павильон.

Котов сразу же начал трясти весь русский обслуживающий персонал: сантехников, слесарей, переводчиков и официантов, работавших со швейцарцами. Но персонал немедленно взяли под защиту сотрудники КГБ, не любившие, когда менты трогают их агентуру. Кроме того, все работники павильона не имели связей с криминальным миром.

Правда, Котов остановил свое внимание на двух официантах, которые обслуживали именно этот павильон на других выставках. Но на проведение филигранной агентурной разработки не было времени. Начали проверять все ломбарды, комиссионные магазины. Трясли часовщиков из Столешникова, скупщиков краденого и, конечно, развеселых московских фарцовщиков.

А из горкома партии звонили ежедневно, обещая самые крутые наказания. Были оповещены пограничники, таможенники, даже МИД был подключен к этому делу.

Котов решил уделить особое внимание центру фарцовки тех лет — знаменитой комиссионке на Садовой-Кудринской, на языке фарцы именуемой Кудрей. Решил — и не ошибся: его агент на встрече сообщил, что похожие часы он видел у одного из фарцовщиков, торгующего «котлами» и постоянно крутящегося на Кудре.

Подключили агентуру и выяснили, что этот человек продал двадцать пар швейцарских часов, полностью подходивших под описание украденных.

Допрос Котов начал в атакующей манере:

— Часы продавал?

— Ну.

— Так вот, ты начнешь мне лепить, что купил их для себя, потом решил продать. Думаешь получить 154-ю статью. Пару лет прокантуешься на зоне, потом переедешь на химию и — домой. Нет. Ты не просто продавал ворованное, часики эти — госсобственность. На этот раз ты влетел на всю масть. У тебя один выход — все написать честно.

Так узнали о некоем приезжем, который предлагал фарцовщику большую партию часов, но требовал деньги вперед. По словам задержанного, тот проживал в Кузьминках, вместе с женой снимал там комнату у одной старушки.

Жену фарцовщик тоже видел пару раз и смог составить словесный портрет этой пары.

Несколько дней Котов провел в Кузьминках, с утра до вечера общался с пенсионерками на лавочках у подъезда и вышел все-таки на бабулю, сдававшую комнату приезжим.

Оперативники осмотрели комнату и нашли фотографию. Мужчина и женщина были запечатлены на фоне южного пейзажа. Ее немедленно пересняли и показали фарцовщику.

Он опознал человека, предлагавшего товар. Потом были засада и задержание. Улики — налицо: на руке задержанного красовались украденные часы.

Работать с ним пришлось долго. Приезжий и его подруга не кололись. Наконец под тяжестью улик начали давать показания.

Часы предложил ему официант из ресторана «Арбат», кстати, один из тех двоих, которые несколько раз работали в павильоне швейцарской фирмы.

Поехали в ресторан, но выяснили, что подозреваемый в отпуске. Сыщикам подсказали фамилию любовницы грабителя. Она созналась, что ее дружок в Ялте и прилетает на следующий день.

Его арестовали в аэропорту. Он запирался двое суток, наконец сломался и показал, где спрятал краденые часы.

Оперативная группа выехала в Подмосковье, там в лесу были зарыты тщательно запакованные в промасленную бумагу часы.

Швейцарская фирма получила обратно практически все похищенное добро.

Вот такого опера включил в свою группу генерал Карпец.

* * *

Но вернемся в Скопин, в зиму 1975 года. Подмосковный угольный бассейн входил в так называемую зону «сотку», где находили приют рецидивисты, которым после освобождения запрещено было жить в Москве.

Вполне естественно, что у опера из МУРа там было много «знакомых». Но, отработав эту версию, Котов понял: она совершенно бесперспективна.

А у Игоря Карпеца не выходили из головы слова «кумовья» и «жарко», сказанные неизвестным по телефону дежурному по МУРу.

Почему человек, знающий о преступлении, не позвонил в Рязанское УВД, а поехал в Москву и из телефона-автомата рядом с Казанским вокзалом связался с уголовным розыском столицы?

Говорил звонивший явно приблатненным языком. Значит, это был или московский вор, или сотрудник милиции, знающий «феню». Почему человек, говоря о «кумовьях» — так в лагерях называли оперативных работников, — воспользовался известной детской игрой, когда один ищет, а другой говорит: «…холодно, теплее, теплее, жарко»?

Значит, надо было заняться версией «кумовья». Карпецу очень не хотелось отрабатывать своих коллег. Но ничего другого не оставалось.

Всех сотрудников горотдела вызывали на беседу к генералу. Пригласили и старшину — сменщика убитого. Тот, конечно, как и все остальные, вел себя напряженно, но это было вполне естественно: не каждый день приходилось беседовать с генералом из Москвы.

Карпец начал беседу с вещей неожиданных, он расспрашивал о семье, детях, друзьях, увлечениях. Старшина отвечал сбивчиво, но достаточно откровенно. Из разговора с ним Карпец получил подтверждение характеристики, данной старшине в горотделе: добросовестный, замкнутый, прижимистый, хороший семьянин.

Но на один вопрос тот ответил неискренне. Скрыл, что у него есть близкий друг — механик с автоагрегатного завода.

Но Карпец уже знал о нем, так как Котов тщательно отработал все связи старшины. Более того, стало известно, что друзья за бутылкой часто обсуждали, как бы раздобыть хорошие деньги.

Котов обладал необыкновенным умением располагать к себе собеседников, вызывая их на откровенную беседу, и в разговоре с сослуживцами механика выяснил, что тот делал для себя какие-то странные инструменты, по описанию очень похожие на оснастку взломщиков.

Карпец, опытный сыщик, почувствовал, что вышел в цвет.

В тот день старшина заступил на смену в банк. Генерал приказал начальнику горотдела сменить его на время повторной беседы. Начальник пришел в банк, взял у старшины оружие и сказал, что часок подежурит за него.

На этот раз вместо беседы начался официальный допрос, который вел следователь областной прокуратуры. У следствия уже были серьезные улики. Котов и Слободин разыскали знакомую старшины, встретившую его у банка в вечер убийства. Она поздоровалась с ним, но он сделал вид, что не узнал ее, и скрылся в переулке. Ее показания и были зачитаны.

Старшина вскочил, бросился к дверям, но два московских опера скрутили его и надели наручники. Старшина сознался во всем.

Этот человек не мог пережить того, что, получая небольшую зарплату, охраняет огромные деньги. Вместе с механиком они, как им казалось, тщательно готовили преступление. Ночью старшина позвонил в дверь банка с заднего двора и попросил сменщика пустить его, притворившись, что забыл в караулке свои вещи. Ничего не подозревавший милиционер в нарушение всех правил открыл дверь. Преступники набросились на него, отобрали оружие и застрелили.

А вот вскрыть сейфы не удалось. Мог это сделать только один человек — завязавший медвежатник Серафим Лапа.

Теперь надо брать подельника. Он жил в бараке, в коммунальной квартире. У него было охотничье ружье. Черт его знает, как поведет себя при задержании соучастник убийства. Вдруг начнет палить из обоих стволов.

Всю ночь оперативники просидели в засаде у дома. И взяли механика утром, когда он шел на работу. Спецгруппа уехала в Москву.

Прибыв в министерство, Карпец сразу же пошел докладывать.

Но Щелоков был расстроен. Он выслушал начальника розыска и спросил с упреком:

— Что же вы мне сразу не доложили?

— Не хотел вас беспокоить ночью, Николай Анисимович.

— Ах, Игорь Иванович, главное не в том, чтобы вовремя раскрыть преступление, а в том, чтобы раньше всех доложить об успехе. Умельцы из КГБ сообщили Цвигуну, что они задержали бандитов, а тот сразу же позвонил в ЦК. И все лавры им.

Карпец знал, что уже тогда началось противостояние Николая Щелокова и Юрия Андропова. А в политических разборках все средства хороши.

Так закончился этот провинциальный детектив.

А человека, звонившего в МУР, так и не нашли. Конечно, у Карпеца было предположение, что звонил находящийся на высылке московский вор в законе Никиша, который работал в одном цехе с преступником. Он, видимо, что-то знал и испугался, что преступление могут повесить на скопинских уголовников.

* * *

Я совсем недавно побывал в Скопине. На этот раз город показался мне веселым и зеленым. Практически исчезли унылые бараки, на улицах появились непременные атрибуты рыночной экономики: палатки, бары, павильоны игорных автоматов. И группировка появилась, «крышующая» городскую торговлю.

Наверняка жители забыли о давнем убийстве в местном банке. Подумаешь, грохнули одного мента… Взрывы, дерзкие грабежи, выстрелы киллеров уже никого не поражают. И если в те годы попытка ограбления банка и кража из павильона на Международной выставке были явлениями чрезвычайными, то сегодня подобные преступления стали неотъемлемой приметой нашей жизни.

Сбылось то, о чем так часто говорил мой покойный друг Игорь Иванович Карпец:

— Если будем так жить и дальше, страной станут править люди, сросшиеся с криминалом.

Тогда ему не верили. Всех захватило ликование перестройки.

А прав-то оказался он.

Арестован в ресторане «Метрополь»

…А потом стрелки на бутафорских часах над эстрадой сошлись на цифре двенадцать, погасла люстра и разноцветные прожектора лучами стеганули по залу. Зажглись собранные из лампочек слова: «С Новым 1961 годом!»

Поднял трубач Гера свой золотистый инструмент, и музыка Глена Миллера поплыла над столиками.

Старый год уже проводили, некоторые — довольно основательно, и, побросав вилки и рюмки, все устремились танцевать.

Рядом с нашим столом гуляла развеселая компания деловых. Мужчины — в костюмах, сшитых у дорогих, видимо рижских, портных, дамы — в туго натянутых платьях, с полной коллекцией бриллиантов и изумрудов на пальцах, в ушах и на шее. Они приехали в ресторан уже прилично поддатые, хорошо проводили старый год и усугубили Новый шампанским.

С чего все началось, я не знаю, но заключительный аккорд спора я услышал.

— Вы меня за фраера держите? — весело рявкнул плотный мужик в костюме из черного польского крепа, модного в те годы в столице.

— А как же, а как же! — хором завизжали дамы.

— Тогда кладите кусок новыми.

На столе появились забандероленные пачки денег.

Все дело в том, что именно с Нового года великий мудрец Никита Хрущев начал свою знаменитую денежную реформу и в стране ходили сталинские деньги и хрущевские.

Мужик в черном костюме сначала снял часы, потом пиджак, потом галстук и рубашку. Короче, оставшись в одних трусах с динамовскими лампасами, он, растолкав изумленных танцующих, плюхнулся в фонтан.

Взлетели брызги, завизжали дамы, захохотали мужики, Гера на сцене, прервав мелодию, виртуозно изобразил до боли мне знакомый сигнал тревоги.

А отважный ныряльщик, стоя по колено в воде, вознес руки к стеклянным витражам потолка и прокричал:

— С Новым годом, чуваки и чувихи!

Застывший в кухонных дверях седой, элегантный мэтр Соколов первым пришел в себя и, свистнув на помощь официантов, рванулся к фонтану.

Но он так и не успел до него добраться.

Рядом с фонтаном, словно из водяных струй, материализовались три крепких молодых человека в одинаковых серых костюмах. Деловито, словно пробку из бутылки, выдернули пловца и, заломив ему руки, бегом погнали к выходу в гостиницу.

Соколов подошел к столу, наклонил свой безупречный пробор:

— Прошу покинуть ресторан, граждане.

— Почему? — возмутилась одна из дам.

— Вы в некотором роде потакали хулиганству.

— Мэтр, — вскочил один из деловых, — ты же меня знаешь!

— Сейчас я никого не знаю, — холодно ответил Соколов, — не заставляйте меня звать милицию, не портите людям праздник.

Коллективная мысль сформировалась мгновенно. Целый взвод веселых мужичков бросился защищать несчастную компанию. И мы решили идти на выручку веселому пловцу.

— Куда его увели?

— Не знаю, — развел руками Соколов.

— Я знаю, — сказал весьма прикинутый человек лет сорока.

— Еще бы вам не знать, — мило улыбнулся мэтр.

Мы взяли одежду безвинно арестованного и направились к гостиничным дверям.

— Друзья, — сказал наш предводитель, — вы мне дайте его вещи и не вмешивайтесь, я разберусь.

Минут через пятнадцать из-за колонн вестибюля появились наш «старшой» и бывший узник. Мы встретили их аплодисментами. Но это была только разминка. Когда мы вошли в зал, хлопали так, будто наш герой не купался в бассейне, а сделал фуэте в сто оборотов.

Отважного ныряльщика звали простым именем Петя, он подозвал официанта и распорядился послать шампанское на все столы.

Начался веселый московский разгуляй.

* * *

И никто не вспомнил, что именно в этом зале заседало первое советское правительство. Именно здесь были приняты декреты о «красном терроре», о продотрядах и дальнейшей национализации ценностей у буржуазии.

А в 1950 году здесь «лучший друг детей и советских физкультурников» устроил прием по случаю приезда китайского вождя Мао.

Не вспомнили, и слава богу. Веселому московскому люду уже давно не нужна была горькая память прошлого.

Конечно, историю знать надо, но человек не может держать в голове «Календарь знаменательных дат» и вообще так устроен, что старается реже думать о грустном, иначе здоровья не хватит.

* * *

…А Новый год шел своим чередом. Мы сдвинули столы и гуляли большой веселой компанией. А когда оркестр в шесть часов утра сыграл «Затихает Москва…», отправились к Пете на Сретенку, где продолжили веселье.

Новый знакомый Петя Фридман оказался ни много ни мало московским «меховым королем». Он руководил меховой фабрикой и был весьма заметной фигурой в теневой коммерции тех лет.

Мы с ним после знаменитого разгуляя виделись довольно часто, и Петя Фридман рассказал мне много интересного о жизни «теневиков».

В семьдесят втором суд определил ему высшую меру, как вы понимаете, не за купание в фонтане в новогоднюю ночь.

Петя познакомил меня со многими «королями» и «принцами» теневой коммерции. Эти люди были мне необычайно интересны. Они снабжали задавленную дефицитом страну «левой» обувью, рубашками, галстуками, шубами. Но делали это из сэкономленного или «левого» сырья. По нынешним меркам, они не делали ничего плохого. Но это по нынешним меркам. А тогда по статье 93-2 суд с легкостью «отвешивал» деловым высшую меру.

Я изучал, как мог, людей, причастных к теневому обороту товаров, завел отдельный блокнот, куда записывал рассказанные ими истории, но в те годы использовать полученный материал не мог. А потом блокнот куда-то делся. Я нашел его случайно, разбирая книги, и обязательно напишу очерк о том странном времени, когда страна жила в неких параллельных мирах.

* * *

Я уже писал, что в восемнадцатом году в ресторанном зале заседали ВЦИК и правительство. Надо сказать, что вожди революции и их помощники заселились в гостинице «Метрополь». Здание с фресками великого Врубеля стало называться Первым Домом Советов.

Чуть позже исторические заседания перенесли в Кремль, и ресторанный зал стал номенклатурной столовой.

Короткий, но развеселый НЭП все расставил по своим местам. Гостиница стала гостиницей, а ресторан — рестораном.

В те лихие годы в Москве, как и сегодня, появилось немереное количество ресторанов и кабаре на любой вкус. Материализовались из небытия «Яр» и «Эрмитаж». Появились новые «Ампир», «Кавказский», «Кинь Грусть».

Но «Метрополь» остался таким же респектабельным, каким был до революции. Это был не просто ресторан, он стал чем-то вроде делового клуба. Здесь собирался цвет московской коммерции. Меховщики, трикотажники, ювелиры, новоявленные фабриканты — все приходили сюда ежедневно. Они обедали днем, вечером с женами или любовницами приезжали покутить и каждую субботу после «маскарада» — так аристократично они именовали посещение бани — обязательно оттягивались в любимом ресторане.

Постоянными гостями в «Метрополе» была артистическо-литературная богема. И, конечно, вездесущие журналисты. Больше всего хозяин заведения ценил «Вечернюю Москву», поэтому для ее репортеров всегда находился свободный столик.

Вечером, когда начинал играть знаменитый джаз, в зале сидели сотрудники ОГПУ, чиновники новой формации, иностранцы и уголовники. Здесь кутили элегантные московские налетчики, солидные медвежатники, быстроглазые фармазонщики. Некий Ноев ковчег, пустившийся в веселое плавание по бурному морю строительства социализма.

Частым гостем в ресторане был высокий господин лет тридцати, всегда прекрасно и дорого одетый.

Его знали все завсегдатаи, и он знал всех. При знакомстве он протягивал изящную визитную карточку, на которой было написано «Валериан Кириллович Истратов — литератор».

Самое интересное, что этот обаятельный человек действительно печатался в многочисленных киножурналах, в одном из московских частных театров шла его пьеса, и в издательстве Горина вышли два его весьма сентиментальных романа.

Один из них — о похождениях шулера в конце Гражданской войны на юге России, второй, действие которого происходило в Москве, — о трагической любви на фоне великих потрясений.

Валериан Кириллович всегда занимал один и тот же столик с правой стороны у стены, плотно обедал почти без спиртного: только рюмка ликера к кофе.

Вечерами Истратов всегда появлялся с красивыми и знаменитыми дамами. С молодыми дебютантками Художественного театра, со звездой кабаре «Нерыдай» Машей Славской. Да мало ли кого мог охмурить красивый блондин, тем более литератор и богатый человек!

Завсегдатаи к нему относились дружески и почтительно. Истратов был широк: если попадал в компанию, то платил за всех, несмотря на возражения вполне обеспеченных собутыльников.

Жил он на Большой Никитской в доходном доме. Квартира двухкомнатная, со вкусом обставленная павловской мебелью, на стенах картины, подаренные друзьями-художниками, и фотографии знаменитых актеров, поэтов, писателей с дарственными надписями.

* * *

А в Москве происходили непонятные нападения на артельщиков (по-нынешнему — инкассаторов).

Артельщик кооперативного объединения резиновых изделий Коровин получил в банке пятьдесят тысяч рублей новыми червонцами. Артельщика сопровождал вооруженный наганом охранник.

На извозчике они доехали до Оружейного переулка, где находилась контора. Артельщик вошел в помещение и поднялся на второй этаж к кассе, охранник направился сдавать наган в комнату на первом этаже.

Артельщик прошел по коридору, свернул в «аппендикс», ведущий к кассе, почувствовал боль и потерял сознание.

Его обнаружил кассир, вышедший из своего закутка. Артельщик сидел на полу, сумка с деньгами исчезла.

Из Большого Гнездниковского, где тогда в помещении бывшей сыскной полиции располагался МУР, приехал заместитель начальника первой бригады Георгий Федорович Тыльнер с оперативниками.

Пришедший в себя артельщик показал, что ни в вестибюле, ни на лестнице, ни в коридоре никаких посторонних людей не встретил.

Медэксперт определил, что удар под основание черепа нанесли тупым предметом, возможно рукой.

Вахтер у дверей тоже не заметил ничего подозрительного. Опрос сотрудников ничего не дал.

Начальник бригады, многоопытный московский сыскарь Николай Осипов, сразу же сказал, что дело практически «глухое».

Но тем не менее сыщики сориентировали агентуру и начали отрабатывать всех, кто раньше нападал на артельщиков.

Один из агентов сообщил, что на малине в Армянском переулке, дом 2, гуляет известный бандит Витя Залетный. Гуляет широко, червонцев не жалеет.

Брать Витю поехал сам Осипов. Во-первых, у него были свои счеты с Залетным, а во-вторых, что и было главным, содержала малину Татьяна Афанасьева по кличке «Красуля», которая давно работала на Николая Осипова, и сведения ее были бесценны.

«Запалить» такого агента было бы преступлением.

Операция прошла как нельзя успешно. На малине прихватили уголовную шушеру, крупняка не было, и пьяного до отключки Витю Залетного. При обыске у него нашли маузер-6,35, две запасные обоймы и пятнадцать червонцев.

А дальше все было, как обычно. Всех доставили в отделение, как нужно поговорили, и Таньку задержали на трое суток.

Витю доставили в МУР и дали отоспаться. Когда же очухался, то предстал пред ясны очи Осипова. Витю трясло, и толком говорить он не мог. Осипов сам налил ему стакан коньяка, достал лимон и посыпал сахарным песком.

Руки у Вити дрожали так, что он не мог поднять стакан.

Осипов деликатно отвернулся, и тогда Залетный сделал первый глоток, наклонившись к стакану.

Руки пришли в порядок, Витя допил стакан и закусил лимоном.

— Спасибо, начальник, спас. Тебя за душу весь блатной мир уважает.

— Витя, — Осипов сел на стол и закурил, — ты грохнул артельщика в Оружейном?

— В Оружейном? — переспросил Витя, приходя в себя. — А когда?

— Вчера.

— Не в цвет. На голое постановление берешь, Николай Филиппович, я четвертый день у Таньки гужуюсь.

— А деньги откуда?

— Брательник умер. Оставил мне хрусты.

— Твой брательник случайно не Савва Морозов? — усмехнулся Осипов.

— Нет. Степка Холоднов. Такая наша фамилия.

— А он что, нэпман?

— Зачем так говоришь, он церковный староста Николы в Хамовниках.

— Мы же проверим.

— А я что, против?

Проверили, и все сошлось. Действительно, старший брат Витьки Степан был почтенным церковным старостой, то есть человеком, отвечающим за деньги храма, и опрошенные сторожа и дьякон говорили, что он был сильно нечист на руку.

Но церковь от государства отделена, посему уголовному розыску незачем совать нос в церковную кружку.

Все сходилось.

Осипов и Тыльнер опять вызвали на допрос уже отошедшего от запоя Витьку.

— Мы, Витя, проверили, — усмехнулся Осипов, — на этот раз все в цвет.

— Тогда выпускай меня, Николай Филиппович, а то нынче большой игровой день на бегах.

— Успеешь, Витя, на лошадках рискнуть. Успеешь. Скажи, откуда у тебя маузер?

— Век свободы не видать, начальник, не мой!

— А как он тебе в карман попал?

— Может, скинул кто.

Эта версия была вполне вероятной. Отпечатков Залетного на оружии не было.

— Витя, я к тебе всей душой, и ты помоги мне.

— Закладывать никого не буду, — отрезал Залетный.

— А мне не надо, чтобы ты закладывал своих корешей, я с тобой посоветоваться хочу.

Залетный взбодрился. Еще бы, как его рассказ будут слушать блатные, когда он поведает им, что с ним советовался сам Осипов.

— Если совет дать, то я всегда, — радостно улыбнулся Витька.

Осипов вкратце пересказал ему историю нападения. Витька взял со стола папиросу, закурил. В комнате повисла тишина. Залетный думал. Докурив, он важно изрек:

— Ты, начальник, Лешу Красавца знаешь?

— Игрока?

— Его. Так с ним похожая история приключилась. Он в казино на Триумфальной фарт словил. Червонцев на сто поднялся. Игру закончил, фишки сдал, получил хрусты. Пачка-то здоровая была, но он деньги по карманам рассовал и домой отправился по вечерней прохладе. И дернуло же его в сад «Аквариум» зайти, в забегаловку Семена заглянуть. Он с главной аллеи свернул, а тут его по черепу огрели. Когда очнулся, голова болит, а денег нет.

— Красавец по старому адресу живет? — поинтересовался Тыльнер.

— Я у него в гостях не был, но думаю, все там же, в Колпачном обретается.

Леша Красавец встретил Тыльнера хоть и радушно, но настороженно. Грехов особых за ним не числилось, однако уголовка есть уголовка.

За чаем он нарисовал сыщику леденящую душу картину своего стремительного обогащения и столь же молниеносного падения в финансовую пропасть. Он даже показал место, куда был нанесен удар. Все совпадало.

Осипов и Тыльнер подняли все нераскрытые дела по нападениям на артельщиков и убедились, что почерк преступника один и тот же.

А тут кстати зашел в кабинет Осипова Василий Петрович Румянцев, старый московский криминалист, служивший еще в сыскной полиции. Год назад умники из Наркомата внутренних дел потребовали убрать со службы всех бывших полицейских, не думая, что лишают уголовный розыск многоопытных и знающих сотрудников.

Румянцева уволили, но начальник МУРа Иван Николаев на свою ответственность оставил его внештатным консультантом.

Василий Петрович познакомился с делом и вспомнил одну старую историю.

— В январе семнадцатого в Москве появился похожий чистодел. Дело его вел покойный Кунцевич, но я о нем слышал. В общем, вышли на лефортовский госпиталь, где лечился подозреваемый, некий вольноопределяющийся. Был он человеком известным. Служил на Западном фронте в отдельной охотничьей команде. Начальником ее был капитан Громыслов. Знаменитый офицер. Он придумал такую штуку: в резиновую трубку наливали ртуть. Оружие получалось тяжелым и удобным. Как известно, каски у немцев были низкие. Так вот, Громыслов научил своих охотников бить этой трубкой под обрез. Тихо и эффективно. Я поеду в архив, может, там сохранились бумаги госпиталя.

— Так вы разве не арестовали этого вольноопределяющегося? — удивился Осипов.

— Не удалось. Кунцевича убили, а тут и Февральская революция подоспела.

Несколько дней Румянцев копался в архиве и все же нашел список раненых. Но вольноопределяющихся в нем было двадцать два человека. Причем с Западного фронта — пятнадцать.

Осипов и Тыльнер проследили закономерность в нападениях «вольноопределяющегося», как в разработке именовали налетчика. Он нападал на людей, получивших деньги только в Московском промышленном банке.

Начали отработку этой версии. О получении клиентами крупных сумм знали постоянно четыре человека: три женщины и их начальник.

Он отпал сразу же. Партиец, награжденный за Перекоп самим Михаилом Фрунзе именным оружием, жил скромно и достойно.

Две молодые женщины тоже не вызывали подозрений. А вот третьей, Еленой Загряжской, надо было заняться серьезно.

Соседи по квартире на Большой Бронной, дом 6, отзывались о ней неплохо, но удивлялись, откуда у скромной банковской служащей дорогая мебель, несколько шуб, украшения и модные вещи.

Конечно, это не было поводом для ареста. Загряжская всегда могла сказать, что это подарки поклонников. Поэтому пришлось начать ее разработку. За ней пустили наружку. Через неделю выяснили, что молодая дама за это время побывала во всех модных кабаках и варьете.

Поклонников у нее было немерено. Наружка ходила за ней, пока Загряжская не пришла в квартиру на Большой Никитской, где проживал литератор Истратов. Справки о нем навели быстро. Действительно, занимается литературным трудом, но средства имеет немалые. Крупно играет в казино на Триумфальной, рискует на бегах, посещает самые дорогие рестораны. Литературным трудом таких денег не заработаешь.

Осипов для очистки совести заглянул в госпитальный список. Каково же было его удивление, когда он обнаружил там фамилию «Истратов».

Начали с Загряжской. Как только Осипов и Тыльнер обрисовали ей трагические перспективы будущей жизни, она разревелась и созналась во всем. Более того, Загряжская показала, что сегодня вечером Истратов опять пойдет на дело.

Осипов и Тыльнер уже изучили привычки и образ жизни «вольноопределяющегося». Обед в «Метрополе» был для него неким ритуалом, и его Истратов не нарушал никогда.

Ровно в два пополудни Тыльнер зашел в ресторанный зал. Истратов сидел на своем любимом месте. Тыльнер подошел и сел за стол.

— Я вас приглашал? — поинтересовался «вольноопределяющийся».

— А мы обычно приходим без приглашения, гражданин Истратов.

— Вы кто?

— Я из Московского уголовного розыска.

Истратов сунул руку в карман, но увидел ствол нагана, направленный на него. А за спиной его выросли два оперативника.

— Пошли, Истратов. — Тыльнер спрятал наган и встал.

* * *

О завсегдатаях «Метрополя» можно рассказывать бесконечно. Здесь гуляли цеховики, домушники, бандиты и фарцовщики. Через зал с фонтаном прошел практически весь криминальный мир Москвы.

Любили они погулять, поплясать под знаменитый метрополевский джаз.

Но все в прошлом. Сейчас в ресторане проводит свои тусовки престижный московский клуб. Когда по телевизору я увидел лица некоторых персонажей, членов этого замечательного объединения, то подумал, что пройдет время и кто-то напишет о новом «Метрополе» не менее занятную криминальную историю.

«С Новым годом, фраера!»

Сегодня уже мало кто помнит, что при ужасном и великом вожде всех народов в стране существовало частное производство. Маленькое, мизерное, но все же было.

На стенах и заборах в переулках висели объявления недобитых частников: портных, сапожников, слесарей-умельцев. Особенно мне помнится громадная фаянсовая вывеска на улице Алексея Толстого: «Портной Лев. Срочная переделка и пошив одежды».

Помню две частные фотографии: Либермана на углу Тверского бульвара и Никитской и, конечно, самую знаменитую, в проезде Художественного театра.

А в любимом моем Столешниковом вывески частников теснились на всех стенах: «Модные кепи», «Ремонт любых часов», «Ремонт и заправка авторучек», «Ювелир высокого класса», «Пошив кепок». Кепки эти, из серого и песочного цвета материала «букле», носила вся модная Москва. Звезды футбола, бокса, известнейшие актеры шили кепки у знаменитого Гриши Голобородько. Для нас, молодых, он был слишком дорог, и мы предпочитали покупать их у Левы, в мастерской, забившейся в подъезде в доме, углом выходящем на Пушкинскую.

Но особенно много было вывесок частнопрактикующих врачей. Недавно кончилась война, поэтому на стенах лидировали призывы эскулапов-венерологов, зубные врачи обещали без боли удалить и вылечить зубы, но на весь город висело несколько фаянсовых табличек с адресами гомеопатов. Не было в те годы более популярных и востребованных врачей. О гомеопатии ходили легенды, она воистину считалась панацеей от всех болезней.

Я помню, как в сорок седьмом году к нам приехала мамина коллега из омского театра, тетя Аня, веселая, прелестная женщина. Местные врачи нашли у нее какую-то серьезную болезнь, и последней надеждой оставалась гомеопатия.

Отец позвонил кому надо, и нашу гостью принял сам Лепницкий, главное светило этого странного направления в медицине.

Месяц веселая тетя Аня жила у нас, ходила на прием к врачу, приносила картонные коробочки с разноцветными дробинками и пила их по установленной схеме.

Уверен, что расцвет гомеопатии в те годы зависел не от ее целебного действия, а от катастрофического отсутствия в стране обычных лекарственных средств.

Я, терзаемый любопытством, взял из коробочки одну дробинку. Она оказалась сладковато-безвкусной.

Не знаю, помогла ли маминой подруге гомеопатия или ее спасло великое жизнелюбие и радостный веселый характер, но прожила она еще долгую и легкую жизнь.

Попасть на прием к звездам гомеопатии было чрезвычайно трудно и, естественно, стоило дорого. Жены министров и маршалов, директоров артелей и антикварных магазинов записывались в многомесячную очередь.

Богатым и славным было прихватистое племя, лечившее народ безвкусно-сладкими дробинками.

* * *

А в Кисловодске завершался бархатный сезон, и один великий московский гомеопат возвращался домой, конечно, в международном вагоне. Их позже заменят безликие СВ, а я еще ездил во Владивосток в этой бархатно-плюшевой, светящейся надраенной медью роскоши. Две мягкие полки, стол, кресло и отдельный туалет с душем и дверью с витражами из зеленого стекла.

Итак, врач с супругой наслаждались удобствами МПС, вкусно ели в вагоне-ресторане, читали тогдашний бестселлер «Женщина в белом» и ждали встречи с Москвой.

В соседнем купе ехал красавец полковник МГБ, человек общительный и веселый. Поезд шел как раз мимо тех мест, где три года назад бушевала самая страшная война, и любезный полковник, с тремя рядами наградных колодок на кителе, рассказывал своим соседям, как именно в этих краях он получил свой первый орден.

Знакомство было необязательным и легким. Они ходили ужинать в ресторан, и новый друг оказался щедрым и веселым в застолье.

Словом, еще поезд и половины пути до Москвы не дошел, а гомеопат с женой были полностью очарованы попутчиком. Тем более что работал он не инженером на заводе, а в Министерстве государственной безопасности, название которого в те времена люди произносили с почтением и страхом. Короче, знакомство было не только приятным, но и весьма полезным.

Чтобы скоротать время, сели играть в покер по маленькой, полковник оказался в игре не очень сильным и проиграл. Когда он из внутреннего кармана кителя достал проигранные семьдесят рублей, то, видимо, случайно вытащил темно-вишневое удостоверение с золотым гербом и буквами МГБ, а из него выпал разноцветный пропуск, поперек которого шла красная надпись «Всюду» на фоне кремлевских башен.

Мило улыбнувшись, полковник вложил пропуск в удостоверение и сказал смущенно:

— Да, дорогие мои, работаю в Кремле, обеспечиваю безопасность, вы догадываетесь кого.

Конечно, врач с супругой немедленно догадались, чью безопасность обеспечивает их новый друг, и прониклись к нему еще большим уважением. И если он им раньше был просто симпатичен, то теперь они пожелали иметь его в близких друзьях.

Перед Москвой, когда поезд, набирая скорость, пролетал мимо грустных, брошенных на зиму дач, полковник спросил:

— Вас машина встречает?

— Да нет, мы возьмем такси, — ответил врач.

— Ну зачем же так затрудняться, я с удовольствием довезу вас, мои дорогие.

Когда поезд остановился, в вагоне появился лейтенант в погонах с голубыми просветами и отрапортовал полковнику, что он прибыл.

— Коля, — скомандовал полковник, — прикажите водителю взять мой чемодан и вещи моих друзей и погрузите в машину. А мы пока пойдем.

Сквозь суету встречающих они вышли на привокзальную площадь и полковник подвел их к блестящему черным лаком «опель адмиралу».

— Прошу, — он распахнул дверцы, демонстрируя темно-вишневые кожаные сиденья.

Лейтенант и сержант-водитель загрузили вещи, и машина двинулась в сторону Арбата. У дома врача она остановилась, и полковник с лейтенантом сами донесли вещи. Гомеопат с супругой были настолько очарованы новым другом, что с нетерпением ждали его звонка.

И дня через два он позвонил и сказал, что взял талоны на подписные издания, которые обещал достать.

Талоны завез уже знакомый лейтенант.

Полковник регулярно звонил по телефону, справлялся о здоровье, сетовал на занятость, которая мешает ему заехать в гости к милым друзьям.

Наступили ноябрьские праздники, и полковник с прелестной дамой приехали на обед. Он привез цветы, редкое по тем временам мускатное шампанское и подарок — альбом пластинок Александра Вертинского, выпущенный в Китае.

Подруга полковника была невероятно элегантна и хороша.

Жена гомеопата не отрывала глаз от ее чудесных и очень дорогих украшений.

Выяснилось, что работает она в Алмазном фонде, специалист по драгоценным камням и старинной ювелирке. Гостья пообещала жене врача устроить приглашение на распродажу для крупного руководства, где по госцене продаются редчайшие вещи.

Пока мужчины слушали Вертинского и дискутировали о происках поджигателей войны, дамы удалились в спальню. Там хозяйка похвасталась перед гостьей своим набором драгоценностей. А ей было чем похвастаться.

Расстались за полночь, договорившись непременно встретиться.

Слякотная московская осень кончилась, и наступил снежный веселый декабрь.

Числа восемнадцатого полковник на часик заехал к друзьям попить кофейку с коньячком. Говорили о пустяках, и гомеопат посетовал, что не может найти дачу недалеко от Москвы, а в Удельном ему уже надоело жить.

— Раздоры вас устроят? — спросил полковник.

Еще бы, Раздоры — это же Барвиха, место, где живет вся госпартэлита.

— А разве можно это сделать? — поинтересовался врач.

— Мы все можем, — рассмеялся полковник, — маршал авиации Жаворонков продает свою дачу; правда, цену заломил…

— Сколько?

— Сто двадцать тысяч.

— Я согласен.

— Тогда, — сказал полковник, — никому ни слова и деньги чтобы были в боевой готовности. Я переговорю с ним и скажу вам, когда сможете поехать посмотреть.

Уже в прихожей, надевая шинель, он спросил:

— А где вы встречаете Новый год?

— Наверно, дома, с друзьями.

— Хотите встретить вместе с нами?

— Где?

— В Кремле, — просто ответил красавец чекист.

— А разве это возможно? — срывающимся голосом спросил гомеопат.

— Конечно.

— И там будет…

— Там будут все, поэтому прошу никому не рассказывать, под какой елкой вы будете танцевать. Давайте ваши паспорта.

Прошло три дня, и в квартиру позвонил старшина-фельдъегерь в запорошенной снегом шинели.

Он достал из портфеля опечатанный сургучом пакет с надписью «Управление делами МГБ СССР», заставил врача расписаться в амбарной книге, откозырял и растворился в декабрьской метели.

С замиранием сердца гомеопат вскрыл конверт, вынул паспорта и два роскошных билета. В углу профили основоположников марксизма-ленинизма, зубчатая стена Кремля и елка, украшенная звездами. Внутри лежали два талона, отпечатанные на бумаге с водяными знаками. Один на концерт — все, как надо, ряд, место; второй — на банкет.

Счастью не было предела. Встретить Новый год с самим Сталиным и его верными соратниками!

Времени до Нового года почти не осталось, а надо решить столько важных проблем: сшить новое вечернее платье, сшить у Зингера новый мужской костюм. В таких приятных хлопотах дожили они до 31 декабря.

Утром позвонил друг-полковник, поздравил с наступающим праздником и предупредил, что у здания комендатуры Кремля они должны быть в 22.30, не позже, извинился, что не сможет их встретить, «сами понимаете, служба», а на балу они будут вместе.

Ровно в 22.30. врач с женой вошли в желтое неприметное здание комендатуры.

Увидев даму в дорогих мехах и мужчину в ратиновом пальто с бобровым шалевым воротником, дежурный лейтенант, козырнув, вежливо осведомился, что нужно гражданам.

Врач важно расстегнул пальто и протянул офицеру паспорта и билеты.

— Минутку. — В голосе лейтенанта послышался металл. Он сделал чуть приметный знак, и у дверей появились два офицера.

— А вас, граждане, попрошу подождать до выяснения в этом помещении.

В покрытом красной ковровой дорожкой коридоре явно запахло умыслом на теракт против руководителей ВКП(б).

Перепуганный врач с женой просидели в комнате около часа, когда появился здоровенный полковник МГБ и начал «колоть».

— Где взяли билеты? Кто их изготовил? Зачем шли в Кремль?

Задержанных обыскали. Жена гомеопата плакала навзрыд.

Потом появился штатский с веселыми глазами человека, хватившего сотку. Он вновь выслушал рассказ несчастного врача, приказал дать его жене валерьянки.

— Удивительное дело. Придется вас отправить на Лубянку.

А часы на Спасской башне уже отбили наступление нового, сорок девятого года.

При слове «Лубянка» гомеопат понял, что жизнь закончена. И тут появился генерал, заместитель коменданта Кремля. Он-то прекрасно знал врача, его жена пользовалась услугами известного гомеопата. Он вновь выслушал историю про красавца полковника, выматерился, не обращая внимания на даму, поднял телефонную трубку и соединился с дежурным по МУРу.

— Урусова мне немедленно, — потребовал генерал.

Начальник МУРа Александр Михайлович Урусов даже не успел выпить, как ему позвонил дежурный и передал телефон, по которому он должен был связаться с замкоменданта Кремля.

Когда Урусов позвонил, генерал поздравил и приказал:

— Лучших сыщиков, Александр Михайлович, — и назвал адрес.

Доктора и его полуживую жену усадили в машину и повезли домой. У дверей в квартиру стояла опергруппа во главе с Урусовым. На ступеньках лестницы сидела здоровенная овчарка.

Доктор трясущимися руками вынул ключи. Дверь была заперта на один английский замок, четыре остальные, сработанные по спецзаказу, были открыты.

Вошли в квартиру, зажгли свет. Картины, фарфор, хрусталь — все было на месте. Гомеопат бросился в кабинет и увидел открытый ящик стола, в котором лежали деньги, приготовленные на покупку дачи, а в спальне жены пропали все драгоценности.

В гостиной на столе стоял огромный торт, на котором черным шоколадом было написано: «С Новым годом, фраера!»

Но самое удивительное, что даже МУР, в те годы организация очень серьезная, так и смогла выйти на след растаявших в ночи преступников. Почерк был необычным для домушников, больше похожим на работу фармазонщика.

Потом, по внутрикамерным разработкам и данным оперчастей лагерей, всплыли некоторые фигуранты. Молодой лейтенант оказался начинающим мошенником из Ленинграда Глебом Веретенниковым. Но организатора дела он видел всего два раза.

Красавица и полковник исчезли из поля зрения оперативников навсегда.

Но деньги-то можно истратить, а драгоценности жены гомеопата?

Они начали всплывать через много лет, когда КГБ всерьез взялся за королей теневой экономики. Среди изъятых ценностей появились и изделия, похищенные из квартиры медицинского светила.

Но разве мог вспомнить великий грузинский теневик Давиташвили, у кого он приобрел браслет с изумрудами необычайной огранки, если у него в подвале был изъят пятилитровый бидон, набитый драгоценностями?

Так и кануло в Лету новогоднее дело 1949 года.

Как встретишь Новый год, таким он и будет.

Однажды мы ехали встречать этот веселый праздник к друзьям на дачу в Переделкино. Я тогда еще совсем не ориентировался в этом заповеднике «инженеров человеческих душ», как тогда говорили. Адрес и план движения был у моего товарища, человека легкомысленного. Когда, простояв лишние двадцать минут на станции «Суково», ныне переименованной в «Солнцево», наша электричка выдвинулась к платформе «Мичуринец», мой товарищ вспомнил, что оставил адрес и план в другом костюме.

— Ничего, — сказал он мне, — дотопаем до писательского поселка, а там на любой даче узнаем, как найти нашу.

Топать пришлось по дороге, покрытой сугробами, через лес.

— Стоп! Уже Новый год наступил.

Я посмотрел на часы, стрелки сошлись на двенадцати.

Мы откупорили бутылку коньяка и выпили ее всю, заедая девственно чистым снегом.

Нам стало легко и радостно, а минут через двадцать вдруг в темноте зажглись бенгальские огни, вспыхнула огоньками прямо в лесу елка, и нас окружили веселые люди в масках.

Мы никуда не пошли, остались с ними. Пили и танцевали прямо на снегу.

И год у меня удался, хотя встретил я праздник в лесу, в темноте, закусывая коньяк снегом.

Глава вторая

Немного политики

МУР есть МУР

Фраза эта принадлежит литературному герою, авторитетному вору Софрону Ложкину, персонажу повести Аркадия Адамова «Дело „пестрых“. В одноименном фильме их произнес Михаил Пуговкин, блестяще сыгравший Ложкина.

Книга А.Адамова стала первым сочинением о Московском уголовном розыске после двадцатилетнего перерыва с начала тридцатых годов, когда было всенародно объявлено, что с уголовной преступностью в СССР покончено.

Зато теперь, если собрать все книги, написанные об этом серьезном учреждении с 1956 года по сегодняшний день, то, наверно, их хватит для создания библиотеки города средней величины. Я уж и не говорю о фильмах и очерках в периодике.

Благодаря этому МУР стал понятием эпическим и культовым.

* * *

Я много написал всевозможных криминальных историй. Безусловно, работая над ними, мне приходилось бывать в архивах. Но я совершенно уверен, что, хотя документы, спрятанные во всевозможных хранилищах, проливают определенный свет на происходившие события, они все же могут быть тенденциозными, а люди, собирающие их, — предвзятыми.

Особенно когда дело касается определенных политических событий.

С архивными материалами российского криминала проще, но в них нет главного — розыскной маяты. Ощущений опера, топающего по этажам дома, «отработки жилсектора», его встречи с агентами, разговоров с таинственными людьми, которые частенько, по злобе, или зависти, или сводя счеты, дают правильную наколку.

В рапорты и справки по делу попадает лишь десятая часть розыскных действий. Остальное сыщики держат в памяти. Вот это и есть подлинное. И когда опер делится с тобой воспоминаниями, появляется понимание не только криминальной истории, но и ощущение времени, в котором мы жили и живем.

Мне повезло, я еще застал таких крутых сыщиков, пришедших в МУР в развеселые времена НЭПа, как Алексей Ефимов и Илья Ляндрес, и был дружен с ними. В тридцатые начали работу в угрозыске Иван Парфентьев, Игорь Скорин, Владимир Корнеев.

Они уже ушли из жизни. Но мне, к счастью, удалось записать многие их рассказы. По сей день я дружу со многими муровцами. И не архивные бумажки, а их рассказы и есть подлинная история МУРа.

* * *

В 1950 году я переехал из района Тишинского рынка, знаменитого уркаганского района Москвы, в центр, на улицу Москвина. Здесь тоже был свой блатной мир, так называемая Вахрушинка, квартал доходных домов, построенных купцом Вахрушиным. У меня там образовалось некоторое количество знакомых. Блатные из этого квартала держали практически весь центр Москвы.

Однажды мне позвонил мой тамошний дружок Женька и пригласил на день рождения. Надо сказать, что Женька вырос в серьезной, по местным меркам, семье. Отец — известнейший медвежатник, отдыхал в солнечном Коми, брат — гитарист, бабник и весельчак, недавно вернулся с лесоповала из-под Архангельска, где тянул срок за квартиру профессора Филимонова, а мой кореш два года «отпарился» за палатку «по малолеткам».

В те суровые годы судимых близко не подпускали к армии, поэтому Женька трудился подсобником на стадионе «Пищевик», совсем неплохо боксировал и имел уже второй разряд.

День рождения младшенького брат Женьки устроил по первому разряду. Стол ломился от закусок. Из ресторана «Астория» были присланы шницели по-министерски. Ну и, конечно, водка, портвейн, шампанское и пиво.

За столом весь уголовный цвет Вахрушинки. На почетном месте сидел дядя Миша. Самый авторитетный вор микрорайона Михаил Ключарев по кличке «Мишка Ключ». Некогда знаменитый вор-домушник. Сроков у него было столько, что хватило бы на целую футбольную команду. Он уже отошел от дел. Жил на пособие от общака да на долю, которую ему отстегивали воры за разработку серьезных операций.

В хорошую погоду он располагался в Вахрушинском скверике, курил папиросы «Норд», следил за порядком во дворе и приветливо раскланивался со знакомыми.

Я поначалу его даже не узнал. За столом сидел человек в дорогом, хорошо сшитом сером костюме, с золотом часов на запястье. Волосы были тщательно зачесаны на пробор и отливали оловянным цветом.

Когда все уселись, дядя Миша поднял рюмку, пожелал Женьке фартовой жизни. Все чинно выпили. Праздник начался. Но тут раздался звонок в дверь и появился участковый. Он торжествующе оглядел собравшихся и изрек:

— Все собрались.

Лихой народ не стал с ним спорить.

— А ты, Ключарев, опять воду мутишь, — продолжал участковый, — смотри, я тебя заберу.

— Ты, — прищурился дядя Миша, — чином еще не вышел. Меня на первую ходку сам Кандиано устраивал. А ты кто?

Участковый, пообещав всех отправить валить для страны древесину, ушел.

А дядя Миша, завалив очередную рюмку, с гордостью изрек:

— Меня только МУР забирал, но у МУРа совести хватит не портить людям праздник.

Он персонифицировал это серьезное подразделение милиции. Говорил о нем, как о живом человеке. Позже я узнал, что Валериан Кандиано был знаменитым муровским опером, погибшим от бандитской пули.

Московские воры гордились тем, что их задерживали сотрудники МУРа. Если тебя брала Петровка, значит, ты не сявка, а солидный блатарь. И это еще больше укрепляло авторитет серьезного урки.

* * *

Слава Московского уголовного розыска началась со знаменитого дела об ограблении Патриаршей ризницы в Кремле в январе восемнадцатого года. Правда, тогда эта служба называлась Московской уголовно-розыскной милицией.

Но это не меняет главного.

Об этом ограблении века писали и снимали фильмы достаточно часто. Но всегда забывали о человеке, практически раскрывшем это дело, о надзирателе Саратовской сыскной полиции Иване Свиткове.

Из ризницы были похищены изумруды, бриллианты, сапфиры, Евангелие 1648 года в золотом окладе с бриллиантами, Евангелие XII века, золотая чаша весом 34 фунта, драгоценные панагии, жемчуг. Оклады из золота и многокаратных рубинов. Короче, взяли на тридцать миллионов золотых рублей, по тем временам сумма астрономическая, на самом деле многие вещи были бесценными.

В Москве как раз развернулась кампания по увольнению из милицейского аппарата бывших полицейских. В уголовный розыск пришли матросы, рабочие, привлеченные романтикой гимназисты. О том, как ловить обнаглевших урок, они имели самые смутные понятия.

Я много читал документов и публикаций о том времени, где основной упор делался на то, что уголовно-розыскная милиция была укреплена членами ВКП(б), поэтому она так хорошо и работала. Но сыщик — это профессия, на которую партийность не влияет и которой только мешает.

А в Саратове все было как прежде. Местным розыском руководил опытный сыщик, гостиницы, трактиры, барахолки, малины были оперативно прикрыты, агентура давала ценные сведения, машина уголовного сыска работала так, словно никакой революции вовсе не было.

Поэтому Свитков и получил информацию, что двое перекупщиков пытаются продать крупную партию золота и драгоценных камней. Когда Свитков арестовал барыг, то с удивлением отметил, что все ценности явно церковного происхождения. Об ограблении Патриаршей ризницы он ничего не знал, так как сводка по этому делу в подразделения уголовного розыска республики не поступала, а была отправлена только в местную ЧК. Ну а там были слишком заняты борьбой с буржуазией, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Барыги сдали человека, продавшего им золото. Это был некто Самарин, проживавший в добротном доме неподалеку от центра.

Опытный сыскарь поднял старые донесения секретных сотрудников и выяснил, что дом этот приобрел известный московский вор Костя Полежаев по кличке «Костя Фрак».

Полежаев был арестован, при обыске у него нашли много ценностей из Патриаршей ризницы.

Но в ту же ночь Полежаев в камере повесился.

Свитков связался с Москвой и узнал об ограблении века. Он с ценностями, под надежной охраной выехал в столицу.

Константин Полежаев принадлежал к самой известной в Москве воровской семье. Его отец и три брата считались в уголовном мире России «иванами».

Свитков вместе с сотрудниками московского розыска накрыл в Краскове дом, в котором жил, естественно под чужой фамилией, младший из знаменитого воровского клана — Дмитрий Полежаев.

В доме нашли много похищенных из ризницы предметов и два драгоценнейших памятника культуры — Евангелия.

Но, безусловно, всего похищенного вернуть не удалось. Исчезли три самых крупных камня: черный алмаз, знаменитый рубин и огромный изумруд.

Эти камни начали жить своей отдельной, кровавой жизнью. Черный бриллиант проявился в 1972 году. За него был выкуплен из тюрьмы и ушел от расстрела крупнейший грузинский теневик.

Владельцем его стал один из самых крупных партийных боссов тех лет.

Я не называю его фамилию только потому, что историю бриллианта рассказали мне друзья-сыщики, а документы по этому делу по сей день лежат в архиве на спецхранении.

Вот так получается. Весь расклад знаю, даже располагаю точными сведениями, в каком архиве лежат нужные мне бумаги, а получить их не могу, потому что ныне покойный кандидат в члены Политбюро и крупный политик был тем, кого можно смело назвать одним из отцов сегодняшней коррупции. А эти люди своих не сдают.

«Слово к делу не пришьешь», как говорят старые оперативники.

* * *

В четвертом классе мы начали изучать «Историю СССР». Была война, и учебников не хватало. Поэтому нам выдали старые книжки по истории, изданные в тридцатые годы. Учебники эти поразили меня своей таинственностью. В них черной краской были замараны целые страницы текста, а вместо пяти фотографий зияли черные квадраты.

Как я ни пытался стирать эту краску, чтобы увидеть замазанные фотографии, мне это не удавалось.

Дома я спросил у матери, почему замазали картинки. Она ответила просто и доступно: «Так надо».

Через много лет я узнал, что затушевали портреты военачальников и политических деятелей, уничтоженных после многочисленных процессов тридцатых годов.

В 1970 году я начал собирать материал о МУРе во время войны. Мы сидели в квартире Игоря Скорина. Хозяин, Алексей Ефимов и я. Они рассказывали, а я записывал, потом мои друзья достали самое дорогое и интересное — старые фотографии. Я поглядел на них и вспомнил учебники моего детства. Лица некоторых людей были затушеваны черными чернилами.

— Этих ребят арестовали как врагов народа, — сказал грустно Скорин, — было негласное указание замазать их на групповых портретах.

— Пришлось, — со злой горечью пояснил мне Ефимов, — а то всех могли прихватить как пособников.

На одной из фотографий в центре сидел человек без лица с тремя ромбами в петлицах и орденом Красного Знамени.

— Леонид Давыдович Вуль, начальник МУРа, талантливый сыщик, — пояснил Скорин.

* * *

Леонид Вуль пришел в уголовный розыск из МЧК. Он работал в подразделении, занимавшемся борьбой с уголовной преступностью и бандитизмом.

Как я уже писал, возглавлял его легендарный человек Федор Мартынов. У него был подлинный оперативный талант, и людей он подбирал в свою службу штучных.

Такое подразделение в ВЧК-ОГПУ было просто необходимо, так как уголовный розыск в республике находился в стадии становления. Впрочем, как и весь милицейский аппарат страны.

Деньги милиционерам платили смешные, пайки были скудными, поэтому на службу в РКМ приходили случайные люди.

Как ни странно, чекисты за такую же работу получали намного больше. Так что взаимный антагонизм сыщиков уголовного розыска и их коллег с Лубянки возник еще в далекие годы Гражданской войны.

Вуля отправили на работу в МУР с формулировкой «на укрепление руководящих кадров». Он пришел в дом 3 на Большом Гнездниковском, где тогда помещался МУР, и очень много сделал для правильной организации работы этого сложного подразделения.

Надо сказать, что в те годы уже сложился костяк московского сыска. Ушли случайные люди, отправлены были «на этап» жулики и взяточники. МУР стал элитной милицейской службой.

Вуль часто бывал в Кремле, докладывал лично Сталину о состоянии преступности в стране.

В тридцать третьем году была ограблена квартира одного из самых крупных партийных деятелей. Вполне естественно, что раскрытием преступления занялись люди из госбезопасности. Но у них, занятых подготовкой будущих громких процессов, ничего не получалось.

Сталин лично поручил Вулю заняться этим делом и дал неделю срока. МУР раскрыл дело в течение пяти дней. Сталин вызвал Вуля, поблагодарил его и назначил начальником московской милиции.

— Кого вы рекомендуете на свое место? — спросил вождь сыщика.

— Виктора Николаевича Овчинникова.

Сталин одобрил эту кандидатуру.

Если бы Леонид Вуль знал, как повлияет его рекомендация на судьбу его заместителя, он наверняка бы не назвал эту фамилию.

У Лубянки хорошая память. Вулю не простили, что он со своими оперативниками, раскрыв дело об ограблении соратника великого вождя, не поделился славой с людьми Ягоды.

Его арестовали и приговорили к высшей мере.

* * *

В 1936 году в городе Мелекессе Куйбышевской области была убита заслуженная учительница Мария Пронина, делегат VIII чрезвычайного Всесоюзного съезда Советов, член редакционной комиссии съезда. На этом съезде принималась Сталинская конституция. Поэтому смерть Прониной немедленно связали с происками врагов народа.

Дело вели местные сотрудники, а под политическую версию забили камеры тюрьмы родственниками и знакомыми людей, арестованных как члены троцкистско-зиновьевского заговора. Но дело так и не было раскрыто. Тогда «железный нарком Ежов» поручил его Московскому уголовному розыску. Оперативную группу возглавил начальник МУРа старший майор милиции Виктор Овчинников. В нее вошли лучшие московские сыщики, среди них были Георгий Тыльнер, Николай Осипов, Алексей Ефимов, Иван Свитков, поднявший дело Патриаршей ризницы.

Им предстояло найти убийцу учительницы Прониной.

Вводя своих сотрудников в курс дела, начальник МУРа не рассказал о личном указании Ежова преподнести это убийство как политическое. Овчинникову было ясно, что к принятию Сталинской конституции это дело никакого отношения не имеет.

И хотя великий вождь заявил, что жить стало лучше, жить стало веселей, в стране не хватало продуктов, мануфактуры. Люди получали нищенскую зарплату, а за ударный труд поощрялись ордерами на галоши и отрезы ситца. А по Москве гуляла новая частушка: «Жить стало лучше, стало веселей, шея стала тоньше, но зато длинней».

Пронина получила в Москве довольно крупную сумму денег, купила много вещей в спецмагазине. Безусловно, это не могло не привлечь к ней внимания преступников.

Уголовная версия оказалась самой верной. Московские сыщики арестовали «ночного царя» Мелекесса бандита Розова и его подельников: уголовников Федотова и Ещеркина.

Оперативники МУРа за раскрытие сложного преступления были награждены орденами. Арестованных «троцкистов-зиновьевцев» выпустили из тюрьмы. Масштабного заговора против Сталинской конституции не получилось. И этого Ежов не простил Овчинникову.

Рекомендовал его на должность начальника враг народа Вуль, да и во время Первой мировой войны он был старшим унтер-офицером (по-нашему — старшим сержантом), а главное, его сестра была когда-то замужем за поляком, ныне живущим в Варшаве.

Так появилось на свет дело «польского шпиона Виктора Овчинникова». Ведь только агент империалистической разведки мог не заметить, что дело об убийстве делегата съезда Советов — политическое.

Виктор Овчинников был расстрелян по приговору Особого совещания.

В те же годы арестовали и вынесли смертный приговор первому начальнику МУРа Александру Трепалову, его обвинили в покушении на жизнь самого товарища Сталина.

* * *

В 1970 году произошло «знаменательное» событие в жизни страны. Правда, широкие массы строителей социализма об этом ничего не знали. А напрасно. Событие это влияло на жизнь простых граждан значительно больше, чем очередной съезд КПСС.

В прелестном зеленом Киеве, на берегу Днепра состоялся очередной сходняк. Воры «в законе» решали, как им жить дальше.

Воровские понятия, созданные в сталинском ГУЛаге, больше не отвечали требованиям эпохи. Теневая экономика и спекуляция стали более прибыльным делом, чем воровство.

На «съезде» было разрешено ворам «крышевать» подпольные цеха, если нужно — иметь дела с ментами и администрацией. Москву на «сходняке» представлял знаменитый московский вор Анатолий Черкасов по кличке «Черкас». Так теневой бизнес стал заботой воровского сообщества. Воры объединились с цеховиками, местной властью и некоторыми милицейскими чинами.

На огромные деньги, полученные от подпольного производства, покупалось расположение самых высоких чиновников страны. Бороться с этим должна была служба БХСС, но, мягко скажем, у нее это не всегда получалось.

Отслеживать нарождающуюся коррупцию председатель КГБ Юрий Андропов поручил специально созданному подразделению.

МВД при Николае Щелокове окрепло и стало мощной государственной структурой.

И вот на борьбе с нарождающейся коррупцией столкнулись интересы двух могучих ведомств, а проще сказать, амбиции Юрия Андропова и Николая Щелокова.

Открытая конфронтация началась 26 декабря 1980 года, когда на станции метро «Ждановская» пьяными милиционерами был убит заместитель начальника секретариата КГБ СССР, майор госбезопасности.

После убийства тело на машине начальника 5-го отделения по охране метрополитена вывезли в район поселка Пихорка и бросили у дороги. По этому делу была создана специальная следственная группа, которую возглавил знаменитый следователь по особо важным делам Владимир Калиниченко.

Об этом писали много и даже сняли художественный фильм «Убийство на Ждановской», поэтому я не буду пересказывать, в каких условиях велось следствие.

Люди Щелокова делали все, чтобы помешать Калиниченко. В ход шли шантаж, угрозы, обещания быстрой карьеры. Но все же убийцы сотрудника госбезопасности Лобов, Лоза, Самойлов, Емешев, Панов и Баринов были арестованы. Их допрашивали следователи КГБ в Лефортово. Но для того чтобы навсегда дискредитировать милицию в глазах руководства партии, одного случая было недостаточно. В разборку двух руководителей мощных карательных структур втягивали все новых и новых работников милиции, и естественно МУРа.

Начальнику 4-го отдела полковнику Алексею Сухареву позвонил известный московский адвокат и сказал, что его подследственный хотел бы с ним встретиться. Адвокат защищал крупного мошенника, сидевшего в Лефортово, внутренней тюрьме КГБ.

Сухареву было не до встреч с раскаявшимися фармазонщиками. Его отдел в просторечии назывался «бандитским» и занимался крупными грабежами и разбоями.

Совсем недавно он со своими людьми обезвредил самую жестокую банду — Корькова по прозвищу «Монгол». Но часть бандитов оставалась на свободе, и руководил ими умный и отважный бывший боксер Вячеслав Иваньков по кличке «Японец».

Кстати сказать, именно Алексей Сухарев со своими операми отправил «на этап» этого опасного преступника. Так что не до встреч с арестованным КГБ мошенником было полковнику Сухареву.

Но через некоторое время мошенник сам позвонил ему и попросил о встрече.

На скамеечке Рождественского бульвара Алексей Сухарев услышал весьма занятную историю. Оказывается, его собеседник сидел в одной камере с милиционерами — убийцами со станции «Ждановская» и следователи давили на них, чтобы они дали показания на заместителя начальника ГУВД генерала Виктора Пашковского и начальника МУРа как на организаторов убийства сотрудника КГБ.

Когда перепуганные сержанты отвечали, что они таких высоких начальников в глаза не видели, следователи показывали им фотографии и предлагали опознать их на очной ставке.

КГБ основательно взялся за МУР, особенно за отдел Сухарева. Именно там пересекались интересы Лубянки и Петровки. Этот отдел занимался ворами «в законе» и крупными уголовными авторитетами, напрямую связанными с теневым бизнесом страны, которым так интересовались люди Андропова.

Вполне естественно, что, держа под постоянным оперативным контролем крупных воровских авторитетов, Комитет госбезопасности получал необходимую информацию.

Одним из объектов наружного наблюдения был знаменитый московский вор Черкас, и вдруг в КГБ узнают, что старший опер 4-го отдела Николай Степанов разрабатывает уголовного авторитета как фигуранта по крупному делу. Более того, Степанов привлек за организацию преступления еще одного авторитета, ныне, кстати, крупного банкира.

Все это напрочь ломало выстроенную КГБ схему. И как до сих пор уверены ребята из МУРа, тогда и возникло дело, что работники отдела Сухарева через агентов дают наводки на богатые квартиры и потом берут воров с поличным.

Старшего опера Николая Степанова арестовали. Он сидел в Лефортово. Много месяцев провел в одиночной камере, но не пошел на сговор с кагэбэшниками. Следователи с Лубянки не сломили его.

Прав был Софрон Ложкин: «МУР есть МУР».

Николая Степанова полностью реабилитировали, он получил жалованье за все месяцы отсидки, его восстановили на работе и присвоили очередное звание.

А что же с теми, кто шил ему статью?

Да ничего. Они спокойно ушли на пенсию и работают в коммерческих структурах. Они даже не извинились перед офицером милиции.

* * *

Разбирая свой архив, я нашел фотографию, сделанную в июне 1960 года в парке «Сокольники».

На ней я и ребята из МУРа за большим столом, уставленным пивными кружками.

Как хорошо, что больше я никогда не увижу лица на фотографиях, замазанные черной краской.

А может быть, увижу?

Огонь на поражение

Жара. Мы только что выкупались в Доне. На несколько минут стало легче. Но не надолго. Уходим в дачу. Маленький летний домик с двумя террасами. В зависимости от движения солнца на одной — всегда тень.

Сидим на террасе, пьем зеленый чай. Дачный поселок будто вымер. Жара придавила людей. И только на соседнем участке мужик в пестрых трусах по колено, последнем достижении местного кооперативного движения, обстругивает рубанком шершавую доску. Дом у него основательный, зимний, обшитый покрытыми лаком досками.

Кажется, что жара не действует на него. Он работает споро, рубанок идет ровно, золотистая стружка, завиваясь, падает на землю.

— Видишь этого мужика? — спросил хозяин дома Володя. — Бывший исполнитель.

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— Знаю.

— А почему бывший?

— Отказался расстреливать работяг из Новочеркасска, которым в 1962 вышку влепили.

— Ну, отказался, а что дальше?

— Выгнали, из партии исключили.

— Откуда сведения?

— Серьезные люди говорили.

Я промолчал, но позволил себе усомниться. Людей, приводящих в исполнение приговор, в лицо знали ограниченное число сотрудников МВД и КГБ, которые об этом не распространялись. Даже прокурор, присутствующий при расстреле, не мог видеть их закрытые маской лица.

Поэтому я просто не поверил своему приятелю. Но история эта имела определенное продолжение.

Через пару дней меня пригласили на вечернюю прогулку на речной плавединице, имевшей праздничное название «Салют».

Каково же было мое изумление, когда я увидел соседа моего товарища, командовавшего этим увеселительным судном.

Ночью от Дона пришла свежесть, мы курили с ним на корме, и я напрямую спросил его, был ли он исполнителем.

— Кто вам сказал? — рассмеялся он.

— Сосед ваш.

— Господи, дивны дела твои, чего только не говорят обо мне в поселке.

— А правда-то есть?

— Есть, я действительно после окончания речного училища по комсомольскому набору попал в школу КГБ. Стал следователем. А в 1962 году отказался вести дело одного из участников беспорядков в Новочеркасске.

— Ну и что?

— Разжаловали, выгнали из партии, уволили из органов. Еле устроился помощником на буксир. Отходил на нем положенное время. Ну а теперь получил под команду этот плавучий бардак. Перестройка, новое мышление.

— Давайте поговорим о Новочеркасске.

— Не хочу, — жестко ответил мой собеседник. — Не обижайтесь. Я ничего рассказывать не буду.

Я кое-что знал об июньских событиях 1962 года в Новочеркасске. Рассказал мне о них случайно встреченный участник тех трагических событий.

* * *

Лабытнанги. Лабытнанги. Огромное количество градусов северной широты. Самые суровые исправительные учреждения строгого и особого режима. Урки отматывали срока на зонах в этом солнечном краю, потом ходили в героях на блатхатах и малинах.

Вместе с «хозяином зоны», так называют начальника ИТК зэки, входим в охраняемый периметр. Контролеры, несмотря на то что я иду с подполковником, тщательно сверяют мои документы со списком, лежащим под стеклом на столе, и задают стандартный вопрос:

— Оружие?

— Не имею.

— Проходите.

Решетчатая дверь неохотно пропускает меня «на зону» и торжествующе захлопывается за спиной.

— Пойдемте в мастерские, — говорит подполковник, — у нас там сувенирный цех организован, делаем всякие симпатичные поделки. Их не только Салехард покупает, но и московский Интурист. Повезло нам, семь лет назад мастера-золотые руки этапом пригнали.

— За что сидит?

— По 79-й.

— Бандит?

— Да какой он бандит. Дали двенадцать лет, без пересмотра, за новочеркасские события.

Мы входим в длинный, хорошо освещенный цех. Отдельные столы-верстаки, за ними люди в синих халатах. Такое впечатление, что попал не в колонию, а на московский часовой завод.

В углу, под яркой лампой, высокий человек лет пятидесяти работал на миниатюрном токарном станке.

— Сам сделал станок, черт знает из какого хлама. К нам комиссии всякие приезжают, смотрят на оборудование цеха и не верят, что такое можно сделать из груды лома, что на свалке валяется. Золотые руки. Здравствуйте, Алексей Фомич.

Человек повернулся, снял защитные очки и ответил совершенно по-вольному:

— Доброго здоровья, Петр Николаевич.

Он пожали друг другу руки.

Потом начался чисто профессиональный разговор о ремнях для трансмиссии, нехватке моржового клыка и олова, о структуре каких-то пиломатериалов.

Когда мы вышли из мастерской, я сказал начальнику колонии, что хотел бы написать об этом человеке.

— Не разрешат, дорогой вы мой. Не разрешат. Впрочем, я знаю, что вас интересует, и разрешу вам побеседовать в библиотеке КВЧ.

Алексей Фомич пришел в назначенное время. Был он все в том же синем халате (чудовищная вольность для заключенных в жилой зоне), аккуратный, больше похожий на заводского мастера, чем на зэка.

Разговор начался обычно. Я расспрашивал, как удалось создать эти чудо-станки. Алексей Фомич отвечал охотно, даже рисуясь немножко. Вот, мол, мы какие, настоящие работяги. Из дерьма можем вещь сделать.

— А где вы работали раньше?

— В Новочеркасске, на электровозостроительном заводе.

Он посмотрел на меня изучающе и спросил:

— Хотите знать, что случилось в нашем городе?

— Хочу.

— Тогда слушайте. Только помните, что об этом лучше ничего не знать.

Мы говорили положенные два часа. Попрощались.

Я уехал из колонии в Салехард. В гостиницу приехал ночью, утром пошел завтракать в буфет, а вернувшись в номер, не нашел своего блокнота, в котором записал беседу с Алексеем Фомичом, вообще не нашел ни одного клочка бумаги, даже письма из Москвы от моей девушки, полученного на почтамте Котласа.

Тогда все обошлось. Но через год, в Тургае, после встречи с помощником опального Маленкова, у меня опять пропадет блокнот и начнется затяжной период, мягко говоря, неприятностей, который продлится несколько лет. Не знаю, в чем была причина — в моих встречах с определенными людьми или в лихом образе жизни. Не знаю. Но дерьма я нахлебался по полной программе.

…В поезде я по памяти восстановил беседу и необходимые для работы над очерком материалы. Правда, кое-что пришлось уточнять из Москвы по телефону, но это уже мелочи.

* * *

Итак, Новочеркасск. Июнь 1962 года.

Я хорошо помню этот день, потому что именно тогда мы все с чувством глубокого удовлетворения узнали, что по просьбе трудящихся ЦК КПСС и Совмин СССР повысили закупочные и розничные цены на мясо, мясные продукты, молоко и молочные продукты.

В моей коммуналке известие это было встречено трагически. Демонстрация собралась на кухне, и участники ее единодушно осудили меня, как журналиста, не защищающего интересы трудящихся.

На следующий день ребята из МУРа под большим секретом поведали мне, что на улице Горького и в Черемушках на стенах домов расклеили листовки с призывом к забастовке.

Но в Москве ничего не случилось. Люди по-прежнему ходили на работу, матерно ругая Хрущева и вспоминая Сталина, ежегодно снижавшего цены.

Вместе с мудрым постановлением о повышении цен на предприятиях снизили расценки на 30 процентов. Вот этого рабочие в Новочеркасске стерпеть не смогли.

На заводе имени Буденного рабочие самовольно бросили работу и собрались у литейного цеха. Навести порядок решил директор предприятия Курочкин, пьяница и весьма жестокий человек.

Он начал грозить, обматерил собравшихся и произнес историческую фразу о том, что, если не хватает денег на мясо, жрите пирожки с ливером.

Вот это и довело рабочих до белого каления.

После обеда на завод приехал первый секретарь Новочеркасского горкома КПСС Басов. Он с балкона заводоуправления начал убеждать озлобленных рабочих, что мудрое постановление ЦК КПСС принесет им небывалое процветание и благополучие.

Этого народ не выдержал и забросал местное начальство кусками железной арматуры.

Потом здание заводоуправления было захвачено забастовщиками, портрет Хрущева, висевший на фасаде, сброшен и растоптан.

Вместо него повесили найденную на помойке дохлую кошку и рядом с ней лозунг: «При Ленине жила, при Сталине сохла, при Хрущеве сдохла».

* * *

Хрущев узнал о событиях в Новочеркасске во время благостного посещения вновь открытого Дома пионеров на Ленинских горах.

Я помню сусально слащавую кинохронику этого посещения. Вождь радостно брал на руки специально отобранных пионеров из номенклатурных семей, получал цветы и рисунки, одаривал пацанов конфетами.

К сожалению, кинохроника не запечатлела тот момент, когда лидер советских коммунистов, выслушав сообщение, побагровел, связался по телефону с председателем КГБ Владимиром Семичастным и заорал:

— Пресечь!

Пресекать в Ростов вылетел Анастас Микоян, секретарь ЦК КПСС Фрол Козлов и два зампреда КГБ Захаров и Ивашутин.

Надо сказать, что, за исключением мягкосердечного Анастаса Микояна, все остальные были проверенные партийные бойцы, готовые выполнить любое указание любимого вождя. Владимир Семичастный остался в Москве, возглавив некий штаб по пресечению народного гнева.

Командующим Северо-Кавказским военным округом был весьма боевой генерал армии Исса Плиев. Солдат, весьма далекий от политики, но исполнительный служака.

Еще до приезда карательной экспедиции из Москвы он приказал мотострелкам на БТР разогнать забастовщиков и занять завод. Но ни офицеры, ни солдаты не стали разгонять рабочих. Покричали, поругались и выдвинулись за пределы города.

Ночью Козлов передал командующему приказ Хрущева ввести в город танки. Это переполнило чашу терпения. К стихийному выступлению рабочих завода имени Буденного присоединился почти весь город. Танки на улицах наглядно показали людям, как власть относится к их нуждам.

Второго июня огромная демонстрация двинулась по Московской улице в сторону горкома партии. Люди несли портреты Ленина, пели «Смело, товарищи, в ногу».

Для того чтобы попасть в центр, нужно было пройти через мост, заставленный бронетехникой. И колонна миновала его, солдаты не предприняли никаких попыток остановить рабочих.

Итак, к центру шла демонстрация. Узнав, что рабочие миновали танковую колонну, вожди из центра спешно покинули здание горкома и скрылись в военном городке.

Несмотря на требования рабочих, Анастас Микоян и Фрол Козлов не решились с ними встретиться.

Москва дала команду открыть огонь на поражение.

Мой товарищ Миша Ишутин, замечательный журналист, погибший в 1993 году у Белого дома, в то время командовал пулеметной ротой. Ему приказали установить РП-46 на чердаках домов по Московской улице. Он выполнил приказ, только не взял боезапасы. Поэтому мирную демонстрацию и не скосили пулеметным свинцом.

Его за это уволили из армии, чему он был несказанно рад, променяв пулемет на авторучку.

В середине дня в город прибыла спецбригада под командованием генерала Олешко.

Первый залп был в воздух, второй на поражение.

На площади осталось лежать 25 человек.

* * *

В Лабытнанги, «на зоне», кадровый рабочий рассказывал мне:

— Во время следствия подполковник КГБ Щебатненко из Москвы сказал мне, что, стреляя по рабочим, солдаты выполняли волю партии, а значит, и волю народа. А я ответил ему, что в партию вступил под Сталинградом, работал всю жизнь честно и на демонстрацию вышло много коммунистов. Так что же такое воля партии? Он послал меня матом и пообещал сгноить в лагере.

* * *

И наступил звездный час Семичастного. Сто сорок лучших оперов и следователей были отправлены на юг для работы по выявлению империалистической агентуры.

Чекисты работали споро и слаженно. Уже 14 августа начался первый открытый процесс (открытый, естественно, для партактива).

Судили людей не по статье 79 УК РСФСР за массовые беспорядки, так как она не предусматривала высшую меру наказания, а по 79-й — за бандитизм.

Семь смертных приговоров вынес суд.

На стол Хрущева легла справка завотделом пропаганды и агитации бюро ЦК КПСС Степакова, что народ радостно встретил суровый приговор, вынесенный распоясавшимся бандитам.

Председатель КГБ Семичастный жал на прокуратуру и суд, требуя увеличить число смертных приговоров.

У нас много говорят и пишут о периоде массовых репрессий, напрочь забывая, что творил верный ленинец Никита Хрущев. Сурово подавленные волнения в Краснодаре в 1961-м, беспорядки в Муроме и Александрове, бунт в Бийске 25 июня 1961 года и, наконец, Новочеркасск.

И во всех карательных мероприятиях ведущая роль отводилась бывшему секретарю обкома ЛКСМ Украины Владимиру Семичастному.

Никита Сергеевич приметил его еще на Украине. Повысил, сделал первым секретарем ЦК комсомола Украины. В 1949 году Хрущев уезжает командовать МК ВКП(б) и тянет за собой Семичастного, пробив его на должность секретаря ЦК ВЛКСМ.

После ухода Шелепина в ЦК КПСС Семичастный ненадолго возглавил советский комсомол.

На этой должности он оказал неоценимую услугу Хрущеву. 29 октября 1958 года на пленуме ЦК ВЛКСМ Семичастный обрушился на Бориса Пастернака. Он громил роман «Доктор Живаго», кричал, что Нобелевская премия не что иное, как плата за предательство. Самое мягкое определение великого поэта было «поганая овца».

Надо сказать, что роман комсомольский вождь не читал, а зубодробительный текст написал ему главный редактор «Комсомольской правды» зять Хрущева Алексей Аджубей, который в годы перестройки напялит на себя ризы страдальца за демократию.

Выступление своего выдвиженца Хрущев оценил. Семичастного забрали в ЦК КПСС, поставив руководить ключевым отделом партийных органов.

Но и на этом посту Владимир Семичастный пробыл недолго. По протекции Александра Шелепина, бывшего председателя КГБ, ставшего секретарем ЦК КПСС, он возглавил самую авторитетную спецслужбу мира.

В КГБ Владимир Семичастный принес все самое худшее, что было в комсомоле и в партии. На прежних постах он прославился как неподражаемый мастер аппаратных интриг.

Одну, самую главную в жизни, он начнет вместе со своим другом Александром Шелепиным. Но это будет не просто аппаратная возня, а полномасштабный заговор.

Александр Шелепин в те годы станет заметной фигурой в политической жизни. А ввиду того что эта самая жизнь заключалась в основном в уничтожении соратников по строительству коммунизма, то в ней он преуспел необычайно.

Председатель КГБ был одним из главных приводных ремней интриг «Железного Шурика», как «ласково» звали его товарищи по Старой площади.

Шелепин не любил Хрущева. И хотя он прекрасно знал, что разоблачения Сталина были для Хрущева вынужденной мерой, борьбой за свою личную безопасность, он жестоко осуждал его за это.

Шелепин хотел восстановить еще более жесткий диктат КПСС над измученной хрущевскими новациями страной.

Безусловно, у Семичастного положение было не простым. Он должен был предать своего благодетеля. Именно Хрущев вытянул обычного комсомольского аппаратчика из безвестности и сделал крупным партийным деятелем.

Но заговор Шелепина поддержали министр обороны маршал Малиновский, Брежнев и Микоян и даже осторожный Суслов. И Семичастный, прикинув все, решил предать Хрущева.

Не думаю, что Семичастный колебался, принимая решение. Механизм предательства прост и незатейлив и определяется количеством сребреников.

Переворот произошел, но не Шелепин стал первым лицом. Его слишком боялись соратники. Генсеком избрали Леонида Брежнева, человека веселого и незлобивого.

Команда Шелепина надеялась разобраться с ним в течение года. Но Леонид Ильич, несмотря на всю кажущуюся мягкость, имел огромный опыт аппаратной борьбы.

Предательство никому не шло на пользу, и Семичастный загремел на Украину зампредом тамошнего Совмина.

Уйдя на пенсию, он давал интервью, рассказывал о том, как боролся за чистоту партийных рядов.

Его спрашивали о заговоре против Хрущева, о Шелепине.

Он охотно отвечал.

Только никто не спросил его о Новочеркасске, об убитых на площади и расстрелянных в спецкамерах.

* * *

Я смотрю старую кинохронику, отбираю кадры для телепередачи. Куча стариков, сидящих в президиуме. Сейчас они мне кажутся смешными и не опасными.

Это сейчас. А ведь не так давно именно они санкционировали огонь на поражение.

Как же не хочется, чтобы все повторилось.

Но в нашей стране мы не застрахованы ни от чего. Вспомните осень 1993 года. Кто дал тогда команду «Огонь на поражение!»?

Ночь на краю света

Январь 1963-го в Целинограде был холодным и вьюжным. У касс Аэрофлота в гостинице «Ишим» я встретил собкора КазТа по Целинному краю Володю Шевченко, он летел в Алма-Ату за очередными ценными указаниями.

— Ты куда? — спросил он меня.

— В Тургай.

— На край света, значит, — усмехнулся Володя.

* * *

Я очень хорошо помнил копию старой гравюры из учебника географии для пятого класса. Монах добрался до края света, просунул голову в небесный свод и с интересом наблюдает за тем, что происходит по другую сторону.

Но мы с младых ногтей были материалистами и знали, что земля круглая, поэтому встречи с прекрасным на «краю света» я не ожидал.

Да и добраться до него было нелегко. В Кустанае в инстанциях мне объяснили, что поезда туда не ходят, а автомобильное сообщение прервано из-за заносов, остается один путь — воздухом.

В аэропорту дежурный, улыбчивый парень в летной вытертой куртке, доходчиво объяснил мне, что облачность низкая, в полетном коридоре снежные заряды, поэтому борты на Тургай не ходят.

Но все-таки некая магия редакционного удостоверения сделала свое дело, в те годы к журналистам относились с опаской и почтением, и дежурный поведал мне, что на «край земли» идет один борт спецрейсом.

— Вы сами-то откуда будете?

— Из Целинограда.

— Да нет, живете вы где?

— В Москве.

— Земляк, — обрадовался дежурный.

Выяснилось, что он с Лесной, окончил Егорьевское училище ГВФ, прибыл сюда по замене кадров на два года и считает дни до отъезда домой.

Мы поговорили о Москве, с тоской вспомнили пивбар «Прага» в Парке культуры и еще много замечательных московских мест.

— Я тебе постараюсь помочь, через час спецборт идет на Тургай, может, уговорю пилота.

Мы вышли на летное поле. Следы заметала поземка, небо, мрачное, как жизнь, низко висело над взлетной полосой; казалось, подними руку — и коснешься темных облаков.

Вдалеке прогревал моторы небольшой Як с красным крестом на борту.

— Санавиация? — спросил я.

— Угу, — ответил мой спутник.

— Врачей везут?

— Можно и так сказать, — усмехнулся дежурный.

Мы подошли к машине. Пилот уже прогревал моторы.

Дежурный замахал руками, и пилот вылез из кабины.

— Слышь, Коля, — сказал мой благодетель, — возьми корреспондента на Тургай.

— Я что, — развел руками Коля, — я со всей душой. Только сам знаешь, кто здесь командует. Попробую уговорить.

Через несколько минут из самолета выглянул казах явно руководящего вида, в овчинном тулупе, накинутом на синее номенклатурное пальто с серым каракулевым воротником.

— Документы, — со знакомыми интонациями распорядился он.

Я протянул ему свое удостоверение, в котором было обозначено, что я — зав отделом краевой комсомольской газеты.

Наверно, нигде в СССР не любили так должности, как в цветущем Казахстане. Чин «зав отделом» заставлял задумываться национальных начальников.

Пока непроницаемый казах задумчиво сверял мою фотографию с оригиналом, из самолета выпрыгнул некто в кожаном пальто и пыжиковой шапке.

Он посмотрел на меня веселыми смеющимися глазами, взял у казаха удостоверение, мельком глянул и протянул мне.

— Откуда сам?

— Из Москвы.

— Земляк. В командировку?

— Конечно.

— Возьмем корреспондента, Есым Естомбаевич, возьмем. Поможем подручному партии.

Я залез в холодную кабину самолета, пилот дал мне ватный чехол, которым закрывали мотор.

— Накинь, корреспондент, а то в своем пальтишке замерзнешь.

— Ничего, врачи не дадут.

— Это точно, — ответил веселый человек в кожаном пальто, — мы врачи-общественники, у нас свое лекарство.

И как только самолет, вылетев, лег на курс, он вытащил из портфеля бутылку коньяка «Двин» и два раскладных стаканчика.

Мы выпили за знакомство, полет стал значительно приятнее.

В Тургае на летном поле рядом со странным сооружением, именуемым «Аэропорт», моих попутчиков ждали местные «врачи-общественники», двое из них были в светлых офицерских полушубках, погоны на них радостно светились васильковыми просветами.

— Ты куда, земляк? — спросил меня кожаный человек по имени Борис.

— В совхоз «Южный».

— Не ближний свет. Возможно, там и увидимся.

Я прилетел в этот забытый богом, но не оставленный заботами КГБ город по письму. В совхозе «Южный» директор школы Бекбаулов избивал русских детей.

Когда я уезжал в командировку, мой московский знакомый Рамаз Мчелидзе, сын знаменитой певицы Веры Давыдовой, работавший в Целинограде зам зав отделом пропаганды крайкома партии, сказал мне:

— Разбирайся как следует, только ни в коем случае не противопоставляй казахов и русских. Никакой национальной розни. Обычное бытовое хулиганство.

Секретарь райкома комсомола встретил меня с положенным радушием, сказал, что в семь утра в «Южный» пойдет грузовик с продуктами и захватит меня.

— Долго ехать-то? — поинтересовался я.

— Да нет, затемно выедете и затемно приедете.

Я все понял, в заснеженной степи никто не мог назвать точное время маршрута.

Так оно и вышло. С веселым приблатненным водилой Серегой мы покинули степную столицу в семь, а приехали около двенадцати ночи.

Два дня я разбирался с фактами бытового хулиганства. Беседовал с испуганными потерпевшими пацанами, с их родителями, написавшими письмо в редакцию, со страшным хулиганом Бекбауловым, который угрожал мне сначала карами за незнание национальных проблем, потом открыто сказал, что здесь вокруг степь, а у него в округе полно родственников.

Но я не убоялся степных разбойников и отловил неведомо куда исчезнувшего участкового и вырвал у него заявления родственников о рукоприкладстве.

Разместили меня на жилье в учебном кабинете бригады механизаторов. Убрали скамейки и поставили две койки. На второй размещался главный инженер Райсельхозмеханизации, который пока отсутствовал.

Вечером я решил пойти в клуб, прочитав на столбе афишу, что сегодня идет новый фильм «Люди и звери».

На улице недалеко от клуба встретился знакомый механизатор, отец одного из пострадавших мальчишек.

— В картину? — спросил он.

И я сразу же вспомнил армию и крик дневального: «Рота! Выходи строиться в картину».

Так почему-то испокон веков именовался в Вооруженных силах кинопросмотр.

— Да, хочу посмотреть, вечер-то длинный.

— А ты, корреспондент, к землячкам своим сходи.

— К каким землячкам?

— Они ссыльные вроде, в последнем бараке по этой улице живут. Хорошие бабы, симпатичные, грамотные. Может, лучше время проведешь.

В длинном одноэтажном бараке светились окна, закрытые кокетливыми ситцевыми занавесками.

Я поднялся на крыльцо, постучал.

— Заходите, открыто! — крикнул звонкий женский голос.

Я открыл дверь, и в лицо ударил забытый запах хорошего парфюма и кофе.

Невероятно, но в этом бараке «на краю света» я встретил трех своих московских знакомых, прелестных девочек, окончивших иняз и МГУ.

В Москве мне кто-то сказал, что они вышли замуж за иностранцев и уехали за бугор.

Лену, одну из первых московских красавиц, бывшую жену моего товарища-кинорежиссера, я знал достаточно хорошо. Она окончила иняз, работала переводчицей на Иновещании радиокомитета, и от поклонников у нее не было отбоя. В 1959 году на Первом международном кинофестивале в Москве она познакомилась с итальянским сценаристом, у них начался бурный роман, и она разошлась с мужем.

Но выйти замуж за иностранца в те годы было так же трудно, как найти знаменитую Янтарную комнату. То есть практически невозможно.

Внезапно Лена исчезла из Москвы. Она больше не появлялась на модных живописных выставках, на премьерах, в любимом кафе «Националь».

— Уехала в Рим, — говорили знакомые.

А все оказалось просто и незатейливо. Сначала ее уволили с работы, а через месяц отвезли в суд как тунеядку.

Приговор — три года высылки «с обязательным привлечением к труду».

У других девочек истории были практически одинаковые.

Одна собиралась замуж за капитана армии ГДР, слушателя академии, другая встречалась с арабским летчиком, учившимся в Жуковске, третья…

Метод расправы был один — увольнение с работы, потом суд за тунеядство.

Кстати, в бараке жили десять девиц из Москвы и Ленинграда. Летом они работали прицепщицами на комбайне, зимой вкалывали на ферме. Работали хорошо, назло тем, кто послал их сюда.

Меня поразили их руки, натруженные, но лак ало светился на ногтях.

— Я с работы прихожу, — сказала Лена, — руки пемзой ототру и маникюр делаю. Назло им.

Я понял, что к жителям совхоза это не относится.

«Им» — это тем в Москве, которые спокойно распорядились ее судьбой, навсегда поломали жизнь.

Мы сидели долго. Пили противную местную водку «Арак», запивали ее кофе.

Я ушел, договорившись зайти на следующий день.

В классе механизации, на стене которого висел макет разреза тракторного двигателя, а над ним засиженная мухами фотография «дорогого Никиты Сергеевича», сидел мой «сокамерник». Это был опытный командированный.

Он переоделся в полосатую пижаму, домашние туфли и орудовал кипятильником.

— А, сосед, — обрадовался он, — давайте знакомиться, меня зовут Леонид Иванович.

Эта поездка состояла из сплошных совпадений. Казалось, что пол-Москвы загнали в этот далекий край.

Леонид Иванович тоже был москвичом. Он начал жадно расспрашивать меня о столичных новостях, но мои рассказы о книгах, кино и театрах не очень интересовали его. Он хотел узнать политические новости.

— Я мало интересуюсь политикой, — ответил я.

— Так не бывает, политика, как вирусный грипп, подкрадывается к вам, и вы заболеваете.

Леонид Иванович предложил мне через день ехать в Тургай на его машине.

Утром, когда я, побрившись, пытался набрать воды из жестяного умывальника, появилось кожаное пальто.

— Одобряю, — засмеялся Борис, — узнаю настоящего мужика. Надо быть выбритым, вымытым и немножко пьяным. Послушай, ты у девочек был?

— А что, нельзя?

— Да нет, что ты, — улыбнулся он, — кто тебе может запретить. Только осторожнее будь. Я о тебе в Москве справки навел, ты, говорят, паренек битый. Только на рожон не лезь.

— Это как?

— А так. — Борис вытащил из внутреннего кармана журнал в глянцевой обложке.

— «Шпигель», — прочитал я.

— На, смотри.

И я увидел фотографии знакомого барака, комнаты с койками и лица ссыльных девочек.

— Ты же в Германии служил, значит, немецкий знаешь.

Я начал читать статью. Но язык я без практики подзабыл, вникал в текст медленно.

— Ты так до нового года читать будешь, — сказал Борис.

Он взял журнал и начал быстро, даже с каким-то изяществом, переводить с листа.

— Понял? — спросил он, дочитав.

— Ты что кончал? — поинтересовался я.

— МГИМО.

— Что, лучше дела не нашел, чем гонять ссыльных девок по степи?

— А ты никогда не горел?

— Бывало.

— То-то и оно. Думаешь, мне интересно шалав этих давить? Но все равно узнать надо, кто из этих сучек немцам материал подкинул.

— А если это не они?

— Может быть, здесь ссыльных немцев навал. Они могли своим помочь. Ты к ним пойдешь сегодня?

— Пойду.

— Прошу тебя, не бери у них никаких писем, не порть себе жизнь.

Уходя, он обернулся и сказал:

— Кстати, с соседом своим осторожнее будь.

— Почему?

— Он же бывший замминистра. В Москве на ЗИМе ездил. А вот куда попал.

— В каком министерстве он работал?

— В аппарате Совмина у Маленкова. Ну, до встречи.

— Как он сюда попал?

— За связь с антипартийной группой.

* * *

Я вышел из своего отеля. Погода стояла пасмурная и противная. Ветер гнал мелкий снег, и он сек по лицу. Совхозные дома барачного типа за ночь прилично замело, они стояли даже нарядные. Таких совхозов, выстроенных на пустом месте в степи, было несколько десятков. В них вкалывали в основном ребята и девушки, приехавшие по комсомольским путевкам из Центральной России, Москвы и Ленинграда.

Газеты, радио и встающее на ноги телевидение ежедневно вещали о подвигах тружеников целины.

И действительно, было о чем писать. Волонтеры, приехавшие в необжитую степь, давали рекордные урожаи. Совхозы отгружали государству сверхплановые тонны зерна. Но этот урожай так и не доходил до таинственных «закромов страны». Была пшеница, но не было ни элеваторов, ни хранилищ, и тысячи тонн зерна, добытые кровавым потом городских романтиков, решивших, что их труд изменит жизнь страны, гибли.

Зерном были засыпаны обочины дорог, на железнодорожных станциях тысячи тонн намокали под осенним дождем, кое-как прикрытые кусками брезента и толя.

Целина была одной из крупнейших «панам», которую изобрел партийный вождь Никита Хрущев.

Мне не довелось быть свидетелем начала «оттепели». Мне не довелось вдохнуть маленький глоток свободы после ХХ съезда партии. Я тогда служил в армии и жил по двум неизменным законам — уставам строевой и внутренней службы.

Я вернулся в Москву в 1957 году, в период закручивания гаек.

Был разгромлен альманах «Литературная Москва», подвергнут остракизму роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». Потом Аджубей, Шелепин и Семичастный с благословения Хрущева начнут издеваться над Борисом Пастернаком. В августе в Темир-Тау взбунтовались рабочие знаменитой ударно-комсомольской стройки Карагандинского металлургического комбината. Они протестовали против нечеловеческих условий жизни. Тогда впервые армия по приказу Никиты Хрущева применила оружие.

Потом меня поразила история Яна Рокотова. Я неплохо знал этого человека и могу сказать, что это была не самая светлая личность. Суд отмерил ему за валютные операции положенное количество лет на лесосеке с бензопилой «Дружба». Но партийный вождь приказал изменить Уголовный кодекс, введя расстрельную статью за валютные операции, а потом заставил закон обрести обратную силу и повелел Верховному суду СССР изменить уже утвержденный приговор. Ян Косой был расстрелян в Пугачевской башне Бутырской тюрьмы.

А в январе 1963 года я впервые «на краю земли» встретил спецпоселенок из Москвы. Именно тогда, пусть с большим опозданием, я начал понимать, что никакого «светлого завтра» не наступит, а социализм с человеческим лицом — очередная утопия, рожденная в ночных спорах на московских кухнях.

Много позже я пойму, что Никита Хрущев на ХХ съезде развенчивал культ личности от страха. Он панически боялся, что стоящие у трона, закаленные в аппаратных играх соратники великого вождя сбросят его и раскатают в лагерную пыль.

Никита Хрущев сменил умершего водителя, но осталось главное — государственная партийная машина. Она двигалась по своей колее, и остановить ее было невозможно. Многие еще погибнут под ее тяжелыми гусеницами, в том числе и сам Никита Сергеевич. Машина раздавит его и поедет дальше. Она двигается и сейчас, просто ее из красной перекрасили в трехцветную.

* * *

Все же я зашел попрощаться к ссыльным девочкам и, несмотря на предупреждение кожаного человека, взял у них письма домой.

А потом опять была степь, и на горизонте она сходилась с темным небом. И мне казалось, что вот-вот я доеду до края земли и увижу монаха, пробившего головой свод.

В Тургай мы приехали поздно и Леонид Иванович предложил зайти к нему поужинать. Он жил один, семья осталась в Москве, в доме на улице Горького, стоящем впритык с Моссоветом.

Хозяин соорудил немудреную закуску, достал бутылку коньяка. И начался странный ночной разговор. Леонид Иванович был близок к власти, поэтому знал много. Для меня его рассказы стали полным откровением.

Он говорил о Маленкове, убеждая меня, что, если бы к власти пришел Георгий Максимилианович, жизнь в стране потекла бы по новому, счастливому руслу.

Маленков должен был стать преемником Сталина. Он огласил отчетный доклад ЦК КПСС на XIX съезде, что обычно делал первый человек в партии.

Сталин уже болел и бывал в своем кремлевском кабинете не более трех раз в месяц. Практически страной правил триумвират: Маленков, Берия и примкнувший к ним секретарь ЦК, он же первый секретарь МК ВКП(б) Никита Хрущев.

Они знали, что дни Сталина сочтены. Но для того чтобы будущий преемник чувствовал себя спокойно и уверенно, надо было посадить своего человека на МГБ.

Виктор Абакумов был лично предан Сталину.

Тогда появилось письмо на имя Сталина подполковника из Особой следственной части МГБ Михаила Рюмина. В нем говорилось, что министр госбезопасности Абакумов покрывает террористическое подполье, в качестве примера приводилось дело еврейского националиста Этингера и руководителя молодежного антисоветского Союза борьбы за дело революции Юдина. Дальше в письме были приведены факты морального разложения министра и его шалости с казенными деньгами.

Абакумов был снят и арестован. Новым министром стал человек Маленкова, бывший секретарь обкома С.Д. Игнатьев, работавший в ЦК зав отделом парторганов.

Но убрать Абакумова — лишь половина дела. Были еще личный секретарь вождя Поскребышев и начальник личной охраны генерал Власик.

После съезда партии в ЦК был создан новый отдел по подбору и распределению кадров. Возглавил его Н.Н. Шаталин, верный соратник Маленкова.

Генерал Власик был арестован, а многолетний личный секретарь Сталина А.А. Поскребышев уволен с этого поста.

Берия и Маленков сделали просто невозможное. Устранили из Кремля тень вождя.

* * *

Ровно в двенадцать погас свет. Электричество «на краю земли» отпускали крайне дозированно. Леонид Иванович зажег керосиновую лампу. Он, рассказывая, шагал по маленькой комнате, и тень его причудливо ломалась на стене.

А за окном ветер бил в стекла снежными зарядами, словно пытаясь раскачать затерявшийся в степи саманный город.

— Знаешь, почему Хрущев отдал хохлам Крым? — внезапно спросил он.

— Нет.

— Он до войны был первым секретарем ЦК КПУ. По его инициативе было репрессировано около 200 тысяч человек. Эти архивы вывезли во время войны, и они осели в ЦК. После победы Хрущев вновь уехал на Украину, и волна репрессий и выселений снова была чудовищной.

Довоенный архив в Москве уничтожили, а за послевоенные документы он и подарил Украине Крым.

Я и по сей день не знаю, так ли это, на чем основаны утверждения Леонида Ивановича, а тогда я пытался возражать, найти некое оправдание Никите Хрущеву.

— Не надо, — сказал Леонид Иванович, — не ищите нам оправданий.

— Кому «вам»?

— Всем, кто управлял на разных уровнях страной.

— Значит, и вы виноваты?

— Конечно. Но все же меньше, чем Хрущев, которого вы пытаетесь защищать. В 1935 году, будучи первым секретарем МГК, он сетовал на бюро, что в Москве арестовано всего 308 человек, и призвал коммунистов к суровой борьбе с врагами народа. Указания лидера столичных коммунистов быстро претворили в жизнь. За 1936 и 1937 годы в Москве репрессировано около шестидесяти тысяч человек. А вы говорите…

Мне было жутковато и интересно, словно я открыл какую-то дверь и сделал первый шаг в темноту.

— Можно я запишу ваш рассказ?

— Сделайте милость. — Леонид Иванович взял с полки чистую общую тетрадь в коричневой ледериновой обложке и протянул мне.

Когда мы прощались, он сказал:

— Придете на ночлег в райком, прочитайте еще раз свои записи и сожгите в печке.

— Почему?

— Неужели не понимаете?

* * *

Утопая в снегу, я добрался до райкома. Долго стучал, пока недовольный сторож-истопник казах открыл мне дверь.

В кабинете, отведенном мне под жилье, я зажег свечу и еще раз прочитал записи, вложил в тетрадь письма ссыльных девушек и заснул.

Проснулся я от странного ощущения, будто кто-то смотрит на меня. В комнате никого не было. За окном полоскался грязновато-серый рассвет, и в его зыбком свете я увидел странную огромную голову, кивающую мне.

Я тоже на всякий случай кивнул. Потом оделся и вышел во двор. У моего окна стоял верблюд, запряженный в сани, и уныло мотал головой.

Я подошел и похлопал его по шее. Он грустно посмотрел на меня и опять кивнул.

Когда я вернулся, ни тетради, ни писем на столе не было.

Я выскочил в коридор. Пусто. Только лозунг на стене на русском и на казахском: «Партия — наш рулевой».

Инцидент на спецтрассе

Но сначала вернемся в 1972 год. В июль. В Москву, в дрожащее знойное марево. Знаменитая жара семьдесят второго. Впервые на город надвинулся дым горящих торфяников…

Меня отправили в Шатуру писать очерк, как простые советские люди мужественно борются с огнем. Надо сказать, что они боролись, как нужно.

Пять дней я мотался по поселкам, по сгоревшим баракам бывших торфоразработок, по обугленному лесу.

На одном из участков угорел молодой паренек — бульдозерист, и мне пришлось вспомнить армейский опыт и три дня подряд сидеть за рычагами тяжелой машины.

…Вернувшись в Москву, я сразу полез под душ смывать впитавшийся в кожу запах гари. И тут зазвонил телефон. Я давно уже не ждал ничего хорошего от его звонков, но все-таки снял трубку.

На этот раз новость была приятная. Звонил мой товарищ, актер и режиссер Сева Шиловский, он снял первую отечественную «мыльную оперу» «День за днем». Успех у зрителей она имела оглушительный. В Останкино ежедневно приходило несколько мешков писем.

Сева пригласил меня вечером в ресторан ВТО отметить окончание показа сериала.

Ах, ресторан ВТО! Самое лучшее и самое вкусное место на улице Горького. Развеселый клуб для своих, для тех, кто имеет отношение к искусству.

Мы сидели в зале, расписанном березками, выпивали и закусывали. И вдруг в углу, за столом я увидел своего дружка, с которым начинал заниматься боксом, правда, в отличие от меня, для него спорт стал делом всей жизни и он добился больших успехов, был известен и титулован.

Я подошел к нему. Он сидел еще с одним «бойцом» с Дальнего Востока, тоже весьма популярным спортсменом.

Мы поздоровались. Но ребята были напряженными и сдержанными. Рядом за столиком сидели два мужика, явно деловые, и друзья мои внимательно наблюдали за ними.

— Вы что, пасете их? — спросил я.

— Охраняем, — ответил мой титулованный друг.

Я еще раз посмотрел на мужиков, которых прикрывали известные боксеры: один был явно из номенклатуры выше среднего звена, а второй — типичный уркаган. Ни фирменный костюм, ни дорогая рубашка не могли сгладить навек въевшийся отпечаток приблатненности.

А через несколько дней знающие ребята, завсегдатаи пивного бара на Пушкинской улице, повсеместно известного как «Яма», рассказали, что мой товарищ боксер «здорово поднялся», так как начал работать охранником у авторитетного вора, связанного с цеховиками.

А теперь я расскажу о том, кого он охранял, — Алексее Сергееве по кличке «Кабан».

* * *

В октябре 1967 года в Домодедовском районе трое налетчиков напали на инкассаторскую машину, перевозившую деньги в местный банк.

Налетчики действовали умело и нагло. Напасть средь бела дня на вооруженных инкассаторов — дело совсем не простое.

Крови не было, охранников связали, машину угнали в лес, а там, забрав деньги, преступники исчезли.

Через месяц уголовный розыск задержал троих налетчиков. Двое, припертые уликами, сознались, а третий, Алексей Сергеев, плотно сидел в отказе. Он в свои тридцать семь лет был трижды судим, два раза за квартирную кражу и за разбой.

Все трое отбывали последний срок в одной колонии и, по данным оперчасти, сговаривались на воле «поднять крупное дело».

Но подельники стояли на своем: был третий по кличке «Коля Скороход», он ставил дело и напал на охрану, они же выполняли техническую работу. Один вел машину, второй стоял на стреме.

За это Коля Скороход пообещал им по десять кусков. Но свалил с деньгами и кинул подельников.

У Сергеева было твердое алиби, и его пришлось освободить. Тем более что ни у Сергеева, ни у его подельников при обыске ничего обнаружено не было.

Двое получили свой срок как пособники и ушли на зону, а Сергеев остался на свободе.

* * *

Секретарь ЦК КПСС, член Политбюро, второй человек в партии, а стало быть в СССР, Михаил Андреевич Суслов не переносил быстрой езды.

Его ЗИЛ и машина охраны передвигались со скоростью не более пятидесяти километров. В Москве это заметно не было, так как ГАИ перекрывало все движение по маршруту великого теоретика коммунизма. А на Рублевском шоссе, по которому сановный академик ездил на дачу и где, кстати, висел знак, запрещающий обгон, за кортежем Суслова выстраивался километровый хвост машин.

Я сам попадал в эту очередь и полз по Рублево-Успенскому шоссе, костеря Суслова, ленинский ЦК и советскую власть.

Так мы добирались до поворота на Ильинское. Теоретик продолжал свой путь в сторону Усова, а я сворачивал направо к ресторану «Русская изба».

И не было в стране человека, который бы посмел обогнать мудрого Михаила Андреевича.

Но такой смельчак все-таки нашелся.

В марте 1977 года вереница машин тоскливо тянулась за ЗИЛом товарища Суслова, как вдруг на осевую вылетел двухцветный «кадиллак». Надо сказать, что иномарки в годы развитого социализма были крайне редки и ездили на них в основном сановные детишки или вернувшиеся в страну дипломаты.

Двухцветное американское чудо настигло машину Суслова у деревни Раздоры, квакнуло насмешливо спецсигналом и на большой скорости умчалось вглубь номенклатурного дачного рая.

Такого Суслов не переносил. Начальник охраны немедленно связался с постами, охраняющими спецтрассу, и двухцветный «кадиллак» притормозили. Но водитель предъявил спецталон, который запрещал осматривать и останавливать машину. Гаишник отпустил владельца, понимая, что такой документ может быть или у крутого чекиста, или у правительственного сынка. Но фамилию владельца талона и реквизиты записал. Ну и, как водится, номер машины.

Все это ушло в КГБ, где без проволочек установили, что владельцем иномарки является механик цеха подсобного производства одного из колхозов Подольского района Московской области Алексей Митрофанович Сергеев.

Так бывший урка попал в поле зрения сразу двух служб: Главного управления БХСС МВД СССР и, что значительно важнее, КГБ.

Но это потом, а пока Суслов, узнав о магическом талоне, позвонил министру внутренних дел Николаю Щелокову и поинтересовался, с каких пор механики подсобных цехов получают в МВД оперативные документы.

Николай Щелоков, хоть и был близким другом самого генсека Брежнева, Суслова боялся как огня.

Куда денешься, второе лицо в государстве.

Он почтительно пообещал, что примет меры и доложит. Инспекция по личному составу милицейского ведомства разбиралась в этом три дня. Выяснилось, что эти талоны, не безвозмездно конечно, выдает начальник Московского ГАИ генерал Ноздряков. Но кроме таких персонажей, как Сергеев, он отоваривал талонами нужных людей самого Щелокова.

Поэтому дело замяли, генерала с почетом отправили в отставку и пристроили на хлебное место в Автоэкспорт.

А история с Сергеевым имела свое продолжение.

* * *

Через два года после того, как они взяли инкассаторов, Сергеев решил откопать деньги. Он честно поделил их на три доли. Он не крыса и кентов не кидает. Вернутся бродяги, получат долю, а пока он их вполне прилично «грел на зоне».

По своему воровскому опыту Лешка Кабан точно знал, что любые деньги тают с быстротой невероятной. А как они иссякнут, придется вновь идти на дело. И еще неизвестно, сможет он отмазаться от ушлых оперов, как в прошлый раз.

Полный грустных размышлений о бренности земного, Кабан решил отдохнуть в ресторане «Метрополь». Теперь он мог себе это позволить. Деньги были, да и экипировался он по тогдашнему высшему классу, даже часы «Сейко» завел. В общем, стал вполне солидным человеком.

Кабан сел за столик, изучил меню и подозвал официанта. Но не успел он сделать заказ, как на его столе очутились бутылка коньяка «Наполеон», шампанское и ваза фруктов.

— Кто прислал? — удивился Кабан.

— Не велено говорить, — кокетливо потупилась официантка.

Лешка оглядел зал и наткнулся глазами на столик в углу зала, за которым сидел элегантный седоватый человек.

— Твою мать, — охнул Лешка, — это же Туз!

Так сокамерники в СИЗО с почтением называли делового, подсевшего на две недели под следствие. Он отсидел ровно четырнадцать дней и, уходя, сказал Лешке, делившему с ним передачи:

— За мной должок, я добра не забываю.

Урки в камере рассказали Кабану, что это самый крупный цеховик в стране. Человек, ворующий миллионами, пользующийся огромным авторитетом в блатном мире.

И вот сидит Туз, он же Борис Яковлевич Гольдин, за столиком в ресторане.

* * *

Я знал этого человека. Он вызывал у меня жгучее профессиональное любопытство. Познакомились мы случайно. Помните песню:

Давай же сегодня
В кафе «Молодежном»
Назначим друг другу свидание.

Она была шлягером в конце шестидесятых. Когда вся страна говорила об ударных комсомольских стройках, о возведении новых плотин, о якутских алмазах и нефти Тюмени.

Тогда еще свято верили, что если мы все построим, то и настанет социализм с человеческим лицом.

Я тогда только что вернулся с Абакан-Тайшета. Очерк был напечатан в газете и прозвучал по радио, в общем, поездка получилась удачной.

Тогда самыми модными в Москве точками были два кафе, созданные под патронажем комсомола: «Аэлита» рядом с кинотеатром «Экран жизни» и «Молодежное» на улице Горького.

Там собирались молодые художники, джазмены, поэты, писатели и, конечно, журналисты. Там всегда звучала хорошая музыка, было уютно, вкусно и очень недорого.

Каждый день перед посетителями кто-то выступал. Стихи, новые песни, импровизированные живописные вернисажи.

Меня позвали выступить и рассказать о великой стройке. Я добросовестно двадцать минут пудрил мозги собравшимся о трудовом энтузиазме, а потом настало время молодого певца Иосифа Кобзона.

Когда я отговорил и спрыгнул с эстрады, то сразу же попал в объятия к моему старинному знакомцу Илюше Гальперину. Он потащил за свой стол. Компания сидела большая, мужики, на вид деловые и денежные. Королевой стола была Ляля Дроздова, женщина не только красивая, но и по-своему знаменитая в нашей славной столице.

Рядом со мной за столом оказался весьма элегантный седоватый человек, Борис Яковлевич Гольдин. Мы выпивали, слушали музыку, танцевали.

Когда в кафе начали гасить свет, Илья пригласил всех к себе. Жил он в Лялиной квартире, на улице Горького, в доме, где нынче книжный магазин «Москва».

Деловые сразу стали играть в карты, Ляля с дамами ушла на кухню готовить кофе, а мы с Борисом Яковлевичем уселись в креслах перед журнальным столиком.

— Вы не играете? — спросил он меня.

— Нет. Но даже если бы играл, за стол не сел бы.

— Почему? — улыбнулся Борис Яковлевич.

— А вы посмотрите на ставки, мне за эти деньги год работать.

— Вы правы. У каждого своя работа.

Он начал меня расспрашивать о том, что на самом деле я увидел на сибирской стройке кроме трудового энтузиазма.

И я рассказал ему о тяжелом труде и неустроенном быте, о злоупотреблениях и приписках.

— Жаль, что об этом нельзя написать, — посетовал мой собеседник.

И мы перешли к прозе Ремарка, свежих публикациях «Нового мира», о подпольном вернисаже Эрнста Неизвестного. Борис Яковлевич поразил меня оригинальностью суждений, эрудицией и точным взглядом на культурный процесс.

Появилась Ляля. Она совсем не изменилась с далекого 1952-го, когда я познакомился с ней, не зная, что она в шестнадцать лет стала гражданской женой Лаврентия Берия и родила от него дочку.

Какая странная связь возникла между самым страшным советским вельможей и теневым дельцом Ильей Гальпериным…

— Илья, — сказала Ляля, — закажи ужин.

Илюха пошел к телефону, кстати, было уже три часа ночи. Но он позвонил в ресторан «Арагви» и заказал харч.

Для справки: в те былинные времена в этом ресторане круглые сутки работали три кабинета. Там принимали нужных иностранцев, в них большие чины из КГБ встречались с не менее именитыми осведомителями, туда ночью заезжали отдохнуть от забот чиновники высокого ранга.

Вполне естественно, что на кухне работала бригада ударников комтруда и повара были высшего класса.

И вот трикотажный король Илюша Гальперин позвонил на сей «секретный объект», а через полчаса официанты накрывали нам роскошный стол.

Неплохо жили деловые. Правда, через несколько лет Гальперина расстреляли по трикотажному делу Шекермана и К0, и красавица Ляля вновь оказалась вдовой.

Расстреляли пятерых, человек двадцать получили полные сроки, а Борис Яковлевич Гольдин остался на свободе, хотя следователи КГБ на ушах стояли, чтобы окунуть его в камеру.

Много позже замечательный сыщик, начальник угрозыска страны Игорь Карпец сказал мне:

— Этого Гольдина никто не тронет. Он передаточное звено между подпольным бизнесом и власть имущими.

И действительно, сколько потом было крупных дел в Москве, Тбилиси, Ташкенте, Алма-Ате, и везде, как рассказывали мне, по оперативным данным возникала фигура Гольдина, а он все равно оставался на свободе.

Он умер в девяностом. Ночью, во сне. Легкая смерть. Именно он завернул дело с Лешей Кабаном.

* * *

Но вернемся в ресторан «Метрополь», где встретились два страдальца, сидевших в одной камере.

Гольдин, выйдя из СИЗО, навел справки о своем сокамернике. На всякий случай. В его деле любой пригодиться мог. Тем более что структура взаимоотношений в теневой коммерции резко менялась. Брежневские дни стали расцветом цехового дела в стране.

Если раньше, в период незабвенной Промкооперации, артели сбывали в магазин левый товар, полученный в результате экономии сырья или нефондированных материалов, то нынче пришли времена другие.

Никита Хрущев по настоянию Михаила Суслова ликвидировал Промкооперацию как пережиток капитализма, не догадываясь, что этим самым начинает эру кровавых разборок в теневой экономике. Вместо объединенной государственной структуры артелей появились подпольные цеха.

Нет, не подумайте, они были зарегистрированы вполне официально, как подсобное производство на некоторых крупных предприятиях в колхозах и совхозах. Для нищих колхозов цеха эти стали поистине панацеей. На деньги, полученные от реализации подсобной продукции, строились дома и школы, выплачивалась зарплата.

Разбросанные по стране цеха занимались всем: художественным литьем, штамповкой «чеканных» портретов Эрнеста Хемингуэя, шитьем обуви, изготовлением мебели… Все делали в этих цехах, и продукция находила сбыт, на нее был огромный спрос, так как в стране ощущался острый дефицит любых товаров.

Жулики из уничтоженных артелей вели свои дела весьма патриархально. Были, конечно, конфликты, когда приходилось выбивать долги или делить дефицитное сырье, но все обходилось малой кровью.

Времена подпольных цехов стали временами жесткой конкуренции, кровавого передела сфер влияния и источников сырья. Все дело в том, что цеховики, организовывая в тихом колхозе подсобную «лавочку», создавали еще одно, подпольное, гораздо более мощное производство, начинавшее гнать товар в промышленном масштабе. Для этого требовалось много сырья и оборудования. А его могли дать только власть имущие.

И тогда нашлись умные, талантливые люди, одним из них и был Борис Гольдин, которые плотно повязали высших чиновников с теневым капиталом.

Но новые веяния требовали прихода в подпольный бизнес людей жестоких и решительных, не боящихся крови, а такими были только уголовники.

Так постепенно образовалась цепочка: правоохранители — партийный советский аппарат — цеховики — уголовники. Та самая цепочка, ставшая кандалами в 1990 году, заковавшая всю страну и принесшая вместо закона уголовные понятия.

Но все это потом. А пока в «Метрополе» Гольдин предложил Сергееву выгодное дело. Более двухсот подсобных цехов по стране выпускали трикотаж. Станки у них были в основном старые, списанные с государственных предприятий, и запчасти к ним стали чудовищным дефицитом.

Гольдин предложил организовать производство по выпуску этих деталей. Леха Кабан решил рискнуть и внес все деньги в новое дело. Решил и не прогадал, через год он не только вернул свои деньги, но и «наварил» вполне прилично.

Гольдин не обманул его, производство процветало, и скоро Сергеев руководил уже тридцатью восемью подпольными цехами. Он построил под Подольском двухэтажный каменный особняк, обнес его забором с лагерной колючей проволокой по гребню.

Дом был выполнен по моде того времени. Комнаты обставлены финской и югославской мебелью, сантехника была привезена из-за границы. Короче, цветные телевизоры, тогдашняя редкость, ковры… В общем, что еще нужно бывшему урке, чтобы встретить счастливую старость!

А нужна была баня. И она появилась. С бассейном, баром, комнатами для интимных свиданий. Там же была сделана практически ресторанная кухня с хорошим поваром.

Эта баня стала местом постоянных встреч не только местного, подольского руководства. Туда любили заглянуть выпить и попариться руководители из Московского обкома КПСС да и чиновники рангом повыше.

Дом в Подольске и баню Гольдин использовал с умом. Он сообщал Кабану, когда надо ждать высоких гостей. Тогда из Москвы привозили дам. Не проституток от «Метрополя», а дикторш телевидения, узнаваемых актрис, балерин, фигуристок.

Все это организовывал Гольдин. Дамы ехали в Подольск охотно, так как встречались там с людьми, стоящими у власти, а значит, с теми, кто мог решить их служебные и бытовые проблемы. Кроме этого, они получали от Бориса Яковлевича ломовое вознаграждение.

Кстати, когда на Лешку Кабана было заведено уголовное дело, ни одна из фамилий высоких клиентов и их подруг не попала на его страницы. Все это легло отдельным рапортом на имя Юрия Андропова.

Именно это дело, правда с некоторой долей домысла, легло в основу сценария фильма «Дом свиданий», который нам удалось снять почти через двадцать лет после описываемых событий.

Борис Яковлевич Гольдин устраивал эти пикники не от хорошего отношения к власть имущим. Там проворачивались крупные дела. Получались нужные резолюции на документах, передавались деньги.

Все недавние истории с министром в бане и человеком, похожим на генпрокурора на квартире в доме на Полянке, были несерьезным подражанием фотоматериалам, полученным людьми Кабана по приказу Гольдина.

Дело процветало и расширялось под высоким покровительством падких до денег и баб советских аппаратчиков.

И неизвестно, сколько бы оно продолжалось, если бы Кабан, обнаглевший от денег и безнаказанности, не обогнал на Рублевке кортеж Суслова. Против главного теоретика коммунизма даже высокие «друганы» Гольдина были бессильны.

Скромным механиком вплотную занялся КГБ. Вместе с ГУБХСС они достаточно быстро разобрались в подпольном производстве.

Но всплыли и другие дела. Кабан, с помощью Гольдина, выкупил с зоны своих подельников и поручил им кровавые разборки с конкурентами.

Всплыло несколько убийств. Сегодня они называются «заказными», но в те годы все делалось не так нагло, без стрельбы и взрывов.

Случайная драка на улице или в ресторане со смертельным исходом, автомобильная авария, наезд на пешехода, или человек утонул на рыбалке.

Такие эпизоды милиция на местах закрывала достаточно быстро «за отсутствием состава преступления». Кому хотелось портить показатели раскрываемости!

Лешку Сергеева арестовали. Забрали и его подельников, и целую роту цеховиков.

Кстати, самоубийство первого замминистра МВД Виктора Попутина связывали именно с делом теневиков. Ведь прежде чем стать генералом, он был первым секретарем Подольского райкома партии, а потом вторым секретарем обкома.

Но я был неплохо знаком с Виктором Семеновичем и не представляю, что он мог быть замешан в дело цеховиков. Это был удобный предлог, чтобы освободить Попутина с поста первого зама МВД, на которое претендовал зять генсека Брежнева, и подольское дело использовали против бывшего первого секретаря Подольского райкома партии. Виктор Семенович был далеко не первым из крупных руководителей, для которых потеря поста была равносильна смерти. Покончил с собой секретарь ЦК КПСС и член политбюро Кулаков, застрелился начальник Академии МВД генерал-лейтенант Крылов, вскрывала себе вены Екатерина Фурцева, и список этот можно продолжать достаточно долго.

Сергеева расстреляли. Его подельников тоже. Не пощадили и некоторых цеховиков, а Борис Гольдин опять ходил обедать в любимый «Метрополь».

* * *

Конечно, сегодня все эти люди именовались бы буревестниками рыночной экономики. Но не надо забывать, что в дни горбачевской перестройки теневой капитал стал легальным. И все, что творилось в подпольном мире, — вымогательство, кровь, коррупция — вышло на поверхность и практически официально стало называться «первичным накоплением капитала».

Мы это прошли, а что ждет нас дальше? А ничего нового. Жизнь по понятиям одинакова что в ХХ, что в ХХI веке, только размах у нее разный оказался.

А чем это кончится, если доживем — увидим.

Афера времен культа личности

Летом сорок третьего года меня вывезли под Москву на дачу. Моя мама свято считала, что свежий подмосковный воздух будет для меня необычайно целебным.

Я был насильно вырван из своего любимого двора, отлучен от Тишинского рынка, веселые волны которого разбивались о наш дом, увезен в глухомань от любимого кинотеатра «Смена», где как раз шел завлекательный фильм «Она защищает Родину», короче, был лишен всех городских удовольствий.

Видимо, с тех далеких лет я люто невзлюбил дачную жизнь. Но в те суровые времена с моим мнением никто считаться не хотел, и я, как Суворов в Кончинское, был отправлен в подмосковные Раздоры.

Единственное, что примиряло меня с ситуацией, в которую я попал, — это утренние отъезды матери на работу. Я был весь день до глубокого вечера предоставлен сам себе. Присматривать за мной и кормить обедом взялась хозяйка дачи, профессорская вдова, которая весь день на своей террасе читала романы мадам Чарской.

Рядом с дачей, которую мы снимали, было несколько пустых домов. Один из них практически развалился. Осела крыша, рассыпалось крыльцо, на террасе кто-то снял пол.

— Елена Францевна, — спросил я профессоршу, — а кто живет в этом доме?

— Пока никто.

— А где же хозяева?

— Далеко, и, видимо, не вернутся.

Через несколько лет я узнал, что Елена Францевна была права. Хозяева дачи действительно уехали навсегда в солнечный Нарымский край и больше не вернулись.

Позже, в пятидесятом году, участок этот и развалины дома получил ученый муж, прославившийся борьбой с «безродными космополитами».

Ну а пока я обследовал эти таинственные строения. На чердаке обнаружилась куча книжных обрывков, а под рогожей — старый плакат «Вожди мировой революции».

Вождей на нем было много. Овальные фотографии, обрамленные дубовыми листьями. Я узнал только находящегося в центре Ленина. Сталин, к моему удивлению, был пятым в левой колонке лидеров мирового пожара.

Я унес плакат домой, хотел приколоть его на стену в комнате, но почему-то спрятал.

В воскресенье приехал дядька, он собирался в очередную командировку во фронтовую зону. Дядька работал в НКВД в управлении уголовного розыска, или, как он сам говорил, в Центророзыске. Его сотрудники выезжали на фронт, вместе с войсками входили в освобожденные города, налаживая борьбу с бандитизмом.

Я достал плакат и приволок его на террасу, где дядька доедал омлет из яичного порошка, именуемого «меланж».

Увидев мою находку, он чуть не подавился.

— Где взял?

— Вон в том доме. — Я показал на пустую дачу. — А почему нам в школе не рассказали про этих вождей?

— Понимаешь, сейчас я тебе ничего объяснить не смогу. Вырастешь — узнаешь.

Но я был мальчик настырный.

— Дядька, а почему рядом с Лениным не Сталин, а Троцкий?

— Слушай, — уходя от ответа, сказал дядька, — хочешь пострелять в нашем тире?

У меня даже дыхание перехватило от столь прекрасной перспективы.

— Тогда давай сделаем так. Плакат сожжем, а ты никому не скажешь, что видел его. Иначе у меня и у твоего отца, мамы будут крупные неприятности.

На том и порешили. Прошло время, и я не вспоминал об этом плакате и дядькином предупреждении.

Пока не столкнулся с одной забавной литературно-криминальной историей.

* * *

Когда я в 1958 году пришел в МУР, то представления об отечественном уголовном сыске мною были почерпнуты из фильма «Дело „пестрых“ и первого после начала „оттепели“ издания книги Льва Шейнина „Старый знакомый“. Особенно мне нравились две коротенькие повести: „Динары с дырками“ и „Брегет Эдуарда Эррио“.

В одной из них Лев Романович поведал изумленным читателям, как обокрали квартиру наркома-нумизмата и унесли его уникальную коллекцию монет. Во втором случае у французского премьера Эдуарда Эррио во время визита в Москву карманники «срубили» золотые часы большой цены.

В обоих случаях похищенное вернул владельцам замечательный сыщик, начальник первой бригады МУРа Николай Осипов. Возвращал он украденное методом нетрадиционным, по договоренности с уголовниками.

На меня эти истории произвели весьма сильное впечатление, и в доме на Петровке, 38, мне хотелось раздобыть именно такой материал.

Я с удивлением выяснил, что начальник МУРа комиссар Парфентьев Шейнина не читал, более того, к его сочинениям отнесся крайне иронично.

Когда я пересказал ему о тех неформальных операциях, которые провел Николай Осипов среди уголовников, комиссар сказал:

— Николай Филиппович мог в Москве сделать что угодно. Блатные его боялись и уважали. Про коллекцию я что-то слышал, а про француза не припомню.

На следующий день я передал Ивану Васильевичу книгу.

Потом он встретил меня в коридоре и сказал:

— Зайди.

В кабинете он вернул мне книжку.

— Понимаешь, я о такой краже у Эррио ничего не слышал. Правда, было очень похожее дело в 1918 году. Но о потерпевшем даже упоминать было нельзя. Знаешь, у кого украли золотой брегет?

— У кого?

— У самого Льва Давыдовича Троцкого. Думаю, Шейнин, прослышав про эту историю, примерил ее на премьера Эррио. О Троцком у нас не только писать, но и думать запрещено.

Я тебе расскажу, как было дело. Может, станешь, как Шейнин, блатным летописцем, примеришь ее еще на кого-нибудь.

Пришло время, и рассказать об этом стало возможным.

* * *

Москва. 1919 год. В городе большинство населения — миллионеры. Жалованье рабочим и служащим выдается миллионными банкнотами. Деньги привозят в мешках на телегах. Вобла и мерзлая картошка — немыслимое лакомство, а автомобильная спиртовая смесь шла ничуть не хуже казенной водки и шустовского коньяка. С электричеством перебои, дрова — страшный дефицит, водопровод работает в четверть силы.

И, конечно, уголовники. С наступлением сумерек лучше не выходить на улицу. Да и крепкие дубовые двери и стальные замки не спасают от налетчиков.

Плохо жила Москва в девятнадцатом году. Очень плохо. И вот, чтобы хоть как-то отвлечь людей от тяжелого бытия, нарком Анатолий Луначарский решил организовать сводный концерт московских мастеров Мельпомены. Для столь ответственного мероприятия выбрали здание бывшего Дворянского собрания, ныне Колонный зал Дома союзов.

Неделю протапливали, чтобы отбить застарелый запах сырости, и убирали помещения. Лучшие силы Москвы должны были выйти на сцену. Певцы из Большого театра, музыканты, драматические актеры из Малого и Художественных театров.

Художники в фойе устроили выставку картин, вымытые люстры напоминали об ушедших временах традиционных рождественских балов, организовали буфет, в котором можно было купить бутерброды с селедкой, чай, клюквенный морс и непонятное кулинарное изделие, именуемое пирожным.

Итак, как писал классик, «театр уж полон, ложи блещут…».

Действительно, зал был забит до отказа. Военные френчи и гимнастерки вполне мирно соседствовали с костюмами-тройками, полосатыми визитками и даже смокингами.

Московские дамы поражали вечерними туалетами, закупленными во французском магазине еще до революции.

Приехали члены правительства и второе лицо в государстве — Лев Троцкий.

Народ до начала концерта непринужденно общался в фойе, штурмовал буфетную стойку, в общем, вечеруха удалась.

Безопасность высоких гостей обеспечивали сотрудники ВЧК, а всех остальных — оперативники МУРа.

Все шло неплохо. Оперативники не ожидали никаких чрезвычайных происшествий, как вдруг к ним в комнату ворвался суровый адъютант наркомвоена Троцкого и сообщил, что во время прогулки пламенного революционера по фойе среди своего народа у него украли золотые часы с репетиром на плоской, тоже золотой, цепи. Кроме того, адъютант пояснил перепуганным сотрудникам МУРа, что часы эти швейцарские, ручной сборки и стоят немереного количества денег.

Старший группы немедленно позвонил в Гнездниковский, в МУР, и в помощь оперативникам был прислан лучший опознаватель.

Теперь о такой сыскной профессии никто не помнит. А когда-то она была одной из важнейших. В 1908 году Московскую сыскную полицию возглавил А.Ф. Кошко. Он создал в структуре своей службы так называемый «летучий отряд», состоящий из опытных полицейских надзирателей. Сотрудники этого подразделения постоянно находились в городе, в основном работая по карманникам.

В структуре отряда находилось несколько опознавателей, людей с фотографической памятью. Они вполне заменяли в то время используемый ныне компьютер. Московское ворье знало их в лицо и боялось пуще огня.

Вот такой опознаватель пришел для разборки в Дворянское собрание.

Он спрятался за бархатной портьерой и в антракте внимательно «срисовывал» публику.

— Вот эту даму в зеленом, — командовал он, — и эту в розовом. Теперь шустрика в смокинге и того, в сером костюме.

В результате оперативники приволокли в свою комнату десять человек.

Там их ждал неприятный сюрприз. Встреча с начальником уголовной секции МЧК Федором Мартыновым.

— Вот что, дорогие работники департамента карманной тяги, на этот раз вы влипли основательно. Часики-то украли у самого Троцкого. Здание блокировано. Уйти вы не сможете. Если к следующему антракту часов не будет, всех отправлю в гараж.

Карманникам стало не по себе. «Отправить в гараж» в то время значило просто расстрелять.

Они начали клясться и божиться, что не поднимали руку на вождя революции.

— Идите, — сказал Мартынов, — мы ждем.

Минут через двадцать прибежал запыхавшийся карманник в смокинге.

— Товарищи господа-начальники. Нехорошо с вашей стороны лепить честным ворам, пришедшим отдохнуть душой, такую непонятку. Великий вождь революционных масс товарищ Троцкий, гуляя по фойе, просто обронил часы, вон они у креслица лежат.

Оперативники пошли в указанное место и увидели дорогие, очень красивые часы.

Их вернули наркомвоену. Скандал был погашен.

* * *

Я думаю, что эту историю специально замалчивали не только потому, что часы украли у Троцкого. Ну, срезали бы у него хронометр вороненой стали или, на худой конец, серебряные. Нет, вождь революции предпочитал дорогие золотые вещи.

Надо сказать, что наши вожди никогда не стеснялись. Когда в Москве вобла считалась лакомством, они ели швейцарский шоколад и ветчину, полученные в обмен на исторические раритеты России.

Есть документы ЧК, в которых сказано, сколько драгоценных камней и золотых червонцев изъято из сейфа одного из вождей революции.

Все повторяется.

Мой дядька, сжигая плакат с «Вождями мировой революции», боялся, что его увидит бдительный глаз советского гражданина.

Я с раннего детства помню плакаты о том, что нас подслушивает враг и бдительность — наше оружие.

Мне в пятидесятых годах тоже приходилось проходить сквозь мельчайшее сито отделов кадров, как гражданских, так и военных. В те годы все попытки попасть в институт или в хорошее военное училище оканчивались для меня полным поражением.

Бдительность — наше оружие.

Я настолько уверовал в этот лозунг, что по сей день с некоторой опаской отношусь ко всяким подразделениям, куда нужно обязательно относить анкету.

Но, как вам ни покажется странным, в обстановке повальной бдительности, доносительства, возведенного в ранг патриотизма, тотальных проверок появлялись аферисты, перед которыми некогда известный корнет Савон выглядел школьником-приготовишкой.

О «бригаде» лжеполковника Павленко я уже писал, о знаменитом послевоенном деле несуществующего трикотажного комбината в Грузии обязательно расскажу, но сегодня я хочу вспомнить о другом.

В основе этой аферы, как ни странно, лежали не деньги, а политика и идеология. Историю эту, чрезвычайно странную, я узнал из двух достаточно солидных источников.

* * *

В шестидесятые годы летом мы часто собирались в квартире прекрасного человека и замечательного журналиста Володи Иллеша. Его жена вместе с сыном уезжала на все лето куда-то на Волгу, и прекрасная квартира в центре Москвы переходила в наше распоряжение.

Там собирался своеобразный творческий клуб. Журналисты, писатели, художники, ребята с кинохроники каждый вечер приходили в Володину квартиру.

Там я познакомился со многими интересными людьми. Одним из них, безусловно, был спецкор газеты «Правда» Алексей Коробов. Он был единственным в стране журналистом, награжденным орденом Ленина в финскую войну за боевой подвиг.

Он, как корреспондент, шел с подразделением в атаку, чтобы, если останется жив, отразить свои впечатления на газетной полосе. Под плотным огнем рота залегла. Миной убило командира и политрука. Тогда Леша Коробов поднял людей в атаку, и рота выполнила боевую задачу.

С финской войны Коробов вернулся с орденом на гимнастерке, да еще каким — высшим!

Вот именно этот замечательный человек поведал мне историю великого афериста времен культа личности. А потом Игорь Скорин, знаток криминальной истории, добавил к рассказу Коробова несколько живописных деталей.

* * *

Итак, 1938 год. Не самое легкое время в истории нашей страны. Именно тогда в военном отделе газеты «Комсомольская правда» появился невысокий паренек в аккуратной гимнастерке, на которой сиял орден Красного Знамени.

Это сегодня никто не обращает внимания на ордена. А в те годы человек, получивший такое отличие, во всех документах именовался орденоносцем и пользовался огромными привилегиями.

Молодой орденоносец вручил заведующему отделом коллективное письмо от пограничников затерявшейся в горах Памира заставы, в котором они просили помочь сыну их покойного начальника, который во время боя заменил у пулемета погибшего отца, прицельным огнем отсек басмачей от входа в ущелье, был ранен, получил орден. Бойцы просили помочь товарищу Пургину стать комкором, что в переводе на нормальный язык означало «комсомольским корреспондентом».

Зав отделом взял героя границы и повел к главному редактору. Главный прочел письмо, проверил орденскую книжку будущего комкора. Все правильно, печать, подпись самого Михаила Ивановича Калинина.

Ее главный знал хорошо, совсем недавно он получил «Знак Почета». На всякий случай достал свою орденскую книжку и сверил подписи. Все правильно, в книжке героя границы расписался сам «всесоюзный староста».

Потом был вызван зав редакцией. Раньше в газетах человек, занимавший этот пост, был одновременно и завхозом, и кадровиком. Должность эту исполнял молодой, восторженный, бывший комсомольский секретарь из Курска. Он повел орденоносца к себе, помог заполнить анкету и написать автобиографию, полюбовался подписью Калинина и отпустил новоиспеченного сотрудника с миром.

Так в военном отделе появился корреспондент Пургин. Пареньком он оказался толковым. Сначала писал крохотные информации об учениях ОСОВИАХИМа, позже научился сочинять корреспонденции о военном всеобуче, а потом перешел на репортажи с маневров частей Московского военного округа.

Квартиры у него не было, поэтому жил он в редакции. Спал на диване, немудреное хозяйство держал в редакционном шкафу, и это нисколько не угнетало героя-пограничника, даже наоборот, он гордился тем, что не оброс мещанским уютом.

Но наступила ночь, когда самураи «перешли границу у реки». Начались бои на озере Хасан. В «Комсомолке» готовили спецкора на место боевых действий. Сомнений быть не могло. Едет герой боев на Памире Пургин.

Ему предстояло заполнить кучу документов для ПУРа РККА. Без особой охоты взял их Пургин и начал заполнять. А ночью заведующему отделом, который дежурил по редакции, позвонили из секретариата самого Берия, и комиссар госбезопасности третьего ранга сказал:

— Пургина не оформляйте. Это сделаем мы. Он на Хасане будет выполнять спецзадание.

Возможно, году в тридцать третьем журналист попросил бы телефон чекиста, по которому он может сделать контрольный звонок. Но это в тридцать третьем. После наркома Ежова аббревиатура НКВД наводила такой ужас, что люди готовы были выполнить все, что говорил человек, причастный к этому ведомству страха.

На Хасан поехал другой журналист, а Пургин выполнял таинственное задание органов. Когда самураи полетели «под напором стали и огня», Пургин вернулся в редакцию. На его гимнастерке была вторая награда — орден Ленина. Он предъявил восторженному кадровику орденскую книжку с подписью Калинина и печатью президиума Верховного Совета СССР, принял поздравления и опять вернулся на свой диван.

Пургин был человеком скромным, тяготился любопытными поклонницами, прибегающими поглазеть на дважды орденоносца, был приветлив с товарищами, почтителен к начальству, много писал.

Но самураи не унимались. Начались бои на Халхин-Голе. Вполне естественно, что корреспондента Пургина опять начали оформлять на новую войну.

Но только дошло дело до отправки документов в политуправление Рабоче-крестьянской Красной армии, как снова позвонил таинственный комиссар госбезопасности и вновь сообщил, что дважды орденоносца Пургина они сами оформят на театр военных действий, где он вновь будет выполнять особое задание.

Через несколько месяцев генерал Георгий Жуков наголову разгромил японцев, выдвинувшихся в дружественную нам Монголию, и война закончилась.

На этот раз на гимнастерке Пургина был второй орден Ленина. Что началось в редакции — не передать словами. В буфете был организован банкет в честь трижды орденоносца.

Но все знали, что их коллега выполнял таинственные задания самого Лаврентия Павловича Берия, поэтому всем строго-настрого запретили рассказывать кому бы то ни было о редакционном герое.

А триумфатор был, как положено, человеком скромным. Алексей Коробов рассказывал мне, что Пургин долго стеснялся своей боевой славы. Он продолжал писать и работать. Уезжая на задание, надевал на гимнастерку один орден Красного Знамени.

А тут новая война случилась. На этот раз белофинны начали угрожать колыбели революции городу Ленинграду.

Пургин уезжал куда-то на спецзадание, возвращался и снова уезжал. 12 марта 1940 года война закончилась. Орденоносец вернулся в редакцию, но нового ордена на его гимнастерке не было.

— Как же так? — спросил зав отделом.

— Не заслужил.

И все пошло, как всегда. Репортажи, дежурство по отделу, ответы на письма трудящихся.

В тот день зав военным отделом дежурил по редакции. Телетайп передавал Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении званий Героя Советского Союза командирам, политработникам и бойцам, отличившимся в боях с белофиннами.

Дежурный внимательно сверил фамилии пехотинцев, танкистов, летчиков и вдруг увидел фамилию Пургина. Сотрудник газеты стал Героем Советского Союза. Это была сенсация. Внезапно все вспомнили, что этот заслуженный человек уже несколько лет спит на редакционном диване, что у него нет своего угла, что зарплату он получает не очень большую. Было решено выделить квартиру, повысить зарплату, а пока отправить героя в дом отдыха.

Пургин уехал, а в редакции решили поместить его фотографию и поздравления по случаю высокого отличия.

Но, как ни странно, ни одного фото героя обнаружено не было. Поэтому взяли фотографию с анкеты.

Итак, Пургин отдыхает, не догадываясь, что его ждет впереди.

Продолжение этой истории мне поведал Игорь Скорин.

Один из лучших розыскников МУРа, начальник отдела Георгий Тыльнер начинал свой день с просмотра центральных газет. В «Комсомольской правде» он увидел фотографию новоиспеченного Героя. Лицо и фамилия показались ему знакомыми. Он занялся обычной работой, но снимок в газете не давал ему покоя. Тыльнер пошел в архив. И поднял дело пятилетней давности на некоего Пургина, обвиняемого в хищении и торговле орденскими знаками, удостоверениями к ним и подделке печати Верховного Совета СССР.

Фабула дела была проста и незатейлива. Мать Пургина работала ночной уборщицей в помещении Президиума Верховного Совета. Убирая кабинет Калинина, она часто находила на столе подписанные им орденские книжки и знаки. Ставь печать и носи на груди высокое отличие.

Пургина начала потихоньку подворовывать ордена и документы, а ее сын, взяв в долю гравера, изготовившего неотличимую от подлинной печать, продавал их лихим людям.

Через некоторое время мамашу взяли с поличным, гравера тоже, а сын с печатями и тремя орденскими знаками исчез и был объявлен во всесоюзный розыск. Вот почему корреспондент военного отдела Пургин старался никогда не отправлять своих документов в вышестоящие организации.

Тыльнер сообщил о Пургине в НКВД, тем более что дело о хищении орденов из Президиума было передано в свое время им.

Пургина арестовали. Вот тогда-то и выяснилось, как он стал Героем.

Однажды, перед окончанием финской войны, один из работников ПУРа поведал военкору-орденоносцу о том, что Сталин распорядился выделить определенное количество геройских звезд всем родам войск.

А флот ничего не получит, хотя разнарядка есть. Моряки не принимали участия в активных боевых действиях. Они только поддерживали огнем тяжелых корабельных орудий. Поэтому они не смогут использовать отпущенный им лимит.

Гениальная идея родилась в голове Пургина. Из кабинета главного редактора он позвонил по вертушке начальнику наградного отдела Наркомата Военно-морского флота.

Представившись секретарем самого Берия, он сказал, что Лаврентий Павлович лично просит начальника наградного отдела подать документы на присвоение звания Героя их сотруднику Пургину.

Начальник наградного отдела заверил, что выполнит любое указание соратника Иосифа Виссарионовича.

Так Пургин попал в официальный указ.

Он сгинул в подвалах Лубянки. Закончилась карьера великого авантюриста сталинских времен.

По сей день я не могу понять, чего добивался этот человек. Каждое награждение увеличивало риск разоблачения, а он ничего с этого не имел, спал в редакции на диване, получал невысокую зарплату, одевался весьма скромно, не пил. Возможно, став официальным героем, он надеялся сделать карьеру. Но в те времена тотальной проверки это было маловероятно, в конце концов чекисты бы выяснили, за кого хлопотал «товарищ Берия».

* * *

Сегодня этим никого не удивишь. На Арбате можно купить любые ордена и документы к ним. В газетах постоянно пишут о генералах-самозванцах. Ранее судимые заседают в Госдуме и вершат наши судьбы.

Когда я вижу их по телевизору, то всегда вспоминаю историю авантюриста из «Комсомольской правды».

Не знал Пургин, что стал отцом-основателем целого клана аферистов новой России. Разница только в том, что они имеют с этого большой навар и за это им ничего не грозит.

«Подозревается в теракте…»

По факту убийства Турова В.К. в архиве сохранилось две папки. На одной стоит штамп ОГПУ и надпись: «О к/р террористической организации». На второй, с грифом МУРа: «Дело об убийстве с целью ограбления г-на Турова В.К.»

Обе эти папки относятся к одной криминальной истории, происшедшей в Дубровском лесу, рядом со станцией Битца Курской железной дороги.

Десятого июня около двенадцати часов на лесной дороге был обнаружен труп Турова В.К., ответственного работника Коммунистической академии, недавно вернувшегося из Берлина.

В столице Германии Туров работал заместителем председателя торговой делегации РСФСР, то есть на должности, приравненной к заместителю наркома внешней торговли.

Одно убийство, два разных дела. Два совершенно противоположных результата работы.

Но прежде чем я начну этот рассказ, мне хочется вернуться в далекий уже 1947 год.

* * *

В Москве в те годы было три военноподготовительных училища, так называемые спецшколы. По случаю того что курсанты этих «военных» заведений не принимали воинскую присягу, они относились к гражданскому ведомству и в военных кругах именовались «войсками министерства просвещения».

Принимали в спецшколы после семилетки. Курсанты, вернее, учащиеся носили офицерские кителя, брюки навыпуск и узенькие курсантские погоны. Все мальчишки в послевоенные годы старались попасть в авиационное подготовительное училище. Уж больно хороши были офицерские летные фуражки.

Одним из самых счастливых дней в моей, тогда не очень длинной, жизни было получение свидетельства о семилетнем образовании. Теперь я мог навсегда распрощаться с ненавистной школой и поступать в любой московский техникум. Но я выбрал авиационную спецшколу.

На экзаменах я познакомился с замечательным парнем, курсантом спецшколы Борисом, его тетка была преподавателем математики и здорово помогла мне на экзаменах.

Но недолго носил я завлекательную летную фуражку. Через месяц после начала учебного года случилась знаменитая драка спецов и ремесленников. Военные действия развернулись на улице Горького от здания Моссовета до Центрального телеграфа. Чтобы прекратить побоище, вызвали войска. Милицейские КПЗ были забиты курсантами с артиллерийскими и авиационными погонами.

Училищное начальство решило просто: всех, кто попался, исключить. Я был в числе узников и вылетел из училища. Сдал на склад ОВС красивую, ушитую по мне форму, надел штатскую курточку и пошел в ненавистную школу осваивать восьмой класс.

Моего дружка Борьку тоже исключили. Но совсем за другое. Вместе со старшиной с вещевого склада они «толкали» на Перовском рынке курсантское обмундирование.

Старшина получил срок, а Борьку, как малолетку, просто выгнали. Он поступил в цирковое училище, увлекся акробатикой.

Мы часто встречались на московском Бродвее, и я заметил одно интересное обстоятельство. Центровые воры разговаривали с ним как с равным. Значит, мой бывший однокашник начал, как говорили блатные, «бегать», то бишь воровать.

А потом он попался на квартирной краже и уехал валить древесину для строек социализма, но почему-то по знаменитой 58-й статье.

Только через десять лет я узнал подлинную историю удивительной квартирной кражи.

В то время вся крупная номенклатура селилась в новых домах на улице Горького. Они гордо стояли от Тверского бульвара до Центрального телеграфа. Жить там считалось весьма престижным.

В том самом доме, что стоял на углу улиц Огарева и Горького, в ту пору жила целая рота министров. И, надо сказать, совсем неплохо.

Сынок одного из них, гуляка и картежник, решил «грабануть» родительскую квартиру, так как денег на веселую жизнь катастрофически не хватало. Он сговорился с Борькой, дал ему точный план квартиры со всеми родительскими схронами.

Квартира министра располагалась на предпоследнем этаже. В субботу поздним вечером вся семья отбыла на дачу в Усово. Сынок-гуляка оставил открытыми все окна. Борька по веревке спустился, влез в открытое окно; пользуясь картой быстренько собрал все деньги и ценности, уложил их в портфель министра, стоявший в кабинете. В два заранее приготовленных сынком чемодана уложил норковые и котиковые шубы, чернобурый палантин и прочие дорогие шмотки. Кстати, он прихватил именной пистолет министра.

Подельник поднял чемоданы на крышу, а Борька, помахивая портфелем, спокойно прошел мимо вахтерши, пожелав ей всяческого благополучия.

Одного не знали ни он, ни сын-разбойник. В папашином портфеле, в потайном отделении лежали важные бумаги, связанные с нашей оборонкой.

Делом занялось МГБ. Вышли они на Борьку быстро. Его сдал ювелир, которому он принес пару колец и серьги министерши.

Ночью к нему пришли ребята с Лубянки, нашли портфель, ценности, именной пистолет, а главное, обнаружили бумаги в секретном отделении портфеля.

На Лубянке с Борькой говорил жизнерадостный подполковник, благоухающий «Шипром» и коньяком.

— Значит, так, дружок. Срок ты получишь независимо от того, будешь говорить или нет. Но у тебя есть шанс получить по низшему пределу. Если ты мне поможешь разоблачить группу американских агентов.

— Но я же их не знаю, — загрустил Борька.

— Мы знаем, а это главное. Будешь с нами работать, я тебе гарантирую крепкий ночной сон, хорошее питание и папирос от пуза. А на допросах мы с тобой коньячком побалуемся.

Борька молчал.

— Молчишь? Зря, ты влетел в плохое дело. В шпионское. Тайное похищение госсекретов. А сейчас я тебе оформлю явку с повинной и добровольную выдачу ствола и документов.

— Но я же никого не знаю, — взмолился Борька.

— Дурачок, мы всех знаем. Показания тебе продиктуют, а на очняках скажем, что говорить.

Веселый подполковник не обманул. За полгода следствия Борька ни в чем не нуждался. А когда тройка выносила приговор, учли молодость, раскаяние и помощь следствию и по 58-6 влепили четыре года.

Приговор зачитали в феврале пятьдесят третьего. А через два года Борьку реабилитировали как жертву сталинских репрессий. И он занялся своим любимым делом. Брал квартиры богатых дельцов в Киеве, Одессе, Ереване. Получил еще два срока. Пришел домой после последней «ходки» в девяностом, почитал газеты, взял затыренные документы о реабилитации и стал полноправной жертвой необоснованных репрессий.

Я встретил его однажды в Столешниковом, мы пошли в «Аврору», посидели в кафе на первом этаже. Борька показал мне свои документы. Он получает пенсию и имеет все положенные льготы.

Вот такая история произошла с моим бывшим однокашником, который помог озорному подполковнику сделать из обычной кражи шпионский заговор.

Я вспомнил эту историю, работая в архиве с документами по убийству Турова. Давайте вернемся в то героическое время.

* * *

Десятого июня 1927 года на лесной дороге, на полпути от станции Битца до дачного поселка был обнаружен труп гражданина Турова. В связи с тем что он занимал ответственный пост, дело поручили ОГПУ.

Старший следователь Фрайман, недавно переведенный в Москву из Харькова, был человеком амбициозным. Он понял, что в руки ему попало дело, благодаря которому сможет сделать в Москве карьеру.

Двадцать седьмой год для чекистов начался с больших проблем. Зарубежные контрреволюционные организации словно решили взять реванш за несколько блистательных операций, проведенных советской контрразведкой. Их итогом стало уничтожение на территории СССР кутеповской агентуры, захват Бориса Савинкова и уничтожение Сиднея Рейли.

Ранней весной двадцать седьмого группа боевиков Российского общевойскового союза (РОВС) Захарченко-Радкевич чуть не взорвала общежитие ОГПУ в Москве. Чудом удалось предотвратить взрыв здания, где проходил ленинградский партактив.

Десятого мая в Варшаве был убит полпред (по-нынешнему — посол) в Польше Петр Войков.

Так что оперативная обстановка в столице и международные дела подсказывали следователю Фрайману, что за убийством Турова стоит сложившаяся и очень опасная организация боевиков-террористов, осевшая в Москве и Подмосковье.

* * *

А пока Фрайман разыскивал нити терзаговора, работать по убийству в Дубровском лесу было поручено Московскому уголовному розыску.

Начальник МУРа Иван Николаевич Николаев распоряжение это встретил без всякой радости. Московским сыскарям и без трупа у станции Битца хватало забот. Но приказ есть приказ, и Николаев вызвал к себе начальника первой бригады Николая Филипповича Осипова.

В кабинете Николаева сидел начальник губугрозыска Савицкий, весьма элегантный и светский человек.

— Николай, — мрачно сказал начальник МУРа, — рядом со станцией Битца труп. Твоей бригаде надо срочно заняться им.

— А труп в полосе отчуждения? — хитро поинтересовался Осипов.

— Нет, в лесу.

— Тогда это дело губугрозыска, — облегченно вздохнул начальник первой бригады.

— Милый Коленька, — Савицкий достал из папки бумагу, — вот постановление губисполкома, по которому часть территории передается в ведение Москвы для строительства дач передовиков производства. — Савицкий сделал паузу. Вздохнул и продолжил: — Я бы с удовольствием взял это дело. Скажу сразу, наши ребята просто расстроились, но этот приятный лес и дачный поселок — ваша зона ответственности.

Савицкий встал. Был он прекрасно одет и больше похож на артиста, чем на начальника сыскной службы огромной губернии.

Пожелав коллегам удачи, он скрылся за дверью.

— Видишь, Николай, — мрачно сказал начальник, — заниматься этим делом придется тебе.

В Дубровский лес Осипов приехал вместе со своим заместителем Георгием Федоровичем Тыльнером и группой лучших сотрудников. Они еще раз внимательно осмотрели место происшествия, но ничего нового не нашли.

Надо сказать, что Осипов и Тыльнер считались лучшими криминалистами московской милиции. В городе они были так же популярны, как знаменитые артисты. Московские газеты уделяли им столько же внимания, сколько опереточной примадонне Татьяне Бах.

Постепенно Осипов и Тыльнер стали восстанавливать подробности убийства. В тот роковой день Туров выехал на дачу поездом, уходящим с Курского вокзала в 17.45, через час паровичок доставил его на станцию Битца, и он пошел лесной тропинкой к даче. Через некоторое время местные жители услышали выстрелы и нашли труп Турова.

Судебный медик извлек из тела три пули, и эксперты определили, что стреляли в покойного из двух разных наганов. Образцов пуль в только создаваемой в МУРе баллистической картотеке не было.

— Поздравляю, Георгий, — сказал Осипов, — били из двух стволов, стало быть, объявилась новая банда. Теперь слушайте, что нам известно из свидетельских показаний.

В 16.30 Туров вместе со своим коллегой покупал продукты. Вот приблизительный перечень. Складывал он все это в заплечную немецкую сумку. На месте ее не обнаружили.

Теперь, как был одет Туров. Учтите, что он много лет проработал за границей. Пальто коверкотовое песочного цвета, пиджак из коричневого материала «твид», двухцветные туфли «шимми», на руке золотые часы «Лонжин» на золотом браслете. — Что бы вы сделали, встретив в лесу такого господина?

— Ограбил, — не задумываясь, ответил Тыльнер.

— Правильно. С трупа сняли простреленное пальто и пиджак, сняли часы и ботинки, забрали сумку. Жена покойного подробно описала вещи, поэтому, если найдем что-нибудь, особенно часики, что в наше время большая редкость, то и выйдем на разбойников. Вы этим займитесь, а я съезжу в ГПУ.

* * *

Следователь Фрайман принял Осипова весьма любезно. Слава знаменитого московского опера докатилась и до Харькова.

— Дорогой Николай Филиппович, я искренне рад, что именно вы занимаетесь этим делом. Но оно все-таки не по вашему профилю. Здесь явный теракт. Если бы все знали, какое осиное гнездо обнаружили мы в соседних дачах, вы бы за голову схватились. Три бывших офицера, присяжные поверенные, царские чиновники. Я арестовал целую группу, двенадцать человек, и думаю, что это только начало.

— А мне кажется, что это убийство с целью ограбления, — сказал Осипов.

— Николай Филиппович, это они следы заметали, чтобы пустить нас по ложному следу. Если бы вы знали, как коварно и изощренно действуют наймиты мирового капитала.

И Фрайман прочитал целую лекцию о коварстве вражеского подполья.

Расстались полюбовно, договорившись, что люди Осипова отрабатывают уголовную версию и в политику не лезут.

* * *

Песочное коверкотовое пальто со штопкой пулевых отверстий и застиранными пятнами крови всплыло первым. Тыльнеру позвонил субинспектор угрозыска Курского вокзала и сообщил, что задержан человек в похожем пальто.

Тыльнер немедленно выехал на вокзал.

Задержанный оказался весьма почтенным гражданином, старшим экономистом республиканского Кожтреста. Он купил это пальто по дешевке в лавке комиссионной торговли в Царицыно.

Жена убитого пальто опознала.

Тем же днем Тыльнер с двумя агентами (в те годы агент угрозыска — первая оперативная должность, а тех, что мы теперь называем агентами, именовали сексотами, то есть секретными сотрудниками) приехал в Царицыно.

Хозяин комиссионной лавки начал обычную волынку, что ничего не видел и ничего не помнит.

Тыльнер поручил побеседовать с ним агенту второго разряда Тихонину, бывшему цирковому борцу Синяя Маска.

Общение со специалистом французской борьбы стремительно восстановило память хозяина. Он поведал, что пальто принесла ему Лидка Ковалева, проживающая на станции Перерва.

Тыльнер немедленно выехал в Перерву, телефонировав Осипову, чтобы тот слал подкрепление.

В доме Лидки нашли наган и заграничный заплечный мешок со следами пуль.

В доме устроили засаду, которая ничего не дала. Но один из секретных сотрудников сообщил, что видел у налетчика Измайлова золотые часы «Лонжин» на золотом браслете в виде ремешка.

Отрабатывая связи Измайлова, Тыльнер вышел на хорошо вооруженную и мобильную банду.

По показаниям секретного сотрудника, Турова «накололи» в вагоне поезда Измайлов и Куликов, они же убили его и ограбили.

Измайлова брали в ресторане Курского вокзала. Операция была подготовлена безукоризненно, но вмешалась, как говорят оперативники, непредвиденная случайность.

В ресторан вошел сотрудник губугрозыска, которого Измайлов знал в лицо. Бандит открыл огонь, но был ранен в перестрелке.

На допросах он молчал, в тюремной больнице доверился сексоту Осипова и передал с ним записку.

Ночью рядом со станцией Никольская Нижегородской железной дороги в домике объездчика с боем были взяты два бандита, Куликов и Корчагин.

На допросах Корчагин сдал остальных подельников.

Банда Измайлова начала свою кровавую работу в Подмосковье с января 1927 года. Они держали в постоянном страхе местных жителей и дачников. За шесть месяцев банда Измайлова совершила несколько убийств и вооруженные налеты на поселки Александровское, Фергальшальское, Павловское, совхоз «Загорье», железнодорожные станции.

Начав дело об убийстве гражданина Турова, бригада Осипова ликвидировала одну из страшных банд, действовавших в Московской губернии.

Дело Турова было передано в суд.

* * *

Осипов встретился с Фрайманом. Тот искренне поблагодарил работников МУРа и поделился радостью, что, начав расследование по убийству Турова, ему удалось выйти на конспиративную квартиру белоэмигрантской организации на станции Салтыковка.

В 1980 году по этой замечательной истории поставят телевизионный фильм.

Дело курировал председатель ОГПУ Вячеслав Рудольфович Менжинский. Всех, кого замели случайно, естественно отпустили. Тогда время было такое. Ну а с белогвардейской агентурой разобрались по всей строгости революционной законности.

Тем не менее бдительный Фрайман решил поработать с арестованными бандитами и выяснить, кто подбил их на совершение теракта против ответственного сотрудника.

Осипов с некоторой иронией отнесся к следственной инициативе Фраймана.

— Товарищ Осипов, — ответил молодой следователь, — вы слишком закопались в уголовщине и перестали правильно оценивать политическую обстановку.

Через десять лет Осипов наверняка вспомнит этот разговор.

* * *

Мы живем в странное время. Если в те далекие годы чекисты из некоторых уголовных дел выстраивали политические заговоры и попытки терактов, то нынче все наоборот.

Как только попадается крупный жулик, он немедленно начинает кричать, что его преследуют исключительно по политическим мотивам. В такое уж время мы живем. Мы много обращаем внимания на то, что было, на то, как спецслужбы фабриковали дела, делали из уголовников террористов, и забываем, что уже много лет подряд продажные чиновники разворовывают страну, продажные политики торгуют государственными секретами. А где же наши спецслужбы?

Но если мы проследим историю наших карательных органов начиная с семнадцатого года, то увидим, что они добросовестно выполняли задания политического руководства.

Так было, так есть и так будет.

Глава третья

Ностальгия

Запрещенное танго

…А потом я проснулся. Машина стояла под светофором на Пушкинской площади. Уже стемнело, и электрические елочки, висящие на проводах, горели весело и беззаботно. На бульваре у зажженной елки топтался народ, в витринах магазинов стояли деды-морозы и красовался плакат «С Новым 1974 годом».

Мелодию мы услышали на полпути к левому повороту в проезд МХАТа. Из огромных репродукторов, установленных на здании Центрального телеграфа, вместо привычного в праздничные дни текста: «И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди», — Иосиф Кобзон пел знаменитое танго Оскара Строка «Скажите, почему?».

— Ты подумай, — засмеялся мой товарищ Боря Вдовин, с которым мы «напрягались» далеко от Москвы, — никак, пока нас не было, власть переменилась.

— Ничего не менялось, — пояснил разбитной московский таксист лет под шестьдесят, — просто Кобзон Лещенко поет.

* * *

Летом сорок пятого во дворе горит прилаженная ребятами-фронтовиками стосвечовая лампа, а на окне второго этажа стоит радиола «Телефункен» с зеленым подмигивающим глазом индикатора, и бывший младший лейтенант Воля Смирнов ставит на крутящийся диск пластинки Лещенко.

В нашем дворе пользовались успехом веселые песни. По несколько раз крутили «У самовара я и моя Маша», «Дуня, люблю твои блины» и знаменитый «Чубчик».

Из нашего двора на фронт ушло много ребят, и им повезло, почти все вернулись.

Уходили они пацанами-школьниками, а пришли решительными крутыми мужиками, посмотревшими Берлин и Франкфурт, Варшаву и Краков, Братиславу и Прагу, Вену и Будапешт, Харбин и Порт-Артур.

Они увидели, как жили люди в этих загадочных городах, и с большим изумлением поняли, что много лет подряд, на пионерских сборах, комсомольских собраниях и армейских политзанятиях, им чудовищно лгали о самой счастливой стране на планете.

В странах, которые они освобождали, люди жили богаче и веселей, даже несмотря на военное лихолетье.

Вдруг выяснилось, что велосипеды «В-SА» лучше наших, мотоциклы «цундап» дают сто очков вперед «ковровцам», а лучшие наручные часы «ЗИЧ», величиной с розетку для варенья и толщиной с висячий дверной замок, не идут ни в какое сравнение с немецкими штамповками.

Воздуха свободы глотнули молодые ребята, мир увидели.

Увидели, и не в пользу любимой родины оказалось это сравнение.

Страна встретила их теснотой коммуналок, тяжелой работой, скудным бытом.

Только вечерами, на затоптанном пятачке, они танцевали под привезенные из далекой Европы мелодии и вместе с воспоминаниями о самых страшных годах приходило чувство утраты другой, счастливой жизни.

И вечерами, танцуя под лихой «Чубчик», вспоминали набережные Дуная и узкие улочки Кракова.

Но однажды «Чубчик» перестал звучать в нашем дворе.

Много позже Воля Смирнов, ставший известным московским адвокатом, рассказал мне, что как-то вечером к нему пришли трое. Они достали красные книжечки с золотым тиснением трех букв «МГБ».

— Слушай, парень, — сказал старший, — ты фронтовик, у тебя пять орденов, поэтому мы пришли к тебе, а не выдернули к нам. Кончай антисоветскую агитацию.

— Какую? — страшно удивился Воля.

— Лещенко перестань крутить, белогвардейца и фашистского прихвостня.

— Так я не знал! — Воля Смирнов немедленно понял, сколько лет можно получить по любому пункту предъявленного обвинения.

— Я тоже когда-то не знал, — миролюбиво сказал старший, — а потом мне старшие товарищи разъяснили. Сдай антисоветчину.

Воля достал из шкафа пять пластинок Лещенко.

— Пошли на лестницу, только молоток возьми.

Они вышли на площадку, и старший молотком расколол пять черных дисков.

— Это чтобы ты не думал, Смирнов, что мы их себе забираем. Не был бы ты фронтовиком, поговорили бы по-другому.

Радиола замолкла, но в сорок шестом вернулся после госпиталя домой любимец двора, певец и аккордеонист Боря по кличке «Танкист». Каждый вечер он выходил с аккордеоном во двор, играл Лещенко. И приплясывала бесшабашная мелодия «Чубчика». И ребята танцевали под нее, а не под песни в исполнении Бунчикова.

Теперь я понимаю, что знаменитый дуэт Бунчиков и Нечаев пел весьма прилично.

Иногда на волнах радиостанции «Ретро» они вновь приходили ко мне, и я слушал их песни с ностальгической грустью.

Но тогда я не любил их. Особенно после 1947 года, когда «здоровые силы советского общества вывели на чистую воду безродных космополитов».

Каждое утро Бунчиков и Нечаев провожали меня в школу сообщением о том, что «летят перелетные птицы в осенней дали голубой». А вечером они мне бодро пели о том, как «едут, едут по Берлину наши казаки».

Но мы хотели слушать Лещенко. На Тишинском рынке из-под полы испитые мужики продавали его пластинки, которые неведомым путем попадали к нам из Румынии, но стоили они от 100 до 200 рублей. Для нас, пацанов, это была неподъемная цена.

У моего дружка и коллеги по боксу, а ныне известного писателя Вали Лаврова была трофейная установка «Грюндиг», на которой можно было записывать пластинки. Но для этого требовалось раздобыть рентгеновскую пленку.

Лучшей считалась немецкая желтая «АГФА», ее продавали больничные санитары по два рубля за штуку. Использованная, с изображением болезней легких, опухолей желудка, стоила на рубль меньше.

Валя записывал нам песни Лещенко, но репертуар был небогатый. Оговорюсь сразу, писал он нам запрещенные танго совершенно бескорыстно, так как считал, что торговать «ребрами» — дело недостойное.

По воскресеньям мы ехали до метро «Аэропорт», а потом на трамвае до Коптевского рынка: там располагался лучший в Москве музыкальный ряд. Настоящие пластинки стоили невероятно дорого, но мы покупали «ребра».

Нас консультировали друзья Вали Лаврова, уже тогда среди пацанов считавшиеся крупными музыкальными коллекционерами: Юра Синицын и Слава Позняков. Они безошибочно, на глаз определяли качество записи. С ними консультировались даже солидные коллекционеры.

Мы мечтали накопить денег и купить подлинные пластинки Лещенко, записанные перед войной рижской фирмой «Беллокорд». Мы были еще пацанами и копили эти деньги, отказываясь от кино и мороженого.

* * *

Сегодня я часто думаю: почему нам все это запрещали? Кто конкретно в доме на Старой площади подписывал бумаги, определяющие, что мы должны читать, смотреть в кино, под какую музыку танцевать и что носить?

Когда-то один партдеятель, с которым я беседовал о роли комсомола в Великой Отечественной войне, угощая меня чаем с сушками, сказал, что они свято выполняли указания Сталина.

Но мне все-таки не верится, что человек, руководивший огромной страной, занимался бы пластинками Лещенко. Хотя все может быть. Кто знает, о чем думал автор бессмертного труда «Марксизм и вопросы языкознания»?

* * *

Из Риги приехал дядя, его вызвали в Москву на какое-то важное совещание. Я ему продемонстрировал свое богатство, коллекцию пластинок, записанных на «ребрах».

Дядька послушал песни Лещенко, сопровождавшиеся змеиным шипением. Качества звука при записи на рентгеновскую пленку добиться было невозможно. Дядька засмеялся и пообещал прислать из Риги набор пластинок фирмы «Беллокорд».

Так я стал обладателем несметного богатства.

Последнее дачное лето. 1950 год. Купание, волейбол до полного изнурения и, конечно, танцы по вечерам.

Свет с террасы дачи, звук радиолы, пары, старающиеся уйти из светового пятна в спасительную мглу кустов орешника.

И снова танго.

В последних астрах печаль хрустальная жила…

Господи, что я мог знать о «хрустальной печали»?

Но странная магия этих слов почему-то вызывала нежную грусть.

Почему? Ведь в моей жизни все было прекрасно. Красивая веселая мама, окруженная толпой поклонников, и отец еще был жив, и у меня была прелестная девушка с золотистыми волосами и огромными светлыми глазами, изумленно и весело смотрящая на мир.

Но «хрустальная печаль» преследовала меня, заставляла иначе смотреть на жизнь.

И мне хотелось встречаться с любимой девушкой не на дачной платформе Раздоры, а как на пластинке Петра Лещенко: 

Встретились мы в баре ресторана…

Александр Вертинский с его желтым ангелом, спустившимся с потухшей елки в зал парижского ресторана, был для нас слишком изыскан, а Петр Лещенко — свой, с нашего двора, как Боря Танкист.

Ведь недаром в компаниях и на дворовых танцульках люди кричали:

— Поставь Петю Лещенко.

Петю, а не Петра Константиновича. Он стал данностью послевоенных лет.

Дачное лето пятидесятого было последним счастливым летом моей молодости. В августе застрелился отец, ожидавший ареста, как и многие, полжизни проработавшие за границей. Он очень любил жизнь, был острословом и гулякой и решился на этот страшный шаг, надеясь вывести из-под удара МГБ свою семью.

И наступил самый тяжелый период моей молодости. Меня перестали приглашать, некоторым моим товарищам родители запретили со мной общаться. Это уже детали. Настоящие друзья все равно остались со мной.

И украсило те годы, вместе с книгами Константина Паустовского, Алексея Толстого, Вениамина Каверина, танго Оскара Строка в исполнении певца из Бессарабии.

* * *

На улице Станиславского жил мой приятель Леня Калмыков. У него была двухкомнатная большая квартира в старом доме. Родители его, геологи, уходили в поле ранней весной и возвращались ближе к зиме.

Леня жил один, на нашем языке «имел хату». Вот на этой «хате» и собиралась веселая компания.

Пили мало, пьянство еще не вошло в моду. Обычно мы в погребке «Молдавские вина» на улице Горького покупали самое дешевое красное вино, и студент журфака МГУ Валерий Осипов варил «гонококовку», так он именовал глинтвейн.

Много сахара, вино, вода и, конечно, фрукты.

У Калмыковых-старших было много пластинок Лещенко, Вертинского и каких-то еще эмигрантских певцов, фамилии их стерлись из памяти. Помню, один из них пел любимую нашу песню «Здесь под небом чужим я как гость нежеланный…».

Забавно, что я понял, почему мы любили эту песню, значительно позже. Видимо, мы все были нежеланными гостями в Москве.

Мы танцевали, пили глинтвейн, крутили легкие романы, не зная, что над нашей компанией сгущаются тучи.

Однажды ко мне прямо с тренировки прибежал Валера Осипов.

— Поганые дела, брат, — сообщил он.

— А что случилось?

— Меня вызвали в комитет комсомола, и там какой-то хрен выспрашивал меня о Ленькиной квартире, кто в ней собирается, о чем говорят, какие пластинки слушают.

— Ну а ты?

— Сказал, что иногда заходим в гости, пьем чай, Утесова слушаем.

— А он?

— Не поверил.

А через несколько дней Леню Калмыкова разбирали на комсомольском собрании института. Обвинение выдвинули тяжелое: пропаганду чуждой идеологии.

Главным козырем обвинения были танго Лещенко.

Мол, Леня собирает у себя московских стиляг и они слушают запрещенные песни певца, арестованного нашими органами, как фашистского пособника и шпиона.

Комсомольский вождь потребовал у Лени назвать фамилии тех, кто вместе с ним слушал певца-шпиона, и покаяться перед комсомолом.

Леня отказался.

За то, что он не разоружился перед комсомолом и не назвал имена пособников, Калмыкова исключили из комсомола и отчислили из института.

В те годы это было равно гражданской смерти. Следующим действием, видимо, должен был стать арест и привоз на Лубянку.

В тот же день прилетел Ленин отец, он уж точно знал, чем может окончиться для сына безобидное увлечение песнями Лещенко. Он забрал Леньку с собой, оформив техником в геолого-разведочную партию.

Я забыл сказать о главном. В комнате Лени висел портрет Петра Лещенко, переснятый с пакета пластинки.

И это поставили ему в вину. В те годы на стенах должны были висеть только изображения обожествляемых вождей.

Через много лет, в семьдесят шестом, мы вновь собрались на кухне квартиры известного геолога, лауреата Госпремии Леонида Калмыкова, и хотя нас стало меньше, комната стала теснее. Погрузнели мы, раздались — один лишь бывший чемпион Международных студенческих игр баскетболист Валера Осипов весил под двести килограмм.

Мы сварили все тот же глинтвейн, только водки добавили для крепости. Смотрели на портрет Лещенко и слушали его пластинки.

То ли время помяло нас сильно, то ли постарели мы, но не действовала на нас «печаль хрустальная».

А может быть, отчасти в запрете этой музыки и было ее необычайное обаяние?

Может быть.

Мы слушали танго Лещенко и вспоминали молодость.

И воспоминания наши были светлы и добры. Как будто не выгоняли Леню Калмыкова из института, как будто у каждого из нас отцы не попали под тяжелый абакумовский каток.

Почему-то плохое забывается быстрее, а может, мы сами гоним от себя эти воспоминания, боясь, что все может повториться опять.

* * *

Ах, Петр Лещенко, Петр Лещенко! Он погиб в лагере в социалистической Румынии, не зная, что стал кумиром нескольких поколений своих соотечественников.

Песни его любили все. Мои соседи по дому на Грузинском Валу, работяги из депо Москва-Белорусская и люди, обремененные властью.

Последним разрешалось слушать кого угодно и держать дома любые пластинки. Мне несколько раз приходилось бывать в таких домах, где дети полувождей крутили на роскошных радиолах Лещенко, Глена Миллера, Дюка Эллингтона, заграничные записи Александра Вертинского. Им было можно все, но до той минуты, пока ночью в их дом не приезжали спокойные ребята с Лубянки и не уводили хозяев во внутреннюю тюрьму. Тогда немецкий шпион Петя Лещенко становился еще одной уликой в сфабрикованном деле.

* * *

В те годы любовь к песням Лещенко многим принесла неприятности, даже уголовникам. Именно пластинки популярного певца помогли сыщикам МУРа обезвредить банду Виктора Довганя, одну из самых опасных в 1952 году.

Была такая организация ГУСИМЗ, которую возглавлял небезызвестный генерал МГБ Деканозов. В переводе с чиновничьего на русский, контора эта называлась Главное управление советских имуществ за границей.

Имущества у нас тогда за кордоном было навалом — все, что забрали как военные трофеи и в счет послевоенных репараций.

Работать в этой конторе считалось для начальников золотым дном, так как учесть все трофеи никакой возможности не было.

На казенной даче в Одинцове жил генерал, один из заместителей Деканозова. Дача была большая, двухэтажная и полная трофейного добра. Как мне потом рассказывали сыщики, ковры на стенах висели в два слоя и таким же образом лежали на полу.

Вполне естественно, что этот важный объект охранялся.

И вот однажды к воротам дачи подкатили два грузовика «студебекер» с солдатами. Командовали ими три веселых лейтенанта. Они разъяснили охранникам, что генерал получил новую дачу в Барвихе, а им поручено перевезти туда генеральское имущество.

Охранникам были предъявлены соответствующие документы.

Но бдительность всегда была оружием советского человека, и старший охранник решил перестраховаться и позвонить начальству. Но сделать этого он не смог. Веселые ребята оглушили всех резиновыми шлангами, в которые был залит свинец, и связали.

После этого началась погрузка. Никто из соседей не удивился, что военные носят вещи в машину на генеральской даче.

Когда охранники очнулись, сумели освободиться и добрались до телефона, была уже ночь.

На место преступления выехал лично зам начальника УГРО Московской области подполковник Игорь Скорин.

Ничего радостного на даче в Одинцове он не увидел.

Охранники с трудом пересказали приметы веселых лейтенантов, сотрудники ОРУД добросовестно сообщили маршрут «студебекеров» до Дорогомиловской заставы, а там их след затерялся в переулках и проходняках.

А на следующий день прилетели из поверженной Германии генерал с генеральшей.

Оказывается, зам начальника ГУСИМЗ был личным другом всесильного зам министра госбезопасности Богдана Кобулова и поэтому он пообещал разжаловать Скорина в сержанты и поставить на перекресток махать палочкой.

Составить опись похищенного тоже оказалось не простым делом. Генеральша точно не помнила, сколько добра было на даче. Но кое-что она все-таки описала.

Судя по ее сбивчивому рассказу, взяли лихие ребятишки барахла немерено.

Две вещи заинтересовали Скорина. Инкрустированный серебряный браунинг «лилипут» калибра 4,25 и привезенное в подарок сыну и спрятанное до его дня рождения полное собрание пластинок Петра Лещенко в четырех специальных чемоданчиках красной кожи с металлическими буквами «Беллокорд».

Это уже была достаточно редкая по тем дням зацепка.

Как известно, преступления раскрываются не при помощи дедукции и осмотра следов через лупу. Главное оружие опера — агент и кулак.

Агентура у Игоря Скорина была первоклассная. Он умел работать с этим сложным и весьма ранимым контингентом.

И вот однажды на плановой встрече агент рассказал оперу, что весь цвет блатной Москвы собирается в Зоологическом переулке на блатхате, которую держит Валентина Цыганкова по кличке «Валька Акула». Приходят серьезные московские воры не просто выпить, а послушать пластинки Пети Лещенко, которые Акуле подарил ее хахаль.

На следующей встрече агент поведал, что пластинки хранятся в чемоданчиках красной кожи, с золотыми иностранными буквами на крышках. Кроме того, он выяснил, что новый любовник Вальки — залетный, с Украины, и вместе с пластинками он подарил ей маленькую «волыну», всю в серебре, а на рукоятке пластины из слоновой кости.

Квартиру Цыганковой взяли под наблюдение, и через день наружка «срисовала» человека, очень похожего на одного из лейтенантов, который пришел к Вальке в гости.

Его «повели» и проводили до частного дома в Перово.

Ну а дальше все было, как обычно. Отработали объект. Выяснили, сколько народу в доме, и ночью захватили всех без единого выстрела.

Игорь Скорин рассказывал, что больше всего грозный генерал радовался возвращенным пластинкам, которые обещал сыну, и просил в протоколах не упоминать имени певца: как-никак, а вражеский шпион.

* * *

О Петре Константиновиче Лещенко по Москве ходило много легенд. Одни рассказывали, что он известный киевский вор, в тридцатом перешедший границу, другие доказывали, что он белый офицер, ушедший с остатками добровольцев в Румынию, третьи точно знали, что он друг Есенина, вместе с ним в двадцатых уехавший за границу.

О тех, кого любят, всегда слагают легенды.

Петр Лещенко родился и жил в Бессарабии, а когда она по ленинскому декрету 1918 года отошла к Румынии, стал подданным опереточного королевства.

Сначала вместе с сестрами он выступал в танцевальном номере, потом начал петь. В Риге он познакомился с молодым композитором Оскаром Строком, которого позже назовут «королем танго».

Так в его репертуаре появились знаменитые шлягеры «Татьяна», «Скажите, почему?», «Черные глаза».

Он много пел, тем более после Гражданской войны у него появилась огромная аудитория. Его грампластинки пользовались оглушительным успехом. В Бухаресте Петр Лещенко стал владельцем самого модного ресторана-варьете.

Он был обычным шансонье, далеким от политики. В 1941 году наши войска оставили Одессу. По договоренности немцев с Румынией город перешел под ее юрисдикцию.

Мой одесский приятель Сеня Альтшуллер рассказывал, что в городе немедленно открылось огромное количество кабаков, варьете, комиссионок, вовсю работал черный рынок. Одесское ворье переживало эпоху ренессанса, можно было «работать» в Одессе, а барахло сбрасывать в Бухаресте и наоборот.

В 1942 году в Одессу с гастролями приезжает Петр Лещенко. Эта поездка сделала его счастливым — он полюбил очаровательную девушку Веру Белоусову и женился на ней — и сыграла трагическую роль в его жизни.

У него в Одессе объявился поклонник — известный боксер, чемпион СССР и немецкий лейтенант Олег Загоруйченко. Он держал в городе зал бокса, который на самом деле был разведшколой.

Вполне естественно, что знаменитый боксер бывал на всех концертах своего кумира, дарил цветы, устраивал банкеты в ресторанах.

В 1944 году в Румынию вошли наши войска. Петр Лещенко пел перед бойцами, выступал в госпиталях, приезжал с оркестром на закрытые гулянки генералов.

А потом его арестовали за связь с одесской разведшколой. Сидел он в румынском каторжном лагере. Знающие люди из госбезопасности рассказывали мне, что наш ГУЛаг в сравнении с румынским был просто санаторием.

* * *

В шестидесятых годах в курортном городке Пярну, в холле ресторана «Раана-Хона» Мика Таривердиев поздоровался с элегантным пожилым человеком.

Когда мы сели за столик, он спросил:

— Да ты знаешь, кто это был?

— Нет.

— Оскар Строк.

Уже вовсю продавались в стране пластинки «короля танго». Но самые лучшие мелодии исполняли другие певцы.

«Король» пережил звездного исполнителя своих песен.

А в восемьдесят пятом году в Бухаресте приятель из посольства привел меня на одну из центральных улиц столицы королевства Чаушеску и показал дом.

— Здесь было варьете Петра Лещенко.

— А сейчас?

— Кажется, столовая университета.

* * *

Давно канули в забвение партбоссы со Старой площади, запрещавшие слушать танго Лещенко. Сегодня их имена можно разыскать только в архивах.

А песни русского шансонье живут в памяти тех, для кого в далеком сорок пятом они стали узенькой щелочкой в железном занавесе.

И пока мы живы, мы вспоминаем его песни.

В последних астрах печаль хрустальная жила…

Магия заштопанного экрана

На Новый, 1944-й год я получил самый дорогой подарок, о котором просто мечтать не мог. Школьный военрук лейтенант Ильичев наградил меня и еще двоих ребят, активистов военного кружка, десятью билетами на утренние сеансы в кинотеатр «Смена». Это значило, что все десять дней зимних каникул я каждый день буду ходить в кино.

Декабрь был холодным, в сугробе посреди нашего двора дворник дядя Сергей воткнул нечто, напоминающее елку, точно зная, что ее украдут на растопку.

Надо оговориться, что праздновать Новый год официально партия большевиков разрешила всего восемь лет назад. Из небытия вернулась новогодняя елка и были реабилитированы Дед Мороз и Снегурочка.

И все равно первое января оставался рабочим днем, потому как Новый год был объявлен детским праздником. Первое число стало выходным днем, если мне не изменяет память, в 1947 году, после денежной реформы.

Но Новый год оставался любимым праздником. И в первую ночь 1944 года московская власть сделала подарок всем: не выключила свет, поэтому, несмотря на войну, нехватку продуктов, скудный быт, в квартирах всю ночь горели елки и гости веселились, как могли.

Правда, этого я не видел, потому что, наевшись от души обязательного винегрета, уснул в обнимку с котом Мишей.

Я не жалел, что не удалось посидеть со взрослыми и послушать их интересные разговоры, меня ждал утренник в любимом кинотеатре «Смена».

Бывает так, что в череде прожитых дней один из них обязательно запоминается и остается в тебе на много лет. Вот так случилось с первым числом января 1944 года.

Все было, как обычно: и бедненькая, украшенная бумажными игрушками елка в фойе, и гвалт пацанов, и редкие взрослые, неведомо как попавшие на утренник в рабочий день.

Особенно запомнился мне молодой младший лейтенант, с левой рукой на черной перевязи, в расстегнутом белом полушубке. Конечно, распахнул он его не только из-за тепла. Нет. Он всем этим тыловикам показывал три ордена Красной Звезды, сияющие на сукне гимнастерки.

Был он прилично пьян, и две девушки, видимо медсестры из госпиталя, с сержантскими погонами на шинелях, весело смеялись. По всему было видно, что праздновали они «за всю масть», как говорили блатные с Тишинки.

Фильм нам поднесли соответственный первому дню школьных каникул. Военную трагедию «Она защищает Родину».

Но в ней много стреляли, партизаны разбирались с немцами по полной программе, поэтому эту ленту мы могли смотреть бесконечно.

И вот на экране наступает кульминационный момент: немцы начинают теснить наших партизан…

И вдруг кто-то в зале зычно заорал:

— Ну, держитесь, суки…!

Дальше шли слова, которые в открытой печати не приводятся.

Грохнул пистолетный выстрел. Потом второй, третий. Экран покрылся дырками от пуль. Заголосили женщины, засвистели на радостях пацаны. Когда еще увидишь такое! Загорелся свет в зале, появились милиционеры и комендантский патруль. Героя-лейтенанта увели.

А экран заштопали и залатали. Не было тогда денег на покупку нового. Война шла. Но мы ничуть не расстраивались. Не видели мы ни заплаток, ни штопки. Белый квадрат, оживавший в темноте, был для нас окном в мир. И был этот мир огромен и неизведан и совсем не похож на школьные учебники и рассказы педагогов.

У знакомого экрана нашего кинотеатра была особая магия. Он за час с небольшим уводил нас в иную, замечательную жизнь. В ней не было плохих отметок и подзатыльников за них. В ней не надо было таскать дрова на третий этаж до тех пор, пока колени не станут противно дрожать, а руки сделаются деревянно-непослушными.

В ней не было бесконечных нотаций классного руководителя и обещаний завуча выгнать из школы в ремесленное училище.

Надо сказать сразу, что я совсем этого не боялся, так как места хуже своей школы просто не знал.

В нашем замечательном мире жили герои фильмов: «Пархоменко», «Котовский», «Человек № 217», «Партизаны в степях Украины», «Секретарь райкома».

Мне очень хотелось быть такими, как они. А фильм «Боксеры», снятый перед самой войной, сыграл в моей жизни решающую роль.

* * *

Кино вообще занимало огромное место в жизни моих замечательных земляков. Это сейчас по телевизору можно посмотреть американские фильмы категории «В», где взлетают до уровня последнего этажа взорванные машины и герои бездумно и радостно лупят ногами плохих парней.

Во времена моего детства о телевидении читали только в журнале «Техника — молодежи». Читали, но не могли разобраться, что это такое.

Кино было главным массовым зрелищем. Но попасть туда было не просто. Народу в городе много, кинотеатров — мало.

Естественно, любой дефицит порождает черный рынок. В Большом Кондратьевском проживал местный король дефицита Толик Швед. Откуда у него взялась эта кликуха или, как иначе говорят, «погоняла», не знаю.

Звать Толиком этого великовозрастного мужика лет тридцати пяти было не с руки, и мы обращались к нему по кличке.

По всем делам он давно уже должен был сидеть в окопе и палить в немцев из мосинской винтовки. Но у Шведа была бронь. Ее давали работникам на оборонных заводах, но Толик не работал на оборону. Он был инвалид и белобилетник и занимался тем, что «держал» два кинотеатра: «Смену» и «Москву».

Каждый день после уроков Швед скликал нас, пацанов поменьше, и мы шли занимать очередь в кассу предварительной продажи билетов.

Детям до шестнадцати после четырех было запрещено посещать кинотеатры, но мы отвечали кассирам, что берем билеты для мамы или тети. Впрочем, кассирши наверняка были замешаны в бизнесе Шведа, поэтому мы свободно покупали то, что заказывал Толик. Билеты мы передавали ему, а дальше в дело вступали ребята постарше.

Итак, люди приходили к кинотеатру и видели надпись: «Все билеты проданы».

А как хочется посмотреть английский фильм «Джордж из Динки-джаза», или «Серенаду солнечной долины», или наш любимый фильм «Жди меня».

И тут как тут молодые люди, которые продают вам билеты в пять раз дороже.

Но чего не сделаешь ради любимого искусства.

На следующий день Швед собирал нас, младшеньких, и вручал каждому по билету в кино и по тридцатнику на двоих.

Мы мчались на угол, где плотная дама в валенках и теплом ватнике резала нам пополам пачку мороженого из суфле «Мишка на Севере».

Билеты Швед обычно давал на вечерние сеансы, когда крутили заграничные кинофильмы. Влияние Шведа распространялось и на строгих билетерш, и нас пускали даже вечером.

Наибольшее разочарование постигло меня, когда Швед презентовал мне билет на американский фильм «Три мушкетера». Это была моя любимая книга, и когда я увидел на экране поваров, совершающих подвиги вместо любимых мною мушкетеров, огорчение мое оказалось ни с чем не сравнимым.

Пожалуй, никогда в жизни я не испытывал такого горького чувства досады.

* * *

Заштопанный экран кинотеатра «Смена» стал для нас, молодых людей сороковых, пятидесятых годов, окном в неизвестное.

Даже глупая комедия «Джордж из Динки-джаза» показывала нам другую, неведомую жизнь и смешную, совершенно нестрашную войну.

А вот «Серенада солнечной долины» стала радостной встречей с совершенно неведомым миром музыки. Мелодии Глена Миллера навсегда вошли в нашу жизнь.

Правда, вот что удивило меня в этом фильме. Я помнил бомбежки сорок первого, голодную зиму, немцев под самой Москвой. Мы, привыкшие к тому, что в подъездах горят синие лампочки, а свет вполнакала — великое счастье, а повидло, полученное по сахарным талонам, — необыкновенная удача, были изумлены, увидев военную Америку с хорошим джазом, ресторанами, веселыми и элегантными людьми, озабоченными тем, кого бы быстрее затащить в постель.

Но потом мне объяснили, что все это туфта и капиталистическая пропаганда, а на самом деле у них линчуют негров. И люди гибнут в тисках безработицы.

Конечно, я поверил этому. Но, повзрослев, понял, что американцы сняли прелестную сказку, так необходимую людям.

Грянул сорок пятый год, победный и прекрасный, и появились в нашем прокате новые фильмы. Перед титрами шла надпись: «Этот фильм взят в качестве трофея в Великой Отечественной войне».

* * *

Первым фильмом из этой «колоды», явившийся на наш притягательный экран, стала история любви звезды варьете и скромного инженера.

На экранах СССР блеснула красавица Марика Рокк.

Забыть не могу, какой был ажиотаж. Впервые в нашем кинозале появилась сексуальная красотка. Московские мужики сошли с ума, а дамы тщательно искали недостатки в ее внешности и туалетах.

По школам Москвы умельцы продавали переснятые с экрана фотографии полуобнаженной звезды.

Однажды ко мне подошел мой товарищ по школе Сева и сказал:

— А ты знаешь, что Марика Рокк появляется на экране совсем голая? Но это показывают только на последнем сеансе.

Последний сеанс начинался в 23 часа.

Мы бросились к благодетелю Шведу.

Он выслушал нас, хитро ухмыльнулся и принял следующее решение:

— Провести вас на последний сеанс я не смогу, но вот на шесть устрою, а вы спрячьтесь. Сумеете затыриться как следует, увидите свою голую бабу. Не сумеете — под зад коленом.

Где мы только не прятались: и за ящиками буфета, и в кабинке мужского туалета, и за пыльной бархатной портьерой. В зал мы не вошли — вползли.

Снова отсмотрели знакомый фильм, но голой героини так и не заметили. С некоторым ужасом возвращались домой. Время было полпервого ночи, и кара за это нас ждала соответствующая.

Много позже я узнал, почему выпустили на экраны фильм, так непохожий на нашу кинопродукцию. Бессмертные полотна «Клятва», «Сталинградская битва», «Мичурин» не давали сборов, а деньги были очень нужны, их дала нам австрийская актриса.

Но даже секс-бомба тех дней не могла сотворить экономического чуда, тем более что товарищи идеологи во главе с незабываемым Ждановым начали благородную борьбу за нравственность.

Из отечественных фильмов стали вырезать сцены с поцелуями, причем резали беспощадно. Я очень хорошо помню фильм «Это было в Донбассе», остросюжетную ленту о комсомольцах-подпольщиках. Роль активной комсомолки-разведчицы играла Татьяна Окуневская.

По замыслу автора сценария Бориса Горбатова, она трижды встречается со своим любимым в разных трагических обстоятельствах. И столько же раз целуется. Причем делает это весьма продолжительное время.

Сидящие в зале пацаны начинали громко считать:

— Раз! Два! Три!

И вот однажды, когда мы приготовились начать отсчет, никакого поцелуя на экране не состоялось. Герои просто приблизились, а потом разошлись, как истинные друзья-комсомольцы.

Поцелуйную порнографию уничтожали беспощадно. Даже в трилогии о Максиме герои бросаются друг к другу, а потом как-то странно отскакивают, словно вместо любимой девушки герой увидел Старуху-Смерть.

Мы, мальчишки, знавшие наши советские фильмы практически наизусть, сразу замечали отсутствие поцелуев на экране. Целовать можно было только убитого врагами красного бойца, да и то после соответственной речи комиссара. Как в фильме «Пархоменко».

Но зрители замечали это. Замечали и огорчались: почему в любимых комедийных мелодрамах «Горячие денечки», «Сердца четырех», «Близнецы» напрочь исчезли лирические сцены. Огорчались и все реже ходили в кино.

А кинопрокат — огромные деньги. И они, как никогда, были нужны государству.

* * *

В самом конце войны совершенно штатского человека, причем возраста давно не призывного, «приглашали» в соответствующие инстанции и, присвоив высокое воинское звание, приказывали послужить отечеству. Почему-то всем новоявленным новобранцам присваивали звание подполковника.

Люди эти были самых мирных профессий: искусствоведы, историки, литературоведы, музыканты, кинематографисты. Чем они занимались в поверженной в прах Германии, мне рассказал замечательный киносценарист Борис Агапов. Он также был вызван в инстанции, натянул китель с подполковничьими погонами и поехал в Германию добывать кинофильмы.

С группой веселых кинематографистов и переводчиком-синхронистом они отсматривали громадное количество немецких фильмов. Самых разных. И отбирали среди них наиболее подходящие.

А однажды на студии «УФА» наши киноследопыты обнаружили весьма секретный объект. Особое хранилище, где были складированы сотни американских и французских фильмов.

Оказывается, немецкие вожди, так же как и наши, любили на досуге поглядеть иностранную клубничку. Так, во время бомбежек Гитлер смотрел в своем бомбоубежище «Серенаду солнечной долины».

В зале присутствовали только приближенные. Что позволено Юпитеру, не позволено быку.

Но вернемся к нашим киноследопытам. Они честно отсматривали фильмы целых полгода и набрали приличный запас завлекательных лент.

* * *

Я очень хорошо помню, как зимой на афише кинотеатра «Москва» появилась рисованная афиша с таинственной красавицей, мужчинами во фраках, сжимающими в руках пистолеты. И подпись: «Индийская гробница» — 1-я серия».

В Москве начался немыслимый ажиотаж. Очередь за билетами занимали с ночи. В городе творилось нечто невообразимое. О фильме спорили на коммунальных кухнях, обсуждали его в учреждениях и институтах.

Актриса, игравшая героиню этой бессмертной ленты, была безымянной. Женщина красоты необыкновенной. Она дважды появлялась на наших экранах. В боевике «Индийская гробница» и прелестном фильме «Артисты цирка».

Оговорюсь сразу, ни фамилии исполнителей главных ролей, ни сценаристов, ни режиссеров зритель узнать не мог, так как титры были напрочь отрезаны.

Боевик «Индийская гробница» был выстроен как яркая антианглийская история. Дело происходило в Индии, Германии и снова в Индии. На фоне колониально-политической борьбы авторы необычайно умело рассказали историю трагической любви танцовщицы Зиты и немецкого инженера.

В фильме было все: перестрелки, драки, дворец магараджи, необычайно красивые банкеты и даже бассейны с крокодилами.

Героиня фильма была настолько хороша, что московские завистливые дамы, глядя на стройную, тонкую фигуру, говорили, что эту роль играет мужчина-танцовщик, и даже называли его фамилию. Но никто не обращал внимания на их злословие.

Танцовщица Зита вытеснила из сферы всеобщего внимания даже прелестную Марику Рокк. Фотографии ее висели в каждой будке чистильщиков сапог и сапожников-частников. Они на несколько лет заменили изображение самой Любови Орловой.

Значительно более серьезной была шведская актриса Зара Ляндер, снимавшаяся в немецких фильмах в тридцатых-сороковых годах.

Я очень хорошо помню военную мелодраму «Восстание в пустыне», тоже антибританскую, в которой неведомые арабские племена сражались против гордого Альбиона.

Мы любили это кино. Самое смешное, что именно через заштопанный экран нашего старого кинотеатра мы видели других людей и другие взаимоотношения. Наш кинематограф рассказывал нам о солдатах-героях, о колхозниках и шахтерах, перевыполняющих план, и я был привязан к этим людям. Только чем старше мы становились, чем больше видели, тем острее начинали понимать, что нам показывают сказки, но только иные, чем выпекала «фабрика грез» — Голливуд.

В основе наших сказок лежал незабвенный принцип социалистического реализма. А нам хотелось необычайных приключений, романов с красивыми женщинами, перестрелок и наказания подлецов.

А потом появился фильм, о котором можно было говорить серьезно. Его, конечно, также взяли «в плен» в качестве трофея наши красноармейцы. У нас в прокате он назывался «Судьба солдата в Америке».

Главного героя играл великолепный Джеймс Кегни. Его герой, гангстер Эдди, нес в себе необыкновенный заряд обаяния.

В фильме у него был коронный удар. Короткий апперкот, практически без замаха, которым он укладывал любого своего врага.

Сколько времени в тренировочном зале мы пытались отработать похожий удар. А он так и не получался. Видимо, это была еще одна голливудская сказка, в чем я убедился на собственном опыте, когда в «Коктейль-холле» решил разобраться с одним парнишкой. Коронного удара, как у киногероя, не вышло, за что и получил довольно ощутимо в ухо.

Не судьба нам, видимо, было драться так же красиво, как делал это нью-йоркский гангстер.

* * *

Прошло много лет, и я начал работать в кино, испытав на себе, что такое реальные будни волшебного мира. За эти годы светлый экран показал мне множество судеб и поведал целый калейдоскоп историй.

Теперь, как киносценарист, я вообще перестал верить в киносказки, но почему-то под Новый год мне мучительно хочется получить десять билетов в мой старый кинотеатр «Смена» и так же, как много лет назад, верить, переживать, и любить, и ненавидеть.

«Но этого не может быть, потому что не может быть никогда».

А жаль.

Засчитывается по последнему

Возвращаясь домой, я иногда видел этого странного человека, стремительно бежавшего по улице Москвина ко входу в мастерские Большого театра, расположившиеся напротив моего дома.

Длинное развевающееся по ветру пальто, волосы до плеч — он был похож на вырезанного из фанеры композитора Рубинштейна, стоявшего в витрине музыкального магазина на улице Пикк в Таллине.

Мне рассказывали, что когда-то он считался прекрасным музыкантом, но после болезни оставил свои занятия и работал ночным сторожем в мастерских. Видимо, он действительно любил музыку, иногда из-за забора доносились звуки рояля. Плыла над уснувшей улицей «Фантазия-экспромт» Шопена.

А иногда он играл на духовых. Звук трубы, пронзительный и требовательный, врывался в мою комнату, разрывал сон, и я вскакивал, спросонья ища гимнастерку и ремень на стуле рядом с кроватью и нащупывая босыми ногами сапоги.

Потом я просыпался и видел свою комнату. В свете уличного фонаря переливались корешки книг на стеллаже, а Антон Павлович Чехов добродушно глядел на меня со стены, словно говоря:

— Ну, чего всполошился, ложись и спи.

* * *

«…Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных сил, принимая Военную присягу, торжественно клянусь…»

Над плацем солнце, ветер шевелит тяжелое знамя.

Я клянусь перед строем своих товарищей, перед этим боевым знаменем, перед огромной страной, лежащей за забором военного городка.

Прочитав текст, я поворачиваюсь кругом, прижимая автомат к груди, расписываюсь в огромной красной книге, строевым шагом подхожу к знамени, опускаюсь на колено и целую его тяжелый шелк.

Присягу я принимаю второй раз, два месяца назад я проделал все это на Суворовском проспекте в Ленинграде. Через пять дней меня вызвали в строевую часть, где ознакомили с приказом о моем отчислении из училища.

— Меня в какой округ, товарищ подполковник? — спросил я.

— Да в том-то и дело, сынок, что в Москву, в распоряжение райвоенкомата, — сочувственно сказал круглый лысый подполковник с погонами административной службы. — Ты, как приедешь в Москву, в армию просись, в училище тебе пока хода нет. Сам знаешь, что у тебя с отцом.

Я получаю запечатанный пакет с документами, прощаюсь с подполковником и иду в финчасть получать проездной литер.

В Москве мы с дядькой идем к его другу военкому. Он смотрит документы и говорит:

— Все наборы прошли, пиши заявление о добровольном вступлении в армию. Попадешь в часть, а оттуда мы тебя отправим в училище, только не слишком престижное.

* * *

Итак, я повторно принес присягу, и за торжественным обедом по нашим столам пробежал слушок, что через два дня будет марш-бросок на пятьдесят километров. Кто пройдет — останется в училище, а остальных спишут в Советскую армию.

Конечно, мы волнуемся. Конечно, расспрашиваем ребят-сержантов из старшей роты, как нам быть.

Над нами никто не смеется, и ребята дают дельные советы, показывают, как лучше наматывать портянки, как крепить поудобнее целую кучу мешков и подсумков, чтобы они не мешали во время броска.

— Главное, — говорит сержант Головин, — во время движения думайте о чем-нибудь приятном. О фильме, который недавно видели, о доме, о девушке. И не бойтесь ничего. Помните, товарищи вам помогут.

И вот наступило утро марш-броска. Целый вечер старшины укладывали нам в вещмешок и подсумки мешочки с землей, чтобы мы несли положенные бойцу сорок килограммов груза.

Наш взвод ведет сержант Головин, это его первая командирская практика.

— Попрыгаем, — командует он.

Мы прыгаем, чувствуя, как стучат по спине и бокам вещмешок, фляжки, подсумки с дисками для ППШ.

Сержант обходит строй и приказывает затянуть или ослабить ремешки, короче, как опытный конюх, подгоняющий сбрую на конях.

Суетятся посредники с белыми лентами на рукаве. Ротный обходит строй.

— Становись! Рота равняйсь! Рота, смирно! Шагом марш!

Мы шагаем к воротам, именно отсюда начинается старт.

* * *

Ровно через семь месяцев меня вызывает зам по боевой подготовке:

— Завтра марш-бросок для молодых, поведете второй взвод, это будет засчитано за командирскую практику, а то слишком много времени проводите на соревнованиях. И помните, сержант, результат, как всегда, засчитывается по последнему.

Утром иду на физзарядку, знакомлюсь со своим взводом. Упражнения делают нормально. Они тоже с любопытством разглядывают меня.

После занятий напоминаю им, что к финишу — воротам мы должны прийти монолитной группой, наш результат будет засчитан по последнему.

Час вожусь с парнем двухметрового роста, маменькиным сынком, учу его самому простейшему навыку — наматывать портянки.

Уходя, говорю:

— Попрошу всех побриться. Потом поймете, почему.

* * *

…Прошлой осенью старшина роты обслуживания Сашка Колосов, москвич с Пушкинской улицы, дал мне гимнастерку с погонами старшего сержанта и нечто похожее на увольнительную, и я пошел в самоволку на танцы.

Тайный ход в заборе у нас был, и я очутился на воле в тихий калининградский вечер. Патрулей, на мое счастье, не оказалось, и я беспрепятственно достиг танцплощадки.

Вот здесь-то и был настоящий праздник жизни. Сборный оркестр жарил «Розамунду», под которую лихо плясали солдаты, курсанты-артиллеристы, ребята из училища береговой обороны, матросы и несколько офицеров. С женщинами в городе дефицита не было, потому как тогдашний «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин в добровольно-принудительном порядке заселил город девицами из всех регионов страны.

Я присмотрел вполне симпатичную барышню, подошел к ней и пригласил на танец. Она несколько презрительно взглянула на мои погоны с широкими лычками, но все же милостиво кивнула головой.

С ней мы поплавали в «Брызгах шампанского», затем попрыгали в фокстроте «Рио-Рита». Потом ее у меня свел какой-то орел-балтиец, и вновь она попала в мои объятия только в последнем танго «Караван».

Когда музыка замолкла, я, как и подобает военному кавалеру, лихо предложил своей партнерше проводить ее. Она опять презрительным взглядом окинула лычки, выцветшую гимнастерку и, расставляя все по своим местам, ответила:

— Ишь, скорый какой, вы — всего сержант, а я педучилище закончила.

Социальная грань была проведена предельно точно, и непробиваемая стена вознеслась между нами. Я собрался уже отвалить в расположение, как меня окружили мои кореша из училища береговой обороны.

— Пошли с нами, здесь клубарь рядом, там сейчас кинофильм «Весна» начинается, и у нас лишний билет есть.

Их была целая компания, с лукавыми милыми девушками. И мы пошли в клубарь, и я раз пятый смотрел «Весну». Видел до боли знакомые улицы, прекрасных женщин, танцующих в варьете, следил за волшебной магией кино.

И был я не в калининградском клубе, а в том доме, на съемочной площадке рядом с красивыми женщинами и хорошо одетыми мужчинами.

Потом мы провожали девочек. И это было необходимо, так как практически никакого города Калининграда пока не было. Был лежащий в развалинах Кенигсберг. А развалины — место опасное, особенно ночью.

Потом я быстро помчался в часть. Рассвет уже вовсю пробивался в город, но я все же успел пролезть в дыру, переодеться у Сашки и без приключений добраться до расположения.

Мой кореш, дежурный по роте Витя Рогов, сказал:

— Ну ты и дал, до подъема час. Ты койку не разбирай, если что, я скажу, что ты на тренировку ушел. Иди в каптерку спать.

Я проспал физзарядку, утренний осмотр, завтрак.

Разбудил меня Витька только перед построением.

Я сполоснул в туалете заспанную рожу и встал в строй.

Наш взвод отправлялся на учебное поле работать с грозным оружием СПГ (станковый противотанковый гранатомет). Эта труба весила более сорока килограмм, и на стрельбище ее обычно носили вдвоем.

Обучал нас капитан Тимофеев, тонкий в талии, подтянутый офицер.

Он прошелся вдоль строя, внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Когда мы вышли из расположения, он остановил взвод, приказал мне выйти из строя и скомандовал:

— Газы!

Я послушно напялил противогаз.

— Возьмите СПГ.

Я приспособил его на плече.

Взвод двинулся к учебному полю.

— Бегом марш! — скомандовал Тимофеев мне, и мы с ним побежали.

Добежать километр, даже в противогазе с гранатометом, для меня не было проблемой. У огневой я снял проклятую установку с отбитого левого плеча.

— Отбой газы, — спокойно скомандовал Тимофеев.

Я с наслаждением стянул резину противогаза, ветерок коснулся моего лица, и мне показалось, что в него впилась целая армия комаров. Щетина, пот и резина сделали свое дело.

Я чесался все четыре часа занятий.

По возвращении в расположение Тимофеев усмехнулся и спросил:

— Поняли, почему я приказал вам бежать в противогазе?

Я все понял, и с тех пор ни один человек, ни при каких обстоятельствах не видел меня небритым.

* * *

Эту поучительную историю я поведал своим будущим бойцам, потому что завтра им придется бежать в противогазах.

Утром иду в роту и получаю от старшины снаряжение с положенными мне мешочками. Правда, вместо автомата мне выдают пистолет «ТТ» в потертой кобуре.

Я спускаюсь вниз, на каменных ступенях звенят новые подковки сапог. Величайшее изобретение сухопутных войск. Если бы не они, я, при той службе, сносил бы ноги до задницы.

Проверяю снаряжение у своего взвода. Все хорошо, но пулемет РП-46 получен только вчера и практически не пристрелян. Но на хитрую…

У нас тоже кое-что есть. Я прихватил «чудо техники» — приборчик проверки правильной наводки, артоскоп. Так что посмотрим.

Наконец раздается долгожданная команда и рота начинает движение.

Вот он — старт и финиш, зеленые, со звездой, ворота расположения.

Первые пять километров быстрым шагом, почти бегом. Человеческий организм должен приспособиться. Мои идут ровно и легко. Смотрю на часы:

— Через двадцать минут переходим на бег. Двигайтесь спокойно, но как только я подыму руку — рывок из всех сил, мы должны первыми попасть к хорошему броду.

Наконец наступило время, побежали. Беги и вспоминай что-нибудь приятное.

Солнце. Топот солдатских сапог. Пыль. Тяжелое дыхание двухсот человек.

Вот и разбитая молнией сосна.

Я поднимаю руку и резко бросаю ее вниз.

Мой взвод делает рывок, и мы первые на берегу реки.

Реку эту я знаю, как улицу Горького, я форсировал ее столько раз, что если бы за это давали медали, мне бы их некуда было вешать.

Вхожу в воду, вот она, единственная каменистая полоска на дне, а вокруг ил. И мой взвод, подняв оружие и боезапасы над головой, легко форсировал водную преграду.

Только мы успели сосредоточиться на берегу, как начали рваться взрывпакеты, а это значит — атака с ходу на крутой склон. Правда, солдатские сапоги за много лет протоптали на нем вполне удобные тропинки.

Мы лихо берем склон, и начинается штурмовая полоса. Матерясь, ползем под проволокой, бьемся о палки лабиринта, перепрыгиваем через траншеи, бежим по бревну.

Впереди стена дома с четырьмя окнами.

Там засел враг.

— Гранатами «огонь»! — командую я.

И сорок гранат, практически все, влетают в окна.

Я первый подбегаю к стене, рывком подтягиваюсь, встаю на бревне первого окна, помогая своим. Но бойцы работают хорошо, почти весь взвод наверху.

И тут появляется до слез знакомая кукла-противник. Ее надо ударить ножом, а потом по гладкому бревну спуститься в ров с водой.

Я пропускаю ребят, они азартно тыкают противника ножом. Что поделаешь, военные учения — игра для взрослых мальчиков.

Я последний. Мне жаль эту знакомую, набитую соломой куклу, да и видимся мы в последний раз. Я по-дружески похлопываю ее по животу. Мол, прощай «альтер камрад», и без всякого бревна прыгаю в ров.

Подготовка, она и есть подготовка.

Мы удачно преодолеваем последнюю преграду, сосредоточиваемся, и я вижу спешащего к нам посредника.

— Всем вытереть лицо насухо, — командую я.

И точно. Противным голосом майор с белой повязкой командует:

— Газы!

Натягиваем противогазы и бежим. Это самый поганый отрезок, и я гляжу на ребят, некоторые начинают отставать.

Беру у одного автомат, толкаю в спину.

— Вперед! Вперед! Вперед! — мычу сквозь едкую резину.

Бежим. Не могу понять, отчего такой мокрый, от воды или от пота.

Время словно остановилось. Сквозь круглые стекла вижу дорогу и еще одного посредника.

Он поднимает руку и выпускает дымовую ракету. Орет:

— Взвод, атомный взрыв справа!

Бросаемся на землю, ногами к взрыву, руками закрываем головы.

В такой позиции атомная бомба нам не страшна.

За нашими спинами раздается взрыв и даже черное грибовидное облако появляется.

Видать, взорвали пару бочек солярки.

* * *

Хорошо помню этот день. Ликующая осень над военным городком, грохот сапог на плацу, скрип десантных тренажеров.

На середине занятия по ПДП были прерваны, и нас повели в учебный класс, который с утра оборудовали неведомыми плакатами и диаграммами.

У входа мы расписывались в амбарной книге и получали на руки маленькую брошюру, отпечатанную на рыхлой желтоватой бумаге: «Памятка солдату по противоатомной защите».

Из этой памятки и велеречивого рассказа подполковника с неведомыми эмблемами на погонах мы твердо уяснили, что советскому воину атомный взрыв практически не страшен.

Надо только умело надевать противогаз, пользоваться химкостюмом, носить специальную накидку. Но главное, что надо отработать до автоматизма, — умение ложиться к атомному взрыву ногами.

Когда занятия окончились, я попросил разрешения обратиться к подполковнику и спросил:

— А почему же так много жертв и разрушений, товарищ подполковник, в Хиросиме и Нагасаки?

— Ты в Японии был?

— Никак нет.

— Это отсталая страна, там почти все дома из бамбука. Понял? А что до жертв, так тогда люди не знали, как надо ложиться в случае взрыва.

Я вышел сраженный незыблемой военной логикой.

* * *

Наконец прозвучал отбой атомного нападения, но мы еще километра два бежали, выходя из зоны поражения.

— Отбой! Снять противогазы.

На перекрестке дорог нас ожидает посредник, офицер-химик. Он проверяет, не вынули ли мы клапана из противогазов, чтобы легче дышать.

У нас все в порядке, и он с явным неудовольствием черкает что-то в своей книжечке.

Опять двигаемся бодрым шагом. Я подхожу к наводчику и цепляю артоскоп рядом с прицелом.

— Зачем это, товарищ сержант?

— Сейчас поймешь.

Вот оно, стрельбище, на котором мы уничтожали и днем и ночью несметное количество предполагаемого противника.

Ждем команды.

— Противник справа, — заливисто командует посредник. — К бою!

Мы прыгаем в заранее приготовленный окоп.

Беру РП, откидываю сошники, закрепляю на бруствере. Поднимаю крышку приемника.

— Ленту!

Второй номер подает ленту, утапливаю патрон, закрываю крышку, передергиваю затвор.

Внезапно на поле возникают ростовые мишени.

* * *

Совсем неглупый человек придумал мишени — ростовые, поясные, по плечи и головы.

Они появлялись перед нами в зыбком мареве рассвета, в солнечный день, в наступающем полумраке ночи.

Они стояли и передвигались. И мы били по ним из всех видов оружия.

А когда настал тот самый день, то мы не видели людей, а только их силуэты, ростовые, поясные, по плечи…

И били по ним так же точно, как на стрельбище.

Но это я понял значительно позже.

* * *

Посредник далеко, на правом фланге. У меня три коротких очереди по три патрона в каждой. Ловлю в прорезь первую мишень.

Та— та-та.

Мишень разворачивается.

Вторая.

Третья.

— Посредник, — шепчет второй номер.

— К пулемету, — командую наводчику, а сам прижимаюсь глазом к артоскопу.

— Зачем артоскоп? — строго спрашивает майор.

— Пулемет новый, получили два дня назад, проверяю работу наводчика, товарищ майор.

— Молодец.

Он что-то записывает в книжку.

Мы отстрелялись. Проверили наличие патронов. Все в порядке.

— Становись! Бегом, марш!

Я не говорю ребятам, что осталось не больше десяти километров, чтобы не расслаблялись.

Мы бежим, идем быстрым шагом, снова бежим.

Вот он, самый последний километр.

— Взвод, бегом!

Они бегут из последних сил, тяжело дышат, но все равно сбиваются в кучу. Строй скомкан. Теперь не до него. Главное — результат.

Вот они, ворота.

Мы вбегаем в них кучно, плечом к плечу.

Чуть поодаль нас ждет начальство.

— Взвод! — командую я, — подравняйсь!

Из кучи людей возникает подобие строя.

Я иду докладывать заму по боевой подготовке.

— Молодец, — говорит он, — до отбоя свободен.

Я поднимаюсь к себе в роту. Дежурный принимает у меня оружие.

— Ну, и грязный же ты.

Отправляюсь в роту обслуживания к Сашке. Его дневальный отпирает мне душ. Я тру обмундирование намыленной щеткой. Течет грязная вода. Я продолжаю полоскать и снова тереть щеткой форму, пока она не становится чистой.

Потом чищу сапоги и моюсь сам. Усталость берет свое, и на лавочке под теплыми струями я засыпаю.

И сон мой, звенящий и зыбкий, как вода, льющаяся на меня, переносит меня в Гагры, на набережную. Я иду с Мариной, солнце, магнолии, а в огромном репродукторе женский голос поет:

О море в Гаграх,
А пальмы в Гаграх…

И музыка все громче и громче. Я открываю глаза. Передо мной сидит Сашка, а рядом радиола поет модную в те времена песню.

Через два дня Сашка демобилизуется. Дома его ждет мать, вагоновожатая в трамвайном парке, и две сестрички. Их надо ставить на ноги. А без мужской руки дом сирота.

Мы ужинаем с ним. Форма моя высохла. Одеваюсь, иду в роту.

От здания штаба мне навстречу идет трубач, который должен трубить отбой.

На рассвете он сыграет «подъем», и начнется новый день апреля 1953 года.

* * *

Я больше не встречал длинноволосого музыканта, потому что уехал с улицы Москвина. Живу я сейчас совсем в другом месте, и из окна виден скучный холодный двор.

Но иногда ночью я просыпаюсь и смотрю в окно, и исчезают машины, чахлые деревья, металлическая ограда. И снова передо мной квадрат плаца. И горнист выходит на середину. Вот сейчас он споет «подъем», и я перенесусь из этой глупой и суетной обыденности обратно в армейскую молодость, потому что прошли годы и я понял, что по-настоящему счастлив был только там и все лучшее, что у меня есть, мне дала армия.

Я жду и смотрю во двор.

Ночь кончается, а горнист не приходит.

Смертельный раунд

Память — книга с вырванными страницами…

Когда начинаешь листать ее, то не можешь восстановить течение некоторых событий, лица людей, которых встречал, поступки и разговоры. Как ни странно, ярко и подробно помнятся только горькие страницы.

Но вместе с ними я до мельчайших деталей восстанавливаю две главы из этой книги — военное детство и армейскую службу.

Помню, как сегодня, пот марш-бросков, преодоленный страх парашютных прыжков, пороховой запах стрельбищ.

Военное детство сделало нас, пацанов, взрослыми. Много чего насмотрелись мы за эти годы. Научились давать отпор, несмотря на разницу сил. Научились пересиливать боль. Научились командно драться с тишинской шпаной. Научились не бояться ни ножей, ни кастетов, а если подпирало — пускать в ход самодельные клинки.

Все драки начинались у входа в кинотеатр «Смена» и заканчивались в ближайшей подворотне. Кино и книги были нашей отдушиной, нашей единственной радостью. Конечно, мы любили фильмы про войну. Радостно орали, когда на экране наши подтянутые пехотинцы мощным штыковым ударом опрокидывали немцев. Но были еще два культовых фильма, которые мы могли смотреть бесконечно: «Вратарь» и «Боксеры». Последний был совсем новым, его сняли на Одесской киностудии перед самой войной.

Десятки раз мы болели за наших чемпионов, которых играли артисты Доронин и Сагал, но больше всех нам нравился их противник — буржуазный чемпион Шарль Лампье, которого играл Константин Градополов.

Тогда были два легендарных человека — Константин Градополов и его ученик, абсолютный чемпион СССР по боксу Николай Королев.

Если бы все истории, которые о них рассказывали пацаны в вечерних затемненных подъездах, можно было бы собрать и записать, то получилась бы потрясающая книга дворового эпического фольклора.

Я хорошо помню анекдот, пользовавшийся успехом в нашем дворе. Он был созвучен той криминальной эпохе.

«Приходит в ресторан Николай Королев, снимает кожаное пальто, отдает швейцару. А тот ему говорит:

— Николай Федорович, пальто хорошее, его украсть могут.

Королев пишет записку и вешает ее на пальто: «Попробуй укради. Чемпион по боксу Королев».

Поел наш герой, приходит в раздевалку, а пальто нет, зато висит другая записка: «Попробуй догони. Чемпион по бегу Знаменский».

Конечно, анекдот наивный и не очень смешной для нас нынешних. Но главное в другом. Стать героем анекдота мог только весьма знаменитый и прославленный человек.

Но вернемся в далекий сорок четвертый. Были весенние каникулы, ко мне прибежал мой дружок Игорь и сообщил сногсшибательную новость: в клубе имени Зуева в пять часов показывают фильм «Боксеры». Это уже было руководством к действию, но главное заключалось в том, что после кино будет выступать сам Градополов.

В клубе у нас все было схвачено. Контролером работала моя двоюродная тетка Аня. Вполне естественно, что мы попали на это мероприятие.

После фильма мы так волновались, что толком не поняли, что говорит подтянутый сухощавый блондин на сцене. Но окончание его рассказа запомнили. Градополов сказал, что родине нужны смелые и сильные люди.

Мы догнали Константина Васильевича на улице. Он посмотрел на нас и все сразу понял.

— Хотите стать боксерами?

— Да, — пролепетали мы.

— Отлично, ребята, приходите завтра в спортивный зал «Крылья Советов» в три часа; известный спортивный педагог Иван Степанович Богаев создает детскую боксерскую секцию. Придете и скажете, что вы от меня. А я сегодня же позвоню Ивану Степановичу.

Каково же было наше изумление, когда Богаев, встретив нас, сказал:

— Мне о вас говорил Константин Васильевич, давайте знакомиться, заполняйте карточку и идите на медкомиссию.

В сорок четвертом году, когда война была еще в самом разгаре и до победы оставался целый год, люди, занимавшиеся детской преступностью, разработали целую программу, как вырвать пацанов с улицы и приблатненных дворов. Основой должна была стать физическая подготовка. По всей стране начали работать детские и юношеские секции футбола, волейбола, бокса, легкой атлетики.

А в конце ноября сорок четвертого Богаев сказал нам:

— Ребята, я достал десять пропусков в цирк. Там будут драться за звание абсолютного чемпиона СССР Николай Королев и Евгений Огуренков.

И вот 2 декабря — день этот я запомнил на всю жизнь — мы стали зрителями настоящего боксерского поединка.

Победил Николай Королев, в третий раз он стал чемпионом СССР.

Богаев провел меня и еще троих ребят за кулисы к спортивной раздевалке.

Мы стояли и с трепетом ждали. Наконец появился плотный лысый человек с веселыми глазами. Он был в зеленой гимнастерке с лейтенантскими погонами. На ней рубином переливался орден Красного Знамени и висели две медали. Серебряная партизанская и желтая «За оборону Москвы».

— Твои пацаны? — спросил он Богаева.

— Мои.

— Скоро станете чемпионами, — подмигнул он нам, — я в вас верю.

Чудовищная пропасть, глубиной в целую жизнь, разделяла нас, взволнованных пацанов в штопаных лыжных костюмчиках и многократного чемпиона, героя войны лейтенанта Королева.

Но проходит время, и пропасть эта становится все меньше и меньше. Мне было тридцать, а Николаю сорок шесть, когда мы по-настоящему подружились. Я жил на улице Москвина, а он совсем рядом, в Дмитровском переулке в коммуналке. Комната его напоминала пенал, вдоль стены которого шла полка, уставленная спортивными наградами.

Туда Коля приехал после развода с женой. Я никак не мог понять, почему наши власти не могли обеспечить нормальной квартирой «короля советского бокса», так звали моего друга.

Об этом я узнал позже.

Однажды Коля пришел ко мне и сказал:

— Слушай, издательство «Советская Россия» попросило меня написать книгу, давай ее сделаем вместе.

Мы начали работать. И тогда я узнал много интересных подробностей из биографии моего друга.

В конце сорок пятого Николай Королев попадает в Германию. В официальной командировке значилось, что он приехал организовывать спортивную работу в частях наших оккупационных войск. Но подлинная причина была иная. С группой офицеров разведки его командировал туда генерал Павел Судоплатов.

Задание было нелегким. Они должны были опознать и задержать, а в крайнем случае уничтожить наших боксеров, работавших преподавателями в диверсионных школах абвера.

Особенно МГБ интересовал бывший чемпион СССР в среднем весе по имени Олег. Фамилию я не называю специально, чтобы не травмировать близких этого человека.

Еще до войны Олег стал чемпионом СССР в среднем весе. Как мне говорили компетентные люди из контрразведки, абвер завербовал его в одном из редких в те времена спортивных турне наших боксеров за кордон. Взяли его не на деньгах и не на компре, не на страхе, а на обычном тщеславии, пообещав сделать чемпионом Европы среди профессионалов.

Не знаю, какие задания абвера выполнял Олег, но один из его знакомых боксеров говорил мне, что после той поездки Олег почему-то начал выходить на пробежку с огромной овчаркой.

Так он бегал и дрался, а тут началась война. Надел гимнастерку с лейтенантскими петлицами и ночью ушел за линию фронта.

Всплыл он в 1942 году в Одессе. Что творилось в городе дюка Ришелье в те годы, рассказал мне старейший работник Одесской киностудии.

— Вы хотите знать за Одессу при румынах? — спросил он. — Так это были счастливые времена второго НЭПа.

Немцы отдали Одессу румынам. Именно это спасло население города от массовых репрессий. В городе открылось немыслимое количество частных фирм, магазинов, ресторанов.

Появилось еще одно учреждение — частная школа бокса. Хозяином ее был бывший чемпион по имени Олег.

Школа работала как положено. Устраивались бои с тотализатором, платные спарринги, короче, все, как в Европе.

Одного только не знали любители зарядить денежки в тотализаторе и замазаться на любимого боксера: школа была филиалом учебно-диверсионного подразделения абвера. Готовила она не золотушных агентов, считающих воинские эшелоны на узловых станциях, а жестоких профессиональных убийц.

Сколько их ушло в наш тыл, сколько законсервировалось в нем до определенного времени, не знал никто, кроме чемпиона по имени Олег. По агентурным данным было известно, что после войны его пригрели, как и многих нацистских преступников, американцы.

Вот поэтому и послали Николая Королева в Германию, именно он должен был опознать предателя. Сразу оговорюсь, что Королев не сказал мне, чем закончилась операция. Но однажды в Софии генерал Коваленко вскользь заметил, что акция прошла результативно. А как это понимать, судите сами.

Николай с товарищами ездил по боксерским залам, по барам, где были развешаны фотографии Рокки Марчиано и Джо Луиса, приходил на боксерские встречи. Однажды они попали в спортзал, где выступал американский чемпион-тяжеловес. Он проводил показательные бои с армейскими любителями. По одному раунду. Работал шутя, вполсилы, не калеча партнеров.

Чемпион был высокий, длиннорукий, прекрасно сложенный, ну прямо рекламная картинка. Николай внимательно следил за работой американца, прикидывая, что бы он сделал на месте его противника.

Слегка поучив своих соотечественников, чемпион обратился к собравшимся с предложением стать его спарринг-партнером.

И тогда Королев встал:

— Я попробую.

— Ты что, Коля, — зашептал старший группы, — ты же без тренировки.

— Ничего, полковник, не бойся.

Американцы радостно зашумели. Такой здоровый русский парень, отличный мешок для ударов.

Королеву нашли подходящую форму и боксерки, и он вышел на ринг.

— Пусть русский друг не беспокоится, я буду работать вполсилы, — перевел слова чемпиона один из офицеров.

— Пусть работает серьезно, — ответил Николай, — а то скучно зрителям будет.

Американец пожал плечами и согласился.

Первые два раунда Королев таскал противника по рингу. Он не нападал, а только уходил от ударов. Делал это так, словно все происходит нечаянно: то оступился, то случайно плечо подставил.

Зал с интересом наблюдал за странным поединком. Американец не на шутку обозлился: вылез какой-то русский парень, малоподвижный, ничего не понимающий в защите и не дает ему провести удар.

В перерыве между вторым и третьим раундом Королев сказал своим:

— Хватит, сейчас начну.

— Давай, — обрадовались чекисты.

Гонг. Он встретил американца на середине ринга. Королев уже не прячется. Бьет. Шаг за шагом. И каждый с тяжелым ударом. Американец прижат к канатам.

Зал замер.

Королев специально открылся. Американец ударил. Королев ушел и ударил вразрез левой.

Противник опустил руки, поплыл.

Теперь правой, резко. Все. Чемпион на полу. Николай наклонился, поднял его, под грохот аплодисментов отволок в угол.

Американец очухался. Смотрит изумленно.

— Кто вы такой?

— Я чемпион СССР Николай Королев.

Американец обрадовался. Он много читал о нем, даже фильм видел, снятый на Олимпиаде в Антверпене. Жаль, что не узнал, был бы осторожнее.

Попросил оставить автограф на своей двухцветной перчатке.

Видимо, этот странный бой послужил причиной появления письма, присланного позже из Америки.

Я держал его в руках. Голубоватая бумага с водяным знаком. Темно-синим цветом — название фирмы: «Спортивный клуб XX века, Нью-Йорк».

«Уважаемый господин Королев!

Слава о Ваших успехах как боксера СССР дошла до Америки. Многие американцы говорят о том, что они хотели бы, чтобы Вы продемонстрировали свои способности у нас.

В силу этого самая мощная американская организация в области бокса приглашает Вас приехать в Америку. Организация эта — «Спортивный клуб XX века», представителем которой являюсь я. Наша организация устраивает соревнования по боксу в знаменитом Медисон-сквер-гарден и на всех других больших аренах Америки.

Желательно, чтобы Вы приняли участие в соревнованиях против различных американских боксеров. Это вызовет огромный интерес, поскольку Вы являетесь первым представителем СССР, принимающим участие в соревнованиях по боксу в Америке.

Наша организация просит сообщить о том, хотите ли Вы принять это предложение. Если Вы ответите «да», то в этом случае мы проведем подготовку к Вашему приезду.

В надежде, что эта великая советско-американская антреприза состоится, мы Вас приветствуем.

Искренне Ваш Майкл Джекобс, председатель «Спортивного клуба XX века».

Но великая антреприза не состоялась. Не пришлось Королеву встретиться с Джо Луисом, а матч этот, как стало известно, планировался.

Не разрешил Сталин. Он сказал, что, в отличие от американцев, наш чемпион получил два ранения во время войны и может проиграть.

Да, он был два раза ранен. И чуть приволакивал ногу всю оставшуюся жизнь. Хотя это не помешало Королеву вновь стать чемпионом страны, выиграть международную встречу у финнов, получить ленту чемпиона РСФСР.

Но все равно война оставила свой след.

…1941 год. Стадион «Динамо». Здесь Павел Судоплатов из опытных чекистов и спортсменов-силовиков формирует специальные диверсионно-разведывательные подразделения. Позже их назовут ОМСБОН (отдельная мотострелковая бригада особого назначения НКВД).

Николая взял к себе адъютантом командир группы «Митя» — известный чекист Дмитрий Медведев.

Тринадцатого сентября 1941 года отряд Медведева с шестой попытки пересек линию фронта в Жуковском районе Брянской области. Потом, после двухсоткилометрового марш-броска, он выдвинулся в лесной массив между городами Людиново, Жиздра и Дятьково.

В этом треугольнике спецназовцы дрались почти пять месяцев. Они совершили пятьдесят диверсий, уничтожили несколько немецких гарнизонов.

Но недаром отряд именовался особым. Центр берег его для выполнения специальных операций.

Ночью Королева разбудил начальник разведки Саша Творогов.

— Коля, есть для тебя необычное дело.

— Всегда готов.

— Мы получили данные, что в Жиздре находится человек, который очень нужен Центру. Смотри, — Творогов развернул план городка, — на этой улице в доме, отмеченном крестиком. Его надо взять живым.

— Попробую.

— Пробовать будешь обед у жены. Сказано — живым, значит, живым. Нападение на Жиздру — операция прикрытия твоей группы. Чем быстрее ты возьмешь нужного человека, тем меньше людей потеряет отряд.

Николай Королев так рассказал мне об этой операции:

— Понимаешь, у меня была своя группа. Десять ребят боксеров. Они в основном все бойцы неплохие. Я проверил ребят в нескольких драках и в ликвидации начальника русской полиции в Людиново. Фамилия его была Латышев, до прихода немцев он работал в пожарной охране; когда началась война, спрятался в лесу от мобилизации. Пришли немцы, и он предложил им свои услуги. Лично принимал участие в расстрелах наших солдат, попавших в окружение, и подпольщиков.

Операцию эту Саша Творогов с Медведевым продумали тщательно. В общем, подставили ему нашего человека, красивую бабу. Жила она в деревне рядом с Людиново.

И вот когда Латышев в очередной раз приехал отдохнуть к своей даме, мы его и взяли. Приговор привели в исполнение на месте. Операция была не слишком сложной.

Конечно, я понимал Колю Королева: у войны свои критерии. Для выполнения этой операции группа спецназовцев миновала нашпигованный минами лес, пересекла совершенно открытое поле. Потом они скрытно вошли в деревню, несколько часов ждали в засаде. В любой момент могли напороться на немцев, которые постоянно патрулировали по дорогам и лесам. Но это все Королев называл не слишком сложным.

Продолжу рассказ Николая, как он записан в моем старом блокноте.

— Дом, в котором мы должны были захватить нужного Москве человека, был практически в самом центре городка. Нас вел разведчик из местных. Бывший сотрудник уголовного розыска, знавший все проходные дворы, все проулки в своем городке.

В назначенное время, без происшествий мы заняли позицию рядом с нужным домом.

А как только послышались взрывы гранат и ударили наши пулеметы, одним броском пересекли улицу и ворвались в дом. Охрану ликвидировали. В коридор выскочил офицер в форме СД с пистолетом в руке, но выстрелить не успел. Как на ринге, коронным крюком справа я отключил его. Потом дал ракетный сигнал о выполнении операции и, запаковав пленного в мешок из-под картошки, не ввязываясь в обычный бой, той же дорогой вытащили груз на окраину Жиздры, а дальше на базу.

* * *

По заданию Центра в Жиздре был захвачен некий Корзухин. Но настоящая его фамилия была Львов. Вернее, князь Львов, сын знаменитого министра Временного правительства. Надо сказать, что папенька у него тоже был человеком крутым. После ареста бежал из тюрьмы и с массой авантюрных приключений удрал за границу. В Париже он возглавил «Политическое совещание» — координационный центр по борьбе с большевизмом.

Его сынок, Корзухин-Львов, стал профессиональным разведчиком службы безопасности нацистского рейха — СД. До войны он нелегально работал в СССР. В сорок первом дважды переходил линию фронта, налаживая агентурную сеть в Москве. Он знал агентов, явки, пароли. Поэтому и был нужен только живым.

В моем блокноте эта история именуется «Смертельный раунд». Надо сказать, что Николай Королев никогда не рассказывал мне подробностей этого боя. «Вынес раненого Медведева», и все.

Но от комиссара отряда, которому покойный полковник Медведев поведал подробности, я узнал многие детали.

В этом был весь «король советского бокса», человек предельно скромный, напрочь лишенный тщеславия.

Вот как все было.

* * *

В ту ночь мела пурга. Снег бешено крутился вокруг деревьев. Партизаны почти не спали. Ночь тянулась удивительно долго. Ближе к рассвету ветер утих. Стало слышно, как трещат на морозе деревья. Задымились костры. Повара начали готовить немудреный завтрак. Николай стоял у заснеженной сосны и слушал лес, который жил какой-то своей особой, мирной жизнью. Казалось, что и войны никакой нет. Просто есть тишина, синий предрассветный снег. Стук дятла и треск коры.

Взрыв гранаты был неожиданным. Он гулко раскатился по студеному лесу. И сейчас же ему ответили автоматы, зло и сердито.

— Отряд, в ружье! Тревога!

К Медведеву подбежал боец из секрета.

— Товарищ командир! Немцы! Каратели! Окружают!

— Николай! За мной! — скомандовал Медведев и побежал, на ходу расстегивая кобуру маузера.

Увязая в снегу, они добрались до гребня оврага, залегли за толстые стволы поваленных деревьев. Лежать было неудобно, снег залеплял лицо, скрипел на зубах. Николай поудобнее устроил свой автомат, вставил в гранаты запалы.

Внезапно Дмитрий Николаевич толкнул его в бок. Николай поднял голову. Вот они!

На другой стороне оврага появились черные шинели. Впереди офицер.

Сухо щелкает маузер командира. Эсэсовец катится на дно оврага. И сразу же взметнулся снег, прошитый автоматными очередями. Рассыпавшись цепью, в рост, прижав к животу автоматы, идут фашисты. Летит снег, падают срубленные свинцом ветки.

Сзади заговорили партизанские пулеметы, автоматы, винтовки. Королев, плотно прижав приклад к щеке, ловил на мушку фигурки врагов. Странное ощущение… Все время кажется, что он стреляет мимо. Все время в прорези люди в длинных черных шинелях. Но ничего, патронов хватит…

Отряд постепенно начал отходить.

Внезапно совсем рядом с Николаем разорвалась мина. Потом целый сноп черно-красного пламени. Осколки били по деревьям, срезая кору.

Королев осторожно выглянул из-за ствола дерева. Немцы близко, человек семь ползут по снегу. И тогда он вскочил — назло пулям, осколкам, смерти, бросил гранату. Прогрохотал взрыв. Но все наползают и наползают фашисты.

— Уходите, Дмитрий Николаевич, — повернулся Николай к командиру. — Я прикрою.

Перебежками, огрызаясь, уходили они в глубь леса. Бежали рядом — он и командир. Вдруг Медведев охнул, опустился на снег.

— Товарищ командир!

— Уходи, Коля! Вдвоем нам не выбраться. Я их задержу.

Дмитрий Николаевич вытер снег с маузера.

— Ну, что стоишь? — повернул он искаженное болью лицо. — Уходи!

Николай молча поднял командира.

— Или вместе выйдем, или уж…

Автоматы стегают по деревьям, пули взметают снег. Он бежал, проваливаясь по колено. Сердце стучало, рубашка стала мокрой, пот заливал глаза. Но он бежал. Били по ногам гранаты, спрятанные в карманах, прыгал на груди автомат. Но он бежал. Дыхание горячее и хриплое.

Вот, наконец, под ногами твердый наст. Николай прибавил скорость. Еще совсем немного. Поляна. Дзот. Рыло пулемета. Немцы.

Как же быть?

Он опустил командира на землю.

— Ну, Коля?… Кажется, все. — Медведев сморщился от боли.

«Нет, не все. Есть один выход. И это может сделать только он. Только он, потому что он — боксер».

Но ведь это чертовски опасно. Один шанс из ста. Николай встал во весь рост, поднял руки и пошел. Пошел сдаваться немцам.

— Стой, — сзади хриплый, словно чужой голос Медведева.

Сухо щелкнул курок маузера.

«Неужели он выстрелит в спину? Тогда уж все… Тогда конец».

Николай шел медленно, все ближе и ближе к вражескому дзоту. Навстречу бежали немцы. Человек пять.

Вот они совсем рядом. Говорят что-то по-своему. Один снимает с него автомат.

Офицер улыбается, хлопает по плечу.

Николая подвели к дзоту, офицер и два солдата спустились вниз, видимо к рации. Остались двое. Они спокойны. Стоят совсем близко. Королев даже чувствовал, как от них тянет перегаром.

«Ну, пора. Вот этот ближе. Всю тяжесть тела в удар».

Раз! И сразу же еще. Раз! Двое лежат на снегу. Теперь гранату!

Тяжело ухнул взрыв. Осел бревенчатый накат. Из входа в блиндаж закурился синеватый дымок. Николай схватил упавший на снег автомат, дал две длинные очереди. Путь свободен!

— Молодец, Коля. А я было…

— Что, Дмитрий Николаевич?

— Да нет, ничего.

Через полчаса их встретили партизанские разведчики. Отряд прорвал кольцо. Ушел буквально из рук смерти. А ночью по рации был получен приказ: «Возвращаться в Москву».

* * *

Девятого мая в коммуналке, в узкой комнате Королева собрались его друзья спецназовцы. Николай всегда приглашал меня. За рюмкой беседа становилась оживленной, и я слушал необыкновенные истории, которые вспоминали эти отважные люди.

Они были в пиджаках, увешанных орденами и медалями, только хозяин сидел во главе стола без наград. Он вообще редко надевал их. Лично я не видел этого ни разу.

Сама жизнь этого человека была легендой. Двести десять раз он выходил на ринг и двести шесть уходил с него победителем.

Он дрался в тылу врага, работал в разведке. А потом занимал скромную должность гостренера по боксу в обществе «Буревестник».

Личная жизнь у него тоже не складывалась, только за несколько лет до смерти он встретил женщину, которая стала его нежной женой и верным другом.

Я никак не мог понять, почему власть имущие так плохо относятся к нашему великому боксеру. Узнал я об этом значительно позже, в конце 80-х.

В 1954 году был арестован генерал Судоплатов. Николай Королев написал в его защиту письмо Никите Хрущеву. Разве он мог знать, что его бывшего начальника арестовали по личному распоряжению первого секретаря ЦК КПСС?

Хрущев никому не прощал ничего. Не забыл он и о письме знаменитого боксера.

С тех пор Николая начали «затирать». Его перестали приглашать на официальные встречи, не выбирали в президиумы, не посылали за границу.

Но он все равно оставался легендой. Любимым спортсменом простых людей от Бреста до Сахалина.

* * *

Как сейчас, помню 6 ноября 1965 года. Балашиха. Вечер.

Я вместе с операми угрозыска стоял у отделения милиции, находясь в размышлении, куда пойти, чтобы досрочно встретить праздник.

Ко мне подошел директор клуба машиностроительного завода.

— Я знаю, что вы дружите с Николаем Королевым, не могли бы уговорить его выступить у нас?

— Подождите, — сказал я, зашел в отделение и позвонил Королеву.

Он с радостью согласился.

Клуб был полон. Люди стояли в проходах.

На сцену поднялся Николай Королев.

Зал встал и взорвался аплодисментами. А в задних рядах начали скандировать, как на соревнованиях:

— Король, давай! Король, давай!

Люди любили его. Он был для них символом мужества и доблести.

* * *

Книга памяти. Я листаю ее пожухлые страницы и вижу тренировочный зал и ринг, истоптанный нашими уставшими ногами.

И я вновь вижу нашего тренера Николая Королева и слышу его голос:

— Ну что? Разогрелся? Давай на спарринг.

Я приподнимаю шершавый канат и впрыгиваю в светлый квадрат ринга.

Именно там он научил нас главному, что я запомнил на всю оставшуюся жизнь: вставать до счета девять.

Глава четвертая

Тени

Приговорен к повешению

Восемнадцатого марта 1915 года, в Александровской цитадели в Варшаве началось заседание военного суда под председательством полковника генерального штаба Лукирского. Слушалось дело по обвинению числящегося по армейской кавалерии полковника Сергея Николаевича Мясоедова в шпионаже в пользу германского генерального штаба. Подсудимому были предъявлены и другие обвинения, в частности мародерство, но они в процессе судебного заседания отпали.

Дело слушалось при закрытых дверях, без приглашения защитника.

Начался процесс в 10.35 утра и длился шесть с половиной часов.

Приговор однозначен: «смертная казнь через повешение». Он был вынесен в 22.30 того же дня.

Решение суда по законам военного времени должен был утвердить Верховный главнокомандующий или его начальник штаба.

В три часа пятьдесят минут 19 марта приговор был утвержден и вступил в силу. Когда Мясоедову огласили решение командования, он попросился в туалет, разбил пенсне и пытался перерезать сонную артерию. Но надзиратели помешали, врач оказал надлежащую медицинскую помощь и сообщил, что приговоренный к казни готов.

Его повесили во дворе Варшавской тюрьмы.

При казни присутствовали комендант Александровского централа полковник Андрианов, подпоручик Буковский и фельдшер Войцеховский.

Два жандармских унтера дотащили сорокадевятилетнего полковника до виселицы, накинули петлю, и один из них выбил лавку из-под ног осужденного.

Так закончилась жизнь одного из известнейших российских авантюристов.

А на следующий день все газеты империи сообщили читателям, что виновный в поражении наших войск в Восточной Пруссии и Галиции повешен.

Либеральная общественность облегченно вздохнула.

* * *

Когда книжная экспансия в доме достигла критического предела, пришлось делать инвентаризацию собственной библиотеки и часть книг отправить в почетную ссылку на дачу.

Дело это хлопотное, приятное, но грустное. Я по сей день не могу просто расстаться с любой из книг собственной библиотеки без душевной боли. Мне все время кажется, что именно отложенную для эвакуации книгу я захочу завтра перечитать или вдруг она понадобится мне для работы.

Книги любят стабильность и оседлость. Я же большую часть своей жизни по стечению обстоятельств жил в разных квартирах, казармах, общежитиях и гостиницах. Поэтому, когда находишь книгу, связанную с прошлой жизнью, радуешься, словно столкнулся на улице со старым знакомым.

Бог знает, из каких завалов я извлек на свет книжку с занимательным названием «Тайны охранки». Написал ее некто И. Павлов, а выпустило в 1917 году издательство «Акционеръ», находящееся в городе Москве на Тверской улице в доме 24. На обложке даже телефон написан: 4-70-62.

Труд сей, в мягкой обложке, был напечатан на оберточной бумаге. Неведомый мне автор рассказывал о мерзавцах жандармах, которые боролись с подлинными патриотами — депутатами Госдумы Пуришкевичем и Гучковым, а также с либеральным Земским союзом и Союзом городов. Пуришкевичу жандармы мстили за убийство Распутина, а Гучкову — за разоблачение их коллеги, шпиона подполковника Мясоедова.

Увлекшийся либеральными идеями автор обвинял весь Отдельный корпус жандармов в пособничестве кайзеру Вильгельму.

Перечитав эту книгу сейчас, я почему-то вспомнил многочисленные публикации начала перестройки, раскрывающие изумленным читателям тайны наших спецслужб.

Но тогда, когда я впервые ознакомился с этим сочинением, оно произвело на меня ошеломляющее впечатление.

Книгу эту мне подарил товарищ отца дядя Миша Ксенофонтов, преподаватель истории. Я специально приехал к нему в Колпачный переулок, в старый дом напротив комбината, где выходили все московские газеты, и задал мучивший меня вопрос: «Неужели все жандармы были шпионами?»

Дядя Миша выслушал меня, рассмеялся и сказал:

— Мне тебе трудно объяснить это сегодня. Вырастешь, все поймешь сам.

Надо сказать, что именно этот человек привил мне необычайный интерес к истории. Много позже я сосредоточил свое внимание на событиях начала века — крах империи, Белое движение.

И как ни удивительно, странная книга И. Павлова сыграла в этом не последнюю роль.

Фамилия Мясоедова продолжала регулярно встречаться мне в исторических романах об интересующем меня периоде. В книге «Брусиловский прорыв» прекрасный и незаслуженно забытый писатель Юрий Слезкин отвел «заговору» Мясоедова целую главу. О супершпионе немецкого генштаба упоминали Марк Алданов, Борис Лавренев и даже Юлиан Семенов. Были и другие сочинения, фамилии авторов просто стерлись из памяти.

В военном училище полковник Кузнецов, читавший курс военной истории, тоже ссылался на Мясоедова как на человека, передавшего немцам секретные документы о планах нашего наступления.

Увлечение историей было моим хобби. Одни собирают марки, другие ордена, а я — книги о жизни страны в начале века.

Только пятнадцать лет назад я начал скрупулезно собирать документы об этом периоде, собираясь написать роман о русской сыскной полиции.

Вот тогда-то я доподлинно узнал практически все о подполковнике Сергее Николаевиче Мясоедове.

* * *

Человек, «деятельность которого изменила ход Первой мировой войны», родился в старой дворянской семье в Смоленской губернии 5 июля 1866 года.

Отец его был долгое время виленским предводителем дворянства. Семья по тем временам вполне зажиточная.

Они определили сына в Первый Московский кадетский корпус. По окончании его Сергей Мясоедов поступает в Александровское военное училище. Курс он окончил со средним баллом, поэтому после производства в подпоручики 14 августа 1884 года был направлен для прохождения службы в Оренбургский пехотный полк.

Офицерская служба была нудна и мало приятна. Мясоедов командовал полуротой. Учил солдат маршировать, стрелять из винтовки, колоть штыком мешок с соломой.

Пыль. Карты. Скука. Унылые романы с полковыми дамами и скучные посиделки в офицерском собрании.

Перспективы не радовали. Лет через семь получить роту, а потом, если повезет, батальон и уйти в отставку подполковником. Правда, был еще один выход — Академия Генерального штаба. Это Петербург, общество, благосклонное к генштабистам, удачная женитьба и, естественно, карьера.

Он начал готовиться к поступлению в академию. Вечерами зубрил курс училища, но на отборочных экзаменах в окружной комиссии срезался по второму предмету и вернулся в полк.

Надежда на веселую жизнь в столице развеялась, как пыль на полевых учениях.

Но была еще одна возможность. На помощь пришел отец, имевший огромные связи в западных губерниях.

Поручик Мясоедов пишет прошение о переводе его на службу в Отдельный корпус жандармов. Мало кто из офицеров, утомленных армейской лямкой, старался попасть на эту службу. В крайнем случае они уходили в полицию на хлебную должность пристава. Даже эта, не самая почтенная по тогдашнему пониманию, служба в офицерских кругах стояла выше жандармской.

Но у офицера жандарма была масса преимуществ, начиная с денежного содержания, кончая возможностями, которыми обладали и обладают по сей день все работники спецслужб.

Сергею Мясоедову повезло необыкновенно. Он попал на пограничную станцию Вержболово. Служба была приятной и, главное, перспективной.

В течение семи лет Сергей Мясоедов становится помощником, а потом и начальником железнодорожного жандармского отделения. Надо пояснить, что железнодорожные жандармские отделения политическим сыском не занимались, а исполняли чисто полицейские и, что наиболее приятно, таможенные функции.

Конечно, пресечение провоза оружия, взрывчатки и нелегальной литературы входило в их функции, но главное было в другом.

Пограничный пункт пересекали не просто чиновники высокого ранга, но и особы королевской крови. В обязанности Мясоедова входила забота об их безопасности.

Сам российский император, проезжая через пограничную станцию, пожаловал умного подполковника золотыми часами из собственной Его Императорского Величества канцелярии.

За тринадцать лет службы на границе Сергей Мясоедов был награжден двадцать одним иностранным орденом. В его формулярном списке я обнаружил такие экзотические награды, как китайский орден Дракона, сиамские ордена Белого слона и Короны, персидскую звезду Льва и Солнца.

Но вместе с ними в табельные дни Сергей Мясоедов вешал на грудь французский крест Почетного легиона, награду, которая высоко ценилась в России.

Если бы тогда еще ротмистр Мясоедов знал, чем это кончится, он бы под любым предлогом отказался 18 сентября 1905 года от приглашения своих немецких коллег приехать на богослужение в церковь в имении германского императора в Роменгтоне, в 15 километрах от Вержболова.

Выходя из церкви, Вильгельм II заметил русского офицера и пригласил его к своему столу на обед. За обедом император провозгласил тост «за русского ротмистра Мясоедова», а после трапезы три часа с ним беседовал. Потом Вильгельм несколько раз приглашал его на охоту и в знак дружбы подарил свой портрет с собственноручной надписью.

Вполне естественно, что Мясоедов об этих встречах немедленно сообщал начальству.

На одном из его рапортов генерал Курлов написал, что признает поведение Мясоедова «антидисциплинарным».

Практически еженедельно Мясоедов отправлял министру внутренних дел Столыпину донесения о том, как он и его сотрудники борются с социалистами, пытающимися попасть на территорию империи.

На самом деле «политики» мало интересовали веселого подполковника, он боролся с контрабандой, естественно, не в ущерб себе. Более того, из пограничного города Эйдкунен он на своем авто вывозил вина и всевозможный немецкий дефицит.

Наконец он устроил семейную жизнь, обвенчавшись с Кларой Голдштейн. Национальность супруги его не особенно волновала, главное, что ее папа, известный коммерсант из Германии, дал за нее 120 тысяч золотом.

Об этом тоже вспомнит через восемь лет судебный следователь Макаров, отрабатывавший линию еврейского заговора против империи.

После женитьбы, приобретя капитал, Мясоедов с головой окунулся в финансовые аферы. Свои коммерческие дела он предпочитал вести на сопредельной стороне.

Вольности эти не слишком нравились особому отделу Департамента полиции. Тем более что желающих занять хлебное место на пограничной станции было предостаточно.

Мясоедов, к которому, кстати, благоволил сам Столыпин, считал, что он настолько набрал силу, что может не считаться с сотрудниками Охранного отделения, проводящими на его станции оперативные мероприятия.

Его решили убрать любой ценой. Для этого из столицы в Вержболово был командирован жандармский подпоручик Пономарев. Он начал действовать решительно, в духе Охранного отделения, которое никогда не славилось ювелирной работой.

Мясоедов часто ездил по коммерческим делам в Эйдкунен.

Наивный столичный сыщик поручил своему человеку, некоему Юргенсону, подкинуть в авто подполковника тюк с контрабандой.

Все складывалось просто, как апельсин. На границе машину останавливают, досматривают, и у Мясоедова начинаются неприятности.

Одного не учел Пономарев. Мясоедов служил на границе более десяти лет и сам весьма умело устраивал подобные провокации.

Подполковник подловил Юргенсона в момент закладки контрабанды в свое авто, жестоко избил его, и Юргенсон не только «раскололся», но и написал жалобу на Пономарева.

Мясоедов отправил свой рапорт с жалобой в министерство, но ушлого подпоручика не отозвали.

Тогда Пономарев пробирается на сопредельную сторону, покупает у купца Миллера оружие и динамит, добывает привезенную из России нелегальную литературу и нанимает контрабандистов, которые должны переправить все это через кордон. Естественно, что умелый «охранник» не говорит, какой товар понесут нанятые люди.

Когда я читал эти материалы, то поражался, сколько сил и средств нужно было затратить, чтобы снять с в общем-то небольшой должности одного подполковника. Но потом, изучив внимательно документы, понял, что Сергей Николаевич Мясоедов был не просто жандармским офицером. Благодаря своему посту он обзавелся весьма влиятельными знакомыми, которым оказывал массу всяких услуг. В их число входили знаменитый генерал, ведающий всей разведкой империи, — Федор Палицын, много сенаторов и сама вдовствующая императрица Мария Федоровна. Кроме того, через тестя он имел поддержку определенных коммерческих кругов.

Но вернемся к нашей истории. Груз, подготовленный Пономаревым, был задержан, несчастные контрабандисты отправлены в тюрьму, и началось следствие.

Охранка решила: с контрабандой не вышло, притянем Мясоедова за халатность. Подполковника вызвали в суд, пока в качестве свидетеля.

Но кроме жалобы Юргенсона Мясоедов располагал еще одним документом. Прежде чем пойти к купцу Миллеру, Пономарев обратился с просьбой к владельцу одного магазина переправить оружие и взрывчатку. Тот наотрез отказался, но, будучи агентом Мясоедова, немедленно донес ему об этом.

На суде прокурор обвинил людей Мясоедова в тайной доставке оружия, динамита и нелегальной литературы на территорию империи.

— Нет, — ответил Мясоедов, — мои люди этим не занимаются, это дело Охранного отделения, — и предъявил документы, изобличающие Пономарева.

Газеты страны подхватили эту сенсацию. Охранку и ее действия склоняли, как могли.

Столыпин, который раньше относился к Мясоедову с некоторой симпатией, приказал командиру Отдельного корпуса жандармов фон Таубе убрать Мясоедова с границы и «отправить на меридиан Самары».

Однако Мясоедову не хотелось терять прибыльную должность. Он обратился к своим влиятельным друзьям, но даже они ничего сделать не смогли. Пришлось уйти в запас.

Вместе с родственниками жены братьями Борисом и Давидом Фрейбургами он организует акционерное общество «Русское Северо-Западное пароходство».

Основная задача новой фирмы — перевозка эмигрантов из России в Америку. Дела идут не блестяще, несмотря на то что новая контора загружает свои пароходы беспаспортными пассажирами.

Жизнь в Петербурге тоже не радует. Мясоедовы никак не могут попасть в петербургское общество. Сергей Николаевич понимает, что у него есть один выход — вновь возвратиться на службу. Он пишет прошение, но Столыпин долго не отвечает.

В 1909 году Клара Мясоедова встретилась в доме сенатора Викторова с Еленой Бутович, пока гражданской женой военного министра генерал-адъютанта Сухомлинова.

История отношений киевской красавицы и немолодого генерала обсуждалась во всех столичных салонах. Генерал тряхнул стариной, вспомнил свою кавалерийскую молодость и увез даму сердца прямо из-под носа мужа, богатейшего малороссийского помещика.

Так уж случилось, что женщины подружились и мужья тоже.

Они вместе отдыхают в Карлсбаде, Мясоедов весьма нравится министру, и тот решает помочь ему восстановиться на службе.

И помог. Мясоедов опять был зачислен на службу в Отдельный корпус жандармов и прикомандирован к военному министерству на должность офицера, наблюдающего за революционными настроениями в армии. Говоря по-нашему, он стал первым начальником Смерша.

Беря подполковника на службу, В.А. Сухомлинов даже не предполагал, что сел на пороховую бочку.

Должность военного министра была не только почетной, но и весьма прибыльной. Именно он размещал заказы на вооружение и подряды на снабжение армии. Определенные круги во главе с Гучковым хотели видеть на этой должности генерала Поливанова.

В то время начальником особого отдела Департамента полиции становится полковник Еремин, человек злопамятный и неподкупный. Его звали грозой губернаторов. Именно Еремин за злоупотребления устранил с поста киевского губернатора Клейнгольса, личного протеже императрицы Марии Федоровны, а возглавив Тифлисское жандармское управление, разобрался с наместником князем Воронцовым-Дашковым. За что и получил пост начальника особого отдела.

Политическая полиция никогда никому ничего не прощает — она просто ждет удобного случая. Это было всегда.

Ударить по Сухомлинову решили через Мясоедова. Особый отдел вспомнил о его встречах с кайзером Вильгельмом, о портрете с дарственной надписью, о прусских и баварских орденах, полученных в Вержболове.

В апреле 1912 года глава партии октябристов Александр Иванович Гучков пишет записку о шпионской организации, связанной с министром Сухомлиновым. А 13 апреля того же года в петербургской газете «Вечернее время» появляется статья самого Бориса Суворина «Кошмар», в которой говорилось, что контрразведкой военного министерства заведует австро-венгерский шпион.

На следующий день Гучков дал интервью газете «Новое время», где открыто объявил Мясоедова военным шпионом.

Через несколько дней Мясоедов на ипподроме встретил Бориса Суворина и вызвал его на дуэль.

Звезда журналистики перепугался и ответил отказом, тогда Мясоедов просто набил ему морду на радость многочисленным зрителям.

На этом Сергей Мясоедов не остановился и вызвал на дуэль самого Гучкова.

Поединок состоялся, но обошелся без крови. Согласно офицерскому кодексу честь подполковника Мясоедова была защищена. Но кодекс кодексом, а политика политикой.

И вновь Мясоедову приходится уходить со службы. Правда, на этот раз он был уволен не в запас, а в отставку с хорошей пенсией и правом ношения мундира. Пришлось Мясоедову вновь заниматься коммерцией и доказывать через газеты, что он не шпион.

Надо сказать, что Гучкову не удалось свалить Сухомлинова — Николай II благоволил к военному министру и после его доклада о скандале уволил генерала Поливанова из министерства.

Но у Сухомлинова был еще один враг — великий князь Николай Николаевич, который не мог ему простить инициативу по ликвидации военного совета при министерстве, которое он возглавлял.

Два года продолжались интриги. А тут и война подоспела. После начала военных действий Мясоедов написал прошение об отправке в действующую армию.

Он был аттестован по армейской кавалерии и направлен на фронт.

О том, как воевал Мясоедов, можно узнать из рапорта начальника Игансбургского отряда генерала Архипова начальнику штаба Десятой армии.

В своем рапорте Архипов сообщает, что занимающийся разведкой подполковник Мясоедов проявил себя как отважный офицер:

«…Мясоедов имел целью подыскать среди местного населения подходящих для разведывательного дела лиц, принимал неоднократно личное участие в войсковых разведках, высылаемых от командуемого мною отряда, и был при столкновении с противником 4, 7, 12 декабря 1914 года под неприятельским огнем, причем личным примером, неустрашимостью и мужеством показывал пример и ободрял разведчиков, действующих против более сильного составом неприятеля».

Конечно, храбрый разведчик не мог побороть себя и прихватывал из оставленных домов некоторые ценности, что потом на суде ему пытались вменить.

Война началась удачно. Русские войска вторглись в Восточную Пруссию, захватили Галицию. Но бездарность Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича не позволила развить успех.

Он прекрасно командовал парадами, но совершенно не умел воевать, а главное, не слушал знающих генералов своего штаба.

Армия Самсонова была разбита в Восточной Пруссии, австро-венгерские войска начали наступление в Галиции, немцы прорвали фронт в Польше.

Срочно понадобился виновный. Нельзя же было возложить ответственность на члена царской семьи.

А тут 17 декабря 1914 года в Петрограде объявился бежавший из плена подпоручик 23-го Низовского полка Яков Колоковский. Он явился в контрразведку и дал показания, что согласился сотрудничать с немецкой разведкой и получил задание убить великого князя Николая Николаевича, взорвать мост через Вислу, переговорить с комендантом крепости Новогеоргиевск и склонить его к сдаче за 1 миллион рублей.

Подпоручик был отпущен с миром и начал весело проводить время в столице.

Ни о каком Мясоедове на первом допросе ничего не говорилось, но через месяц Колоковский вдруг вспомнил, что засылавший его в Россию лейтенант разведки Бауэр советовал ему в Петрограде связаться с отставным жандармским полковником Мясоедовым.

Восьмого января 1915 года на допросе Колоковский вновь называет фамилию Мясоедова.

Я уже писал, что политическая полиция ничего не забывает. Подпоручику просто приказали вставить фамилию Мясоедова в свои показания.

Кстати, он, хотя и был главным свидетелем обвинения, на суде не присутствовал. Видимо, контрразведка боялась, что он ляпнет что-нибудь не то.

За Мясоедовым было установлено наружное наблюдение, которое ничего не дало.

Время шло, а виновный не был найден. Николай Николаевич нашел его в лице военного министра Сухомлинова. Первым был арестован Мясоедов, потом его жена и все, с кем он имел коммерческие дела или просто встречался. Всего по делу прошло 48 человек.

Это уже была целая шпионская организация.

Генерал Сухомлинов был отдан под суд и приговорен к каторге.

Кстати, Сухомлинова в 1918 году полностью реабилитировала ЧК, освободила и выпустила доживать век за границей.

Вскоре после казни Мясоедова в Германию с секретной миссией был отправлен генерал В.Д. Думбадзе. Он вез секретный пакет. По сей день ничего толком не известно о его переговорах. Но немецкие источники сообщали, что Думбадзе зондировал почву для сепаратного мира.

Он встречался с начальником генерального штаба германской армии, с заместителем министра иностранных дел, с начальником военной разведки полковником Николаи, который в разговоре сказал, что Мясоедов не был агентом немецкой разведки, а его арестом русские оказали неоценимую услугу его службе.

Что же за услугу оказала русская контрразведка немцам? А очень просто. Сконцентрировав силы на изобличении придуманной шпионской сети, контрразведка позволила настоящим шпионам спокойно работать в русском тылу. Это же Вальтер Николаи повторил на допросе в НКГБ в 1945 году после своего ареста.

* * *

Читая материалы по делу Мясоедова, я почему-то вспомнил название фильма Станислава Говорухина «Россия, которую мы потеряли». Нет. Мы ее заново обрели. Как похоже правление Бориса Ельцина на то, что творилось в Петербурге в последнее десятилетие царствования Николая II.

Небывалая коррупция, продажные политики и сановники, думающие только о собственном благополучии и напрочь забывшие об интересах государства и даже торгующие ими.

Но есть и существенная разница. Если в царской России искали «крайнего», то теперь виноватым в наших бедах объявлен весь народ, не сумевший понять всю глубину замыслов реформаторов.

Дача в Сокольниках

Сначала мы ехали на метро до станции «Сокольники», потом на трамвае, который, весело постукивая на рельсах, бежал сквозь сокольнические рощи, мимо аккуратных домиков.

В сорок четвертом году там еще была дачная зона.

Мы ехали на день рождения маминой приятельницы. Дачка их, покрашенная салатовой краской, стояла в глубине участка, почти прикрытая желтыми листьями берез. Солнце, веселый домик, белые березы с облетающими листьями создавали ощущение тихой радости.

Была война, и мужчин на этом празднике жизни оказалось всего двое. Я, одиннадцатилетний оболтус, и отец хозяйки, красивый седой старик в серой железнодорожной форме с серебряными погонами генерал-директора тяги.

Он сразу же взял надо мной шефство, повел в кабинет, показал модели паровозов и одну даже подарил мне. Потом мы пошли гулять, и он рассказывал о замечательных людях, живущих по соседству.

В конце просеки стояла обычная дачка со сплошной застекленной башенкой.

— А это знаменитый дом. В нем зимой восемнадцатого года прятался самый опасный московский бандит Сабан.

Почему-то я запомнил это странное имя.

Время уничтожило сокольнические дачи, вместо них построили безликие дома-коробки. Навсегда исчезли из моей жизни веселая мамина подруга и ее отец.

Только модель старого пузатого паровозика, стоявшая много лет на книжной полке, напоминала о чудесном осеннем дне в сокольнической роще. И глядя на нее, я вспоминал дом с башенкой и странное имя московского бандита.

Жизнь прилично помотала меня и выбросила в журналистику. И настал день, когда в архиве я листал дело банды Сафонова Николая Михайловича по кличке «Сабан».

История — область довольно темная. Знакомясь со старыми документами, я никак не мог понять: кто же все-таки уничтожил эту опасную преступную группировку? Уголовная секция МЧК во главе с Федором Мартыновым или Московская уголовно-розыскная милиция, которой командовал бывший матрос Александр Трепалов.

Документы этих уважаемых организаций, занимавшихся борьбой с бандитизмом, были практически идентичны, словно списаны друг у друга. Как я уже говорил, в те далекие годы зародился антагонизм между сыскарями и чекистами.

Но чем внимательнее изучал я тот период криминальной истории России, тем больше убеждался, что большинство банд помогли ликвидировать криминалисты из Московской сыскной полиции, состоявшие на службе как в уголовном розыске, так и в ЧК.

В архивных материалах практически ничего не было о том, кто такой знаменитый Сабан. Только несколько фотографий, на которых запечатлен человек с бритым актерским лицом.

В воспоминаниях о знаменитом русском трагике Мамонте Дальском я прочел интересную историю. Великий артист решил сделать своей сценой всю Россию. После Февральской революции он оставил театр и подался в анархисты, постепенно скатываясь к элементарной уголовщине.

Дальский был жуир, гуляка и картежник. Постоянно держал в «Метрополе» номер, где шли бешеные кутежи и карточная игра «по-крупному».

Однажды Мамонт здорово проигрался. Он даже поставил на кон золотую лиру с бриллиантами, которую всегда носил в петлице визитки. Лиру эту преподнес ему на бенефисе известнейший нефтепромышленник Манташов.

Выиграл эту красоту Сабан. С тех пор он постоянно носил ее на пиджаке.

Начальник Санкт-Петербургской сыскной полиции статский советник Филиппов в одном из докладов писал, что «Николай Сафонов (Сабан) при знакомстве пользуется визитными карточками на имя артиста Императорских театров и вообще имеет склонность к Мельпомене».

Но, судя по документам все той же сыскной полиции, Сабан, несмотря на столь возвышенное увлечение, отличался особой жестокостью при налетах.

Последний раз он загремел на десять лет каторжных работ в 1915 году. Так что, если бы не Февральская революция, звенел бы он кандалами до двадцать пятого года. Но бывший присяжный поверенный, то бишь адвокат, Александр Федорович Керенский, став министром-председателем, объявил всеобщую амнистию.

Удивительное дело. Человек, полжизни проведший в уголовных процессах, не понаслышке знавший, кто такой русский уркаган, милует своим распоряжением «заблудших детей новой России».

Вот уж воистину был прав член Временного правительства известный террорист и писатель Борис Савинков, изрекший в те месяцы русской свободы: «Морали нет, есть только красота».

По случаю того что все карательные учреждения старого режима были объявлены явлением аморальным, их ликвидировали. Более того, возмущенные толпы революционного народа громили почему-то в Гнездниковском переулке в Москве и на Офицерской в Петрограде помещения сыскной полиции и уничтожали архивы.

По словам начальника московского сыска Карла Маршалка, толпа громил полностью состояла из уголовников. Демократическая Россия окунулась в уголовный мрак.

У меня нет данных о количестве преступлений в период демократического пира, их просто некому было учитывать, но судя по тому, что в подъездах доходных домов сидела охрана из жильцов, вооруженная охотничьими ружьями, криминальная обстановка в России была очень серьезной.

Когда я читаю документы о преступности в первой российской демократической республике, то в который раз удивляюсь, как это все экстраполируется на наши дни — период второго русского демократического государства.

Но вернемся в Россию тех славных лет. Николай Сафонов, он же Сабан, стал одним из тех, кого новая власть выпустила на свободу.

По мнению Керенского, все обретшие волю жиганы немедленно вольются в ряды армии для защиты революции от немецкого империализма.

Но никто из российских домушников, конокрадов, карманников, фармазонщиков и налетчиков не явился на призывной пункт, да и какой дурак пойдет кормить вшей в окопы, когда новая власть создала все условия для разбойной жизни.

На Хитровке, в знаменитом трактире «Каторга», даже состоялся митинг, на котором московское ворье полностью поддержало правительство демократической России.

Но вот наступил день, когда на съезде Советов в Смольном Владимир Ульянов (Ленин) всенародно провозгласил:

«Социалистическая революция, о необходимости которой так часто говорили большевики, — свершилась».

Новая власть начала постепенно восстанавливать карательный аппарат. Он был еще слабым, малопрофессиональным, но уже начал противостоять преступности.

Несмотря на разруху и Гражданскую войну, Москва, ставшая столицей РСФСР, продолжала жить. Электричество подавалось с перебоями, продукты распределяли по карточкам, но работали кабаки, в которых за хорошие деньги можно было достать что угодно, процветали подпольные катраны и дома терпимости.

Сабан сколотил банду из тридцати четырех фартовых ребятишек. Разбил ее на две группы, одной руководил Сашка Андреев по кличке «Зюзюка», второй — Колька Павлов — «Козуля». Дисциплина в банде была строго военной, за любую попытку неповиновения Сабан лично расстреливал подельников.

По оперативным данным угрозыска и МЧК, в банде был советник из бывших офицеров, именно он разрабатывал тактику налетов. Бандиты были разделены на ударные группы: разведки, захвата, прикрытия и отхода. Каждая из них строго и четко выполняла возложенные на нее функции.

Несколько дней разведчики Сабана изучали все подходы к кассе фабрики «Богатырь». Выяснив, что настоящей охраны там нет, группа захвата ворвалась в помещение кассы и забрала 660 тысяч рублей, быстро покинула место преступления и на авто группы отхода скрылась.

Через несколько дней на Страстной площади было совершено нападение на артельщика Александровской железной дороги, у него отняли мешок с деньгами.

На этот раз Сабан был в группе прикрытия. Увидев милиционеров, спешивших на помощь артельщику, он, не раздумывая, бросил гранату. Погибли не только стражи порядка, но и случайные прохожие.

Когда читаешь материалы по банде Сабана, то поражаешься сухому языку оперативных сводок: в нескольких строчках сконцентрированы жестокость, человеческое горе, жизнь и смерть.

«…3. Вооруженное ограбление особняка Иванова на сумму 200 тысяч рублей. В момент налета Павлов по кличке „Козуля“ изнасиловал дочь хозяина особняка…

…13. Вооруженное ограбление и зверское убийство семьи фабриканта Иванова на Дмитровском шоссе. Между руководителями шайки Сабаном и Зюзюкой произошла ссора, результатом которой явилось решение убить всех потерпевших, что и было приведено в исполнение. Бандиты похитили бриллианты, золотые вещи и ценности на сумму 1 миллион рублей».

Подобных эпизодов в отчете уголовной секции МЧК было около двадцати.

Награбленное увозили на дачу в Сокольники, где и «дуванили» среди членов банды.

Милиция была еще слишком слабой, формировалась из рабочих московских заводов, людей безусловно честных, но, к сожалению, плохо знающих военное дело. А на улицах Москвы постоянно возникали настоящие бои с налетчиками.

В милицию рабочие шли охотно, так как обеспечивались постоянным продовольственным пайком, а с ноября 1918 года — и форменным обмундированием. За светло-серые шинели с красными петлицами блатные прозвали их «снегирями».

Но малочисленная, слабо вооруженная и плохо обученная милиция не представляла для московских налетчиков особой опасности.

Однажды разведка донесла Сабану, что его разыскивает 27-е отделение милиции.

Николай Сафонов был воровским «иваном», он должен был постоянно поддерживать свой авторитет.

Он сам явился в 27-е отделение милиции, открыл шквальный огонь из двух маузеров, угрожая гранатой «мильс» разоружил и разогнал отделение.

Об этом «подвиге» с придыханием рассказывали на воровских малинах. Сабан на долгие годы стал героем блатного эпоса.

Как ни странно, подвел Сабана его кореш по каторге, налетчик Кошельков по кличке «Янька».

У новой власти не доходили руки до уголовников. Весь карательный аппарат был сориентирован на борьбу с контрреволюционными заговорщиками и бывшими союзниками — эсерами и анархистами. Но произошло неожиданное событие, которое заставило большевиков вплотную заняться уголовной преступностью.

Цитирую по отчету уголовной секции МЧК:

«В январе 1919 года на Сокольническом шоссе близ Краснохолмского моста Кошельковым и его сподвижниками Зайцевым по кличке „Васька шофер“, Волковым по кличке „Конек“, Кирилловым по кличке „Ленька Сапожник“ был остановлен автомобиль, в котором ехал Председатель Совета Народных Комиссаров Владимир Ильич Ленин. Бандиты под угрозой оружия отобрали у Ленина автомобиль, револьвер системы средний „браунинг“, документы и скрылись.

У Ярославского вокзала Кошельков, рассматривая отобранные вещи, установил по документам, что ограбленная им жертва является Лениным, немедленно приказал ехать назад с тем, чтобы убить Председателя Совета Народных Комиссаров, однако т. Ленин в это время уже находился вне опасности, в здании Сокольнического Совета».

В этом отчете есть одна неточность. После ликвидации банды Конек показал на допросе, что Кошельков не собирался убивать Ленина, а хотел взять его в заложники, чтобы обменять на арестованную угрозыском свою любовницу.

25 января 1919 года Ленин пишет письмо Петерсу:

«Зам. преду ВЧК т. Петерсу

Ввиду того, что налеты бандитов в Москве все более учащаются и каждый день бандиты отбивают по несколько автомобилей, производят грабежи и убивают милиционеров, предписывается ВЧК принять срочные и беспощадные меры по борьбе с бандитами.

Председатель Совета Народных Комиссаров

Н. Ленин (В. Ульянов)».

Не надо объяснять, какие меры приняли уголовный розыск и МЧК после этого письма.

Жаль, что какая-нибудь из наших группировок: солнцевская, таганская, мазуткинская — неважно какая, не тормознула отцов нашей демократии, Горбачева или Ельцина. Думаю, тогда они бы, как и Ленин, заставили милицию и спецслужбы принять самые решительные меры для защиты своих сограждан от уголовников. Впрочем, в отличие от первого большевика, их охраняли покруче.

Письмо Ленина было датировано 25 января. А в ночь на двадцать четвертое Сабан, озверевший от безнаказанности и кокаина, вывел на улицы Москвы два закрытых автомобиля. (Я уже когда-то писал об этом, но, рассказывая о «знаменитом» бандите, невозможно не упомянуть его самое кровавое преступление.)

В ту ночь мела поземка, и постовые мерзли в своих легких шинелях, с нетерпением ожидая конца дежурства.

Внезапно из темноты, слепя фарами, выехал автомобиль.

— Постовой!

Милиционер подошел.

— Как проехать в Оружейный переулок?

Постовой наклонился к машине, чтобы показать дорогу, но прозвучал выстрел.

За одну ночь эта сволочь убила в районе Долгоруковской и Лесной улиц и на Тверской заставе шестнадцать рабочих, одетых в новенькую милицейскую форму.

На следующее утро, как и водится, по городу поползли слухи о таинственных «черных мстителях», убивающих большевиков.

А банда Сабана покинула свою базу в Сокольниках и растворилась в январской Москве.

Тогда за поиски налетчиков взялись опытные московские сыщики Иван Свитков и Казимир Кунцевич. Они знали Сабана по своей прошлой работе в сыскной полиции.

В один прекрасный день на Мясницкой была открыта шикарная валютная контора. Улица эта была местом променада бывших московских биржевых игроков. Они с интересом рассматривали сияющие чистые окна, прекрасную дверь с бронзовой ручкой, суетливых служащих в галстуках и визитках.

А в кабаке на углу Столешникова и Петровки, где в тайных комнатах шла крупная карточная игра, появился молодой и элегантный питерский налетчик Борька Студент.

В Москве уголовники прослышали о том, что именно он взял в Питере банк, в сейфах которого лежали кучи золотых империалов. Борька искал подельников для верного дела. Его свели с Сабаном, и Студент предложил ему взять валютную контору на Мясницкой.

— А что там есть? — заинтересовался Сабан.

— У меня там работает любовница, она сообщит, когда к ним привезут полмиллиона французских франков и три тысячи золотых червонцев.

Сабан оставил Борьке человека для связи.

Наконец, связной сообщил ему, что валюта и ценности доставлены.

Разведчики Сабана побывали в конторе и выяснили, что действительно груз прибыл.

И на этот раз действовали, как обычно: группа захвата врывалась в контору, бойцы прикрытия перекрывали все подходы, шоферы подавали машины.

Борька Студент шел вместе с Сабаном.

Но разведка бандитов не заметила, как за час до начала операции все переулки, подъезды-сквозняки и проходные дворы были блокированы сотрудниками МУРа и МЧК.

Бандиты ворвались в контору, но вместо тихих клерков за барьерами сидели милицейские опера.

Бой был коротким и яростным, но бывают такие непонятные случайности — Сабану удалось уйти из кольца. Банда его была практически уничтожена, а он ушел.

Борька Студент, он же молодой сотрудник МЧК Гусев, погиб в перестрелке.

Любопытно, что ни среди задержанных бандитов, ни среди убитых не нашли военного консультанта банды, бывшего офицера. Задержанные называли только его кличку: «Поручик».

На поиски Сабана были брошены лучшие силы. Облавы волной катились по московским кабакам, тайным притонам и малинам, но поиски пока ничего не давали.

Исчез Сабан из столицы. Исчез с концами.

Выплыл он только в Липецкой губернии, в уездном городе Лебедяни. Там жила его родная сестра с мужем и детьми.

Однажды Сабан увидел из окна, как сестра разговаривает с человеком в милицейской форме. Все, решил он, она меня заложила. Сафонов не знал, что «снегирь» — сосед его сестры и попросил у нее соли.

Сабан был невероятно жесток. Он убил сестру, ее мужа и шестерых детей. Восемь трупов лежали на полу в доме.

На выстрелы сбежалась вся улица. Лебедянские мужики выбили дверь. Сабан отстреливался до последнего патрона. Но его все-таки связали и вытащили на улицу.

В официальных документах сказано, что народ потребовал от милиции прилюдно казнить Сабана, а по другим сведениям — его забили насмерть прямо у дома.

Вот как бывает: не случись Февральская революция, не объяви Керенский амнистию, жил бы Колька Сафонов на каторге, ожидая освобождения. Но история распорядилась иначе. И в ней Сабан оставил свой кровавый след.

* * *

Маленький пузатый паровозик, подаренный мне инженером-путейцем, много лет стоял у меня в комнате на книжной полке. Я смотрел на него и вспоминал осенний счастливый день в сорок четвертом году.

Когда железнодорожный генерал рассказывал мне о таинственной даче с башенкой, где прятался известный московский бандит, мне как-то не хотелось в это верить, уж слишком хороши были осенние Сокольники.

Нынче, при повторном пришествии демократии, появились еще более жестокие бандиты, чем Сабан. Ежедневно телевидение радостно оповещает нас о новых «мокрухах» и коррумпированности госаппарата.

Но ни блатняки, ни чиновники-хапуги нового образца не смогут отнять у нас красоту осени, прекрасные книги, нежную музыку.

А пока мы будем радоваться этому — мы непобедимы.

Ночь перед расстрелом

Его расстреляли осенью 1924 года в гараже на Лубянке. Приводить в исполнение приговор именно там было очень удобно. Во-первых, заводился двигатель грузовика, работавший на бензоспиртовой смеси. Рев его заглушал щелчки револьверных выстрелов. Во-вторых, кровь легко смывалась с бетонного пола. В-третьих, трупы сразу же грузились в бортовую машину.

В те годы расстрел называли по-разному: «прислонить к стенке», «отправить в штаб к Духонину», «разменять» и т.д. Но это был сленг Гражданской войны. Во времена НЭПа говорили: «Его отправили в гараж».

Любимец гулявой Москвы куплетист Кока пел в московском кабаре «Нерыдай»:

А третий был штабс-капитаном,
И был он отправлен в гараж,
А там был наказан наганом,
За Врангеля и шпионаж.

Один из тех, кого расстреляли в то утро, написал в своей исповеди:

«Моральные требования заставляли меня принять непосредственное участие в расстрелах. Я себе сказал: я коммунист, подписываю фактически с полным сознанием своей ответственности смертный приговор врагу рабочего класса, неужели у меня не хватит мужества привести в исполнение этот приговор, я считал недостойным для себя, коммуниста, посылать другого малосознательного товарища исполнять этот приговор, считал недостойным не показать ему пример. В первый момент было тяжело. На войне я убивал много, но там другое дело: там действуешь в пылу аффекта, а здесь сознательно отнимаешь самое лучшее — жизнь. Я не знал, как подойти к первому, боялся, что не смогу сразу убить человека и заставлю его напрасно мучиться. Надо было еще, чтобы револьвер первый раз дал сразу три осечки! Когда упал первый человек, я стоял над ним растерянный. Силы воли было много: взял себя в руки и почти всегда участвовал в расстрелах, причем сознательно никогда не одурманивал себя спиртом, как это обыкновенно делалось. Чека была в то время всё, и обыватели держали курс на Чека. Недаром говорили, что все делятся на сидевших, сидящих и тех, которые будут сидеть. Мое имя гремело в Киеве, меня считали грозой и указывали пальцами…»

(В отрывках из рукописи сохранен стиль и орфография оригинала.)

Имя одного из руководителей Киевской чека было Николай Панаретов. Это он написал исповедь, закончив ее за ночь до расстрела. Его биография заслуживает того, чтобы рассказать о нем более подробно.

* * *

Когда-то, совсем мальчишкой, я прочитал книгу, поразившую меня — «Хождение по мукам» Алексея Толстого. Я столько раз за свою жизнь перечитывал ее, что практически выучил наизусть.

Вспомните расхлябанный мягкий вагон, посланцы Махно — Рощин и Лева Задов пьют спирт и едут в Екатеринослав. Задов говорит Рощину: «Мчусь в кровавом вихре».

Эти слова необыкновенно точно характеризуют всю жизнь непростого человека Николая Панаретова: гимназиста, студента, прапорщика в Первую мировую, партийного функционера РСДРП, чекиста, налетчика.

Странная, жестокая, лихая жизнь человека, попавшего в «кровавый вихрь».

* * *

Отец его был врачом, мать — акушерка. Потом семья переехала в Томск, где Николай поступил в гимназию. Обычная трудовая интеллигентная семья, не чуждая либеральных взглядов.

В 1911 году Николай Панаретов едет в столицу продолжать учебу. Он поступает в Кронштадтское военно-морское инженерное училище, но быстро уходит из него. Получить после выпуска серебряные погоны и стать на флоте офицером, как говорили тогда, второй категории — не для него.

Он решает делать гражданскую карьеру и поступает в Петербургский университет.

А через два года начинается война. Он освобожден от призыва; студентов тогда до окончания учебы в армию не брали. Но Панаретов добровольно идет в школу прапорщиков, заканчивает ее и попадает на австрийский фронт. Молодой прапорщик принимает полуроту.

Панаретов оказался хорошим командиром, а главное, храбрым. Он первым поднимался в атаку, отважно дрался, удерживая позиции, ходил в ночной поиск за языком. За полгода он получил следующий чин и первые офицерские награды за храбрость.

В одной из атак Панаретов был ранен и контужен и очнулся в плену. И здесь его жизнь больше напоминает авантюрный роман. Он готовил знаменитый побег генерала Лавра Корнилова, трижды бежал сам.

Его ловили, избивали и после третьего побега отправили в спецтюрьму. Там он начал симулировать паралич правой стороны. Австрийские военные врачи не могли его расколоть и решили обменять на потерявшего ноги австрийского офицера.

Обмен происходил на границе Швеции и Финляндского княжества. Когда носилки с парализованным русским подпоручиком перенесли через границу, больной вскочил и, к великому изумлению собравшихся, начал плясать.

В Петроград он вернулся героем. О нем писали газеты, лучшие салоны столицы распахнули для него двери.

Панаретов закрутил ослепительный роман с красавицей фрейлиной Высочайшего двора Ганецкой.

Предреволюционный Питер гулял, как перед Страшным судом. Все дни Панаретов проводил в кутежах, благо деньги были, и бесчисленных романах.

И грянула Февральская революция. Пробил час авантюристов всех мастей.

Мадам Ганецкая была близка к самому Керенскому и князю Львову.

Перед героем войны открывались перспективы стремительной карьеры. Но Панаретов уезжает на фронт. Офицеры дивизии встречают его как героя. Еще бы, боевой офицер, оказавший помощь в побеге самому генералу Корнилову.

Но Панаретов игнорирует офицерское собрание, организовывает солдатские комитеты и позже вступает в РСДРП. Итак, офицер, увенчанный славой, выбирает большевиков, отказавшись от заманчивых перспектив, предложенных правительством Александра Федоровича Керенского.

Почему?

* * *

Мне думается, решение это было обусловлено внутренней сущностью Панаретова. Тяжелая доля окопного офицера, плен, побеги, избиение в лагерях и тюрьмах закалили его характер, а природная жестокость искала выхода. Его не устраивало правительство либералов-конформистов. Их деяния были неумелы и бессмысленны.

Вспомним хотя бы знаменитую амнистию уголовникам, объявленную Керенским, который заявил, что выпущенные на волю налетчики, мокрушники, медвежатники и квартирные воры пойдут немедленно на призывные пункты, чтобы защищать либеральные идеи.

Этого не случилось. Россия погрузилась во мрак уголовного террора, тем более что новые карательные органы еще не были созданы, а старые — уже уничтожены.

Я привел лишь один пример, а таких напастей были сотни.

Душа Панаретова тосковала по твердой руке, которая могла бы навести порядок в стране. Поэтому он и выбрал большевиков.

* * *

Произошел конфликт между председателем полкового комитета и командиром. Панаретов стреляет в полковника и бежит.

Он уезжает в Киев, где работает врачом его мать. Там и застает его Октябрьская революция. Началась новая страница жизни Николая Панаретова.

Но вернемся на мгновение в московское кабаре «Нерыдай» и послушаем еще одну шансонетку знаменитого Коки:

В те годы грозные я жил на Украине,
Где власть менялась не по дням, а по часам…
Что было, то было.

Немцы, опереточное правление гетмана Скоропадского сменились сечевыми стрельцами Симона Петлюры, потом пришли большевики. Их выбил из города корпус деникинского генерала Бредова, потом опять большевики. Их выгнали из матери городов русских кавалеристы Пилсудского. Но поляки недолго удерживали Киев, они ушли, и вернулись большевики, на этот раз надолго.

Николай Панаретов выбивал сечевиков со станции Киев-товарная, был начальником секретной охраны города, дрался в партизанских отрядах. Дважды был арестован белой контрразведкой и дважды бежал из-под расстрела, во время последнего побега захватил списки деникинской агентуры и передал их в ЧК.

Его избирают секретарем Киевского горкома партии. Панаретов прекрасный оратор, он умеет разговаривать с рабочими и пользуется на предприятиях города незыблемым авторитетом. Но в двадцатом году Киев захватывают польские кавалеристы. После их ухода Николая Панаретова направляют на укрепление кадров чрезвычайных комиссий. Его назначают начальником одной из ключевых оперативных служб — СПО (секретно-политического отдела).

* * *

Ах, Киев!… Прелестный и зеленый, несмотря на войны и разруху. На Крещатике на каждом шагу частные рестораны, вареничные, кафе.

В городе наравне с советскими деньгами ценятся золотые царские империалы, польские злотые, немецкие марки и английские фунты.

Спекулянты и валютчики, налетчики и эсеры, белые заговорщики заполняют кабаки и гуляют, словно в последний раз.

Новый начальник СПО становится секретарем партийной ячейки всех карательных органов города, это дает ему неограниченную власть над своими коллегами.

Панаретов был умен и образован. Он знал, что главное в работе оперативника — агентура. Он вербует людей. Спасает некоторых из «гаража» и делает своими осведомителями.

Многие спасенные им из тюрьмы и от расстрела люди будут его верными помощниками и тогда, когда он уйдет из спецслужбы.

Агенты Панаретова открывали кафе и рестораны, создавали тайные игорные притоны и дома свиданий. Туда, как мотыльки на огонь, слетались спекулянты, заговорщики и бандиты.

Новый начальник СПО оказался прекрасным оперативником. Согласно документам, его отделом были за короткое время раскрыты четырнадцать крупных заговоров.

Именно он добил остатки «Азбуки», шпионской организации знаменитого Василия Шульгина, уничтожил деникинскую резидентуру, польские и савинковские подпольные группы, петлюровский центр атамана Ангела, врангелевскую агентурную сеть, франко-чешское разведывательное подразделение.

Но кроме материалов о шпионаже к начальнику СПО стекались сведения о красивой жизни партийной элиты, об их взятках, незаконных реквизициях, кутежах и связях с проститутками.

* * *

Мы за долгое время Советской власти привыкли к книгам и фильмам о революции, где говорилось об аскетизме и бескорыстии ее вождей. Мы с детства знали, что дедушка Ленин делил свой скудный паек с детьми, что морковный чай и вобла были основной пищей партийных руководителей. Мы столько раз об этом читали и видели в кино, что поверили этому бреду.

На самом деле все обстояло иначе. Власть предержащие и тогда и сегодня жили и живут, как хотят, ни в чем себе не отказывая.

Красивые сказки — для дураков.

* * *

Вернемся к исповеди Николая Панаретова. Я уверен, что человек, знающий, что его расстреляют, не станет кривить душой. Он сам, глядя на партийную элиту, решил жить красиво.

«Постепенно меня заела власть, и я сам обюрократился. Переехал из рабочего квартала в центр, занял квартиру, появился повар, комнаты обвесились коврами, сбросил старую фуражку и теперь стал тщательно одеваться, пешком уже отвык ходить, постепенно втягивал машинально и жену. Она в то время уже была членом партии и работала казначеем Губкома. У нее появился котик, шелковые платья.

Все это было так просто, написал записку в хранилище и конец, казалось, никакого злоупотребления нет, и вдобавок все так делают на твоих глазах».

Хочу пояснить, что хранилище было местом, куда свозились реквизированные у населения ценности.

* * *

Панаретов умело использовал агентурные данные при дележке ценностей. Партработникам это не понравилось, и его направляют председателем ЧК в Умань. В самый центр желто-блакитного бандитизма.

Как пишет Панаретов, здание ЧК в Умани находилось в чудовищном состоянии. В нем даже не был оборудован тюрпод.

Я долго искал разъяснение загадочного слова, пока не выяснил значение этой аббревиатуры.

Тюремный подвал. Вот по какому поводу переживал новый председатель Уманской ЧК.

Панаретов сделал тюрпод, более того, создал специальную кавалерийскую часть, поставил как надо оперативную работу и в несколько месяцев с невероятной жестокостью разгромил в уезде банды.

Кажется, надо праздновать победу. Враг разгромлен, чекистская работа налажена. Но те, кто перевел его в Умань, были людьми памятливыми.

Сначала его замучили проверками, которые не нашли ничего предосудительного. А потом грянула знаменитая партийная чистка.

Вот и его, как бывшего офицера и разложенца (вспомнили повара, квартиру в центре, ковры), исключили из партии и уволили из ЧК.

Проголосовали и пошли в свои увешанные коврами квартиры пить «мартель» и рассуждать о чистоте партийных рядов.

Панаретову не зачли ничего. Ни побеги из белой контрразведки, ни ликвидацию антисоветских центров, ни вычищенный от бандитов уезд.

На заседание парткомиссии пришел известный на Украине чекист, чью работу в свое время высоко оценил представитель ВЧК Николай Реденс. А вышел из здания молодой человек без работы и перспектив.

Вышел озлобленный, ненавидящий, но не сломленный.

Панаретов быстро нашел себе весьма прибыльное занятие. Его приютил Леонид Гацук, которого он в свое время спас от «гаража», сделал своим агентом и открыл для него кафе. Леонид помнил добро и приспособил бывшего опера к делу, связанному с контрабандой. По подложным документам он ездил в Польшу как представитель Киевского военного округа и закупал там товар, который нелегально переправляли к ожидавшему в погранзоне Панаретову.

За несколько месяцев тот стал хорошо разбираться в драгоценных камнях, мануфактуре и парафине.

Появились приличные деньги. Вновь начались кутежи и романы.

Но в начале двадцать второго года пограничники накрыли контрабандное окно через границу. Панаретова спасла лошадь-зверь, унесла его от погони.

Надо было начинать новое дело. Вместе с ним контрабандой занимались братья Партеры, лихие одесские жулики. Они спекулировали, подделывали платежные поручения, печатали фальшивые деньги.

Но быть обычным аферистом и спекулянтом Николай Панаретов не мог. Он любил риск. И начал сколачивать банду налетчиков. Оружия у него было достаточно. Револьверы, пистолеты разных систем и даже гранаты. Все это он прихватил на всякий случай, уходя из ЧК.

Он был слишком опытным оперативником, поэтому в банду отбирал людей проверенных. А «пробивал» он их через свою старую агентуру, которой в свое время нашпиговал Киев.

У него оставались свои люди в ГПУ и в милиции, они тоже не отказывали в помощи своему бывшему коллеге, тем более что он щедро оплачивал услуги.

Наконец состав банды определился. В нее вошли братья Партер, Гацук, Мошенберг и известный налетчик Леня Киевский. Наводку Панаретову давали его бывшие агенты. Из осторожности он использовал их лишь для одного дела. Рассчитывался и больше не встречался.

На первое дело дал подвод бывший стукач Сузиков. Он поведал своему шефу, что в квартире дома на углу Фундуклевской и Нестеровской под кроватью должен находиться чемодан с крупной суммой денег и ценностями.

Они ворвались в квартиру бывшего сахарозаводчика, положили хозяев на пол. Но искомого чемодана не нашли. Как потом выяснилось, хозяева переставили его в другое место.

Взяли серебро, мануфактуру, немного денег, украшения хозяйки квартиры.

На дело Панаретов пошел загримированный, а все остальные закрывали лица платками.

Добыча была небольшой, но первый шаг был сделан. Добытое немедленно продали, а деньги поделили. Панаретов делил честно, в равных долях.

Потом было совершено еще несколько удачных налетов на квартиры киевских спекулянтов. По городу поползли слухи о новой загадочной банде, которая грабит только богатых.

В ноябре 1922 года у Владимирского собора банда напала на артельщика Сахартреста. Гацук «отключил» его ударом по голове, а Панаретов забрал корзину с деньгами. Там было 90 миллиардов рублей, что даже по тем временам считалось крупной суммой.

Это были уже не перепуганные спекулянты. Бандиты подняли руку на госсобственность, и сразу же ими стали заниматься серьезно.

* * *

При чтении рукописи Панаретова поражает обыденность в совершении преступлений. Вошли, заняли квартиру, собрали всех в одной комнате, начали искать деньги и ценности. Забрали и ушли, предупредив, чтобы из комнаты никто не уходил, так как на ручке двери висит граната…

Панаретов писал о налетах, как о привычной и однообразной работе. Для него, привыкшего проводить масштабные и хитроумные оперативные комбинации, она была именно такой.

Только об одном неудавшемся налете он пишет более красочно, и только потому, что там была перестрелка.

* * *

Бывший агент Саша Лысый поведал Панаретову, что его сосед, командир из дивизии Григория Котовского, тайно переправляет по приказу начдива за границу 100 тысяч золотых рублей.

Все, как и нынче: герои революции прячут награбленное за кордоном.

Но вернемся к налету. Панаретов постучал в дверь и сказал, что у него срочный пакет от начдива Котовского. Однако лихой красный конник сразу понял, что это туфта, и начал из маузера палить в дверь. Бандиты выбежали на улицу и бросились к машине. А бравый котовец бил по ним с балкона пятого этажа.

К счастью для людей Панаретова, он был пьян и никто не пострадал. Но история эта наделала много шума. Тем более что на счету у банды уже было более десятка налетов.

Начался активный розыск налетчиков. Панаретов меняет квартиры, ходит по улицам загримированный. Но все же совершает налет на квартиру мануфактурщика Хазанова. Там, кроме хозяев, были гости и один из них, несмотря на грим, опознал бывшего чекиста.

Теперь делом банды занялось ОГПУ. Это уже было серьезно, тем более что чекисты знали, кого искать.

Бывший коллега, начальник раймилиции сделал Панаретову и его людям новые документы, и они уехали в Москву.

* * *

Надо сказать, что в своей исповеди Панаретов подробно пишет о всех бандитах, мошенниках, фальшивомонетчиках и спекулянтах. О налетах и аферах. Но не называет никого из бывших коллег, помогавших ему.

Даже бывших агентов не называет, кроме одной фамилии человека, давшего первый подвод, который, как выяснилось, через шесть месяцев умер.

* * *

Итак, Москва. Разгар НЭПа. Рестораны, кабаре, театры, казино.

Деньги были, тем более что Исаак Партер напечатал огромную сумму фальшивых червонцев, которые Панаретов с компанией втюхали доверчивым лохам в Сызрани, Казани, Самаре. Но никаких денег не хватало Панаретову на разгульную жизнь.

Начался роман с известной опереточной дивой, и, конечно, казино съедало «нажитые» червонцы. В казино у столов с рулеткой собирался весь цвет столичного блатного мира.

Панаретов осторожно заводил новые контакты. Это в Киеве у него были агенты и кореша в ЧК и милиции. В Москве он должен начать с нуля. Деньги кончались, и он стал готовить первый налет в столице.

Весной 1923 года по собственной разработке банда Панаретова совершает первый налет — на квартиру по адресу Солянка, дом 1. Хозяин, некто Айзенфельд, имел свой магазин на Никольской.

Взяли немного. Срочно начали готовить новое дело. В Москве Панаретов сотоварищи совершил за полтора года более десяти налетов.

И хотя его бандой занималась бригада ОГПУ по борьбе с бандитизмом, возглавляемая лучшим оперативником того времени Федором Мартыновым, Панаретов все время исчезал из поля зрения чекистов.

Он не имел связей с уголовным миром Москвы и свои налеты готовил сам, проводил тщательную оперативную проверку.

Несмотря на оперативную подготовку, хитрость, осторожность, он, как и большинство бандитов, погорел на скупщике краденого, хотя Самойлович, его человек, был тоже киевлянином и сбывал награбленное киевским «коллегам». Но в бандотделе ОГПУ тоже сидели не дураки. Операцию по задержанию Панаретова они начали через киевскую агентуру, и вышли на человека, который сбрасывал товар, привезенный из Москвы. Николая Панаретова взяли на квартире Самойловича.

Ну а потом — скорый суд и расстрел.

В тюрьме Панаретов пишет свою исповедь, которую закончил, по словам Мартынова, в ночь перед расстрелом.

* * *

Бывший студент, офицер-герой, секретарь Киевского горкома партии, один из руководителей ЧК становится бандитом. Удивительная метаморфоза.

Но давайте вспомним знаменитого питерского бандита Леньку Пантелеева, тоже работавшего в ОГПУ и незаслуженно выгнанного.

Я вернулся к делу Панаретова, с которым познакомился в 1990 году, после документального фильма, однажды показанного по ОРТ, о молодых ребятах-спецназовцах, ставших наемными убийцами. Они мужественно воевали во всех «горячих точках», были награждены орденами и медалями, хотели остаться служить, но их вышвырнули на улицу. Видимо, новой власти стали не нужны высокопрофессиональные и преданные родине солдаты.

На моей памяти вернувшиеся в сорок пятом молодые лейтенанты, не найдя себя в мирной жизни, уходили в криминал.

Я не хочу оправдывать бандитов и убийц. Но ведь начинали они жить иначе.

Начальник Петербургской сыскной полиции на допросе в комиссии Временного правительства по расследованию преступлений старого режима сказал:

— Россия — это страна, где не умеют ценить людей.

Кто бы ни правил на Руси — царь, Центральный Комитет, президент — отношение к людям не меняется. В этом, видимо, и заключается загадка «таинственной русской души».

Убит в перестрелке

В нашей квартире было много книг. Они теснились на огромных полках в моей комнате, в коридоре, столовой. Полки были сработаны из мореного дуба, совершенно открытые. Книги покупали мои родители, любившие читать и привившие мне с раннего детства трепетное отношение к книгам.

Библиотека была довольно пестрая и собиралась по вкусам семьи. Отец любил исторические романы, мама предпочитала легкое чтение.

Но в кабинете отца стоял таинственный книжный шкаф. Он был всегда заперт, а застекленные дверцы закрывала темная материя. Больше всего на свете мне хотелось проникнуть именно в это таинственное хранилище человеческой мудрости.

Я быстро образовывался во дворе, рядом с которым бушевал Тишинский рынок, знаменитая блатная толкучка. И кореша у меня были соответственные. На первом этаже жил замечательный парень Валька по кличке «Китаец», хотя ничего общего этот веселый блондин с многомиллионным населением страны за Великой стеной не имел. Он был отчаянным книгочеем, работал на заводе слесарем, и о нем все во дворе говорили: «Золотые руки».

Я поведал Вальке о таинственном книжном шкафе. Когда никого дома не было, Валька зашел ко мне, осмотрел шкаф и весело сказал:

— Не трухай, откроем.

Открыть-то было делом несложным, но, чтобы замести следы, следовало закрыть застекленную дверцу. Это прекрасно понимал мой подельник. И хотя отца дома не было, он занимался чем-то за пределами СССР, на посту оставалась мать, которая пользовалась изощренными методами наказания, как то: «две недели без берега».

Каждый день Валька давал мне вариант ключа, и я пробовал его.

Наконец заветный шкаф открылся. Каково же было мое разочарование, когда я увидел в нем кучу книг на немецком и английском, какие-то учебные пособия Военной академии, старую Военную энциклопедию. Ничего, что могло бы заинтересовать меня, я не обнаружил.

Я уж совсем собрался закрыть шкаф, как в углу заметил желтоватую обложку. Я потянул и не ошибся.

Л.Шейнин. «Записки следователя». В углу была таинственная надпись «Для служебного пользования», стоял номер с двумя нулями, цифры я не запомнил. Оговорюсь сразу: после 1953 года книга эта выходила огромными тиражами практически во всех издательствах страны.

Пугающий гриф «Для служебного пользования» вразумил меня, что сей труд из квартиры выносить нельзя. Мы с Валькой читали книгу в моей комнате, когда никого не было дома. И с каждым очерком погружались в мир уголовной романтики.

Особенно сразил нас рассказ о знаменитом питерском налетчике Леньке Пантелееве. Мы были потрясены его романтическим размахом и особым уголовным шиком.

Цитирую по книге Льва Шейнина:

«Но больше всего он любил появляться в нэпманских квартирах в те вечера, когда там пышно справлялись именины хозяйки, или свадьба, или праздновалось рождение ребенка. О таких семейных торжествах Ленька загадочными путями узнавал заранее.

В этих случаях Ленька всегда появлялся в смокинге, далеко за полночь, в самый разгар веселья.

Оставив в передней двух помощников и сбросив шубу на руки растерявшейся прислуге, Ленька возникал, как привидение, на пороге столовой, где шумно веселилось избранное общество.

— Минутку внимания, — звучно произносил он, — позвольте представиться: Леонид Пантелеев. Гостей прошу не беспокоиться, хозяев категорически приветствую!…

В комнате немедленно устанавливалась мертвая тишина, изредка прерываемая дамской истерикой.

— Прошу кавалеров освободить карманы, — продолжал Ленька, — а дамочек снять серьги, брошки и прочие оковы капитализма…

Спокойно и ловко он обходил гостей, быстро вытряхивая из них бумажники, драгоценности и все что придется.

— Дядя, не задерживайтесь, освободите еще и этот карман… Мадам, не волнуйтесь, осторожнее, вы можете поцарапать себе ушко… Молодой человек, не брыкайтесь, вы не жеребенок, корректней, а то хуже будет… Сударыня, у вас прелестные ручки, и без кольца они только выиграют.

Не проходило и десяти минут, как все уже были очищены до конца.

— Семе-э-н! — кричал Ленька в прихожую, и оттуда вразвалку, как медведь, медленно и тяжело ступая, выходил огромный, косолапый дядя с вытянутым, как дыня, лицом.

— Семе-э-н, — продолжал Ленька с тем же французским прононсом, — займитесь выручкой.

Помощник, сопя и тяжело вздыхая, укладывал в большой кожаный мешок груду часов, бумажников, колец и портсигаров.

За столом по-прежнему царила мертвая тишина. Когда Семен кончал свое дело, Ленька снова отсылал его в прихожую и садился к столу.

Он молча наливал себе бокал вина и, чокаясь с хозяйкой, пил за ее здоровье.

Потом, сделав изысканный общий поклон, он удалялся, не забывая оставить в прихожей свою визитную карточку».

Прочитав этот отрывок, я представлял себе высокого элегантного красавца, забирающего деньги у проклятых буржуев, и никак не мог понять, почему угрозыск защищает нэпманов, которые, как объясняли нам в школе, «ведрами пили кровь рабочего класса».

Тогда я так и не узнал, кем был этот таинственный питерский Робин Гуд.

Лев Шейнин писал, что Ленька Пантелеев — бывший телеграфист, до революции должность эта считалась весьма почтенной, начитавшийся авантюрных романов.

После каждого налета он оставлял на месте преступления свою визитную карточку: «Леонид Пантелеев — свободный художник-грабитель». На ней «четким конторским почерком он писал: „Работникам уголовного розыска с дружеским приветом. Леонид“.

Кроме того, по словам Льва Шейнина, Пантелеев отправлял в питерские институты деньги для нуждающихся студентов.

Много позже, занявшись криминальной историей, я выяснил, что визитные карточки «на меловом картоне» оставлял известный до и после революции вышеупомянутый знаменитый налетчик Николай Сафонов по кличке «Сабан», а деньги в Московский университет отправлял его бывший студент Гришка Адвокат.

Так что образ Леньки Пантелеева, налетчика с галантерейными манерами, был, мягко говоря, собирательным.

* * *

Его родители подались в Питер из Жиздринского уезда Калужской губернии в конце XIX века. Иван Пантелкин был согласен на любую работу, чтобы прокормить семью. Сначала они осели в Тихвине, где в 1902 году родился Леонид Пантелкин, будущий налетчик Ленька Пантелеев.

Его отец все-таки обустроился в Питере на фабрике.

Детство Леньки было обычным для таких пацанов из рабочих бараков.

Но он все же окончил начальную школу, что по тем временам было вполне приемлемым образованием, тем более что по окончании он получил похвальный лист «за усердие, прилежание и достаточные успехи».

Не знаю, сыграла ли эта научная награда решающую роль в его дальнейшей судьбе, но ему удалось устроиться учеником в типографию газеты «Копейка».

Первый год он усердно обучался тонкостям набора со шваброй и тряпкой в руке. Рабочий день его длился не менее одиннадцати часов. Он мыл пол, протирал наборные кассы, сортировал свинцовые литеры.

Потом его сделали наладчиком, а позже — учеником наборщика.

Война. Наборщики призваны в армию, и Ленька Пантелкин становится полноправным типографским специалистом. Надо сказать, что в те времена профессия наборщика хорошо оплачивалась.

Ленька Пантелкин стал, несмотря на молодость, вполне солидным человеком. Он много читает, тем более что книги набирались в его типографии.

Революцию семнадцатого он встретил как праздник. Несмотря на молодость, записался в отряд Красной гвардии и после работы шел на военную учебу.

После октябрьского переворота Пантелкин получил первое боевое крещение: вместе со своим отрядом штурмовал Владимирское юнкерское училище. Тогда впервые он увидел смерть, впервые стрелял, стараясь попасть в человека.

А в 1918 году отряд красногвардейцев бросили под Нарву. Необходимо было любой ценой остановить наступление немцев.

Бой был коротким. Немцы, вояки опытные, наголову разбили рабочий отряд, и Ленька попал в плен.

Правда, в этом бою он впервые убил человека.

Бежал Пантелкин из плена в апреле девятнадцатого года. С трудом он добрался до Ямбурга и решил не возвращаться в голодный Петроград, тем более что почти все типографии в городе были закрыты. Он записывается в регулярную Красную армию. Его с радостью зачисляют в красноармейцы, но в звании этом высоком он ходит недолго. Как потомственного пролетария его переводят в особый отряд ВЧК.

Начались «суровые чекистские будни». Отряд изымает хлеб у кулаков и мануфактуру у фабричных, берет золотишников и охраняет важные объекты, арестовывает и расстреливает врагов революции. Ленька Пантелкин был беспощаден к ним. Приводил приговоры в исполнение охотно и старательно.

Это не осталось незамеченным. Красная армия выбила части Булак-Балаховича из Пскова, и Ленька становится комиссаром (оперуполномоченным) Псковской ЧК.

Итак, ему семнадцать лет. Он носит кожаную куртку и фасонистые сапоги, на поясе у него болтается маузер, а главное, он получил неограниченную власть над людьми. Он может арестовать и освободить, расстрелять или помиловать.

И именно это пьянит молодого Леньку Пантелкина сильнее, чем самогон или спирт. Через несколько месяцев его, как молодого и растущего оперативника отправляют на учебу в Петроград.

В 1921 году, поступив на работу агентом-контролером в Псковскую транспортную ЧК, Ленька меняет фамилию на более благозвучную. Так появляется новый сотрудник — Леонид Пантелеев. Под этой фамилией он становится кандидатом в члены ВКП(б).

Гражданская война уходила в прошлое, жизнь налаживалась. НЭП открыл новые перспективы для деловых людей. Леонид Пантелеев по-прежнему получал паек и мизерную зарплату.

Но однажды в пивной «Кострома» он и его коллега Варшулевич знакомятся с неким Васильевым, который предлагает им выгодное дело.

Не надо грабить и убивать, нужно лишь встретить Васильева в Питере и проводить до Пскова.

Так Ленька и Варшулевич стали «крышей» сбытчика краденого. Васильев возил к границе меха и ценности, взятые бандой питерских налетчиков. Васильев щедро расплачивался со своими телохранителями.

У Леньки появились неплохие костюмы, часы, обувь. Были деньги на баб и выпивку, и жизнь казалась необыкновенно прекрасной.

Новый, двенадцатый по счету, председатель Питерской ЧК Мессинг решил покончить с бандитизмом в колыбели революции и попросил помощи у Федора Мартынова, начальника особой группы по борьбе с бандитизмом.

В Питер приехали московские опера, которые начали аккуратно и оперативно грамотно разрабатывать крупные банды.

Для Пантелеева это кончилось трагически. Однажды, когда они встретились с Васильевым, их повязала особая группа.

Так попал доблестный чекист в губернский домзак № 1 на Шпалерной улице. Его не расстреляли, что по тем временам было крайне странно. Но об этом мы поговорим позже.

Отсидел Ленька в домзаке три месяца и вышел на волю чекистом-расстригой. Правда, в камере он подружился с неким торговцем Вельманом, который на самом деле был зловредным наводчиком.

Мандата нет. Маузер отобрали. Славное время власти над соотечественниками закончилось.

* * *

Многие, кто до меня писали о Леониде Пантелееве, считали, что в налеты он пошел от жажды риска и любви к красивой жизни. Но из многих недоговорок старых сыщиков я понял, что Леньку не просто помиловали на Шпалерной улице. Он вышел, и сразу же начались налеты на квартиры самых знаменитых нэпманов — меховщика Богачева, доктора Грилихеса, ювелира Самойлова.

Те, кто впоследствии будет давать показания по налетам, отмечали, что Ленька жил скромно и никаких особых денег и ценностей у него не было.

Как водится на Руси, власть всегда нуждается в деньгах, в том числе и родная советская, которая добывала их любыми путями.

Есть версия, которую, кстати, поддерживает мой коллега Гелий Рябов, написавший сценарий фильма «Рожденная революцией», что Ленька просто экспроприировал ценности для питерского ОГПУ.

Иначе чем объяснить, что он не взял ни одной государственной копейки и не ограбил ни одного человека, не имевшего отношения к коммерции. А такие люди в Питере были. Актеры, инженеры, партработники, художники.

Налетчик подобного уровня вполне мог оприходовать пару трудсберкасс и унести приличный куш.

Но Ленька Пантелеев почему-то этого не делал.

Почему? Для чего он представлялся нэпманам полным именем? Чтобы показать свою удаль? Нет. Он был оперативником ЧК и знал отлично, что такое конспирация. Ни на одном из налетов он не пролил ни капли крови.

Пистолет использовался только для устрашения.

Но кроме ГПУ в Питере был уголовный розыск. В отличие от столицы, где партчинуши незамедлительно выгнали всех старых сыщиков, в Питере работали такие мастера-криминалисты, как бывший начальник сыскной полиции Андрей Кирпичников, Сергей Корнев, Андрей Горин. Они выучили оперативному мастерству лучших советских сыщиков тех лет — Ивана Бодунова, Сергея Кондратьева, Михаила Суббоча.

Леньку Пантелеева взяли в обувном магазине Бекли на Невском. Он выбирал себе новые фасонистые туфли. Брали его Бодунов, Шальдо и Бардзай.

Там впервые Ленька применил оружие и тяжело ранил инспектора Пашу Бардзая, который через час скончался в Конюшенной больнице.

Пред светлые очи начальника губернского угрозыска Леонида Петржака Пантелеева доставили еле живого. Видимо, опера били его от души.

Его отправили в Кресты, но он бежит оттуда. По сей день неизвестно, как это случилось.

Л. Шейнин намекал, что питерские бандиты организовали побег своему кумиру. Но Ленька не был связан с уголовным миром!

Предположение, что Леньку Пантелеева из-под стражи освобождает эсер, вряд ли верно. Судя по некоторым документам, которые мне довелось читать, и по рассказам бывалых людей, все выглядело совсем иначе.

Ленька бежал с подельником. Им в руки неведомым образом попал план тюрьмы с отмеченными крестиками дверями, которые были не заперты. Несколько раз во время побега кто-то выключал электричество в Крестах.

В газете «Известия» за 1922 год появилась заметка, в которой автор требовал ввести на нэпманов новый налог — ресторанный. Поел икры и жареного поросенка, попил шампанское и шартрез — плати вдвое против цены. Деньги должны идти в Поволжье, где пухнут и умирают от голода люди.

Возможно, в 1922 году деньги, собранные у нэпманов, шли в «Помгол», так именовалась организация, оказывающая помощь голодающим.

Работа Леньки Пантелеева на ОГПУ в качестве экспроприатора — моя версия, основанная на документах, рассказах и некотором жизненном опыте, приобретенном в течение продолжительной жизни в нашей стране.

* * *

Но версия — версией, а теперь вернемся к установленным фактам.

Итак, Пантелеев на свободе. Из Крестов вышел человек, ненавидящий сотрудников угрозыска и, как говорили очевидцы, поклявшийся отомстить им.

Кстати, ему удается узнать адрес Сергея Кондратьева, одного из оперов, лупивших его. Вместе со своим подельником Гавриловым Ленька едет за город, где снимал комнату Кондратьев, но застает дома только его жену Машу. А с бабами Пантелеев не воевал.

После «душевной беседы» на Дворцовой, стоившей Леньке сломанных ребер и выбитых зубов, он становится неуправляемым. Он грабит и убивает всех подряд, независимо от социального положения.

Теперь стреляет первым. А надо сказать, что это Пантелеев умел делать. Обучаясь на курсах ВЧК, он прошел спецподготовку по стрельбе и умел поражать противника с двух рук в движении, сквозь карман, научился вести огонь «флешем» — особым приемом, которым пользуются в спецвойсках по сей день.

Итак, он применяет оружие исходя из старой военной мудрости — хорошо стреляет тот, кто стреляет первым.

За январь 1923 года он убил десять человек и «слепил» больше двадцати «гоп-стопов», то есть уличных грабежей, и пятнадцать налетов.

Если до 4 сентября 1922 года он никогда не пускал в ход оружие, то теперь делал это постоянно.

Оперативники знали его блатхаты и все время устраивали там засады. Но Ленька всегда уходил, оставляя кровавый след.

На одной из малин, почувствовав опасность, он с порога начал стрелять, «завалив» хозяйку и двух оперов ГПУ.

Среди питерских налетчиков, с которыми Пантеелеев сблизился после своего побега, он получил кличку «Ленька Фартовый». Фарт — это воровская удача. А она не может длиться бесконечно.

Двенадцатого февраля 1923 года молодой опер ГПУ Иван Бусько получил задание организовать засаду на малине по Можайской улице. И вышел в адрес с пятью бойцами. Молодого и не очень опытного опера отправили туда для профилактики, не надеясь, что он встретит там Пантелеева.

А ночью в угрозыск сообщили, что на Можайской перестрелка, есть убитые и раненые.

Неужели Пантелеев все-таки пришел туда и перебил засаду?

Когда сыскари из 3-й бригады угрозыска примчались на Можайскую, то увидели живого и здорового Ваню Бусько и лежащего на полу человека в кожаной куртке и щегольских хромовых сапогах. Рядом с убитым валялись маузер и браунинг. Это был Пантелеев, и убил его паренек, всего лишь месяц назад зачисленный в ГПУ.

В соседней комнате под стволами карабинов сидел известный налетчик из его банды Мишка Корявый.

Наутро все питерские газеты сообщили о гибели бандита. Труп Пантелкина-Пантелеева был выставлен на всеобщее обозрение в морге Александровской больницы.

* * *

У каждого времени свои герои. Ленька Пантелеев сначала был действующим лицом криминальных очерков питерских газетных репортеров, потом героем воспоминаний сыщиков, потом материализовался на телеэкране, а в двадцать пятом году в ленинградском художественном альманахе «Ковш» появилась поэма Вероники Полонской «В петле».

Приведу лишь одно четверостишие:

Ленька Пантелеев
Сыщиков гроза,
На руке браслетка,
Синие глаза…

Позже в очерке Льва Шейнина перед читателями предстал элегантный высокий красавец бандит.

Бывший прокурорский генерал, ставший в свое время известным литератором, сочинил трогательную историю питерского бандита с жестокой любовью и буффонадным описанием налетом. И не зря он в своей книге назвал его бывшим телеграфистом, видимо вспомнив незабвенного Ятя из чеховской «Свадьбы».

Но я могу его понять. Написать в те годы подлинную трагедию рабочего паренька, красноармейца, чекиста, который погнался за легкой копейкой и потерял все, было просто невозможно. Ведь в наших органах работали люди «с пламенным сердцем, чистыми руками и холодной головой».

Шейнин даже портрет Пантелеева написал заведомо неточно. На самом деле Ленька был небольшого роста, худенький. Он никогда не носил элегантных шуб, предпочитал кожаные куртки, фасонистые галифе и сапоги хорошего хрома, то есть одевался так, как все его бывшие коллеги по Псковской ЧК.

Когда-то похожие уголовные истории писал эмигрировавший в 1918 году известный в те годы беллетрист В.Брешко-Брешковский.

Видимо, прежде чем стать следователем, гимназист Лева Шейнин зачитывался этими душераздирающими романами.

Элегантный бандит — герой двадцатых годов.

Когда я писал этот очерк, на экранах телевизоров появился многосерийный фильм «По прозвищу Барон».

И снова, как при НЭПе, его герой — элегантный и справедливый вор. Ну чем не Ленька Пантелеев в интерпретации Льва Шейнина?

Вот уж воистину: история повторяется сначала как трагедия, потом как фарс.

Даже криминальная история.

Король Молдаванки

Бывает же так: выходишь на улицу, и тебе сразу же везет. Я собирался купить новый номер журнала «Юность» с нашумевшей повестью Толи Гладилина «Хроника времен Виктора Подгурского». Номер этот, несмотря на огромный тираж журнала, стал бестселлером, но у меня был добрый знакомый в книжно-журнальном киоске у кинотеатра «Центральный» на Пушкинской площади, он мне откладывал печатный дефицит.

«Юность» он достал из-под прилавка. Расплачиваясь, я пробежал глазами по витрине и сначала подумал, что мне это привиделось. Совершенно открыто под стеклом стоял недавно вышедший томик Исаака Бабеля.

После ХХ съезда КПСС к нам начали возвращаться некоторые реабилитированные авторы. Появление И. Бабеля вызвало в Москве подлинный бум.

В книжных магазинах выстраивались змееобразные очереди, чернокнижники на Кузнецком и в проезде Художественного театра заламывали за томик в сером переплете баснословные цены.

И вдруг искомая мною книга совершенно открыто стоит в обычном книжном ларьке. С богатой добычей я пошел вниз по Горького и решил зайти в «Националь» пообщаться с друзьями.

Обеденное время кончилось, и кафе было полупустым, только у окна сидел мой друг, ассистент кинорежиссера Лукова Леня Марягин, а с ним плотный крепенький мужичок в двубортном костюме стального цвета, Исаак Маркович Зайонц, знаменитый деятель с Мосфильма. Когда-то он был директором картины «Веселые ребята».

Я поздоровался. Присел к ним за стол.

— Раздобыли Бабеля? — Зайонц взял в руки книгу. Усмехнулся и начал ее листать. — Вот, послушайте откровения Реба Арье-Лейба.

И Зайонц звучно, по-актерски прочитал кусок из рассказа «Как это делалось в Одессе»:

«…Вам двадцать пять лет. Если бы к небу и к земле были приделаны кольца, вы схватили бы эти кольца и притянули бы небо к земле. А папаша у вас биндюжник Мендель Крик. О чем думает такой папаша? Он думает об выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде, об своих конях — и ничего больше. Вы хотите жить, а он заставляет вас умирать двадцать раз на день. Что сделали бы вы на месте Бени Крика? Вы ничего бы не сделали. А он сделал. Поэтому он Король, а вы держите фигу в кармане».

Он прочитал, вернул мне книгу и сказал:

— Золотая проза, молодые люди. Сейчас никто так не напишет. А Беню Крика по кличке Король я знал. Вернее, его прототипа. Звали его Моисей Винницкий, а кличка у него была «Мишка Япончик». Я тогда работал в Одесской ЧК и принимал участие в его ликвидации.

Так я впервые услышал о знаменитом одесском налетчике.

* * *

Я забыл об этом разговоре и вспомнил его через несколько лет, когда приехал в Одессу в командировку и между делом начал интересоваться судьбой Мишки Япончика.

* * *

Одесса. Ноябрь 1918 года.

Красных выбили гайдамаки. А их в свою очередь прогнали части Добровольческой армии. В городе царили хаос, разруха, бандитизм.

Одесса становится зоной французских интересов. Скоро, очень скоро в порт должны войти корабли с солдатами Иностранного легиона, сенегальскими стрелками и морской пехотой.

Но до этого в городе надо навести хоть приблизительный порядок. Нужен человек, который возглавит разрозненные подразделения Белой армии, организует надежную оборону и покончит с бандитами и большевистским подпольем.

Французский консул Энно и знаменитый монархист Василий Шульгин находят такого человека.

Генерал-губернатором Одессы и командующим войсками становится человек с фамилией провинциального актера — Гришин-Алмазов.

Он — генерал-майор артиллерии. Ему тридцать восемь лет. За его плечами две войны — японская и мировая.

Офицеры-добровольцы впервые слышат о таком генерале. Они знают только командира мортирного дивизиона подполковника Гришина. Им неизвестно, что, внезапно став военным министром Сибирского эсеровского правительства, Гришин за несколько дней производит себя в полковники, а потом надевает генеральские погоны.

Он среднего роста, большеглаз, для офицера хорошо образован, решителен и жесток.

За несколько недель он объединяет разрозненные части, создает фронт и начинает наводить порядок в городе.

Круглые сутки по Одессе ходят офицерские патрули. Уголовников расстреливают на месте. Контрразведка вместе с вновь созданной полицией устраивает широкомасштабные облавы.

Однажды Гришин-Алмазов получает письмо. Король одесских налетчиков Мишка Япончик предлагает ему оставить уголовников в покое: «Мы не гайдамаки и не большевики» — и за это обещает не трогать белых офицеров.

* * *

У любой войны есть определенные правила. Но это не относится к гражданской. Она всегда порождает беспредел и кровь.

Я не читал этого письма. Но по архивам и воспоминаниям я хорошо представлял Гришина-Алмазова. Офицер, прошедший две неудачные войны, следовательно, человек предельно озлобленный.

После тюрьмы, в которую его упрятали большевики в семнадцатом году, после ожидания расстрела и побега, он ушел в подполье, где под псевдонимом «Алмазов» руководил офицерской боевой организацией.

Когда же против большевиков восстал чехословацкий корпус, он вместе с чешским капитаном Гайдой кроваво давил выступления большевиков в Новониколаевске, Челябинске и Омске. В тридцать восемь лет он успел побывать военным министром в Омской эсеровской директории.

Гришин-Алмазов не щадил ни себя, ни, естественно, других. Это испугало либералов, и его убрали с поста военного министра. Его должность занял адмирал Колчак.

Гришин-Алмазов никогда не прощал обид. Вместе с атаманом Красильниковым и комендантом Омска полковником Волковым они участвуют в заговоре против эсеров и приводят Колчака к власти в Сибири.

Но сделал он это не ради легендарного адмирала, а стремясь отомстить председателю Директории эсеру Авксентьеву и его правой руке Зензинову. При аресте их до полусмерти избили казачки Красильникова.

Он помогал свергать правительства, а тут вдруг — какой-то вор.

Безусловно, письмо короля Молдаванки он посчитал оскорблением своей офицерской чести и объявил Япончика личным врагом. Это был бесклассовый конфликт, разборка двух авантюристов.

* * *

Покушений на свою жизнь Гришин-Алмазов не боялся. У него был особый татарский конвой. Семьдесят кавалеристов поклялись на коране в верности генералу.

Начальник контрразведки подполковник Бразуль получил точные указания, и его агентура была четко сориентирована на выявление бандитских притонов и блатхат.

Контрразведка — организация военная, она работала умело и четко.

Через неделю подполковник Бразуль положил на стол генерала рапорт. Были сформированы офицерские отряды. Переодетые в штатское добровольцы проникли на Молдаванку, окружили притоны и забросали их гранатами.

Погибло около пятидесяти бандитов, а сколько непричастных — никто не считал. Война, она и есть война.

Много позже большевистские газеты напишут об этом, как о карательной экспедиции в рабочие районы Одессы.

Но и Япончик не прощал обид. Его люди начали убивать офицеров. В основном окопников, вырвавшихся с фронта в веселую Одессу.

Тогда Бразуль разыскал трех оставшихся в живых опознавателей из почившей в бозе сыскной полиции. В те давние времена, когда не очень надеялись на фотографию и дактилоскопию, в летучих отрядах сыскной полиции служили чиновники с потрясающей зрительной памятью. Они присутствовали при допросах, проводили время в тюрьмах и на пересылках, запоминая лица преступников. Профессия эта в русском сыске считалась весьма почтенной.

Вместе с офицерами опознаватели ходили по ресторанам, казино и варьете центра Одессы и выявляли бандитов.

Их немедленно расстреливали в ближайшей подворотне.

Бандиты Япончика покинули центр любимого города и затаились на Молдаванке, Пересыпи, Дальних Мельницах.

Грабить банки и почты они начали в близлежащих городах.

На окраины добровольцы не лезли, там кроме бандитов были рабочие дружины, а в знаменитых катакомбах прятались красные партизаны.

Город поделили на сферы влияния.

Но белые недолго удерживали юг Украины, им пришлось оставить Одессу и отступить в сторону Новороссийска.

В город пришли красные. Заработали ЧК и уголовный розыск.

Перемена власти стала для Мишки Япончика трагедией. Он был не только налетчиком, но и стал удачливым коммерсантом.

Не правда ли, все повторяется?

Он владел рестораном-варьете «Монте-Карло» на Мясоедовской улице, дом 6, и лучшим в городе киноиллюзионом «Карсо» на Торговой.

У него были далеко идущие планы — покупка двух казино и Одесской кинофабрики.

Так все-таки кем был человек, с которого Бабель писал своего Беню Крика?

Для ответа на этот вопрос давайте посетим Запорожскую улицу на Молдаванке.

* * *

У этой улицы по сей день дурная слава. Издавна она была улицей воровских притонов, сомнительных пивных и грязных публичных домов.

Именно там 30 октября 1891 года в семье еврейского фургонщика Меера-Вольфа Мордковича Винницкого родился сын Мойше-Яков, которого потом запишут как Моисея Вольфовича Винницкого.

Когда ему исполнилось пять лет, умер отец-кормилец, и в десять лет мальчик пошел учеником в матрасную мастерскую.

Надо было помочь семье, он у Доры Зельмановны был пятым. Одновременно он посещал еврейскую школу и закончил четыре класса, то есть, по тем временам, получил начальное образование. Со свидетельством об окончании начальной школы человек мог сдать экзамены на первый классный чин, получить фуражку с кокардой и стать чиновником, мог пойти вольноопределяющимся в армию и держать испытания на прапорщика, пойти в телеграфисты или в полицию.

Мог бы, если бы не был евреем.

Поступить же в реальное училище Цукермана и получить среднее образование не было средств. И Мойша Винницкий в шестнадцать лет идет работать электриком на завод «Анатра». У него была перспектива стать мастером, неплохо зарабатывать, завести свою семью, но в жизнь вмешалась большая политика.

После постыдного поражения в японской войне под давлением общественности Николай II даровал Манифест о гражданских свободах. Для юга Российской империи этот странный документ стал поводом для еврейских погромов.

«Черная сотня» благодаря царскому манифесту стала легальной организацией.

По Одессе тоже прокатилась волна еврейских погромов.

Молодежь Одессы, евреи, украинцы и русские, взяли в руки оружие и объединились в боевые дружины для борьбы с погромщиками.

Мойша вступил в отряд анархистов-террористов и с пистолетом в руках защищал Запорожскую улицу от черносотенцев.

Наконец полиция проснулась от недельной спячки и стала наводить порядок. В городе все утихло. Но Моисей Винницкий не вернулся на завод. Смолоду взяв в руки пистолет, он не расставался с ним до конца жизни.

Он считал себя не бандитом, а идейным борцом.

В их группе в основном была молодежь, бывшие гимназисты, студенты, рабочие. Национальный состав самый пестрый.

На борьбу с тиранией нужны были деньги. Поэтому группа поначалу обложила данью одесских коммерсантов.

Они производили эксы (экспроприации), врывались в богатые квартиры, вязали хозяев, забирали драгоценности и деньги.

Грань между эксом и обычным налетом постепенно размывалась. Ведь деньги можно просто поделить, чтобы каждый революционер не испытывал материальных трудностей.

Моисей Винницкий был смуглым, широкоскулым, с раскосыми глазами. Поэтому в своей группе, именовавшейся «Молодая воля», он получил кликуху «Япончик». А имя Моисей отпало само собой, и он становится анархистом-боевиком Мишкой Япончиком.

В 1907 году Мишка Япончик руководит налетом на мучную торговлю Ландберга. Пришлось пострелять в воздух, но зато улов был неплохим.

Следующий налет был на квартиру ювелира Ланфера в октябре того же года. Здесь взяли очень много. Как говорят налетчики: «Ушли тяжелые».

Винницким занималась не только сыскная полиция, но и Охранное отделение. Он был для политической полиции не просто налетчиком, — анархистом-террористом.

Его арестовали там, где Япончик меньше всего ожидал, — в самом шикарном публичном доме Одессы. Мишка Япончик, как, впрочем, и другие уголовники, ходил сюда совершенно спокойно.

Хозяйка дома, мадам Мозес, исправно платила полиции большие деньги, и та не только оберегала ее от налетов, но и сама не мешала гостям веселиться.

В декабре 1907 года Охранному отделению стало известно, в какой день в публичный дом придет один из руководителей боевой организации эсеров.

Облава была неожиданной и проведена жестко. Мадам Мозес опомниться не успела, как в доме появились холодновато-вежливые жандармские офицеры, филеры в штатском и чиновники охранки. Один из филеров случайно опознал среди гостей Мишку Япончика.

Второго апреля 1908 года окружной одесский суд вынес свой приговор: Моисей Винницкий был лишен всех прав и состояния и отправлен на каторжные работы в Сибирь на двенадцать лет.

Пришлось Мишке Япончику сменить лазоревый пиджак из мануфактуры Френкеля на полосатую куртку с бубновым тузом на спине.

На каторгу он попал как политический, но крепко сошелся с уголовниками — вместе с ним тянули срок несколько знаменитых московских налетчиков.

Но грянул семнадцатый. И министр-председатель Керенский объявил всеобщую амнистию. Мишка Япончик на свободе. Он приезжает в Москву к своим друзьям по каторге. Зачем — неизвестно. Никаких данных об этом в архиве уголовно-розыскной милиции Москвы нет.

В Москве Япончик задержался ненадолго.

Домой! Домой! Скорее в милую Одессу.

Домой приехал не мальчик-анархист, а каторжанин, воровской «иван».

Из старых подельников и фартовых ребятишек он сколачивает банду.

А в это время в городе идут бесконечные бои между гайдамаками и белыми.

Пользуясь неразберихой, банда Япончика берет на Ближних Мельницах почтовое отделение. Куш приличный, но все же меньше, чем ожидалось.

Тогда Мишка Япончик планирует налет на румынский игорный клуб.

Бандиты одеваются в матросскую форму, ее Япончик одалживает у знакомого анархиста на вещевом складе Черноморского флота. На бандитах бескозырки с надписями «Ростислав» и «Алмаз». Они врываются в клуб в самый разгар игры и «именем революции» забирают 100 тысяч, после этого изымают у посетителей драгоценностей и денег еще на 200 тысяч.

Эта операция наделала в Одессе много шума.

Даже песня появилась:

«Ростислав» и «Алмаз», за Республику,
Наш девиз боевой — резать публику…

Все налеты остаются без последствий. В Одессе некому бороться с бандитами. Полиции, как таковой, не существует. Милиция, создаваемая каждой новой властью, непрофессиональна и бессильна.

Город постоянно переходит из рук в руки, властям не до уголовников. Решаются вопросы политические. Мишка Япончик умело стравливает различные банды. Главари их, такие авторитетные, как Цыган, гибнут в разборках, а Япончик постепенно берет под свой контроль все одесские окраины.

Он первым создает воровской «общак» и становится его казначеем. Деньги, полученные от налетов, он не прогуливает, как раньше, в кабаках, а вкладывает в дело.

Он держит одесскую барахолку, торгует «живым товаром» и наркотиками.

Но вместе с тем он не прерывает своих старых контактов с анархистами, дает оружие большевикам-подпольщикам, малую толику награбленных денег раздает в рабочих кварталах.

Делает он это не от горячей любви к революционерам, а на всякий случай. Слишком уж часто меняется власть в городе.

И он оказался прав. В 1919 году в Одессу входят части Красной армии, чтобы остаться в ней навсегда.

Военное положение под Одессой очень сложное, к городу рвутся петлюровцы, деникинцы наступают со стороны Новороссийска, окрестные уезды горят в пламени восстаний.

Япончик приходит в особый отдел 3-й армии и предлагает организовать особую часть из одесских «борцов за свободу», то бишь бандитов.

Время было тяжелое. Каждый штык мог оказать неоценимую помощь.

Япончика поддержал руководитель Одесской ЧК знаменитый Реденс, который покровительствовал королю Молдаванки.

Что связывало одесского бандита и будущего свояка Сталина, впоследствии начальника Московского управления НКВД, неизвестно.

Но факт остается фактом. Реденс поручился за Япончика.

Мишке Япончику разрешают сформировать батальон особого назначения.

Но формирование новой воинской части шло настолько успешно, что батальон был переименован в 54-й имени Ленина советский стрелковый полк 3-й армии.

Командиром полка был назначен Моисей Винницкий, комиссаром — Александр Фельдман, бывший анархист.

Перед отправкой на фронт полк прошел парадным маршем по улицам Одессы. Его командиру военком города вручил серебряное революционное оружие.

Полк состоял из трех батальонов. Два из них были сформированы из добровольцев — одесских налетчиков.

В июле полк прибыл в распоряжение штаба 4-й дивизии, которой командовал Иона Якир.

В первом бою одесские бандиты показали себя с хорошей стороны. Они лихо забросали гранатами петлюровские окопы и выбили самостийников с позиции. Но противник подтянул артиллерию и после короткого обстрела вернул занятые позиции.

Налетчикам война не понравилась. Одно дело — грабить безоружных и вступать в перестрелки с уголовкой, и совсем другое — сидеть в окопах под обстрелом трехдюймовок.

Часть бандитов бросила позиции и решила самостоятельно добираться до Одессы, а другая часть сподвижников Япончика начала митинговать и угрожать командованию.

Чем это кончилось, свидетельствует архивный документ. Автор его не очень разбирался в воровских кликухах, поэтому кое-что перепутал.

«Одесскому окружному комиссару по военным делам.

Доклад.

4-го сего августа 1919 года я получил распоряжение со станции Помошная от командующего внутренним фронтом т. Кругляка задержать до особого распоряжения прибывающего с эшелоном командира 54-го стрелкового Советского Украинского полка Митьку Японца.

Во исполнение поручения я тотчас же отправился на станцию Вознесенск с отрядом кавалеристов Воскресенского отдельного кавалерийского дивизиона и командиром названного дивизиона т. Урсуловым, где распорядился расстановкой кавалеристов в указанных местах и стал ожидать прибытия эшелона.

Ожидаемый эшелон был остановлен за семафором. К остановленному эшелону я прибыл совместно с военруком, секретарем и командиром дивизиона и потребовал немедленной явки ко мне Митьки Японца, что и было исполнено.

По прибытии Японца я объявил его арестованным и потребовал у него оружие, но он сдать оружие отказался, после чего я приказал отобрать оружие силой.

В это время, когда было приступлено к обезоруживанию, Японец пытался бежать, оказал сопротивление, ввиду чего был убит, выстрелом из револьвера, командиром дивизиона.

Отряд Японца, в числе 116 человек, арестован и отправлен под конвоем на работу в огородную организацию.

Уездвоенком М. Синюков».

Видимо, «огородная организация» в те годы была еще одним синонимом расстрела.

* * *

Константин Паустовский в своей книге «Повесть о жизни» писал, как Бабель поселился на Молдаванке в квартире наводчика Цыреса.

Бандиты не очень приветливо встретили появление этого «фраера». Но все же Бабеля не трогали. Бог с ним, пусть собирает свой молдаванский фольклор. Тем более что он уже был известным литератором и дружил с «босяцким писателем» Максимом Горьким.

Несколько месяцев прожил Исаак Бабель в самом центре одесского бандитизма. После того как бандиты убили Цыреса за «туфтовую» наводку, Бабель вернулся домой, собрав материал для «Одесских рассказов».

Так родился Беня Крик.

* * *

В 1926 году по сценарию Бабеля на Одесской кинофабрике режиссером Владимиром Вильнером был снят фильм «Беня Крик», в основу которого писатель положил судьбу Моисея Винницкого.

У фильма была короткая жизнь. Несмотря на столпотворение у кинотеатров, он был запрещен лично Лазарем Кагановичем.

Прошло шестьдесят лет, и на экране опять появился Беня Крик.

Вот он стоит у отцовской конюшни, элегантный и красивый. И мы не можем понять, кто это, Максим Леонидов или знаменитый Мишка Япончик, ставший по воле писателя Беней Криком.

Прошли годы, в них затерялись имена комиссаров и чекистов, а Моисей Винницкий продолжает жить под литературным псевдонимом.

Я хочу привести еще одну цитату из рассказа «Как это делалось в Одессе»:

«— Господа и дамы, — сказал Беня Крик, — господа и дамы, — сказал он, и солнце встало над его головой, как часовой с ружьем».

Бессмертен талант. А поэтому бессмертен герой, созданный им. Даже если его прототипом стал кровавый бандит Мишка Япончик.

Глава пятая

Прогулки в прошлое

Рассвет в дюнах

Мимо меня к памятнику свободы шла колонна пожилых людей. Толпа на тротуаре встречала их радостными криками, цветами. Трещали на ветру бумажные национальные флажки.

К памятнику Латвии, держащей в поднятых руках три звезды, двигались бывшие эсэсовцы латышского легиона и оставшиеся в живых бойцы национального сопротивления, именуемые в просторечии «лесными братьями».

Я смотрел на их отрешенно-счастливые лица, на радость толпы на тротуарах, и мне казалось, что я попал на съемку очередного фильма из заграничной жизни, которые режиссеры нашей страны любили снимать в Прибалтике.

Но это была не съемка, а жестокая реальность на улицах Риги. Мимо меня проходили не старики из массовки, а бывшие «лесные братья».

Я стоял, смотрел на них и не мог понять, как мне относиться к ним. Одно я знал точно: Прибалтика, которую я так любил раньше, исчезла для меня навсегда.

Мимо меня шли реальные персонажи моих повестей и сценариев. Люди, которые в далекие сороковые ранили моего друга Игоря Скорина и оставили памятную зарубку моему дяде.

А на тротуарах надрывались от радости молодые ребята в каких-то форменных фуражках. Они что-то скандировали грозно и пугающе.

Независимая Латвия переживала повторный процесс национального возрождения.

* * *

…Когда становилось совсем невмоготу от суетной столичной жизни, я уезжал работать в Соукрасты. Есть такое прелестное тихое место под Ригой, рядом с Эстонией.

Я засыпал под шум прибоя. В открытое окно залетал ветерок и приносил запахи хвои и морской воды. А рано утром меня будили птицы.

Так я жил на берегу моря, постепенно отходя от московской жизни. От редакционной суеты, ночных споров в ресторане ВТО, личных проблем.

В этот приезд мне немыслимо повезло. Старые опера, работавшие с Игорем Скориным, дали мне потрясающий материал по банде Любиня.

В 1948 году рижские уголовники переоделись в старое военное шматье и начали грабить сберкассы, банки, инкассаторов и ювелирные магазины.

После каждого налета они писали: «Смерть комиссарам» и «Да здравствует свободная Латвия» и ставили подпись: Капитан Гром.

Взяв деньги, новоявленные «лесные братья» на конспиративной квартире в городке Пабожи переодевались в отличные, сшитые у лучших портных костюмы, спокойно садились на электричку и ехали домой в Ригу, где проматывали деньги в роскошных кабаках. И жизнь вели вполне светскую и рассеянную.

Расчет был предельно точным. Отдел по борьбе с бандитизмом угрозыска республики и оперативники МГБ тратили все силы, разыскивая новую лесную банду. Им не приходило в голову, что это дело рук обычных уголовников.

Грабители жили вполне легально, числились грузчиками и сторожами, а Рижский угрозыск знал их как вполне авторитетных домушников, майданщиков и щипачей, весьма далеких от политики.

Они воровали при Ульманисе, занимались своим делом в короткий промежуток воссоединения с СССР, продолжали его и при немцах.

И вот одному из них пришла в голову блестящая идея стать «лесными братьями» и под их марку грабить сберкассы и ювелирные магазины.

Но ушлые рижские уголовники забыли, что националистическое подполье оставалось еще весьма сильным. И одним из его руководителей был капитан Чеверс, под псевдонимом «капитан Роял».

Он-то, как никто, знал, что никакого отряда «капитана Грома» не существует. И именно люди Чеверса начали охоту за новоявленными «братьями».

Националистическому по